Красные плащи

ПРОЛОГ

Тьма наступила неожиданно, до времени прервав яркий зимний день. Её вместе с мрачными тучами и колючим мелким снегом принёс внезапно налетевший Борей[1]. Узкие улочки и небольшие площади быстро опустели; люди спешили укрыться от непогоды за надёжными стенами домов, у огня своих очагов.

Смена городской стражи, охранявшая Нейские ворота, несколько минут стойко выдерживала удары холодного ветра. Укрывшись за стеной, бравые воины пытались согреться, неуклюже исполняя некое подобие танца, но вскоре убедились, что изящной Терпсихоре[2] не стоит тягаться с грубияном Бореем, и сочли за благо укрыться в приворотной башне.

Сами же ворота благоразумно решили не закрывать, чтобы не выбегать на холод ради каждой крестьянской повозки, въезжающей в большой город или покидающей его.

— Эй, смотри в бойницу, как бы не проскочил какой-нибудь злодей! — крикнул молодому стражу начальник смены, протягивая к огню корявые пальцы.

— В такую погоду злодеи сидят в своих пещерах, да и сам подумай, почтенный, что могут разбойники, если в Кадмее[3] находятся полторы тысячи спартанских гоплитов[4]? Бойницу же лучше закрыть: ветер дует прямо на тебя, ещё повредит здоровью...

— Много болтаешь, — проворчал десятник, не препятствуя, однако, бойкому воину закрывать пучками соломы узкую бойницу.

Несколько силуэтов возникли из снежной мглы почти у самой стены, быстро проскользнули через открытые ворота и вновь растворились во тьме...

Холодный мрак сгустился прежде, чем многочисленные гости устроились на пиршественных ложах. Влиятельный писец Филлид принимал сегодня самих Архия и Филиппа, могущественных олигархов[5], правивших Фивами наряду с Леонтидом и Гипатом.

Хозяин с улыбкой говорил, что сочетание непогоды за стенами и тепла в зале придаёт особую прелесть пиру.

— Почему не пришёл Леонтид? — вопрос Архия перебил речь Филлида.

— Он сказал, что кто-то должен наблюдать за Фивами, пока другие веселятся.

— Хочет показать, будто озабочен судьбой города больше нас, — произнёс с соседнего ложа Филипп.

— Хочет показать, будто значит больше полутора тысяч спартиатов и наших многочисленных сторонников в городе, — понизив голос, отвечал писец. — Чтобы одолеть их, нужно, самое малое, восемь тысяч воинов. А такое войско к стенам нельзя подвести незаметно.

— Стоит ли подводить большое войско к стенам города, если можно обойтись меньшим внутри? Не так ли, Филлид?

Слова принадлежали чернобородому франту, игравшему изящным кубком.

— Твоя осторожность заслуживает похвалы, Калий, — ответил хозяин дома; было известно, что щёголь не отличается доблестью. — «А слух — ещё большей», — добавил он про себя.

— Посуди сам, — продолжал Филлид, — все опасные демократы бежали в Аттику, а после гибели их вожака Андроклида обезглавлены. Мудрость Архия и Филиппа позволяет нам через соглядатаев знать о каждом их шаге. Врагу невозможно тайно пробраться в Фивы, а если удастся — себе на гибель.

— Согласен с тобой лишь в том, что нам удалось достать Андроклида. Но, похоже, на смену этому демагогу пришёл другой болтун, молодой Пелопид.

В ответ с соседних лож раздался разноголосый хор гостей:

— Пелопид? Тот, что безрассудно промотал завидное наследство, доставшееся от его отца, достойного Гиппокла?

— За ним пойдут только пустомели, такие же, как он сам!

— Плохи дела у беглых демократов, если ими начинают верховодить подобные крикуны!

Едва в разноголосице наступила пауза, свистящий голос Филиппа изрёк:

— Неплохо бы каждому из вас иметь отвагу этого болтуна Пелопида!

— Его отвага может оказаться полезной для нас, — зарокотал со своего ложа философ Андроник, — вспомните времена, когда мы выставили для союзников — спартиатов вспомогательное войско против аркадян. Тогда, в бою под Мантинеей, Пелопид сражался отважно, благодаря чему получил семь ран в грудь и рухнул на тела павших бойцов, ещё немного, и аркадяне бы его прикончили. Тогда бы его отвага сослужила нам хорошую службу.

— «Совсем немного» — это его приятель Эпаминонд? — произнёс Калий, глядя на сваренное в мёду ядрышко ореха, прежде чем опустить его в рот.

— Да, именно он в одиночку сдерживал аркадян, не подпуская их к Пелопиду, пока с другого крыла не подоспел спартанский царь Агесиполид и не спас их обоих.

— Я не хочу даже слышать о нём, — вмешался в разговор Архий, заставив всех замолчать, — аристократ, потомок знатного рода должен был бы находиться здесь, среди нас. Мы помогли бы ему одолеть доставшуюся от предков бедность. Так нет же, он водится с Пелопидом!

— Эпаминонд, — язвительно вставил Андроник, — просто не имел другого выбора: с гибелью Пелопида ему оставалось только протянуть ноги от голода. Кто же ещё будет подкармливать такого бездельника?

— Так вот почему худенький петушок так яростно защищал приятеля: он бился за свой тощий живот!

Нежная телятина, пропечённая со специями, постепенно вызывала жжение во рту, и руки гостей всё чаще тянулись к кубкам, безотказно наполнявшимся терпким кипрским вином.

— Недавно ничтожный попался мне навстречу, — утолив жажду, вмешался в беседу Филипп, — спешил куда-то, натыкаясь на прохожих. Видно, занимался на ходу своей любимой философией. Но только это занятие, похоже, совсем иссушило остатки его ума!

— Всякий умный человек — философ, — вставил Андроник, — даже если он себя таковым не считает. Но не всякий философ — умный человек. Лишь наделённый разумом способен извлечь пользу из философии.

— И немалый доход! — раздалась реплика под общий смех. Все знали, что философ сколотил себе состояние писанием судебных речей для истцов и ответчиков. В его руках законы были подобны камешкам в руках жонглёра.

— А я думаю, для занятий философией ум совершенно ни к чему: иначе Эпаминонд за неё бы не брался! — вызвал Калий новый всплеск смеха.

Андроник злобно прикусил губу: негодник Калий прошёлся по Эпаминонду, а между тем крепко лягнул и его!

Пока обиженный философ оттачивал убийственную остроту, чтобы срезать насмешника, в зал вошёл домоправитель Архия. Он проскользнул к ложу своего господина и что-то прошептал ему на ухо. Лицо олигарха стало серьёзным; он вполголоса дал вольноотпущеннику[6] указание, и тот исчез так же тихо, как и появился.

— Что-нибудь случилось? — спросил хозяин, заметив озабоченность гостя.

— Изгнанники-демократы проникли в город. Их видели и опознали. Послал за Хароном; он отвечает за порядок в Фивах и должен что-то знать.

— Как не вовремя! — беспечно отвечал Филлид. — Архипп вот-вот должен привести женщин, они обошлись ему в четверть состояния. Хитрец надеется скоро вернуть всё с лихвой. Наверное, демократы специально затеяли возню, чтобы помешать нам веселиться. Впрочем, скорее всего, это пустые слухи...

Комната была велика, но всё же в ней было тесно от торопливо подгонявших воинское снаряжение мужчин.

— Вместе с прибывшими сорок восемь человек, — говорил Харон такому же атлету, как он сам, помогая застегнуть на груди тугой наплечник льняного панциря. Второй, ещё не застёгнутый наплечник, острым крылом уходил из-за спины под тёмный потолок.

— Как удалось тебе, Пелопид, незаметно пройти самому и провести ещё одиннадцать храбрецов? Ведь у Нейских ворот стоят не только наши люди.

— Гермес[7] помог, — ровные крупные зубы атлета сверкнули и нервной улыбке.

— Удачное начало — хорошее предзнаменование само но себе!

Внезапный стук в дверь заставил всех замереть.

— Архий требует, чтобы ты явился в дом Филлида! — голос молодого человека, пробравшегося к Харону, вздрагивал от волнения.

— Тиран узнал о нас!

— Жаль, придётся погибнуть, не свершив задуманного!

— Мы не дадимся так просто олигархам!

— Зевс, помоги!

Пелопид выпрямился и простёр над головами товарищей могучую руку, вновь собирая их волю в единый монолит:

— Что взволновало вас? Разве не предвидели мы худшее и не готовились к нему? И разве не может олигарх вызвать Харона по другому делу?

— Сейчас всё зависит от тебя, — тронул руку хозяина дома один из заговорщиков.

Харон, не проронивший до сих пор ни слова, также молча повернулся и пошёл в гинекей[8]. — Одно неосторожное слово Харона и...

— Архий мечтать не мог о таком случае — накрыть нас всех разом!

Заговорщики перешли на полушёпот, словно ненавистный олигарх был рядом и слушал, прильнув ухом к стене.

Харон вернулся невозмутимый, как и прежде, разве что лицо было бледнее обычного. За руку он вёл красивого мальчика лет двенадцати.

— Пелопид, — подтолкнул Харон подростка к товарищу, — это мой сын. Возьми его, и если обнаружится малейшее коварство или предательство с моей стороны, убей не щадя!

— Неужели ты думаешь, — тихая речь плохо давалась Пелопиду, — кто-то из нас так низок душой или столь напуган, что способен в чём-то подозревать тебя?

— Не вмешивай в наши дела сына, — вторили другие заговорщики — Пусть лучше вырастет мстителем за родной город, если мы погибнем.

— Нет, мальчик останется с вами: какая жизнь может быть прекрасней незапятнанной кончины вместе с отцом и друзьями? А теперь дайте мне помолиться богам, чтобы ни лицом, ни голосом не выдать себя перед Архием...

— Ты налил мне неразбавленного вина, Филлид. Правда, это кипрское не следует оскорблять водой. — Архий с осушенным фиалом[9] в руках направился к двери зала, где только что вошедший Харон передавал рабу свой покрытый тающим снегом плащ. Хозяин дома, прихватив кувшин с напитком, двинулся туда же.

— Я слышал, — начал Архий после краткого обмена приветствиями, — какие-то люди пробрались в город и прячутся здесь, а некоторые горожане им помогают.

— Не знаешь ли ты точно, кто проник за городские стены? Тогда легче будет их отыскать, — невозмутимо спросил Харон у Филлида. Тот как ни в чём не бывало взвешивал в руках сосуд, прикидывая, сколько жидкости там осталось.

— Если бы знал, — вино понемногу начинало кружить голову олигарху, — то послал бы не за тобой!

— Возможно, это пустой слух; впрочем, расследуем: от таких сообщений нельзя отмахиваться.

— Твой здравый смысл всегда на высоте, — вмешался Филлид. Но обидно, Харон, что слухи тревожат нас именно сейчас, когда должны пожаловать красотки Архиппа.

— Пора старому плуту привести своих лошадок. Мы устроим славные скачки, — добавил Архий.

— Я немедленно займусь делом. Веселитесь беззаботно и пусть те, кого вы ждёте, явятся поскорее, — произнёс Харон вслед удаляющейся паре, надевая свой мокрый плащ.

Вскоре он опять снимал его у себя дома, окружённый готовыми к схватке заговорщиками. Недолгое отсутствие хозяина показалось им вечностью, и уже не на победу рассчитывали они, а на славную смерть с оружием в руках.

— Ничего особенного, — успокоил товарищей Харон, — Архий захмелел и решил вдруг заняться городскими делами.

— Я успокоил людей, — продолжал хозяин, оставшись наедине с Пелопидом, — успокоил, как мог. Но ты должен знать правду: Архию известно, что изгнанники проникли в город. Он не знает лишь, кто именно и где они скрываются. Учти: ищейки олигархов не спят, и скоро наши враги узнают всё.

— Тогда поспешим! — Пелопид положил руку на эфес меча. — Я иду к Архию!

— Пожалуй, тебе лучше двинуться к Леонтиду и Гипату. Они трезвы и будут отчаянно сопротивляться. Я же вполне управлюсь с пьяными Архием и Филиппом с помощью молотого Мелона и нескольких его товарищей...

* * *

— Филлид, я... Я уже объелся эт-тим в-в-всем, — Архий указал на заставленный яствами столик; язык олигарха заплетался, взгляд блуждал. — Пора бы сменить б-блюдо!

— Понимаю, хочешь полакомиться молоденькой проказницей; а вот и они, — писец направился к двери, услышав шум приближающихся шагов. — Нет, не они. Опять к тебе, Архий, но каким-то делам.

Вошедший, похоже, проделал немалый путь верхом в непогоду и при этом спешил.

— От верховного жреца Архия Афинского его тёзке и другу Архию Беотийскому, — протянул гонец письмо развалившемуся на ложе олигарху. — Тот, кто это послал, очень просил тебя прочесть немедленно. Здесь написано о делах чрезвычайной важности.

— Важные дела отложим на завтра, — с пьяной улыбкой Архий сунул письмо под подушку. — Так что ты говорил, Филлид, о новых лошадках Архиппа?

— Самая прекрасная из них, золотом волос напоминающая Елену Троянскую, обучена особым образом и в искусстве любви превосходит жриц богини Лстартьг[10]. Архипп очень дорожит ею, и только ради тебя согласился отпустить в чужой дом под приличный залог. С ней придут ещё десять красавиц — для остальных гостей.

— Нас здесь больше — обвёл Архий мутнеющим взором пирующих. — На всех не хватит.

— Ничего, скоро многие уснут, опьянённые вином; ну а тем, кто покрепче, достанется награда. Потому я прошу тебя поднять чашу и всем предложить выпить: пусть избранные Дионисом[11] быстрее смежат очи. Те, кого мы ждём, вот-вот должны прийти.

— Ты хитрец, Филлид! — погрозил ему пальцем олигарх. — Но эта хитрость мне нравится.

Вскоре добрая половина пирующих едва ворочались на своих ложах, издавая нечленораздельные звуки, а кое-кто уже храпел.

— Слышу шум во дворе; должно быть, пришли девушки. Пойду встречать, — Филлид направился к дверям, но те распахнулись ему навстречу.

Припорошённые снегом плащи вошедших ниспадали до самого пола, головы были покрыты капюшонами и убраны пышными венками из еловых ветвей.

— Долго же вы заставили себя ждать, девушки, теперь сразу за дело! — Архий, покачиваясь, поднялся с ложа. — Хочу самую красивую!

Но его обогнал Филипп, проявив неожиданное проворство. Сухой и желчный олигарх, обычно равнодушный к женским прелестям, под влиянием винных паров преображался. Вот и сейчас Филипп резко рванул за плащ рослую девушку, намереваясь увлечь её на ложе. И застыл в изумлении: вместо женщины он увидел облачённого в панцирь Харона с мечом и руке! Мгновением позже короткий острый клинок по самую рукоятку вошёл в грудь олигарха.

Меч другой «гостьи» не достиг цели: длинная одежда помешала сделать достаточно глубокий выпад.

Архий, протрезвев, стремительно бежал в противоположный конец зала. Его сотрапезники — те, что сохранили способность оценивать происходящее, — с криком вскакивали с лож, опрокидывали столики, готовясь к схватке.

— Нам нужны только Архий и Филипп! — пытался остановить попавших в ловушку гостей хозяин.

Кулаки и домашняя утварь не могли долго противостоять мечам и панцирям. Участники недавнего пира падали, заливая мол кровью. Вскоре на груду тел рухнул и сам Архий, череп его был раскроен.

— Вставай, Калий, — Филлид тронул щёголя остриём короткого копья, но тот дрожал на своём ложе, так же как и не принимавший участия в схватке философ Андроник. — Или ты ещё ждёшь обещанных красоток?

— Т-ты сам сказал, — зубы Калия выбивали дробь, — что нам нужны только жизни олигархов!

— Иди с миром: нам ты не противник, олигархам не союзник...

Вторая группа во главе с Пелопидом быстро шла по узким улочкам в напряжённом молчании — предстояла схватка с Леонтидом, расчётливым и грозным рукопашным бойцом.

Молодой заговорщик бегом догнал предводителя.

— Я знаю дом олигарха и укажу путь в его спальню!

— Хорошо, будь рядом, но не пытайся вырваться вперёд, — отвечал Пелопид, начиная колотить в дверь эфесом меча.

Несколько минут грохот ударов наполнял улицу, но всё напрасно — дом как будто вымер. Заговорщики уже искали, чем бы высадить дверь, но тут лязгнул засов. Тесня и толкая друг друга, устремились они вслед за нарушившим указание Пелопида юношей к спальне Леонтида.

Олигарх, высокий и крепкий, встретил их на пороге. В тусклом свете масляного лампиона блеснул кинжал, метнулась вперёд жилистая рука, и молодой заговорщик рухнул в дверном проёме, даже не успев взмахнуть мечом.

— Проклятие! — Пелопид сошёлся с врагом в отчаянном ближнем бою над телом павшего. Друзья ничем не могли помочь — слишком узок проход к дверям спальни. Напрягая силы, Пелопид освободил правую руку из цепких пальцев противника и тут же нанёс ему короткий удар в висок. Воспользовавшись ослаблением хватки Леонтида, он чуть подался назад и резанул отточенной сталью могучую шею врага. Обливаясь кровью, олигарх лёг поперёк тела своей жертвы.

— Скорее к Гипату, — увлекли товарищи тяжело дышавшего победителя.

На этот раз времени на стук в дверь не тратили, а выставили её ударом. Но оказалось, незваных гостей ждали: обитатели дома бодрствовали и были одеты, хотя и не оказали сопротивления.

— Где хозяин? — тряс Пелопид тучного домоправителя. В это время оставшиеся снаружи заговорщики заметили убегающую фигуру в светлом хитоне[12].

— Клянусь собакой, это Гипат, — воскликнул один из них. Сандалии олигарха с необыкновенной быстротой молотили камни мостовой, но преследователи приближались с неумолимостью рока.

Гипат, отчаявшись, метнулся к ближайшей двери и стал стучать в неё, взывая о помощи. Сильная рука одним рывком опрокинула его навзничь.

— Пощады, пощады! — выкрикивал ещё недавно всесильный олигарх.

— Ровно столько, сколько получили убитые тобой демократы, — и мечи опустились...

— Вижу, Гипат не ушёл далеко, — произнёс подоспевший Пелопид. — Один из бежавших рабов Леонтида успел предупредить его.

— К счастью, поздно, — ответил тот, кто настиг олигарха. — Но сюда идут, слышите радостные крики?

— Это Харон и Мелон.

— Победа! Победа! — Мелон, шедший во главе небольшого отряда, радостно воздел руки при виде друзей. — Пелопид, гной разум воистину направили боги! Взгляните, что получил Архий незадолго до нашего прихода.

Прочитав в неровном свете факела вручённое Мелоном письмо, заговорщики уставились друг на друга в немом изумлении: верховный афинский жрец подробнейшим образом уведомлял своего фиванского тёзку и друга о грозящей опасности!

— Случай[13] был рядом с олигархом, но он не смог его поймать, — прервал молчание Мелон. — А мы смогли.

— Ещё нет. — Пелопид вновь был собран. — Поэтому не теряй времени, скачи обратно в Аттику, оповести изгнанников и как можно скорее веди их сюда. Иначе... Случай перехватят спартиаты.

Между тем в домах зажигались огни, хлопали двери, улицы наполнялись взволнованными людьми. Одни, узнав в чём дело, с радостным криком мчались будить своих друзей, другие же, прихватив оружие, устремлялись к стенам Кадмеи, укрывшей полуторатысячный спартанский гарнизон...

Пелопид разыскал в густеющей толпе Харона:

— К нам присоединилось уже несколько сотен горожан, но у большинства нет даже настоящих ножей!

— В портиках развешены доспехи, заберём их! Взломаем оружейные мастерские!

Некоторое время спустя он озабоченно говорил Пелопиду, глядя на вооружающихся фиванцев:

— Всё равно это не войско, а всего лишь люди с оружием, и если спартиаты сейчас ударят из Кадмеи...

— Спартиаты! Спартиаты! — истошный вопль пронзил гул толпы.

Восторженное настроение горожан быстро стало тревожным. Достаточно кому-нибудь, чувствовал Пелопид, крикнуть сейчас «Спасайтесь», — и воинам в красных плащах даже не потребуется обнажать мечей.

— Кто видел спартиатов? Ко мне его! — загремел он.

— Их много, они идут сюда! Я видел лаконцев сам и сразу побежал предупредить вас! — говорил, переводя дыхание, худощавый мужчина.

Оранжевая полусфера — свет факелов — подтверждала его слова. Она приближалась, петляя по улочкам, выхватывая из темноты крыши домов.

— Боги сегодня за нас! Так примем же бой, пусть будет, что будет! Стройтесь в фалангу, друзья, дорогу врагу собой перекроем! — Воля Пелопида, его уверенность в успехе прогнали отвратительный призрак паники, посетивший было площадь.

В этот момент от головы приближающейся колонны отделился человек чуть ниже среднего роста: лёгкость движений выдавала атлета, сдвинутый на затылок коринфский шлем, короткая волнистая борода — конечно же это известный всем в городе Эпаминонд!

Пелопид бросился навстречу:

— Дай обниму тебя, друг! Мы было приняли вас за спартиатов.

— Всего лишь сотня хорошо вооружённых горожан, — Эпаминонд в свою очередь стиснул гиганта, — готовых постоять за демократию.

— Как тебе удалось подготовить такой отряд прямо под носом у олигархов?

— Помог предприимчивый Горгид, наш сторонник. Ты ведь знаешь его. Но самое опасное сейчас — возможный удар спартиатов. Я вижу, у тебя в строю около четырёх с половиной сотен человек?

— Ещё не считали, — ответил Пелопид, — да и люди продолжают прибывать. Послали также за остальными изгнанниками в Аттику. Думаю, с рассветом они подойдут.

— В лучшем случае. До того, даже если к нам присоединятся ещё несколько сотен горожан, атака лаконцев будет смертельно опасна для всего дела. Следовательно, мы должны... Ударить первыми!

— Атаковать Кадмею сейчас? Безумие. Боги отвернутся от нас за такую дерзость.

— Ничуть. Пусть наши люди с разных направлений стекаются к крепости с зажжёнными факелами, разводят костры, затем незаметно, без огней, возвращаются, вновь зажигают их и опять идут к стенам — пусть лаконцы думают, что нас очень много. К утру мы сможем противопоставить им настоящую силу. Главное — заставить их отказаться от вылазки сейчас...

Утром Мелон привёл ещё восемь сотен изгнанников, вернувшихся в родной город. Эпаминонд тут же указал им боевой участок у стены:

— Спартиаты всю ночь жгли факелы, но ворота оставались закрытыми. Теперь их вылазка не страшна — у нас более двух тысяч бойцов и, глядите, подходят ещё!

Осаждённый спартанский гарнизон не помешал провести в тот же день Народное Собрание, встретившее рукоплесканиями Пелопида и его товарищей в сопровождении процессии жрецов. Оно было коротким, но решило главное: по предложению Горгида Пелопид, Мелон и Харон были избраны беотархами[14].

Вскоре Пелопид отдал свой первый официальный приказ: окружить Кадмею укреплениями, начать приступ со всех сторон и изгнать лаконцев прежде, чем к ним подоспеет помощь!

В двух десятках шагов от крепостных ворот закованный и бронзу Горгид встретился с Лисаноридом — одним из трёх гармостов[15] Спарты в Беотии.

— Войска фиванцев готовы к штурму, ты видишь их воодушевление... — Рослый наконец мрачно смотрел на плотную, приземистую фигуру беотийца. Гармост понимал — минувшей ночью он упустил лёгкую победу. Теперь же из окруживших крепость плетёных щитов виднеется множество шлемов и целый лес копий. Город продолжает высылать новые отряды войск, метательные машины, штурмовые лестницы.

— Приступ будет отчаянным, бой на стенах — жестоким. Должен ли человек, всю жизнь терпевший военные лишения, умирать с распоротым животом в крепостном рву, если может благополучно жить в далёком прекрасном краю? Рассуди, к чему серебро, если его хозяину придётся слететь с крепостной башни?

Лисанорид скрипнул зубами. Лет двадцать назад он знал бы, как ответить на такую речь — ударом тяжеленного кулака в ухо. Чтобы проучить этого дерзкого, не потребовался бы и меч. Но в ту пору меч и был его единственным достоянием. А ныне... О, сколько серебра может принести война умному человеку! Наместничество же позволило удвоить богатство. Немалое и тайное.

Спартиат бросил взгляд на готовые к действию онагры[16] и палинтоны[17], до боли сжал кулаки.

— Я не один.

— Мы знаем. Убеди двух других наместников в необходимости оставить крепость. Ты увидишь, какими щедрыми могут быть фиванцы...

Свежий снег, покрывший окрестности города, сиял в лучах заходящего солнца подобно пеплосу[18] Афродиты[19]. Колонна спартиатов, растянувшись красной змеёй на целых две стадии[20], медленно уползала на Мегары. Пелопид и Эпаминонд глядели ей вслед со стены освобождённой Кадмеи.

— Итак, Пелопид, на этот раз крепость взял гружёный золотом осёл. Не кажется ли он тебе лучшим штурмовым орудием?

— Тому, в чьи сердца проникли алчность и жадность, не дано побеждать. Схватка всего лишь отложена. Но если стратеги Лаконии возлюбили золото больше железа — Ника будет с нами!

День угасал, и удалявшаяся колонна на глазах превращалась из ярко-алой в чёрную...

Часть первая

КРИПТИЯ

I

Лёгкий ветерок возвестил о приближении вечерней прохлады. Гелиос[21] умерил весёлую ярость, завершая путь своей золотой колесницы.

Ксандр подхватил цепкими руками тяжёлую корзину с оливками, напряг гибкое, уже почти юношеское тело и поднял её, прижав к груди. Оливки в этом году удались на славу, но вовсе не о них думал подросток, доставляя ношу к неуклюжей ручной тележке.

Радовали и скорый конец трудового дня, и предвкушение грядущего отдыха, и предстоящий ужин — интересно, что приготовила мать? А самое главное — потом, сидя у сложенного в небольшом дворике очага, он будет слушать рассказы соседа Форкина, человека бывалого и знающего.

Истории о проделках кровожадной Ламии[22] и чудовищной Эмпузы[23] вызывают дрожь, холод в животе, зубы стучат от страха, но хочется слушать ещё и ещё!

А как повествует Форкин о героях! Они представляются похожими на их господина — Ксандр видел его прошлым летом. Высокий и мощный спартиат казался олицетворением мужественной красоты и силы. Время от времени кивая головой, господин выслушивал речь угодливо согнувшегося перед ним старосты Пистия. Сам же почти не говорил — лишь произнёс две — три короткие фразы, выражая свою волю.

Но вот повозка нагружена. Притан, отец Ксандра, и Форкин надёжно обвязали корзины верёвками и взялись за перекладины дышла. Ксандр и Состен, сын Форкина, ухватились за выступающие концы грузовой площадки. Их задача — подталкивать неуклюжую колесницу, помогая старшим, придерживая её на спусках, и следить, чтобы груз не рассыпался.

В конце пути — навесы, под которыми хранился урожай с полей господина, снятый и доставленный сюда руками принадлежащих ему илотов[24], а неподалёку от них — масляный пресс. Посредством этой хитроумной машины периэк[25] Фрасон добывает оливковое масло.

Навесы. Здесь работают несколько человек под присмотром илота Пистия. Староста указал, куда поставить доставленные корзины, и стал отмечать их количество палочками на покрытой воском дощечке.

— Эй, Притан, — голос у старосты пронзительно пискляв, — когда твоя дочь выйдет и начнёт работать? Пока она болела, вы задолжали двадцать четыре корзины оливок! У меня подсчитано всё. Или ты думаешь, эти корзины соберут и привезут за тебя другие?

Пистий всегда кричит, обращаясь к Притану, Форкину или их детям. Не может им простить уважения среди большинства семейств илотов, принадлежащих благородному Эгерсиду. Гложет сердце зависть — не его, а Притана или Форкина хотели бы видеть они старостой. Но господину нужен тот, кто бы всех заставил работать в поте лица, забирал бы все силы илотов и обращал их в тяжёлые грозди винограда, пифосы[26] с ячменным зерном, амфоры с маслом. Форкин однажды сказал, что не из оливок выжато это масло, но из тех, кто их вырастил и собрал.

Староста жёстко управляет семействами илотов, опираясь на поддержку шести из них, главы которых стали его сторонниками за различные поблажки и послабления. Маленькие, близко посаженные глазки зорко следят, чтобы ни у кого (кроме его приятелей) не осталось ничего лишнего после сбора урожая. Трудолюбивому, сметливому Притану и знающему, опытному Форкину (он был на войне вместе с отцом нынешнего господина) Пистий мстит бесконечными мелкими придирками.

Сейчас он навис над отцом Ксандра своей лысеющей головой, украшенной по бокам рыжими кудряшками:

— Твоему младшему тоже пора браться за дело, хватит ему держаться за подол матери! Целыми днями гоняет взапуски, силы ему девать некуда!

Притан только смотрел на крикуна исподлобья. Он заметил у навеса одноглазого Полифема[27], прозванного так за свои размеры и силу, а также других подпевал старосты. Специально добивается злобный хитрец вспышки гнева Притана — ищет повода для расправы!

Верзила Полифем и подпевалы исподтишка подбирались ближе, ожидая знака своего покровителя. Пистий хочет, чтобы он вспылил? Не получится!

— Аграна выйдет на работу завтра, — проговорил Притан.

Дочь на один год старше Ксандра. Несколько дней назад, неловко споткнувшись, девочка поранила ногу острым камнем. Отцу с сыном пришлось трудиться больше обычного, не жалея сил. Нет никакой задолженности, но старосте нужен повод для расправы! Сейчас он его не получит, а разговор об этих будто бы недостающих корзинах оливок будет продолжен в другое время при более удобных обстоятельствах.

Притан повернулся и, не спеша, с достоинством пошёл. Форкин наблюдал за Полифемом и его подручными, пока друг не удалился на безопасное расстояние, а затем присоединился к нему. Мальчики двинулись вслед за отцами.

Не сразу пошли они домой; едва навес исчез из виду и друзья убедились, что люди старосты не следят за ними, Притан, Форкин, Состен и Ксандр повернули в сторону поросшего дикой акацией холма. Вскоре они углубились в заросли. Форкин остановился у старого дуплистого дерева.

— Ну-ка, дети, посмотрите, нет ли кого поблизости.

Мальчики, обежав вокруг, не обнаружили ничего подозрительного. Бывший воин извлёк из дупла тщательно завёрнутый в потёртую козью шкуру лук с обёрнутой вокруг древка тетивой и колчан с оперёнными стрелами. Форкин любовно погладил изящно изогнутые, точёные из дуба рога оружия. Лук был хорош; он взял его у афинского фета[28], успев метнуть свой дротик на мгновение раньше.

Тайник, где кроме лука со стрелами хранились четыре пращи, сделанные отцами, старинный меч с тяжёлым неуклюжим бронзовым клинком и железный наконечник копья, был известен только четверым.

Неподалёку от старого ясеня был небольшой зелёный бугор — на самом деле груда круглых и яйцевидных камней, пригодных для метания из пращи, заботливо обложенных толстым слоем дёрна.

Ксандр принёс из-за ближайших деревьев пару жердей: прямые и прочные, они вполне могли служить древками копий.

— Вот цель, — Форкин указал на ствол толщиной с тело человека в двадцати шагах от себя, — начинай, Состен.

Юноша, взяв жердь, несколько раз подбросил её вверх, разминая мышцы руки, затем откинулся назад, присев на отставленную правую ногу. Средний палец вытянутой вперёд левой руки смотрел на небольшую трещину в коре — туда должно ударить древко импровизированного копья. Упруго и резко качнувшись всем телом вперёд, метнул жердь. Раздался глухой стук; удар пришёлся на два пальца выше намеченной цели.

— Неплохо, неплохо, — одобрил сына Форкин — таким ударом можно ранить, а то и убить противника — конечно, если удачно попасть. Но в броске нужно стремиться вслед за копьём, будто летишь за ним. Смотри, как делает это Притан!

Отец Ксандра отошёл на несколько шагов назад, увеличивая расстояние до мишени. Не спеша, так, чтобы мальчики могли разглядеть каждое движение, изготовился к броску.

Казалось, сработал рычаг метательной машины, освободившей огромные запасы накопленной в её скрученных канатах энергии; брызнула в стороны кора дерева, жердь, звеня и вибрируя, отлетела далеко в сторону.

— Видели? — Глаза Форкина горели. — Не каждый бронзовый панцирь выдержит такой удар, а льняной и подавно!

Ксандр выполнил бросок правильно, хотя до силы отца ему было далеко; зато его жердь попала точно в цель.

Поупражнявшись в метании копья, приступили к стрельбе из лука. Мальчики стреляли с тридцати, а их отцы — с пятидесяти шагов.

Тиона, жена Притана, просила мужчин не задерживаться, тем не менее Форкин заставил мальчиков много раз метать камни рукой и пращой.

— Врагу надо противопоставить то, что ты умеешь делать хорошо, — наставлял Форкин молодёжь, когда они, закончив упражнения, приближались к небольшому домику из дикого камня — жилищу Притана и его семьи. — Не пытайся сходиться с одетым в бронзу и железо гоплитом врукопашную. Он сильный, тяжёлый, с детства приучен к мечу и быстро справится с тобой. Но поражай его стрелами, изводи, метая камни. Утомится гоплит — опять наседай, дразни ударами камней, стрел и дротиков: один из них достигнет цели.

— Аграна, хватит прихорашиваться, мужчины идут! — крикнула дочери Тиона. Славная девушка выросла, ладная, красивая и работящая. Хорошо, что они с Состеном друг на друга поглядывают: пусть будут счастливы, как сама Тиона с Пританом.

В молодости её чуть не отдали за Пистия. Родителям льстило, что у жениха есть большой дом, несколько коз, домашняя птица и другие богатства, о которых другим илотам приходилось только мечтать. Сколько слёз пролила, упрашивая отца не отдавать её противному Пистию! Не жалеет о прошлом Тиона: нет ей дела до того, что бывший жених приумножил своё состояние ещё более.

Спасибо отцу, отдал за Притана — пусть всё его имущество состояло только из пары крепких рук и доброго сердца. Форкин, вернувшийся тогда с воины, помог молодым построить жилище иначе не справиться, слишком много времени уходит на работу для господина. Дом удался, не хуже, чем у других!

Тионе тоже приходилось трудиться от зари до зари — не только в поле, но и за ткацким станком, изготовляя льняные и шерстяные ткани для господина, а затем, выполнив тяжёлый урок, — для мужа и себя, чтобы к зиме сшить хитон и пеплос из грубой материи.

Здоровыми, послушными растут Аграна и Ксандр, похож на старших и пятилетний Лавр. Теперь у них есть своя коза, несколько кур, вдоволь чечевицы, иногда бывает оливковое масло и кислое виноградное вино. Однажды Тиона задумалась — если бы илоты отдавали господину хотя бы вполовину меньше того, что выращено и создано трудом их рук, то все жили бы сейчас не хуже Пистия. Интересно, зачем господину столько всего? А тут ещё сосед Форкин говорил, что у господина только дочь, жена умерла несколько лет назад, а новую он в свой дом вводить не хочет...

Откуда знать Тионе, что всего этого добра едва хватит, чтобы расплатиться за роскошное оружие и доспехи благородного Эгерсида?

II

Солнечный свет стремительно врывался в долину, заполняя её, преследуя убегающую тень гонимых быстрым ветром облаков. Ярким золотом, пурпуром вспыхивали сверкающие наконечники копий, бронзовые шлемы и алые плащи шагавшего в колонну по три пентекостиса[29].

Стоявшие на вершине небольшого холма эфор[30] Эвтидем и лохагос[31] Главк увидели, как заиграл солнечными бликами наконечник копья, несколько раз поднятого в голове колонны; вскоре донеслись звуки трубы и обрывки поданной зычным голосом команды. В колонне, шедшей единой лентой, произошли изменения: вторая эномотия[32] приняла влево и ускорила шаг, выходя на один уровень с первой. Третья эномотия приняла влево на восемь шагов и перешла на лёгкий бег, а четвёртая, уйдя влево на двенадцать шагов, догоняла остальные подразделения быстрым рывком.

Скорость движения всех эномотий была такой, что они практически одновременно сформировали первую шеренгу монолита[33].

Ещё команда, подтверждённая напевом трубы, — и монолит разомкнулся на ходу, стал рыхлым, похожим на расслабленный кулак. Но вот задние полуфилы[34] одновременно сделали шаг влево и быстро вошли в интервалы между передними. Теперь пентекостис шёл развёрнутым строем. Уже видны похожие на металлические статуи фигуры воинов, чётко различим символ — чёрная лямбда[35] — на их щитах, слышна тяжёлая поступь бронированной пехоты.

Дав несколько мгновений полюбоваться своей грозной красотой, атакующий пентекостис разом перешёл на размеренный бег. Топ — топ — топ — топ — дружно били в землю окованные бронзой и медью ноги, неся тяжёлое тело монолита. Добежав до подножия холма, строй остановился как вкопанный; вновь команда — копья подняты листовидными наконечниками вверх, коринфские шлемы откинуты на затылок. Теперь у пентекостиса появились человеческие лица, много человеческих лиц.

Сопровождавшие эфора молодые воины вполголоса обменивались словами восхищения — они были свидетелями безупречных действий пентекостиса, которым командовал Эгерсид, по праву считавшийся лучшим бойцом Спарты на мечах! Вот он, не знающий поражений, стоит на правом флаге, слегка опираясь на отклонённое копьё, смотрит на эфора и лохагоса спокойно — уверенным взглядом. В самом деле, к чему волноваться пентеконтеру[36]? Разве допустил он хоть одну ошибку в командовании, а пентекостис — в исполнении команд? Но именно отсутствие повода для придирки и раздражало Эвтидема. Чуть повернув голову, он одним взглядом успокоил свиту.

— Весь лохос, — бросил эфор почтительно ждавшему его указаний Главку.

Вновь звучат команды: чётные полуфилы поворачиваются кругом и перестраиваются вслед за нечётными. Теперь каждая фила стояла в колонну по одному, а эномотия, включавшая три филы, — в колонну по три. Вот они пошли с правого фланга друг за другом: колонна из трёх рядов — фил — эномотия; две эномотии — двойная эномотия. Две двойных эномотии — пентекостис, два пентекостиса — грозный спартанский лохос. Каждый командир идёт в голове своего подразделения, на правом фланге; при развёртывании в боевой порядок — фалангу-монолит — все они оказываются в первой шеренге, личным примером ведя бойцов. Замыкают колонны подразделений бывалые суровые воины: они наблюдают за порядком в тылу строя на марше и в бою.

Эвтидем опытным глазом отмечал малейшие недостатки в действиях, состоянии вооружения и снаряжения. От него не укрылась даже отлетевшая застёжка кнемиды[37] на ноге воина третьей филы первой эномотии. К сожалению, первого, а не второго пентекостиса, которым командует Эгерсид. Впрочем, эфор понимал — публичная придирка к такой мелочи только повредит ему самому; лохос укомплектован зрелыми бойцами, отнюдь не вчера познакомившимися с военным делом. Они вдоволь позубоскалят над государственным мужем, не сумевшим увидеть в прекрасно подготовленной части ничего, кроме расстёгнутой поножи, и разнесут слух об этом по городу — глядите, какого эфора выбрали на свою голову! В следующий раз не будьте глупцами, смотрите в оба!

Вновь эта противная горечь во рту: достаточно лишь вспомнить об Эгерсиде, чтобы вызвать желчь. Стоявшая позади свита не видела, как искривилось лицо эфора, как сверкнули злобой его глаза. Эвтидем не задумывался прежде, из-за чего и когда поселилась в его сердце ненависть к Первому мечу Лаконии.

Зависть? Ему ли, одному из первых лиц государства, завидовать командиру пентекостиса, и только потому, что тот хорошо знает своё дело? Пусть его любят воины, но степень влияния на решение важных вопросов Эвтидема несравненно выше. Богатство? Всем известно, как скромно живёт Эгерсид, в то время как только советы друзей, рекомендовавших не пренебрегать памятью обветшавших спартанских добродетелей, помешали эфору воздвигнуть настоящий дворец вместо нового дома. Знатность? Род Эгерсида не древнее, чем род Эвтидема, среди предков которого было немало известных военачальников и государственных мужей.

Слава? Эвтидем успел хорошо поработать мечом в последней войне, и недаром Герусия[38], да и сам царь Клеомброт ценят его как опытного полевого командира. Эгерсид же до сих пор участвовал только в нескольких мелких стычках — правда, удачно. Известность он получил главным образом из-за своих побед в состязаниях.

Дед Эгерсида был архонтом[39], членом Герусии. В прошлом доблестный воин, он щепетильно исполнял законы Ликурга[40] сам, и видя в них основу могущества Спарты, требовал того же от других, сурово обличая провинившихся. При этом сварливый старец совершенно не обращал внимания на положение нарушителя в иерархии Спарты, чем раздражал многих.

Достаточно было архонту узнать, что кто-то обедал дома и пропустил сесситию[41], как он разражался яростным монологом. Самое малое, чего заслуживал, по его словам, такой нарушитель — это полёта со скалы в ближайшую пропасть, ибо в отступничестве от обычаев предков таились залоги будущих военных поражений Спарты.

Остальные члены Герусии, сбросив сладкую дрёму, принимались дружно клеймить несчастного, который и сам уже был бы рад, махнув на всё рукой, разбежаться и прыгнуть с пресловутой скалы, лишь бы избавиться от ядовитых старцев и поднятой ими волны всеобщего осуждения. Грозные архонты шли густой фалангой на нарушителей, но под влиянием разных причин — старая дружба, взаимные интересы, угрозы — атака в защиту спартанских добродетелей быстро захлёбывалась.

В конце концов неутомимый поборник буквального исполнения заповедей Ликурга понял, что главная угроза лаконским доблестям исходит вовсе не от мелких нарушителей обычаев славных предков. Потрясённый открытием, воззвал он к своим товарищам, и лучше бы этого не делал! Как быстро превратился он из обвинителя в обвиняемого, услышав, что самая большая угроза Спарте исходит от него самого, вечно вносящего разлад в её святая святых — Герусию!

Старому воину пришлось отбиваться от града обвинений, и вскоре возмутитель спокойствия удалился от общественной жизни в своё жилище, где и пребывал до последовавшей вскоре кончины.

Его сын — отец Эгерсида — унаследовал небольшой клер[42], тяжёлые медные доспехи и хмурое, недовольное выражение лица. Он быстро достиг должности пентеконтера, на которой и был остановлен, ибо никто из архонтов не желал терпеть его дальнейшего возвышения.

Война не позволяла суровому воину бывать в родном городе часто и подолгу. Зато приходили вести о его подвигах во славу отечества. Но он специально прибыл в Спарту женить сына, чтобы тот смог встать в настоящий воинский строй[43]! Мечта Эгерсида сбылась, как только он стал отцом здорового, крепкого мальчика. Молодому воину пришлось скрестить оружие с противником не в великой битве, как он грезил, а в небольших схватках, по сути, не оказавших никакого влияния на ход войны. Зато именно такие боевые столкновения дали ему возможность проявить свои бойцовские качества. Об Эгерсиде заговорили как об отважном, умелом воине, а вскоре и способном младшем командире, достойном сыне своего отца, популярность которого возросла настолько, что архонты были вынуждены пересмотреть — по крайней мере внешне — отношение к наследнику сварливого старца. Казалось, ещё немного — и слава древнего рода воссияет с новой силой; но тут донеслись вести о трагедии при Лехее[44]. Имеете с едва живым отцом домой привезли его иссечённый щит. Четырнадцать ран покрывали ещё недавно могучее тело, и одна из них была нанесена сзади[45]!

К счастью, царь Агесилай провёл тщательное расследование обстоятельств ранения и вынес оправдательное заключение, что спасло самого раненого и его семью от презрения.

Но свидание со смертью не прошло даром: вместо сильного мужчины Эгерсид, вернувшись, встретил старика с высохшими руками и ногами, согбенной спиной, сотрясаемой жестоким кашлем грудью. Выражение лица было уже не хмуро-недовольным, а просто горестным. О возвращении в строй не могло быть и речи. Бывший пентеконтер занялся, наконец, домашними делами и хозяйством, почти переставшим давать доход. В это время подолгу беседовал он с сыном. Из его речей вытекало, что битва при Лехее была проиграна вовсе не потому, что бывшие там воины не до конца исполнили свой долг, а из-за того, что военная организация Спарты устарела. И её надлежит изменить, дабы избежать в будущем подобных поражений и неизменно следующего за ними упадка общества!

Так он объяснял происходящее и членам Герусии; старцы, пригретые солнечными лучами на мраморных скамейках, сонно кивали головами. Привлечь его к суду? Нет, не стоит. Сейчас у болтуна не так уж много слушателей, на суд же сбегутся толпы, а ему только этого и нужно.

Холодной, промозглой осенью старый воин заболел. Афинские копья всё-таки достали его — думал Эгерсид, хороня отца. Герусия не могла простить ему дерзости предков, и не простила — будь он хоть трижды лучшим мечом Спарты. Тем более наследник, похоже, достоин отца и деда: вместо того чтобы после совместного обеда исполнять с товарищами гимны, прославляющие силу и доблесть спартиатов, ведёт речи о том, что, будь у лаконцев под Лехеем хорошая кавалерия, не избежать бы противнику разгрома! Говорит, что сильные в полевом бою спартиаты не умеют штурмовать города и оборонять крепости, призывает к изменению организации и обучения войск — не зря Танатос лишил его первенца, а после рождения дочери — и жёны.

Эвтидем не вдавался в подробности истории рода Эгерсида. Ему было достаточно прийти к заключению, что предки пентеконтера и он сам — опасные смутьяны, покусившиеся на святая святых Лаконии. Вот откуда его, Эвтидема, ненависть, воспламенившая душу раньше, чем разум нашёл её причину!

III

— Не бойся, никто не причинит вам зла, — Лисикл хлопнул по плечу старшего из двух остановленных им илотов. Тот с опаской смотрел на высокого стройного юношу-спартиата. Жёсткая линия рта, ощущавшаяся даже под приветливой улыбкой, вызывала смутные опасения. С другой стороны, этот босоногий молодой лаконец так любезен, совсем не заносчив и одет в старый хитон из грубой серой ткани — почти такой же, как на нём самом, илоте.

— Ведь это ты угостил меня виноградом и сыром год назад, когда я охотился на склонах Парнона[46]? — не убирал Лисикл руку с плеча илота.

— Наверное, ты ошибся, господин. Мы живём в другой стороне — в двух днях пути отсюда вниз по течению Эврота, близ восточных отрогов Тайгета[47]. Да и не отлучался я никуда прошлым летом, работал от зари до зари на землях господина нашего, благородного Эгерсида.

— Уж очень похож ты на того, с гор Парнона. И окажись на его месте, точно не пожалел бы винограда для усталого охотника. По лицу вижу — ты человек хороший. Мы как раз собирались обедать, — молодой человек кивнул в сторону полутора десятков крепких подростков в таких же поношенных хитонах, — и приглашаем вас разделить нашу пищу.

— Благодарю тебя, но нам следует скорее доставить припасы господину и сразу же двигаться в обратный путь: староста не простит опоздания. Работы сейчас очень много, каждая пара рук в большой цене.

— Не волнуйтесь, — лицо юноши излучало дружелюбие, — долгих застолий у нас не бывает. Да и обед уже ждёт за этой оградой.

— Правда, с утра не довелось поесть, разве что немного на ходу, — старший илот нерешительно взглянул на низкую стену, сложенную из кусков кое-как отёсанного известняка, — да и не хочется обидеть тебя отказом, господин...

— Лисикл, зови меня так. О повозке не беспокойтесь — она всё время будет у вас перед глазами, — ирен[48] увлёк крестьянина в открытые ворота. Юные спартиаты весело пошли за ними.

Перед неказистым, вытянутым в длину приземистым домом несколько подростков завершали подготовку к обеду. Прямо на утоптанной земле расставлялись простые глиняные миски, у которых — каждый на определённом месте — располагались юноши. Двое из них внесли внутрь круга котёл с грубой ячменной кашей.

— Опять Мелест положил своему дружку больше всех!

— Тот знает, с кем дружить: он всегда поддаётся Мелесту в борьбе и беге! — подшучивали юноши над своим прижимистым товарищем, ведавшим кухней; впрочем, они твёрдо знали — ирен зорко следит за тем, чтобы порции были одинаковыми.

Совершив возлияние в честь Афины Меднодомной — богини-воительницы, Лисикл осушил чашу с вином. Гости последовали его примеру.

Такого вина они ещё не пробовали! Разве можно сравнить эту ароматную влагу, способную волшебным образом превращаться в сладкое тепло, с тем пойлом из виноградных выжимок, которым иногда позволяли себе баловаться илоты?

— Рад, что вино понравилось вам, — отвечал Лисикл на похвалу гостей. — Мы пьём его лишь в особых случаях. Например, встречая таких почтенных людей, как вы. Эй, Мелест! Ещё вина нашим гостям!

Вскоре илоты, дважды опорожнившие на голодный желудок по настоянию радушного хозяина немалые фиалы крепкого вина, начали ощущать на себе его действие. Голоса юных спартиатов сливались в однообразный гул.

— Нам пора идти к нашему г-господину, — произнёс он, когда ещё один фиал опустел, — я очень б-благодарен тебе за г-гостеприимство, — язык илота заплетался. — Вот если бы эт-тот Х-хремил... Мой спутник... Староста послал его со мной... Не был бы так ленив и встал с-сегодня пораньше... Как я хотел... Я ведь г-говорил ему... Мы уже шли бы обратно, и нам некуда было бы спешить.

— Видно, ты человек основательный, — ирен доверительно склонился к илоту, положив руку ему на плечо, — хороший хозяин, умелый земледелец. Как же посмел твой спутник ослушаться старшего? У нас за такое принято наказывать. Тебе следовало бы дать невежде пару затрещин, чтобы научить его уважению...

Тем временем сидевший рядом с молодым илотом юноша, дождавшись, когда его сосед допьёт очередной фиал вина, продолжал прерванную речь:

— Итак, никто в вашей деревне, говоришь ты, не сравнится с тобой в силе и выносливости. Почему же тогда тот, другой, тобой помыкает? Не нравится мне, когда такие парни дают всяким наступать себе на голову! Ах, староста велел тебе охранять его вместе с повозкой от лихих людей в пути? Лучше бы он послал тебя одного — ты бы справился скорее и лучше, да и охранял бы сам себя, а не подчинялся кому-то.

В это время между двумя сидевшими напротив юношами возникла перепалка, быстро завершившаяся яростной схваткой. Выскочив из круга, драчуны обменивались стремительными ударами — видно, оба предпочитали борьбе кулачный бой — а приятели подзадоривали их криками.

Сила, ловкость и упорство подростков были примерно одинаковы, поэтому исход схватки наступил бы не скоро, не споткнись один из противников о выбоину. Упал он, правда, очень ловко, на полусогнутую руку, но был опрокинут ударом ноги соперника, не упустившего благоприятный момент.

Лисикл, с интересом наблюдавший схватку, тут же остановил её. И те, кто только что яростно дрались, и те, кто крича и размахивая кулаками смотрели на них, вернулись к своим мискам. Глаза сверкали, сквозь густой загар на лицах проступал румянец, разговоров только и было, что о нанесённых ударах и ещё о том, как следовало бы построить тактику боя.

— Нет-нет, почтенный, — говорил ирен старшему илоту, ведя его под локоть обратно к оставленному ради неожиданного зрелища месту, — мальчики дрались бестолково. Вот если бы тебе пришлось встать грудь грудью с противником, я уверен, было бы чему поучиться.

Старший илот расположился у своей миски и с удивлением уставился на неё. Посуда была пуста.

— Куда делась еда нашего гостя, Мелест? — спросил Лисикл.

— Всё съел его товарищ, — донёсся ответ юного виночерпия. — Съел, пока вы смотрели на драку, да так быстро, что чуть не подавился!

— И ты не помешал?

— Но ведь он тоже наш гость!

— Нет, не случайно обратил я внимание на недостаток уважения к старшим со стороны твоего спутника. Он не только позволил себе злую шутку над почтенным человеком, но — смотри — ещё и насмехается, — пожалел обиженного Лисикл.

Обрывки мыслей наконец слились воедино. Теперь старший илот твёрдо знал, что ему надлежит сейчас сделать. Поднявшись, он несколько раз качнулся, затем, стараясь ступать прямо, подошёл к своему односельчанину, широко размахнулся и, вкладывая в удар всю силу непослушного тела, отвесил ему звонкую затрещину.

В мгновение ока пространство вокруг гостей опустело. Никто из юношей не пытался вмешаться в происходящее. Оцепив илотов неправильным четырёхугольником, они в напряжённом молчании ждали развития событий.

Младший илот, свалившись на бок, медленно поднялся на правое колено, помогая себе обеими руками. Глаза его, по мере осмысления случившегося, наливались мутной яростью. Старший, покачиваясь, размахнулся снова:

— Вот тебе за... за... — и ещё раз поверг своего спутника на землю. В следующий момент тот шёл на обидчика.

Прорвав плотину волнующего ожидания схватки двух взрослых мужчин, двор заполнили крики подростков:

— Крепче двинь! Дави его! Загони в Стикс к Харону! — подзадоривали они противников, наносивших неуклюжие, но опасные в своей тяжести удары.

Старший схватил недавнего товарища за ворот хитона и рванул на себя, но ветхая ткань с треском лопнула, и он, задрав ноги, грохнулся наземь, давя фиалы и миски с недоеденной кашей.

Младший мотнул головой и едва противник, поднимаясь, сел, с маху обрушил ему на макушку свой большой кулак. Удар другой руки пришёлся уже вслед падающему телу; илот, не удержавшись на ногах, рухнул на поверженного односельчанина.

— Добей, добей его! — кричали мальчишки-спартиаты, прыгая от возбуждения, глядя, как озверевший человек душит другого человека, мозжит ему голову о твёрдую, как камень, землю...

Наконец он оставил распростёртое тело и встал, широко расставив ноги: красный туман понемногу рассеивался, в нём качались рукоплещущие юноши.

— Вина победителю! — с насмешливой торжественностью приказал Лисикл.

Илота шатало из стороны в сторону, он с трудом сохранял равновесие. Раскачиваясь и проливая вино, большими глотками выпил оказавшийся в его руках фиал, с трудом сделал шаг вперёд, издав глухое мычание, и грохнулся на четвереньки.

На лице ирена была не улыбка — скорее презрительная гримаса. Молча смотрел он, как илот, упал носом в пыль, несколько раз дрыгнул руками и ногами и забылся в пьяном сне.

Подростки, только что кричавшие как на петушином бою, утихли — распростёртое посреди двора тело старшего гостя к веселью не располагало.

Лисикл не спеша подошёл к нему, заглянул в стекленеющие глаза.

— Скот мёртв! — громко, без тени волнения объявил ирен. — Вы двое, положите второго скота на труп и тащите со двора! Весь груз с повозки перенести в дом. Саму повозку разобрать и вместе с ослом укрыть там же. Никто — слышите, никто! — не должен обнаружить их здесь! Иначе камень Артемиды Орфии[49] покажется мягким ложем по сравнению с тем, что я вам обещаю! Это относится и к тому, кто не сумеет удержать языка за зубами!

Спящего глубоким сном убийцу положили на тело жертвы и потащили страшный груз со двора. Агела по распоряжению ирена охватила их так, чтобы ни один любопытный взгляд не узнал, что находится в центре идущей куда-то юношеской стаи.

— Только что, — в глазах Лисикла холод, злость, насмешка, — видели вы, что способно сделать с человеком неразбавленное вино. Но мере того как скоты, — нога коснулась плеча убитого, — пили, мутнел их разум. Они забыли, зачем оказались в городе, не исполнили волю своего старосты. Напрасно их господин ждёт нужные ему припасы. Не дождётся, потому что, — ирен повысил голос, предельно концентрируя внимание юношей, — потому что теперь мы съедим их сами! А каким смешным, — продолжал он, успокоив рукоплескания и радостные крики, — становится поведение опьянённых вином! Наконец, вы убедились, как легко пьяный может оказаться игрушкой в руках трезвого: впервые встретив этих илотов, мы сумели при помощи вина поссорить их, вызвать жестокое столкновение, руками одного убить другого и завладеть ценным грузом! А ведь эти скоты — односельчане!

Поэтому спартиаты разбавляют своё вино водой. Пьём мы его, чтобы лучше утолить жажду в походе и предохраниться от болезней живота! Изнеженные афиняне и фиванцы пьют вино для удовольствия. Оно сладкое, притупляет ум и размягчает тело. Запомните пагубные свойства вина, чтобы никогда не походить на этих скотов, с которыми каждый волен поступить вот так! — Закончив речь, Лисикл принялся мочиться на лежащие у его ног тела. Он старался попасть в издающий пьяный храп рот молодого илота; тот захлёбывался, булькал и вертел головой во сне.

— Теперь вы! — И юные спартиаты, обступив свои жертвы, с хохотом последовали примеру ирена...

* * *

— Послушай, Мелест, — Лептин толкал осла, в то время как его приятель пытался затащить упиравшееся животное в дверной проём — что, если мы припрячем часть запасов с повозки только для нас двоих?

— Ничего не выйдет. Разве ты не видел, как любимчик ирена Килон всё время крутился рядом с ней! Наверняка Лисиклу уже точно известно, сколько чего везли илоты. А он не упустит случая лишний раз доказать, что пытаться его обмануть — дело зряшное.

* * *

Агела, построенная в колонну по два, шагала обратно. Идущий чуть в стороне ирен на этот раз позволил такую вольность, как разговоры в строю. Он знал — подростки восхищаются своим вожаком, сумевшим добыть нелишнее дополнение к их скудному рациону, да ещё сопроводить это таким увлекательным зрелищем!

После того как колонна втянулась во двор, Лисикл остался снаружи ограды, не спеша следовать за ней. Шестнадцатилетний крепыш Килон подошёл к своему начальнику и покровителю. Тот, улыбнувшись про себя сообразительности любимца, произнёс:

— Завтра, ещё до рассвета, пойдёшь искать покупателя для осла и повозки. Не вздумай предлагать в городе — хозяин может опознать имущество. Ищи подальше на фермах богатых периэков. Нужно получить полновесные драхмы и оболы[50], а не железные палки.

— Понял. Скажи, Лисикл, почему ты оставил в живых того, второго?

— Пусть ужаснётся содеянному, когда вылезет из мерзкой лужи, где спит так сладко. Убьют его или односельчане, или хозяин. Мы же видели драку двух пьяных илотов у рощи, один из них погиб, и только...

— Подойди ко мне, Лисикл! — прервал их разговор голос худощавого мужчины, остановившегося, опираясь на посох, шагах в десяти от молодых людей.

— Слушаюсь, педоном[51], — чуть не бегом рванулся к нему ирен.

IV

Мягкий свет небольшого серебряного лампиона изливался на низкий столик эбенового дерева, где до времени покоился жареный с вином барашек. Как только пустел кубок одного из двух возлежащих подле столика пирующих — из тьмы бесшумно возникал молодой раб, и сосуд вновь наполнялся рубиновой струёй благоуханного напитка.

— Клянусь собакой, благородный Поликрат, — обратился Эвтидем к хозяину — мужчине чуть старше шестидесяти лет, — после твоих угощений к чёрной похлёбке тянет не больше, чем к ладье Харона!

Поликрат неторопливо расправил складку роскошного гиматия[52] и обратил украшенную тугими волнами седин крупную голову к собеседнику:

— Тиссаферн[53] в Сузах[54], куда я сопровождал Анталкида[55], пытался разгадать секрет силы спартиатов. Интересовался он не только нашими воинскими упражнениями, но и тем, что мы едим. Анталкид не стал делать из этого тайны. Сатрапу[56] приготовили чёрную похлёбку — в точности как нашу. Надо было видеть, как плевался перс, отведав варева из бобов с бычьей кровью! На его вопрос, как вообще можно есть такую гадость, Анталкид гордо ответил: «Чтобы оценить вкус нашей пищи, нужно родиться на берегах Эврота!»

— Даже родившись на берегах Эврота, с трудом заставляешь себя глотать эту жижу, и то лишь потому, что она даёт здоровье и силу.

Архонт улыбнулся, погладив роскошную, тщательно завитую бороду:

— Поверь, Эвтидем, то, что стоит на этом столе, даёт ещё больше сил и здоровья. Но сесситии — символ братства всех спартиатов. И ещё пусть они думают о том, как сладко едят чужеземцы. Охотнее пойдут в бой.

Остатки барашка исчезли, зато на столе появилась стайка фаршированных фисташками жаворонков. Некоторое время тишина нарушалась только хрустом нежных птичьих косточек.

— Представляю, благородный Поликрат, какую цену ты заплатил за своего повара. Я уверен, в Спарте второго такого не найти. — Эвтидем вытер жирные губы тыльной стороной ладони.

— Вовсе нет. Всего лишь жизнь его прежнего владельца, богатого фиванского бездельника. Негодяй путался с демократами, и достойные граждане, — улыбка шевельнула олимпийскую бороду, — сторонники олигархии, указали на него сразу же, едва мы встали в Кадмее. Правда, почти всё богатство этого болтуна прибрал к рукам Лисанорид.

Один из трёх гармостов, и наиболее влиятельный из них? Говорили, он был очень богат. Что, впрочем, не спасло его от суда и изгнания за позорную сдачу крепости. Пусть даже и не он был главным виновником потери Фив, а его казнённые товарищи.

— Ты думаешь? Все трое несчастных виновны в том, что прозевали дерзкую выходку демократов. Но — об этом мало кто знал — именно Лисанорид убедил остальных уступить фиванскому сброду. А ведь мы могли бы их разбить...

— Так почему же вы ушли без боя? — Эвтидем вытянулся к ложу хозяина, будто почуявшая дичь охотничья собака.

— Ты уже догадался сам, Эвтидем. И в живых он остался, отделавшись изгнанием, по гой же причине...

— Золото? Ты говоришь, фиванцы купили спартанского военачальника?

— А подсудимый купил жизнь. Угощайся, этот сыр превосходен. И так подчёркивает вкус вина.

С растерянным видом эфор отправил кусочек в рот и некоторое время жевал; затем отхлебнул из кубка.

— Ты это знал?

— Я знал Лисанорида. Знал и тех, кто его судил. Сейчас никого из них уже нет в живых.

— Говорят, — добавил после небольшой паузы Поликрат, — бывший гармост благоденствует ныне в прекрасном поместье где-то на берегах Нила. Богатство спасло ему жизнь. Скорее всего, Лисанорид с радостью отправился в изгнание туда, где роскошь не зазорна.

Глаз олимпийца, неожиданно прищурившись, глянул на эфора коротко и остро. Эвтидем несколько мгновений что-то соображал.

— Мудрый Ликург, — наконец произнёс он, — оградил нас своими законами от роскоши, чтобы не ослабли тела и дух спартиатов. Но это, конечно, относится к тем, кто должен идти в бой и крепкой рукой заставлять илотов обрабатывать клеры. А почтенные архонты и другие лучшие граждане должны быть награждены за тяжёлый труд на благо отечества! — завершил эфор так, словно выступал перед народным собранием.

— Между тем есть крикуны, всегда готовые усмотреть в этом нарушение заветов предков.

— И кто же это?

— Пентеконтер Эгерсид, сын Демофила. Он осмеливается открыто говорить, что такие, как я, подтачивают могущество Спарты, заявляет о необходимости увеличения литургии[57] для состоятельных граждан — как будто не из моих мастерских вышла добрая половина лаконских клинков!

Эвтидем не стал скрывать своих чувств:

— Это не всё, мой благородный друг. Мне известно, гордец хочет прекратить криптии — мол, илоты помогали нам в последней войне, — а периэков уравнять в правах со спартиатами.

— А это уже преступные слова! Вот кто подрывает устои Спарты! — Пока только слова. А жаль! Иначе мы бы уже осудили и казнили его.

— Ты должен вынести обвинение Эгерсиду уже сейчас!

— Хочу. Но пентеконтер слишком популярен, особенно среди молодёжи.

— Он такой же смутьян, как его дед и отец!

— Недавно я видел этого возмутителя умов. Когда проверял войска, предназначенные для отправки на север к Клеомброту. Вот и наш пентеконтер со своим пентекостисом промарширует туда же.

— Вот-вот, отправится к своему покровителю. За что его любит царь?

— Не могу понять. — Эвтидем вытянулся на спине, заложив руки за голову. — Выяснить бы, есть ли у него долги...

— Уже выяснил. Нет. Пока.

— Вот если бы он стал гипомейоном[58]... Для него это — хуже казни. Ты бы смог так сделать, Поликрат?

— С твоей помощью. Должно быть, пора объявлять войну илотам, священную и тайную, не так ли, эфор?

— Пусть шагает пентеконтер к Коринфу, — вещал в потолок сотрапезник. — А вернётся — не сможет даже взнос в сесситию сделать со своего пустого клера! Правда, ему поможет Клеомброт.

— Придумаем, как удержать на это время царя подальше от Спарты.

Вновь заработали мощные челюсти, лилось вино в могучие глотки, способные рёвом перекрыть шум урагана. Эвтидем догадывался, что судьба своевольного Эгерсида — ещё не всё, ради чего влиятельный архонт пригласил его и устроил такое угощение. A-а, вот оно!

— Ты ведь знаешь, дорогой друг, я всегда добросовестно исполнял литургии. В минувшем году на мои средства построена и оснащена быстроходная триера! Буду делать всё, что от меня зависит, и впредь. Но дела идут всё хуже. Здесь, — Поликрат неопределённо мотнул головой, — за труд моих рабов предлагают только железные прутья. Над этой «монетой» давно смеются во всей Элладе.

— Но есть специальное постановление Герусии. Тебе разрешено торговать — не оружием, конечно, — с другими городами.

— Много ли получишь за медный таз для омовения ног или какой-нибудь треножник? Выручка не окупит даже пищу, что съели изготовившие их рабы. А доставка готовых изделий? А во что обходится содержание моих людей в чужом городе, пока они распродадут весь товар? Уж лучше отдать его за бесценок перекупщику — тоже прямой убыток, зато хлопот меньше, — печальным голосом объяснял Поликрат начинающему скучать гостю трудности на пути ремесла и торговли. — Видно, суждено мне распродать рабов и закрыть мастерские, жить доходами моего клера... Только тогда уже не смогу я построить для родного города быстрый корабль, не снаряжу его воинов угодным Нике оружием!

— Чего же ты хочешь, Поликрат? — с лаконской прямотой спросил Эвтидем.

— Продать некоторое количество оружия за пределами Спарты.

Откровенность архонта заставила гостя невольно вздрогнуть, хотя он и подозревал, куда клонит щедрый хозяин.

— Знаю, — продолжал тот, предупредив попытку Эвтидема высказать своё отношение к коммерческим проектам старого эпибата, — ты скажешь, что закон запрещает подобные сделки. Но только потому, что отменная лаконская сталь может обернуться против Спарты. Если же оружие будет отправлено далеко... очень далеко от Эллады, то дух закона будет соблюдён.

Архонт бросил взгляд на гостя: согласен ли он с его мыслями или только прикидывается простаком? Лицо Эвтидема было непроницаемо серьёзно — словно и не на пиршественном ложе!

— Так чего же ты хочешь от меня, Поликрат?

— Мои мастерские хорошо поработали в последнее время. Скопилось немало мечей, панцирей, шлемов, наконечников копий и другого. Есть возможность выгодно продать всё это. Но необходимо выполнить всё в тайне — обоз с оружием должен быстро и беспрепятственно прибыть в Гифий[59], там груз следует немедленно перенести на ожидающий корабль, после чего тот сразу же выйдет в море. Влияние эфора должно оградить повозки от досмотров. Разумеется, его вознаграждение будет соответствующим. Здесь, если повезёт, добыча составит не менее трёх тысяч драхм[60].

— Для тебя, Поликрат?

— Для тебя, Эвтидем!

— Огромная сумма, — не смог скрыть изумления эфор.

— Я не стал бы тревожить тебя из-за мелочи.

— Всё же... всё же... поверь, мне хотелось бы помочь, но...

— Но я понимаю тебя. Не стоит спешить с ответом. Подумай, не будем больше говорить о делах; мы совсем забыли о том, что надо есть и пить. Харикл, принеси другого вина, того, что я получил из Лидии в засмолённой амфоре.

Богатство, конечно, привлекательно — думал Эвтидем, — можно иметь дом как у Поликрата, пить такое же вино, а при случае — выйти из затруднительного положения, как Лисанорид. С другой стороны, приобретая серебро путём, предложенным гостеприимным хозяином, можно вызвать именно этот нежелательный случай... Тогда — прощай пост эфора, которым так гордится не только он, Эвтидем, но и весь его род. Вместо чести и уважения — позор. В глубине души Эвтидем завидовал гармостам, подчас полновластным хозяевам в городах — союзных Спарте или оккупированных её войсками. Их положение позволяло практически законным (то есть таким, на который закрывают глаза эфоры и Герусия) способом сколотить приличное состояние. Сам же он не успел побыть наместником Спарты. Ни в одном мало-мальски доходном местечке — этому, как ни странно, помешало возвышение, выведшее недавнего полемарха[61] на вершину общественной пирамиды. Эфор объяснял его благоволением богов; и вот, оказывается, один из милостивых к нему олимпийцев расположился на пиршественном ложе по соседству.

— Забудем о делах, довольно утомлять себя заботами, наоборот, отдохнём от них, — рокотал Поликрат и потчевал гостя. Кажется, ничуть не огорчён отказом Эвтидема.

— Память об Элевсине, — говорил хозяин, заметив, с каким интересом разглядывает гость кувшин, формой и цветом удачно вписывающийся в обстановку комнаты. — Побудь некоторое время один, полюбуйся этими сосудами. Харикл!

Рука олимпийца охватила талию юноши, помогавшего ему покинуть пиршественное ложе, затем скользнула ниже; так, крепко прижимая к себе раба, архонт вышел из комнаты.

Расширив ноздри, Эвтидем вдохнул благоуханную волну, донесённую лёгким движением воздуха; оно же заставило его обернуться. Женщина, чьё тело просвечивало сквозь полупрозрачное фиолетовое одеяние, казалось, вышла из тени. Ещё полшага стройной ноги, обвитой почти до колена тонкими серебристыми ремешками сандалий на высоких каблуках — такие носят женщины Крита — и красавица ступила в золотую сферу света лампиона. Миг — и высокая затейливая причёска превратилась в сверкающий искрами густой водопад иссиня-тёмных волос, представив новые грани той красоты, чью загадку силился постичь ошеломлённый эфор.

Эвтидем заворожённо следил за пластичными, грациозно-хищными движениями. Потянувшись на ложе, он попытался поймать фею ночи, но та легко, танцуя, избежала объятий и оказалась за спиной эфора. Словно почувствовав, что нетерпение высокопоставленного гостя может перерасти в раздражение, незнакомка оказалась рядом. Эфор подхватил её на руки, такую не похожую ни на крепких, хорошо сложенных, но грубоватых спартиаток, ни на тех смятенных, с маской ужаса на лице женщин, которых силой брал он в захваченных городах, ни на скучных в своей покорной готовности к услугам домашних рабынь.

Умелый воин может легко понять, что довелось ему скрестить оружие с искуснейшим бойцом; в этой схватке, почувствовал эфор, он встретил настоящего мастера. Ну что ж, пусть покажет своё умение...

V

— Откуда вернулась агела? — спросил Гестией почтительно склонившего голову ирена.

— Только что показал юношам действие неразбавленного вина. Двое илотов напились так, что один из них убил другого в пьяной драке. Я объяснил всю пагубность этой опасной склонности, как ты меня и учил.

Педоном внимательно выслушал молодого спартиата. Угодить бывшему эномотарху[62], желчному и придирчивому, было нелегко. Но сейчас удовлетворение тенью коснулось его лица.

— Хорошо. Теперь ты выполнишь более сложную воспитательную задачу — криптию.

Лисикл вскинул голову: успешно проведённая охота на людей значительно поднимет цену ирена в глазах мужей зрелых и облечённых властью.

— Человек, который передаст тебе ещё до полуночи это, — Гестией показал сердоликовую гемму[63] с изображением быка, — приведёт вас к деревне и укажет дома, где живут подлежащие уничтожению илоты. Но он — только проводник, не больше! За успех отвечаешь ты, запомни!

Ирен слушал, скрывая обуревавшие его чувства: в случае удачи педоном, пользующийся авторитетом среди членов Герусии, сделает так, чтобы Лисикл возглавил эномотию, в которую превратится подросшая агела, а не встал рядовым гоплитом в строй сверстников. Трудно будет Гестиею отказать любимому помощнику!

— Подберёшь десять человек, больше не надо. Оружие получишь сразу после захода солнца в арсенале, — продолжал педоном, — выйдите до рассвета. Доложишь о действиях каждого — слышишь — каждого юноши.

— Я сделаю, Гестией, — твёрдо ответил Лисикл. — Сделаю всё, как ты сказал.

— Сделаешь, — подумал педоном, глядя вслед молодому спартиату, идущему готовить агелу к испытанию не только жестокому, но и опасному — бывало так, что намеченные жертвы вдруг показывали зубы и менялись местами с охотниками. Число юношей, отправившихся на криптию, не всегда совпадало с числом вернувшихся.

Конец летней ночи был ещё не близок, когда небольшая колонна из десяти юных спартиатов, их ирена и проводника, благополучно миновав городскую стражу, достигла окраин и устремилась к югу.

Шли бы ещё быстрее, будь ноги проводника столь же проворны, как у юношей. Минувшей ночью вся агела почти не сомкнула глаз — как те, на кого пал выбор ирена, так и те, кто, завидуя товарищам, утешал себя надеждами принять участие в следующей вылазке. Но Лисикл не собирался давать длительного отдыха, — по крайней мере себе, Килону и проводнику.

— Мы втроём, — объявил он, — разведаем подступы к деревне, пока до захода солнца ещё далеко, и возглавляемая Лисиклом тройка, укрывшись в густом кустарнике, всматривалась в противоположный берег и напрягала слух, пытаясь определить, нет ли поблизости нежелательных свидетелей.

Предосторожность оказалась нелишней — по узкой тропинке, змеившейся к воде, покатились мелкие камешки и комочки сухой глины; послышался шорох шагов.

Аграна, придерживая на плече кувшин, осторожно, боком спустилась к воде. Никто не встретился ей недлинной дорогой от дома к берегу. Отец и мать очень не любили отпускать её одну, пугали страшной Эмпузой; та только и ждёт, когда одинокая девочка пойдёт по тропинке — тут-то она и бросится на неё из-за деревьев! Правда, с некоторых пор пренебрежение требованиями родителей прекратились. Заслуг Эмпузы в этом не было, просто год назад Аграна встретила на окраине деревни Пистия.

Глаза старосты, казавшегося девушке пожилым человеком, вдруг загорелись жёлтым светом, рот перекосила улыбка сатира.

— Видали, — услышала девушка, как распространялся Пистий перед своими приятелями, — какой зад? Девчонку уже пора укладывать под кустом, а давно ли она скакала на одной ноге?

Девичье чутьё подсказывало Агране, что участившиеся встречи со старостой не были случайны. Однажды он подстерёг её по дороге к воде, там, где тропинка входит в неширокий лес.

— Не страшно идти к реке одной?

— С тобой страшно, — откровенно призналась девушка.

— Вот, — забежавший вперёд Пистий протянул ожерелье из красноватых каменных кругляшков, — твоим будет...

И вдруг обвил её талию длинными руками. Инстинктивно откинувшись на удерживающей её руке назад, девушка распрямилась подобно молодому деревцу и резко ударила Пистия по голове дном сосуда. Староста, не ожидавший такого поворота событий, схватился за разбитое лицо. Аграна, бросив кувшин, неслась к дому, как пуля из пращи. Пистий быстро оправился от удара и рванулся было за ней, но поранил ногу о черепки разбитого кувшина. Да и преследовать девушку на открытом месте не решился: ещё увидит кто из деревни.

Рыдая, Аграна рассказала всё, и вскоре отец имел разговор со старостой, после чего тот перестал появляться на дороге к реке. Тем не менее ходить к берегу одной уже не очень хотелось, но сегодня придут гости и некогда ждать, пока кто-нибудь ещё соберётся за водой. Сегодня она увидит Состена. Девушка улыбнулась предчувствию встречи, доставая из реки потяжелевший сосуд. Затем Аграна отошла чуть ниже по течению, развязала пояс-верёвку и выскользнула из пеплоса. Немного поплавав так, чтобы не замочить уложенных в узел волос, вышла из воды и встала на ярко освещённой солнцем полоске берега. Накинув одежду на охлаждённое тело, Аграна подняла на плечо сосуд с водой и, старясь ступать плавно, поспешила в обратный путь.

Три пары глаз напряжённо следили за ней с противоположного берега. Лисикл, тяжело и часто дыша, непроизвольно с такой силой стиснул руку Килона, что тот скривился от боли. Ирену внезапно стало жарко. Сглатывая слюну, пожирал он девушку безумным взглядом. Лежать стало неудобно. Как и все спартиаты, Лисикл довольно часто видел женскую наготу: обнажённые сверстницы выполняли упражнения в гимнасии вместе с юношами, ничуть не стесняясь их присутствия. В большинстве своём худощавые, узкобёдрые, с хорошо развитыми плечами и едва заметной грудью они были похожи на мальчишек-подростков. Подчас, глядя со спины, только по стриженым головам (девушкам позволяли носить длинные волосы) и можно было отличить юных спартиатов от их жилистых ровесниц. Девушка на берегу была так не похожа на дочерей свободных спартиатов; они бы осудили её широкие бёдра, посмеялись над слишком крупной грудью. Впервые Лисикл ощутил могущество пламени, которым женщина способна опалить мужчину, даже не подозревая об этом!

— Если... переплывёт реку... выйдет на берег... увидит нас... придётся убить... — мелькнула перемежаемая тяжёлыми ударами крови в висках мысль. Выждав немного после того, как девушка ушла, дал команду на переправу. И не узнал собственного голоса, ставшего вдруг сдавленным и тонким. Лицо пылало; казалось, его лижут языки огромного костра.

Поднявшись по склону, тройка остановилась у кромки узкого леса, внимательно осматривая открывшееся взору пространство. В полутора-двух сотнях шагов впереди виднелась фигурка девушки с кувшином на плече. Не выходя из-за деревьев, троица проследила, как подошла она к стоявшей на отшибе хижине и скрылась за забором из дикого камня. Поднимавшийся из-за него дымок говорил, что там готовится пища.

— Самые опасные смутьяны живут в этом доме, — услышал Лисикл надтреснутый голос проводника, — и вон в том, — корявый палец указал на крайний домик деревни, что ближе остальных стоял к первой хижине.

— Есть ли там собаки? — обратился он к проводнику.

— В ближнем доме уже нет. Ей перебили хребет палкой несколько дней назад. Пса, охраняющего дом на краю деревни, тоже должны были убить, но точно мне неизвестно.

— А мне должно быть известно. Ты пойдёшь и узнаешь. — И не думай сбежать, — продолжал Лисикл, — найду, где бы ты ни прятался. Доложу, что ты навёл нас на засаду илотов. Мне поверят.

Проводник тоже поверил безжалостным серо-голубым глазам ирена.

— Хорошо, — ответил он, — но знай, господин, ты грубо нарушаешь правила. Стоит илотам о чём-либо догадаться, и тем, кто будет приходить за их жизнями после вас, придётся гораздо труднее. Вспомни ирена Деифоба и пятерых благородных юношей, пропавших с ним в прошлом году...

— Делай, что говорят, — оборвал его Лисикл. — Сведения доставишь в лагерь, едва начнёт смеркаться. Не позже. Уходим, — бросил он Килону, и оба бесшумно исчезли за стволами деревьев.

Обратный путь длился дольше — ирен сделал крюк, чтобы выйти к роще с другой стороны и проверить охранение. И сам он, и Килон смотрели в оба, приближаясь к лагерю, но не смогли обнаружить ни малейших признаков людей. Лисикл громко хлопнул в ладоши два раза подряд и, сделав паузу, ещё раз. Пропавшие, а вернее, умело скрывшиеся юноши бесшумно появились вокруг — кто из-за ствола ближайшего дерева, кто мягко спрыгнул с ветвей, кто умудрился проскользнуть в такое узкое дупло, что никому бы и в голову не пришло искать там человека.

— Мы давно заметили вас и успели укрыться. Но ведь ты и не пытался подойти незаметно, — выступил вперёд Мелест. Ирен удовлетворённо кивнул, глядя на высокого, почти как он сам, юношу, пока ещё худого и угловатого, но обещавшего через несколько лет стать выдающимся бойцом.

— Похвалю, когда вернёмся в Спарту, — Лисикл улыбался так, чтобы его удовлетворение действиями Мелеста не прошло незаметно для Килона: он очень заботился, чтобы никто, кроме него самого, не имел абсолютного авторитета в агеле, и ловко поддерживал соперничество между молодыми людьми.

После еды Лисикл собрал всех участников криптии вокруг грубого макета местности. Он сам соорудил его из мелких сучьев, комьев земли и лесного мусора, небольшие кучки которого изображали дома илотов.

— Здесь мы, — указал ирен тонким прутом на несколько обломанных веток; воткнутые в землю, они обозначали рощу. — Вот это, на другом берегу Эврота, посёлок илотов. Надо убить всех, живущих в этом и этом домах, — конец прутика упёрся в хижины Притана и Форкина.

В первом, ближайшем к реке, — мужчина, женщина, девушка, мальчишка лет двенадцати и ещё один — пяти лет. Собаки нет. В другом — мужчина и юноша лет пятнадцати. Оба мужчины сильные, а тот, что живёт в доме на окраине деревни, прежде служил в лёгкой пехоте.

Выходим в полночь. Впереди Килон, за ним Мелест и все остальные цепочкой на вытянутую руку друг от друга. Я иду последним. Никаких разговоров, никакого шума! Переплываем Эврот и сосредоточиваемся у ближнего дома. Ты и ты — становитесь у окон. Принимать на мечи всех, кто будет вылезать наружу. Ты, Килон, останешься у двери. Если кому-либо из обитателей дома удастся вырваться и он попытается уйти этим путём, позаботишься о нём. И ещё запомните — девушку только скрутить, зажав рот. Закончив здесь, в том же порядке идём к следующему дому. Идём без шума, но, если собака будет жива и залает, устремляемся к жилищу бегом и действуем, как в первый раз. Вы должны быть быстрыми, как стрелы! Отходим тоже бегом. Сейчас отдыхать. Мелест, позаботься о смене охраны.

VI

Предзакатный час наполнил воздух ласковой прохладой. Друзья, устроившись на тростниковых подстилках в небольшом дворике дома Притана, воздавали должное угощению, приготовленному руками хозяйки и её дочери.

— Мы с господином Демофилом, отцом нашего нынешнего господина, Эгерсида, — рассказывал Форкин, больше обращаясь к юношам, так как Притан и прежде слышал эту историю, — стояли тогда в Лехее, на берегу Коринфского залива. Было там и немало воинов из Амиклы[64].

Наши враги афиняне были совсем недалеко — в Коринфе, в каких-нибудь сорока стадиях к югу от Лехея, — Форкин вычерчивал подвернувшейся под руку щепкой примитивную схему прямо на земле, — и приходилось всё время быть настороже.

Судя по всему, Каллий[65] и Ификрат[66] не испытывали желания лезть на стены нашего города. Лаконцы также понимали, что для осады, а тем более штурма, Коринфа сил недостаточно. Надеялись каким-либо путём навязать противнику открытый бой в поле, где спартанским гоплитам нет равных.

Вы знаете, что амиклеец, где бы он ни был, раз в год устремляется домой на праздник Гиакинфий, чтобы спеть свой пеан[67]. Вот и тогда все амиклейцы, оставленные Агесилаем в городе, подступили к нашему полемарху с просьбой отпустить их домой. Они клятвенно уверяли, что все до одного вернутся обратно сразу же, как только кончится праздник.

Полемарх разрешил, рассудив, что в случае отказа будет иметь в своём стане несколько сот обиженных на него бойцов. Тогда амиклейцы попросили ещё и проводить их мимо Коринфа — ведь противник, заметив с городских стен малочисленность колонны, может атаковать превосходящими силами и перебить всех прежде, чем подоспеет помощь!

В назначенный час амиклейцы собрались покидать Лехей. Сопровождавшие их войска возглавил сам полемарх. Меня он с собой не взял.

Полдень давно миновал, когда с башен раздались крики караульных. «Наверное, афиняне заметили уход больших сил из Лехея и решили внезапным наскоком овладеть городом», — думал я, спеша вместе со всеми занять своё боевое место на стене. Но увиделось оттуда совсем иное.

Примерно в пятнадцати стадиях на юго-запад от Лехея, на невысоком холме строился в боевой порядок отряд воинов. Многочисленный противник подступал к нему с юга. Кто-то предположил, что афиняне всё-таки сделали вылазку, попытавшись атаковать проходившую мимо колонну, и теперь наши господа отрезали их от Коринфа и прижали к морю. Но только кто эти отдельные всадники, скачущие к Лехею? Если афиняне, то ни к чему им спасаться в сторону противника. Если наши, то речь идёт не о победе, а совсем наоборот. В это время из-за облака выглянуло солнце, и всё стало ясно — холм заалел от плащей стоявших на нём лаконцев!

Вскоре первые конные достигли городских ворот. Почти все были ранены. Один из них доставил приказ полемарха идти на выручку попавшему в беду отряду. Командир, оставшийся тогда в Лехее за главного, действовал быстро. Решив, что противник сможет сковать нашу лёгкую пехоту частью сил, едва мы выйдем из-за стен, и расправиться со стоявшими на холме, он приказал нам разместиться в лодках, кораблях, и идти на помощь морем!

Попутный ветер помогал нам, гребцы работали так, что вёсла гнулись. Но всё же мы опоздали...

Уцелевшие воины — те, что утром ушли провожать амиклейцев, — рассказывали потом, что случилось с их колонной. Афиняне дали им спокойно пройти мимо Коринфа на юг, наблюдая с городских стен. Ни стратег гоплитов Каллий, ни начальник пельтастов Ификрат не решились вывести своих воинов для атаки столь мощных сил тяжёлой пехоты, охраняемой всадниками. В двадцати или тридцати стадиях к югу от Сикиона наш полемарх с шестьюстами тяжеловооружёнными воинами повернул назад, приказав гиппармосту с конницей сопровождать амиклейцев до места, которое они сами укажут. Афиняне же времени даром не теряли, и как только колонна возвращавшихся в Лехей гоплитов достигла Коринфа, ворота крепости распахнулись, и оттуда высыпали пельтасты Ификрата.

Вооружённые длинными мечами на боку и метательными копьями в руках, они быстро сблизились с лаконской колонной. Спартанцы сначала отнеслись к ним как к назойливым мухам — раз это не гоплиты, значит, в рукопашную схватку не вступят — и только прибавили шагу.

Ификрат, однако, пошёл в атаку, построив свои силы в неглубокую редкую фалангу. Тут наши господа остановились, повернулись лицом к противнику, опустили шлемы, закрылись щитами и выставили копья. Представляю, с какими презрительными усмешками ждали они столкновения с наёмниками! Дождались же тучи дротиков, которые метнули пельтасты, не доходя пятнадцати — двадцати шагов до спартанского строя.

Появились первые убитые и раненые, а противник отхлынул назад, готовясь повторить приём. Полемарх приказал отправить в Лехей раненых; самые молодые воины бегом понесли их к городу на носилках из щитов и копий. Кроме того, несколько эномотий, также из молодых спартиатов, получили приказ отбросить наёмников Ификрата.

Жаждущие славы и первых боевых отличий, яростно бросились они на противника, думая одолеть его силой мышц. Но Ификрат не принял удара, протрубил отход. Его пельтасты, будто играя, бежали перед закованными в бронзу спартиатами, держа дистанцию в полтора — два броска дротика.

Строй лаконской молодёжи, и без того не отличавшийся густотой, в ходе преследования изломался, а кое-где и порвался.

Тем временем хитрый вожак наёмников вывел часть своих бойцов из схватки, собрал их и вновь бросил в бой.

Такой шаг окончательно сделал дальнейшее преследование пельтастов бесполезным, и лаконская молодёжь повернула обратно. Теперь уже афиняне шли за ними по пятам, осыпая градом дротиков. Воодушевлённые успехом наёмники усилили натиск. Неся потери, лаконцы гораздо больше страдали из-за того, что не могут мечом или копьём достать своего шустрого противника. Продолжать марш в окружении безнаказанной пехоты афинян было невозможно. Тогда полемарх бросил в атаку бойцов последних пятнадцати призывов, цвет спартанского гарнизона в Лехее! Уж они перемололи бы врага в муку, если бы... догнали!

Пельтасты опять бежали, закинув за спину щиты, бежали не в полную силу, а так, чтобы находиться впереди своих преследователей в полутора — двух бросках дротика. И всё повторилось. Вновь шеренги спартиатов расстроились, разорвались, превратились в отдельные цепочки, на флангах и в тылу которых немедленно появились небольшие группы проворных афинских наёмников. Они впивались в уязвимые места лаконского строя, прекращая его смертоносный бег. И снова части пельтастов удалось проникнуть к начавшей движение колонне, заставить её остановиться и ощетиниться копьями. Атаку пришлось прекратить, воины вернулись к главным силам, поспешно унося убитых и раненых.

Колонна в окружении осиного роя пельтастов медленно шла по дороге. Полемарх уже не думал о наказании дерзкого противника — суметь бы вернуться в Лехей! То здесь, то там раненый спартиат, скрежеща зубами, извлекал вонзившийся в тело дротик. Те, кто нёс носилки с убитыми и ранеными, — а их становилось всё больше — не могли пользоваться щитами и вскоре сами становились жертвами афинян.

До города оставалось немало, и опытные воины прекрасно понимали, чем закончится сегодняшняя прогулка. Но вдруг от хвоста колонны к голове понёсся клич: «Конница! Конница возвращается!» Упадок сменился ликованием: теперь врагу не уйти!

Прибытие всадников изменило положение: никто не сомневался в том, что прикрытие кавалерии позволит достичь ворот Лехея. Но уязвлённая гордость и ненависть подсказали полемарху другое решение. Он перестроил колонну в фалангу, разместил на её флангах отряды конницы и в третий раз устремился на врага!

На этот раз пельтасты испугались не на шутку и бежали в полную силу. Вслед им летели дротики лаконской конницы, так что уйти удалось не всем... Впрочем, страх наёмников прошёл, едва они заметили, что лаконская кавалерия держится на одной линии с пехотой, стараясь как можно меньше отрываться от фаланги. Кроме того, всадники быстро израсходовали свои дротики и остались почти безоружными. Толку теперь от них было мало.

Пельтасты остановились, прекратили отход, а затем сами атаковали конницу вместе с афинскими фетами. Чувствовали, что их сторона берёт верх, и рассчитывали поживиться добычей. Так что поток стрел в воздухе густел, сваливая наездников и раня лошадей. Конная масса нерешительно потопталась на флангах, а затем всё быстрее и быстрее хлынула на дорогу. За ними спешили гоплиты. Пропала последняя надежда не только выиграть бой, но и благополучно вернуться домой.

Нестройная колонна со множеством раненых двигалась к Лехею так быстро, как могла. Метатели дротиков подбегали к ней уже вплотную, чтобы поразить цель наверняка. И тогда спартиаты по двое-трое, а то и в одиночку оставляли строй, чтобы ценой своей жизни хоть на какое-то время прервать губительный дождь стрел и копий, дать возможность остальным продолжить безысходный марш.

Смельчаки бросались на врага, закрывшись щитом, с копьём наперевес. Пельтасты отскакивали, как собаки перед раненым вепрем, но вскоре окружали противника. Недолго держались герои под градом дротиков и камней.

Всадники крутились поодаль: отсутствие оружия не позволяло им вступить в бой, а обычай — уйти, спасая себя. Вот и оставались они беспомощными свидетелями гибели колонны, осыпаемые проклятиями тяжёлой пехоты.

Полемарх умирал. Его горло было пробито дротиком, он не мог сказать ни слова. Старшим из уцелевших начальников остался наш господин Демофил, который тут же приказал собирать падавшие в строй и извлечённые из ран дротики, ускорить шаг и двигаться к низкому холму у берега, где следовало дождаться помощи из Лехея или дорого продать свою жизнь.

Натиск пельтастов ослаб — они в очередной раз исчерпали запас дротиков и сейчас собирали их в поле.

Господин Демофил как раз строил своих гоплитов — а их было уже в два раза меньше, чем ушло провожать амиклейцев, когда мы садились на корабли и лодки. Наёмники пошли в атаку, как только пополнили запасы метательного оружия. Но только на этот раз господин Демофил приказал закрыться щитами, выдержать град дротиков и подпустить врага совсем близко.

Стоило только обнаглевшим пельтастам оказаться в нескольких шагах от спартанской фаланги, как первая шеренга опустилась на колено, вторая метнула копья, а затем все устремились на противника вниз по склону холма!

Молниеносный бросок был настолько неожиданным для афинян, что тех из них, кто стоял впереди, тут же скосили мечи и копья спартиатов!

Опомнившись, пельтасты носились перед бронзовым строем, но приближаться уже не рисковали. Кроме того, Демофил послал бойцов последней шеренги собирать дротики и камни в полосе между холмом и берегом залива — пусть теперь наёмники сунутся!

В метательном бою у лаконцев, стоящих на вершине холма и укрытых тяжёлой бронзой доспехов, было бы явное преимущество.

Тем временем наши лодки и корабли приближались к берегу. Демофил сумел бы продержаться, и мы бы спасли остатки отряда, но тут блеснули доспехи подходивших из-под Коринфа афинских гоплитов. Вёл их Каллий, сын Гипноника.

Лаконцы поняли — идёт неминуемая гибель. С другой же стороны к берегу приближались суда, неся надежду на спасение! Видно, эта надежда и лишила оборонявшихся на холме стойкости.

Строй дрогнул, надломился, от него отделился один воин, другой, и вот уже спартиаты бегут к берегу залива, простирая руки к подходившим лодкам! Ликующий крик пельтастов заглушил голос господина нашего Демофила — напрасно призывал он выполнить завет предков!

Но побежали не все. Отважные бойцы, согласные скорее умереть, чем показать врагу спину, остались на месте. Там, где были бойцы, предпочитающие гибель отходу, вспыхивали короткие яростные схватки.

Пельтасты, взявшись за длинные мечи, по трое-четверо набрасывались на одного спартиата. Обречённые умирали молча — берег оглашали только крики афинян.

Наши лёгкие пехотинцы попрыгали в воду с лодок, не дожидаясь команды, и стремительно вышли на берег. Стрелами и дротиками они отсекали преследователей от спартиатов, подхватывали раненых, помогали им забраться в лодки. Господина Демофила я увидел прежде, чем выбрался на берег. Рядом с ним — ещё два спартиата, а вокруг крутятся пельтасты и феты, человек десять; близко подойти боятся.

Видно было, спартиаты решили умереть там, где стоят, а наёмникам очень хочется их добить — богатые доспехи привлекают, но в рукопашную идти даже вдесятером на троих не решаются. Но вот подскочили они поближе и разом метнули свои последние дротики.

Один из лаконцев упал с пробитым горлом, другому оружие вошло в бедро, а господин наш Демофил вдруг прыжком бросился на пельтастов и, прежде чем они отпрянули, достал ближайшего копьём. Выдернул его обратно и метнул в следующего. Быстро отошёл назад, взял копьё убитого товарища и опять ждёт нападения. Пельтасты, увидев, что господин один остался, совсем рассвирепели. Навалились, размахивая мечами, пытаются окружить со всех сторон! Прежде чем враги взяли его в плотное кольцо, Демофил успел метнуть копьё — ещё одним меньше стало, и вот уже чёрный гребень шлема мелькает над толпой наёмников. Казалось, конец, но чуть спустя вижу — господин наш стоит, шатается, не только меч — рука по плечо в крови, а перед ним всего лишь двое афинян!

Опять схватились. Тут и я подоспел — метнул дротик в того, кто был ближе. Второй бросился бежать, но споткнулся, и меч Демофила настиг его.

Господин едва выпрямился над телом врага, как керамическое ядро, пущенное из пращи, угодило ему в голову. Пентеконтер гремя доспехами рухнул на землю. Не случись этого, пришлось бы мне навсегда остаться у того холма вместе с ним, так как ни за что не согласился бы отец нынешнего господина вернуться на лодках с остатками разбитого отряда в Лехей.

Тяжело было тащить покрытое броней тело к берегу! А надо спешить: пельтасты уже оправились от внезапной атаки с моря и яростно сопротивлялись. Кроме того, гоплиты Калия были уже совсем близко.

Доставил раненого к берегу на своей спине со всем проворством, на какое был способен. Лодки плавали близко, принимали отходивших. Вокруг ещё сражались, но всё больше лаконцев, срывая доспехи, бежали к волнам залива. Вслед за ними устремлялись пельтасты с обнажёнными мечами, и схватки продолжались в воде. В воздухе свистели стрелы, но нам повезло, и только когда я входил в воду, вражеское копьё рассекло мне сухожилие на правой ноге.

Чьи-то руки помогли забраться в лодку. Я оглянулся на берег — там всё было кончено: у самой воды стояла шеренга афинских гоплитов, феты добивали из луков плывущих спартиатов, пельтасты снимали добычу с убитых.

Тут я осмотрел господина: на нём было немало ран, но опасная — лишь одна, узкая и глубокая, на правой стороне спины — пельтасты всё же достали в последней схватке дротиком, пробив панцирь. На губах Демофила пузырилась кровавая пена, значит, лёгкое было задето. Однако череп, к счастью, был цел.

Я разорвал алый плащ господина на полосы, смочил их в морской воде, промыл и перевязал раны ему и себе. Демофил очнулся и заскрипел зубами, глядя на уходящий вдаль прибрежный холм.

— Ты спас меня, Форкин? — спросил он. — Зачем? Лучше бы остаться мне у того холма.

Голос Демофила слабел, скоро он впал в забытье. Господин оказался прав: в разгроме лаконского отряда — а погибло двести пятьдесят человек — обвиняли не убитого в бою полемарха, а именно его, старшего из вернувшихся в Лехей командиров. Какая несправедливость! Ведь единственный успех спартиатов в этом бою как раз и связан с командованием Демофила!

Некоторое время спустя в город прибыл царь Агесилай с войсками. Кого только не допросил он, разбираясь в причинах поражения! Разными были свидетельства: те, кто приплыл на лодках спасать несчастный отряд и видел последний бой нашего господина, подтвердили, что сражался он отважно и вынесен был с поля боя без сознания, весь израненный. Обвиняли же его те, кто бежал с холма, увидев приближающихся гоплитов Каллия. Так они оправдывали собственную трусость!

Агесилай счёл Демофила невиновным. Более того, когда он заменил остатки разбитых войск в Лехее другой морой и собрался уходить, пожелал нашему господину скорейшего выздоровления.

Оба мы остались в городе, так как были ещё очень слабы. Моя рана затянулась быстрее, хотя я остался хромым на всю жизнь. Господин же лечился долго — уж очень сильно переживал происшедшее, а это мешало поправить здоровье. Может, и умер бы, но в городе был искусный врач. Позже в голову ему пришла мысль, что он сам должен рассказать сыну об этом несчастном бое, чтобы никогда не было стыдно Эгерсиду за своего отца! А раз так, надо выздоравливать.

Дела с тех пор пошли лучше, и рана стала заживать. Прежняя сила всё же не вернулась к нему. Исхудавший и ослабленный, пентеконтер не годился больше для войны. Едва оправившись, господин решил возвращаться домой. Денег едва хватило, чтобы заплатить капитану судна за доставку нас в Пилос.

Никто не узнал бы в измождённом человеке, сошедшем с корабля, прежнего бойца. Часто останавливался Демофил, злой кашель сотрясал его. В Спарте участников проигранной битвы встречали без ликования. Тех, кто вернулся целым и невредимым, исключили из сесситий. Они были как бы вне закона, и каждый выражал им своё презрение. Лучше бы ты умер — говорили злосчастным самые близкие родственники. И самом деле, многие кончали жизнь самоубийством.

Наш господин из сесситии исключён не был и даже стал архонтом, но тень поражения всё же покрывала его. Здоровье не возвращалось; отличиться в бою Демофил уже не мог. Всегда мрачный, он угасал на глазах. Через два года его не стало, клер же перешёл к его сыну, Эгерсиду.

Аграна, чувствуя, что рассказ соседа подходит к концу, вздохнула с облегчением. Из-за него никак не удавалось поговорить с Состеном!

— Ну а я, — продолжал, помолчав, Форкин, обращаясь к Притану, так как молодёжь уже весело болтала о чём-то, образовав свой кружок, — успел за эти два года поставить хозяйство, жениться.

— Помню, ты ведь два года не платил никакой подати.

— Господин освободил на пять, спасибо ему. Не забыл, как втащил я его, оглушённого и раненого, в лодку, даром что, бывало, нет-нет да и попрекнёт меня этим. А после его смерти Пистий добился, чтобы с меня шла такая же подать, как и со всех остальных. «Почему это, — кричал он односельчанам, — мы все должны работать, чтобы выплатить долю Форкина?» Напрасно объяснял я, что господин не учитывал мою долю в доходах с клера.

— Напрасно ты не стал старостой, вернувшись из Лехея. Демофил бы не отказал тебе.

— Может быть. Но мне не хотелось терять остатки свободы, которой у нас и так почти нет.

— Не понял тебя, друг.

— Всё очень просто: за утеснение чьей-то свободы всегда приходится платить своей. Ведь я был бы обязан заставлять односельчан работать на господина, отправлять ему подати, отчитываться за состояние дел. Меня невзлюбили бы соседи, я лишился бы настоящих друзей, сбоку неустанно строил бы козни отстранённый от власти Пистий, а со временем перестал бы доверять и господин.

— Ты, оказывается, философ. Получается, спартиаты тоже лишены свободы?

— В гораздо большей степени, чем ты представляешь. Как-нибудь поговорим об этом.

— Всё же ты ошибаешься, думая, что доверие господина к тебе со временем бы уменьшилось. Уверен, ты не стал бы скрывать его доходы, подобно Пистию, в своих кладовых.

— В любом случае господин останется господином, пусть и хорошим. Кстати, я бывал у Демофила в Спарте; наш староста, полагаю, намного богаче своих господ. Ты тоже догадался, что он ворует часть подати?

Притан значительно кивнул:

— Не только. Два последних года наблюдал я, какой урожай собираем мы, сколько оливок сдаётся под пресс и сколько добра отправляет Пистий в город. Как мог, отметил всё угольными чёрточками на доске.

— Знает ли об этом староста?

— А как ты думаешь, почему этот облезлый петух прекратил приставать к Агране? Я обещал не только выбить из него перья, но и сообщить о воровских проделках господину Эгерсиду.

— Нужно быть осторожным, друг. Теперь он боится тебя, а значит, может нанести удар. Готовыми следует быть нам обоим...

Ксандр довольно скоро почувствовал себя лишним в обществе Аграны и Состена. Некоторое время он возился с младшим братом, а потом погрузился в размышления о чём-то своём.

— Скажи, почтенный Форкин, — спросил он соседа, воспользовавшись паузой в разговоре старших, — значит, наших господ тоже можно победить? Значит, они не самые сильные и умелые воины в мире?

— Они самые сильные и самые умелые из всех, каких я видел. Но видел я своими глазами также охвативший их страх и паническое бегство. Спартиатов можно победить, если найти, что противопоставить их силе и искусству!

— Отец, — возбуждённый Состен, похоже, даже не слышал, о чём только что шла речь, — ты знаешь, у наших соседей больше нет собаки. Аграна жалуется, что ей теперь страшно ночью. А у Сосила, общинного сторожа, его Арахна принесла троих щенков. Я говорил с ним, старик готов отдать одного, если мы с Ксандром поможем ему пять ночей сторожить сложенный под навесом урожай.

— Что ж, Арахна — собака умная, сильная и злая, её потомок будет хорошо служить.

— Отец, мы начнём прямо сегодня ночью, можно? — попросил Ксандр.

— Тогда мы забираем твоего сына с собой; мальчики проводят меня до дома, а сами пойдут к Сосилу, пока ещё не совсем стемнело. — Форкин встал на ноги, в то время как счастливый Ксандр вприпрыжку мчался к двери — забрать старую козью шкуру, служившую ему тёплой одеждой или одеялом. Ночью, особенно перед рассветом, бывает очень прохладно. — Благодарю за угощение и гостеприимство, добрые соседи. Пусть благосклонность Деметры всегда осеняет ваш дом. Хочется ответить таким же приёмом, но боюсь, мы с сыном не сможем приготовить всё так вкусно и красиво — нашему дому не хватает женских рук.

— Ты ещё не стар, Форкин. Многие в твоём возрасте впервые женятся. Да и Состен — славный юноша, скоро станет взрослым. Кто был бы не рад отдать за него свою дочь?

— Кажется, я знаю, в какую сторону смотрит мой сын, — улыбнулся Форкин, поведя головой влево; там Состен и Аграна, отойдя в сторону, воспользовались моментом, чтобы обменяться ещё парой слов друг с другом...

Притан смотрел вслед удалявшимся фигурам — чуть сутулой, но ещё очень крепкой Форкина; он прихрамывал, опираясь на посох, а свободной рукой оживлённо жестикулировал. Высокой, худой, пока ещё юношески угловатой, но прямой и стройной, как тростинка — Состена. Куда меньшей ростом, но в плечах широкой, в поясе узкой, такой ладной — Ксандра: как легко он шагает прямыми мускулистыми ногами, да ещё подпрыгивает, захваченный рассказом Форкина, будто и нет за спиной полного заботами дня, виден задаток избыточной силы — испытал горделивую радость Притан.

— Я помогу вам, — обернулся он к жене и дочери, собравшимся мыть грубую глиняную посуду, — и ляжем спать пораньше. Ночи ещё коротки, не успеешь как следует сон рассмотреть, а Гелиос уже велит начинать новый день!

VII

— Именно сейчас, когда дорога каждая пара рук, эти бездельники шатаются неизвестно где! Они должны были вернуться ещё вчера, я им ясно сказал это, отправляя с податью к господину Эгерсиду! Полифем, намнёшь бока этим ослам, едва они заявятся обратно! — разглагольствовал Пистий, шагая в окружении своих приятелей по дороге.

Компания приблизилась к молодым ореховым деревьям, кучно росшим у самой дороги, когда староста ощутил удар маленького камешка в спину. Оглянувшись, он увидел знакомое лицо, мелькнувшее в кустарнике. Успел заметить также приложенный к губам палец; поэтому он как ни в чём не бывало дошёл до деревни и только здесь, сославшись на потерю медной фибулы[68], отпустил приятелей и двинулся в обратном направлении. Достигнув орешника, староста обошёл деревья так, чтобы никто не видел его со стороны посёлка, и нагнулся, как будто поправляя ремешок сандалии.

— Привет, Пистий, — раздался негромкий голос из кустов.

— Привет и тебе, Кебет.

— Говори, жив ли ещё пёс Форкина?

— Я старался, как мог, но уж очень недоверчив он, никак не хочет уходить со двора.

— Плохо. Ты не выполняешь договор. Ведь мы условились — обеих собак устраняешь ты, это твоя часть работы. Учти, нарушение обязательств обойдётся тебе в три обола[69].

Знал бы, не стал связываться. Возьми это, — Кебет извлёк из складок хитона цвета пыли небольшой каменный алабастр,[70] — здесь двойной отвар цикуты[71]. Влей жидкость в еду и угости ею собаку. За это с тебя ещё полторы драхмы, итого две, а всего с учётом оговорённой платы — десять. Сейчас пойдёшь в деревню, отравишь пса, захватишь серебро, вернёшься, расскажешь, как сделал дело, и передашь деньги. Да поторопись, времени у нас мало.

— Мы договорились, что я плачу тебе всё, как только оба смутьяна успокоятся.

— Считай, что моя часть договора уже выполнена. Но мне нельзя рисковать и появляться в окрестностях деревни перед такими событиями или сразу после них.

— Неужели сегодня? — Пистий похолодел.

— Тебе скажу: сегодня. А потому шутки в сторону — пёс должен сдохнуть, и сейчас же.

— А не обманешь ли ты меня? Ведь не могу же я взять с тебя расписку.

— Ты глуп, Пистий. Удивляюсь, как это тебя назначили старостой. Избавляешься от врагов, получаешь молодую красивую жену и всего за десять драхм! Да ещё и жадничаешь!

— Харина! Харина! — огласил Пистий визгливым криком покои своего дома. — Где ты, Харина?

Послышались шаркающие шаги, и в мегарон вошла пожилая родственница, следившая за домом и обширным хозяйством старосты.

— Почему обед не готов? — бушевал староста. — Я целый день пропадаю в поле, тружусь за всех бездельников деревни и ещё вынужден ждать? Так меня уважают в собственном доме!

— Омой руки и ноги, — разыгранное представление ничуть не тронуло Харину, — а я принесу еду. С какой стати она должна остывать, пока ты работаешь за всю деревню?

Стоило старосте остаться одному, как аппетитный запах обеда, похоже, совершенно перестал волновать его. Сделав несколько жадных глотков вина, он вылил в кашу немного жирной похлёбки, затем, взяв дрожавшей рукой короткий нож, торопливо настрогал туда же баранины и принялся месить полученную массу, придавая ей форму полушария с углублением посредине.

Долго не мог справиться с плотно притёртой пробкой алабастра — выскальзывала из жирных пальцев. Вытащив её зубами, опорожнил сосуд в съедобную полусферу, скатал её в плотный ком.

Спрятав отравленное угощение под хитон, Пистий выскочил из дома; Харина провожала его удивлённым взглядом. Старосте повезло — хотя люди в это время возвращались с полевых работ, он смог пройти всё селение до жилища Форкина почти никем не замеченным.

Стоило ему только заглянуть через невысокий каменный забор, как раздался заливистый лай и крупный мохнатый пёс помчался от дома к ограде. Пистий бросил шар через забор. Пёс замедлил бег, а потом и вовсе остановился. Вскоре лохматый страж, не заботясь о соблюдении достоинства, дрожа и повизгивая от удовольствия, пожирал лакомство.

Убедившись, что пёс всё съел, староста поспешил домой. В углу земляного пола он откопал небольшой керамический сосуд, до половины наполненный серебряными монетами. Отсчитав десять драхм, Пистий завязал их в тряпицу и почти бегом направился туда, где ждал известий и денег Кебет, в глубине души сожалея о том, что связался с этим скользким и опасным человеком, непонятно откуда подкатившимся к нему года полтора назад.

— Ну, что скажешь? — раздался из гущи кустов знакомый голос, как только запыхавшийся Пистий достиг цели.

— Я скормил собаке всю твою отраву.

— Хорошо. Теперь давай деньги и уходи в сторону оливковой рощи. Да не вздумай разгуливать сегодня ночью, — смех Кебета был скрипуч. Рука с корявыми пальцами проворно высунулась из ветвей и схватила узелок с серебром. Некоторое время царило молчание — наверное, лазутчик пересчитывал деньги.

Староста стоял, склонившись в растерянности, словно ждал ещё чего-то.

— Иди! Мы с тобой в расчёте! — резкая фраза вернула его к жизни.

* * *

Небо чистое. Луна крупная и яркая. Двигаться будет легко. Укрываться трудно. Сумеречное тепло уступает место ночной прохладе. Лисикл поёжился. Он не любил холод, хотя был отлично закалён и мог шутя переносить настоящие морозы. Ирен взглянул на юношей, спавших тесно прижавшись друг к другу. Вздохнул: хорошо бы лечь сейчас посередине, вдыхая загустевший ночной воздух и согреваясь живым теплом! Он тронул ногой крайнего из спящих.

— Поднимай, — коротко бросил вскочившему юноше.

Молодые спартиаты просыпались легко, протирали глаза кулаками и, сделав несколько гимнастических упражнений, возвращали себе бодрость. Вскоре цепочка юношей змеёй скользила в лунном свете. Лисикл первым вошёл в воды Эврота; за ним без всплесков плыли остальные. Коротавший время в чуткой полудрёме Кебет всё же вздрогнул, когда рука Лисикла уверенно легла ему на плечо: похоже, эти мальчики снабжены кошачьими глазами и лапами.

— Итак, — даже шёпот ирена был холодным, командно-чётким, — как здоровье второго пса?

— Плохо, господин. Боюсь, после того, что он съел вечером, несчастный зверь не сможет предупредить своих хозяев о приближении к дому чужих людей.

— Надеюсь, так и есть. Ведь если сможет, то никакое предупреждение не спасёт тебя от нашего приближения, — мрачная шутка Лисикла заставила лазутчика вздрогнуть ещё раз. Он, видавший в своей беспокойной жизни немало опасностей, начинал по-настоящему бояться какого-то юнца!

Хорошо заметный в лунном свете силуэт дома был уже рядом. Вот он! Забор — не препятствие. Его преодолевают, даже не снижая скорости. Тригей опять кольнул остриём замешкавшегося было Кебета и перемахнул через препятствие почти одновременно с лазутчиком. В руках Килона появился изогнутый железный ломик: старательно сплетённая из ивовых прутьев и запертая изнутри деревянным засовом дверь предохраняла от зверя и случайного недоброго человека, но не от штурма обученного отряда. Нижний угол её отогнут, в образовавшееся отверстие змеёй ползёт Мелест; через мгновение засов снят и дверь распахивается. Нападающие врываются в дом. Клинки обнажены. Архипп, легко коснувшись тела на краю ложа у левой стены, определил: мужчина. Дрожа от волнения, он обеими руками поднял меч, чтобы всем весом своего тела вонзить его в сердце забывшейся предрассветным сном жертвы. Всхлипнув, он опустил оружие как раз тогда, когда мужчина со вздохом повернулся во сне, и удар лишь скользнул по рёбрам.

Притан проснулся мгновенно и с глухим рычанием схватил нападавшего. Твёрдыми, как древесина бука, руками, привыкшими давить на рукоятки плуга, давил он, прижав к себе, извивающееся тело молодого спартиата.

Мелест, перебравшись через борющихся, наугад рубанул в темноту, женский крик умолк, не успев набрать силы. Замах был слаб, тяжёлый толстый клинок лишь оглушил Тиону, не отняв жизнь, и убийца, с сопением ворочая рукояткой, вдавливал лезвие под основание горла.

Растерявшийся Архипп, стиснутый железными объятиями илота, из последних сил наносил бестолковые удары, лишь рассекая кожу на его голове. Внезапно высокий громкий крик ужаса пронзил темноту — один из нападавших неудачно схватил Аграну.

В свете вспыхнувшей в сознании молнии ощутил Притан, что это — последний крик его дочери, что тёплая жидкость, заливающая спину, — это кровь его жены, что детский всхлип и противный хруст — это гибель его маленького сына, а все вместе — это конец того, что было его семьёй, его жизнью, что было так хорошо и уже не существует больше.

Нет боли в распоротом боку, нет ударов по голове, вместо ночной тьмы — ослепительно белое пламя ярости, удесятерившее силы. Взревев, Притан вскочил с ложа, ещё туже стиснув кольцо рук, и не помня себя, впился зубами в плечо спартиата.

Тусклый свет головни, взятой из очага во дворе, позволил увидеть Лисиклу одного из своих воспитанников, повисшего в руках илота. Напрасно Мелест суетливо тыкал Притана мечом — тот не обращал на уколы внимания. Правая нога ирена скользнула в длинный выпад; в конце пружинистого броска он молниеносно, как змея жало, выпустил вперёд руку с мечом, направив остриё от нижнего правого ребра жертвы вверх, к левому плечу.

Илот вздрогнул, мёртвая хватка рук ослабла, выпустив полузадавленного Архиппа. Колени подогнулись, и мужчина рухнул на бесчувственное тело молодого спартиата, заливая его хлынувшей из раны кровью.

Лисикл обвёл взглядом небольшое помещение. Те, кого он увидел, лишь напоминали мальчишек, недавно вышедших с ним из Спарты. Теперь это были молодые волки, проверившие зубы на первой охоте. Да и сам он был похож на вожака стаи, вздыбившего шерсть над поверженным оленем.

— Помогите Архиппу, — прохрипел он Пасиону и Агию.

Юноши, вложив мечи в ножны, быстро отбросили убитого и вынесли липкого от чужой крови товарища во двор.

Теперь глаза ирена остановились на Стратионе и Менексене, вывернувших назад руки девушке. Она не могла кричать — рот был плотно забит обрывками её же пеплоса. Лисикл не столько увидел, сколько почувствовал обезумевший от ужаса взгляд. Но его хватило, чтобы разглядеть едва прикрытое разорванной материей тело, бьющееся в тщетных попытках вырваться из рук гордых своей жестокостью молодых спартиатов.

До сих пор ирен успешно скрывал напряжение под маской бесстрастности, но сейчас оно прорвало плотину воли, превратилось в желание, ещё более острое и жгучее, чем тогда на берегу. Часто стучало сердце, гудела голова, земляной пол качался под ногами, казалось, жилы вот-вот лопнут и его собственная кровь хлынет наружу, смешавшись с кровью только что убитых людей.

— Сюда! — не своим, жутким голосом прокричал он, делая знак окровавленным клинком.

Стратион и Менексен вытащили девушку на середину комнаты. Они поняли, чего хочет их начальник, но совершенно не представляли, что делать дальше, и только держали бьющуюся жертву.

— На пол, — хрипел ирен, — держать руки!

Юноши повалили упиравшуюся Аграну; подавляющую сознание пелену страха пронзила мысль ещё более ужасная — она поняла, что её ждёт, и машинально, как могла крепко, сплела ноги.

Остальные участники ночного нападения с расширившимися глазами наблюдали, как Лисикл, опустившись, мощным рывком рук, помогая себе коленями, преодолел сопротивление девушки и яростно вошёл в неё. Тишину нарушало частое дыхание спартиатов, потрескивание факела, стоны жертвы и звериный рык ирена, терзавшего добычу. Вскоре, глухо вскрикнув, он успокоился. Вяло, обессилено поднялся на ноги. Мгновение-другое тупо смотрел на распростёртое перед ним тело жертвы. Тёмные мазки на трепещущих бёдрах, животе, груди — это он оставил следы крови её близких.

Килон задыхался от злобы, но инстинкт самосохранения подсказывал ему, что под руку старшему приятелю сейчас лучше не попадаться. И лишь когда Лисикл, вскинув голову, спросил, кто хочет последовать его примеру, неожиданно для себя ответил «я».

Обойдя Аграну, будто примериваясь, он вдруг резко, изо всех сил, нанёс ей удар ногой в висок.

Тело девушки обмякло, глаза раскрылись, стекленея.

— Рассвет близок, — произнёс Килон, твёрдо глядя в лицо ирену, — я старался закончить скорее. Пора идти дальше.

— Вперёд! — прохрипел Лисикл, и небольшая колонна потянулась полевой тропинкой сквозь предрассветный туман к дому Форкина.

Кебет, проклиная всё на свете, шагал, чувствуя спиной обнажённый меч Тригея.

— Долго возились, — не удержался он от соблазна уколоть Лисикла, когда тот, измазанный кровью, покидал дом. В ответ ирен лишь злобно сверкнул глазами.

Мелест, воспользовавшись моментом, задержался в доме дольше всех и догонял колонну бегом, заняв своё место рядом с Архиппом. Юноша — во дворе его привели в чувство, облив водой, — был настолько подавлен неудачей в схватке с безоружным илотом, что не спросил приятеля о причине задержки.

Рассвет забрезжит через мгновение-другое. Надо спешить. Лисикл дал команду перейти на лёгкий бег...

* * *

Форкину плохо спалось в эту ночь. Хорошее настроение от приятного вечера в кругу друзей сменилось тревогой, едва он, простившись с мальчиками у своего дома, прошёл за ограду.

Насторожило безмолвие. Его пёс, Эвр, вопреки обыкновению не бросился с радостным лаем навстречу хозяину. Он неподвижно лежал в противоположном углу двора, уткнув морду в передние лапы.

Форкин окликнул его; только дрожь в ответ пушистой волной пробежала по спине собаки. Озабоченный Форкин набрал воды в черепок и подсунул псу под самую морду, но тот лишь жалобно заскулил. Стемнело. Решив, что Эвр тяжело заболел и ему не помочь, Форкин опустился на ложе. Сон не шёл. Мешала какая-то мысль. Внезапно он широко открыл глаза, сел, свесив ноги; вот оно! Собаки. Несколько дней назад исчез пёс Притана, да так и не вернулся. Приятели думали, что, убежав по своим собачьим делам, бедняга попал в какую-нибудь передрягу. Теперь странные вещи происходят с Эвром. Оба друга и соседа за короткий промежуток времени лишились своих собак. Зачем нужны эти животные? Для того чтобы охранять хозяина и его добро, предупреждать об опасности, а если надо — оборонять своими зубами.

Сомнений нет, пропажа сторожевых псов не случайна. А раз так — друзьям грозит опасность, и если она не грянула до сих пор, то потому, что был жив и здоров Эвр. Значит, нешуточный удар должен быть нанесён сразу им обоим, и скорее всего — это не староста и его клика, они никогда не решились бы на такое.

Странная догадка заставила старого бойца покрыться холодным потом. Криптия! Тайное убийство илотов, наиболее смелых, сильных и беспокойных, чтобы ужасом держать в слепом повиновении остальных, а заодно приучить будущих спартанских воинов к человеческой крови, сделать из молодых людей волков — людоедов!

Собака была отравлена минувшим днём. Волки могут нагрянуть уже сегодня ночью, сейчас!

Надо немедленно предупредить Притана. Давно не было криптий в этих краях, и не припомнить такого, думал Форкин, поднимаясь с ложа, но ему не раз приходилось слышать о страшном обычае.

Что это? В самом ли деле откуда-то издали донёсся женский крик, или это всего лишь разыгравшееся воображение? В любом случае надо спешить. Форкин накинул поверх хитона козью шкуру, взял крепкий посох — скиталу, при необходимости способный служить оружием, и вышел в предрассветную тьму.

Он почувствовал, услышал и увидел их одновременно. Значит, уже успели побывать у Притана. О, мои несчастные друзья! Бежать бессмысленно — не позволит больная нога. Остаётся одно: дороже продать свою жизнь. Старый воин сумеет сделать это.

Наверное, охотники за людьми тоже заметили его. Как хорошо, что Состен и Ксандр в безопасности! До последнего момента нельзя показывать, что ты ждёшь нападения. Шаг медленный, неуверенный, голова опущена, посох ощупывает дорогу. Вот они выходят из серых предрассветных сумерек, уже совсем близко!

Первый — высок, строен, широкогруд, идёт легко и упруго. Это вожак. В правой руке угадывается короткий меч — он держит его как нож, крестовиной к мизинцу, а клинок остриём вверх упрятал за локтевой сустав, чтобы жертва увидела блеск оружия лишь на короткий миг — последний миг своей жизни. Сейчас ударит. Пора!

Всего на взмах ресниц Форкин опередил врага, вложив всю силу в короткий внезапный выпад. Перехватив посох, как копьё, он направил его в солнечное сплетение взмахнувшего рукой спартиата. Стальной наконечник бы скитале!

Застигнутый врасплох Лисикл, собравшийся было нанести, а вовсе не получить удар, согнулся, глухо ёкнув, схватился за живот, сделал пару шагов в сторону и лёг на бок, подтянув колени к подбородку. Не давая врагу опомниться, Форкин с грозным криком обрушил посох на голову следующего противника и расколол бы её, как глиняный горшок, не выбрось тот вверх руку с мечом — на неё-то и опустилось со всего маху твёрдое дерево скиталы.

Ещё один выведен из схватки, стонет, баюкает перебитую руку, раскачивается, как стебель тростника под ветром.

Остальные, почувствовав настоящего противника, охватили Форкина кольцом; краски рассвета заиграли на обнажённых лезвиях мечей. Очередной нападавший, сгоряча сунувшись вперёд, не сумел парировать удара палкой и без памяти растянулся на земле.

Первые наскоки врага успешно отражены; крики растревожили собак, и они уже подают голоса, вот-вот мужчины выйдут из домов на улицу посёлка!

Форкин разглядел противника. Мальчишки, такие же, как его Состен, может, чуть старше. Каждый из них слабее опытного бойца и куда как менее искусен в бою. Только хромая нога мешает погнать их всех по полю, награждая ударами палки.

Остаётся удерживать врага гудящими взмахами скиталы, сурово наказывать рискнувших напасть и держаться — лучи Гелиоса уже разгоняют утренний туман, скоро подоспеют односельчане. Кажется, мальчишки поняли, что Форкин не может стремительно атаковать и расправиться с одним из них прежде, чем другие придут на помощь. Упруго кружат, угрожая клинками, готовые сделать выпад или быстро отпрянуть, ждут удобного момента. То один, то другой делает опасное движение, вызывая илота на встречные броски, и молниеносно отскакивает; силы окружённого тают, страшный посох не успевает достать дерзкого.

Тем временем ирен оправился от удара, поднялся на ноги, восстановил дыхание несколькими гимнастическими упражнениями, подобрал меч и встал рядом со своими воспитанниками.

Форкин быстро оценил серьёзность положения: с появлением вожака, очень опасного даже в одиночку, противник заметно воспрянул духом и утроил усилия. Даже тот, с безжизненно повисшей правой рукой, закусив посеревшую губу, взял меч левой и тоже вступил в схватку.

По едва заметному знаку Лисикла двое юношей стремительно бросились на илота сзади; яростный крик, взмах посоха — атака остановлена, но уже летит в молниеносном выпаде мускулистое тело ирена. Форкин пытался развернуться, прикрываясь скиталой, поздно — тяжёлый клинок обрушился плоскостью на голову.

Старый боец пошатнулся, стараясь усилием воли разогнать упавшую перед глазами тьму; но уже опускались мечи подскочивших спартиатов...

Лисикл, отойдя на несколько шагов, с удовольствием наблюдал, как его питомцы, сопя и надсадно придыхая, кромсают лежащее тело. Взгляд ирена, вновь ощутившим себя уверенным и спокойным, как на занятиях в гимнасии, подметил и плотно сжатую в кулак левую руку Мелеста, и растерянный вид Тригея — всё это время стоял он в стороне с обнажённым мечом, продолжая охранять лазутчика.

— Вы убили Форкина, господин, — голос Кебета звучал невозмутимо, — это второй из смутьянов.

«А ведь его дело требует немалой смелости и сообразительности», — вдруг подумал Лисикл и, приложив ладонь к губам, крикнул:

— Мелест, ко мне! Ну-ка покажи, что прячешь!

На испачканной грязью и кровью ладони сверкнула пара серебряных кружков.

— У тебя хорошее чутьё, — ирен не спеша, двумя пальцами взял деньги, — но ведь и у меня не хуже.

Не обращая внимания на расстроенный вид юноши, подбросил монеты, поймал и вдруг протянул их Кебету:

— Возьми. Здесь гораздо больше, чем две драхмы. Я даю тебе всё, что у меня есть. Прощай.

— Прощай, — в голосе лазутчика было больше удивления, чем благодарности; взяв серебро, он поспешил на юго-восток, где рассчитывал, прикрываясь растительностью, переправиться через Эврот в стороне от спартанской молодёжи.

«Не так уж плохо», — подумал он, прикинув свои доходы за последние сутки. В его отношении к ирену появилось нечто, напоминающее симпатию.

Лисикл оторвал своих питомцев от кровавого кома, только что бывшего человеком, как охотник отрывает от поверженного оленя разгорячённых погоней псов. Нет, никто не назвал бы сейчас их лица — жуткие маски смертоносцев — не только детскими, но и человеческими.

— Отходить! Менексен, Тригей, вперёд! — резко кричал ирен.

Когда небольшая колонна мерным бегом уходила к переправе, оглянулся через плечо: на окраине села собрались вооружённые чем попало люди, крича и размахивая руками, они направились к месту последнего боя Форкина.

* * *

Состен и Ксандр спали совсем мало — они поделили ночь, охраняя пирамиды оливок, тем не менее утром, по дороге домой, чувствовали себя бодрыми и свежими.

Непонятное волнение в посёлке озадачило их, но никто из опрошенных не смог объяснить, что происходит. Беспокойство Состена возросло ещё больше, когда он обнаружил во дворе родного дома неподвижно лежавшего Эвра. Напрасно друзья звали и тормошили его — пёс был мёртв.

По деревне метались вооружённые мотыгами и палками мужчины; мальчики присоединились к ним.

— Отец! Отец! — кричал Состен, но Форкина нигде не было.

Вскоре Состен и Ксандр увидели несколько человек, гуськом бежавших к Эвроту. Кого-то, кажется, несли на руках. Они уже миновали дом Притана и приближались к тянувшейся вдоль берега растительности.

Что привлекло внимание этих людей, растревоженных собачьим лаем и вышедших в поле раньше всех? Почему с молчаливой почтительностью расступились они перед Состеном?

Страшный крик друга заставил вздрогнуть. Плечи Ксандра сами собой заходили от судорожных всхлипов: нет больше соседа Форкина, весёлого и доброго!

Испуганный, серый, как ткань его хитона, суетится Пистий, зовёт идти к Притану. В самом деле, в ответ на шум никто не вышел из-за ограды! Ксандр, сорвавшись, бросился к дому. Староста и несколько мужчин поспешили следом.

Глаза Состена высохли, он встал на ноги: раны на теле отца — это след мечей! Боль потери, не утихая, перешла в равносильную ей ненависть к убийцам. Односельчане вполголоса произносили страшное слово «криптия» и объясняли друг другу, что это такое.

Теперь пришёл черёд юноши вздрогнуть от крика, столь же полного отчаяния и боли, как и его собственный.

— Я вернусь, отец, — негромко произнёс он и, повернувшись, быстрым шагом направился к дому Притана. Здесь уже хлопотали илоты под руководством Полифема. Староста, стоящий на коленях, охватив голову руками, завывал в непритворном горе. Смерть отца, похоже, закалила чувства Состена, иначе бы он тут же упал без сознания, увидев следы ночной расправы.

— Пойдём, пойдём отсюда, — один из мужчин выводит Ксандра. Глаза мальчика блуждают, ноги подкашиваются — о, Зевс, спаси его от безумия!

Тростниковые подстилки. Те самые, на которых они пировали вчера вечером. Сейчас на них укладывают трупы.

Илоты по двое, осторожно держа под руки и под колени, выносят тела Притана, Тионы.

— Наверное, девушку долго насиловали, потому и не успели до рассвета напасть на деревню.

— Бедняжка! Такой красивой выросла. Недаром сам староста задевал её то и дело.

Пистий, сотрясаясь от плача, катался по земле рядом с телом девушки, чья мёртвая нагота была прикрыта найденным в доме куском грубого полотна.

— Они обещали... Они обещали... — слышалось Состену сквозь рыдания. Странно, сейчас юноша не испытывал к старосте обычной неприязни. И всё же какая-то чепуха. Притан и Тиона ничего не могли ему обещать...

— Даже голодные волки не трогают детей, — зарокотал Полифем, когда один из мужчин вынес маленького Лавра.

— Душили так, что сломали шейные позвонки!

— Они хуже диких зверей!

— Спарта приучает своих волчат к вкусу нашей крови!

Состен обнял за плечи окаменевшего от горя друга:

— Смотри, Ксандр, смотри, запоминай хорошенько. И всегда вспоминай, услышав слово «враг». Ну а теперь... — Юноша тронул за руку Полифема. — Надо догнать убийц. Они не могли уйти далеко с раненым на руках. Я видел.

— Я тоже видел их своим единственным глазом, — ответил гигант. — И очень хочу тебе помочь. Но смотри — здесь, не считая старосты, четверо мужчин. Ещё трое остались в поле. Всего семь. И все крестьяне, а не воины, как твой отец. У нас нет оружия. Кроме этих мотыг и пастушьих посохов. Спартиатов же не меньше десятка. Они вооружены, они воины. Прости, Состен, мы не одолеем их, а только прибавим убитых в деревне.

— Тогда мы справимся сами. Идём, Ксандр, — Состен увлёк шагавшего на негнущихся ногах друга. — Вспомни, отцы учили не подставлять горло под нож, а давать отпор врагу!

Подростки удалялись к реке.

— Остановите же их, наконец! — раздался чей-то крик. — Они заблудятся или погибнут!

— Бежим! — Состен сначала тянул друга за руку, но вот жизнь как будто стала возвращаться к нему, и Ксандр прибавил ходу. Прекрасные бегуны словно стрелы вошли в посадку, скатились к Эвроту, бросились в его воды и скрылись в кустарнике прежде, чем посланная Полифемом погоня спустилась к берегу.

Легко, в ногу бежали подростки по широкой тропе, ведущей на дорогу в Спарту. Состен не знал другого пути, как не знал и того, что уверенный в себе ирен тоже изберёт самый простой, известный, а значит, и наиболее опасный путь отхода.

Ясная цель, живые действия — нет, не заглушили — заслонили боль утраты. На щеках Ксандра даже выступил румянец.

— Их ведь много, Состен. У них есть оружие. Как же мы справимся с ними? Может быть, вернёмся, возьмём наш лук со стрелами и меч?

— Нет, иначе мы никогда не догоним убийц. Выследим их. Нападём на тех, кто отстанет или отойдёт в сторону. Вспомни ещё раз уроки отцов: камень — тоже оружие...

Лисикл пустил отряд быстрым шагом. Погони, скорее всего, не будет, а Пасион слишком плох: увесистая палка илота перебила ему руку. Когда начался отход, он упал в обморок, не пробежав и сотни шагов. Пришлось нести его на руках, и ещё надо будет делать остановку, чтобы наложить шину на сломанные кости.

Не повезло также и Стратиону — илот задел его голову посохом. Именно задел — будь это удар, череп лопнул бы, как глиняный горшок. Стратиона тащили за руки, помогли переплыть Эврот; на противоположном берегу юношу стошнило. Он, по крайней мере, ещё перебирает своими ногами, но сможет ли дойти до Спарты?

Архипп вполне оправился, но плечо его прокушено настолько глубоко, что без лечения не обойтись.

Самое опасное место сейчас — в хвосте колонны, поэтому ирен отпустил главные силы небольшого отряда шагов на пятьдесят вперёд, вполне полагаясь на острое чутьё и цепкую память Мелеста. Килон держался рядом: хорошо изучив характер Лисикла, он знал, когда можно говорить без опасения получить затрещину, и сейчас язвил старшего товарища безжалостно, как овод-крючок вола в упряжи.

Лисикл шагал молча, слушал, мрачнел. К сожалению, если Гестией и архонты увидят события глазами Килона, то прощай мечты об эномотии. Придётся долго, быть может, всегда тянуть лямку рядового воина. Но... — Лёгкий шорох заставил его обернуться, а увиденное — прервать неприятные размышления.

Шагах в пятнадцати стояли двое юношей в грубых хитонах, какие обычно носят илоты. Тот, что повыше, взмахнул рукой. Лисикл успел уйти чуть в сторону, быстро сделав пол оборота и вскинув руки так, что левая прикрывала висок и темя, а ладонь правой оказалась там, где только что было лицо.

Вот он! Да, такой удар может исторгнуть мозг из черепа. Мальчишка мечет камни, как лёгкий пехотинец. Кто его научил?

Тело ирена раскручивалось, как напряжённый канат катапульты, тугая волна силы пробежала по нему и ушла в камень, сообщив ему смертоносную энергию обратного полёта.

Состен, словно молнией Зевса сражённый, рухнул навзничь. Ксандр в оцепенении смотрел на безжизненное тело друга, на быстро увеличивающуюся красную лужицу под его головой. Поднял взгляд: хищной радостью светилась ярко-белая полоска зубов на лице рослого спартиата, злым светлым пламенем горели глаза. Он поднял руку, осмотрел рассечённую кремнём ладонь, слизнул капли крови. Тронул за плечо своего спутника:

— Убей его, — палец раненой руки указал на неподвижно застывшего Ксандра.

Младший спартиат решительно двинулся вперёд, резким движением выхватив из ножен короткий меч.

Повернувшись, Ксандр бросился бежать так, как никогда не бегал. Ему удалось даже оторваться от преследователя, но тот, видимо не на шутку разозлившись, прибавил сил. Ксандр резко метнулся влево, пригнулся и остановился, с трудом сохранив равновесие. Одновременно рука преследователя, захватив воздух, пронеслась над головой. Килон проскользнул, сдирая подошвы сандалий, дальше по тропе, стремительно обернулся, взмахнул мечом и... получил сильный удар в лицо камнем, пущенным с трёх шагов! Выронив оружие, невольно закрыл он руками глаза, расквашенные нос и губы. Когда же Килон, отняв от лица скользкие, мокрые от собственной крови руки огляделся, мальчишки-илота уже не было видно.

«Только Килон, — размышлял Лисикл, — способен представить потери как просчёты в командовании. Остальные же, наоборот, гордятся полученными ранами».

Над лежащим неподалёку телом юноши-илота склонился Архипп.

— Наповал, — юноша вскинул голову. — Кто они?

— Догадайся, — бинтовал Лисикл руку полоской ткани, оторванной от хитона убитого, — у илота, с которым ты пробовал состязаться в борьбе, был сын. У того, второго, тоже. Ночью щенки избежали встречи с нами, так прибежали сейчас. Вот первый, другого добивает Килон.

— Догнал? — спросил ирен подошедшего Килона, с насмешкой глядя на его разбитое лицо.

Килон угрюмо кивнул.

— И убил?

Новый кивок, правда, не совсем уверенный.

— Меч!

Покачивая головой, скривив губы, рассматривал чистый клинок.

— Ты задушил его голыми руками? Правильно! Нечего из-за такого пачкать оружие! Чем он тебя так? Кулаками? Крепкий парень, наверное, тебе пришлось хорошо потрудиться.

Килон молчал.

— Не всегда бывает легко справиться с врагом. Ты имел дело с почти ещё ребёнком. Противник Архиппа был куда сильней. Другой илот оказался настоящим воином. Вот почему самые смелые из вас, — подчеркнул Лисикл, — унесли на себе следы схватки. Так я и доложу педоному Гестиею.

Лисикл нагнулся, рванул хитон несчастного Состена, смочил оторванный кусок водой из фляги:

— Возьми, уйми кровь. Идём.

На ходу искоса поглядывал на Килона: тот всхлипывал, прижимая к разбитому лицу влажную ткань. В конце концов, все выходки юноши за прошедшие сутки объясняются только чувствами к нему, Лисиклу... Притянул его к себе, обняв за плечи; укрощённый любимец восторженно поскуливал, как обласканный хозяином щенок.

...Пробежав полторы-две сотни шагов, Ксандр резко свернул с дороги. Тугие ветви вечнозелёных кустарников больно хлестали, царапали тело, рвали хитон. Затем стало легче — пространство меж старыми грабами было свободно от цепкой поросли. Мальчик уже осознал, что погони нет, но заставить себя перейти на шаг не мог.

Споткнувшись о корень, упал, выставив вперёд ладони, перекатился через бок и оказался в выемке, заполненной жухлыми листьями. Присел, часто дыша, не чувствуя боли в ушибленном локте. По мере того как дыхание восстанавливалось, сознание необратимости потерь вошло в сердце глубокой пронзительной болью, заставив сжаться в комок и забиться в судорожных рыданиях.

Часть вторая

ЛЕВКТРЫ

I

— Почтенный Никерат, я заплачу всю оговорённую сумму сполна, но за следующую партию товара никак не смогу дать больше.

Купец Мидон, маленький, круглый, чернобородый, подвижный, как ртуть, бегал, взволнованно размахивая руками, но небольшой комнате на втором этаже таверны.

— Посуди сам, чего стоит переправить его в Африку кто только сейчас не промышляет пиратством! А какие цены заламывают судовладельцы! Я просто не знаю, зачем работаю — прибыли никакой, одни убытки!

— Уж не хочешь ли ты, чтобы хозяин поискал другого покупателя? — спросил Никерат, уловив момент, когда купец, подскочив к столу, в два глотка осушил стоявшую на нём чашу.

Мидон поперхнулся, недопитое вино брызнуло изо рта:

— Я слишком ценю достойного Поликрата, чтобы доставлять ему трудности. Кто сейчас купит в Спарте всё, что производит его эргастерий[72]? Только малую часть. Эфоры зорко следят, чтобы оружие из лаконской стали не ушло к соседям — ведь оттуда оно пойдёт прямо к фиванцам! Можно продать в Азию, Африку или, скажем, в Италию, да только мало кто рискнёт дальним морским переходом! Разве что такой ненормальный, как я, клянусь собакой! А представь убытки благородного Поликрата, пока ты будешь искать нового покупателя! Ведь не всякий подойдёт — нужен человек дельный, честный...

С этим купцом всегда так: доведёт до головной боли, но потом уступит — правда, самую малость, ровно столько, чтобы Поликрат не очень сердился и не срывал гнева на своём доверенном вольноотпущеннике. Надо признать, сотрудничество с ним приносило постоянную, почти неизменную прибыль, и не было случая, чтобы Мидон подвёл.

Закончив дела, оба — крупный тяжёлый Пикерат и коротышка купец вышли из душной таверны близ полного суеты и шума порта. Какие богатства стекаются сюда со всей Ойкумены! Затем они разойдутся по Элладе, но оставят здесь, в Коринфе, свой золотой осадок.

Никерат отправился к веренице тяжело груженных повозок, а купец спустился к стоявшим у причала судам. Мидон и Никерат не стали дожидаться окончания погрузки и удалились в контору для окончательного расчёта.

Закончив дела, Мидон шёл мимо храмов и общественных зданий, сверкающих белизной мрамора, украшенных колоннами и статуями. Около одного прилавка с различными поделками он остановился. Покрутив в руках то одну вещицу, то другую, Мидон наконец выбрал изящную серебряную статуэтку отдыхающего Гермеса.

— Хочешь, дам один дарик[73], — спросил Мидон лоточника.

— Тогда он, — указал торговец на статуэтку бога торговли, — обидится на меня. Дай два.

— Ни по твоему, ни по моему, — купец сунул руку в кошель, — у меня как раз два дарика... Но не совсем полных! — На его ладони появились две монеты с причудливо надломленными краями. — Здесь как раз на полтора дарика золота. Возьми их — и Гермес будет доволен нами обоими!

Торговец прикинул вес монет на руке, попробовал на зуб: хорошо, пусть будет так.

Купец почтительно опустил изображение бога-покровителя в пришитый с внутренней стороны плаща карман и отправился дальше. Лоточник тоже недолго нахваливал свой товар и, свернув торговлю, заковылял, петляя, к южной окраине Коринфа.

— Вот взгляни, — протянул он дарики хозяину ничем не примечательной гончарной мастерской, — похоже, те самые, о которых ты говорил.

Тот, бросив круг с недоделанным фиалом, приложил два кусочка золота к изломам монет:

— Да, это симболон. Вот тебе вместо них два полновесных дарика.

Оставшись один, гончар запер дверь, вооружился остро заточенной камышинкой, крохотным алабастром с сепией[74] и принялся что-то писать на узкой ленточке тончайшего пергамента, явно предназначенного для голубиной лапки.

— Судно выйдет завтра, — шептали его довольно улыбавшиеся губы, — там оружия на несколько сотен гоплитов! Его встретят в условном месте. Пусть лаконская сталь послужит фиванским воинам!

Мидон же весело пировал в обществе Никерата. Платили пополам (в интересах дела Поликрат давал своему вольноотпущеннику небольшой процент от прибыли), не скупились, угощали вином всех посетителей, и портовая таверна шаталась от бурного веселья. Все вокруг — матросы, грузчики, мелкие торговцы, просто бездельники и портовые девки — уже знали, что уважаемый Мидон отправляет в Египет партию прекрасной лаконской стали и рассчитывает на немалую выгоду. Сейчас он восседал посреди окруживших его гуляк и рассказывал историю о делах таинственных и опасных; человек бывалый, он знал их великое множество.

— Говорю вам, — вещал взволнованный собственным рассказом купец, — что ламию от настоящей женщины можно отличить, лишь когда она нападёт, а тогда уже будет поздно! Вот послушайте. Когда-то постигал я искусство торговли под руководством моего старшего компаньона, человека рассудительного и умелого. Пытался он приучить к делам и своего сына, но тому больше нравилось порезвиться в обществе приятелей и весёлых красавиц. Однажды компаньон отправил Этеоника — так звали юношу — в Византию, снарядив для этого свой лучший корабль. Как-то раз этот юноша беззаботно веселился в кругу друзей, расхваливая прелести и искусство византийских гетер. Вдруг к Этеонику приблизилась женщина, похожая на служанку, и предложила ему встречу со своей госпожой — так, чтобы остальные не слышали. Тот не заставил себя долго упрашивать и поспешил вслед за женщиной.

Увидев мерцающие глаза госпожи, её густые тёмные искрящиеся волосы, стройное тело, он позабыл обо всём на свете. Самонадеянному молодому человеку и в голову не пришло, что могла быть ещё какая-либо причина, кроме его достоинств, чтобы вызвать интерес такой красавицы. Недолго длилась беседа. Вскоре Этеоник оказался на ложе очаровательной хозяйки и жадно утолял свою страсть. День между тем угас. В комнате стало темно. Этеоник, желая ещё насладиться красотой женщины, попросил её зажечь лампионы.

— Не зажигай! — услышал он вдруг голос, прежде такой нежный и ласковый, а теперь зловещий и повелительный. Но фитиль уже вспыхнул, и Этеоник увидел ту, что совсем недавно покорила его своей красотой. Но теперь не трепетные руки восхищения, а холодные, липкие лапы ужаса охватили его! Глаза горели злым зелёным огнём, ярко-красный рот ощерился острыми кривыми зубами, а волосы шевелились, как змеи на голове Медузы горгоны[75].

С леденящим душу хохотом ламия прыгнула на молодого человека. В ужасе тот отпрянул, и тварь, промахнувшись, полоснула его зубами по плечу. В беспамятстве ударил Этеоник чудовище зажатым в кулаке огнивом и бросился к двери. Она конечно же была заперта. В этот момент боги пришли на помощь несчастному и вдохнули в него силу. Он схватил ложе, на котором только что предавался любви, и придавил змеящиеся по полу руки. А его прыжку в окно позавидовали бы атлеты-олимпийцы! Не переводя дыхания, молодой купец примчался на постоялый двор. Велика была радость моего компаньона успехам сына, ставшего после этой поездки серьёзным и осмотрительным. Почтенный старец до конца своих дней так и не узнал истинной причины перемены в своём сыне, а потому часто изливал на меня поток благодарности, как вы понимаете, совершенно незаслуженной.

Закончив рассказ, купец взглянул на замерших слушателей.

Никерат сидел задумавшись, и судя по выражению лица, в его отуманенной винными парами голове зрела некая догадка.

— Ламия, Мидон, она ламия! — изрёк Никерат, воздев кверху палец.

— Кто?

— Тира! Так вот, она точно такая, как та, что покусилась на этого...

— Антифа! — сорвалось с губ тотчас же прикусившего язык купца.

— Нет, — Никерат мотнул головой, упрямо пытаясь что-то припомнить.

— Правильно, его звали Этеоник. Но расскажи, кто такая Тира? — поспешил отвлечь внимание собеседника от неосторожно названного имени Мидон.

— Хозяин привёз её три года назад из... из Фракии. Большие деньги заплатил за неё! Зачем, думаю, ему эта игрушка? Ведь хозяину женщины не нужны. Ему всё мальчиков подавай... Теперь, похоже, они тоже не нужны. Не интересуют больше. А эта... Если бы с хозяином спала, тогда понятно... А если нет — по какому праву, я спрашиваю, она распоряжается в доме?

— Распоряжается в доме Поликрата, сказал ты? — Мидон был явно заинтересован. — Значит ли это, что она ведёт домашнее хозяйство? Должно быть, женщина хорошо образованна, умеет играть на музыкальных инструментах, декламировать, танцевать, занимать гостей умной беседой?

— Это всё она умеет. Учёная.

— Вот видишь, значит, Тира — очень дорогая рабыня. Такими украшают богатые дома. А ведь каждый бережёт дорогие красивые вещи и всячески заботится о них. Я только не могу понять, почему тебе кажется, будто она ламия?

— Волосы у неё длинные, тёмные, и голубые искры вылетают из них в темноте... Глаза такие синие... Посмотрит иногда — спине холодно... И губы красные... Истинно ламия. Выпьет кровь, когда захочет.

II

Пелопид открыл глаза. Несколько секунд лежал спокойно, заставляя сон ослабить свои объятия. Повернул голову — белевшая рядом подушка была пуста.

Гимнастическими движениями размял суставы, подтянул сухожилия, сообщил пластичность могучим мускулам и, накинув хлену, спустился в мегарон.

Конечно, жена была здесь, завершая приготовления к завтраку и отъезду мужа.

— Не помню, удалось ли мне когда-нибудь встать раньше тебя, — сказал он, целуя женщину в тёплую щёку.

Выйдя во двор, он встретил конюха:

— Лошади готовы, господин.

— Хорошо, выводи их, выезжаем без задержки. Я не хочу опоздать и прослыть лежебокой. — Пелопид затянул широким поясом хитон.

— В этой сумке хлеб, сыр и копчёное мясо, — объясняла жена Пелопиду, пока тот завтракал, — здесь смоквы, а вот мех с вином.

Закончив завтрак, беотарх ещё раз поцеловал её.

— Иди спать, милая. Ты ведь легла намного позже меня.

— Будь осторожен на охоте. Я всегда волнуюсь, провожая тебя.

— Не бойся, кабан не страшнее лаконского гоплита!

Вскоре цокот копыт нарушил утреннюю тишину — беотарх проскакал к Нейским воротам, где собирались участники долгожданной охоты. Некоторые из них — в том числе несколько беотархов, высших государственных чиновников и военачальников — уже были на месте.

Всплеск возгласов дал понять, что все охотники, наконец, собрались. Ворота со скрипом отворились, и кавалькада двинулась лёгкой рысью.

Пелопид и Эриал, безошибочно избранный Эпаминондом для того, чтобы следить за происками врагов фиванской демократии, скакали рядом, болтая о пустяках. И так уж получилось, что когда начальник охоты расставлял пары охотников в местах пересечения узкой лесной дороги с едва заметными звериными тропами, они вновь оказались вместе.

Слуги, забрав лошадей, ушли вниз по склону. Их дело — поставить полевой лагерь и готовить охотничий пир. Некоторые же счастливцы, вооружённые сетями, отправились ловить стремительных зайцев. Роль загонщиков исполняли крестьяне из ближайших деревень.

Два вторжения спартиатов в течение двух лет заставляли их заботиться не столько о спасении урожая, сколько о своём собственном. Дары полей, виноградников, оливковых рощ оскудели, зато несказанно приумножилась дичь. Клыкастые секачи прямо среди дня гордо выводили на возделанные поля свои стаи, и ликующий стук кабаньих зубов оглашал окрестности, обещая людям третью голодную зиму подряд. Поэтому крестьяне с радостью приняли участие в охоте и сейчас, охватив заросли широким полукругом. Пока ещё не были слышны ни крики, ни лай собак, и Пелопид, нарушая охотничьи правила, вполголоса обратился к своему соседу:

— Поговорим о деле. Что узнал ты о спартанском отряде, оставленном близ Теспий, и особенно о его командире?

— Задача отряда — брать под свою защиту всех беглецов, тех, кто недоволен нашей демократией, — чётко, словно ждал этого вопроса, говорил Эриал. — Командует полемарх Сфодрий. Знали мы его и раньше. Он не так уж молод, но лишь сейчас Агесилай доверил ему ответственную задачу. Как сообщил Мидон, человек он храбрый и воин умелый, но алчен и безгранично честолюбив.

— Считает себя отмеченным ниже заслуг?

— Несомненно. А главное, метит в эфоры и ради этого готов на всё. Отличается скорее сообразительностью, чем глубиной ума.

Пелопид задумался над услышанным, но вдруг быстрым движением схватил прислонённое к дубу копьё. Средних размеров кабан с треском вылетел с тропы, пересёк дорогу и тут же исчез в подлеске. Вслед за ним словно наперегонки промчались две молодые свиньи.

Тело атлета метнулось вперёд. Тяжёлое копьё с шумом рассекло воздух и коротким хряским ударом по самое древко вошло в чёрную тушу рядом с лопаткой. Копьё Эриала вонзилось на локоть сзади.

Зверь рванулся, перескочив через полосатого малыша; тот испуганно взвизгнул и юркнул в кусты. Охотники переглянулись. Раненый кабан уходил, с треском проламывая себе дорогу в зарослях...

Можно подождать — подойдут загонщики, прибегут собаки. Но азарт взял своё. Обнажив клинки, Пелопид и Эриал скользнули на звериную тропу.

Сзади слышался лай собак. Участники облавы, не найдя охотников на месте, догадались о происшедшем и двинулись вслед за ними. Два огромных лохматых пса промчались мимо, искусно лавируя в зарослях.

Охотники ускорили шаг. Глазам открылась крохотная поляна, где, опустившись на задние копыта, по-собачьи сидел старый кабан. Он тяжело дышал — видно, бросок из засады отнял последние силы. Но маленькие глазки зверя ещё горели смертельной для врагов боевой яростью, чуткое длинное рыло едва заметно подрагивало.

Уловив приближение охотников, псы, видимо, решили показать свою доблесть. Жутко рыча, устремились они к раненому зверю. Но старый вепрь встретил лохматые комья ярости коротким скачком вперёд-вправо, чуть мотнул большой головой, и звериный рык перемежился жалобным визгом: один из нападавших с распоротым до задних лап брюхом, ломая ветви, отлетел в ближайший куст. Другой пёс успел вцепиться в загривок кабана слева.

Тем временем Пелопид, подобравшись почти вплотную, выбирал момент для удара.

Но вот кабан, очевидно вспомнив прежний опыт, потащил врага к дереву, рассчитывая прижать его к стволу и раздавить своей массой. На мгновение он повернулся к Эриалу правым боком, и копьё охотника вонзилось в короткую шею вепря.

Навалившись на древко, Эриал пытался удержать зверя, но тот сумел освободиться, отшвырнул повисшего на нём пса и бросился на нового противника! Тут могучее тело Пелопида метнулось в молниеносном выпаде, и массивный острый клинок вошёл под ухо вепря. Пелопид, охватив шею чудовища так, чтобы избежать удара клыков, напрягался в титаническом усилии, стараясь предотвратить последний бросок кабана.

Страшный зверь дотащил державших его человека и собаку до вжавшегося в жёсткий куст Эриала и рухнул, почти уткнувшись рылом ему в ноги.

Медленно поднялся перепачканный кабаньей кровью Пелопид.

— Ты спас мне жизнь, — произнёс Эриал; лишь необычная бледность выдавала его волнение.

— А что мне оставалось делать, — устало улыбнулся Пелопид, — этот зверь прервал чрезвычайно важный разговор, мы непременно должны его закончить, — тихо добавил он под восхищенный гомон подходивших крестьян.

Загонщики восклицали и размахивали руками, рассматривая поверженное чудовище, дивились размерам его клыков, сердечно поздравляли охотников.

Пелопид отвёл Эриала в сторону.

— Итак, продолжим о командире Теспийского отряда, Сфодрии. Если он таков, как ты рассказал, думаю, этого человека можно побудить к необдуманному поступку, вредному для Спарты, но полезному Фивам... Пусть нападёт на Афины!

Эриал даже отшатнулся: как могла такая дерзкая мысль прийти в голову? Да, Сфодрий запальчив, не в меру честолюбив, но никогда не изменит Спарте, и, в конце концов, он всё же не безумец!

— Дерзкие замыслы хороши своей неожиданностью. Ты заметил, что именно такие и осуществляются?

Изумление Эриала быстро прошло, и ум его заработал с привычной быстротой и чёткостью, превращая общую идею в план действий.

— Нужно, чтобы предложение исходило от друга Спарты и явного конкурента Афин, человека, которому Сфодрий доверяет. А если ему пообещать ещё золота, убедить в благодарности отечества и грядущей славе... Пелопид, кажется, у меня есть подходящий человек!

— Кто?

— Крупный торговец с Родоса, Антиф.

— Этот проходимец?

— И законченный негодяй, — улыбнулся Эриал, — но это наш негодяй, потому что мы скупили большую часть его долговых расписок. Теперь весь его торговый дом, по сути дела, принадлежит нам.

Продолжая беседу, Пелопид и Эриал направились к лагерю.

Охотничий пир, где их чествовали, как героев дня, удался на славу. Когда один из пирующих вновь поднял кубок за Пелопида — на этот раз отмечая его заслуги в защите фиванской демократии — беотарх вежливо, но решительно отклонил предложение.

— Лучше выпьем за тех, кто вместе с Эпаминондом должен закупить хлеб в Пагасах и доставить его сюда. Судьба нашей демократии зависит от исхода этого предприятия не меньше, чем от выигранного сражения со Спартой!

III

Вёсла боевой триеры мерно поднимались и опускались в такт ударам о поверхность медного диска. Темп гребли был невелик: при необходимости корабль мог в два раза быстрее резать лазурь моря в этот необычайно погожий для осени день. Но его бег сдерживала колонна из десятка круглобоких, неуклюжих судов. Напрасно они вовсю работали вёслами — скорость не прибавлялась. Триера же не только вела, но и охраняла их. Другая такая же замыкала колонну.

Все паруса были свёрнуты: попутный ветер остался за мысом Артемисий, и теперь придётся идти на вёслах вплоть до самой Авлиды. Лёгкий встречный ветерок овевал морской свежестью двух мужчин, стоявших на носовой боевой площадке головного корабля.

— Итак, — произнёс младший из них, — скоро мы увидим Авлиду. Думаю, Эпаминонд, доставив пагасский хлеб в Фивы, ты окажешь родине не меньшую услугу, чем Пелопид, отразивший натиск спартиатов.

— Я не соперничаю со своим другом ни в славе, ни в должностях, — отвечал, поправляя чёрный плащ, Эпаминонд. — После разгрома олигархов и изгнания спартиатов мы смогли продержаться во многом благодаря именно Пелопиду.

— Но и тебе тоже. Вспомни первое вторжение лаконцев — ими командовал тогда царь Клеомброт. Они могли захватить Фивы: ведь мы были так слабы, но не сделали этого. Более того, вдруг без видимых причин спартанское войско отходит, теряя людей и добычу в страшную бурю, в то время как доверие наших граждан к демократам уже колебалось из страха перед грозным противником! Что же случилось с царём Клеомбротом?

Эпаминонд лишь пожал плечами.

— А это чудесное известие, что мы получили недавно? — продолжал его спутник. — Я говорю о неожиданной попытке Сфодрия, начальника спартанского гарнизона в Теспиях, захватить афинский порт Пирей! Ведь он подарил нам сильного союзника. Что это — боги отняли у спартиатов разум или, — понизил он голос, — как говорят, удары золотого меча Эпаминонда?

— Есть вопросы, на которые не отвечают. Если лаконцы считают, что среди них есть те, кого легко одолеть золотым оружием, — пусть взаимная подозрительность ослабит их ряды. Если Сфодрий подарил Спарте нового врага не за деньги, а всего лишь по недомыслию, то зачем же возводить на человека напраслину? Наконец, даже если удастся подкупить кого-нибудь в стане противника, то зачем же говорить об этом? Ведь тогда страх перед разоблачением и наказанием может оказаться сильнее алчности, и применение золотого оружия в дальнейшем будет затруднено.

— Враг делает всё, чтобы этого оружия у нас было как можно меньше! Агесилай вновь не позволил нам собрать урожай и добился, чего хотел — поставил Фивы на грань голода!

— Вот человек, делающий честь войне! — воскликнул Эпаминонд. — Ныне, в годах преклонных, он силён духом и разумом, как некогда телом! Презирает золото как спартанец времён Ликурга! Против его людей бессильно золотое копьё! Впрочем, — закончил он, успокаиваясь, — знаменитый воин чересчур обременён грузом прожитых лет. Кроме того, его взгляды мешают обогащаться и вести роскошный образ жизни слишком многим влиятельным гражданам Спарты. Я не удивлюсь, если со старым львом случится беда.

— Он предпримет новое вторжение, скорее всего, летом будущего года, а к тому времени мы станем сильнее. Вот если бы нам не удалось доставить хлеб из Пагас в Фивы...

— Ещё не доставили, — устремлённый вдаль взгляд Эпаминонда вдруг стал холодным и острым, — похоже, рано говорить о завершении дела.

— Что это? — его спутник также обратился на север, к Магнесии, откуда наперерез судам шли три увеличивающиеся на глазах точки.

— Три боевых корабля идут развёрнутым фронтом, — ответил Эпаминонд, — и уверяю тебя, в них полно спартанских эпибатов. Ближайший лаконский гарнизон стоит в Орее. Начальником там некто Алкет. Похоже, именно он спешит нам навстречу так, что вёсла гнутся!

— Будем сражаться!

— Бесполезно. Противник атакует тремя триерами нашу одну и расправится с нею прежде, чем подоспеет вторая. Тогда он легко одолеет и её. Не стоит также пытаться уйти — наши круглобокие[76] не могут развить нужную скорость. Сопротивление означает гибель, а тогда уж Фивы точно останутся без хлеба.

— Как? Мы даже не обнажим оружия? Покроем себя позором?

— Мы должны быть прежде всего живыми, чтобы спасти Фивы от голода, а демократию от гибели. Оружия обнажать не будем! Но всё же распорядись принести шлемы. Алкет горяч, и может засыпать нас стрелами, прежде чем поймёт, что мы сдаёмся.

Кормчий тоже заметил опасность: удары тимпана стали чаще, резко звучали отрывистые команды. Эпибаты, на ходу застёгивая позвякивающие металлом доспехи, торопливо поднимались на боевые мостки. Несколько матросов разносили по скамьям гребцов короткие мечи и ножи[77]. Струи омывающей корпус воды зажурчали громче: триера забирала влево, носом к противнику, чтобы избежать сокрушительного удара тараном в борт.

Спартанский гармост нетерпеливо повёл крутыми плечами, под алым плащом сверкнула бронза панциря: манёвр удался! Сейчас его триеры, идя параллельным курсом, зажмут меж своих бортов корабль противника!

В какой-то момент атакованной триере едва не удалось увернуться, но или кормчий ошибся в расчётах, или экипаж не смог точно выполнить его команду, и теперь ему, Алкету, осталось взять идущую в руки победу. Он уже поднял руку, готовясь дать сигнал лучникам и баллистиарию[78], наводившему заряженный каменным ядром палинтон в прикрытую лёгким фальшбортом носовую площадку фиванской триеры.

Но что это? Корабль противника сбавляет ход, вёсла втягиваются в корпус. Один из стоявших на носовой площадке воинов — из-за фальшборта виден лишь его шлем — вытягивает вперёд руки с горизонтально лежащим мечом в ножнах. Они сдаются!

Алкет медленно, чтобы стрелы не сорвались с туго натянутых луков, опустил руку. Шлем скрыл невольно проступившее выражение досады: он предпочёл бы взять победу в бою.

Корабли тем временем поравнялись. Четырёхлапые крючья-кошки крепко впились в борт фиванской триеры. Алкет потребовал убрать фальшборты, начальников вызвал к себе на корабль, а оружие велел приготовить к сдаче.

— Эпаминонд? Так это ты здесь за главного? Кажется, я уже слышал твоё имя. Значит, ты не последний среди этих смутьянов — фиванских демократов! — презрительно бросил спартиат человеку в чёрном, ступившему на боевой помост его триеры. — Что, заниматься демагогией легче, чем водить корабли в морском бою?

Эпаминонд гордо вскинул короткую каштановую бороду:

— Алкет! Отнесись с уважением к тем, кто решил избежать кровопролития. В ином случае победа обошлась бы тебе недёшево. Даже сейчас мои товарищи намерены сражаться до последнего, если с нами, — указал он на сопровождавших его, — что-нибудь случится. Взгляни!

Гармост повёл взглядом и быстро оценил, как изменилась обстановка, пока он разбирался с первой фиванской триерой и препирался с Эпаминондом.

Торговые суда, которые ещё недавно бестолковыми взмахами вёсел выдавали растерянность своих экипажей, теперь завершили перестроение в оборонительный круг. Многолюдная сила объединённых экипажей, свободно маневрирующая по настилам между судами, легко задавит своей численностью эпибатов одной-двух атакующих триер, а ведь боевые корабли фиванцев тоже не останутся в стороне!

«Надо было с ходу таранить головную триеру!» — с досадой подумал Алкет, оборачиваясь к Эпаминонду.

Тот продолжал с такой гордостью, словно сам был победителем:

— Я здесь не для того, чтобы полностью сдаться на твою милость. Я лишь доставил наши условия. Они таковы: все граждане Фив — а на кораблях почти нет рабов — доставляются в Орей. Затем без всякого выкупа с оружием для своей безопасности и с личным имуществом они следуют на родину. Тебе достаются корабли с грузом. Это хорошие условия, принимай их.

Алкет недовольно поморщился: подумать только, Эпаминонд говорит так, будто приказывает!

— Если ты нарушишь своё слово, никто и никогда уже не вступит с тобой в переговоры, — завершил речь фиванец, — лучше потерять жизнь в бою, чем доверить её лицемеру!

Алкет медленно снял украшенный поперечным красным гребнем шлем.

— Хорошо, — мрачно бросил он парламентёрам, — я принимаю условия. Но сейчас вы сдадите на время всё ваше оружие, а также две трети вёсел с боевых кораблей...

Солнце уже клонилось к закату, когда жители Орея, взволнованные известием о приближении множества кораблей, разношёрстной толпой направились к порту. Сомнений нет, задуманное спартанским гармостом предприятие удалось (куда и зачем ушли его триеры, все знали ещё в полдень).

Алкет, теперь уже увенчанный славой военачальник и государственный муж, важно сошёл с борта пришвартовавшейся к причалу триеры.

— Боя не было. Трусы сдались, — горделиво бросал он короткие фразы угодливо мельтешившим вокруг местным олигархам; они обступили гармоста, едва тот принял доклад помощника. — Десяток судов, груженных зерном. Две триеры. Более трёхсот пленных. Всех в замок! К судам охрану! Разгрузка завтра.

Изумление охватило горожан, когда самодовольные конвоиры в красных плащах вели захваченных фиванцев к Орейской крепости. Такого количества пленных им видеть ещё не доводилось. Велика сила Спарты! Эпаминонд, опустив голову, шагал среди других несчастных. Тем не менее он выглядел скорее как человек, решающий в уме некую сложную задачу, чем подавленный и сломленный неудачей.

Ещё в порту, когда безоружных фиванцев стали, подталкивая копьями, строить в колонну, Эпаминонд сумел пробраться к Алкету:

— Как ты смеешь так обращаться со свободными людьми! Вспомни условия нашего договора!

Уродливое лицо гармоста исказилось в свирепой гримасе:

— Здесь нет свободных людей, а только рабы. Будут проданы так же, как и ты. Но нет, твою судьбу решит Герусия: я только что узнал, что ты — один из самых ярых врагов Спарты!

— Спартиаты нарушили своё обещание, — обратился к Эпаминонду один из шедших рядом с ним, — ты слышишь? Лучше нам было бы принять бой: или погибли бы с честью, или спаслись!

— Рано говорить о гибели. И мы ещё не в рабстве. Словам же развратного Алкета я не верил ещё в море. Сейчас лишь самый важный момент боя, а не поражение. Оно наступит неминуемо, едва вы перестанете доверять мне! Мы вошли в занятый противником город. Осталось его взять! Вот так и следует оценивать наше положение.

Пленных загнали в подвальные и подземные камеры Орейской крепости, толстые двери заперли мощными засовами, приставили часовых.

Тех же, кого не удалось втиснуть в битком набитые каменные мешки, связали и, согнав в тесный круг, усадили во дворе крепости на расстоянии верного броска копья со смежных стен. Эпаминонд постарался оказаться именно в этой, последней группе заключённых, что ему вполне удалось. Некоторое время он сосредоточенно рассматривал сооружения крепости. Затем его внимание привлекла сверкавшая отнюдь не спартанским великолепием колесница, подъехавшая к воротам. Вскоре появился принаряженный и с невероятной причёской Алкет.

«Прав был Ликург, говоря, что красивых причёска делает ещё прекраснее, а безобразных — ещё ужаснее», — подумал Эпаминонд, глядя, как гармост в роскошной колеснице уезжает из крепости.

Стоило только начальнику уехать, как два немолодых гоплита подошли к его помощнику и с возмущённым видом стали ему что-то доказывать. Тот, видно, принял доводы старых вояк, несмотря на своё мрачное настроение. Некоторое время спустя он тоже удалился из крепости в сопровождении нескольких человек. Питанием пленных, похоже, никто заниматься не собирался. Голод, а главное, жажда, давали о себе знать всё сильнее.

— Задерите головы, раскройте пошире свои фиванские пасти, может, дождик туда и капнет, — ответил один из стражников в ответ на просьбу принести воды. Всё же ближе к ночи появилось завёрнутое в лохмотья существо с большим кувшином воды. Пока пленники пили, передавая сосуд из рук в руки, ворота вновь заскрипели, и во двор вошёл небольшой отряд воинов в доспехах.

— Долго же вы собирались! — встретили вновь прибывших спартиаты. — Что, успели забраться к жёнушкам под бочок?

Эпаминонд пристально следил за происходящим. Так вот в чём дело! Большое число пленных заставило спартиатов намного увеличить караулы. Старые вояки конечно же были не в восторге от предстоящего служебного бдения, воспользовались отсутствием гармоста, и убедили его помощника возложить охрану заключённых на местную милицию!

Достаточно взглянуть на этот строй, где разнообразно одетые, лишённые настоящей военной выправки люди расставлены не но росту, и станет ясно, что лишь приказ городских властей заставил пекарей и шорников, гончаров и ткачей взять в руки старое, перешедшее от отцов и дедов оружие.

Спартиаты снимали доспехи и, весело галдя, группами уходили в ночной город искать запретных на своей родине развлечений.

Когда смена караулов была завершена, командир отряда милиции подошёл к пленным:

— Я распорядился приготовить для вас пищу. Потерпите ещё немного.

— Разумно, — ответил, поднимаясь со своего места, Эпаминонд, — ещё немного — и терпеть было бы некому.

— Ты ли это, Эпаминонд? — приглушённо воскликнул командир, отведя пленного фиванца в сторону.

— Как видишь, мой друг и гостеприимец. Я ездил закупать хлеб в Пагасах и на обратном пути обязательно навестил бы тебя, не будь здесь спартиатов. Впрочем, всё же навестил — в качестве живого товара.

— Спартиаты кажутся здесь лишними не только тебе. Ты знаешь, наш город некогда был членом Афинского морского союза. Так вот, старший партнёр с таким усердием изымал наши деньги для содержания своего флота, что Спарте было совсем нетрудно привести к власти послушную ей олигархию и поставить в Орее свой гарнизон.

— Теперь вы, должно быть, счастливы?

— Не шути так едко. Горожане жестоко просчитались. Афиняне по крайней мере не лезли в наши внутренние дела. Сейчас же здесь всем заправляет спартанский гармост.

— Минувшим днём я несколько раз встречался и беседовал с ним. Гармост обещал отпустить нас. Видишь, как он держит слово? — кивнул в сторону сидящих пленников Эпаминонд.

— Клятвопреступление — обычное дело для этого вместилища пороков. Горе родителям, чей сын приглянется Алкету. Множество мальчиков и юношей уже стали жертвами его противоестественных страстей! Вот и сегодня, ещё до захода солнца, он въехал в город на колеснице, направляясь к дому очередной несчастной семьи.

— И вы терпите? Даже не пробовали жаловаться в Спарту?

— Бесполезно. Алкет делится своими доходами с покровителями, давшими ему эту должность, а именно к ним попадают жалобы. Лишь напрасно потеряли жизнь и те, кто рассчитывал найти в Спарте справедливость, и те, кто доставляли письма в Лаконию.

— Мне знакомы ваши трудности. Так было и в Фивах, пока мы не выбросили спартиатов вместе с олигархией! Как ты думаешь, зачем я здесь?

Давние знакомые взглянули друг другу в глаза:

— Кажется, всё понятно. С тобой почти четыре сотни готовых сражаться фиванцев. Прибавь к ним мой отряд! Поверь, эти люди любят лаконцев не больше моего. Горожане возмущены произволом и поддержат нас!

— Итак, Случай рядом. Не будем его упускать. За дело!

Фиванцы изумлённо глядели, как стражники открывают запоры дверей, за которыми было сложено отнятое у них оружие.

— Теперь будем брать город, — воскликнул Эпаминонд, — или вы думали, что я шучу? Командиры, ко мне!

Открывались темницы, узники, не веря своим ушам, узнавали о втором за день крупном повороте в своей судьбе, получали оружие и вместе с орейскими милиционерами, хорошо знавшими крепость, отправлялись ловить оставшихся в ней спартиатов. Те, большей частью застигнутые в своих постелях, вскоре заняли места освободившихся пленников.

— Поспешим прямо к дому, где пирует Алкет, — говорил Эпаминонд шагавшему рядом командиру орейского отряда, — может быть, помешаем ему сотворить гнусность. Ты знаешь путь?

— Ещё бы! Весь город только и говорил о несчастном художнике по керамике, чьё жилище решил почтить своим присутствием гармост...

Между тем недавний победитель морского конвоя фиванцев расположился на ложе за пиршественным столиком в скромно убранном мегароне небольшого дома. Его маслянистый взор был обращён на кудрявого мальчика, робко сидевшего тут же. Отец мальчика, мужчина далеко не атлетического сложения, с нарастающей тревогой следил за своим гостем. Беседа не складывается, то, зачем пожаловал к нему всесильный спартанский наместник, неумолимо приближается.

— Ещё раз за здоровье твоего сына, — поднял кубок Алкет. Косо падающий свет лампиона делал его похожим на чудовище из свиты Аида.

— Вот и я как раз об этом, — набрался смелости хозяин, — ему давно уже пора спать, он ещё слишком мал, чтобы пировать со взрослыми мужчинами.

— Правильно, — оскалил длинные зубы Алкет, — вот и пойди, проверь, готова ли его постель. Да не спеши, а мы пока побудем вдвоём. Верно, малыш? — свободной рукой с вожделением прижал дрожащего мальчика к своему животу.

Художник медленно встал. Он принял важное, быть может, самое важное в жизни решение.

— Алкет, слушай меня внимательно, Алкет. Я знаю, зачем ты пришёл в мой дом. И не позволю тебе сделать это!

Неожиданное препятствие лишь раззадорило спартиата.

— Сделаю. Сейчас. У тебя на глазах. И ты не посмеешь мне помешать, несчастный!

Проворным движением он подмял мальчика под себя лицом вниз, одновременно задрав его праздничный по случаю важного гостя хитон. Отец, неумело подняв сжатые кулаки, бросился к насильнику. Гармост, даже не повернув головы, ткнул его левой рукой в живот.

Художник, опрокинув столик, отлетел к дверям, ударился о косяк и, ловя воздух ртом, сполз к порогу. Испуганный крик мальчика и шум привлекли внимание женщины, молившей у себя в гинекее могущественную Геру[79] о заступничестве. Забыв всё на свете, бросилась она в мегарон.

На этот раз Алкету пришлось вскочить. Гармост был зол не на шутку. Отбив руки с норовящими вцепиться в глаза пальцами, он поймал женщину за волосы и швырнул с такой силой, что несчастная разбилась бы о стену, не врежься она в поднимающегося на ноги мужа.

Обернувшись, гармост шагнул к оцепеневшему от ужаса мальчику.

— Поздравляю, Алкет, — вдруг услышал он спокойно-насмешливый голос. — Блестящая победа!

Спартиат в злобном изумлении уставился на наружный вход в мегарон: там стоял не кто иной, как этот дерзкий фиванец, Эпаминонд!

— Как оказался здесь ты, зловредный?

— Мы поменялись местами с твоими воинами. Не веришь? Скоро убедишься в этом сам, ибо займёшь достойное место среди своих подчинённых в Орейской крепости.

Из-за спины Эпаминонда выходили вооружённые люди, продвигались вдоль стен, брали его, Алкета, в кольцо, отрезая пути отхода. Фиванец не лжёт. Странный смысл происходящего постепенно проникал в сознание гармоста, поражая масштабами и необратимостью.

Враг получит зерно и союзника. Спарта потеряла контроль за морскими сообщениями фиванцев, надежду одолеть их с помощью голода, союзника и гарнизон в две сотни гоплитов. Не почести теперь ждут его на родине, а позор, суд и жестокий приговор.

— Не могу сказать, что был рад встрече с тобой, — продолжал Эпаминонд. — Ты сам напросился. Вязать его!

Резкая команда вывела Алкета из оцепенения. Схватив ложе, он крутанул им, заставив устремившихся было к нему врагов отшатнуться к стенам, и с жутким утробным рёвом метнулся к выходу. Эпаминонд едва отпрянул в сторону, избежав удара.

Толпа горожан принялась обтекать его. Пелена боевой ярости уже покрыла сознание спартиата. Заглушив рычанием шум толпы, он взмахнул ложем и бросился на скопище этих жалких, посмевших заступить ему путь. Люди не решались приблизиться вплотную к ненавистному, но страшному врагу. Лишь когда удачно брошенный булыжник со стуком угодил ему в голову, толпа подмяла его.

Тяжело дышащий горожанин в разорванном хитоне растолкал сограждан, исступлённо бивших поверженного ногами:

— Ну-ка, приподнимите ему зад, — прохрипел он, нацеливаясь заострённой палкой в оголённые ягодицы Алкета.

Эпаминонд не сразу вышел из дома — задержали художник и его жена, со слезами на глазах благодарившие за спасение семейного очага. Но шум на улице заставил фиванца поспешить: смена политической власти в городе должна обойтись по возможности без жертв, особенно... среди злейших врагов Фив, спартиатов! Иначе Спарта будет просто вынуждена послать войска для наказания бывшего союзника, а Фивы пока ещё не располагают достаточной для защиты Орея силой...

То, что он увидел, не только подтвердило худшие опасения, но ужаснуло. Возбуждённые люди размахивали факелами, прыгали, кричали. Меж ними, оставляя кровавый след на камнях мостовой, полз на четвереньках избитый, истерзанный Алкет. На голове его болтался кем-то в насмешку надетый пиршественный венок, сзади как хвост торчала забитая палка.

— Остановитесь! — с неожиданной силой крикнул Эпаминонд. — Остановитесь, безумцы!

Люди притихли, узнав в прорвавшемся к замученному Алкету воине предводителя фиванцев.

— Чем же вы лучше него, если казните врага таким варварским способом...

Коротко сверкнул чей-то милосердный меч, и страданиям Алкета пришёл конец.

Солнце уже стояло в зените, когда удалось собрать всех спартиатов — всех, кроме гармоста. Понурив головы, стояли вчерашние хозяева города у причала, где ожидала их триера — на всякий случай с двух её ярусов вёсла были сняты.

— Позаботься лично передать это письмо эфорам, — напутствовал хмурого помощника гармоста один из членов вновь учреждённого Народным собранием правительства Орея. — Здесь перечислены преступления Алкета и указаны причины разрыва союза со Спартой. Следовательно, в нём заключено твоё спасение...

Орейский порт, где благодарные граждане провожали фиванцев как своих избавителей, остался далеко за кормой, и Эпаминонд перешёл на носовую площадку корабля.

— Вот что я скажу тебе, — обернулся он к восхищённо смотревшему на него спутнику, — минувшей ночью стало точно известно одно: боги отвернулись от Спарты!

IV

Ксандр старательно обёртывал полоской кожи ясеневое древко копья. Сверкающий наконечник уже был отточен, насажен и добротно закреплён руками старших — ему доверяли пока лишь несложную работу, да и то с недавнего времени. Почти два года он таскал к горнам корзины с древесным углём, носил воду — оружейная мастерская богатого периэка Этиона потребляла то и другое в немалом количестве — и убирал кузницу, сердце мастерской. Здесь трудился сам хозяин, несколько подмастерьев из периэков, а также трое рабов, составлявших главное богатство Этиона, ибо в совершенстве владели искусством изготовления прославленных стальных лаконских клинков.

Вплотную к кузнице прилегало низкое просторное здание, где несколько начинающих подмастерьев и десяток рабов под руководством мастера-вольноотпущенника вытачивали древки копий, дротиков и стрел, оснащали их полученными из кузницы наконечниками. Здесь же изготовляли сложные красиво изогнутые луки, кожаные щиты и лёгкие льняные панцири. Тяжёлые бронзовые доспехи — шлемы, кирасы, наручи и поножи-кнемиды — появлялись, ослепительно сверкая полировкой, из третьего, стоящего чуть поодаль здания.

Этион по праву гордился тем, что может полностью снарядить спартанского гоплита готовым комплектом вооружения, включающим всё необходимое.

Рабочие постройки и склады обнесены каменной изгородью. На ночь туда пускают злых собак, кроме того, внутри постоянно находится кто-либо из взрослых мужчин.

Мастерская славилась прекрасным качеством оружия. Избранные, долго проработавшие мастера получали из рук хозяина самую высокую награду — свободу. Вольноотпущенники были верными и преданными помощниками хозяина, смотрели на его дело, как на своё — такие, как Мол. Мол почти всегда в разъездах и в переговорах.

Однажды он возвращался из Ласа с грузом красной меди и белого олова. Из-за поломки повозки пришлось задержаться, и темнота застигла в дороге. Распорядившись об устройстве лагеря, Мол отошёл в сторону, здесь-то и уловило его ухо глухие всхлипывания. В выемке у корней деревьев нашёл он обессилившего мальчика. Чумазый найдёныш сначала молчал и отказывался есть, пребывая в оцепенении, но затем, вдруг проникшись доверием к Молу, рассказал ему всё.

— Криптия, — произнёс вольноотпущенник. — Это была криптия. Тебе не надо возвращаться назад, мальчик. Убийцы могут опасаться, что ты, когда подрастёшь, станешь мстить за смерть близких. И постараются нанести удар первыми. Иди с нами, Ксандр.

Этион одобрил поступок управляющего. В хозяйстве появился крепкий работящий подросток; со временем из него получится хороший подмастерье. Кроме того, добрый по натуре хозяин сочувствовал Ксандру, который к тому же добросовестно отрабатывал свой хлеб.

Мальчик, со своей стороны, искренне привязался к Этиону и его управляющему. Пришёлся он по душе мастерам и подмастерьям.

С раннего утра и до позднего вечера Ксандр трудился. Он подрос, раздался в плечах, превращаясь в ладного юношу с прямым и открытым взглядом и красивыми чертами лица.

Ксандр приладил завершающую поперечную полоску кожи. Смазанная клеем, она быстро пристала к древку. Взял готовое копьё: его нужно поставить в тень, там кожа рукояти подсохнет равномерно, не морщась и не коробясь.

Сдав готовое копьё на склад, где старый раб учёл его в своих таблицах, Ксандр вышел за ограду. На окраине посёлка для семейных, среди пирамидальных тополей под навесом из хвороста был устроен длинный стол — здесь кормили неженатых рабов.

Свободные подмастерья и ученики из периэков обедали тут же, но за другим столом. Обязанность готовить пищу и накрывать столы лежала на жёнах рабов и вольноотпущенников — так было заведено Этионом.

После обеда Ксандр не вернулся в мастерскую, так как ждала другая, более приятная работа: его очередь охранять сад хозяина. Сад сторожили с удовольствием — можно полакомиться, нельзя только выносить фрукты и ягоды с собой.

— Смотри, Ксандр, — напутствовал его вездесущий Мол, — если увидишь взрослого воришку, только кричи и не пытайся поймать. Домашние рабы прибегут быстро. Ну а если это будут мальчишки, тоже кричи, но постарайся схватить кого-нибудь из них и задержать.

Ксандр обошёл сад раз, другой; всё спокойно, если не считать вспугнутых им птиц. Съел несколько налитых солнцем абрикосов и не спеша двинулся вдоль ограды, вернувшись к давно занимавшим его мыслям. Как стать учеником мастера в кузнице? Ведь свободные периэки — он это знал — платят Этиону за обучение своих детей немалые деньги. Но кто будет платить за него, Ксандра? И всё же надо попросить хозяина, или нет, сначала следует поговорить с Молом.

Резкий треск обломанной ветви заставил юного стража вернуться к действительности. Так и есть! Коварные сумели забраться в крону самого большого фигового дерева. Ловко же они провели его! Но теперь не уйдут.

Во всей Элладе — да и не только в ней — дети лазают в чужие сады. Везде их ловят и с жалобой передают старшим. Везде их наказывают — за то, что без спроса взяли чужое. Но только в Спарте — за то, что попались! Крепко, до крови, выдерут малыша, чтобы наука шла впрок, а затем объяснят, как сделать то же, но более тонко и изощрённо.

С громким криком Ксандр бросился к дереву, с которого шумно, вместе с падающими плодами посыпались и их похитители.

Дети! Гораздо меньше его самого! С заячьей быстротой они стайкой достигли ограды и с необычайным проворством, помогая друг другу, принялись преодолевать её.

Последний воришка, видно забравшись выше всех, задержался, спускаясь, и спрыгнул с нижних ветвей в тот момент, когда Ксандр почти достиг дерева. Тут же шмякнулся узелок с плодами. Похититель подхватил добычу и лишь затем рванул к ограде. В глаза бросились густые волосы цвета бронзы:

«Девчонка! Ведь спартанских мальчишек стригут наголо», — подумал Ксандр и помчался следом.

Вся стайка воришек уже успела перемахнуть через ограду, когда последняя, высоко подпрыгнув, уцепилась за брошенную с другой стороны верёвку. Легко взмыла она вверх, но тут Ксандр, поймав загорелые исцарапанные ноги, с силой потянул её к себе! Не удержавшись, вместе с беглянкой рухнул на землю; при этом та, извернувшись, больно угодила ему локтем в голову. Ксандр невольно ослабил хват, и добыча тут же вырвалась на свободу!

Но поздно! Подоспевший помощник повара, здоровенный детина, успел подхватить её своими длинными руками и понёс к дому, стараясь держать подальше от себя. Домашние собрались вокруг малолетней грабительницы, обсуждали её ближайшую участь.

— Ну, так кто же к нам пожаловал? — заставил умолкнуть всех внушительный голос. — Приветствую тебя в доме Этиона. Это я. Не бойся, — добавил он, заметив, как девочка попятилась; она поняла, что перед ней хозяин этого большого красивого дома с роскошным садом.

— Тебя пришлось доставить сюда таким способом только потому, что ты перелезла через ограду, а не подошла к воротам. Идём, я покажу тебе сад.

Дружелюбие Этиона было искренним, и недоверие девочки понемногу оттаяло.

— Следуй за нами, — бросил хозяин Ксандру; тот всё ещё держался за больное место, несмотря на шутки домашних. — И возьми с собой корзину.

— Назови имя своего отца, — говорил Этион, положив руку на плечо девочки. — Я не собираюсь жаловаться. Но быть может, мы знакомы, с удовольствием передам ему привет.

— Пентеконтер Эгерсид, — впервые разжала губы пленница. Или уже гостья?

Ксандр вздрогнул. Как, эта длинноногая девчонка с загорелой обветренной кожей, в грубом старом хитоне — дочь его великолепного господина? До сих пор, слушая легенды о великих героях прошлого, представляет он их похожими на лишь раз виденного человека, ставшего образцом мужественной красоты и спокойной, уверенной в себе силы.

— О, я действительно знаю твоего отца! Ведь всё его оружие изготовлено в моих мастерских! Рад встретить дочь благородного Эгерсида. А твоё имя...

— Леоника.

— Твой отец сейчас, кажется, в Мегарах с армией царя Агесилая? Непременно передай ему привет, как только он вернётся, и скажи, что в доме Этиона всегда готовы с радостью встретить его! Ксандр! — голос хозяина заставил встрепенуться. — Ну-ка положи в корзину эти румяные яблоки... И вон те сладкие груши, а также черносливы, абрикосы, миндаль.

Нет, Леоника, я не отпущу тебя без ужина: кто же откажет себе в удовольствии принять представительницу такого старинного рода Спарты?

Вечерняя трапеза за накрытым здесь же, в благоухающем саду, столом удалась на славу. Скованность, внутренняя напряжённость и недоверие маленькой аристократки исчезли бесследно. Вскоре она с детской непосредственностью радовалась обильному угощению — куда более изысканному и вкусному, чем её повседневная пища, с любопытством рассматривала красивую посуду, от души смеялась басням Эзопа, которые рассказывал Полит, старший сын Этиона.

Здесь же был И Ксандр — хозяин желал, чтобы дети помирились. Время от времени пострадавший страж поглядывал на свою обидчицу правым глазом — левый заплыл от полученного удара.

— Подмигивает, — указала на него пальцем маленькая спартиатка, хохоча над собственной шуткой. — Ничего. Приложи холодную медь. Пройдёт.

Ты хорошо дерёшься, — сказал Ксандр, уловив нотки сочувствия за злой насмешкой.

— Нет. Это ты — плохо, — ответила Леоника и вдруг смягчилась, видимо, желая загладить свою вину. — Ты сильный. Только неловкий и неумелый.

Стороживший дом и сад ученик подошёл к столу:

— Пришли пожилые мужчина и женщина. Они назвались слугами господина Эгерсида и спрашивают тебя, хозяин! — обратился он к Этиону.

— Ну, так пригласи их сюда!

Сторож удалился, чтобы вернуться, сопровождая немолодого мужчину и сухощавую женщину в пеплосе из грубой ткани.

— Мы слуги господина Эгерсида, — начал, поклонившись, мужчина, — моё имя Алким, а это Дота, моя жена. Подруги дочери нашего господина сказали, что Леоника здесь. Мы пришли забрать девочку.

— Вот дочь господина Эгерсида. Но я не хочу отпускать ни её, ни вас, пока не угощу как следует.

— О, хвала Артемиде! — воскликнула женщина, увидев довольную мордашку своей питомицы. — Мы думали, она в подвале, связанная...

— Никто не обидит здесь дочь благородного Эгерсида. Присаживайтесь, там, на скамейке, как раз есть два свободных места...

Трапеза, собственно, уже подходила к концу, и пожилая чета вскоре собралась в обратный путь, забрав доставившую столько переживаний шалунью. Вместе с ними пошёл и Ксандр: хозяин поручил ему доставить корзину с фруктами к дому блистательного пентеконтера.

V

Агесилай, прихрамывая, спустился по ступеням храма Афродиты. Конечно, лучше было бы принести жертву Артемиде — ведь лаконцы находятся под её особым покровительством, но нежную богиню любви так чтут здесь, в Мегарах... Приходится считаться с обычаями союзников.

Полководец был без доспехов и оружия — только длинный чёрный посох, помогавший при ходьбе. Его хламида[80], лишённая всякой отделки и украшений, могла показаться совсем простой, если бы не царский пурпур ткани, благородными линиями обливавшей ещё стройную, несмотря на годы, фигуру величайшего воина Эллады. Пусть молодёжь пощеголяет в сверкающем металле; бремя власти и ответственности будет потяжелее боевой брони...

Знаком повелел телохранителям следовать чуть сзади: хотелось ещё раз сосредоточиться на итогах прошедшей кампании[81], подумать, как скажутся они на положении в Фивах и настроениях в Спарте, среди её союзников и недоброжелателей, а значит, и на ходе всей войны в целом.

Фивы... Кто бы мог подумать — Лакония, сокрушившая мощные Афины, будет испытывать тревогу из-за города, где — трёх лет не прошло с тех пор — стоял спартанский гарнизон?

Царь вздохнул: ещё совсем недавно он заботился о распространении власти Спарты на Малую Азию. Как быстро меняется мир!

— Приветствую тебя, царь Агесилай!

Старый лев недовольно вскинул голову: как втолковать людям, что сейчас ему необходимо уединение, хотя бы такое, чтобы немолодой человек мог, хромая, проделать путь от храма к правительственному зданию, где его ждут послушные Спарте олигархи? Но, вспыхнувшее было раздражение, уступило место чувству, близкому к любованию тем, кто быстро, но без суеты подошёл к нему.

Каковы рост, разворот плеч, посадка головы, украшенной тёмной вьющейся шевелюрой! Лёгкий шаг при немалом весе говорит о силе мускулов и тонком стане, а прямой открытый взгляд не может не вызвать ответного доверия человека честного, отважного, лишённого желания пакостить ближним.

Светло-голубой гиматий, гармонируя со светло-серой тканью хитона, сходился прямыми складками на левом плече, придавая стремительность и одушевлённость могучему телу.

— Нет, — подумалось царю, — пусть афинский щёголь завернётся в блестящие ткани, обвешается золотыми побрякушками, обольётся душистыми маслами — и всё равно будет выглядеть как фазан рядом с орлом в сравнении со скромно-изысканным лаконским аристократом!

Агесилай узнал пентеконтера Эгерсида: отличный воин, он стал настоящим героем этого похода. А ведь эфор Эвтидем предостерегал о нём, советовал приглядываться и следить!

Впрочем, он, царь, знает цену эфору. Если тот характеризовал пентеконтера как человека, пренебрегающего спартанскими ценностями и склонного к смущению умов, то скорее всего сводил личные счёты.

— Привет и тебе, Эгерсид. Что привело тебя сюда?

— Желание говорить с тобой, царь. В походе ты был занят руководством войсками, немало дел было и у меня. Сказать же хочу многое.

— Говори, — Агесилай поджал губы: неужели эфор был прав и сейчас последуют жалобы, просьбы и доносы?

— Мы второй год подряд вторгаемся в Беотию, но не смогли добиться решающего результата. Фиванцы не разбиты. Более того, в этом году они сражались значительно лучше, чем в году минувшем. Что ждёт нас в год будущий, царь?

— Ты храбро сражался, Эгерсид. И умело. Иначе я подумал бы, что у тебя зародилось сомнение в нашей способности к победе.

— Я хочу победы! — воскликнул Эгерсид, сопровождая слова скупым жестом руки. Но на будущий год нас может встретить куда более сильный противник.

— Не забывай, мы не позволили фиванцам собрать урожай, вырубили плодовые деревья, лишили их большей части скота! Мы уходим, но поздней осенью, зимой и весной за нас будет воевать голод! Кто знает, что произойдёт за эти холодные и голодные месяцы в Фивах?

— Они смогут купить хлеб где-нибудь ещё. Афины после выходки Сфодрия помогают Фивам в открытую.

Агесилай вновь нахмурился. Упоминание Сфодрия прозвучало как скрытый упрёк. Ведь именно он по просьбе своего сына Архидама препятствовал наказанию виновника легкомысленного нападения на афинский порт Пирей!

— Хлеб, даже если он и будет куплен, надо ещё доставить в Фивы... А впрочем, зачем я спорю с тобой? Говори прямо, чего ты хочешь?

— Я думаю, что, если мы не сломим Фивы одним сильным ударом, могуществу Спарты придёт конец. Союзники станут покидать нас, множа число противников. Твоя стратегия, царь Агесилай, преследовала цель истощить врага, и ты прекрасно провёл её.

Несомненно, ты самый искусный и опытный воин Эллады, но всё же скажу — ради будущего Спарты надо избрать стратегию сокрушения. Ибо Спарта, утратив могущество, уже не будет Спартой! К исходу будущей зимы нам следует подготовиться к большому походу, создать осадный парк, а весной — собрать наши гарнизоны, стоящие в других городах, так как будущее значение Спарты определится не в Малой Азии, а в Беотии! Но этого мало. Если мы поставим в строй всех спартиатов, даже гипомейонов, то не наберём и десяти тысяч бойцов. В нашем войске служат периэки. Но для того, чтобы они хорошо сражались, их следует уравнять в гражданских правах со спартиатами!

Взгляд сузившихся глаз Агесилая стал холодным.

— Да, царь, — взволнованно продолжал Эгерсид, — ибо сохранение Спарты важнее сохранения существующих в ней порядков! Ради этого можно даже освободить илотов и дать им права периэков! Мы получим тогда пехоту не хуже афинских пельтасгов. Ведь и раньше в тяжёлые времена их призывали на службу, обещали разные блага — вспомни Брасида[82]. Но потом обещания быстро забывались, на следующий год эфоры вновь объявляли войну илотам, и наши юноши шли на криптии, чтобы учиться убивать!

— Я проводил только ту стратегию, какая была возможна, — старому полководцу невольно передалось волнение Эгерсида, — причём именно потому, что наши войска разбросаны гарнизонами по всей Элладе, обеспечивая верность союзников, невозможно проводить иную. Я понял, почему ты обратился ко мне, Эгерсид. Полагаешь, что военное могущество Спарты нельзя увеличить, не изменив вековые основы её государственного устройства. Но под силу ли это даже могущественному человеку?

Ты знаешь, не цари правят Спартой. Славный Павсаний[83] был царём, имел много заслуг перед отечеством, его имя связывают с победой в многотрудной войне с Афинами. И что же? Приговорён к смерти, по сути, за то, что не одержал очередную победу, бежал и умер в изгнании!

Попытка же изменить государственное устройство вызовет ярость людей влиятельных, облечённых властью, непонимание и злобу других граждан Спарты.

Много ли у тебя друзей и сторонников? Если нет, затея обречена на провал. Если почти столько же, сколько и противников, то ещё хуже, ибо тогда кто-нибудь может попытаться добиться своей цели силой, а это гражданская война. От такого лекарства наша любимая Спарта может просто умереть. Нет, Эгерсид, перемены стоит проводить лишь тогда, когда необходимость в них будет очевидна подавляющему большинству граждан!

Воскликнув, Агесилай вдруг выронил посох, покачнулся и упал на руки едва успевшего подхватить его Эгерсида.

— Нога, — спокойно произнёс царь. Лишь посеревшие губы выдавали его боль.

— Позовите врача, — бросил пентеконтер подскочившему телохранителю и без лишних слов на руках понёс больного к дому местного аристократа, временной резиденции спартанского полководца.

— Я виноват. Прости меня. Быть может, мои слова вызвали твой недуг, — промолвил Эгерсид, укладывая царя на ложе в пышно убранном мегароне.

— Ты ни при чём. Это старая болезнь. Но подумай о сказанном мною.

Агесилай поднял руку, отпуская пентеконтера, а в зал уже торопливо входил, олицетворяя саму озабоченность, весьма известный в высших кругах Мегар врач.

— Здесь больно? А здесь? — принялся он ощупывать на глазах вздувавшуюся голень царственного пациента. Ученики врача взирали на него, как на самого Асклепия[84], собранные тревожным сообщением полемархи — с угрюмой подозрительностью, а хозяин дома — с явным беспокойством.

— Ну вот, — наконец с важным видом произнёс врач, закончив осмотр, — мне всё ясно. В теле царя внезапно лопнула кровеносная жила, в результате чего кровь потекла в здоровую ногу и чрезвычайно раздула её, причиняя боль. Необходимо произвести кровопускание, чтобы спустить эту кровь из ноги. Со временем, да поможет Асклепий, лопнувшая жила зарастёт, и восстановится нормальное кровообращение.

— Ну, так делай, — пробасил один из полемархов. — Но смотри, если ты повредишь здоровью царя...

— Здоровье в руках бессмертных богов, — тут же ответил, словно обращаясь к Олимпу, врач, — я делаю только то, что в силах человека. Пусть принесут чистый медный таз.

Ученики сноровисто приготовили блеснувшие сталью и бронзой хирургические инструменты, омыли и протёрли уксусом ногу больного. Уверенным движением острого лезвия врач сделал точный надрез, тёмная струйка крови звонко ударила о дно таза, она бежала под напором, как вино из нетерпеливо сдавливаемого меха...

Эгерсид в задумчивости шёл к южной окраине Мегар, где, потеснив городскую бедноту в её хижинах, квартировал его пентекостис. Неудача. Агесилай представлялся ему единственным человеком среди правящих кругов Спарты, способным понять необходимость политических перемен, диктуемых суровой военной необходимостью. И ведь он не возражал по существу — нет, старый полководец предостерегал об опасности скоропалительных решений, а особенно — действий, способных привести отечество к упадку и гибели вместо ожидаемого исцеления.

Да, те, кто правит Спартой, могут легко, не нарушая закона, расправиться даже с царём, если он стал им неугоден. Но всё же военный авторитет, политический опыт и житейская мудрость Агесилая так много значат в глазах спартиатов, что его поддержка могла бы способствовать успеху задуманных преобразований. На что же рассчитывать теперь? В любом случае царь будет надолго прикован к постели...

* * *

Пентеконтер ощутил толчок — как показалось ему, лёгкий. Но внезапно вышедшая из-за угла девушка была сбита с ног и сидела на камнях мостовой, испуганно глядя на могучего спартиата.

— Ты не ушиблась? — протянул ей руку Эгерсид, помогая подняться.

— Прости мою служанку, господин. Девушка ещё слишком молода, чтобы быть осмотрительной.

Мелодичный, чистый и в то же время проникновенный голос заставил пентеконтера повернуть голову в сторону его обладательницы... Его взгляд встретился со взглядом других, мерцающих звёздной голубизной глаз — они казались парой огромных сапфиров в диамантном[85] овале женского лица.

Эгерсид испытал нечто похожее на ощущение перед схваткой с противником, чьи силу и мастерство угадываешь прежде, чем скрестятся клинки. Но пентеконтер не был расположен вникать в свои переживания, а если и мелькнула смутная настороженность, то была тут же рассеяна взглядом этих невинно-чистых глаз, этой улыбкой, притаившейся в уголках губ.

— Напротив, это мне не стоило предаваться размышлениям на ходу, — ответил Эгерсид госпоже, в то время как её служанка уже вскочила на ноги.

— Размышления украшают мужчину, — изящная, в тонком змеевидном браслете рука поправила лёгкое розового оттенка покрывало; изысканный, набранный в мелкую складку пеплос красавицы был того же цвета. Всего лишь один жест, вполне уместный и такой естественный, позволил пентеконтеру невольно увидеть роскошные, чёрные волосы, убранные скорее в египетской, чем эллинской манере, высокую грудь и обрисованную чёрным замшевым пояском талию, столь тонкую, что он, наверное, смог бы обнять её одними пальцами своих рук.

— Но ты всё же больше похож на воина, чем на мыслителя.

— Должно быть, тебе, госпожа, приходилось знать и тех, и других? Я действительно воин.

— Зови меня Семелой. Нет. На Крите, оставленном мною ради неотложных дел здесь, чаще встретишь рыбака или винодела. Но в Мегарах оказалось так много спартанских воинов! Они возвращаются из похода в Беотию. Не удивлюсь, если ты один из них.

— Да, я один из них. Моё имя Эгерсид. Прости, госпожа, что невольно задержал тебя. Мне пора. Прощай.

Женщина с улыбкой посмотрела ему вслед…

— Прокна! — вспомнила она о служанке, едва спартиат скрылся за поворотом. — Следуй за ним незаметно. Я должна знать, где живёт этот человек!

Ступая с неторопливой грацией, госпожа продолжила свой путь в одиночестве. Стоявший поодаль мужчина в грубом буром хитоне, из рукавов которого свисали непомерной длины бугрящиеся мускулами руки, прекратил глазеть по сторонам и также неспешно двинулся за нею.

Ворота в ограде не очень большого, но со вкусом отделанного мрамором дома распахнулись, как только женщина приблизилась к ним — должно быть, привратник наблюдал за улицей в потайной глазок. В мегароне её поджидал Никерат, доверенный вольноотпущенник могущественного спартанского архонта.

— Послушай, почтенный, — в голосе женщины теперь сквозило неудовольствие, — не кажется ли тебе, что три последних дня мы топчемся на месте? Сейчас ты опять скажешь мне, что к этому купцу невозможно подобраться.

— Три дня небольшой срок, — отвечал тот, — в таком деле лучше потерять день, чем голову. Видела бы ты, какие рожи у его многочисленных телохранителей!

«Можно подумать, у твоих людей приятнее», — подумала женщина, вслух же произнесла:

— Хозяин не простит нам промедления. Говори, что ещё удалось разглядеть, кроме этих рож.

— К сожалению, — вздохнул Никерат, — Антиф бывает только там, где женщине невозможно показаться — в своей конторе да на складах, никого не посещает. Женщин по крайней мере, молодых и красивых — в принадлежащем ему доме не заметили. Может, не так уж он их и любит, как наговорили хозяину?

— Тот, кто давал Поликрату сведения о купце, знал своё дело. Скорее всего, это у вас глаза не на месте.

— Мы взяли под наблюдение два самых дорогих весёлых дома. Если он и пойдёт куда-нибудь в ближайшие дни, то только туда.

— И что нам с того? Только потеряем ещё несколько дней. Кроме того, Антифу за пятьдесят, и если девки хорошо отработают полученные деньги, ему надолго хватит подобных развлечений. И потом, разве такой богатый человек не может воспользоваться услугами лучших мегарских гетер? Нет, ты выбрал не тот путь, Никерат. Надеюсь, ты хотя бы выяснил, с кем он встречается?

— К нему приходят разные люди, иногда по нескольку человек, но кто они — мы пока не знаем. Не забывай, Тира...

— Здесь я Семела, зови меня так даже дома. Сколько раз тебе повторять?

— Не забывай, Семела, у меня слишком мало людей, и кто-то из них должен постоянно охранять и этот дом, и тебя во время прогулок.

— Ты хочешь сказать, стеречь меня? Напрасная трата сил: я никуда не убегу. Что мне свобода без денег? Я могу оказаться жертвой первого встречного негодяя, быть увезённой куда-нибудь в Персию или проданной старому мерзкому сластолюбцу. Разве не так? Своё у меня только это, — рука Тиры коснулась небольшого кулона в виде серебряного деревца с крохотными коралловыми плодами на ветках. — Мать когда-то надела на шею. Видишь, вещица настолько мала и легка, что на неё даже не польстились те, в чьи руки попала я после смерти матери. Нет, я хочу получить от Поликрата не только свободу, но и деньги. Поэтому можешь не беспокоиться — не убегу.

— Зачем такая подозрительность? Ты очень красива, а потому и в самом деле можешь стать жертвой каких-нибудь негодяев. Сама же это признала. Кроме того, в городе полно спартанских воинов — мало ли что взбредёт в чью-то разгорячённую вином голову? Мы ведь не имеем права объяснять им, кто ты. Но вернёмся к делу. Почему бы тебе не попытаться познакомиться с Антифом под видом торговой сделки?

— Как ты не понимаешь, Никерат, в этом случае он обязательно наведёт справки о моём якобы безвременно умершем муже, а если предположения нашего хозяина верны, то в руках этого купца большие возможности. Я думаю о другом: скоро Дионисии[86], ведь не станет он сидеть дома в такой праздник! Здесь его нельзя упускать. Никерат, нам понадобятся искусные музыканты. Приступай к их поиску уже сейчас!

Хлопнула дверь, в зал вбежала юная служанка Тиры.

— Я всё узнала, госпожа! — воскликнула она, глядя на свою хозяйку восхищенными глазами. — Он...

Но Тира прервала её, и, схватив за руку, увлекла на второй этаж в свои покои.

— Антиф, Антиф... — бормотал Никерат, глядя им вслед. — Кажется, я слышал это имя ещё раньше. Но где и когда?

VI

— А я говорю — нечего тебе делать в Мегарах! — гремел Поликрат, сверкая глазами из-под грозно нахмуренных бровей. Сейчас он в самом деле казался Зевсом, собирающимся угостить провинившегося одной из своих молний.

— Пойми же, — продолжал громовержец, — честолюбивый глупец Сфодрий не сам придумал эту пустую затею — захватить Пирей, его надоумили лазутчики фиванцев! Только Фивы выиграли от самовольной выходки гармоста! Приобрели союзника, и какого — Афины! И вот, наконец, мы приблизились к тайной сети фиванцев, ещё немного, и будем узнавать их сокровенные замыслы, побуждать делать нужные нам шаги! Подталкивать к гибели! Ты же, ослеплённый безумной страстью, готов всё испортить!

— Вовсе нет, — пробовал оправдываться Эвтидем, — передают, что Агесилай не совсем здоров и войско...

— Войско и без тебя доберётся до Спарты. Найдётся кому вести. Думаешь, я не понимаю, что влечёт тебя в Мегары? Но стоит тебе только приблизиться к Тире, как все наши планы рухнут в самом начале! Нет уж, подчини свою страсть интересам Спарты! Неужели так трудно обойтись без любимой женщины каких-нибудь двадцать-тридцать дней?

— Ты сам сказал — любимой, — в свою очередь вспыхнул эфор, — по-твоему, я не догадываюсь, какая роль отведена ей в тех самых планах? Соблазнительницы гнусного сластолюбца, вот что! — Красный плащ эфора даже хлопнул, с такой яростью перебросил он его через плечо, заметавшись по залу. — Разве легко мне представить её в объятиях какой-то твари? Что, не нашлось другой женщины для твоих планов, Поликрат?

— А ты не представляй, — неожиданно успокоился громовержец. — Другой и не могло найтись. Ведь здесь дело не только в женской красоте — нужны также острый ум, отшлифованный образованием, хорошие манеры, воспитание, тонкость чувств и поступков — всё, чем обладает Тира. Разве есть в Спарте ещё такая? Но именно в силу присущих ей качеств Тира не допустит того, чего ты так опасаешься. Подожди немного, она вернётся и сполна вознаградит твоё терпение!

Годы политической деятельности не прошли для старого эпибата напрасно — при необходимости он мог быть не по-лаконски красноречив и очень убедителен.

— Если бы так! — с горечью воскликнул Эвтидем. — Сколько раз я предлагал тебе за неё золото, много золота? Гораздо больше, чем может стоить самый дорогой раб? Гораздо больше, чем может позволить себе человек с моим состоянием? Ты отказывал!

— Конечно. Во-первых, Тира нужна мне на благо Спарты. Во-вторых, я отказывал ради твоего же блага, Эвтидем. Посуди сам: разве я не предоставляю её тебе как доброму другу для утех всегда, как только ты захочешь? И разве тебе плохо встречаться с ней в моём доме? Но что будет, стань она твоей? Поселишь её у себя? Как посмотрит на это твоя почтенная супруга и её отец, один из старейших членов Герусии? Знаю, — предупредил Поликрат попытку Эвтидема что-то сказать, — но речь идёт не о мужских забавах с домашними рабынями, принятыми и дозволенными, так как рабыня, удовлетворив желание хозяина, остаётся рабыней, а законная жена — госпожой. Но Тира не осталась бы рабыней в твоём доме! И тогда против тебя восстанут все, даже твои сыновья. Старший уже командует пентекостисом, верно? Возможно, Герусия даже потребует лишить тебя красного плаща спартиата...

— Я построю для Тиры дом, где только она будет госпожой!

— Это ничего не изменит. Ты только переселишься к ней, ещё больше досаждая родственникам и бросая вызов гражданам.

— Но как мне быть дальше? Эта женщина проникла в меня, как сладкий яд... Глубоко, до мозга костей. Я весь пропитан им... Ты, Поликрат, дал мне этот яд!

— Ты уже и недоволен. Разве жалеешь?

— Нет. Но не могу без неё! Знаю: недостойно спартиата. Только тебе говорю и спрашиваю: как мне жить дальше?

— Для начала дождись Тиру. Не мешай ей. Чем лучше и скорее выполнит она поручение, тем быстрее вернётся.

Архонт успокаивающе похлопал приятеля по плечу.

— Сейчас же следует подумать вот о чём. У меня дурные вести. Полоумный Алкет, наш гармост в Орее, сумел захватить фиванские корабли с хлебом. Не радуйся — несчастный поставил дело так, что утром следующего дня пленные фиванцы оказались на свободе, их друзья-демократы — у власти, олигархи — в темнице, а сам он — на деревянном колу. Орей потерян, а вся кампания Агесилая оказалась напрасной!

— Следует наказать дерзких! — воскликнул эфор, когда смысл сказанного, преодолев толстый слой личных переживаний, проник в его сознание.

— Против нас теперь не только Фивы, но и Афины, — с сожалением взглянул на приятеля Поликрат. — Завтра эти новости станут известны в Герусии. Я же должен сразу предложить взвешенный план действий! Так что о поездке в Мегары и речи не может быть. В такое время эфор нужен здесь!

Эвтидем сумел справиться с обуревавшими его чувствами и с сосредоточенным видом уселся в изящное кресло эбенового дерева.

— Мы располагаем готовыми к бою войсками. Там, в Мегарах. Стремительный бросок к Афинам...

— Опять ты за своё, — усталым голосом возразил Поликрат. — Во-первых, афиняне внимательно следят за этим войском, и вряд ли удастся добиться внезапности. Наших усталых гоплитов встретят свежие афинские силы. Во-вторых, Агесилай болен, нужно назначить нового командующего, а тому — прибыть к войскам, что тоже насторожит противника. Зачем новый командующий, если войска идут домой? Наконец, главное: как идти на Афины, оставив у себя за спиной фиванцев? Они только этого и ждут! Но ты верно определил главным противником Афины: без помощи этого государства Фивы не устоят. Вот только как наказать получше новоявленных союзников беотийцев? — Поликрат смотрел на приятеля, ожидая совета.

К Афинам можно подойти также и с моря, — ответил тот, морща лоб от тяжких раздумий. — Здесь фиванцы им не помогут — слишком мало у них кораблей. Вот и получается, что противник разъединён, и его можно бить по частям! Тем более что мы уже били афинян на море.

— Ты прав, Эвтидем, — удовлетворённо кивнул Поликрат; он получил именно тот совет, которого желал. — Когда мы перекроем морскую хлебную дорогу в Афины, там крепко задумаются, стоит ли ссориться с нами. Думаю, завтра Герусия придёт к тому же мнению.

— Как и коллегия эфоров. Но уже поздно, любезный Поликрат. Я пойду, — Эвтидем встал, прощаясь. — Нужно ещё поразмыслить об услышанном сегодня...

Эфор одиноко шагал по тёмной улице, направляясь к своему большому, но далеко не столь изысканному, как у Поликрата, дому.

Образ Тиры, ненадолго заслонённый важными для Спарты событиями, вновь предстал, как живой, ещё более яркий и пленительный, чем прежде. Странно, после первой встречи он с трудом вспомнил женщину, предоставленную в знак дружбы гостеприимным хозяином. Только несколько дней спустя Эвтидем связал не покидавшее его чувство испытанного удовольствия, приятной лёгкости во всём теле и хорошее настроение со своим визитом к архонту, и под первым попавшимся предлогом повторил его.

На этот раз женщина появилась раньше и даже приняла участие в общей беседе. В первый момент эфор почти испытал разочарование — ни высокого роста, ни крашеных персидскою хной волос, ни громкого смеха и развязных манер, отличавших знакомых ему гетер. Фигура же показалась слишком хрупкой: да, грудь хороша, но где необъятные бёдра и увесистый зад — предметы особой охоты спартанских гоплитов в захваченных городах?

Прошло немного времени, и Эвтидему показалось, что его окутывают прозрачные тонкие нити очарования, на глазах крепнущие, превращающиеся в цепи влечения, из которых уже не вырваться. Да и не хочется вырываться. То, что сначала незаметно обволокло безобидно-прозрачной дымкой, обернулось сладким ядом, проникшим, казалось, сквозь все поры его кожи.

Эфор не пытался понять — да и не смог бы, даже пожелай, — что делает с ним эта женщина. Глядя на Тиру, Эвтидем не верил, что ещё недавно сжимал её в объятиях на ритмично скрипевшем ложе, забыл, что она всего лишь рабыня. Ему хотелось не только обладать ею, но нравиться, волновать чувства.

Мелодичный смех, звучавший в ответ на его незамысловатые шутки, убеждал эфора, что это ему удаётся, и немолодой мужчина ощущал себя Парисом[87].

Поликрат, искоса наблюдавший за эфором, предложил Тире спеть для гостя, и когда та удалилась за своей лирой, произнёс, откинувшись в кресле:

— Эта женщина — не просто рабыня. Умная и хорошо образованная, она с некоторых пор ведёт мой дом, уверен, способна и на большее.

Несколько песен, исполненных приятным, выразительным, хорошо поставленным, пусть и не очень сильным голосом, лишь усилили восторг Эвтидема.

— Ты ещё не видел Тиру в танце, — говорил Поликрат, прощаясь с очарованным приятелем.

На этот раз не было ни обильных возлияний, ни предложений остаться на ночь.

— Мой яд действует, господин, — обернулась Тира к своему хозяину, когда они остались вдвоём. Ты сам видишь. Мне даже кажется, что для этого, — указала она глазами на двери мегарона, — доза слишком велика.

Женщина оказалась права — уже на следующий день Эвтидем разыскал Поликрата в Герусии и сообщил, что дело с поставкой оружия из его эргастерия в другие — разумеется, дальние страны, такие как Египет — улажено.

— Вовремя, — не скрывал удовольствия архонт, — ведь на меня только что возложили очередную литургию — снова я должен построить и снарядить за свой счёт целый корабль. А где же мне взять деньги? Жду тебя сегодня к себе и постараюсь отблагодарить.

Приём превзошёл все ожидания. В тот вечер сладострастный восточный танец Тиры вызвал в нём неизведанные прежде, ни с чем не сравнимые порывы чувств.

С последними звуками мелодии архонт, встретившись взглядом со своей рабыней, знаком велел оркестру удалиться, а затем и сам оставил зал. Тира мелкими грациозными шажками египетской танцовщицы приблизилась к изнемогающему в кресле эфору. Потемневшие до глубокой синевы глаза гипнотизировали добычу.

Эвтидем не уснул в ту ночь ни на миг. Солнечные лучи уже пробивались сквозь складки тяжёлых портьер, а эфор всё ещё ласкал это волшебное тело, не в силах оставить ложе, где — он сам не отдавал себе в этом отчёта — впервые узнал, что может дать женщина мужчине. Он, привыкший силой брать женщин в завоёванных городах — кулаком по голове, если сопротивляется, и на пол её же разорённого дома — или с пренебрежением принимать купленную за деньги близость гетер в городах союзных, старался быть нежным сейчас — по крайней мере настолько, насколько это ему удавалось.

Проводив эфора, Тира показала Поликрату многочисленные красные и синие пятна на своей гладкой, как полированный мрамор, коже:

— Дорого же мне обходятся твои планы, хозяин.

— Свобода тоже стоит недёшево, — густое ухоженное серебро бороды и усов шевельнулось в улыбке, — а свобода с деньгами — ещё дороже, — многозначительно произнёс архонт, глядя, как красавица кутается в одеяние из блестящей голубой ткани, с превеликим трудом доставленной из далёкой Серики. — Ты получишь и то, и другое через пять лет, если будешь старательно исполнять все мои поручения. А если выпадет дело, особенно важное и трудное для меня или Спарты (что одно и то же), — то и раньше. Видишь, я забочусь, чтобы ты получила свободу молодой и красивой, смогла завести дом и семью. Вот только кто заменит тебя в моём доме?

— Всемогущий Поликрат без труда найдёт достойную — или достойного. Мне нужны деньги для покупки трав, — Тира протянула архонту клочок исписанного пергамента. — Здесь всё обозначено. Придётся сварить снадобье и пить эту гадость целыми фиалами, иначе рожу ублюдка от Эвтидема, и он станет твоим новым рабом. Подумай только, хозяин, сын эфора — твой раб! — вдруг залилась она смехом.

Эфор же действительно потерял голову, сделавшись в скором времени игрушкой в руках Поликрата. Тира очень хорошо помнила наставления старой левантийки, обучавшей за немалую плату будущих дорогих гетер искусству обольщения. Не прошли даром также уроки трудолюбивого эфиопа, которого хозяйка специально держала для практического обучения девушек. Тира попала в его руки вскоре после того, как за большие деньги была лишена невинности знатным византийским бездельником. Когда мужская сила эфиопа иссякла, он был продан в каменоломни и заменён индусом, настоящим мастером в этой области.

Кроме того, лучшая ученица преуспевала в музыке, хореографии, декламации стихов, искусстве поддерживать беседу, одеваться, освоила специальную гимнастику и массаж, использование ароматических веществ, румян, белил, помад и всего того, что подчёркивает красоту лица и тела, приготовление составов, нужных в деле любви и не только в этом деле...

Эвтидем, чей прежний опыт общения с женщинами оказался наивным, жил лишь воспоминаниями о последней встрече и предвкушением будущей.

Известие о внезапном отъезде Тиры в Мегары повергло его в смятение. Погруженный в переживания, эфор шагал к своему дому. Он совершенно не обратил внимания на тяжеловесного мужчину и подростка, едва увернувшегося от столкновения с ним.

VII

— Вот, Этион, взгляни, — садовый сторож подтолкнул вперёд двух девочек, — говорят, что пришли к тебе в гости.

— Конечно, в гости, — бойко ответила одна из них, в которой хозяин тут же узнал Леонику, — иначе бы мы перелезли через ограду. Привет тебе, Этион.

Привет и тебе, Леоника. Рад видеть вас в своём доме.

— Я не одна. Это, — указала она пальцем на подругу, смущённо глядевшую из-под шапки курчавых, подстриженных, должно быть, овечьими ножницами волос, — Иола, дочь Антикрата. Наши отцы дружат. Сейчас они вместе на войне. Приглашала и других девочек. Они не пошли. Боятся, глупые!

— Напрасно, как ты убедилась. А сегодня, надеюсь, в этом убедится и Иола. Позови Ксандра, — велел он сторожу, — он займёт вас, а чуть позже к вам присоединится и мой сын, Полит.

Ксандр предстал, едва успев смыть копоть; вот уже несколько дней, как во исполнение своего желания он работал в кузнице. Вскоре сад наполнился весёлыми голосами — Иола быстро забыла о своём смущении.

— Если дело пойдёт так и дальше, скоро здесь будет резвиться целая ватага маленьких спартиатов, — подошёл к хозяину озабоченный Мол. — Они очистят сад лучше, чем стая самых прожорливых дроздов! Не слишком ли ты гостеприимен, Этион?

— Слишком гостеприимным нельзя быть вообще. Можно быть лишь недостаточно гостеприимным. Что же касается этой девочки, не забывай, она дочь Эгерсида, человека, желающего уравнять нас в правах со спартиатами! Не думаю, что он преуспеет в своих замыслах — у этого аристократа слишком мало сторонников. Но дело его поддержу от всего сердца!

— Так вот почему ты приказывал мне изучить его доходы, — вставил Мол. — Я докладывал тебе, что староста Пистий беззастенчиво обворовывает своего господина, а убийство несчастных илотов, в том числе и родителей Ксандра, совсем расстроило дела.

— Он оказался тогда в трудном положении. Аристократу и пентеконтеру грозило превращение в гипомейоны! Нечем было заплатить взносы в сесситию. Разве могли мы оставить его без помощи?

— Странно, за что же этот аристократ вдруг полюбил периэков?

— Он любит не нас, а Спарту. Эгерсид понимает — периэки, уравненные в правах со спартиатами, будут сражаться с таким же воодушевлением, как и они. Ну а те, кто побогаче, не станут жалеть средств для усиления её могущества. Илоты, став тем, кем являемся сейчас мы, намного увеличат численность спартанской армии.

Может быть, ещё не пришла пора осуществить задуманное. Но пусть дети спартиатов и периэков дружат и играю! вместе — тем легче будет сделать это в дальнейшем...

Действительно, подростки быстро нашли общий язык, а после того, как к ним присоединился умный, начитанный Полит, юные спартиатки впервые поняли, что, оказывается, удовольствие можно получать не только от бега наперегонки.

— Уже почти незаметно, — Леоника тронула рукой опавший синяк Ксандра. — У меня был такой же. Мы дрались с мальчишками. Но и им досталось!

— Вы дрались с мальчишками?

— Да, из агелы десятилетних. Они очень вредные. Всё время задираются.

— А взрослые не пытались вас разнять?

— Нет. Они только подзадоривают и смеются.

— В моей деревне драться с девчонками считалось позором, — произнёс Ксандр и тут же прикусил язык: что, если Леоника станет расспрашивать его о родных местах?

К счастью, взрыв хохота отвлёк девочку: видно, Полит рассказал нечто такое, от чего Иола просто согнулась от смеха. Полит явно был в ударе — Ксандр прежде не видел его таким — и был огорчён, когда отец не разрешил ему проводить гостей, послав считать полученную тетиву для луков. На лице Иолы тоже мелькнула недовольная тень. Сопровождать девочек в обратный путь выпало Ксандру, а так как, по слухам, дерзкий разбойник Харитон, пользуясь войной, подобрался со своей шайкой слишком близко к Спарте, то приказано было идти и Лиру, тому самому рабу, что поймал Леонику во время её первого визита.

Ксандр, шагая рядом с юными спартиатками, незаметно вздохнул: вот бы ему лёгкость речи Полита! А тут ещё Иола восхищается умом и знаниями сына Этиона.

— Он и меня учит читать и писать! — с гордостью сказал Ксандр. — Скоро я тоже узнаю многое!

— Тебе это удаётся? — искренне удивилась Леоника. — Отец сам учит меня. Но он редко бывает дома, и к его приезду я успеваю забыть все буквы!

— Брат говорит, — подала голос Иола, — что при помощи письма можно передать приказ в удалённую часть войска. Или отправить донесение. Он считает это самой трудной частью учёбы и жалеет, что без неё нельзя обойтись.

— Давайте попросим Полита, пусть он нас научит! — вдруг предложила Леоника. — Вот обрадуется отец, когда вернётся!

Предложение было поддержано, и вскоре Полит с важным видом учителя давал уроки. Леоника делала успехи — сказывались прежние занятия с отцом. Ксандр, одержимый желанием овладеть этим волшебством, не отставал. Хуже шли дела у Иолы, но Политу доставляло особое удовольствие возиться с отстающей.

Девочки приходили почти каждый день после занятий в палестре, и как-то раз Ксандр, держа клещами раскалённую заготовку, понял, что с нетерпением ждёт их появления.

Однажды подружки, приняв серьёзный и даже несколько торжественный вид, обратились к Эгиону:

— Приближаются игры в честь Артемиды. Мы тоже участвуем в них с гимнастическими упражнениями на Платанистах[88] перед состязанием эфебов[89]. Просим тебя отпустить Полита и Ксандра — пусть они посмотрят!

Приветливая улыбка исчезла с лица периэка, уступив место сосредоточенности. Видя его колебания, Иола добавила:

— Там будет состязаться мой брат и его агела.

Этион разрешил, но в канун назначенного дня позвал к себе обоих юношей:

— Признаюсь вам, сначала я хотел отказать девочкам в просьбе. Но потом передумал.

Вы должны побывать на Платанистах, чтобы не стать похожими на тех, кого увидите там. Но помните: Иола и Леоника — спартиатки. Они будут смотреть на это зрелище иными глазами...

Ксандр не только выстирал, но и выгладил горячими плоскими камнями свой единственный хитон. Конечно, куда ему до празднично одетого Полита, но всё же...

Вместе с Лиром — силачу было приказано сопровождать их — двинулись они туда, куда стекались ручейки охочих до любимого зрелища спартиатов людей.

Вот и Плаганист.

Шелестящая серебристой листвой роща, давшая название жестокому состязанию и испытанию спартанских юношей. Дорожки меж серых стволов платанов ведут к овалу арены, окружённой наполненным водой рвом. Попасть на неё можно через два противоположных мостика. Статуя могучего Геракла установлена рядом с одним из них, статуя законодателя Ликурга — рядом с другим.

Зрители размещаются с внешней стороны рва — спартанская аристократия поближе, остальные подальше. Периэкам и сопровождающим своих хозяев рабам не запрещается взбираться на деревья или друг другу на плечи.

Сначала юные спартиатки покажут своё искусство в гимнастике. Только здоровая сильная женщина сможет родить здорового и сильного ребёнка.

Ксандр вертел головой — так много людей, как же встретить здесь Леонику и Иолу? Да вот же они! Умницы, устроили засаду на дорожке через рощу и сразу высмотрели здоровяка Лира!

— Мы вас ждали! — в один голос заговорили подруги. — Боялись, что не найдём! Идёмте, мы отведём вас туда, откуда нас будет лучше видно. А после выступления подойдём к вам!

— Как вы хороши в этих белых пеплосах! — расцвёл в улыбке Полит.

Ксандр забеспокоился, увидев, что они приближаются к местам для знатных спартиатов; чутьё подсказывало, что от них следует держаться подальше. Его волнение улеглось, когда Полит обменялся приветствиями с несколькими взрослыми спартиатами. Ксандр пошёл было за сыном хозяина, но один из них схватил его за плечо:

— Полит, ты можешь проходить. Но рабов своих оставь у платанов. Пусть ждут тебя там!

Ксандр заметил, как вспыхнуло лицо юноши.

— Прости, хозяин, мы должны были догадаться об этом, — быстро проговорил он, кланяясь; беглому илоту лучше избегать столкновений со спартиатами. — Идём, Лир.

— Среди спартиатов есть не только заказчики, но и должники Этиона, — объяснил ему добродушный здоровяк. — Иначе нас с тобой просто вышвырнули бы за платаны. Лучшие места под платанами были уже заняты плотно толпившимися вольноотпущенниками, рабами и гипомейонами. Ксандр и Лир немало потрудились, прежде чем устроиться так, чтобы видеть хоть часть арены.

Выступление девушек между тем уже началось. Построенные ровными рядами строго по росту, они исполняли упражнения в таком едином ритме, что казались неким целым существом.

Напрасно Ксандр пытался отыскать Леонику — то спины, плечи и головы окружающих мешали увидеть картину в целом, то стоявшие в первых шеренгах девушки постарше и повыше заслоняли в ходе перестроений тех, кто был за ними. Лир положил конец его мучениям, посадив к себе на плечи, и Ксандр увидел её — рядом с Иолой — почти перед тем, как спартиатки, образовав струящуюся идеально ровными линиями рук, исходящими из вершины, пирамиду, закончили выступление.

Под рукоплескания зрителей девушки двумя колоннами оставили арену.

— Сейчас начнётся, — услышал он рядом с собой голос тщедушного человека в коричневом хитоне раба. — Лисикл со своей агелой против молодого Антикратида.

— Будет на что посмотреть! — ответил ему одетый в лохмотья сосед, судя по останкам былой осанки, гипомейон. — Для красавчика ирена сегодня решится многое. Если его агела победит, то войдёт в состав спартанской армии единой эномотией. А он останется в ней эномотархом! Сразу в эномотархи — неплохо! Другие, получше него, всю жизнь топают рядовыми гоплитами.

К мосткам с противоположных сторон подошли две агелы, остановились, не переходя их, повернулись лицом к зрителям...

Горячая кровь застучала в ушах Ксандра. Хищно подтянутая фигура, презрительная улыбка, те же ниспадающие на загорелый лоб тугие завитки блестяще-бронзовых волос... В молодом спартиате, стоявшем близ мостика Ликурга, он узнал того, чей призрак не раз заставлял его просыпаться в холодном поту.

— Что с тобой? — спросил силач своего седока. — Дрожишь, как в лихорадке. Того и гляди упадёшь!

— Ничего, уже хорошо, — ответил Ксандр, стараясь взять себя в руки.

Знал и чувствовал — рано или поздно разыщет или встретит убийц своих близких и друзей. Но не думал, что всплеск ненависти, бессильной ярости и тёмного ужаса едва не заставит остановиться сердце! Хорошо, что все смотрят туда, где застыли агелы, и никто не видит его лица!

Бедней — должностные лица, ведавшие боевыми играми, — пересчитали юношей, оставив в агелах равное число бойцов, тщательно обыскали их.

Скоро на арене две стаи сойдутся в жестокой схватке, цель которой — очистить окружённое водой пространство от противника. Можно бить как угодно и куда угодно, кусаться и душить, выламывать суставы и выдавливать глаза — правило только одно: участники не должны иметь оружия. Проиграл тот, кто не может больше сопротивляться или упал в воду. Можно броситься в ров, спасаясь от наседающего противника, но это позор. Спартанские юноши обычно бились до последнего. Нередко после схватки с арены уносили не только покалеченных, но и мёртвых. Им не сочувствовали: сам виноват. Плохо готовил себя к бою!

Отряды перешли мостики и выстроились, перегородив арену, шагах в десяти один от другого. Бедней были готовы дать команду к схватке, как вдруг Лисикл вышел из строя:

— Сначала ирены! — произнёс он отчётливо и громко. Распорядители принялись совещаться.

— Ловок Лисикл, — опять заговорил сосед Ксандра, гипомейон, — он постарше и на вид покрепче Антикратида. Победит — и противник сразу окажется без предводителя и лучшего бойца, а дух его будет надломлен!

Ксандр узнал имя своего врага и теперь испытывал нечто похожее на облегчение: убийцу Состена зовут Лисикл, а брат Иолы, Антикратид, — его противник! Вот Антикратид выходит из строя. Он высокий, худощавый, в такой же, как и у сестры, шапке курчавых волос!

Видно, не найдя в желании Лисикла ничего, противоречащего обычаям, а может быть, уловив желание аристократической публики увидеть красивый поединок перед началом общей свалки, распорядители спросили согласия Антикратида. Тот не возражал. Отказаться — проявить трусость.

— Схватка иренов! — объявил главный распорядитель.

Агелы сделали по три шага назад, давая больше места своим предводителям.

Лисикл атаковал сразу же без разведки, в резкой жёсткой манере, осыпая противника градом ударов. Антикратид был выше него, но уступал в ширине плеч и мощи мускулатуры. Юноше приходилось отходить, закрываясь руками, под насмешливые крики агелы Лисикла и большей части зрителей. Те, кто был ближе к арене, видели — Антикратид успешно отражает большую часть ударов противника. Отход же объясняется стремлением навязать Лисиклу бой на дальней дистанции, где юноша рассчитывал получить преимущество. Наконец ему удалось, отскочив, встретить наседающего противника прямым ударом ноги в живот. Будь на месте Лисикла кто-нибудь другой, схватка могла бы закончиться. Он же лишь в замешательстве остановился, прекратив бешеный натиск. Антикратид, используя момент, дважды достал голову противника верными, но недостаточно сильными для мгновенной победы ударами.

Теперь радостно взревели те, чьи симпатии были на стороне долговязого угловатого юноши.

— Эй, Лисикл, побереги своё личико!

Ксандр испытывал глубокую благодарность к Антикратиду, сумевшему кулаками стереть презрительно-высокомерную улыбку с лица Лисикла. Было заметно: обманутый расчётом на быструю победу, он серьёзно злился.

Ирены держались, словно танцуя, на дальней дистанции. Антикратид пресекал попытки противника атаковать, навязать ближний бой или борьбу сериями точных ударов; в то же время сам он всё меньше и меньше ограничивался одной лишь обороной.

Холодная злость Лисикла не мешала ему видеть ошибки противника. Слишком надеется на удары своих длинных ног. Отбив один из них, он стремительно сократил дистанцию и подсечкой сбил Антикратида наземь. Ловкий и гибкий, тот перекатился в падении, избежав захвата, но удар в челюсть настиг его, едва юноша успел вскочить на ноги.

Лисикл поднырнул под ошеломлённого противника, захватил его железным кольцом рук и, подняв, с силой бросил на землю. Поднял, раскрутил мельницей и бросил ещё. И ещё — на этот раз в ров.

Всплеск воды не успел затихнуть, как его молодые волки с рёвом бросились на лишившуюся предводителя агелу.

Ксандр издал стон, словно это ему, избитому, пришлось проехаться лицом по твердокаменной поверхности арены.

— Будь Антикратид потяжелее, так не его, а Лисикла вытаскивали бы сейчас из воды, — высказал своё мнение худой раб.

— Он ещё успеет набрать вес, — согласился с ним гипомейон. — Тогда и посмотрим.

Побеждённый ирен, придя в себя от холодной воды, бился в руках распорядителей, стремясь на арену, где предоставленные самим себе, без надежды на успех, сражались его питомцы.

Ни одного жалобного стона — только крики ярости, ругательства. Сильные тупые удары, тяжёлое надсадное дыхание, треск раздираемой одежды, топот множества ног. Судя по тому, что клокочущая людская масса начала медленно перемещаться в сторону мостика Геракла, оставляя за собой неподвижные или шевелящиеся, большей частью окровавленные тела, агела Лисикла одолевала. Преимущество в одного, но самого сильного бойца, а также наличие предводителя давали о себе знать.

Драка кипела уже недалеко от мостика. Резкая команда Лисикла перекрыла шум свалки: его стая поднатужилась и дружно двинулась вперёд, сталкивая в воду напором своих тел остатки полуокружённой, прижатой ко рву агелы Антикратида.

Протяжный тяжёлый плеск смешался с ликующим кличем победителей: завладев ареной, они прыгали, обнимались, поздравляли друг друга и наконец принялись качать своего ирена. Гордо прошествовали они через мостик Геракла и совершили круг почёта, под приветственные крики размахивающих оливковыми ветвями спартиатов. Они ещё торжественно пройдут по улицам Спарты, а затем их ждёт угощение за счёт города.

Побеждённые, мокрые и жалкие, желали только одного — быстро и незаметно покинуть Платанист.

Пострадавшие не интересовали никого, кроме близких. Сейчас ими занимаются врачи. Они сделают перевязки, зашьют рваные раны, наложат лубки на сломанные конечности, вправят вывихнутые суставы. Определят, кто из них останется калекой на всю жизнь, и сообщат об этом Герусии: архонты вынесут решение об эвтаназии — увечные не имеют права бродить по улицам Спарты.

Отношение знати к проигравшим несколько изменилось, когда выяснилось, что на арене обнаружили тела двух убитых юношей из агелы Лисикла. Один с переломленными шейными позвонками, да ещё и задушен, другой и того лучше — с перегрызенным горлом. Что ж, Антикратид тоже подготовил неплохую агелу, раз его питомцы готовы вцепиться в глотку противника зубами! Сам он потерял одного — юноша захлебнулся во рву, куда его сбросили без сознания.

Ксандр соскользнул со спины Лира на землю.

— Мне бы сейчас на арене побороться, — ответил силач, разминая затёкшие мышцы. — Смотри, идут!

Лисикл, возглавлявший колонну победителей, был ужасен — скорее из-за жестоко-ликующей маски, застывшей на лице, чем из-за покрывавших его синяков и ссадин. Шедшие вслед за ним юноши, всклокоченные, кое-как прикрытые остатками хитонов, а то и вовсе без них, мало в чём уступали своему ирену.

Ксандр вздохнул: в прямом бою, грудь против груди, он не сможет одолеть ни одного из этих зверочеловеков. Какие у него враги и сколько их!

Зрители, оживлённо обсуждая состязания, покидали Платанист. Ксандр и Лир стояли у дорожки под деревом, высматривая Полита, Леонику и Иолу. О, да с ними Антикратид! Он очень печален.

Девочки молчали, потому что Антикратид, как бы там ни было, проиграл, и говорить тут не о чем.

— Это и есть тот периэк, к которому вы, забыв стыд, открыто бегаете? — резанул слух молодой неприятный женский голос.

На пути стояла стайка девочек — подростков, таких же, как Леоника и Иола. Одна из них, высокая и плечистая, почти уже оформившаяся в девушку, решительно выступила вперёд.

— Подождите, — выкрикнула она, — наступит время, и ни один спартанский юноша не подойдёт к вам!

— От тебя они уже сейчас шарахаются! — не замедлила с ответом Иола; но ещё раньше Леоника стрелой рванулась к обидчице и с маху, как кошка лапой, ударила её по лицу. В следующее мгновение она тесно сцепилась с противницей, стараясь сбить её подножкой. Иола бросилась на помощь подруге и, захватив обидчицу за шею, сильным рывком свалила её. Леоника тоже не удержалась на ногах, но тут же вскочила, готовая к новой схватке. Её пеплос, недавно такой нарядный, был испачкан пылью и кровью, струившейся из разбитых носа и губ побеждённой.

Поняв, что противница сломлена, Леоника обратилась к её подругам:

— Ну что, будете слушать эту злобную и трусливую, вы, неразумные? Быстро по домам, или я разберусь с вами! А ты, — ткнула она пальцем в побеждённую, — получишь вдвое, если посмеешь плохо сказать о моих друзьях и обо мне!

Та лишь смотрела угрюмо исподлобья и размазывала по лицу кровь, смешанную с грязью и слезами бессильной злобы.

— Иди домой, Иола! Хватит с меня позора на сегодня! — велел сестре Антикратид, и, резко повернувшись, зашагал к бараку своей агелы.

На следующий день Леоника пришла одна.

— Брат запретил Иоле ходить к вам, — объяснила она Этиону и погрустневшему Политу. — Ко мне тоже приходил педоном. Он сказал, что я поступаю дурно, бывая здесь. Но думаю, поступила бы дурно, послушав его!

— Ты настоящая спартиатка, — положил руку на плечо девочке Этион. Но выслушай немолодого человека. Нарушив запрет педонома, ты рискуешь навлечь беду на себя и на своего отца. Поэтому прошу тебя не идти против воли педонома. Отцу же передай, я жду его сразу после возвращения в своём доме. И с радостью встречу — вместе с тобой.

Привкус печали нёс этот день, а вечером, прощаясь, Этион подарил девочке новый белопенный пеплос, застегивающийся на плечах двумя красивыми бронзовыми фибулами. Кроме того, Ксандр нёс обычную корзину с фруктами.

— Армия уже в Мегарах, — говорила Леоника, видя его печальное лицо. — Не пройдёт и десяти дней, как отец будет дома. И тогда мы придём в гости к Этиону вдвоём!

Обратный путь совершали в темноте: ночь накатила быстро, почти без сумерек. Воздух был тёплым, звёзды яркими, а небосвод казался бесконечным мягким чёрным покрывалом.

— Прибавь шагу, — негромко проговорил Лир, — слышу сзади голоса. И ещё металл позвякивает. Это ночная стража!

Высокий силуэт возник из темноты внезапно, как призрак. Ксандр едва увернулся, чтобы не быть сбитым с ног быстро шагавшим мужчиной. Спартиат и на них не обратил внимания, стремительно прошёл мимо и исчез во тьме так же быстро, как и появился.

— Что это... — начал было Лир, но раздавшиеся сзади глухой стук, звон металла, возня и ругань помешали ему закончить. «Призрак» с разгона налетел на стражников!

Самое время уйти, но Ксандр замер на месте, напрягая слух. Впрочем, в этом не было необходимости: высокий, порой срывающийся на визг пронзительный голос был на редкость отчётлив.

— Отпустите меня, негодяи! Я эфор Эвтидем! Как вы несёте службу?! Почему не было предупредительного окрика?! Спали на ходу или болтали между собой, вместо того чтобы охранять покой Спарты? Из какой вы агелы? Что, уже эномотии? Лисикла? Вчера победили на Платанистах? Но только потому, что против вас были ещё большие олухи, чем вы сами! Я велю вас выпороть, недотёпы!

— Скорее идём отсюда, — потянул Лир за руку Ксандра.

— Нет, — мотнул тот головой. — Вот что, Лир. Возвращайся домой один. У меня здесь ещё кое-какие дела. Приду поздно ночью или под утро.

— Какие дела? Я с тобой!

— Нет, ты слишком заметный. Иди домой и не попадайся ночной страже! Между тем визгливые выкрики эфора утихли — видно, ушёл, сорвав гнев и отведя душу. Зато им на смену пришло обиженное бормотание приближающихся стражников.

— Уходи скорее, Лир! — подтолкнул приятеля Ксандр.

Ему недостаёт ловкости, говорила Леоника? Что ж, посмотрим, думал он, укрываясь за выступом стены.

VIII

Факелы в руках радостно-возбуждённых мужчин озаряли неровным светом белые стены домов, цоколи храмов, растекались колышущимися пятнами по камням площадей. Нарядные люди, украшенные гирляндами из виноградных листьев и цветов, многие с корзинами снеди и мехами с вином, шли из Мегарских городских стен на окрестные поля и покрытые рощами склоны — гуда, где бурлит праздник в честь славного бога вина Диониса!

Всплески шума ликующей толпы норой бывали так сильны, что проникали в мегарон красивого дома, окружённого небольшим садом с оградой.

Тира, одетая в оранжевый пеплос, нервно прохаживалась по залу, сплетая и расплетая руки. Она пыталась сосредоточиться на предстоящем деле и отогнать образ, долго преследовавший её, заставлявший со сладким стоном просыпаться в ночи, образ, что наполнил её душу и тело мечтой, а ныне вызвал жгучее, непреодолимо-влекущее желание.

Поликрат не запрещал своей рабыне бывать в городе — правда, в сопровождении одного из домашних рабов и с накинутым на лицо покрывалом. Во время одной из таких прогулок она, скользя рассеянным взглядом по лицам прохожих, вдруг замерла в оцепенении: вот оно, живое воплощение её обострённых воспитанием идеалов прекрасного!

Гармония мощи, красоты, изящества и одухотворённости, воплощённая в мужчине.

Здоровые, сильные и даже красивые мужчины — не редкость на улицах Спарты. Но такое сочетание этих качеств — редкость даже здесь. И ещё большая редкость — глубокие, открытые, полные ясного ума глаза, освещавшие благородные черты лица светом размышлений — не о повседневных мелочах, не о своекорыстных интересах, а о чём-то другом, гораздо более важном.

Тира стала чаще вырываться на прогулки в надежде встретить поразившего её воображение спартиата — и напрасно: за долгое время видела его лишь два раза — издали, мельком. Но образ незнакомца стоял перед глазами постоянно.

Почти с детства познав многих мужчин, она не испытывала влечения к ним, скорее наоборот. Первая близость вызвала лишь страх, боль и отвращение. Учителям — эфиопу, а позже индусу — пришлось немало потрудиться, чтобы спасти для хозяйки будущую усладу богатых ценителей. И всё же Тира, умея показать и внушить страсть, оставалась холодной в объятиях мужчин.

Поликрат, приобретя её, сразу же решил использовать красивую, искусную в любви рабыню для усиления своего влияния в Герусии — наряду с другими доступными ему средствами. Она стала любовной забавой для нескольких сластолюбивых архонтов. Отвращение не помешало Тире выполнить свою работу; скоро и эти архонты оказались в руках Поликрата, после чего они стали дружно, как по команде, засыпать, едва добравшись до ложа любви.

— Твои штучки? — спросил недовольный хозяин.

Тира не стала отрицать:

— Эти люди и так уже твои. Поверь мне, для мужчины преклонных лет игры с молодой женщиной опасны, как яд, и кончаются плохо. Самое большее — год, и никто из этих стариков не останется в живых. И что же тогда?

Поликрат согласился, подумав, и если исключить воспылавшего страстью эфора, единственным, кто делил с ней ложе, был призрак прекрасного незнакомца.

Новое поручение хозяина было принято с радостью — ведь через Мегары возвращается войско, и мужчина её грёз конечно же с ним!

А кроме того, в будущем Поликрат обещал свободу и деньги!

Тира выходила на улицы чужого города, убрав себя так, словно в любой момент могла встретить Его. Встреча действительно была внезапной. Позже Тира удивлялась, как ей удалось сохранить — пусть внешне — естественность и спокойствие. Главное, они знакомы теперь. Эгерсид... Она чуть не вздрогнула, услышав это имя.

Поликрат и Эвтидем не раз упоминали его как своего врага. Однажды даже задумали погубить этого человека. Почему-то их план провалился.

Служанка Прокна на следующий день ходила к Эгерсиду с приглашением и принесла обратно вежливый отказ: не позволяют многочисленные дела, но как только в них наступит первый просвет, он обязательно воспользуется им для визита к новой знакомой.

Когда в следующий раз? Ведь армия готовится к возвращению в Спарту! Задержка, вызванная болезнью Агесилая, вселила надежду: спартанское войско будет здесь на празднике Диониса! Но тут всё же приходится рассчитывать на случайность. А вот с купцом Антифом случайности быть не должно...

Дверь резко отворилась, в зал вбежал взволнованный Никерат:

— Антиф вышел! С ним четверо здоровенных телохранителей! Наши люди следуют за ним по пятам!

— За мной! — Тира устремилась к выходу. — Никерат, показывай путь!

Несколько человек, сидевших здесь же, в мегароне, двинулись за ней. В саду к ним присоединилась группа людей с музыкальными инструментами — нанятый оркестр был наготове. Освещая путь факелами, небольшая процессия отправилась к городским воротам, а оттуда — к дубовым рощам на склонах холмов, где в неистовом веселье люди славили доброго бога Диониса...

Тем временем эномотарх Антикрат, предусмотрительно согнувшись, чтобы не стукнуться головой о притолоку, вошёл в небольшую комнату дома, где квартировал его друг и командир пентеконтер Эгерсид.

— Напрасно остался ты в одиночестве, — начал Антикрат. — Раз принято решение участвовать в празднике вместе с союзниками, то все и ушли туда, где празднуют. Поскольку здесь никого нет, то и дел никаких нет. Следовательно, тебе тоже нужно пойти повеселиться. И не волнуйся — к утру все воины будут на месте, никто не напьётся, ведь мы, спартиаты, с детства испытываем отвращение к крепкому вину! Идём в дубовые рощи. Там мы, по крайней мере, будем ближе к своим гоплитам.

Эгерсид накинул свой красный походный плащ.

Оружия брать не стали — это строго запрещено: на весёлых Дионисиях нет-нет да и случаются потасовки.

Основной поток почитателей бога вина уже прошёл, остался лишь небольшой ручеёк, который, попетляв по узким улочкам, принёс их к храму Диониса, где прямо под колоннами фронтона храмовые проститутки-иеродулы с надсадным криком отдавались во славу бога вина каждому желающему — разумеется, после того, как он внесёт определённую плату в храмовую казну.

— Итак, беседа с Агесилаем ничего не дала? — вдруг совершенно серьёзным голосом спросил Антикрат.

— Не дала того, на что мы рассчитывали. Но перед тем, как с царём приключилась болезнь, я понял, что он сочувствует нам. И при этом очень опасается, что неосторожными действиями мы можем вызвать гражданскую войну. Я хорошо понимаю его опасения.

— Так, значит, мы приобрели молчаливого союзника?

— Хотелось бы верить.

— Как не вовремя болезнь свалила его!

— Болезнь и смерть всегда не вовремя. Но я точно знаю — жизнь царя вне опасности: он даже отказался сдавать командование, лишь на несколько дней отложил начало марша. Самого же его понесут на носилках.

— Но что нам делать теперь, Эгерсид?

— Остаётся только внушать всем и каждому, что могущество Спарты под угрозой и не станет прежним, пока в государстве не произойдут необходимые перемены.

— Пока это произойдёт, мы потерпим поражение уже в этой войне. Ты прав — мы не одолели фиванцев в недавнем походе. Он закончился ничем.

Беседуя, друзья не заметили, как оказались за городскими воротами. Слева от них располагался лагерь — вернее, стойбище — тащившихся за войском торговцев и маркитантов. Многие, получив своё, подались восвояси. Но самые упорные, рассчитывая до конца высосать остатки скудной на этот раз добычи, покоившейся на дне воинских сумок и мешков, остались здесь до самых Дионисий. Оттуда доносились многоголосые крики и нестройная музыка, вторившая такому же нестройному пению, в свете ярко горевших костров обнимались, прыгали, бесновались и водили хороводы полуголые люди, рекой лилось вино, и поедались горы снеди. Иные, получив свою долю радости, валялись прямо на земле, забывшись пьяным сном. Мимо с ликующими воплями промчалась орава вакханок[90], одетых в звериные шкуры — или, точнее, едва прикрытых ими. Отблески факелов сверкали на натёртых маслом телах обезумевших, размахивающих тирсами[91] женщин.

— Похоже, они поймали одного из наших, — указал Эгерсид на группу из шести-восьми вакханок; на вытянутых руках они несли в горделивом спокойствии возвышавшегося над ними спартанского воина.

— Тебе помочь? — участливо крикнул Антикрат.

— Сам справлюсь, — ответил проплывающий мимо спартиат, сопровождая свои слова величественным, хотя и непристойным жестом.

— Подруги, я нашла ещё двоих! Да каких красавчиков! — Глаза женщины, выхватившей их из темноты светом факела, горели масляным огнём вожделения.

Бежим! — воскликнул Эгерсид. — Незачем связываться с этими безумными кошками, — добавил он, когда факелы вакханок, бросившихся было за ними вдогонку, остались далеко позади.

Вот и подъём. По мере того как они поднимались по склону, переходящему в довольно широкую террасу, одновременно углубляясь в рощу, всё чаще встречались костры, около которых танцевали и пели люди. Спартиаты предавались веселью вместе с горожанами — их красные плащи и хитоны были заметны в каждой группе пирующих.

— Вот вино, лучшее вино в этой роще, бесценный дар Диониса, хвала ему! — закружился торговец возле друзей. — Уступлю всего за одну драхму, только потому, что мех последний!

— Дай попробовать, — подхватил небольшой мех Антикрат. — И впрямь недурно, Эгерсид. Я думаю, — глубокомысленно продолжал он, пока пентеконтер извлекал из кошелька на поясе серебряную монету, — разбавлять вино водой в такую ночь — значит оскорблять божество.

— К тому же мы всё равно не найдём здесь ни капли воды, — согласился Эгерсид.

Отлив немного вина на землю в дар Дионису, друзья воздали должное великолепному напитку.

— Теперь можно идти искать своих, — вытер рот тыльной стороной ладони повеселевший Антикрат; но тут их внимание привлекли радостные крики, приближающиеся подобно набегающей волне. Оставляя костры, люди спешили к узкой дороге, пересекавшей рощу.

Там, окружённый стайкой вьющихся в ганце девушек, шёл божественной красоты юноша с венком на роскошных кудрях и с тирсом в руке — живое изображение Вакха — Диониса.

За ним прыгали, скакали, кружились менады и одетые в козьи шкуры сатиры с рожками, они дули в свирели и флейты, били в тимпаны, размахивали тирсами!

Замыкал процессию добродушный толстый старик верхом на осле; захмелевший, он опирался на большой мех с вином. Молодые сатиры вели с достоинством шагавшего ослика, а также поддерживали Силена[92] — видно, он сегодня и в самом деле перебрал божественного напитка. Жрецы храма Диониса, сопровождавшие процессию по бокам, громко воздавали хвалу богу вина и виноделия.

— Как хорошо, что вы тоже пришли сюда! — несколько спартиатов и мегарцев окружили друзей, едва откричали здравицы в честь виновника торжества. — Это самые доблестные воины Лаконии — пентеконтер Эгерсид и эномотарх Антикрат! — представили их спартиаты горожанам.

— Просим пожаловать к нам! — наперебой закричали мегарцы.

Друзья не заставили себя упрашивать и присоединились к компании, добавив свой мех с вином к общему угощению.

Вскоре Эгерсид разговорился с немолодым почтенным мегарийцем.

— Нет, это предложение только кажется выгодным, — просвещал тот Эгерсида в коммерческих тонкостях. — Сразу видно, что ты воин, а не купец! Но даже я, потомственный торговец, только на третий день размышлений понял, чего же на самом деле хочет этот Антиф!..

— Какой коварный! И ты говоришь, будто он — самый богатый человек Эллады?

— Так считают многие. Хотя несколько лет назад ходили слухи, его дела плохи... Да вот же он!

Эгерсид увидел бледного даже в свете костров мужчину, шествовавшего в сопровождении четырёх телохранителей. Крупный тонкий нос и поджатые губы — вот и всё, что мог выделить беглый взгляд в этом без лишней роскоши одетом человеке.

Что это? На свободной части лужайки вдруг одновременно вспыхнули четыре больших костра, поставленных квадратом; ярко-оранжевое пламя высветило стоявшую в его центре женскую фигуру, с головы до ног укрытую белым покрывалом.

Несколько мгновений она стояла неподвижно. Вскоре лужайка наполнилась музыкой — звуки её были густы, ритмичны и сладострастны, как ночь великого Диониса.

Взмах руки — и отброшенное покрывало исчезло, подхваченное кем-то из темноты. Сверкнули вплетёнными драгоценностями тёмные волосы, ярче пламени вспыхнули звёзды глаз.

— Астарта, — восхищённо выдохнул сосед Эгерсида.

Освещённый кострами пеплос Тиры впитал их свет, сделав её главным элементом огненной композиции. Танец начался.

Люди, оставив свои места, бежали взглянуть на необыкновенное зрелище; скоро яркий квадрат был плотно охвачен зрителями с трёх сторон, оставшись открытым лишь со стороны примыкавшей к нему дубравы. Возгласы одобрения скоро смолкли — люди зачарованно смотрели, не в силах оторвать взгляда от пляшущего в огненном вихре языка живого пламени.

Эгерсид заворожено следил за этим огненным вихрем... не её ли встретил он на улицах Мегар? Нет, невозможно: ведь та, что перед ним сейчас танцует, лишь жарким пламенем могла быть рождена.

Музыка оборвалась внезапно, когда властный призыв из огненного квадрата достиг предельной силы. Женщина застыла в позе безмолвного приказа, прожигая сухим голубым пламенем глаз каждого в скованной мистическим оцепенением толпе.

Танец кончился. Но тут же начался другой. На смену ритму огненного вихря пришла плавная мелодия, исполненная манящей тайны. Мистическое оцепенение постепенно отпускало зрителей, уступая место восхищенному любованию. Эгерсид тряхнул головой, отгоняя завладевшее им наваждение. Лицо стоявшего неподалёку человека невольно привлекло внимание. Лунно-бледное, оно обратилось в маску, выражавшую зачарованное восхищение, удивление и... испуг одновременно. Острый взгляд впился в танцовщицу, ощупывая каждый изгиб её тела.

— Да это Антиф, тот самый купец, на которого указал новый мегарский знакомый, — узнал его пентеконтер.

Внезапно истошный женский крик перекрыл сладкую мелодию:

— Подруги! Это она отвела от нас глаза мужчин! Смерть ей во славу Диониса!

Крик был подхвачен неистовыми воплями десятков свирепых, как богини мести, вакханок, стремительно высыпавших из тёмной дубравы. Похоже, поклонницы бога вина действовали несколькими группами по определённому плану.

Спутники Тиры, стоявшие за огненным квадратом у опушки, были людьми сильными и неробкими. Но застигнутые врасплох и подавленные огромным численным превосходством нападавших, они были смяты вместе с музыкантами, только на несколько мгновений задержав ораву злых, как лесные кошки, созданий в звериных шкурах. Тем не менее этих мгновений хватило, чтобы Тира бросилась к толпе растерянных зрителей.

Эгерсид, скользнув в длинном выпаде, успел подхватить женщину, почти вырвав её из тянущихся рук вакханок. Развернувшись, он прикрыл голову правым плечом, выгнул спину, чтобы прикрыться от обрушившегося на него града палочных ударов, и вошёл в толпу.

Люди наконец поняли смысл происходящего; за спиной пентеконтера раздавались вопли, звуки тумаков и визг, началась нешуточная потасовка. Печальна была участь женщин, оставшихся без своих защитников — с несчастных срывали одежду и украшения, избивали, таскали за волосы.

Эгерсид не стал дожидаться, пока его, держащего на руках испуганно прижавшуюся танцовщицу, выхватят из темноты жёлтые сферы факелов.

— Догоняйте, пьяные твари! — крикнул он кружившим поблизости гарпиям[93] и помчался вниз по склону к блиставшим праздничными огнями Мегарам.

Закончив спуск, пентеконтер перешёл на ровный бег, преследователи отстали, потеряв их на лесистом склоне. Поравнявшись с лагерем торговцев, он пошёл привычным размеренным шагом.

Женщина, лёгкая и нежная, лежала в могучих руках и обнимала его шею руками.

— Как страшно, — прошептала она; только сейчас почувствовал спартиат её загадочный, незнакомый аромат.

— Всё уже позади.

Эгерсид почувствовал, как женщина шевельнулась в его руках, обняв ещё крепче, ощутил её вздох, нежное прикосновение волос, волнующе-ласкающее дыхание на своей шее.

— О, Дионис и Афродита, вы вместе этой ночью, и вы сильнее меня! — прошептал он; с давно забытой силой забилось сердце.

Тира со змеиной грацией обвила ногами его талию. Тёплые губы нежно щиплют мочку уха, волнующими прикосновениями скользят по шее. Пальцы её проникли в ворот хитона и приятно ласкают кожу.

Губы встретились. Лёгкий вкус первого мёда, собранного пчёлами с горных цветов...

— Ты прекрасен... Прекрасен, как никто из смертных... Только статуи могут быть так совершенны... Но они холодны... А ты — сама жизнь! — доносился сквозь стук крови в ушах горячий шёпот женщины.

Прерывисто дыша, Тира опустилась ниже по телу Эгерсида, чувствуя, как мужчина входит в её горячую, влажную, пульсирующую глубину, и со сладким стоном откинулась в мерно качавшейся колыбели сильных рук.

— Я знала, что ты такой, — шептала Тира, вновь прижавшись к вздымающейся и опадающей, как морские волны, груди Эгерсида. — О, благодарю тебя, Дионис, за то, что дал мне его...

— Ты неутомим, возлюбленный мой... Как ты силён... И нежен... — исступлённо шептали её губы потом, когда она встала, предваряя зарю: — Держи меня крепче, возлюбленный мой... Земля качается под ногами моими, словно от вина Диониса... Ноги дрожат, руки дрожат, губы дрожат!

Огромные звёздно-синие глаза, обращённые к Эгерсиду, светились счастьем.

— Как неожиданно, как странно бросила нас судьба навстречу друг другу, — говорил Эгерсид, склонив голову к идущей рядом женщине.

— Так было угодно Дионису, — молвила Тира. — А боги не ошибаются. Но через день армия уходит в Спарту...

— Откуда ты знаешь?

— Весь город говорит об этом, — Тира печально улыбнулась. — Ведь ты военный, и разлука неизбежна. Скажи, тебя ждут в Спарте?

— Только дочь. Леоника росла без матери, так рано перешла она в царство теней.

— Мне это знакомо, Эгерсид.

— Ты тоже росла без матери?

— И без отца. Он ещё раньше не вернулся из путешествия. Меня воспитали... Опекуны. Они же выдали меня замуж.

— Ты замужем? — распрямился, отдаляясь, Эгерсид.

— Испугался, отважный спартиат? — усмехнулась женщина. — Супруг был много старше меня, наш брак не дал детей. После своей кончины он оставил мне запутанные дела, и вот я здесь...

Они не заметили, как приблизились к воротам Мегар. Серый рассвет вступил в свои права, волшебная ночь кончилась.

Утренний город казался пустынным, хотя нет-нет да и встречались люди, вполне испытавшие благосклонность Диониса — судя по замысловатым фигурам, которые выписывали их ноги.

— Дальше не надо, — повернулась Тира к своему провожатому.

— Но если какой-нибудь пьяный...

— Не опасайся за меня. Здесь рядом.

— Послушай, Семела, — руки Эгерсида легли на плечи женщины, — я приеду в Мегары сразу же, как только смогу.

— И можешь не застать меня здесь, — ложное, ею самой названное имя вызвало горечь. — Дела требуют моего присутствия не только в этом городе. Я сама найду тебя! — И, бросившись на шею спартиата, Тира впилась в его губы жадным прощальным поцелуем...

— Бездельники, трусы, бестолочи! — с ходу набросилась она на впустившего её привратника и взволнованного, испуганного Никерата. — Разбежались от нескольких пьяных дур! — Глаза разъярённой женщины, утратив голубизну, стали тёмно-лиловыми.

— Тебя искали везде, и в городе, и в окрестностях, и в стойбище торговцев. Поймали и сурово допросили нескольких вакханок. Все и сейчас на поисках, — лепетал, оправдываясь, вольноотпущенник, едва поспевая за устремившейся в мегарон Тирой, — здесь только мы вдвоём и Прокна, твоя служанка...

— Скажу хозяину, он изломает о ваши спины не одну палку! — гневно бросила Тира, входя в тёмный зал. — Немедленно вели Прокне приготовить ванну для меня!

Растерянный вольноотпущенник помчался исполнять приказ. Тира сорвала с себя пеплос и, расправив его, положила на рдеющие головни. Покрытый предательскими пятнами наряд пустил беловатый дым, вспыхнул и обратился в пепел. Обнажённая Тира взлетела по лестнице и оказалась в своей комнате прежде, чем Никерат вернулся с докладом о готовности ванны...

Придя домой, Эгерсид обнаружил Антикрата, протиравшего вином многочисленные царапины и ссадины.

— Кто знает, — сказал он, приветствуя друга, — может быть, у этих гарпий ядовитые когти. К счастью, там оказалось ещё несколько спартиатов. Хорошую трёпку задали мы этим безумным! Но ты, должно быть, развлёкся ещё лучше, исчезнув с прекрасной танцовщицей на руках.

— Она не танцовщица, а вдова почтенного и богатого человека. Я думаю пригласить её в Спарту, — ответил Эгерсид, предупреждая легкомысленные шутки друга.

— Так серьёзно? — улыбка оставила лицо Антикрата. — Нелегко будет тебе, спартанскому аристократу, заставить общество принять свой брак с чужеземкой. Нелегко будет и ей принять наши обычаи и нравы. А вообще — узнай её лучше, рассмотри при свете дня.

— Это я и намерен сделать. Завтра мы выступаем, а сегодня, как только пентекостис будет готов к маршу, я пойду к ней...

Тира, освежённая ванной, несколькими часами сна и массажем, закрепляла утренний успех, собрав в мегароне всех обитателей дома.

Угрюмые детины стояли с мрачным видом, слушая мнение женщины о своих способностях.

— Мы спасли бы тебя, не сомневайся, — оправдывался за всех Никерат. — Но ведь тебя подхватил на руки один из наших воинов.

— Тот самый, с которым Тира познакомилась на улице, — уточнил один из провинившихся.

— Да, действительно, если бы не он, эти твари разорвали бы меня на куски! И пока храбрый воин дрался с гнусными гарпиями, я сумела бежать! Всю ночь плутала в лесу, благодарение богам, они спасли меня от диких зверей, от людей, что ещё хуже, и указали путь к дому! А если бы со мной случилась беда, с каким видом предстали бы вы перед хозяином?

Судя по выражению лиц собравшихся в зале, такая перспектива их совершенно не устраивала.

— Но хуже всего то, — осторожно перешёл в контратаку Никерат, — что тебе опять не удалось познакомиться с купцом Антифом (где же я слышал его имя прежде?). А это уж точно не понравится хозяину!

Тира не успела ответить — её предупредил голос вошедшего в зал привратника:

— Госпожа! Прибыл слуга купца Антифа с письмом. Просит принять его.

Привратник с поклоном вручил Тире плоский деревянный ящичек с печатью. Сломав печать, женщина вытянула крышку — её внутренняя, покрытая воском сторона и была написанным острой костяной палочкой письмом.

Слегка сдвинув брови, Тира прочитала текст. Остальные уважительно смотрели — кроме неё, читать умел только Никерат, да и то кое-как.

— Почтенный Антиф просит принять его в любое удобное для меня время, — в устремлённом на Никерата взоре едва мелькнуло торжество победы. Теперь она обрела настоящую власть над этими людьми.

— Передай своему хозяину, — обращённые к посланцу глаза потеплели, — я жду его завтра вечером, как только стихнет шум от оставивших город спартанских войск.

Не успело улечься возникшее после ухода вестника оживление, как в зале вновь появился привратник: «Спартанский воин пентеконтер Эгерсид пожаловал к тебе, госпожа!»

— Ну, что стоите? — крикнула Тира всё ещё толпившимся в мегароне людям. — Быстро каждый за своё дело! Ужин подадите в мои покои, да смотрите, он должен понравиться пентеконтеру!

— Никерат, постой. Ты должен знать, — понизила голос женщина, когда они остались в зале одни, — что наш хозяин и эфор Эвтидем не раз говорили об этом пентеконтере как о своём недруге. Случай послал его в мои руки, чтобы мы смогли ещё больше угодить нашему господину! Поэтому сам проводи Эгерсида в мои покои и проследи, чтобы нам не мешали.

— По-моему, это ещё не самое сладкое, чем госпожа угостит сегодня красавца пентеконтера, — сказал Никерату раб, подававший десерт Тире и её гостю.

«Они уже даже между собой называют её госпожой», — не без обиды подумал вольноотпущенник. Вслух же наставительно произнёс:

— Она знает, что делает, и отвечает перед самим благородным Поликратом. И лучше не обсуждать её дела — всё равно получится так, что её хозяин наградит и одарит, а тебе велит отполировать палками спину!..

Золотисто-алая колонна тяжёлой спартанской пехоты покидала город. Эгерсид шёл в голове своего пентекостиса, с волнением ожидая появления перекрёстка, где он впервые увидел Семелу.

Мысли его возвращались к ночи Диониса, в которой появилась эта женщина, и к вчерашней встрече в изысканной обстановке её дома — но там она была совершенно другой. Ни малейшего намёка на безумие прошедшей ночи в поведении, речи и манерах женщины несомненно благородного рода; в то же время Семела смогла дать понять ему, что только внезапно вспыхнувшее чувство заставило её пойти дальше исполнения вакхического танца. Казалось, она испытывает неловкость от своего внезапного порыва, но и не жалеет о нём.

Взгляд Семелы вызвал в спартиате желание защищать эту женщину, оборонять от невзгод, сделать так, чтобы она была счастлива. Всегда. Умиротворённый, преисполненный тихой радости и неясных надежд покинул он этот приятный дом.

— Я найду тебя, — ещё раз сказала Семела на прощание и поцеловала его, снова подчиняясь порыву и борясь с ним. Поцелуй был быстр, но многообещающ...

В толпе местных жителей узнал он фигурку в голубом покрывале с девочкой-служанкой рядом. В прощальном приветствии взметнулась рука, покрывало спало с головы, блеснули грустью глаза.

— О, Гермес, — подумала Тира, глядя вслед уходящему пентекостису, — почему я на самом деле не богатая вдова с Крита? Но то, что было, было прекрасно, и останется со мной навсегда. Благодарю тебя, Гермес. Домой, Прокна, — сухо бросила она служанке. — Скоро явится купец Антиф. Я должна быть готова к встрече...

Ночью, проводив гостя, Тира поднялась в свою приготовленную ко сну спальню. Отодвинув половицу рядом с кробатосом, она извлекла из тайника бронзовый ключ. Подойдя к тяжёлому бронзовому ларцу, Тира повернула одно из его бронзовых украшений. Затем осторожно вставила в скважину ключ, медленно повернула его и плавно подняла крышку. Под ней обнаружилось сложное механическое устройство, состоящее из небольшого, но мощного стального лука, заряженного короткой, зазубренной, как гарпун, стрелой, зубчатых колёс, реек, рычагов и катушек.

Сейчас, при поднятой крышке, рога лука были ослаблены, а стрела ушла с линии тетивы.

Деревянный ларец оказался лишь обшивкой другого, бронзового, на крышке которого и было смонтировано смертоносное сторожевое устройство. Подняв вторую крышку вместе со страшным механизмом, Тира извлекла из бронзового хранилища закрытый сосуд с превосходной сепией, деревянный цилиндр с винтообразной нарезкой около локтя длиной, полоску мягкой светлой кожи и заострённую тростниковую палочку.

Очистив туалетный столик от многочисленных флаконов, коробочек и баночек, она по спирали намотала кожаную полоску на цилиндр и, обмакнув тростинку в сепию, начала писать с левого края цилиндра, там, где меткой было обозначено начало текста, вдоль его оси: «Моему господину благородному Поликрату привет!

Радостная весть: на Дионисиях мне удалось познакомиться с купцом Антифом. При этом я чуть не погибла от рук вакханок — спас пентеконтер Эгерсид. Знаю, ты считаешь его недругом, поэтому (всё равно Никерат сообщит хозяину о каждом её шаге, подумала Тира) решила присмотреться и к нему. Купец Антиф сам просил о встрече. Чувствую: сердце его дрогнуло. Но человек он осторожный и — вижу — опасный. Подробно расспрашивал о моём происхождении, о покойном муже, Крите и деревне Левкопетры, где, как ты помнишь, имение моего мнимого покойного мужа. Опасаюсь проверки. Вижу, как женщина вызываю немалый интерес Антифа. Кажется, я кого-то напоминаю ему. Уверена, начнёт домогаться меня, едва развеются его опасения.

Образ жизни знатной женщины, который я веду здесь, требует больших расходов. Данные тобой деньги подходят к концу. Прошу, помоги.

Прощай, твоя верная рабыня

Тира».

Свернув кожаную полоску в кольцо, она убрала скиталу[94] с остальными принадлежностями в ларец и, взведя сторожевое устройство, заперла его.

Трижды дёрнула за шнур звонка.

— Возьми и немедленно отправь господину, — протянула Тира уложенное в запечатанный пенал послание вошедшему Никерату.

Ещё до рассвета всадник с пропуском от городских властей сорвётся в путь и, погоняя коня, повезёт покрытую бессмысленным набором букв кожаную полоску в Спарту. Там Поликрат обернёт ею точно такой же, как у Тиры, цилиндр и прочтёт письмо...

IX

Большой зал Кадмеи был прохладен и сумрачен. Неяркий свет осеннего солнца, сочившийся сквозь узкие стрельчатые окна, иссякал.

Факелы в древних бронзовых кронштейнах, помнивших самого Кадма[95], ждали своего часа.

Возвышение, где когда-то стоял трон первого повелителя Фив, а ещё недавно восседал спартанский гармост, было очищено — кресло, с которого наместник диктовал свою волю послушным олигархам, выбросили после возвращения демократии.

Древние строители хорошо знали своё дело — слово, произнесённое там вполголоса, было слышно любому из сидевших на длинных тяжёлых скамьях, установленных вдоль каменных стен. Тем более слово Пелопида, не умевшего говорить шёпотом.

— Боги милостивы к Фивам, — вещал он членам Совета, — ибо даже такой военачальник, как Агесилай, ныне ни с чем ушёл из Беотии. Правда, он опустошил наши поля. Но боги, вселив безумное честолюбие в спартиата Сфодрия, побудили его напасть на Афины. Тем самым он невольно доставил нам сильного союзника, а наши сторонники в этом городе смогли обеспечить нам помощь деньгами! Вы знаете, как они нужны, ведь на закупку хлеба ушло немало! Доставка хлеба из Пагас была делом важным и нелёгким. Здесь мы видим новое доказательство милости богов — выполняя эту задачу, Эпаминонд был коварно захвачен в плен развратным Алкетом, спартанским гармостом Орея. И что же? Он не только освободился сам, но изгнал из города спартанский гарнизон, помог установлению там демократии и доставил нам нового ценного союзника!

При этих словах взоры присутствовавших невольно обратились к Эпаминонду, невозмутимому, словно речь шла не о нём.

— Но известно, — продолжал Пелопид, — боги карают ленивых и нерадивых. Они отвернутся от нас, если мы удовольствуемся лишь достигнутым! Вот почему нам следует, используя успех, уже этой зимой распространить гегемонию Фив на всю Беотию, помогая гражданам её городов свергнуть проспартанские олигархии! Освобождённые города, где восторжествует демократия, станут нашими союзниками, и тогда Спарте придётся отказаться даже от мысли о новом вторжении! Время удобное — силы противника разбросаны, до весны он не сможет обрушиться на нас всей тяжестью. А потом будет поздно! Наши мужчины не дали спартиатам одолеть себя и поверили в свои силы. Наша молодёжь — будущее государства — постоянно занимается воинскими упражнениями, растёт сильной, пылкой и смелой. Нельзя дать угаснуть загоревшемуся в людях огню! Итак, я предлагаю зимний поход в Беотию, на запад; с востока нас обеспечат дружественные Афины!

Резким движением поправив гиматий, Пелопид закончил пылкую речь и сел на место.

— Нет смысла спорить с Пелопидом по существу предложения, — говорил следующий оратор, — ибо по существу он прав. Но задумаемся, какие трудности предстоит преодолеть для достижения этой цели, и равны ли им наши возможности? Наш друг Эпаминонд любит сравнивать деньги с воинами, говоря, что деньгами воевать проще и выгоднее, чем людьми. А ведь наши деньги — большей частью афинские. Хорошо ли воевать чужими воинами, не подведут ли они в ответственный момент? Зимний поход также оторвёт от труда свободных граждан; следовательно, налоговые поступления в казну будут невелики. Между тем я не думаю, что самые суровые испытания миновали нас. Кто знает, не обрушится ли весной Спарта всей своей тяжкой силой, устранив Афины и остальную Элладу? Надлежит также тщательно взвесить и эти обстоятельства, прежде чем принимать окончательное решение.

— Подобно тому, — раздался спокойный, полный внутренней силы голос Эпаминонда, — как зарастает жиром, дряблеет и слабеет тело без упражнений, так ослабнет и наш город, в бездействии ожидая будущую весну. Нет смысла снаряжать большое войско и отрывать людей от работы. Надо отправить небольшие, но отборные силы. Не забывайте — за стенами беотийских городов не только спартанские гарнизоны, но также наши сторонники. Они не только помогут нам, но и облегчат бремя расходов. Я предлагаю выслушать почтенного Горгида, ведающего казной. Он сообщит, сколько воинов мы сможем снарядить в поход.

Горгид был краток: тысяча двести воинов, из них триста всадников — вот всё, на что могут рассчитывать беотархи, если, конечно, не желают безнадёжно подорвать силы города.

— Кто же возьмётся с такими силами за столь огромное предприятие? — воскликнул один из членов Совета.

— Я, — громыхнул в ответ голос Пелопида. — Мне потребуется созданный Горгидом «священный отряд» городской стражи, три сотни пельтастов и четыре-пять сотен кавалерии.

Ты хочешь оставить город почти без конницы! — несколько одновременных выкриков слились в хор.

— Успех похода предрешат быстрота и внезапность, — ответил им Эпаминонд, — а потому подготовка к походу начнётся сейчас же; наше решение должно оставаться тайной до одобрения его Народным собранием...

Друзья ушли из крепости вместе.

— Хорошо, что наше предложение было подкреплено расчётами Горгида, — подводил итог заседания Совета Пелопид, — иначе Каллий мог бы сорвать его. Не представляю, как он и подобные ему вчерашние лизоблюды олигархии сегодня оказались в первых рядах демократии?

— Прежде всего из-за твоей собственной преданности её идеям, Пелопид. Будь ты сторонник тирании, уже изгнал бы его из города или даже убил, став точно таким, как твои враги. Но разве стоило бы тогда против них бороться?

Пелопид улыбнулся.

— Кроме того, — продолжал Эпаминонд, — пока мы напрягали силы в борьбе, Калий и его друзья-софисты времени зря не теряли. А пустить пыль в глаза народу или ловко сплести интригу они умеют. Впрочем, всё это лишь доказывает преимущества демократии: здесь нельзя успокаиваться, но требуется успевать делать всё. Кстати, даже Каллий может быть ей полезен — например, в переговорах с Афинами.

— Вижу, этому софисту до тебя далеко, философ, — добродушно проворчал Пелопид. — Ужинаем у меня дома. Жена обещала угостить жареной форелью. А главное — придёт Эриал!

— От него зависит половина успеха, не менее, — кивнул Эпаминонд. — Но прежде мне бы тоже хотелось показать тебе кое-что. Время ещё есть. Пойдём на ипподром. Нас там ждут.

Занятия кавалеристов уже закончились. Манекены из камыша и ивовых прутьев, предназначенные для обучения стрельбе из лука с коня, метанию дротиков и владению копьём, придавали опустевшему полю вид печальный и вместе с тем зловещий. Только три человека стояли в самом начале дорожки, окаймлённой тонкими кольями, увенчанными тыквами. Один из них держал под уздцы великолепного рослого вороного жеребца. Тут же лежал зашнурованный кожаный тюк.

Старший из трёх коротко приветствовал прибывших. Одного взгляда на этого невысокого сухощавого человека, скупого на слова и быстрого в движениях, было достаточно, чтобы увидеть в нём не только прирождённого наездника, но и кавалерийского командира.

— Таких красавцев, — похлопал Эпаминонд жеребца по крепкой выгнутой шее, — у нас уже почти четыре сотни. Твои всадники отправятся в поход именно на этих конях — оставим только несколько лучших производителей да жерёбых кобыл.

— Не слишком ли ты щедр, Эпаминонд? Смотри, если мой поход закончится неудачей, пропадут твои надежды на лучшую кавалерию в Элладе!

— Тогда пропадут не только эти надежды. Но неудачи не будет. А вот если твои всадники будут перемещаться на печальных одрах, она вполне возможна. Но к делу. Известно, — Эпаминонд обратился ко всем присутствующим, — что Пелопид прекрасно владеет оружием как в пешем, так и в конном бою. Попробуй же, — вручил он другу принятый из рук кавалерийского командира обычный короткий меч, — поразить им на скаку эти мишени.

— Всадники действуют дротиком или копьём, — принял меч Пелопид. — Что ж, попытаюсь. — И одним махом вскочил на коня.

Коротко вскрикнув, он послал вперёд рванувшего с места жеребца и взмахнул мечом.

— Из шести правых три разрублены и одна задета, — сообщил кавалерист, осмотрев надетые на колья тыквы. — Из шести левых задета только одна.

— И это при том, что рубил отличный всадник, — подчеркнул Эпаминонд, извлекая из расшнурованного тюка другой меч.

Пелопид взял оружие в руки. Клинок был почти в два раза длиннее, уже и тоньше обычного и не расширялся, а сужался к острию, обтянутая кожей рукоять удобно лежала в ладони, бронзовое яблоко эфеса не позволяло бы мечу выскользнуть при самом сильном взмахе. Отогнутое к острию перекрестие небольшой гарды позволяло наносить любые рубящие удары.

— На этот раз поражено пять правых и три левых мишени, — сообщил кавалерийский командир.

— Такое оружие гораздо удобнее для всадника. А это что такое? — спросил Пелопид, глядя, как один из юношей помогает другому облачаться в невиданные доспехи.

— Новое снаряжение всадника. Видишь, железная кираса в нижней части вытянута вперёд и назад, так, что кажется сплюснутой с боков, но это позволяет не испытывать затруднений при верховой езде. Отдельно выполненные пластинчатые набедренники, наколенники и поножи защищают ноги и не раздражают животное. Вообще это усовершенствованный фессалийский доспех, — закончил пояснения Эпаминонд, когда всадник с исчезнувшей под шлемом с прорезями для глаз головой сел на коня и взял в руки длинное копьё.

— Как тебе нравится боец новой фиванской кавалерии?

— С отрядом таких всадников нечего бояться даже афинских пельтастов!

— Я рассчитываю на большее.

Поблагодарив кавалеристов за работу, друзья двинулись к дому Пелопида.

— Наши оружейники уже изготовляют такие доспехи, — продолжал Эпаминонд. — К будущему лету обеспечим половину всей кавалерии. Но для длинных мечей требуется сталь очень высокого качества, а она есть только в Лаконии.

— Клинки для нас изготовит сама Спарта. Не в первый раз, — жёстко улыбнулся Пелопид. А расплатимся афинскими деньгами! Позже освобождённые беотийские города облегчат нам бремя военных расходов...

Аппетитный запах жареной форели встретил едва ли не за воротами дома — ужин готовили ещё в летней кухне. Эриал пришёл почти одновременно с ними.

Младшая дочь Пелопида с разбега бросилась отцу на шею. Старшая при гостях была более сдержанной в проявлении своих чувств.

— Ты ещё не думал о женихе для Ксении? — спросил Эриал. — Давно ли играла в куклы!

— Играет и сейчас. Она их лечит. А самый уважаемый и почтенный человек для моей старшей дочери — врач Нестор.

Хозяйка дома встретила мужа и гостей в мегароне.

— Я отпустила всех слуг, как ты и говорил, — сообщила она сразу же после обмена приветствиями. — Прислуживать вам буду я сама.

— Хорошо, — удовлетворённо кивнул головой Пелопид, — пусть даже дочери не покидают гинекей. Эриал однажды расскажет тебе, как растут уши у стен! Итак, соединим усилия нашего разума, чтобы осветить детали задуманного предприятия, — произнёс хозяин дома, когда гости устроились на ложах у стола. — Сообщи нам последние новости из Спарты, Эриал.

— Сведения о болезни Агесилая подтвердились. Он прикован к постели, и его влияние на государственные дела слабеет. Спартиаты раздражены — не понимают, почему дерзкие фиванцы до сих пор не наказаны. Сейчас приписывают это тайным проискам Афин, в лице которых увидели нового врага. В Герусии мнения разошлись — одни считают нужным обрушиться всей сухопутной мощью на Фивы, другие — их возглавляет могущественный архонт Поликрат — жаждут прибрать к рукам морскую торговлю, поэтому заинтересованы в сокрушении Афин. Ну а здесь главная роль будет принадлежать флоту. Спарта не в состоянии одновременно вести две войны — сухопутную против Фив и морскую против Афин, везде наступая. Кто станет первой жертвой спартанской ярости — зависит от победы той или иной группировки в Герусии.

— Итак, нужно сделать всё, чтобы группировка Поликрата одержала верх. Неплохо бы отвлечь также внимание Лаконии, затронув кого-либо из её союзников третьей силой, где-нибудь подальше, — сказал Эпаминонд. — Кстати, Эриал, кто в Спарте ведает работой, с которой у нас так успешно справляешься ты?

— Должно быть, не так успешно. Иначе я ответил бы на твой вопрос.

— Жаль.

— В последнее время почти все наши силы были прикованы к спартанской армии. Сам Антиф до сих пор в Мегарах.

— Купец хорошо поработал, — оценил его действия Пелопид. — Одно только дело Сфодрия окупило все затраты на спасение этого торговца от разорения. С лихвой.

— Дальнейшее сотрудничество крайне выгодно для него. Располагая сведениями, он делает неплохие торговые операции и богатеет, — добавил Эриал.

— Теперь наша цель — города Беотии, — теребил волнистую бородку Эпаминонд, — спартанские гарнизоны в их стенах! — Самый крупный из них — в Орхомене, — показал осведомлённость Эриал. — Две моры тяжёлой пехоты!

— Не случайно. Владеть этим городом на западе Беотии — значит держать в своих руках ключи к ней.

Глаза Пелопида сузились, похоже, он что-то решил для себя.

— Эриал, сторонники демократии в беотийских городах должны знать — они могут твёрдо рассчитывать на помощь Фив. Пусть смело выступают по мере нашего приближения! Деньги они получат. Но сколько у меня времени и денег, Эпаминонд?

— Того и другого как всегда мало, — подготовил тот друга прежде, чем назвать цифры, — но это всё, что может дать город...

Утром следующего дня скитала с тайнописью Эриала начала свой непростой, но быстрый путь в Мегары...

«Священный отряд» быстро стал гордостью фиванцев.

Но существовала одна проблема. После изгнания спартиатов вожди демократии столкнулись с одним из последствий их господства — распространением противоестественной любви между мужчинами. Явление обычное и незазорное среди спартиатов проникло в фиванскую молодёжь, вызывая беспокойство граждан. Подобное случалось и прежде — но тогда такие люди не выставляли своих склонностей напоказ и старались держаться незаметнее.

— Покровительство и участие спартиатов придало пороку небывалый размах, — говорил Эпаминонд на совете беотархов. — Теперь поражённые им не скрывают его, но, наоборот, гордятся. Словно одержимые желанием умножить свои ряды и объявить нездоровую страсть нормой, а любовь к женщине — делом предосудительным и недостойным настоящего мужчины, они втягивают в свой круг всё новых и новых юношей, и среди дня охотятся на мальчиков так, что родители боятся выпускать их из дома.

Бывает, что одержимые нездоровой страстью жестоко расправляются с теми, кто отверг их домогательства. Многим старинным и уважаемым родам грозит пресечение. Молодые люди отказываются вступать в брак, не желая изменять своим дружкам. Девушки не желают выходить за таких замуж, заявляя, что лучше броситься с городской стены, чем жить с человеком, внушающим отвращение.

Этот порок подобен заразной болезни, — завершил он свою речь. — Иным людям зараза не страшна, для других же она весьма опасна. Позаботиться о них — наш долг. Кроме того, поведение больных возмущает гражданское спокойствие в городе. Вот почему я предлагаю изгнать всех замеченных в пороке из города!

Калий выступил с хитроумными доводами в защиту любви мужчины к мужчине. В ответ Эпаминонд возразил, что это болезнь, и болезнь смертельная — для следующего поколения, ибо ведёт к вырождению.

Совет был готов поддержать его предложение, но неожиданно слово взял Горгид:

— Я согласен с Эпаминондом в том, что распространение пагубной страсти опасно для города, — сказал он. — Но с другой стороны, хорошо ли в военное время лишать себя нескольких сотен сильных молодых бойцов? Я предлагаю свести их в один отряд городской стражи. Мы разместим его в Кадмее, и пусть они живут там, отделённые стенами от граждан, не беспокоя их.

Пелопид и Эпаминонд, поразмыслив, присоединились к нему. Решение было проведено Народным собранием, и три сотни молодых людей оставили свои семьи, чтобы отделить себя крепостными стенами от остального общества, жить своей особой общиной вне общества и одновременно служить этому обществу в качестве организованной военной силы. Они принесли особую клятву городу, и вскоре ответственное отношение бойцов отряда к своим обязанностям показало, что затея Горгида удалась.

Обучение воинов не прерывалось ни на один день — бег, поднятие тяжестей, борьба, гимнастика, а главное — выработка умения биться с противником копьём и мечом, в одиночку и строем, как единое целое, повинуясь голосу командира и сигналу трубы, проводились напряжённо, с полной отдачей сил.

Благодаря успехам в воинском обучении отряд получил особое внимание беотархов — они следили, чтобы воины хорошо питались, ни в чём не знали нужды и располагали прекрасным оружием — ведь священная клятва городу требовала от них победы или смерти!

Верность данному слову отряд показал во время вторжения Агесилая, и с тех пор, в память о священной клятве, за ним прочно закрепилось название «священный»...

Пелопид с удовлетворением оглядел застывшие шеренги бойцов в сверкающем тяжёлом вооружении. Радовали не только надёжные бронзовые латы и щиты, украшенные буквой «Тетта» и палицами — эмблемой родного города, но уверенность, исходящая от каждого бойца.

«Священный отряд» готов к походу хоть сейчас. Сто пятьдесят пар, спаянных узами странной противоестественной любви.

Хороши были и всадники на фессалийских конях, хотя, к огорчению Эпаминонда, пока ещё без новых доспехов и оружия.

— Отбери из добровольцев, что вызовутся идти с тобой после Народного собрания, только сотню лучших пельтастов и лучников, — посоветовал он другу после смотра. — Иначе они будут отставать от «священного отряда» на марше и мешать ему при манёвре.

— Так и поступлю, — кивнул Пелопид. — И ещё, — добавил он, когда друзья проверяли запасы продовольствия и лагерное имущество, — никаких повозок, запряжённых быками! Наше снабжение впереди, в готовых к восстанию городах Беотии!

— Тем не менее небольшие запасы спасут от неприятных случайностей. Повозки будут конными, и сосредоточить их надлежит не позже чем завтра — ведь до Народного собрания всего лишь два дня! Выступим на следующее утро после него. Эриал хорошо поработал за прошедший месяц: Беотия превратилась в готовый вспыхнуть сухой хворост. Мы поднесём факел.

— Помни, Пелопид: Случай рядом: недолго проживёт наше дело, если мы упустим его.

Замена бычьих повозок на конные — простой вопрос, но откладывать его на завтра было нельзя, и домой Эпаминонд вернулся поздно.

— Гость уже давно ждёт тебя, — встретил беотарха вольноотпущенник Керан; вместе со своей женой Антией он вёл нехитрое домашнее хозяйство Эпаминонда, постоянно сетуя на его невнимание к повседневным нуждам. — Он совершил омовение, но от пищи отказался, — не желает есть в одиночку.

— Зенон! — сияя радостью, распахнул объятия Эпаминонд, когда навстречу ему поднялся высокий худощавый мужчина в длинном хитоне из грубой серой ткани. Трудно сказать, сколько лет было гостю — во всяком случае, он выглядел старше Эпаминонда, быть может, благодаря лысине, начинавшей свой бег от высокого лба и заканчивавшей его за теменем, быть может, благодаря морщинкам, разбегавшимся от его добрых глаз, светящихся глубинной мудростью.

— Ты всё такой же, как и при нашей последней встрече, — говорил Эпаминонд, обнимая гостя, — похоже, время остановилось для тебя. В чём секрет?

— Скажу лишь главное, чтобы не утомлять тебя пространной речью, — отвечал тот после слов приветствия. — Нужно жить в гармонии с природой, частью которой мы являемся, во внутренней гармонии между телом, духом и разумом, а также соблюдать во всём ту меру, которой учил великий Сократ. К сожалению, лишь с годами приходишь к пониманию простых вещей. Иначе — кто знает? — на моей голове была бы такая же густая шевелюра, как и у тебя, дорогой друг.

— Превосходство в густоте волос над таким учёным, как Зенон, — последнее утешение для последнего из софистов, — рассмеялся Эпаминонд. — Но расскажи о себе.

— Я побывал в горном Эпире; едва не уничтоженный снежной бурей, перевалил величественный в одеянии своих скалистых отрогов Пинд, и попал в благодатные равнины Фессалии. Долго оставался я в городах орошаемой Пенеем Темпейской долины, особенно Лариссе. Обучал детей, наставлял молодёжь, дискутировал с местными философами. Остался бы там и дальше, но учёные мужи, отчаявшись одолеть меня в диспутах, прибегли к обычному для низких людей способу — навлекли на меня гнев тирана Ясона. Я осуждал его стремление распространить свою власть на всю Фессалию.

— Ясон — добрый друг Пелопида, — вставил Эпаминонд.

— Пусть благородный Пелопид утешится тем, что его приятель — не худший из тиранов. Мне пришлось укрыться в Фарсале, приверженном Спарте. Но неприязнь фарсальских олигархов к Ясону ещё не делала их моими друзьями. Недолго занимался я там врачеванием. Добродетельнейший из граждан Фарсала, Полидамант (Эпаминонд кивнул: наслышан об этом достойном человеке), предупредил, что друзья Спарты точат на меня ножи. Узким Фермопильским проходом, где отвесные склоны гор нависают над морем, ушёл я в Локриду. Триста спартанцев[96], к счастью, не преградили мне путь, и я благополучно — если не считать того, что побывал в лапах разбойников, — прибыл в Навпакт.

— Как же ты освободился? Разбойники в тех местах очень жестоки.

— Главарь решил, что добыча я никудышная, расстроился и велел меня убить. Пришлось запорошить глаза малому, который вёл меня сбрасывать со скалы, порошком из злого индийского перца. Трубочка с этим зельем всегда зашита в складках моего хитона. Лёгкое дуновение в лицо — и даже Геракл надолго выйдет из строя! Так я и ушёл. В Навпакте мне дважды удалось помочь праведным сторонам выиграть судебные процессы. Вознаграждения хватило на путешествие в Сицилию. Около года жил в Сиракузах и чуть не стал приближённым тирана Дионисия. Пришлось бежать — на этот раз от милости повелителя — кстати, самого умного и просвещённого из всех встреченных мною. О, этот человек умеет извлекать пользу из науки!

— Чем же ты привлёк его внимание?

— Сущей безделицей. Дионисий время от времени устраивает соревнования баллистиариев, благодаря чему стены Сиракуз защищены лучшими метательными машинами в Элладе. Забавы ради я принял в нём участие и победил. Это была моя ошибка — тиран тут же предложил строить для него катапульты и баллисты. Но именно в те дни я пришёл к окончательному решению — никогда не создавать больше орудий войны и не делать ничего, что питало бы войну. Дионисий крайне неохотно, но всё же отпустил меня, рассудив, что насилием отпугнёт других учёных, стремящихся к его двору. Корабль доставил меня в Киллену, а оттуда через плодородные низменности Элиды, вдоль северных отрогов горных хребтов, отделяющих Ахайю от суровой Аркадии, через Истм пришёл я в Фивы.

Незамысловатый ужин подходил к концу.

— Достойно удивления, Зенон: ты, умеющий предсказать урожай по расположению звёзд, выразить в числах и линиях будущий храм, крепость или корабль, знакомый с тайнами вавилонских и египетских магов, странствуешь, зарабатывая на жизнь случайным делом в суде или врачеванием. Твоё же место — подле достойного просвещённого правителя или в совете демократического полиса[97]!

— Что ж удивительного? Вот ты, Эпаминонд, стал одним из самых влиятельных людей в Фивах. Но в этом большом и старом доме, жилище твоих предков, я вижу ту же скромную обстановку, что и много лет назад. И тех же двух немолодых слуг — их сил не хватает, чтобы наполнить жизнью эти гостеприимные стены, навести порядок в заросшем саду. Почему ты не окружил себя роскошью и богатством, Эпаминонд?

— Мне это не нужно.

— То государство слабо, где народ живёт в нищете, а начальники — в богатстве.

— Но признайся, далеко не все вожди демократии забывают о себе на службе государству?

— Ты прав. Кто-то ищет богатства, кто-то славы. Я служу отечеству не ради славы, не ради богатства, а из любви к родине и желания увидеть её на вершине почёта и могущества. В этом я вижу свой собственный успех.

— Иными словами, ты сам награждаешь себя — сознанием исполненного долга, границ которому не признаешь. А ведь это — особая форма честолюбия. Самая сильная. Не кажется ли тебе так?

— Вижу, ты готов побить любого софиста его же собственным оружием. Но если и так... что это? Упрёк в честолюбии?

— Прежде всего самому себе, ибо такой, какой ты желаешь видеть свою родину, я хочу видеть всю Элладу, более того, всю Ойкумену, где общее счастье складывается из счастья каждого человека.

И как же можно сделать счастливой всю Ойкумену?

— Через смягчение и улучшение нравов каждого человека. Это главное. Ответь мне, можно ли воспитать одного человека добродетельным и правдивым, способным сострадать другим и помогать им в беде?

— Отчего же нет?

— Следовательно, возможно воспитать и множество.

— Но сил человека не хватит на это!

— Одного — да. Буду счастлив, если оставлю после себя нескольких учеников, способных понести дело дальше в будущее. Не утрачу надежды, даже если этого не случится: останутся мысли, облечённые в слова. Они не умирают — вспомни Сократа[98].

Но это лишь предположения, основанные на вере.

— Не спорю. Но вере, усиленной знанием. Знание же моё таково, что всё, созданное насилием, — зыбко и преходяще, зло же всегда получает наказание — подчас не сразу, но тем более в соответствующей мере и в соответствующее время, замыкаясь в кольцо.

Змея кусает себя за хвост — тебе знаком этот символ египетских жрецов? Они знали это уже тысячи лет назад.

— Многие злые правители благополучно умерли своей смертью.

— Благополучно ли? И потом — их статуи разрушены, имена преданы проклятию — не самое ли тяжкое из воздаяний? Но мне кажется, Эпаминонд, ты уже понял, почему я предпочитаю бродить по дорогам Эллады из города в город, учить людей за плату, достаточную лишь для пропитания, а не помогать одним в схватке с другими?

— Понял. Ведь и мною движет мечта...

Эпаминонд перевёл беседу на виденное учёным во время его странствий; практический ум беотарха интересовали, прежде всего, расстановка политических сил в городах Эллады, борьба различных партий и характеристика правительств.

Зенон умел говорить кратко и ёмко, делая подчас неожиданные, но обоснованные безупречной логикой выводы.

Эпаминонд слушал с неослабевающим интересом, изредка задавая вопросы. Казалось, он забыл о беге времени, и лишь под утро принялся укорять себя, нерадивого хозяина, утомившего ночной беседой усталого странника.

— Тем более, — сказал он, — если ты останешься в Фивах, впереди множество вечеров, подобных этому.

Благодарю, но пробуду здесь недолго. Я намерен совершить путешествие в Лаконию — знаю, что ты думаешь о Спарте, да и тебе известно моё мнение о царящих в ней порядках. Но хотелось бы узнать, что изменилось за прошедшие годы, и друзей пора проведать.

— А не мог бы ты...

— Нет, не проси, Эпаминонд, ради моей любви к тебе. Охотно поделюсь с тобой своими впечатлениями обо всём, что увижу, но не хочу исполнять специальные поручения. Если я не в силах предотвратить войну, то останусь в стороне, предаваясь скорби.

— Мы тоже не желаем войны, но обязаны защитить нашу демократию от Спарты, насаждающей везде, где только может, бесчеловечную тиранию и олигархию.

— Сегодня ты оправдываешь этим поход на города Беотии; что будешь оправдывать завтра? — задумчиво произнёс Зенон.

— Откуда ты знаешь? — вскинул взгляд Эпаминонд.

— В городе я с полудня. Ты проводил смотр «священного отряда» в Кадмее — вещь обычная. Но ведь присутствовала ещё и отборная часть кавалерии? Ближе к вечеру, когда я ждал тебя возле правительственного здания, из обрывков разговора двух чиновников понял, что ты велел заменить упряжки волов быстрыми лошадьми, и не позднее, чем завтра. Конечно, ведь послезавтра — Народное собрание, оно-то и должно одобрить поход, к которому вы тайно готовитесь. Ты двинешься без промедления, так как почти всё сделано заранее. Куда же? Не в дружественную Аттику и не в близкую к Спарте Мегариду — для этого вы ещё недостаточно сильны. Остаются города Беотии, где в последний месяц политические страсти так накалились.

— Я не иду, — глухо промолвил Эпаминонд.

— Значит, только Пелопид. Смотр вы проводили вдвоём.

— Что ж, Зенон, ты ещё раз доказал, что у всех есть глаза, но не все умеют видеть. О, если бы ты заседал в Совете беотархов! Живи в этом большом старом доме, и чем дольше, тем лучше. Во всяком случае, для меня...

* * *

— Нас ждут в городах Беотии с надеждой и нетерпением, чтобы восстать против ненавистной власти спартанских гармостов! — гремел голос Пелопида над площадью, заполненной взволнованно слушавшими его фиванскими гражданами. — Их угнетают, как ещё недавно угнетали нас! Подумайте, разумно ли поведение человека, отказывающего в помощи попавшему в беду соседу? Нет, неразумно! Ведь и сам он тогда окажется без поддержки в трудный час. Так поможем сейчас нашим соседям! Придёт время, они помогут нам, и надменная Спарта забудет дорогу в Беотию!

Мелон был готов поддержать Пелопида, но в этом не было нужды: Народное собрание одобрило поход. Почти единогласно.

Городская стража добросовестно держала ворота на запоре, впуская в город только крестьян с продовольствием да купцов с товаром. Наружу не выпускали никого — с начала работы Народного собрания и до тех пор, пока вслед за тремя сотнями кавалерии из лучших фиванских всадников на прекрасных фессалийских лошадях не промаршировал, сверкая доспехами, «священный отряд» в сопровождении сотни бравых пельтастов и лучников.

X

— Нужна быстроходная триера с экипажем. Срочно! — с порога озадачил приятеля стремительно вошедший в эфорию Поликрат.

— Что случилось? Присядь и успокойся, дорогой друг, — указал Эвтидем на скамью.

— Тира в опасности. Она подобралась к самому логову фиванских лазутчиков, но их главарь, Антиф, может без труда справиться о нашей красавице на Крите. Там, на западном берегу, есть городок Фаласарна. Моряки знают. В сотне стадий к югу от него деревня Левкопетры, имение мнимого покойного мужа Тиры.

Архонт взволнованно ходил по залу, без нужды поправляя свой гиматий. Эфор, узнав об опасности, грозившей владычице его ночных грёз, также всполошился не на шутку.

— Надо отозвать её обратно, — высказал он заветную мечту, меряя шагами зал вслед за Поликратом.

— Нет. Слишком много сделано. В Левкопетрах действительно есть чей-то богатый дом... Так вот, нужно их там всех... Всю деревню до одного... Чтобы никого не осталось!

Эфор что-то быстро прикинул в уме:

— Две триеры смогут отойти из Ласа через два дня. Экипажи усилим эномотией молодых воинов. Пусть они выдают себя за карфагенских пиратов. Я распоряжусь сейчас же. Но этого мало: кто-то должен остаться в Левкопетрах и подтвердить посланцу Антифа правдивость слов Тиры. Найдутся у тебя такие ловкие люди?

— Найдутся. Приходи ко мне после полудня. Решим этот вопрос. И ещё... Надо навестить больного Агесилая. Харикл, позови сюда того, кого я велел накормить на кухне, — распорядился хозяин.

Человек среднего роста в добротном хитоне появился в комнате словно из воздуха.

— Поспешил сразу же по твоему приказу, благородный Поликрат... О, здесь сам эфор Эвтидем, да пошлют тебе боги здоровье и радость! — склонился он в подобострастном приветствии, скрывая мелькнувшую в глазах хитринку.

— Это Кебет, — хмуро представил незнакомца архонт. — После нападения останется с четырьмя подручными в Левкопетрах. Объясни, как они доберутся туда.

— Завтра с рассветом от арсенала отряд в тридцать человек двинется в Лас. Командир — эномотарх Лисикл.

— Мне приходилось действовать с этим достойным молодым человеком, — вставил Кебет.

— Тем лучше. В Ласе вас ждут две триеры. Одна из них — «Стрела». Её капитан руководит всем походом. Передашь ему это, — эфор вручил Кебету запечатанный пенал с письмом.

— Хорошо запомни, — вновь заговорил Поликрат, — останетесь в деревне, убивая уцелевших местных жителей. Всех без разбора, кто вернётся на пепелище. Вернётесь, когда убедитесь, что некий чужеземец специально интересовался госпожой Семелой и получил от вас нужные сведения.

— Но он может и не появиться.

— Будете ждать полгода. Вот тебе ещё к задатку, — бросил он Кебету тяжёлый кошель. — Вернёшься, получишь остальное.

Мастер тайных дел ловко поймал деньги и, кланяясь, исчез из мегарона.

— Теперь к Агесилаю, — архонт поднялся, расправляя свои всё ещё могучие плечи. — Мы должны убедить его нанести удар по Афинам с моря.

Дворец царя отличался от других староспартанских построек разве что размерами. Несколько архонтов, беседуя, величественно прогуливались под дорийскими колоннами фасада.

— Там Клеомброт, — предупредил один из них подошедших Поликрата и Эвтидема.

Густые брови громовержца удивлённо приподнялись. Обычно отношения между спартанскими царями прохладные... мягко говоря.

— Что ж, тем лучше, — изрёк Поликрат. Царям нечего скрывать от Герусии. Пройдём к больному.

Агесилай смог лишь поднять исхудавшую руку, приветствуя архонтов. Клеомброт, не сочтя нужным поднимать из кресла своё крупное тело, повернул к вошедшим малоподвижное волевое лицо, меряя их тяжёлым взглядом. Очевидно, он был недоволен вторжением, помешавшим важному разговору.

— Садитесь. Сожалею, что не могу принять вас иначе, — голос больного царя был негромок, — мы как раз обсуждали наши возможные действия в будущем году. Вы пришли кстати. Думаю, пока Фивы имеют возможность получать продовольствие со стороны, наши походы с целью лишить их урожая принесут немного пользы. Я говорил с пентеконтером Эгерсидом — между прочим, отличный воин, вполне достоин стать лохагосом!

— Верно! — раздался густой бас Клеомброта. — Прекрасно рубится мечом!

— Так вот, — продолжал Агесилай, — даже он с высоты своей небольшой должности смог заметить это! Пора обрушиться на них всей мощью Спарты и показать всем, кто сильнейший в Элладе! — больной откинулся на подушки, переводя дыхание.

— Правильно! — поддержал его Клеомброт, для убедительности взмахнув кулаком. Некоторое время архонты молчали. — Цари выступают единым фронтом. Плохо. Внутренняя политика Спарты такого не допускала.

— Благородный Агесилай! — Поликрат был сама доброжелательность. — Ты лучше других знаешь, что только афинская поддержка спасла врага от голода, уготованного твоим походом. Теперь, после безумного поступка Сфодрия, Афины готовы поддержать Фивы военной силой. Итак, перед нами два противника. Каждый из них располагает сухопутной силой, но лишь один — морской. Значит, если мы выберем морскую войну, нам будет противостоять лишь один враг — Афины. Разгромив афинян на море, мы заставим их прекратить помощь союзнику, а затем расправимся и с фиванцами. Таким образом, — завершил доказательство военной теоремы Поликрат, — выбрав морскую войну, мы громим противника по частям, а это верный путь к победе, — и он обернулся к эфору, ожидая поддержки.

— Как можно назначать лохагосом этого смутьяна?! — вдруг возмущённо воскликнул Эвтидем. — Мне отлично известно, что говорит Эгерсид своим приятелям!

— Вспомните недостойные слова его отца! — вторил Эвтидему дребезжащий голос одного из архонтов. — Он вернулся из-под Лехея раненый в спину! За одно только это следовало бы отобрать красный плащ!

Поликрат с исказившимся лицом смотрел на эфора — так подвести его, Поликрата!

— Повторяю, — после огласивших спальню воплей голос больного казался особенно тихим, — пентеконтер Эгерсид доказал в этом походе свою доблесть, воинское умение и предусмотрительность. Я, царь Агесилай, убедился, что все помыслы этого человека направлены на благо любимой им Спарты. Если же он и заблуждался в чём-то из-за недостатка жизненного опыта, то долг людей старших годами и мудростью — наставить и использовать на благо отечества, а не отталкивать достойного воина.

Агесилай замолчал, восстанавливая силы.

Поликрат незаметно оглядел присутствующих: судя по всему, слова царя, обращённые к разуму, возымели действие — на всех, кроме эфора и возмущённого архонта.

— Эгерсид один способен сокрушить хоть десять гоплитов, — зарокотал уверенный бас Клеомброта. — Такой командир сумеет провести своих воинов к победе сквозь вражеский строй!

«Странно, — думал Поликрат, наблюдая за происходящим, — ведь это — не самые главные доводы в пользу будущего военачальника. Тем не менее благодаря уверенному басу и массивной фигуре Клеомброта они убеждают архонтов не хуже, чем взвешенные слова мудрого Агесилая. Но... пора спасать то, что едва не разрушил мутноглазый от ненависти эфор».

— Нельзя не согласиться с вами, благородные цари, — в голосе Поликрата сочетались достоинство и миролюбие, — но ведь ты, Агесилай, сам сказал, что Эгерсид ещё молод и способен заблуждаться. В том числе и относительно сухопутного похода на Фивы. Думаю, члены Герусии ещё раз взвесят все обстоятельства войны морской или сухопутной. В зависимости от этого решения мы и будем готовить наши силы к будущей весне. Но боюсь, мы утомили тебя, благородный Агесилай. Выздоравливай скорее, ибо ты нужен Спарте. Да поможет тебе Асклепий, — архонт поднялся, давая понять остальным, что визит окончен.

— Пусть Герусия утвердит Эгерсида в должности лохагоса, — размышлял он, неспешно шагая в сторону дома. — Надо уступить царям в малом, чтобы выиграть в большом.

Рядом возмущённо бормотал Эвтидем; он, Поликрат, выскажет эфору всё, что думает о его уме, но не на улице...

Следующие дни подтвердили худшие ожидания Поликрата. Похоже, он недооценил способности больного царя. Агесилай, скорее всего, сумел привлечь на свою сторону часть архонтов, а главное — установить добрые отношения со вторым царём, и теперь Клеомброт проводил идею сухопутного похода с напором атакующей фаланги.

В какой-то момент Поликрат понял, что остаётся в меньшинстве. С трудом удалось ему вновь вернуть Герусию к обсуждению главного вопроса, когда несколько старцев с юношеским задором бросились доказывать, что Эгерсида ни в коем случае нельзя назначать лохагосом. Этому смутьяну и пентекостиса много. Но Клеомброт воспринимал противодействие по этому вопросу как личное оскорбление и попытку умалить царское достоинство.

Многие архонты были связаны с семьёй царя родственными или дружескими узами. Пусть Эгерсид им неприятен, они не станут портить отношения с Клеомбротом из-за этого назначения. Наконец, к явному удовлетворению царя, Эгерсид был утверждён в должности лохагоса с незначительным большинством голосов.

Поликрат, собрав сторонников морской войны в монолит, предпринял отчаянную попытку переломить ход событий в свою пользу. В конце концов было решено предпринять наступление по суше, но в то же время готовить и флот — против Афин.

— Я думал, — прошептал Агесилай, узнав, чем закончилось заседание Герусии, — существует два решения: одно лучше, другое хуже. Они же сумели найти третье, наихудшее. У нас нет сил для двух одновременных ударов — против Фив по суше и по Афинам с моря. Значит, и будущий год станет бесплодным — в лучшем случае...

Клеомброт выглядел довольным, искренне считая, что получилось даже лучше, чем предполагалось. Агесилай не стал его разочаровывать. Ни афиняне, ни фиванцы не удивлялись тому, что для обсуждения Народным собранием Спарты выносились уже по сути дела принятые Герусией решения. В конце концов, в их демократиях важные вопросы тоже решались в узком кругу народных избранников, и только затем представлялись общественности. Если же им не удавалось прийти к соглашению, то Народному собранию предлагалось несколько различных решений, за каждым из которых таились интересы тех или иных политических группировок и партий: это дело обычное. Нет, афиняне и фиванцы посмеивались лишь над тем, как граждане Спарты выражали свою волю — громким криком.

Эфоры на слух определяли, в пользу какого решения толпа издала более громкий рёв: оно и принималось. Предполагалось, что за него кричит больше людей. Правда, очень многое зависит от слуха эфоров, зато не надо считать, сколько белых камешков опустили граждане в урны, голосуя «за» и сколько чёрных — «против». С арифметикой, шутили афинские острословы, у спартиатов ещё хуже, чем со слухом.

На этот раз восторженный гул толпы в поддержку Эгерсида был так силён, что Эвтидем задохнулся от бессильной злобы: ни о каком другом толковании воли народа не могло быть и речи.

Вновь утверждённый лохагос поблагодарил царей, эфоров, Герусию и народ Спарты за доверие.

Лохагос. Не так уж много в его годы за его службу. Но всё же Эгерсид чувствовал радость и благодарность к этим людям, приветствовавшим его назначение. Конечно, кто-то недоволен, кто-то завидует — ведь лохагос может быть поставлен наместником в небольшой город, а это уже путь к богатству — тому, что осуждают педономы, воспитывая будущих граждан в презрении к роскоши, и тому, к чему так стремятся правящие отцы отечества! Но большинство искренне приветствует его.

Эгерсид решился. С детства приучался он выражать свою мысль простыми и ясными словами — ведь это нужно для боя.

Красивый сильный голос достигал каждого, звучал проникновенно, когда лохагос говорил о своём отечестве, гордо — о славе и могуществе, завоёванных предками. Со скорбью — о временах нынешних, ибо враг, посмевший оскорбить Спарту открытым вызовом, до сих пор не наказан! В чём же причина неудач?

Соседние государства неуклонно богатеют от труда и торговли, увеличивают число своих жителей, а значит — и воинов. Спарта же, обеспечивая своих воинов трудом илотов, искусственно поддерживает соотношение — один спартиат на семь подневольных. Именно с таким числом противников он может справиться в схватке. Поэтому Спарта обречена на постоянную войну со своими илотами, регулируя их численность, но в результате... ограничивает численность самих спартиатов. Семь илотов едва прокармливают одну спартанскую семью, так как на криптии отвечают плохим трудом и хитростью.

Спартиаты давно уже пополняют своё войско периэками. Но те, лишённые гражданских прав, сражаются без воодушевления.

Противник выставляет всё большее число войск и кораблей, им же противостоят, как и во времена Ликурга, семь тысяч спартанских гоплитов. Если так будет продолжаться дальше, число врагов одолеет нашу силу, выучку и доблесть.

Как противостоять тому, что рано или поздно должно свершиться при существующем положении вещей?

Нужно побудить периэков отважно и с охотой сражаться в войске Спарты, а илотов превратить из внутренних врагов в надёжных союзников. Выход один: дать гражданские права периэкам и нынешние права периэков — илотам! Пусть арендуют землю, которая останется собственностью государства! Плата за аренду и будет основным источником содержания спартиатов.

Трудно отказаться от привычных порядков, трудно представить, что рядом с тобой, потомком знаменитого рода прославленных воинов, будет голосовать какой-нибудь дурно пахнущий дубильщик-периэк. Трудно сделать выбор. Но выбор необходимо сделать на благо отечества, если ты любишь его, закончил свою речь Эгерсид.

Он не видел, как мрачнело лицо Клеомброта, не видел недобрых глаз архонтов.

Некоторое время над площадью царило молчание. Затем раздались одобрительные крики сторонников Эгерсида и вот над площадью поплыл разноголосый гул.

Эвтидем, неспособный более сдерживать себя, потрясая кулаками, бросился на место оратора.

— То, что сказал этот человек, — кричал он, сжигая ненавидящими глазами Эгерсида, — бросает вызов нашим священным обычаям! Подрывает устои государства! Но мы никому не позволим! Высокий военный пост можно так же отнять, как и дать!

Голос эфора срывался на яростный визг. В глубине души он чувствовал, что его беспорядочная речь и нелепые жесты только усиливают впечатление от выступления Эгерсида, но ничего не мог поделать с собой и от этого выглядел ещё хуже. Воспользовавшись паузой в речи Эвтидема, Поликрат отодвинул его в сторону и сам занял место оратора.

— Я думаю, — начал он, успокаивая граждан, — что лишь отчаяние, вызванное неопытностью в делах государства, побудило Эгерсида к подобной речи. На самом же деле силы Спарты очень велики, и если подлые демократы, обманом захватившие власть в Фивах, ещё не наказаны, то потому, что мы не считали их достойным внимания противником. Теперь же положение изменилось. Мы повернёмся к врагу лицом, и он поймёт, что значит вызвать гнев Спарты! Это произойдёт без изменения наших обычаев и порядков, нарушение которых вызовет только опасный хаос, выгодный нашим врагам. И тебе, Эгерсид, предстоит мечом оправдать доверие родного города. Молю богов, чтобы они помогли тебе в этом!

— Не заставляй расположенного к тебе Агесилая и меня сожалеть о нашем выборе, — сухо обронил Клеомброт, проходя мимо Эгерсида, когда собрание закончило свою работу.

Лохагос остался один. Никто из власть предержащих не поздравил его с назначением — напротив, обходили, словно заражённого опасной болезнью. Но так продолжалось недолго: человек пятнадцать, в основном бойцы его бывшего пентекостиса, окружили лохагоса плотным кольцом.

— Тебя слушали, как зачарованные, — хлопнул друга по плечу Антикрат. — Самое малое, шесть человек из десяти стали нашими сторонниками, а после визга Эвтидема — и того больше. Вот только речь Поликрата многих повернула в обратную сторону. Но главное — люди теперь задумаются!

— Как взвился эфор!

— А члены Герусии? Видели их лица? Сейчас они корят себя за твоё назначение.

— Во всяком случае, ты теперь лохагос и прими наши поздравления! — говорили друзья.

— Это назначение неожиданно для меня самого, — ответил Эгерсид. — Поэтому не судите меня строго, я не готов отпраздновать его должным образом. Но всё же прошу ко мне: в доме и погребе, надеюсь, кое-что найдётся!

Новость достигла дома Эгерсида раньше, чем он сам: Леоника ещё на улице бросилась на шею отцу. Старые слуги, принарядившись, встретили окружённого друзьями хозяина во дворе и, как могли, пропели ему хвалу надтреснутыми голосами.

— Предупредил бы, господин, — пожаловался Алким, когда Эгерсид обнял старых слуг, — что будут гости. Мы бы приготовились.

— К сожалению, никак не мог. Всё случилось внезапно. Придумайте с Дотой что-нибудь...

Далеко за полночь затянулась праздничная трапеза, сопровождаемая пением гимнов.

— Господин, в доме почти не осталось еды, — доложил утром озабоченный Алким. — Слишком давно ничего не поступало из имения. Староста Пистий совсем обнаглел. Задержись ты на месяц, и нам пришлось бы голодать.

— Я не был там больше года, — ответил Эгерсид. — Поеду немедленно.

Алким направился было готовить коня, но появление мужчины, одетого в бурый хитон раба, заставило повременить с поездкой.

— Да это же Лир из дома Этиона, — запрыгала от радости Леоника, увидев в руках гиганта знакомую корзину с плодами, — помнишь, я тебе рассказывала?

Посланник, давно знакомый с девочкой, чувствовал себя неловко перед её отцом, спартанским аристократом и лохагосом. Смущённо кланяясь, он передал Эгерсиду на словах привет и поздравления от своего хозяина и вручил две тонкие дощечки, скреплённые шнуром с печатью.

Лохагос быстро пробежал глазами текст письма. Настоятельная просьба посетить дом Этиона в любое удобное для благородного Эгерсида время, но как можно скорее. Конечно же хозяева дома будут также рады видеть юную госпожу Леонику, по которой очень скучают.

Лохагос задумался на мгновение. Поездку в деревню придётся ненадолго отложить. Лучше сразу уладить все дела здесь, в Спарте.

Что нужно от него богатому периэку? Внимание, оказанное Леонике, трудно счесть случайным. Что ж, сегодня он узнает ответ на этот вопрос.

— Передай хозяину, что посещу его во второй половине дня, — ответил он рабу.

Эгерсид редко пользовался своим белым конём — разве что для дальних деловых поездок. В походе и в бою не только пентеконтер, но даже полемарх шагает пешком и сражается в пешем строю рядом со своими воинами. Сейчас конь был весьма кстати — лохагос решил явиться к богатому периэку так, как надлежит спартанскому аристократу. В самом деле, прохожие откровенно любовались облачённым в ярко-алый хитон и плащ всадником на белом жеребце под ковровым чепраком. Леоника в нарядном пеплосе сидела перед отцом. В глазах же крепкого подростка, бросившегося принимать поводья у ворот усадьбы Этиона, было просто немое восхищение.

— Привет, Ксандр! — воскликнула Леоника, соскакивая на землю. — Отец, это тот, кто поймал меня в саду!

— Мог бы стать неплохим воином, — оценил Эгерсид мускулистую фигуру Ксандра, — позаботься о коне, — и обернулся к Этиону, вышедшему из дома вместе с сыном Политом. После обмена приветствиями оружейник представил юношу лохагосу и предложил пройти в мегарон.

К своему удивлению, Эгерсид, войдя в зал, увидел человек десять-пятнадцать. Некоторых он узнал: вот известный своей предприимчивостью купец, вот крупный судовладелец из Ласа, про этого говорят, что он содержит целую сеть менял и ростовщиков. Здесь же и подрядчик, бравшийся за строительство кораблей, зданий, поставлявший войскам повозки, шатры, палатки, — в неограниченном количестве, лишь бы платили.

— Не удивляйся, благородный Эгерсид, — предупредил его хозяин, представляя гостей, — тебя приветствуют достойнейшие периэки Лаконии, в чьих руках сосредоточены немалые богатства... и могущество.

Обед содержал небольшое количество перемен блюд и служил, как предполагал Эгерсид, несмотря на звучавшие в его честь здравицы, лишь для подготовки к важной беседе. Да и гости, стремясь сохранить трезвость, сильно разбавляли водой прекрасные вина, поданные к столу. Но вот пирующие омыли руки в чашах с розовой водой и вслед за хозяином устроились в расставленных полукругом удобных креслах, при этом место лохагоса оказалось подле Этиона.

— Благородный Эгерсид, — начал оружейник после того, как прислуга унесла пиршественные ложа, — ты, конечно, понял, что раз нам известно о твоём назначении, то известно и о твоей речи на Собрании граждан. Более того, мы и прежде знали, о чём говоришь ты со своими друзьями, не боясь навлечь на себя гнев спартанской власти.

И здесь тоже собрались твои друзья. Не удивляйся — нам, кого вы называете периэками, дороги интересы Лаконии — ведь это и наша родина. Мы давно наблюдаем за тобой и считаем, что сейчас ты можешь возглавить движение, которое даст счастье многим лаконцам и новые силы — Спарте. Но со сторонниками лишь из числа спартиатов успеха добиться невозможно. Я, Этион, от имени присутствующих здесь, а также от имени наших многочисленных единомышленников предлагаю тебе союз. Для дела нужны деньги — ты получишь их в огромном количестве. Тогда за тобой пойдут не только гипомейоны. Поверь, блеск золота заставит изменить свои убеждения многих архонтов и кое-кого из эфоров. И тогда наш общий политический противник будет вынужден принять предложенные условия!

— А если не примет? — задал вопрос Эгерсид.

— Отказать тебе, поддержанному большей частью спартиатов и почти всеми периэками? Слишком опасно для них! — воскликнул один из гостей.

— Ещё бы! Ведь илоты не останутся безучастными, — добавил другой.

Эгерсид устало прикрыл глаза. Вот оно то, о чём предупреждал Агесилай. Гражданская война. Ни слова прямо, но намёк прозрачен. Этим, присутствующим здесь, есть за что бороться. Став равноправными гражданами, они быстро вытеснят при помощи денег архонтов и займут должности эфоров. Привести политическую власть в соответствие с могуществом своего богатства — вот их цель. Но и другая сторона не намерена делиться ни каплей власти. Жадное упрямство одних и жадное нетерпение других.

Скотома — слепота, мешающая видеть и принимать мир иным, отличающимся от сложившихся представлений, взглянуть на него глазами того, с кем споришь. Если поражённые скотомой будут уверены в успехе, они не остановятся перед насилием. И тогда несчастье, временами терзавшее другие полисы Эллады, обрушится на Спарту.

Вчерашние соседи сойдутся в смертельной схватке с яростью, не сравнимой с той, что испытывают к чужеземным воинам, не пощадят ни женщин, ни детей, ни стариков. Кое-кто из хищных соседей поспешит воспользоваться моментом. Разорённые города, уничтоженные сёла. Уцелевших в братоубийственной резне и схватках с чужеземными воинами будут добивать ватаги илотов, озверевших и одичавших.

Что ж, если не удаётся избавить от скотомы обе стороны, то, чтобы избежать худшего, следует открыть глаза хотя бы одной из них. Периэки не выступят без поддержки части спартиатов.

— Нет, — поднялся лохагос, — надеюсь, ваша помощь не понадобится. Всё решится, когда большая часть граждан Спарты осознает собственную пользу от необходимых перемен, и не раньше. Благодарю тебя за гостеприимство, Этион.

— Не спеши, подумай, Эгерсид. Мы не торопим тебя с ответом. Помни — в любом случае ты остаёшься нашим другом.

— И вот ещё что, — добавил, также поднимаясь, один из гостей. — Ты хочешь сделать нас полноправными гражданами, но без нашего участия. Разве это справедливо?

— По крайней мере мы выслушали друг друга, — вновь выступил вперёд Этион с ларцом из полированного кипариса в руках. — А значит, встреча уже была полезной. Как знать, может быть, мы понадобимся тебе и встретимся снова. Пока же прими этот подарок — ведь ты теперь лохагос! Он от чистого сердца.

«Может быть плохо, если вы найдёте для такой встречи какого-нибудь легкомысленного безумца или безумного честолюбца наподобие Сфодрия», — думал Эгерсид, рассеянно слушая рассказ Леоники о том, как она провела день в гостях. Ларец был открыт лишь дома. Оттуда мрачно глянули пустые глазницы шлема с грозным, как лицо Ареса, глухим забралом. Пурпурный поперечный гребень указывал на чин лохагоса.

XI

— Видишь, Клеомброт, мы не зря остерегались назначать Эгерсида лохагосом, — сопровождал взглядом расхаживающего по комнате царя Поликрат.

— И всё же он хороший воин. Агесилай прав. Его меч должен служить Спарте!

— Верно, и пусть служит. Но в каком-нибудь отдалённом гарнизоне. Там он не сможет возмущать граждан. Кстати, взгляни, что мне доставили этой ночью из Мегар.

Архонт достал из бывшей при нём сумки пенал, а из него — свёрнутый ремешок светло-жёлтой кожи. На глазах царя обмотал его вокруг извлечённого из той же сумки цилиндра — скиталы; хаотично разбросанные буквы сложились в чёткие строки.

Клеомброт, прищурившись, долго изучал послание.

— Твой лазутчик сообщает, что внимание фиванцев обращено на города Беотии... — наконец произнёс он.

— Да. Скоро они начнут вторжение, не дожидаясь нашего летнего похода. Думаю, для противодействия их замыслам и прикрытия готовой отложиться Фокиды следует усилить наш гарнизон в Орхомене.

— И быстро! — громыхнул Клеомброт.

— Вот и направим туда лохос Эгерсида. Гармост Орхомена суров и требователен. Он не позволит болтать лишнего.

— Сегодня же отошлю приказ о подготовке к походу!

— Герусия одобрит его завтра же. Трудностей не будет, — усмехнулся в холёную бороду архонт.

— Твой лазутчик неплохо поработал, — сказал Клеомброт, возвращая скиталу Поликрату. — Как я понял, это женщина. Кто она?

— Тира, моя рабыня и экономка.

— Слышал, она очень красива? — Царь опустился в кресло и жестом предложил архонту сделать то же самое.

— И умна, а также хорошо образованна, в любви искусна, как никто.

— Как же ты расстался с таким сокровищем?

— Чего не сделаешь ради отечества.

— Хотелось бы её увидеть.

— Тира к твоим услугам — как только вернётся в Спарту.

— Благодарю, Поликрат. Только увидеть. На большее женская фигура с её несуразно толстым задом не побуждает.

— Да и ноги у них почему-то короче, чем следовало бы, — поддержал родственную душу Поликрат. — Кстати (Харикл с его вечными капризами стал совершенно невыносим), у меня есть некто, достойный твоего внимания...

* * *

Харина замолчала, испуганно открыв рот: соседок как ветром сдуло, а по опустевшей улочке деревни к дому Пистия приближался одетый в красное всадник на белом коне. Придя в себя, женщина с неожиданным для её комплекции проворством юркнула в калитку и помчалась к дому.

— Вставай, злосчастный! — выкрикнула она, вихрем ворвавшись в мегарон. — Вставай, винноголовый! Господин у ворот!

Пистий начал медленно подниматься с обеденного ложа. Харина помогала ему толчками в спину.

— Да иди же, иди, бездельник! — пресекла она попытку старосты обуть в сандалии непослушные от выпитого крепкого вина ноги.

Подгоняемый родственницей, он зашлёпал босыми ступнями по выстланному галькой полу, но опоздал: фигура лохагоса уже заслонила дверной проём.

— Привет тебе, г-господин... — низко кланялся Пистий. — Б-благодарю тебя за счастье... За то, что вошёл в моё скромное жилище! — на глазах трезвел староста.

Эгерсид с презрением смотрел на согбенную спину Пистия, его опухшее, заросшее неопрятной бородой лицо, дрожащие руки, грязный, в пятнах вина и пищи хитон.

Не такое уж скромное. Мало кто из спартиатов живёт в таком доме, — брезгливо отдёрнул он руку от пытавшихся поцеловать её губ старосты. — Собери всех мужчин деревни. Немедленно.

— Прости его, господин, — почувствовав недоброе, запричитала Харина. — Он сам не свой с тех пор, как погибла Аграна, девушка, на которой Пистий собирался жениться! Не суди его строго!

Эгерсид, не обращая внимания на стенания, неспешно вышел из дома.

С его приближением небольшая толпа замолчала, склонившись.

— Я объехал поля, оливковую рощу, виноградник и сад, — голос господина был строг, — и везде видел гниющие остатки урожая. Даже птицы и дикие звери не успевают справляться с ними! Думаю, стадо не в лучшем состоянии. Отныне Пистий не староста вам. Ты, Циклоп, будешь отвечать за хозяйство и своевременную доставку в мой дом всего необходимого. В Спарте я или в походе, выдался урожай или нет — мой домоправитель должен получить подать в одном и том же размере. Бывший староста за нерадивость получит двадцать ударов лозой. Приступай, Циклоп!

Заросший жёсткой чёрной бородой одноглазый великан открыл было рот от удивления, но быстро сообразил, что долго стоять с открытым ртом на глазах господина не следует.

— Вы двое! — крикнул он илотам, бывшим вместе с ним ближайшими подручными Пистия. — Несите прутья и кобылу[99]! Живо!

Те с быстротой зайцев понеслись исполнять приказание.

— Бывший староста брал с нас гораздо больше, чем посылал тебе, — гудел между тем Циклоп. — Но я наведу порядок, ты получишь всё до зёрнышка, господин!

Эгерсид слушал, глядя на понурившихся илотов. Решение верное. Вот стоят, пряча недобрые лица, двое взрослых сыновей Пистия. Живут своими домами, у каждого по двое мальчиков. Пока они малы. Но через несколько лет шесть человек из рода Пистия будут зорко следить за каждым шагом Циклопа, чтобы вернуть ускользнувшую власть. Обмануть господина будет нелегко!

Между тем притащили кобылу — бревно на четырёх ногах — и связку прутьев. Пистий с воплем бросился в ноги хозяину. Эгерсид брезгливо отбросил его подошвой сандалии. Бывшего старосту схватили, заголили и привязали к бревну.

Циклоп со свистом рассёк прутом воздух. Двадцать ударов — не так уж много, но дело в том, как их нанести. Вдруг господин захотел сразу проверить его рвение? Новый староста решительно взялся за дело.

После пятого удара брызнула кровь, после шестнадцатого крики Пистия смолкли — он потерял сознание.

— Довольно, — прекратил наказание Эгерсид. — Циклоп, теперь я хочу осмотреть скотину.

Бывшего старосту сняли с бревна, которым прежде он сам пользовался для наказания неугодных, и понесли в дом. Увидев избитого, Харина вдруг поняла, что ей, недавней хозяйке деревни, отныне придётся ходить на тяжёлые полевые работы, и зашлась отчаянным воплем.

Эгерсид собирался продолжить осмотр хозяйства, как вдруг приближающийся конский топот заставил его обернуться.

— Привет тебе, Эгерсид! — почти одновременно воскликнули оба подъехавших всадника, в которых он узнал телохранителей царя Клеомброта.

— Привет и вам. Что привело вас сюда?

— Приказ, — ответил старший.

— Царь вызывает тебя, — пояснил младший.

«Похоже, мне так и не дадут навести порядок в этой деревне», — вздохнул про себя Эгерсид. Вслух же сказал:

— Циклоп, вели приготовить обед для моих гостей. Позаботься о лошадях, собери подать и уложи её на повозку. Ехать придётся ночью, — обратился он к вестникам.

Староста со всех ног бросился исполнять приказание.

— Я вижу, ты здесь один, лохагос, — сказал царский телохранитель, садясь за накрытый стол. — Опасно. Разбойник Харитон грабит и убивает на дорогах.

— Брать охрану? Слишком много чести для какого-то разбойника. И потом, со мной вот это, — Эгерсид похлопал по отделанным бронзой ножнам красной кожи, где покоился его великолепный, почти в два локтя длиной клинок.

Обед едва закончился, когда Циклоп подогнал не одну, а целых три повозки, груженных таким изобилием всевозможной снеди, что Эгерсид не смог скрыть удивления.

— Здесь, в корзине с мокрой травой, — объяснял староста, — живая рыба, её поймали в Эвроте, пока вы обедали. Она благополучно доедет до города, нужно только время от времени поливать водой.

— От этого запаха снова разыгрался аппетит, — сказал один из спартиатов, глядя на золотистые связки копчёной горной форели, которые поспешно подошедшие женщины быстро укладывали на повозки. — Нужно смотреть в оба: на такой аромат сбегутся все разбойники Лаконии!

— Откуда всё это? — спросил Эгерсид, глядя на крепкие повозки, запряжённые мулами.

Циклоп словно ждал вопроса:

— Я убедил крестьян собрать припасы. Но большая часть — от Пистия. Люди решили, пусть отдаст то, что утаивал. Мулы и повозки тоже... из украденного у тебя.

— Будь хорошим старостой, — Эгерсид сел на коня, — чтобы мне не пришлось жалеть о своём выборе.

Возницы щёлкнули бичами, и небольшой обоз тронулся в путь.

С началом нового дня лохагос, одарив своих спутников съестным и вином, попросил их сопроводить повозки к его дому. Сам же пустил коня рысью, чтобы пораньше быть у Клеомброта.

Всадники почти уже доставили повозки по назначению, когда навстречу им попался вольноотпущенник Никерат, их знакомый и заимодавец, тоже верхом на коне.

— О, сколько добра! — воскликнул он. — Вижу, вы разбогатели?

— Если бы. Это Эгерсид взыскал со своего клера, — ответил царский страж, запуская руку в корзину с изюмом.

— Должно быть, он неплохо поработал кулаками. А вы ему помогали?

— Нет, всего лишь передали приказ прибыть к царю Клеомброту. Скоро наш лохагос зашагает в поход. Только неизвестно куда.

— В Орхомен, — похвастался осведомлённостью перед царскими телохранителями Никерат. Приехав из Мегар за деньгами, он был удивлён беззаботной болтовнёй в доме Поликрата о таком секретном деле, как предстоящий поход. Но быстро смекнул — значит так нужно хозяину. — Не забудьте привести мне красивую рабыню, если сами надумаете прогуляться в чужие края! Прощайте, я спешу!

И хлестнул коня.

Никерат любил дорогу: здесь он сам себе хозяин, пусть и выполняет поручение могущественного архонта. Служба беспокойная, зато приносит верное серебро. Тогда будут свой дом, жена — дочь уважаемого периэка, лавка или эргастерий с несколькими рабами. Если бы не обязательное требование Тиры предъявить ей денежное письмо хозяина прежде, чем оно обернётся золотом, осуществление мечты ускорилось...

В таких размышлениях путь прошёл незаметно. Вот и последний постоялый двор перед Мегарами. Можно поесть и отдохнуть. Бросив поводья подбежавшему мальчику, Никерат вошёл в зал и чуть не вздрогнул, столкнувшись лицом к лицу с купцом Мидоном.

— Хозяин совсем загонял меня, требуя присмотреть образованного раба-эконома, способного вести большое хозяйство, — объяснял вольноотпущенник своё присутствие, усевшись перекусить с приятелем, — и ещё заёмные письма...

— Заёмные письма — дело хлопотное, — посочувствовал купец. — По мне купил-продал и получи живые денежки! А что, та красавица, о которой ты как-то говорил, больше не устраивает благородного Поликрата?

— Хозяин использует её для других нужд.

— Понимаю, — улыбнулся, подмигивая, Мидон. — Тебе повезло — я могу заполучить для благородного Поликрата именно такого раба, какой нужен. Его доставят в дом архонта от моего имени...

Вскоре приятели оживлённо торговались о цене и комиссионных для Никерата; мнения сошлись только на въезде в Мегары.

— Я пробуду здесь дней пять-шесть, — сказал, прощаясь, купец. — Заходи.

— Благодарю. Раз ты помог с экономом, я только улажу дело с письмом и сразу домой, — отвертелся Никерат, прикидывая, как долго ему нельзя будет показываться на улицах города.

Попетляв и проверив, не послал ли хитрый купец своих подручных проследить за ним, вольноотпущенник двинулся к дому, где с нетерпением ожидала его — а вернее, денег хозяина — Тира.

Он вспомнил предыдущую встречу с Мидоном. Купец рассказал о юноше, едва не ставшем жертвой византийской ламии. Там он и услышал это имя — Антиф! Мидон называл его как-то иначе, а потом, подвыпив, сказал: юноша Антиф!

Никерат удивился бы ещё больше, вздумай он сам проследить за своим приятелем: тот держал путь прямо к дому таинственного Антифа, из-за которого он и Тира оказались в Мегарах!

Мрачный телохранитель препроводил Мидона к облачённому в нарядную хламиду хозяину.

— Ты едва застал меня, — сказал тот после взаимно прохладного приветствия.

— Эриал обеспокоен твоим затянувшимся пребыванием в этом городе, — произнёс посетитель.

— Чем может быть недоволен Эриал? — жёстко спросил Антиф. — Разве сотни моих лазутчиков не сообщают ежедневно о каждом шаге спартиатов и их друзей? Разве не текут к Эриалу реки сведений — в посохах скитальцев, на конских копытах, на голубиных крыльях? Чем он может быть недоволен?

— Я не должен объяснять тебе причину недовольства. Моё дело — передать его волю: как можно скорее перебраться в Фокиду или на запад Беотии.

— Сейчас мне удобнее находиться в Мегарах.

— Не из-за некоей ли голубоглазой особы с Крита, обосновавшейся здесь?

— Уже донесли, — сузившиеся глаза Антифа сверкнули. — Какое вам дело, с кем мне угодно встречаться?

— Никакого, пока это не мешает делам более важным. Ты так увлёкся неизвестно кем...

— Известно. Я проверил её и не далее как сегодня получил известия с Крита. Каждое её слово — правда! Послушай, — вдруг изменил он тон, — успокойся сам и успокой других. Я делаю всё на благо Фивам, и делаю, кажется, хорошо.

— Кажется, ты действительно серьёзно увлёкся, — Мидон смягчил голос. — Не помню тебя таким. Разве что в Византии. Но это было почти двадцать лет назад.

— Но с тех пор я и не встречал подобной женщины.

— Всё же оставь её на время. Руководство сбором сведений необходимо перенести туда, где будут происходить главные события. Или уговори женщину отправиться с тобой.

— Как раз это я и собираюсь сделать, — Антиф застегнул свой плащ. — Устраивайся в комнате для гостей и отдыхай. Слуги исполнят твои желания.

Странно, — размышлял Антиф, шагая по каменным улочкам Мегар, — молодая женщина сумела внушить сорокалетнему мужчине чувства столь сильные, что он пожертвовал интересами дела. Давно бы следовало перебраться в Коронею, Орхомен. Или лучше в Херонею. Оттуда удобнее руководить пчелиным роем соглядатаев, облепивших спартанские гарнизоны, взявших под контроль все перекрёстки и дороги западной Беотии и Фокиды.

Но Семела вызвала к жизни нечто, прятавшееся глубже его сознания, и это заставляло поступать вопреки велению разума.

Эта женщина держится с благородством не показным, а врождённым; чувствуются поколения достойных предков. Но за стеной любезной учтивости Антиф угадывал силу дремлющего вулкана. Как овладеть ею? Он всегда использовал тайную власть и деньги для удовлетворения своих желаний, но Семела — женщина свободная и состоятельная. Или уже нет? Похоже, недавние события на Крите помогут ему...

Ворота открылись сразу — его ждали.

Многочисленные лампионы ярко освещали мегарон. Вот и она, облачённая в тонкий пеплос цвета слоновой кости. Стук каблучков её критских сандалий, негромкий звон ножных браслетов кажутся Антифу сладкой музыкой.

Практичный разум подсказал, что каждая деталь убранства не случайна, а продуманна и выполнена с величайшим тщанием. На небольшом столике между двумя изящными ложами молниеносно появились лёгкие изысканные закуски, сладости и вино.

— Я сама буду прислуживать гостю, — отпустила хозяйка своего эконома.

Никерат поклонился: слова означали, что он должен убрать из этой половины дома всех слуг, кроме Прокны; но и та не должна покидать своей комнаты.

Антиф зачарованно взглянул в глаза полуприсевшей на соседнем ложе женщины. Жаль, придётся погасить их блеск неприятной новостью.

Хозяйка дома чутко уловила его настроение:

— Тебя что-то беспокоит, Антиф?

— Ты помогла мне вопросом. Не с такой вестью хотел бы я прийти в твой дом.

— Говори же!

— Один из моих кораблей вернулся из Италии. Однажды он причалил к берегу Крита, чтобы пополнить запасы пресной воды. Капитан всегда делал это в одной и той же деревушке с дружелюбными жителями. Каков же был ужас экипажа, когда они нашли её разорённой и опустошённой. Лишь четверо несчастных, чудом избежавших гибели и плена, поведали о случившимся. Внезапное нападение карфагенских пиратов в одну бедственную ночь уничтожило процветающее селение и расположенное поблизости имение. Крепись, Семела: деревушка звалась Левкопетры!

Женщина, слушавшая его с нарастающей тревогой, бессильно упала на ложе, спрятав лицо в ладонях.

— Их больше нет... — слышал Антиф сквозь глухие рыдания. — Их убивали, пленяли, а я была здесь...

Она и в самом деле была поражена случившемся. Поликраг сообщал — не беспокойся, на Крите все меры приняты. Вот какие меры! Уничтожить ни в чём не повинных людей только для того, чтобы Антиф не разоблачил спартанскую лазутчицу!

А он уже рядом, на её ложе; руки успокаивающе гладят вздрагивающие плечи, губы целуют роскошные волосы.

— Ты ещё прекрасней в своей скорби, Семела... успокойся, твой друг с тобой...

Женщина незаметно оказалась в его объятиях, словно в доверчивых поисках мужской помощи и поддержки.

— Не плачь, — рука Антифа обвила тонкую талию, — лучше возблагодарим богов за то, что в бедственную ночь ты оказалась здесь, в Мегарах...

Его рука нашла длинный, до самого пояса, потайной разрез в пеплосе женщины. Слабая попытка сопротивления... Колени возбуждённого Антифа легко преодолевают его...

Служанка Прокна недолго усидела в своей комнате. Любопытство заставило её тихо пройти коридором к лестнице, ведущей в мегарон, и осторожно выглянуть из-за стены. Стараясь ничем не обнаружить своего присутствия, она впилась взглядом в происходящее. Прокна чуть не вскрикнула, ощутив прикосновение к плечу. Это был Драбол, самый сильный из рабов Поликрата, отправленный вместе с ними в Мегары. Не задумываясь, почему Драбол оказался здесь, нарушив строгий запрет Тиры, она позволила рабу увести себя.

Мужская рука уверенно направила Прокну в дверь её крохотной комнатки, расположенной рядом со спальней хозяйки.

Здесь одним махом руки он сорвал с неё набедренную повязку и бросил в кробатос.

Ошеломлённая девушка не успела опомниться, как мощный торс оказался меж её ног и нечто с грубой стремительностью вломилось в её тело. Большая немытая ладонь тут же зажала Прокне рот; звук не достиг мегарона, где её хозяйка, испустив сладкий стон, откинулась на полусогнутую руку Антифа.

Купец, успокаивая дыхание, любовался покоящейся на его локте женской головкой. Да, ему досталось подлинное сокровище и только потому, что он в нужное время оказался рядом. Что ж, нельзя упускать пробегающий рядом Случай!

Внезапно Антиф ощутил жгучее прикосновение далёкого прошлого — как похожи она и та, из Византия... Воспоминание лишь повысило остроту наслаждения.

Тира вспорхнула с ложа, оправила пеплос, замерла как стыдливая нимфа, смущённо поглядывая на мужчину.

Антиф встал, покровительственно, по-хозяйски обнял её плечи, привлёк к себе:

— Семела, тебе необходима поддержка. Я обещаю свою помощь и будет так, что убыток обернётся прибылью. Но сейчас дела призывают меня в Западную Беотию и Фокиду. Прошу тебя уехать вместе со мной.

— Но... Пойми, я не могу путешествовать в обществе мужчины. Что подумают обо мне? Скажи, где ты будешь, и я сама приеду к тебе.

— Тегиры, — коротко бросил Антиф. — Уеду через два-три дня.

— Найду тебя там. Скоро.

— Не откажи принять денег на путешествие. Хочу, чтобы твоя охрана была надёжной, а дорога — приятной.

Тира изобразила смущение, но, в конце концов, позволила уговорить себя принять кругленькую сумму в аттическом серебре.

— А теперь, прошу, оставь меня. Я должна побыть одна, ведь в этот вечер в моей судьбе изменилось столь многое...

Антиф удалился, с удовольствием унося на губах прощальный поцелуй.

— Прокна! — крикнула женщина, оставшись одна. — Прокна! — поднялась наверх. Она услышала торопливые тяжёлые шаги; кто-то поспешно уходил коридором.. Тира метнулась в свою спальню, выхватила из-под изголовья кробатоса небольшой сирийский кинжал.

Сжимая серебряную рукоятку, вошла к служанке. Та сидела, забившись в угол ложа, испуганно натянув пеплос до самых ступней.

По выражению её глаз, растрёпанной причёске Тира сразу поняла, что произошло.

— Кто? — строго спросила она девушку.

— Драбол, — подавленно ответила Прокна.

— Так и знала. В первый раз?

— Да.

— Было приятно?

— Нет. Больно.

— Конечно. Грубое животное. Не так должно быть в первый раз. Но теперь, девочка, нечего плакать, быстро приготовь мне ванну. Не бойся — он к тебе больше не подойдёт. Да постой, переоденься! — крикнула она вслед девушке, бросившейся исполнять приказ, заметив на её пеплосе сзади красное пятно.

«Если это чудовище приучит девушку спать с собой, — рассуждала Тира, сидя в мраморной ванне, наполненной душистым отваром мыльника, — я лишусь единственной по-настоящему преданной мне души в этом гнезде скорпионов».

— Отныне будешь ночевать в моей спальне, — сказала она Прокне.

Вымытая, благоухающая травами, облачённая в длинный льняной пеплос Тира разъярённой тигрицей металась по трапезной. Шестеро здоровенных мужчин, потупясь, слушали её срывающийся на крик голос.

— Наш благородный хозяин специально выделил мне деньги, чтобы вы могли гасить пожар в вашей дурной крови. Я всегда давала вам серебро на девок! Так вот, сегодня Драбол силой взял Прокну! Разве наш благородный господин берёг её для того, чтобы такая грязная скотина, как Драбол, тешил своё сластолюбие? Нет, он хотел преподнести девственность Прокны в дар одному из своих благородных друзей! Ты же, Драбол, похитил достояние своего хозяина!

— Я... — открыл было рот Драбол.

— Молчи, злосчастный, с разумом между ног! Сегодня же напишу господину о твоём проступке, он сам определит наказание!

И ещё: завтра у всех должны быть печальные физиономии — я получила известие, что моё имение на Крите сожжено и разграблено, а все люди перебиты или захвачены в плен карфагенскими пиратами! Никерат, зайди ко мне сейчас же! — и резко повернувшись, Тира покинула трапезную.

— Расскажи, что нового в Спарте? — спросила она.

— Всё по-прежнему, — пожал тот плечами. — Войско вернулось из похода... да, было Народное собрание! Твой знакомец Эгерсид был представлен как лохагос. По слухам, вместо благодарственной речи он произнёс нечто, смутившее умы людей!

— Дерзкий наказан? — как о чём-то обыденном спросила Тира.

— Очень легко. Отправится в Орхомен вместе со своим лохосом.

— Нам тоже скоро предстоит путь в те края. Антиф перебирается в Тегиры и приглашает меня туда же.

— Мы поедем вместе с ним?

— Если мы поедем вместе, то рискуем быть разоблачёнными на второй-третий день путешествия. Поедем самостоятельно. Ведь я почтенная вдова, должна заботиться о своём имени. Иди отдыхать, Никерат.

Оставшись одна, Тира открыла ларец и уложила в него полученные деньги. Немного подумав, достала из хранилища небольшой изящный гастрафет[100] — смертоносное изделие хитроумного механика из Тарента, — заперла ларец и дёрнула за проведённый в комнату Прокны шнур. Девушка тут же предстала, ожидая приказаний.

— Войди ещё раз, — велела Тира, заметив предел, где остановилась открытая дверь, — когда я скажу.

На замеченное место была поставлена ваза с узким дном, с грохотом упавшая, как только девушка снова вошла в комнату.

— Оставь её на полу. Вот здесь, — распоряжалась Тира. — А этот столик поставь сюда, ближе к кробатосу. Низкие стулья расставь между дверью и ложем.

— Что ты делаешь, госпожа? — воскликнула Прокна, глядя, как Тира, уперев приклад гастрафета в свой упругий живот, натягивает при помощи ворота тетиву короткого мощного лука.

— Ничего не бойся, девочка, — ответила та, вложив толстую стрелу в желобок оружия. Пристроила гастрафет на столике так, чтобы он был нацелен в определённую точку на двери.

— А теперь гаси лампионы и спи, — сказала она, пристроившись на кробатосе за наведённым гастрафетом.

Дом погрузился во тьму. Разве что в трапезной горел небольшой глиняный лампион, освещая тусклым светом лица Драбола и слушавшего его приятеля…

— Сколько мы ещё будем терпеть над собой власть этой потаскухи! Ты слышал — сказала, что у меня ум между ног! Этого я ей не спущу!

— Но ведь хозяин даёт за десять лет такой службы свободу и деньги, — отвечал приятель, а если повезёт, то всё это можно получить и раньше!

— Прежде тебя десять раз убьют на такой службе — видел, какие молодцы у Антифа? Вот что я надумал: Никерат доставил много денег из Спарты. Я знаю, где наша потаскушка их прячет. Солнце ещё не взойдёт, а мы уже будем далеко, свободные и богатые.

— Не стоит. У нашего хозяина длинные руки!

— Вот как! Ты не хочешь помочь мне!

— Поступай, как знаешь. Буду молчать, но меня в это дело не впутывай! — Раб встал и повернулся, чтобы оставить трапезную.

Это было ошибкой. В руке Драбола блеснул кинжал. Тяжело сопя, он дважды вонзил клинок в тело недавнего приятеля.

— Теперь ты уж точно будешь молчать, — бормотал Драбол, затаскивая убитого под стол. Задул лампион и, стараясь не шуметь, медленно, ощупью двинулся на второй этаж...

Тира скорее ощутила, чем услышала чьё-то напряжённое дыхание за дверью. Стараясь не сбить наводку, осторожно коснулась руками ложа оружия.

Тихо звякнул откинутый лезвием через щель дверной крючок.

Звон разбитой вазы, стук ударившей в цель стрелы, грохот рухнувшего тела и опрокинутых стульев почти слились воедино. И сразу же — пронзительный испуганный крик Прокны.

— Замолчи, глупенькая, — Тира погладила девушку по плечу, — самое страшное уже позади. Лучше зажги лампион.

Вскоре спальня наполнилась встревоженными обитателями дома.

— Этот пёс задумал недоброе, — гастрафетом указывала Тира на поверженного Драбола.

Короткая толстая стрела угодила ему прямо в рот, выбила зубы, раздробила язык и выставила жало из-под основания черепа.

— Видно, и в самом деле весь его ум помещался между ног. Закопайте эти останки в саду, не зажигая огня.

XII

Почти три сотни человек с тяжёлым вооружением, лошади, повозки с грузом... Трудно будет разместить их на двух круглобоких судах.

Дело не в удобствах — спартиаты и не такое выдержат. Перегруженные суда легко станут добычей фиванской или афинской триеры, далее одной. Юркая, она протаранит их по очереди и пустит на дно коринфского залива вместе с целым лохосом гоплитов.

В том, что противник узнает о цели предстоящего похода, постарается перехватить их на переходе морем и не допустить высадки в Булиде, Эгерсид не сомневался. В каждом порту найдутся лазутчики. Достаточно задержаться в Сикионе на два-три дня из-за плохой погоды — и жди вражеских триер, вышедших на перехват.

Лохагос вздохнул. Клеомброт отказался выделить боевые корабли для сопровождения транспортов. Более того, когда Эгерсид высказал ему свои соображения, царь, поднявшись, навис над ним грозовой тучей:

— Ты не стратег, а всего лишь лохагос, назначенный три дня назад. Твоё дело — в точности исполнить полученный приказ!

— Я исполню его точно, царь. Но прошу судить меня только за то, что не сумею довести лохос до Орхомена или прибуду туда позже, чем через пятнадцать дней...

Не заходя домой, Эгерсид отправился в расположение лохоса, вызвал пентеконтеров, ознакомил их с полученной задачей и приступил к подготовке марша.

Сколько хлопот было с лошадьми, продовольствием. А фураж! Эгерсид требовал только овёс, потому что его нужно меньше, чем любого другого корма для лошадей. Лагерное имущество, котлы для варки пищи, пифосы для воды...

Эгерсид, чтобы получить необходимое, потрясал царским указом, пускал в ход старые связи, а кого-то брал за ворот хитона. Хуже всего было то, что многих чиновников не было на месте. Пользуясь перерывом в боевых действиях, они отъехали в свои клеры.

— Мы уже все знаем, господин, — кланялись Алким и Дота. — Утром пришли повозки с богатым выходом из деревни. С ними были два всадника. Они сказали, ты снова уходишь в поход!

«Совсем старые, — с грустью думал Эгерсид, глядя на преданных слуг. — Особенно Алким. Как долго протянут они, поддерживая привычную жизнь в этом доме, ухаживая за Леоникой?»

— Я должна радоваться, — говорила та, прильнув к отцу, — ведь ты уходишь на войну! А в сердце печаль. Может быть, я плохая спартиатка?

«Быть может, это я плохой спартиат», — чуть не ответил Эгерсид вслух, чувствуя, как не хочется ему на этот раз оставлять старые стены дома предков.

— Ты хорошая дочь, — только и произнёс он, погладив волосы Леоники. — А теперь слушай меня, Алким. Почти половину того, что привезли сегодня утром, мне придётся взять в поход — как взнос в сесситию. Но и остального вам хватит надолго. Староста в деревне теперь Циклоп. Если он задержит очередной выход, периэк Этион поможет тебе — я попрошу его об этом. Циклопу же говори, что недавно получил от меня письмо, я жив, здоров и скоро вернусь.

Потом была долгая беседа с дочерью о её заботах, подругах и друзьях, играх и увлечениях. Погружаясь в её полудетский мир, Эгерсид жалел об упущенных годах; без него маленькая девочка превратилась в подростка. Без него, должно быть, станет очаровательной девушкой. Он сам уложил Леонику спать и поцеловал её, спящую, уходя ранним утром.

К исходу напряжённого дня Эгерсид доложил Клеомброту о готовности лохоса к походу.

Царь только удивлённо взглянул на него и назначил смотр на завтра.

— Позволишь выступить сразу после смотра, если останешься им доволен? — спросил лохагос.

— Не позволю, но прикажу, — слова Клеомброта были внушительны, как и его фигура.

Гоплиты наводили последний блеск на бронзу доспехов, а Эгерсид направил коня к усадьбе оружейника-периэка.

— В этом доме всегда рады тебе, — встретил его искренней улыбкой Этион.

— Пришёл проститься. Я ухожу в поход.

— Знаю. Спешат убрать подальше от города. Вместе с лохосом.

— Не будем говорить об этом сейчас. Прошу тебя, не оставляй без внимания Леонику. Не хочу, чтобы её образование ограничивалось лишь умением бегать, ткать и варить чёрную похлёбку.

— Никаких трудностей, — Этион был обрадован просьбой. — Как раз вчера в ворота моего дома постучал прекрасный человек, философ Зенон. Беседы с ним — истинный пир для ума. Жаль, что поход помешает тебе участвовать в них. Так вот, пусть Леоника берёт у него уроки вместе с моими сыновьями и Ксандром.

— Благодарю тебя. В моём доме осталось лишь двое старых слуг...

— Которым надлежит присматривать не только за юной госпожой, но и за твоим клером, не так ли? Напишем доверенность, и я возьму управление в твоё отсутствие на себя.

— Предлагаю тебе четверть дохода за это хлопотное дело. — Эгерсид хотел, чтобы участие богатого периэка не носило характера одолжения.

— Хватит и десятой части, — проницательно улыбнулся Этион. — Помогая тебе, я проявляю не только дружбу, но и расчёт: мы заинтересованы в твоих успехах, славе и возвышении. Будет легче осуществить задуманное. Иди в поход с лёгким сердцем...

* * *

Клеомброт ещё раз обвёл придирчивым взглядом застывших в строю гоплитов. Испытанные, бывалые воины. Недолго побыли дома, отечество снова позвало их. Многие довольны: свыклись с лагерной жизнью, войной, ничего не понимают в сельском хозяйстве и рады уйти от своих разорившихся наделов. А повезёт — военная добыча сразу сделает тебя богатым, не то, что жалкий труд ленивых илотов!

Под стать воинам оружие и снаряжение: не новое, но ухоженное и надёжное. Проверенное. Бронза начищена, сталь отточена и отшлифована.

«Ни у кого из них не развяжется ремешок сандалии и не лопнет лямка щита в бою», — подумал царь.

Повозки с лагерным имуществом и запасами носят следы свежей починки. Лошади на вид крепкие и здоровые. Но среди груза царь отметил не положенные гоплитам луки, стрелы и дротики.

— У нас нет ни лёгкой пехоты, ни кавалерии, — объяснил Эгерсид. — Разведку и охранение придётся нести самим.

— Лохос в полукаре! — приказал царь. — Я буду говорить.

Эгерсид понял: смотр удался. Поход начнётся теперь и отсюда!

Слова Клеомброта были просты и доходчивы. Ничтожные фиванские демократы, неспособные противостоять спартанской доблести в открытом бою, устремились в Беотию. Они изгоняют из её городов достойных граждан — друзей Спарты — и насаждают угодную им демократию. Но метят ещё дальше. Их агенты уже суетятся в Локриде, раздувают там угли гражданской войны! Если так пойдёт и дальше, созреет военная угроза для Спарты! Вот почему город посылает их в Орхомен. Они должны покончить с ползучим наступлением демократии!

— Я принёс жертву Артемиде Меднодомной и молил её в храме, — закончил царь. — Богиня обещала своё покровительство!

Подобный морскому прибою крик воинов, стук копий о щиты, где красуется большая чёрная «Лямбда» — начальная буква гордого имени Лакония!

Колонны пентекостисов торжественно проходят мимо царя, архонтов, мимо толп горожан. На лицах ближних застыло спокойствие: в этом городе женщины не плачут вслед уходящим на войну, а мужчины им завидуют.

Марш, марш, марш! Спартиаты умеют ходить. Шаг быстрый, размеренный, весомый, как должно тяжёлой пехоте. Он остаётся одним и тем же — на первом и на пятом дне утомительного пути, когда других приходится везти на повозках подобно дровам.

Эгерсид вёл свой лохос через Лаконику, Кинурию, Арголиду и Флиунт на Сикион. Рядом с лохагосом несли клепсидру, и когда вода из верхней половины сосуда переливалась в нижнюю, зычный голос командира объявлял короткий привал. Расшнуровать сандалии, перевести дыхание и снова вперёд!

На первом участке марша можно не опасаться противника. Колонна идёт без разведки и охранения, высокие поножи — кнемиды и щиты сняты и загружены на повозки.

В начале второй половины суточного перехода — большой привал. Эгерсид заранее выслал вперёд часть повозок с продовольствием и котлами так, чтобы к началу отдыха гоплитов в условленном месте ожидала готовая похлёбка.

Спартанский суп был способен привести в ужас беднейшего афинского ремесленника, зато был горячим. Чёрную жижу вычерпывали из общих котлов без задержки. Теперь можно отдохнуть по-настоящему — пока не истечёт вода в клепсидре. И снова громкий голос зовёт в строй, и снова шагать, шагать, шагать — до самой темноты.

Вот он, ночной отдых. Эллины ставили лагерь кое-как — каждый выбирал себе место, где устроиться. Эгерсид в своём пентекостисе располагал палатки в строгом геометрическом порядке, а теперь распространил это правило на целый лохос.

Полотняные домики встали правильными рядами; теперь можно поесть разваренного ячменя и привести в порядок снаряжение. Затем эномотарх вновь строит своё подразделение, проверяет готовность к маршу, доводит указания на следующий день и разрешает спать.

Видавшие виды шатровые палатки вмещают человек по десять-одиннадцать.

Одна из эномотий, разбившись на три смены, охраняет лагерь. Лохагос, проверив охрану лагеря, тоже ложится спать в своей палатке.

В начале третьей смены в лагере начинается движение — разбужены повара, отвечающие за приготовление завтрака. Другая поварская команда готовится к выезду, чтобы встретить гоплитов обедом на большом привале.

Лохагос просыпается сам, когда истекает отмеренный им самим срок сна. Подняты пентеконтеры и эномотархи. Они спешат к нему за короткими указаниями.

Вот и общий подъём. Лагерь оживает. Из духоты палаток — в предрассветный холод осеннего утра. Несколько гимнастических движений, ледяная вода из ближайшего источника, и по сигналу трубы колонны эномотий спешат к котлам с булькающим разварным ячменём. Знали: в повозках припрятаны бруски копчёного мяса, круги сыра, завёрнутые в полотно комья затвердевшего мёда. Лохагос не спешит пока разнообразить рацион воинов, выдавая им в день два яблока, две луковицы и чеснок.

Едва успели допить отвар из душистых трав, запасённых аптекой, звучит команда: «Свернуть лагерь! Приготовиться к движению!» На короткое время лагерь превращается в развороченный муравейник. Вскоре от полотняного городка не остаётся никаких следов, а пентекостисы строятся на дороге. Стоящий в голове колонны лохагос трижды вскидывает сверкающий в первом утреннем свете наконечник копья, и снова марш, марш, марш!

Сикион — небольшой, но важный портовый город, открывал Спарте выход в Коринфский залив. Эгерсид расположил лохос в нескольких стадиях южнее его стен и в сопровождении пентеконтеров с несколькими гоплитами отправился в порт.

— Мы ждали вас послезавтра, — заявили капитаны, такие же неопрятные, как их транспортные суда.

— У меня приказ, — ответил Эгерсид, — начать погрузку по прибытии. А прибыть как можно скорее. Согласно тому же приказу вы должны быть готовы принять моих людей на борт. С вечера — погрузка и посадка, утром отплываем!

— Мы не сможем, наши люди на берегу, дай нам хотя бы один день! — потребовали капитаны.

— Ещё как сможете. Антикрат, задержи их.

— Мы поможем! — ухмыльнулся тот, делая знак гоплитам.

— Где ваши кормчие? — продолжал Эгерсид. — Поставите им задачу и начнёте работу. Мои люди будут рядом. Не успеете — вините себя. Успеете — получите это, показал он кошель с серебром.

В порту началась бурная деятельность. Воины в красных плащах несли на суда мешки, корзины, амфоры и пифосы, с шумом разбирали повозки на части и отправляли их туда же, вели под уздцы упирающихся лошадей и мулов. С рассветом гружёные суда, взмахивая вёслами, отошли от причалов. Вскоре на мачтах поднялись грязно-серые паруса, и суда, увеличив ход, двинулись на север, исчезая за горизонтом. Но ещё раньше из-за стен дворика, расположенного близ порта, взмыл голубь и, обгоняя суда, полетел на северо-восток, к изрезанным бухтами берегам Беотии...

* * *

— Привал! — хрипло выкрикнул Эгерсид.

Гоплиты сняли шлемы, присев на щиты, переводили дыхание. В эту ночь лохагос задал такой темп марша, что и опытным бойцам пришлось нелегко. Да и шли на этот раз в поножах, со щитами, а торным дорогам предпочитали тропы горных склонов. Обходя с юга шумный Коринф, Эгерсид вывел гоплитов через Истмию к мысу Лутракион.

Лохагос снял шлем, подставил ветру разгорячённое лицо. В темноте мелькающих воинов пересчитать трудно, а повозок, прогромыхавших по улицам Сикиона, было даже больше, чем следовало.

Главные же силы снялись в полной тишине и невидимые в ночной тьме ушли, ведя с собой лишь полтора десятка вьючных лошадей с самым необходимым.

Вот он, мыс Лутракион. С его ниспадающих к водам залива склонов видны приставшие к берегу суда и разгружающие их люди.

Лохагос, отказав себе в отдыхе, пошёл туда, где стояли только что собранные из доставленных на берег частей повозки. Антикрат устремился к нему навстречу.

— Давно ли вы здесь?

— Не очень. Я думал, вы дойдёте до Лутракиона сухим путём раньше, чем мы по волнам.

— Что ж, вы выиграли. Признаюсь, я всю ночь молил Гермеса, чтобы не заблудиться в лабиринте горных троп.

— А я — Посейдона[101]. Хорошо, что не встретились фиванские корабли. Они, должно быть, сейчас мчатся к Булиде так, что вёсла гнутся!

— Хочется верить. В любом случае мы здесь, и теперь другого пути у нас не осталось. Не будем медлить: отправим пустые повозки и половину лагерного имущества обратно в Спарту, накормим людей — и в путь.

Разгрузка быстро подошла к концу. Колонна ненужных больше повозок, запряжённых половинным составом лошадей и мулов, двинулась приморской дорогой на Коринф. Оттуда открывается хороший путь через Немею, Микены и Аргос на Спарту.

Сопровождал повозки старый воин, сражавшийся когда-то с отцом Эгерсида.

— Напомни Клеомброту, — напутствовал его лохагос, — что он обещал судить меня лишь за опоздание в Орхомен, а не за то, каким путём я приведу туда лохос!

Круглобокие суда, шлёпая вёслами по серо-свинцовым волнам залива, направились на юго-запад. Даже при такой скорости хода они ещё до наступления темноты будут в Сикионе; ведь теперь им нет нужды круто изменять курс, чтобы обмануть тайных соглядатаев противника!

Лохос, построенный в колонну по два, заскользил на северо-восток по спрятанной в лесистых склонах троне.

Под толстыми подошвами боевых сандалий пока ещё земля дружественной Истмии, но от первого пентекостиса уже выслана эномотия на тысячу шагов вперёд — для охраны.

Намного опережая головную эномотию, шли три пятёрки гоплитов, временно сменившие тяжёлые бронзовые латы на лёгкие льняные панцири, луки и дротики. Они вели разведку, обшаривая местность впереди, справа и слева по ходу лохоса. На ночь лохос остановился в пологих, покрытых буковыми и платановыми лесами отрогах в каких-то сорока-пятидесяти стадиях к западу от Мегар.

Мест в палатках не хватало; многие устраивались под открытым небом вокруг небольших костров, разведённых в специально вырытых углублениях, чтобы не привлекать любопытных.

«Мегары совсем близко», — думал Эгерсид, откидываясь на постель из ветвей и козьей шкуры...

Он встаёт. Упругие ноги легко несут сильное тело. Мелькают стволы и ветви деревьев. Чаща позади. Городские ворота. Петляющие улочки, знакомый дом. Небольшой уютный сад, светлый мегарон; волшебная женщина простирает руки ему навстречу. С нежной силой заключает Эгерсид её в свои объятия.

— Вставай, лохагос! Ты велел разбудить себя сразу после третьей клепсидры!

Несколько мгновений с недоумением всматривается он в предрассветную тьму; но вот слух начинает воспринимать звуки пробуждающегося лагеря.

Сбросил отяжелевшую от ночной влаги ткань плаща, встретил холод осеннего утра. Прогнал его, вцепившийся было в кожу, привычными упражнениями, застёгивая доспехи, быстро отдал указания пентеконтерам и эномотархам. Короткий завтрак — копчёное мясо, чёрствый хлеб, фиал горячей воды, подкрашенной красным вином, — и колонна продолжает путь.

Скорость движения была невелика и позволяла сохранять силы, а во время продолжительного дневного отдыха воины успели поспать.

К вечеру лохос, выпустив разведку и прикрывшись охранением, подкрался к горным проходам на юго-восточной границе Беотии.

Укрытая в нескольких шагах от дороги колонна ждала команды лохагоса. Лишь вслушавшись в ночную тьму, можно разобрать приглушённые голоса, всхрапы лошадей, фырканье мулов. Лохагос, выдвинувшись к головной эномотии, тоже ждал. Разведчики уже давно обшаривают склоны вдоль тропы из Мегариды в Беотию. Они ушли в земли противника, едва сгустились сумерки. Но вестей всё нет и нет...

Стоявший рядом хронометрист перевернул клепсидру. Как медленно течёт время сейчас...

— Кто идёт? — негромкий окрик заставил собраться.

Вот оно, первое донесение! Справа от маршрута на двадцать стадий вперёд противник не обнаружен.

Второй посыльный взволнован: его пятёрка, двигаясь слева от тропы, обнаружила по пламени костра фиванский сторожевой пост и атаковала его. Трое связанных фиванцев лежат там, где их застало внезапное нападение. Всё прошло тихо.

Наконец прибыл третий, самый долгожданный посыльный: прямо на тропе обнаружили двух фиванских воинов. Один убит, другой связан. Путь вперёд свободен на двадцать стадий.

Шелест ветвей, хруст камешков под сандалиями и негромкий лязг металла дали знать, что эномотии покидают свои укрытия, строятся на тропе. Жутко захохотал филин. Эгерсид с недоумением опустил поднесённые ко рту сложенные рупором ладони.

— Доброе знамение! — довольно проговорил стоявший рядом хранитель времени. — Сама Артемида послала эту птицу дать нам условный сигнал!

В безмолвии, нарушаемом только шорохом шагов, невидимый в темноте, лохос ступил на землю враждебной Беотии. Костёр мерцал догорающими углями. Рядом лежали трое связанных мужчин. Их рты были заткнуты кляпами. Двое спартиатов, охранявших пленных, поднялись с приближением лохагоса.

— Чисто сработано, — похвалил лазутчиков Эгерсид. — Где старший с остальными?

— Ушёл искать караульное помещение фиванцев. Говорит, там может быть ещё немало стражников.

— Правильно. А эти, — лохагос указал на связанных, — ничего не сказали?

— Ничего.

«Мужественный противник, — подумал Эгерсид. — Во время недавнего вторжения в Беотию фиванцы показали себя стойкими воинами».

— Взгляни, лохагос, — обратился к нему один из лазутчиков, — у них здесь целая гора хвороста заготовлена. Для сигнала. И накрыта просмолёнными циновками, от сырости.

— Разметать! — приказал Эгерсид сопровождавшим его пятерым гоплитам.

Те справились с задачей в один момент, но ещё раньше к остаткам костра подошла другая пара спартанских лазутчиков.

— Мы нашли их, лохагос, — доложил старший, — фиванцы в пещере. Сотен пять шагов отсюда.

— Сколько их там?

— В самой пещере я не был, но по голосам — не больше десяти.

— Нас здесь тоже десять, — прикинул Эгерсид, — но двое останутся охранять пленных.

— И ещё одного я оставил наблюдать за пещерой, — добавил старший лазутчик. — Девять.

— Сил более чем достаточно. Веди! — приказал лохагос.

Вход в пещеру слабо отсвечивал пламенем разведённого в её глубине огня. Ещё один костёр горел шагах в пятнадцати перед входом так, что незаметно приблизиться к пещере было невозможно. Между костром и входом расхаживал облачённый в доспехи тяжёлого пехотинца часовой.

— В горло. Без промаха, — прошептал старший лазутчик одному из своих людей.

Тот молча наложил стрелу на тетиву лука, и как только она ударила в цель, Эгерсид, выхватив меч, стремительно бросился к пещере.

Находящиеся внутри слишком поздно почувствовали опасность — первого выскочившего ему навстречу лохагос сразил прежде, чем тот опустил занесённый клинок.

— Никто не должен уйти! — крикнул Эгерсид, переступая через рухнувшее тело.

— Никто и не ушёл, — отозвался из-под каменных сводов голос старшего лазутчика. Схватка была поистине молниеносной.

Пламя примитивного очага освещало черепки глиняной посуды с остатками пищи и ложа из ветвей и сухой травы, застланные старыми шкурами. И ещё — тела заколотых и задушенных людей.

— Семь, восемь, — считал один из лазутчиков, — ещё один, сражённый рукой лохагоса у входа — девять. А вот и десятый! — воскликнул он, заглянув под кробатос.

Корчившийся под ложем человек, увидев спартанских воинов, бросился в ноги Эгерсида, безошибочно определив в нём главного.

— Пощади, пощади, — молил он, обнимая бронзу поножей, — я не хотел идти сюда... Я не военный... Я говорил им, что нечего делать здесь простому пекарю... Все эти демократы с Эпаминондом, поглоти их Тартар! Добрый господин, я сделаю всё, что ты хочешь!

— Осторожно, — предупредил лохагоса под дружный хохот воинов старший лазутчик. — Он делает лужу. Должно быть, из почтения.

— Сколько постов в проходе? — оттолкнул пленного ногой Эгерсид. — Где они? Веди!

— Всё скажу, всё скажу, добрый господин, — блеял тот, уже взятый на прочный ремённый поводок, выходя в темноту из пещеры...

— Стой, кто идёт? — гулко окликнул строгий голос.

Человек, лежавший у небольшого костра в стороне и поодаль от невидимого часового, выжидательно приподнялся на локте.

— Разве ты не узнал меня? — выдавил из себя проводник. — Командир приказал...

Возможно, подталкиваемый клинками пленник резко подался вперёд, или невидимый часовой сам почувствовал угрозу: он выступил из темноты и выбросил вперёд вооружённую копьём руку. Истошный вопль раненого заставил спартиатов выскочить из-за его спины и наброситься на стражника.

Человек у костра вскочил на ноги, запалил мгновенно вспыхнувший факел и устремился в сторону большой кучи сухого хвороста.

— Зажигай огонь! Зажигай! — кричал гибнущий под лаконской сталью часовой.

Ярко вспыхнула сухая трава; языки пламени бойко побежали вверх, ещё мгновение — и видный издалека сигнальный огонь запылает. Но проворные спартиаты уже разбрасывали хворост, не обращая внимания на ожоги, затаптывали огонь сандалиями, гасили его плащами. Сигнальщик, пронзённый сразу двумя мечами, лёг недалеко от своего напарника.

— А с этим что делать? — указал один из воинов на согнувшегося в крючок предателя.

— Умираю, умираю, — подвывал тот слабеющим голосом.

— Врёт, — сказал гоплит. — Я смотрел. Порезана только кожа на рёбрах. И всё.

— Отпустите его, — ответил Эгерсид. — Пусть жалкий трус идёт домой, но не очень быстро, и плодит себе подобных. Чем больше таких, как он, в рядах врага, тем лучше для нас!

— Не очень быстро? Понял! — смекнул воин и с размаху ударил предателя по голени твёрдой, как камень, подошвой боевой сандалии.

— Последний пост в конце прохода снят, — доложил Антикрат, когда лохагос, спустившись по склону, присоединился к главным силам. — Путь свободен до самой Фисбы. Но должен сказать, что ты не имел права оставлять колонну из-за небольшой схватки.

— Знаю, — принял упрёк Эгерсид. — Но от этих сигнальных огней зависело слишком многое. Передай приказ ускорить шаг!

Ночь подходила к концу. Лохагос сделал лишь один короткий привал перед самым рассветом.

— На пол клепсидры[102], — предупредил он командиров. — Пусть воины подкрепятся пищей. Той, что при них. И пусть каждый знает: наступающий день потребует от нас всех сил!

Позади остались стены Фисбы. Городская стража, протирая сонные глаза, вглядывалась в уходящую колонну: уж не красные ли плащи померещились на плечах размашисто шагающих гоплитов?

Крестьяне, тянувшиеся ранним утром со своими повозками к приморскому городу Кревсии, застыли в изумлении и ужасе, неожиданно увидев стремительно идущую колонну страшных спартанских гоплитов в полном вооружении, а затем, бросив своё добро, спешили укрыться в камнях или ближайших зарослях. Но спартиаты не обращали никакого внимания ни на них, ни на то, что могло быть лёгкой добычей, и шагали так, что замыкавшие колонну вьючные лошади и мулы бежали лёгкой рысью.

Ворота Кревсии закрывались, на боевой башне стены тревожно пела труба. Городские власти не на шутку взволнованы — сто двадцать отборных бойцов-эпибатов, а с ними множество фетов-гребцов уже два дня как ушли к Булиде на двенадцати моноремах; им приказано пустить ко дну лаконские транспортные суда с лохосом тяжёлой пехоты на борту. Спарта намеревалась перебросить этот контингент по водам залива, чтобы через дружественную Локриду он без хлопот достиг Орхомена и усилил его гарнизон. Сил для защиты города и порта осталось слишком мало.

Но золотисто-алая колонна прошла мимо городских укреплений, стараясь держаться вне выстрела метательных машин и поспешно, словно сама спасалась от преследования, ушла приморской дорогой в сторону Левктр.

Долго с тревогой и напряжением всматривались горожане гуда, откуда пришла колонна, ожидая появления главных сил спартанских войск. Наконец городские ворота открылись и несколько всадников, торопя коней, поскакали в сторону Фисбы.

XIII

— Фисба, Кревсии, теперь здесь... — рука Эпаминонда зависла над пергаментным листом карты. — Это одна и та же колонна. И всего один лохос. Путь же он держит... на Орхомен! Что это за лохос, Эриал? У тебя есть ответ?

— Вот он. Получил совсем недавно с голубиной почтой.

Несколько мгновений Эпаминонд, прищурившись, разбирал мелкие буквы доставленного птицей письма.

— Сообщение из Сикиона говорит, что пустые суда вернулись обратно в тот же вечер. А спартанские гоплиты высадились в Лутракионе! Между тем наши моноремы напрасно режут своими таранами волны близ Булиды. Речь идёт об одном и том же лохосе!

— Спартиаты провели меня, — в голосе Эриала звучало искреннее огорчение. — Мы отслеживали это подразделение от самой Спарты, и напрасно!

— Они всех нас провели, — сверкнул глазами Эпаминонд. — Какой дерзкий ход! Как зовут лохагоса? Эгерсид? Он или отчаянный рубака, которому благоволят боги, или... в Спарте подрастает новый стратег. Итак, — продолжал он свои размышления вслух, — следует отозвать наши корабли от Булиды. Они там больше ни к чему. Кроме того, выслать новую стражу на Фесбийский проход и позаботиться о погребении павших.

— И ещё перехватить злополучную колонну!

В ответ Эпаминонд саркастически улыбнулся, указав на большую настенную клепсидру, а затем на карту:

— Не успеем. К вечеру они уже будут в Локриде. Но мы немедленно пошлём гонца к Пелопиду; у него достанет сил и искусства, чтобы перехватить предерзкий лохос близ Орхомена...

Пелопид прочёл послание уже в дрожащем свете факела.

— Вот результат преступного бездействия! — загремел он, потрясая письмом перед носом гонца, измотанного так же, как и его конь.

— В чём дело? — спросил эпистолярий[103].

— Спартанский лохос прорвался через проход близ Фисбы, дерзко прошёл сквозь Беотию берегом залива и направляется в Орхомен!

— Всего лишь один лохос? Это хорошо; мы раздавим его. А для Спарты всё-таки поражение!

— Раздавить? Но сначала возьмём Орхомен! Сам Зевс вручает нам этот город. Подумай только: лаконские полемархи Горголен и Теопомп забрали оттуда почти все свои войска и отправились пугать озольских локров, готовых отпасть от Спарты! Мы же вместо того, чтобы давно взять беззащитный город, плетёмся к его стенам, подобно черепахам!

— Ты слишком строг к себе и людям. Мы проходили в день столько, сколько принято. Воины устали. Лагерь спит крепким сном.

Пелопид откинул полог палатки, вышел в ночь. Эпистолярий последовал за ним.

Догорающие костры, расстеленные возле них козьи и овечьи шкуры. На них попарно, крепко обнявшись, спят бойцы «священного отряда». Чуть поодаль — скопление палаток различных форм и размеров. Там отдыхают ополченцы беотийских городов, принявших сторону Фив и установивших демократическое правление.

— Когда же мы избавимся от хаоса в лагере?! — воскликнул Пелопид. — Поднимай войска.

— Но воины легли совсем недавно, мы же с тобой и вовсе не отдыхали, — возразил эпистолярий.

— Поднимай! Надо спешить к Орхомену!

— Он стоит на месте и никуда не уйдёт. Горголен и Теопомп со своими морами далеко, а один лохос нам не опасен.

— Не опасен в поле, но, если он успеет встать на городские стены вместе с горожанами, нам не взять Орхомен!

— Трудно будет поднять хлебнувших вина ополченцев. Ещё труднее — построить и объяснить, что от них требуется. Спартиаты уже вошли в Локриду, почувствовали себя в безопасности и конечно же спят после такого перехода. Значит, они достигнут Орхомена только завтра к исходу дня. Вполне достаточно сделать подъём на одну клепсидру[104] раньше обычного и днём совершить хороший переход. Кавалерию же отправим сразу на рысях: пусть перехватит докучливый лохос у Орхомена до подхода пехоты!

Пелопид скрипнул зубами: в словах эпистолярия есть правда. «Пожалуй, только "священный отряд" и фиванская кавалерия способны выступить немедленно. Ополченцев же придётся будить до самого утра. Даже их командиров не найти в этом беспорядочном скопище разномастных палаток».

Резко повернувшись, Пелопид пошёл к своей палатке, увлекая за собой эпистолярия.

— Кавалерию поднимешь через час, — постучал он ногтём по журчавшей на столе походной клепсидре. — Поведёшь её сам. Мне оставишь одну илу[105] для разведки и прикрытия колонны. Я выступаю вслед за вами...

Эпистолярий ошибся — спартиаты не спали в эту ночь. Вторую ночь подряд, после стремительного марша через земли противника, где размашистый шаг чередовался с тяжёлым бегом!

Ноги давно уже кажутся чужими, их переставляют не усилием не мускулов, но воли. О, если бы снять многократно потяжелевшие поножи! Хитон взмок под нагретой бронзой панциря, прилип к телу, собрался докучливыми складками. Одёрнуть бы его, но лишнее движение собьёт ритм шага. Правая рука онемела, словно придерживает на плече не копьё, а бревно. Левая давно уже не в силах бороться с тяжестью щита.

Эгерсид взглянул на идущего рядом друга. Некогда лучший бегун Спарты постарел, казалось, лет на десять. Лицо потемнело, осунулось, избороздилось глубокими морщинами, глаза ввалились, но его ноги идут.

Как растянулась колонна! Длиннее, чем целая мора на марше. Лошадей и мулов не видно. Две лошади пали под утро; лохагос распорядился бросить их вместе с поклажей. Падают лошади, но не спартанские гоплиты!

Последний короткий привал был накануне вечером только для того, чтобы наскоро дать поесть людям и накормить животных.

Ночной марш смешал воедино явь с ужасными сновидениями, и нельзя было отличить одно от другого. Ни единой остановки. Эгерсид знал: позволь ненадолго передохнуть бредущим во тьме измотанным людям, и они тут же провалятся в глубокий сон-обморок. Уснут там, где встанут, — на голой земле, на холодных камнях, в луже под дождём и снегом. Не было походного охранения, не было разведки — всех в одну плотную колонну. Иначе можно потерять не только отдельных бойцов, но целые мелкие подразделения.

Эгерсид не помнил, сколько раз заставлял себя идти навстречу колонне до самого вьючного обоза, проверяя, всё ли в порядке, и затем снова ускоренным шагом или бегом возвращаться к голове первого пентекостиса. Помнил, как после короткого утреннего привала лохос вновь строился в походный порядок. Дисциплинированные гоплиты не роптали, но было видно, какими усилиями они заставляют себя двигаться дальше. Воины были похожи на тени тех, кто ещё недавно преодолел Фесбийский проход и пересёк границу Беотии.

Зато вот он, Орхомен! До стен города осталось каких-нибудь три тысячи шагов. Лохагос отогнал преждевременную радость: в прошедшие сутки он отдавал предпочтение величине суточного перехода лохоса в ущерб его способности отразить внезапное нападение противника. Да и в город надлежит войти компактной стройной колонной.

— Короче шаг! — не узнал Эгерсид свой голос. — Разведку ко мне!

Головная эномотия сбавила шаг: какое облегчение! Главные силы медленно подтягивались; показалась вереница навьюченных лошадей и мулов. Вот и лазутчики. Теперь, когда всё пространство до Орхомена можно охватить взглядом, им лучше быть не впереди, а за колонной.

— Кавалерия! Кавалерия противника! — тревожный крик не сразу пробил броню усталости и проник в сознание. Подбежал гоплит из замыкающей эномотии: — Погонщики мулов видели двух всадников. Наблюдали за колонной. На их щитах — палицы!

Опасность требовала немедленных решений и действий. Она словно открыла некий секретный сосуд с последним запасом сил на крайний случай.

— Стрелы и дротики — из вьюков в колонну! Погонщикам при необходимости срезать поклажу! — распорядился лохагос.

Одну пятёрку легковооружённых он оставил в голове колонны, а две направил в хвост. Только у них есть луки, позволяющие вести метательный бой с противником.

— Бегом марш!

Спартанские мальчишки посмеялись бы над этим бегом усталых людей в тяжёлых бронзовых доспехах. Но колонна всё же двигалась быстрее, чем шагом.

«Опоздали всего лишь на пол клепсидры!» — с досадой думал Эгерсид.

— Смешно убегать от двух всадников, — упрекнул его Антикрат.

— Когда их будет две сотни, станет поздно, — ответил лохагос.

Топ-топ, топ-топ — дружно бежит лохос, погонщики-периэки без доспехов с трудом поспевают за тяжёлой спартанской пехотой.

Стены Орхомена не приближаются, кажется, что лохос бежит на месте. А всадники — вот они. Оглянувшись, Эгерсид видит их — не двух, а десятка два — в четырёх сотнях шагов сзади справа.

Кавалеристы немного покрутились на месте и, размахивая дротиками, устремились к вьючному обозу.

— Правофланговым — щиты направо! — голос лохагоса вновь громок, как серебряная труба, но команда передаётся, кроме того, специально назначенными воинами.

Гоплиты правого ряда, не снижая темпа бега, перебрасывают большие, круглые, окованные бронзой щиты на правую руку, а копья перехватывают в левую.

Теперь колонна лучше прикрыта от стрел и дротиков со своей самой уязвимой стороны — справа.

Вовремя! Легковооружённые спартиаты, действуя попарно, встретили нападавших стрелами и отошли к обозу. Эгерсиду плохо видно, что происходит сзади, но, похоже, противник потерял несколько человек и отказался от своей попытки, опасаясь контратаки замыкающей эномотии.

Погонщики, выбиваясь из сил, заводили вереницу животных влево от хвоста колонны, вплотную прижимаясь к ней. Лохагос выругал себя за то, что, полагаясь на быстроту марша, пренебрёг арьергардом.

До Орхомена всего две тысячи шагов. Ещё немного — и зазвучат сигнальные трубы, раскроются ворота, вылетят оттуда всадники в развевающихся алых плащах. Но лаконских кавалеристов не видно, а фиванских стало больше — видно подошла целая ила. Теперь они решили изменить тактику, галопом понеслись вдоль колонны, стремясь охватить её голову и остановить лохос. Злобно всхрапывали рослые фессалийские жеребцы, гулко стучали копыта. Некоторые наездники из удали метали дротики в колонну — напрасно: они отскакивали от бронированного бока золотисто-алой змеи.

Один из них рискнул подскочить слишком близко: несколько тяжёлых копий одновременно взмыли длинными тенями и, сверкнув наконечниками, глубоко вонзились в шею и живот коня. Жеребец тяжело рухнул, придавив всадника. От спартанского строя отделился гоплит и в четыре прыжка достиг поднимающегося на ноги врага. Блеснула острая лаконская сталь — и ещё одним фиванским всадником стало меньше.

— Вздвоить ряды! — крикнул Эгерсид, переходя на шаг. Пот струился под шлемом, ел глаза, стекал вдоль спины под панцирем.

Первый пентекостис пошёл шагом, второй, продолжая бег, выходил влево от него на расстояние вытянутого копья. Между ними пристраивалась обозная колонна, потерявшая всего двух-трёх животных с поклажей.

Колонна временно утратит скорость, но приобретёт пробивную силу и пройдёт сквозь завесу всадников. Это будет через минуту, а пока на Эгерсида и тех, кто был рядом с ним, обрушился град дротиков.

Голова колонны остановилась. Спартиаты присели на колено, прикрылись щитами, выставили копья. Легковооружённые воины, прикрытые броней гоплитов, в упор пускали стрелы в чёрный вихрь из людей и коней. Вот вздыбился и пошёл на задних ногах огромный жеребец с глубоко вошедшей в шею стрелой; вот тяжело падает всадник — пернатое древко торчит из его глазницы; резким уколом копья один из гоплитов достаёт подмышку неосторожно подскочившего конника и снимает его с коня. Эгерсид из-под щита следит за круговоротом конских и людских тел, в готовности нанести короткий неотвратимый удар тому, кто дерзнёт приблизиться на длину копья. Нет усталости, нет страха. Только досада из-за задержки, которая может стать роковой. А цель так близка!

Вдруг несколько всадников одновременно падают наземь; истошно ржут раненые лошади. Остальные отскакивают шагов на пятьдесят.

Это второй пентекостис завершил выдвижение к голове колонны, а его лучники разом пустили в противника десяток стрел.

Эгерсид поднимается с колена:

— Продолжать движение!

Гоплиты ловко сооружают носилки из щитов и копий, укладывают на них тела убитых или раненых — разберутся позже.

Лохос, вдвое сократив глубину походного порядка, двумя колоннами с обозом между ними бегом приближается к Орхомену. Фиванские всадники, исчерпав запас дротиков, кружатся рядом, не в силах помешать движению строя. Те из них, что вооружены луками, мечут стрелы в эту неодолимо движущуюся массу, но разгорячённые кони мешают прицелиться верно. Преимущество остаётся на стороне отвечающих им спартанских лёгких пехотинцев.

— Мы бежим от жалкой кучки всадников, — жёстко бросает Антикрат. — Над нами будут смеяться.

— Думай что хочешь, Антикрат, но второго Лехея я не допущу, пока жив. И потом, мы не бежим от противника, а спешим исполнить приказ — войти в Орхомен!

До городских стен всего несколько сотен шагов. Уже видны поблескивающие из-за боевых зубцов шлемы, но почему никто не выходит навстречу? Где всадники в алых плащах?

Ещё немного — и колонна окажется в зоне действия метательных машин, а там и луков защитников города.

Лохагос отправляет всю лёгкую пехоту прикрывать тыл и даёт команду перейти на шаг. Ворота приближаются.

— Сигнал! — приказывает Эгерсид трубачу, но тот, тяжело дыша, извлекает из своего инструмента лишь жалкий стон. Тем не менее ворота раскрываются.

— Войду последним, — говорит лохагос, делая шаг в сторону. Стоя у ворот, он проверяет приведённые в Орхомен силы, уточняет потери.

Воины, почувствовав, что опасность миновала, сдвигают шлемы на затылок. Напряжение ещё помогает искусственно поддерживать силы. Шаг быстрый, но не торопливый. Лица свидетельствуют о перенесённых лишениях, но ни одного потухшего взгляда, ни малейшего признака упадка.

Эгерсид тоже снял шлем, подставив голову прохладному воздуху. Что это? Звук, напоминающий рокот мощной волны, накатывающей на берег. Вот оно! То, что ещё совсем недавно, несколько минут назад, означало крушение замысла, поражение и верную гибель, сейчас лишь подтверждало точность расчётов и командирское предвидение!

Главные силы фиванской кавалерии — не менее трёх сотен всадников — тёмной массой галопом шли по следам лохоса.

Эгерсид спокойно ждал их приближения, а когда от оскаленных конских морд до городских стен оставалась пара сотен шагов, вслед за последним мулом вошёл в ворота.

Стон ярости и досады вырвался из груди фиванского эпистолярия. Дрожащее оперение стрелы, вонзившейся в землю у самых копыт его коня, указывало границу, переходить которую опасно и неразумно. Даже отборным фессалийским жеребцам не дано перескочить стены Орхомена!

Лохос растянулся по улочке вдоль городской стены. Гоплиты отдыхали, усевшись на щиты. Напряжение постепенно уступало место глубокой усталости. Вот-вот они провалятся в сон, и только через несколько часов вновь станут боеспособными. Командиры во главе с лохагосом поднялись на стену.

— Кучка всадников? — спросил Эгерсид друга, указывая на сотни вражеских кавалеристов, гарцующих под стенами города.

Здесь и нашёл их один из членов Совета восьми, управлявших Орхоменом.

— Приветствую тебя, благородный лохагос...

— Эгерсид.

— И вас, благородные спартиаты. Как вовремя вы пришли!

— Где полемархи Горголен и Теопомп?

— Благородные полемархи отправились в Локриду успокаивать волнения, возникшие в некоторых её городах благодаря злокозненным проискам фиванских демократов.

— И увели с собой все войска?

— Кроме тех, кто нездоров. Их десятка два-три.

Всё стало ясно. Противник вознамерился захватить лишённый спартанских войск город. Значит, нужно ждать его пехоту. А до её подхода — организовать оборону и восстановить силы.

— Но я человек невоенный, — продолжал орхоменец. — В моём ведении общественные зрелища. Тебе лучше поговорить с нашим стратегом.

Количество людей на стенах между тем увеличивалось. Есть кое-как вооружённые мужчины, но больше женщин, детей и стариков. Вышли поглазеть на приближающуюся опасность. Редкие городские стражи исчезли в этой массе бесполезных в бою людей.

Сквозь толпу пробирался военный орхоменский сановник в доспехах.

— Мы видели, — сказал он лохагосу после обмена приветствиями, — ваш бой с кавалерией противника. Ловко вы от неё ушли.

Ирония местного аристократа не осталась незамеченной. Но не время препираться.

— Сейчас под стенами только кавалерия. Скоро подойдёт пехота. Несколько тысяч. Сколько воинов можешь выставить ты?

На лице стратега появилась озабоченность.

«Должно быть, он полагал, что фиванские всадники погоняются за спартанским лохосом и уедут восвояси», — подумал Эгерсид.

— Несколько сотен, — ответил орхоменский военачальник.

— Для такого города нужно знать их число с точностью до десятка. Вот что. Я назначу пентеконтерам боевые участки на стенах, и они будут отвечать за их оборону. Своих людей предоставишь в наше распоряжение. Моим гоплитам постелить постели прямо на их боевых местах — пусть спят четыре клепсидры. Убрать со стен зевак, доставить сюда все метательные машины из арсенала. И кипятите воду в котлах — демократы могут пойти на штурм с ходу! Уже через четыре клепсидры!

Спартиаты, опираясь на копья, поднимались на стены. Многие только сейчас увидели, сколько вражеских всадников кружится близ города, и осознали опасность, от которой увёл их лохагос.

Горожане сами, не дожидаясь указаний, несли им горшки с похлёбкой, варёными бобами, куски хлеба, сыра, мяса, мехи с вином. Поев, воины засыпали на войлоках, шкурах или вязанках соломы, укрывшись своими красными плащами... Эгерсид, напрягая волю, боролся с нечеловеческой усталостью. Отдыхать рано. Нужно осмотреть стены, определить возможные направления штурма, организовать оборону...

* * *

Беотийская пехота подошла позже, чем предполагал лохагос. — Нам не хватило нескольких мгновений, чтобы догнать и сокрушить спартанскую колонну, — оправдывался перед Пелопидом эпистолярий.

Тот же, узнав подробности боя, обрушился на командира головной илы.

— Почему не пошли на спартиатов врукопашную, почему не насадили своих коней и себя на их копья и пропустили врага в Орхомен? — бушевал Пелопид.

— Не время ссориться сейчас, — вдруг вмешался один из командиров беотийского ополчения. — Лучше начнём штурм Орхомена.

Пелопид взглянул на него с сожалением. Штурм? С одним «священным отрядом»— только он, помимо бесполезной при штурме стен кавалерии, представляет настоящую боевую силу — против метательных машин, котлов с кипятком и горящей смолой, спартанского лохоса и орхоменского ополчения? А главное, войска полемархов Горголена и Теопомпа в любой момент могут появиться и нанести сокрушительный удар осаждающим.

Беотийские ополченцы? Вон они, бродят по бестолково устроенному лагерю. Пока ещё это не войско. Всего лишь материал для войска. Вслух же сказал:

— Мы рассчитывали внезапно занять Орхомен. Теперь это невозможно. Подготовка к штурму займёт несколько дней — у нас нет даже лестниц. Тем временем подойдут Горголен и Теопомп. Готовьтесь выступить к рассвету!

Утром беотийцы ушли, оставив после себя многочисленные пятна от костров. Эгерсид, глядя на них с боевой башни, даже испытал нечто похожее на досаду: за прошедшее время удалось неплохо подготовиться к обороне, можно было рассчитаться с фиванцами за бег к Орхомену.

— Враг не решился вступить в схватку с доблестными сынами Спарты и Орхомена! Он бежал!

Торжественный голос принадлежал местному стратегу.

— Теперь можно отдохнуть, — приветливо улыбнулся лохагос. С его точки зрения орхоменский военачальник вёл себя безукоризненно — незаметно исчез и не мешал готовиться к бою.

— Позволь, лохагос, пригласить тебя в мой дом. Там ты встретишь подобающую заботу и уют.

Эгерсид не стал отказываться. Короткий сон в начале ночи трудно считать отдыхом.

— К обеду мне понадобится два десятка всадников.

— Горголен и Теопомп забрали с собой всю нашу кавалерию, но... Я постараюсь… Прибыли командиры, — за утренними указаниями, как было заведено.

— Фиванцы ушли, — фразы Эгерсида звучали тяжело, вновь наваливалась усталость. — Мы должны знать, куда и зачем. До обеда отдыхать, затем — одна клепсидра на сборы, и выступаем. С собой иметь продовольствия на три дня.

Дом стратега напоминал небольшой дворец. Услужливые рабы и рабыни засуетились вокруг Эгерсида. С поклонами приняли они оружие лохагоса, пропотевший пыльный плащ, расшнуровали сандалии и отвели в нагретую баню.

Две стройные рабыни орудовали морскими губками и скребками из слоновой кости, поливали усталое тело густым отваром мыльного корня и горячей водой, старательно размяли каждый мускул. Чисто вымытого спартиата вытерли широким полотнищем и умастили розовым маслом.

Когда облачённый в просторное одеяние лохагос возлёг за обеденный стол, появилась третья девушка. Ударив по струнам кифары, она запела, а две другие закружились в медленном танце.

Яства были приготовлены превосходно, Эгерсид никогда в жизни не пробовал ничего подобного, тем не менее остался верным своему обыкновению вставать из-за стола слегка голодным. Он поднялся и рабыни тут же подхватили его под руки и отвели в комнату для гостей к свежезастланному ложу. Ловко разоблачив Эгерсида, девушки уложили его в постель и мигом избавились от своих пеплосов, явно намереваясь последовать туда же.

— Здесь мы расстанемся, — пресёк их Эгерсид, у меня осталось слишком мало времени для сна.

— Мы не понравились тебе? — огорчённо воскликнули девушки. — Сами господа полемархи Горголен и Теопомп не давали нам сомкнуть глаз всю ночь и были очень довольны!

— Я всего только лохагос, и не к лицу мне оспаривать лавры полемархов. Не забудьте разбудить меня за одну клепсидру до обеда, иначе я вас накажу!

Эгерсид, засыпая, прошептал слова одного из своих наставников: «Больше всего опасайся, атлет, женской любви в канун состязаний: силы отнимет она исподволь, дав поражения горечь усладе взамен!»

Первым, что он увидел, проснувшись, был его хитон, выстиранный, высушенный и тщательно выглаженный горячими плоскими камнями. Отдых сделал своё дело: поведя плечами, лохагос ощутил заигравшую в них силу. Услужливые рабыни, пришедшие будить гостя, нашли его уже одетым и были вынуждены уступить место брадобрею.

— Несомненно, — размышлял Эгерсид, шагая к городской площади, — лаконский командир определённого ранга, став гармостом в каком-либо городе, быстро привыкает к такому образу жизни. Отказаться от него и снова вернуться к спартанскому уже трудно. Довольно скоро гармост и его окружение не представляют себе жизни без подношений, роскоши и развлечений — всего, что дают им местные власти. Последние же таким образом незаметно подчиняют себе спартанскую силу и используют в своих интересах.

На площади стоял построенный к походу лохос без одной эномотии — её оставили для гарнизонной службы. Гружёных вьюками лошадей и мулов с погонщиками разместили в прилегающей улочке.

Восемнадцать орхоменских всадников — юношей из аристократических семей — в нарядной одежде, шлемах, украшенных перьями и султанами из конского волоса, — восхищённо смотрели на спартанского командира, слухи о воинском искусстве которого разнеслись по городу.

Эгерсид взглянул на их восторженные полудетские лица и твёрдо решил запретить им вступать в бой с матёрыми конными рубаками фиванцев. Принял короткие доклады пентеконтеров. Поблагодарил орхоменского стратега за работу (догадывался: вырвать юношей-всадников из семей было нелегко) и гостеприимство. Наказал остающемуся в городе эномотарху старательно заниматься военным обучением орхоменцев. Короткая речь-обращение к отдохнувшим повеселевшим гоплитам — и лохос двинулся к городским воротам.

Эгерсид отказался от предложенного ему коня и шагал с копьём на плече в голове колонны.

Командир небольшого отряда орхоменских всадников шёл рядом, держа под уздцы тонконогого скакуна, и жадно внимал указаниям лохагоса.

— Запомни: строго запрещаю вам подходить к противнику ближе, чем на два выстрела из лука, — наставлял его Эгерсид. — Ваша доблесть сегодня состоит в том, чтобы незаметно обнаружить противника, выяснить, что он делает, пересчитать и доложить мне!

Золотисто-алая колонна прошла более тысячи шагов от городских стен, прежде чем лохагос выпустил вперёд три конных разъезда и приказал ускорить движение.

— Не сделать ли нам такой же переход, как той ночью? — предложил Антикрат. — Накроем фиванцев прямо в их лагере.

— Не получится, — ответил Эгерсид, — они превосходят нас более чем в десять раз только по пехоте. Кавалерию ты и сам видел. Тут даже внезапность не поможет. Разве что нам попадётся их арьергард при благоприятных обстоятельствах. Вот если бы я знал, почему фиванцы отходят не в Беотию, а в противоположную сторону, рискуя столкнуться с войсками наших полемархов Горголена и Теономпа?

* * *

Разгадка вопроса таилась в особенностях местности этой части Эллады: фиванцы, разумеется, знали её лучше лаконцев. Недавние дожди вызвали разлив реки Мелан, и теперь через его бурные, мутные воды могли переправиться разве что отдельные смельчаки и умельцы, но никак не всё войско.

Кипевший переживаниями неудачи Пелопид был вынужден избрать кружной путь через Тегиры.

— Возвращаемся бесславно, ничего не сделали, только сандалии износили! — восклицал беотарх.

— Хватит терзать себя и других, — успокаивали его ехавшие рядом командиры. — На эпистолярия и гиппарха уже смотреть жалко. Кто же мог знать, что спартиаты будут так шагать?

Колонна между тем втягивалась в долину, столь тесно сжатую прилегающими склонами, что её чаще называли Тегирским ущельем. Разведки и охранения не было — Пелопид забыл о них в пылу гнева, а эпистолярий — от расстройства.

— Что это? — беотарх привстал на стременах.

Навстречу им с противоположной стороны ущелья двигалась другая колонна. Поблескивают шлемы, острия копий.

Красные плащи! — воскликнул гиппарх. — Мы наткнулись на противника!

— Скорее, противник на нас, — ответил Пелопид.

Спартиаты тоже остановились. Ширина ущелья не позволяла построиться правильной фалангой, и они просто вздвоили ряды, а вторую мору выдвинули из глубины и поставили рядом с первой. Голова спартанской колонны, вбирая силу из хвоста, стала пухнуть, превращаясь в ударный кулак.

Пелопид, также не теряя времени, вздвоил ряды «священного отряда». В этих бойцах он был уверен. Другое дело — беотийские ополченцы, азартные и недисциплинированные. Не стоит ждать, пока спартиаты завершат приготовления.

— Твоё время, — обращается Пелопид к гиппарху. — Приказываю атаковать противника, воспретить его развёртывание в монолит и обеспечить атаку главных сил!

Иначе нельзя: так они стоят в ущелье — кавалерия, за нею — грозно-молчаливый «священный отряд», дальше шумят и волнуются толпы ополченцев.

Каменистое ложе долины вздрогнуло от гулких ударов копыт нескольких сотен коней. Фиванские всадники, размахивая дротиками или выставив вперёд копья, пошли в атаку.

Лаконцы, не дожидаясь окончания перестроения, испустили дружный клич и устремились навстречу скачущей кавалерии! Только передние всадники смогли применить своё оружие. Лошади шарахались от множества сверкающих лезвий, нацеленных им в грудь и в шею, храпели, падали на задние ноги.

Закованная в бронзу орущая масса человеческих тел тяжело наседала, кромсая острой сталью людей и животных. Задние всадники сначала напирали, а затем стали отворачивать лошадей в сторону, пуская лошадей, насколько это было возможно, по крутым склонам. Назад пути не было — Пелопид взмахом меча уже двинул колонну «священного отряда» и она приближалась, перейдя на мерный, тяжёлый бег. За ней с гиканьем и свистом поспешали толпы беотийских ополченцев.

Полемарх Горголен крутым дуговым ударом вонзил клинок в конскую шею, одновременно закрывшись щитом от удара всадника, и мгновением позже мощным толчком того же щита повалил на землю коня вместе с наездником. Тела обоих исчезли под ногами гоплитов.

— Теопомп, наконец-то Зевс внял моим мольбам, — обернул он к приятелю всклокоченную бороду, — и поставил этих бездельников под наши мечи всех разом!

Теопомп не ответил: прыгнув вперёд, он наступил на споткнувшегося фиванца и ударом меча под шлем снёс ему голову.

Всадники очистили путь, но... этот грохот металла. Фиванская тяжёлая пехота совсем близко!

Могучий рёв одновременно вырвался из сотен глоток. Два встречных людских потока, зажатых горными склонами, яростно сошлись.

«Священный отряд» сумел сохранить плотность строя, равнение в рядах и шеренгах, а кроме того, набрал большую, чем противник, скорость для удара. Фиванская колонна вонзилась в расстроенные боем порядки спартиатов.

Горголен и Теопомп отчаянно рубились, подавая пример своим бойцам. Но на этот раз они встретили действительно достойного противника.

Фиванцы не дрогнули, не остановились; они смело шли на лаконскую сталь. Строй «священного отряда» был плотнее, а потому на каждое спартанское копьё приходилось два или три фиванских.

Выпад Горголена был коротким, тяжёлым и быстрым, как бросок матерого вепря-секача. С утробным рычанием устремил он свой меч туда, где меж низким наличником шлема и краем панциря виднелась незащищённая шея фиванского бойца-сокрушителя.

Заметил ли гигант угрозу или уловил её острым чутьём воина, но клинок лишь оставил след на бронзе украшенного ненавистной «теттой» щита.

Никогда не узнает спартанский полемарх, как в ближнем бою провести клинок под щит противника для неотразимого укола снизу вверх, потому что именно так ответил фиванец. Сталь острия вонзилась под бороду, рассекла гортань, корень языка и пробила свод нёба. Сильным рывком Пелопид выдернул клинок и толкнул локтем привалившегося к нему мёртвого Горголена.

Тут же на место убитого встал Теопомп. Нанося и отражая удары, он призывал пятившихся спартиатов не отдавать врагу труп Горголена.

Кажется, полемарху удалось остановить гиганта, но справа и слева обтекают их бойцы «священного отряда». В тот же миг тяжкий удар меча просекает шлем Теопомпа. Взревев, Пелопид переступил через поверженного противника и вновь устремился в гущу схватки.

Дрогнули лаконцы, видя гибель обоих полемархов. Было среди них много периэков, для которых слова «Со щитом или на щите» значили куда меньше, чем для рождённых в Спарте. Пути назад не было — из глубины напирали массы воинов, ещё не знавших о случившемся. И тогда в поисках спасения они обратились к склонам гор, красными брызгами разбегаясь перед фиванским строем.

«Священный отряд» покатился вперёд, коля, рубя и топча тех, кто не успел убраться с его смертоносного пути. За ним валило беотийское ополчение, ещё более фиванцев опьянённое одержанной победой.

Пелопид, сдвинув шлем на затылок, повернул колонну в проход, где на склонах стояли оцепеневшие от поражения, лишённые командиров лаконцы. Теперь плотный строй не нужен — фиванцы и их союзники бежали толпой, потрясая оружием.

Один из золотисто-алых воинов сбежал вниз по склону, за ним другой, третий, и вот лаконцы, ещё недавно искавшие встречи с противником, устремляются к свободному выходу из ущелья — тому, что ведёт к Орхомену.

Это не отход, а беспорядочное бегство. Некоторые бросают копья и щиты, что облегчает настигающим фиванцам скорую победу над ними.

Ещё немного, — и преследование превратится в побоище, но тут кто-то из ополченцев сообразил, что лаконский обоз, наверняка не пустой после похода по городам Локриды, находится прямо у них за спиной! Толпа преследователей стала быстро редеть: ополченцы неслись в обратном направлении на поиски обоза, груженного добром.

Пелопид оглянулся назад и с изумлением увидел, что за ним следует лишь горстка воинов. Даже бойцы «священного отряда» бродили по полю боя, снимая доспехи с убитых. Потребовалось немало сил и времени, чтобы превратить занятую грабежом толпу в подобие войска и снова повести его по следам бегущих лаконцев.

Эгерсид был потрясён известием о разгроме войск Горголена и Теопомпа в Тегирском ущелье — его доставил орхоменский юноша-аристократ, прискакавший из головного дозора. А вот и первый беглец — его ведут кавалеристы.

— За нами погоня, спешите укрыться за стенами Орхомена! — кричит перекошенный рот.

Лохагос встречает несчастного звонкой оплеухой.

— Найди в себе силы умереть как воин. Я дам тебе возможность искупить вину.

Лохос развернулся в две шеренги. Всадники вели и вели беглецов, из которых спартиаты Эгерсида тут же формировали новые эномотии, ставили их на линию фронта и наращивали глубину строя. А вскоре воины Горголена и Теопомпа сами бежали туда, где призывно пела труба.

Лохагос оглядел строй: похоже, здесь не меньше, чем полторы моры. Не видно ни Горголена, ни Теопомпа. Должно быть, действительно пали в бою. Командовать теперь придётся ему, Эгерсиду.

В числе беглых нашлось до сотни лёгких пехотинцев. Прибилось и несколько десятков всадников, что позволило сформировать кавалерийский отряд.

Частый дробный перестук копыт дал знать о приближении фиванских конников.

Воины в красных плащах, недавно бежавшие из ущелья, крепче взялись за древки копий. Страх прошёл, перейдя в озлобление на тех, кто заставил их запятнать себя позором бегства.

Фиванские всадники сдержали бег коней, с удивлением увидев готовую к бою фалангу.

Гиппарх прикинул длину фронта монолита, послал часть всадников в обход справа и слева, а сам рискнул подъехать ближе к противнику, чтобы лучше его рассмотреть. Стоявший в десятке шагов перед строем спартиат в пурпурном плаще поверх яркой бронзы доспехов — скорее всего, военачальник — трижды вскинул мощной рукой копьё. С флангов монолита брызнули потоки стрел, поражая тех, кто рискнул приблизиться к золотисто-алому строю, и тех, кто пытался обойти его. Те из фиванских всадников, что вышли в тыл фаланги, были частично уничтожены и обращены в бегство короткой яростной контратакой небольшого лаконо-орхоменского кавалерийского отряда и последней шеренги гоплитов.

Спартанский военачальник, не обращая внимания на стрелы фиванских конных лучников, вновь поднял копьё и звучным голосом затянул пеан. Не переставая петь, взял оружие наперевес и сделал первый шаг. Лаконскис воины, склонив копья, подхватили знакомые слова гимна и дружно двинулись на фиванскую кавалерию.

Всадники только покрутились в бессильной ярости перед лесом копий, а затем ускакали к ущелью, откуда вытягивалась ведомая Пелопидом колонна беотийской пехоты.

— Коня, — коротко потребовал Пелопид, получив известие о появлении нового грозного противника.

Хмуро прищурив глаза, оглядывал он живую стену спартанского войска. Боевое возбуждение, до того клокотавшее в груди, уступило место трезвому расчёту.

Несомненно, это тот самый лохос, что сумел прорваться в Орхомен. Он следовал за фивано-беотийским войском! Силён лохагос! Собрал беглецов и построил из них готовую к бою фалангу. Выбрал удобную исходную позицию, выравнивает подошедшие шеренги. Замысел его понятен: покатит свою тяжёлую золотисто-алую массу на недавних победителей, как только примерно половина из них выйдет из ущелья, и раздавит, не дав принять боевой порядок.

Пелопид вспомнил о своём войске, растянувшемся по ущелью. «Священный отряд», пожалуй, готов к бою, но ополченцы — навряд ли...

Что ж, одна победа есть, и славная победа. На сегодня хватит. Нерасчётливый игрок, удвоив ставку после хорошего выигрыша, рискует остаться без хитона.

— Поворачивай колонну, — приказал он эпистолярию. — Боя не примем. Ты, — Пелопид взглянул на гиппарха, — прикроешь отход.

И развернув коня поскакал к ущелью.

Эгерсид так и не дождался появления пехоты противника. Тогда он направил к ущелью конный дозор и, убедившись, что противник ушёл, широкой колонной двинул войско к месту последнего боя спартанских полемархов.

Среди трупов лаконских воинов, беспорядочно разбросанных по дну ущелья, высился обвешанный оружием и доспехами наскоро отёсанный ствол дерева. Трофей, знак победителей.

— Срубить, — приказал Эгерсид, — убитых опознать и похоронить. И немедленно направить в Орхомен за продовольствием. Мы не вернёмся туда ещё несколько дней — будем преследовать фиванцев.

Среди уцелевших спартанских лохагосов были люди постарше Эгерсида, но бегство с поля боя не позволяло им претендовать на командование, и скоро он начал чувствовать ответственность не только за этих людей, ставших теперь его воинами, но и за интересы Спарты в Фокиде, Локридах Опунтской и Озольской, на западе Беотии. В последующий день Эгерсид постоянно давал фиванцам чувствовать своё присутствие, нависая разведкой и охранением над хвостом их колонны.

Не раз прикрывавшие отход кавалеристы бросались в атаку на немногочисленных лаконских и орхоменских всадников, но те, не принимая боя, отходили под защиту стрел и дротиков лёгкой пехоты, а к ним на помощь уже спешили, громыхая металлом, эномотии гоплитов из головного или бокового охранения. Фиванцы, наученные горьким опытом, поворачивали коней.

Эгерсид шёл с одним из отрядов охранения, размышляя, каким способом лучше оторваться от противника, после того как он будет вытеснен в Беотию. Войско изрядно оголодало, пора в Орхомен...

Вдруг всадник-связной тревожно воскликнул: «Гляди, лохагос!» — и указал рукой в сторону ближайших холмов. Там, на проходящей через седловину дороге, стоял крытый паланкин с двумя мулами, а возле него кипела жаркая схватка. Несколько человек — очевидно, слуги — защищали паланкин от наседавших беотийских ополченцев. Исход схватки был предрешён — защитники один за другим падали под ударами многочисленного противника.

— Без стрел и дротиков! — крикнул Эгерсид, взмахом руки увлекая за собой лёгких пехотинцев. Он опасался, что метательные снаряды заденут сидевшую в паланкине особу — видимо важную.

Воины в красных плащах подоспели в тот момент, когда, обливаясь кровью, пал последний защитник паланкина. Добытчики были так увлечены, что не заметили, как сами стали добычей.

Эгерсид неторопливо открыл дверь паланкина. Он увидел драгоценный клинок сирийского кинжала, нацеленный ему прямо в горло, а над ним — отчаянные глаза Семелы.

XIV

Всадник торопил коня. Каждый удар копыт животного о каменистую дорогу отзывался болью в набитом седалище и бёдрах. Надо было признаться, что всадник он никудышный, но желание побывать в Спарте пересилило, вот и напросился доставить письмо.

Иногда он обгонял группы гружёных повозок — одиночных не было. Боятся разбойника Харитона. Говорят, он совсем обнаглел.

«Почему этот негодяй до сих пор не пойман? — с возмущением подумал гонец. — Война не оправдание. Вот если бы он попался мне навстречу...»

Но что за разлапистые фигуры выползают на дорогу из зарослей маквиса, густо покрывающих крутой склон?

— О, Гермес, я не просил тебя исполнить моё желание сейчас же, — пробормотал всадник, бросая взгляд назад. Путь отхода уже был отрезан двумя крабовидными существами, с огромными дубинами в их невероятно длинных узловатых верхних конечностях.

Прорываться, так к Спарте! Всадник ударил коня пятками, выставил копьё и поскакал вперёд. Разбойники отшатнулись, при этом один из них оказался настолько неуклюж, что угодил под стальной наконечник. Конь истошно заржал, длинным прыжком прошёл сквозь преграду и проскакал шагов сто, прежде чем гонец оглянулся: разбойники с тупым кровожадным упорством бежали следом.

Конь вдруг начал спотыкаться. Выигранное было расстояние сокращалось. Левую ногу всадника заливала горячая липкая влага: один из разбойников успел садануть коня в бок чем-то острым, и из раны обильно хлестала кровь. Гонец сумел благополучно соскочить с коня и побежал к Спарте. Разбойники скоро отстали.

— Ранен? — спросил гонца Агесилай, глядя на его покрытую запёкшейся кровью ногу.

— Нет, это кровь моего коня, — отвечал гонец. — У самой Селассии на меня напали разбойники. Одного я убил, остальных обратил в бегство. Преследовать не стал, так как спешил доставить тебе известие.

Агесилай поморщился: Герусия и эфоры жадно тянут руки в самые отдалённые уголки Эллады. Тем временем разбойник Харитон безнаказанно орудует уже возле самого города и унижает Спарту лишь одним своим существованием!

— Иди. Но будь неподалёку — я ещё призову тебя, — отпустил гонца Агесилай и сломал печать на пенале со скиталой. Судя по тому, как мрачнело его лицо, сообщение было нерадостным. Закончив читать, царь передал ключевой стержень и письмо эпистолярию, а сам со вздохом откинулся на подушках.

Рассогласование интересов и усилий в органах власти, нежелание или неумение определить, откуда исходит угроза могуществу и влиянию Спарты — вот истинная причина наших неудач, размышлял престарелый полководец.

То, что хорошо для него, хорошо и для государства так считает каждый эфор и архонт. Последние объединяются в группы по сходным интересам, привлекают на свою сторону эфоров или проводят на высшие государственные должности близких им людей. Не обходится без жрецов — у тех свой расчёт и тонкая тактика.

А разве не влияют на то, в какую сторону будет переложен руль государственного корабля, руки чужеземцев? Только простец может подумать, что стоящие во главе государства люди руководствуются в своих решениях свободной волей. Иногда приходится удивляться, как ловко малые полисы используют могучего союзника в своих интересах.

Незаметно, но внимательно изучают расстановку сил в органах власти, характер государственных мужей и особенно их слабости. Могут обернуть на пользу себе и упрямство, и несговорчивость своего политического противника. Теряют всего несколько талантов, а получают могущество, влияние и военную силу Спарты!

Последние события не радуют — поражение Горголена и Теопомпа в Тегирском ущелье могло обернуться быстрой потерей Фокиды, Локриды и Дориды, и только вовремя подоспевший Эгерсид сумел спасти положение.

Агесилай как никто другой видел растущую силу Фив. Едва оправившись от болезни, царь предпринял всё для организации нового похода в Фиваиду. На этот раз были выделены достаточные для победы силы; командование войсками принял Клеомброт.

Вторжение было решено осуществить через горный проход близ Киферона.

Противник, очевидно, быстро проведал о приготовлениях Спарты. Фиванцы не только успели заключить более тесный военный союз с Афинами, но и занять соединёнными силами господствующие над Киферонским проходом высоты. Причём сделали это тайно!

Клеомброт, к счастью, предусмотрительно решил сначала овладеть теми же высотами и лишь затем вести главные силы через проход. Лаконская средняя пехота почти достигла вершин, когда была внезапно атакована превосходящими силами противника и после короткого боя отошла, понеся потери. Спартанский командующий оценил обстановку, пришёл к выводу, что вторжение в Фиваиду через занятый проход невозможно, и счёл за благо вообще отказаться от дальнейших действий. Правда, он ещё ссылался на предсказания жрецов-гадальщиков.

Как ликовали сторонники морской войны во главе с Поликратом, когда Клеомброт отпустил по домам присланные союзными городами Лаконии контингенты войск и вернулся в Спарту! Теперь продолжение войны на суше против Фив стало просто невозможным — по крайней мере, в этом году.

Союзные города прислали в Спарту делегатов, и те открыто обвинили во всём нерадивых военачальников. Сторонники морской войны успели поработать и здесь — союзники в один голос утверждали, что смогут выставить многочисленный флот, способный блокировать Афины с моря и взять этот город измором. Кроме того, силами флота можно высадить войска для нанесения удара по Фивам — скажем, в Кревсии или где-нибудь в Фокиде.

Агесилай полагал, что такие замыслы ведут лишь к распылению сил, но, сражённый недугом, не мог им помешать. Вскоре царь понял, что подготовка к морской войне велась уже давно, но исподволь и конечно же в ущерб войне сухопутной. Доказательств не было, но иначе каким образом в бухтах Гифия и Ласа появились, словно по мановению руки, шестьдесят полностью укомплектованных триер?

Опытный наварх[106] Поллид повёл флот к островам Эгина, Кеос и Андрос, чтобы, опираясь на них, прервать доставку хлеба в Афины морем.

Вскоре уже казалось, что цель достигнута — суда, доставлявшие зерно в Афины, не рисковали идти дальше Герасты. Богатый город оказался перед угрозой голода, а сторонники морской войны почти праздновали победу.

Потом случилось то, чего так опасался Агесилай: афинский флот под командованием Хабрия вышел в море и ещё раз доказал, что с сынами Аттики не стоит искать схватки на зыбких волнах. Спартанский флот был разбит, а уцелевшие корабли вернулись, приведя сторонников морской войны в удручённое состояние.

Побеждённых не укоряли — у хитрых афинян оказалось гораздо больше боевых кораблей, чем предполагали.

Стало гораздо хуже, когда афинский флот, числом в шестьдесят триер, появился у берегов Пелопоннеса. Над прибрежными городами и сёлами нависла опасность пожаров и разрушений. Как стало известно, афинян на такой шаг подбил Эпаминонд, коварнейший из фиванских демократов. Теперь не до походов в Беотию, сухопутных или морских, нужно думать о защите своей земли. Враг может высадиться в любой момент.

Руки фиванцев оказались свободными; они с завидной энергией принялись укреплять своё влияние в Беотии, распространять его дальше на северо-восток и создавать запасы, необходимые для войны.

Был свой расчёт и у афинян — не только месть за безумный поступок Сфодрия или попытку морской блокады заставила их поддаться на уговоры союзника. Но этот расчёт стал понятен позже, когда афинские триеры неторопливо обогнули Пелопоннес и ушли к острову Керкира.

Афинский флотоводец Тимофей, сменивший Хабрия, и не думал терять морских пехотинцев в стычках со спартанскими гоплитами. Он прикоснулся своим оружием к лаконскому влиянию на Керкире, и это влияние рухнуло. Коварные демократы никого не убивали, не обращали в рабство, не лишали имущества. Они даже не отправили в изгнание бывших олигархов, поставленных Спартой, и добились своего. Богатый, плодородный остров с прекрасной морской базой стал верным союзником Афин.

Потеря базы, позволявшей контролировать западное побережье Эллады, была тяжёлым ударом для Спарты. О Фивах словно забыли: напрягая силы свои и союзников, кое-как вновь снарядили пятьдесят пять годных к походу кораблей. Начальником утвердили известного своей отвагой наварха Николоха. Разумный голос больного Агесилая был слаб и тонул в общем хоре воинственных криков.

Николох, мастер тяжёлых лобовых ударов, обрушился на Тимофея всеми наличными силами и заставил его принять бой у Ализии. Но афинский наварх показал, что умеет выигрывать не только тонкими манёврами. Афинские моряки ещё раз доказали, что в битве на волнах они стоят спартанских гоплитов на суше... К счастью, отважному Николоху хватило ума не сражаться до последнего корабля, а вовремя отойти к берегам Пелопоннеса, где к нему, наконец, присоединились шесть опоздавших амбаркийских триер. Тогда спартанский флотоводец почувствовал себя достаточно сильным и вновь повернул тараны своих кораблей к Ализии.

Тимофей расположился вблизи от места недавнего боя для ремонта и отдыха. Узнав о приближении противника, он не вышел к нему навстречу, а всего лишь усилил охрану побережья. Спартанские корабли поболтались на волнах и отошли, чтобы не быть застигнутыми бурей.

Отремонтировав корабли и выведя из бухт боеготовый флот, Тимофей, вдобавок ко всему, соединился более чем с полутора десятками своих новых союзников — керкирийцев. Теперь открытая борьба с афинским флотом, насчитывающим без малого восемьдесят триер, стала просто невозможна.

Тогда-то и вспомнили эфоры с архонтами о своём старом царе, принёсшем Спарте столько побед и славы. Пришли за советом, что делать дальше?

Горько усмехнулся Агесилай: ведь всё это время они даже не думали представлять ему нужные сведения, приходилось узнавать новости из вторых рук. Но сейчас Спарта опять нуждалась в нём — не в его мече, но в государственной мудрости, военных знаниях и жизненном опыте.

Трудно сказать, какой совет он дал бы этим величественным мужам, запутавшимся в собственных ошибках; но днём раньше царь получил письмо от своего старого друга-аристократа из Афин. Радовали не только известия, царь наслаждался искусством друга глубоко анализировать политическую ситуацию и делать безупречные выводы.

— Ждите послов из Афин, — ответил Агесилай архонтам после того, как они закончили описание бедственного положения отечества. — Ждите послов, — повторил он, глядя в удивлённые глаза хозяев Спарты, — и когда они прибудут, примите их мирные предложения.

Эфоры и архонты удалились, полагая, что болезнь иссушила не только тело, но и разум престарелого полководца. Каково же было их удивление, когда через десять дней в Спарту действительно прибыло афинское посольство!

— Афиняне опасаются быстрого усиления своего союзника — Фив — больше, чем вы своего противника, тех же Фив, — объяснил царь архонтам причину внезапного миролюбия афинян. — Кроме того, им не хватает денег на содержание такого большого флота вдали от своих берегов…

Мир был заключён, и грозные триеры Тимофея вновь прошли вдоль берегов Пелопоннеса — на этот раз в обратном направлении.

Вскоре Агесилай чуть не задохнулся от возмущения, узнав, что сторонники морской войны решили воспользоваться миром всего лишь как передышкой и вновь захватить Керкиру! Напрасно рисовал он картину ужасных политических и стратегических последствий безумного шага — жажда власти над богатым островом красной пеленой закрывала глаза правителям Спарты.

Посольства с требованием выставить корабли были отправлены не только к Пелопоннесским союзникам, но и в Коринф, Левкиду, Ахайю... И снова набралось шестьдесят триер! Дождались: вёсла боевых кораблей Тимофея сданы в портовые склады, экипажи отпущены по домам. Тут же придравшись к ничтожной мелочи, Спарта нарушила недавно заключённый мир.

Лаконский флот под командованием кипящего энергией наварха Мнасиппа вспенил таранами морские волны. Курс — на Керкиру!

Жители острова не могли без помощи афинского флота предотвратить высадку противника; не могли они также оказать достойное сопротивление на берегу — корабли Мнасиппа, кроме спартанских гоплитов, несли ещё и полторы тысячи молодых наёмников с Крита.

Принимать спартанского гармоста и возвращаться к олигархии не хотелось. Оставалось полагаться на крепость стен столицы — тоже Керкиры — и на помощь Афин, куда направили послов.

Тем временем Агесилай, предчувствуя неблагоприятный поворот событий, убедил Герусию направить посольство в Сиракузы — убедить тирана Дионисия в пагубности для его власти афинского влияния на Керкире.

Спартанский флот благополучно достиг острова. Мнасипп беспрепятственно высадил войска, осадил столицу с суши, блокировал её с моря и начал опустошать заботливо ухоженную страну. Наёмники с упоением предались грабежу и удовлетворением своих скотских страстей, подавая не лучший пример лаконским воинам, вскоре сравнявшимся с ними в подобных доблестях.

Мнасипп с его умом скорее смекалистым, чем глубоким, не заметил, чем грозит ему такой ход событий. Более того, он и сам пустился в безудержный разгул. Вдобавок ко всему спартанский военачальник поддался алчности и перестал платить деньги наёмникам, заявив, что у них и так неплохие доходы от грабежей. Напрасно предупреждали его, что всё это неизбежно приведёт лишь к разложению войск и падению дисциплины. Пренебрежение службой дошло до того, что шесть сотен афинских пельтастов — передовой отряд союзника — ночью высадились на берег и спокойно проникли в осаждённый город.

Помощь действительно была близка: возмущённые афиняне так спешили преподать вероломной Спарте очередной урок морской войны, что даже отстранили от командования флотом увенчанного лаврами недавних побед наварха Тимофея — из-за медлительности в подготовке к походу. На самом деле то, что казалось медлительностью, было основательностью и предусмотрительностью прославленного флотоводца: он готовил силы для верной победы!

Особенно огорчало Тимофея то, что приготовления были почти уже завершены и его флот, это великолепное орудие для разгрома противника и добывания славы, достался другому — стратегу Ификрату, чьи военные таланты были известны всей Элладе. Но так как первый стратег Афин был всё же сухопутным полководцем, ему в помощь назначили наварха Хабрия — того самого, что недавно разбил спартанский флот Поллида и сорвал попытку морской блокады Аттики. Армада из семидесяти боевых кораблей двинулась в обход Пелопоннеса, и ничто не могло остановить её. Но роковая развязка наступила даже раньше, чем предполагал Агесилай.

Царь обхватил голову руками и закрыл глаза: события, изложенные в письме Гипперменом, эпистолярием злосчастного Мнасиппа, тяжёлым видением проходили перед мысленным взором.

Керкира была на грани падения. Защитники города терпели ужасный голод, и только надежда на близкую помощь Афин поддерживала их мужество. Жители массами бежали из-за стен. Осаждающие ловили их и тут же перепродавали многочисленным работорговцам, слетевшимся на войну, как стервятники на падаль.

Мнасипп, видя это, окончательно успокоился, стал ещё небрежнее в службе и ещё безудержнее в разгуле. Разложение спартанского войска стало катастрофическим, и тогда осаждённые решились на отчаянную вылазку.

Лаконские воины передовых отрядов, выдвинутых к воротам Керкиры, совершенно не ожидали такой дерзости со стороны почти уморённого голодом противника и были частью пленены, частью перебиты на месте.

Спартанский командующий на этот раз оказался трезвым. Он обрушился на окружающих, ругал и обвинял их в случившемся, и только утолив первую вспышку безумной ярости принялся лихорадочно собирать оказавшиеся под рукой войска. Их было удручающе мало — большая часть воинов бродила по острову в поисках добычи.

Мнасипп в бешенстве потребовал от полемархов и лохагосов поставить в строй наёмников — они смотрели на происходящее, словно зрители. Командиры возразили, что их невозможно заставить повиноваться, так как те уже два месяца не получали жалованья. Они действительно ничего не могли поделать с обиженными искателями удачи, хотя разъярённый Мнасипп ругал их площадной бранью и даже бил палкой.

Уныло шли в бой немногочисленные ряды лаконцев; и всё же им удалось оттеснить противника до самых стен Керкиры, к городскому кладбищу. Здесь осаждённые укрылись за каменными надгробиями и встретили спартиатов градом дротиков и стрел.

Откуда у только что разбитого в рукопашном бою противника столько метательных снарядов? Может быть, их заранее припасли именно здесь? Если бы спартанский военачальник задал себе этот вопрос, то понял бы, что действует так, как того хочет... противник! Но обезумевший Мнасипп дрался в первой шеренге как простой воин и лишними размышлениями себя не утруждал. Свои обязанности военачальника он сейчас понимал лишь в том, чтобы гнать вперёд бывших поблизости воинов, и атака другого отряда керкирцев, вышедшего через противоположные ворота и скрытно приблизившегося к месту боя, оказалась внезапной!

Уда]) пришёлся по левому флангу, где сражались наёмники — те, кого силой оружия и обещанием щедрого вознаграждения удалось поставить в строй. Бравые вояки побежали, и в это время первый отряд осаждённых оставил надгробия-укрытия и перешёл в контратаку!

Лаконский центр, где сражался Мнасипп, подвергся ударам с двух сторон, а из городских ворот на помощь своим воинам спешили толпы горожан — все, кто мог носить оружие.

Вскоре всё было кончено. Гибель спартанского военачальника ускорила поражение и бегство войск, которыми он руководил столь легкомысленно. Керкирцы не решились на глубокое преследование; только это спасло лаконцев от полного разгрома.

Эпистолярий Гиппермен вновь собрал разбитые войска. Их было немало — опасность заставила вернуться в лагерь всех, кто промышлял грабежом. Тем не менее о продолжении осады думать не приходилось — афинский флот был уже недалеко. Оставалось перейти на западную часть острова, собрать все корабли и суда и эвакуироваться в Левкиду.

Хладнокровный, рассудительный Гиппермен... вот кого следовало бы назначить командующим, подумал Агесилай. Но эфорам и архонтам больше импонировала крикливость и грубость Мнасиппа.

Такое же сообщение направлено в Герусию; значит, скоро следует ждать делегацию оттуда, прибудут и эфоры. Всегда вспоминают о старом царе, когда наделают ошибок. Слишком поздно вспоминают...

— Не время, царь, искать обидные упрёки, — рокотал внушительный голос Поликрата. — Сейчас, когда любимому отечеству грозит беда, следует искать мудрые решения!

Решение? Его можно найти. Но претворить в жизнь удастся только тогда, когда вы осознаете глубину грозящей опасности. Отныне путь у нас один, и отклонение в сторону хоть на шаг означает падение в бездну!

Внезапно Агесилаю стало тяжело: кого он пытается убедить? Всё равно эти люди направят события в гибельное русло, едва им покажется, что опасность миновала. Не хотят, не могут понять, что войны выигрываются не только доблестью и силой.

— Скажите, — продолжал Агесилай, — где возьмут афиняне деньги для содержания флота Ификрата, ещё более могущественного, чем флот Тимофея? Они получили то, что хотели, и теперь постараются закрепить успех соглашением. Так что можете не опасаться высадок противника в Пелопоннесе — они только повредят переговорам.

— Но наши войска под командованием Гиппермена сейчас в Левкиде. Ификрат идёт туда, и столкновение неизбежно, — подал голос один из архонтов.

— Верно, — согласился Агесилай, — насколько я знаю этого стратега, он постарается добиться сражения. Победа прибавит ему славы, а главное, усилит позицию Афин на переговорах. Пусть Гиппермен уводит корабли вдоль берегов Акарнании в Коринфский залив. Высадим войска в Кирре и сосредоточим в Фокиде. Затем направим туда все наши силы — все, какие только сможем собрать!

— Я думаю, Агесилай, главные силы лучше держать здесь, — высказался Поликрат. — Иначе что остановит афинян, когда они узнают об уходе всех войск в Фокиду? Им даже незачем будет идти на переговоры.

Вот оно! Именно такого предложения и ждал Агесилай. Внешне оно пронизано тревогой за судьбу отечества, а на самом деле содержит скрытую возможность возобновить безнадёжную морскую войну, как только подвернётся первый благоприятный случай. Ну, нет, теперь он не оставит Поликрату ни одной лазейки.

— Напомню, — терпеливо, словно малым детям, внушал царь, — нехватка денег — не единственная причина, понуждающая Афины к миру. С тревогой смотрят они на своего соседа — Фивы! Не забывайте: в минувшем году фиванский стратег Пелопид разбил наших полемархов Горголена и Теопомпа при Тегирах. К счастью, подоспел Эгерсид, иначе мы тогда же потеряли бы Фокиду! До сих пор этот человек, чьи заслуги перед Спартой несомненны, сдерживает стремление фиванских демократов распространить своё влияние на запад. Но силы Эгерсида невелики, а Фивы между тем завершают военные приготовления. Мы должны надёжно прикрыть Фокиду войсками Гиппермена, а затем, развернув там все наши силы, сами войдём в Беотию и очистим её от демократов! На этот раз Афины возьмут на себя роль зрителя, будьте уверены!

В другое время, подумал старый полководец, отдыхая после ухода гостей, ему не удалось бы повернуть за собой большую часть архонтов. Но последние события подорвали позиции сторонников морской войны. А он ещё посыпал их раны солью, вспомнив Эгерсида. Царь улыбнулся: этот военачальник оправдывает его надежды, до сих пор не знает поражений.

Вызвал эпистолярия.

— Готовь скиталу для Эгерсида. Пусть предусмотрит встречу и размещение войск Гиппермена. Ему же пусть передаст и общее командование — до прибытия главных сил во главе с Клеомбротом. Гиппермену же прикажи следовать в Фокиду и высаживать войска в Кирре. И да сделает Гермес так, чтобы он вошёл в Коринфский залив прежде, чем флот Ификрата обогнёт Элиду! Создавать группировку будем быстро; главные события этого года ещё впереди!

Старый царь ещё раз поразил правительство Спарты точностью своих расчётов: едва транспортные суда завершили перевозку войск Клеомброта из гаваней Сикиона, Эги и Гелики к берегам Фокиды, как в Спарту прибыло большое посольство из Афин.

Состав посольства радовал: сплошные друзья и доброжелатели Спарты. Хитрые афинские демократы никогда, даже в пору тяжёлого военного противостояния, не изводили проспартанскую партию: они всего лишь отодвигали её подальше в тень, а при необходимости — вот как сейчас — выпускали вперёд, чтобы показать серьёзность мирных намерений.

Удивляло присутствие известного афинского оратора-демагога Каллистрата: знали точно — отправился он в поход к берегам Керкиры, чтобы составить в народе мнение о себе как о человеке, сведущим в военном деле. Позже спартиаты выяснили: почувствовав свою никчёмность, ловкий политик испугался, как бы не получилось наоборот, и упросил командующего отпустить его, пообещав добыть у правительства денег для эскадры. И вот он уже здесь, в составе посольства!

Спартиаты были, как всегда, сдержанны в проявлении своих чувств. Тем не менее ощущался всеобщий подъём — ведь только немногие посвящённые знали, что цель переговоров — не мир, но обеспечение благоприятных условий для дальнейшего ведения войны.

Настораживало то, что прибыла также фиванская делегация — на этот раз афиняне сочли неудобным вести переговоры за спиной своего союзника.

— Кто возглавляет прибывших фиванцев? — спрашивали друг друга спартиаты.

— Эпаминонд? Никогда не слышал о таком.

— Я сам сегодня впервые услышал это имя.

Фиванцы держались обособленно, предоставив право вести переговоры союзникам. Афиняне выступали в Герусии с речами, говорили ярко, умно. Доказывали пользу выгодного для всех мира — архонты слушали и одобряли.

Фиванцы наблюдали со стороны, словно их и не касалось. Только когда встал вопрос о самоуправлении зависимым от Фив Платеям и Феспиям, Эпаминонд решительно вывел его за рамки переговоров.

Не раз блеснули мастерством ораторы, прежде чем выработали предварительные условия мира: все стороны выводят из союзных городов свои гарнизоны и гармостов, распускают сухопутные и морские силы, а всем городам предоставляется автономия.

Афиняне были довольны, щеголяли остроумием и бодростью. Фиванцы, напротив, были мрачны и молчаливы.

Вычитан второй вариант текста. Вдруг афиняне с жаром заспорили между собой — из-за фразы, где говорилось, что каждый участник договора может идти на помощь обиженному государству, подписавшему его, но в то же время и не обязан делать это.

— Не пора ли нам, друзья, пожелать всем спокойной ночи и подумать об отдыхе? — обратился к своим спутникам Эпаминонд, внезапно утратив интерес к происходящему.

— Этим пунктом договора афиняне развязывают руки Спарте и обращают её силу против нас, — говорил он Горгиду, когда делегаты шагали по тёмным улочкам к отведённому им дому. — Так какой смысл ломать голову над договором, который будет нарушен на следующий день после подписания?

Афиняне не стали задерживаться в Спарте и отправились домой на следующий день после клятвы на верность договору.

— Здесь что-то не так, — покачал головой недоверчивый Горгид. — Зачем афинянам спешить, если их проворный стратег уже успел покорить города Кефаллении, разбил флот Дионисия Сиракузского, пытавшегося помочь Спарте, увеличил свои силы до девяноста триер и теперь распространяет власть Афин в Акарнании?

Фиванцы тоже покинули Спарту. За обедом на первом привале Эпаминонд обратился к своим спутникам:

— Скажите, друзья, почему добрые мысли так часто посещают нас с опозданием?

— Что ты имеешь в виду? — ответил Горгид.

— Послушайте. В договоре записано, что мы приносим клятву за Фивы. Но если бы вместо «Фивы» было написано «Беотия», то тем самым Спарта признала бы наше главенство над всей Беотией! Нам следует вернуться и предложить спартиатам переписать текст договора.

— Они откажутся, — сказал один из спутников Эпаминонда.

— Скорее всего. Но тогда исчезнет двусмысленность положения и нашим гражданам станет ясно — жестокой схватки не избежать...

Колесницы фиванского посольства подъехали прямо к дворцу Агесилая.

Старый царь напряг все силы, чтобы преодолеть недомогание и встретить послов в тронном зале. Облачённый в пурпур, окружённый по бокам застывшими телохранителями в доспехах, он сидел на троне спартанских царей, и слово его сейчас означало слово Спарты.

— Нет смысла собирать Народное собрание и Герусию, — голос Агесилая был сух и официален. — Вы подписали договор и дали клятву на верность ему. Я не стану исправлять в этом документе ничего. Впрочем, — добавил он, — могу вычеркнуть Фивы из договора, если вы не желаете участвовать в мирном соглашении.

— Это означает войну? — сделал шаг вперёд Эпаминонд.

— Не я произнёс это слово, — ответил Агесилай, давая понять, что приём окончен.

Серьёзны, даже мрачны были вышедшие из дворца фиванцы.

— Итак, мы потерпели неудачу, — голос обращался ко всем вместе и к каждому в отдельности.

— Отчего же? — воскликнул Эпаминонд. — Теперь, по крайней мере, враг не застигнет нас врасплох. Но поспешим: быть может, уже скачут гонцы с приказом для войск Клеомброта.

Дерзость Эпаминонда была подобна факелу, поднесённому к горючей массе антифиванских настроений. Они вспыхнули и, умело раздуваемые заинтересованными силами, быстро охватили Спарту пламенем военной ярости. Не было больше сторонников морской или сухопутной войны — были только сторонники войны, единые в своём порыве наказать Фивы!

Эпаминонд ошибался, полагая, что приказ о начале боевых действий уже отправлен Клеомброту. Решение о вторжении в Фиваиду подлежало утверждению Народным собранием, а его нужно было подготовить.

Спартанский командующий сам проявлял нетерпение и, узнав о результатах переговоров, потребовал чётких предписаний относительно дальнейших действий. Медлить больше не стоило, тем более что общественное мнение, с точки зрения сторонников войны, было самым благоприятным.

Улицы города кипели оживлением, а дворец Агесилая до самого рассвета был освещён огнём факелов. Правители Спарты прекрасно понимали, что в голове больного царя давно уже выношен лучший из замыслов будущей войны против Фив, а потому именно его резиденция стала центром организации вторжения.

По ведущим к дворцу улицам сновали посыльные, готовились в дальний путь гонцы. Некоторые из них уже скакали по ночным дорогам в союзные города, а также в порты — везли предписания для капитанов кораблей о готовности к приёму на борт войск и выходу в море.

Инструкции для Клеомброта составлялись под личную диктовку Агесилая, и при этом ему с неподдельным пылом помогал не кто иной, как архонт Поликрат!

Под утро царю доложили, что прибыл бывший полемарх Сфодрий и просит принять его. Агесилай нахмурился — чего ещё хочет этот честолюбец, виновник ненужного раздора с Афинами?

Старый вояка был облачен в боевые доспехи и алый плащ. Свой шлем, лишённый пышного султана полемарха, он держал в руке.

— Позволь мне, царь, выступить в поход и присоединиться к войскам Клеомброта. Я обещал тебе искупить вину и сделаю это, сражаясь, как рядовой боец. Пятнадцать старых товарищей, чей возраст даёт им право не участвовать в военных предприятиях за пределами родины, тоже хотят следовать вместе со мной. Вот список, — Сфодрий ловко извлёк из-под шлема свёрнутый в трубку лист пергамента и протянул его Агесилаю.

— Иди, Сфодрий. И возвращайся со щитом или на щите, — ответил царь.

Солнце ещё не взошло, а небольшой отряд старых воинов уже пылил по дороге на Сикион. Вслед за этим отрядом рвались сотни и сотни спартиатов, от зелёных юношей до убелённых сединами мужей. Эфоры не испытывали трудностей с формированием дополнительных контингентов...

Поликрат возвращался домой довольный. Лук заряжен, тетива натянута, стрела направлена в сердце Фив...

Из полумрака мегарона раздался взволнованный голос Никерата:

— Господин! Согласно твоему повелению я отыскал и этой ночью доставил сюда пропавшую Тиру!

XV

Месяцы счастья сжались в один день, и день этот оказался таким коротким!

Тира изначально знала, что расплата неминуема, но ничего не могла поделать с собой. Неведомая, роковая сила направляла каждый её шаг с тех пор, как Никерат обмолвился о предстоящем походе Эгерсида в Орхомен.

Слуги в последнее время привыкли не задавать лишних вопросов, и только между собой удивлялись быстроте сборов. Лишь вольноотпущенник Никерат спросил, к чему такая спешка, если путешествуют они всё равно раздельно от Антифа.

— Тонкий женский расчёт, — лукаво улыбнулась Тира, — глава фиванских лазутчиков увлечён настолько, что я могу выйти за него замуж. Что бы вы стали делать тогда?

— Хозяин разберётся, что делать, — ответил Никерат.

Фраза была сказана безобидным тоном, но женщина почувствовала угрозу.

Путь от Мегар до Эги был проделан с завидной быстротой. Сразу же была нанята барка, Тира со своей небольшой свитой переправилась через залив и в тот же день сошла не землю Булиды. Там уже ходили тревожные слухи об опасности со стороны фиванцев, но любовь заставила Тиру забыть обо всём, и путешественники двинулись через Дельфы на Орхомен.

В конце концов Никерат настоятельно предложил Тире сойти с главной дороги и подождать в укрытом месте — необходимо разведать, что происходит впереди.

Люди обрадовались нечаянному привалу, принялись закусывать сами и задавать корм животным, а Никерат ускакал на единственной верховой лошади. После долгого отсутствия он появился по-настоящему взволнованным.

Фиванцы! Большое войско! Вот что: надо переждать здесь остаток дня, ночь, день и ещё ночь. Такое войско пройдёт нескоро! Иначе — плен.

Люди приуныли: работорговый рынок означал прощание с надеждой на свободу и деньгами за верную службу Поликрату. Тира же была озабочена только неприятной задержкой.

— Вот что нам следует сделать: пойдём вперёд, но только боковыми тропами, в стороне от главной дороги. Шансов на встречу с фиванцами будет не больше, чем здесь, зато быстрее минуем опасность! — предложила она.

Никерат после недолгого спора уступил, и процессия вновь двинулась в путь. Плохая дорога превращалась в тропу, местами исчезала совсем в зарослях жёсткого кустарника.

Нападение было внезапным и резким, а схватка свирепой. Она грянула топотом ног, короткими надсадно-злобными криками, руганью, звоном и стуком оружия, воплями раненых и стонами умирающих.

Поликрат мог бы гордиться своими рабами — они бились с превосходящим противником, не прося пощады.

Прокна с белым перекошенным лицом дрожала в углу паланкина. Сердце Тиры билось лихорадочно, как у пойманной птицы, но разум работал быстро и чётко.

Дерутся уже рядом. Значит, нападающие одолевают. Сейчас её с Прокной вытащат из паланкина и будут долго насиловать прямо в пыли дороги, среди тел убитых и умирающих спутников. Потом их или убьют, или бросят на съедение диким зверям, или продадут в новое рабство.

Ну, нет! Ненависть и презрение к тем, кто протянет сейчас к ней свои грязные лапы, обожгла пламенем. Тира сжала серебряную рукоятку бритвенно-острого сирийского кинжала и подобралась, как кошка перед дракой.

Схватка закончилась так же внезапно, как и началась. Разгорячённое дыхание победителей слышно совсем близко. Кто-то решительно откинул полог паланкина...

Тира едва успела остановить руку, готовую нанести смертельный удар. Это лицо над остриём кинжала... лицо того, кто заставил её рвануться в это безумно опасное путешествие. Оружие выпало из бессильно повисшей руки... Тира пришла в себя на красном плаще лохагоса, постеленном близ места недавней схватки. Эгерсид сидел рядом, заботливо поддерживая её голову ладонями.

— Ты опять спас меня, любимый, — чуть слышно прошептали побледневшие губы.

— Не бойся, милая, я с тобой, — гладил её волосы спартиат. — Опасность миновала.

— Я ехала к тебе, Эгерсид, — голос Тиры был ещё слаб.

— Как ты узнала, где искать меня? — не смог сдержать вопроса лохагос.

— Об этом говорили все торговцы на рынке в Мегарах.

— Как я и предполагал, — прошептал Эгерсид, — мы не должны были дойти до Орхомена! Кто-то очень хотел этого! Вы поедете в город под охраной нескольких гоплитов и лучников, — продолжал он, усаживая Тиру и плачущую Прокну в паланкин. — Они защитят вас лучше твоих слуг. Хотя твои люди бились мужественно и исполнили свой долг. Все погибли, только один тяжело ранен, но ему не выжить.

Тира взглянула на мёртвые тела. Они погибли достойно, как мужчины, как воины, а не как рабы. Но где же Никерат? Его нет ни среди мёртвых, ни среди живых. Нет и верховой лошади...

Отцы Орхомена быстро сообразили, что события последних дней превратили безвестного спартанского лохагоса Эгерсида в гармоста, командующего и повелителя целого края. Ему отвели подобающий высокому статусу дом за городской счёт.

Тира, встреченная, словно заморская царевна, и повеселевшая Прокна принялись готовить жилище к прибытию своего спасителя.

Эгерсид вернулся, с честью выдержав поединок с фиванским военачальником. Противник вытеснен в Беотию, но стоило это многих трудов и великого напряжения сил. Жители Орхомена рукоплещут, воины готовы носить своего командира на руках, а сам лохагос мечтает об одном — выспаться. Но куда делись усталость и опасения, как только он увидел её, свою мечту!

— Ненасытный! — сладко стонала Тира, стискивая талию спартиата, встречая движения его тела, захватывая и удерживая в себе. — Неутомимый! — И потом, когда её сдавленный крик смещался с громким выдохом мужчины, а его тело неподвижно распростёрлось на пушистом ковре, восхищённо прошептала: — Какой ты сильный, возлюбленный мой!

— Благодаря тебе, милая; мне думалось, что после такого похода я смогу лишь уснуть, обняв тебя.

— А я бы до утра ласкала твою голову. Афродита, хвала ей, рассудила иначе. Но поешь, я так старалась. Выпей хотя бы кубок хиосского вина!

— Потом.

Снова тесно сплетались тела, снова губы искали губы сквозь ароматно-густую завесу мятущихся волос. Подпрыгивал хрупкий столик, звенели блюда с изысканными яствами, качался расписной лекиф[107] с чудесным хиосским вином; напрасно Тира добавила в него волшебный египетский бальзам, воспламеняющий страсть: нужды в нём не было!

Время остановилось, пространство свернулось. Утром Тира провожала Эгерсида, а затем тратила целый день, чтобы встретить его вечером.

Захваченная необыкновенно сильным чувством, она трепетала, размышляя, как сделать убранство покоев ещё более гармоничным. А чем сегодня накормить лучшего в мире мужчину? Лохагос был пленён этой одной и той же, но всегда чуть иной женщиной.

— Я полюбил бы тебя сейчас, если бы не сделал этого раньше, — часто говорил он, превращаясь из прославленного командира в ошалевшего от счастья мальчишку.

Дом, благодаря заботам Тиры, вскоре стал служить образцом изысканности: отцы Орхомена удивлялись — откуда в грубой Спарте такая утончённость вкуса? Антикрат был единственным, посвящённым в тайну друга.

Тира оберегала своё призрачное счастье, как птица гнездо. Она никогда не показывалась посетителям Эгерсида, пряча от их глаз также и Прокну, а покидая дом (что делала нечасто), пользовалась скромным плащом и покрывалом, становясь совершенно незаметной, и проскальзывала сквозь скопления народа, не привлекая любопытных взглядов.

Надолго ли удастся уйти от длинных рук Поликрата? И что будет, когда хозяин отыщет её? Тира гнала эти мысли и совсем забывала о них, если возлюбленный был рядом. Но вот когда он уходил в походы... Роскошный дом казался темницей.

Военные акции Эгерсида, всегда хорошо рассчитанные и подготовленные, обычно проходили с молниеносной быстротой и не раз предупреждали поползновения фиванцев в западной Беотии, а о Фокиде они, кажется, даже и думать перестали. Правда, здесь большое значение имели дипломатические способности лохагоса, старавшегося развивать добрые отношения этого края и Спарты на основе взаимных интересов, равноправия и уважения.

Сердце Тиры было готово выскочить из груди, когда Эгерсид, вернувшись, влетал в дом и она чувствовала себя пушинкой в его могучих и нежных руках. Но Тира иногда замечала, что и его тревожит какое-то опасение. Причина раскрылась сама собой: однажды из Спарты пришло известие об утверждении Эгерсида в высоком ранге полемарха. Кроме того, к грамоте была приложена скитала, что означало официальное назначение гармостом Орхомена!

Эгерсид, не скрывая радости, принял восторженные поздравления возлюбленной, но тут же тёмное облачко тревоги пробежало по его лицу:

— Хочу сказать тебе, моё счастье, что даже сейчас, став полемархом и гармостом, в Спарте я не смогу предложить тебе ничего, кроме скромного старого дома и любви! Делать состояние на подношениях орхоменцев — это не для меня!

— Мне и не надо большего, любимый! Я пойду за тобой в любую пещеру, о твоём же старом доме просто мечтаю, — отвечала Тира, чувствуя, как рассеиваются её опасения. — А, кроме того, не забывай, я ведь пока ещё богата, — добавила она с улыбкой.

Но всё же ложь оставила вкус горечи, как зелье, не дающее завязаться плоду любви.

Богата... да, деньгами своего хозяина. В потайном ларце осталось ещё немало золота. Благородный Эгерсид доставил смертоносное хранилище в Орхомен и ни разу не поинтересовался его содержимым. Тем не менее Тира на всякий случай разрядила стреляющее устройство и уничтожила компрометирующие записи.

Снова — теперь косвенно — сказал Эгерсид, что хочет ввести её в свой дом законной женой. Прежде она отговаривалась сроком необходимого траура, но время, указанное самою же госпожой Семелой ещё в Мегарах, скоро истекает. Как быть? — размышляла Тира, возвращаясь домой вслед за нагруженной корзинами с покупками Прокной.

— Тира! — властный голос прозвучал совсем близко, заставив женщину вздрогнуть.

— Никерат! — почти беззвучно воскликнула она, обернувшись.

Да, это был вольноотпущенник, и глаза его смотрели с победной наглостью из-под широких полей круглой дорожной шляпы-петаса.

— Долго же пришлось разыскивать тебя, — уголки губ Никерата изогнулись в торжествующей улыбке, — хозяин приказал обшарить чуть ли не все работорговые рынки Эллады. Всё напрасно, но вот прошёл слух, будто благородный Эгерсид, герой-полемарх, прячет в своём доме какую-то женщину. Тут-то я и сообразил, что, скорее всего, это госпожа Семела! Что, думала, можно сколько угодно скрываться здесь и наслаждаться ласками своего любовника? Ну, нет, хватит, благородная госпожа Семела! Погуляла и хватит. Пора предстать для ответа перед своим господином!

Никерат злорадствовал.

— Чего ты хочешь, Никерат? — тихо проговорила Тира.

Знала, всегда знала, — краденому счастью обязательно придёт конец, ожидала его, холодея сердцем, и всё же наступил он так внезапно!

— Сейчас ты придёшь домой, — голос Никерата был негромок, но повелителен, — соберёшь драгоценности господина и его золото, всё, что не успела потратить. Затем вместе с Прокной (она тоже достояние нашего хозяина) выйдешь из дома. Свернёшь на улицу Гончаров. Там вас будет ждать крытый паланкин. Ну а через несколько дней будь готова держать ответ перед господином Поликратом!

— Прошу, дай мне ещё два-три дня. Вы искали меня так долго, что небольшая задержка ничего не решит.

Вольноотпущенник подозрительно покосился на женщину.

— Не мечтай. Хозяин приказал доставить тебя немедленно. А о своём красавце не беспокойся: скоро ему будет не до тебя.

— Что ты говоришь?

— Твой любовник со дня на день получит приказ о выступлении в поход. Начинается новая кампания против Фив! Так что будет он украшать себя подвигами, как птица павлин перьями, и забудет о шалостях с ловкой плутовкой, — похохатывал Никерат.

Нет, не мольба в голосе и в глазах Тиры смягчили его. Куда как более убедительным доводом оказалось кольцо в виде золотой корзиночки с жемчугом.

— Не опасайся, оно принадлежит мне, — объяснила женщина, протягивая драгоценность посланцу хозяина. — Подарок Эгерсида.

— Даю тебе одну ночь, — произнёс Никерат, рассматривая подношение. Здесь целое состояние. Почти всю свою долю от военной добычи вложил полемарх в подарок для любимой. — Уйдёшь завтра утром, как только проводишь своего милого. Да не вздумай шутить, иначе господину Эгерсиду будет сообщено, что госпожа Семела — всего-навсего рабыня благородного архонта Поликрата, и главная обязанность её — раздвигать ноги для друзей хозяина. Как, по-твоему, будет чувствовать себя спартанский аристократ? Ведь по закону мужчина, овладевший чужой рабыней без согласия её хозяина, является вором!

Сердце Тиры судорожно встрепенулось. Пути отхода нет, ей перекрыты все лазейки. Что ж, она исчезнет, откажется от Эгерсида, оставив ему недоумение, сожаление, быть может, тоску. Но это лучше, чем оставить в его памяти презрение и гнев.

— Сделаю, как ты сказал, — сдавленно ответила она Никерату; тот сразу же растворился в толпе.

Отрешённая, Тира не помнила, как вернулась в дом, где она была так счастлива — впервые в жизни. Теперь здесь всё чужое. Не потому ли, что сегодня ей жестоко напомнили — ты не Семела, а Тира! Та, богатая вдова, могла позволить себе роскошь быть просто влюблённой женщиной, живущей ради любимого мужчины и положившейся на него во всём. Эта, рабыня-лазутчица, должна соблазнять, не любя и во всём полагаться только на себя, жить в постоянном напряжении. Сейчас она корила себя за то, что была с Никератом Семелой, а не Тирой! Та бы сразу взяла верный тон и поставила на место зарвавшегося вольноотпущенника.

Скоро этот дом, временное пристанище, опустеет. Завтра уйдёт она, ещё через несколько дней — Эгерсид. Вольноотпущенник сказал, что его ждут новые испытания, и, судя по ухмылке Никерата, они не будут похожи на короткие походы из Орхомена. Он уйдёт на мечи и копья.

Собственное несчастье вдруг отступило, размылось, уменьшилось.

— О, Афродита! — взмолилась она. — Ты не раз спасала мужчин ради любящих женщин, уносила их даже из гущи жаркой битвы. Спаси и того, кого я люблю! Спаси его для меня, сделай так, чтобы мы были вместе! Обещаю принести тебе самую большую жертву, какую только смогу!

— Ты прекраснее Авроры и обольстительнее Цирцеи, — Эгерсид остановился посреди мегарона, любуясь встретившей его Тирой.

— Не говори так, — качнула она роскошной причёской, — зависть богинь опасна!

Тира и в самом деле была несказанно хороша в ею самой придуманном наряде, мало напоминающем классический пеплос.

— Разве смеет смертный прикоснуться к такой красоте руками?

Ты можешь, — тронутая искренним восхищением спартиата, улыбнулась Тира, — но не будем спешить: любовь не терпит суеты. Я велела накрыть ужин наверху, в спальне.

— Тогда... утоли мой голод! — и Эгерсид двинулся вслед за женщиной, любуясь ею. Горячие ладони легли сзади на осиную талию, ответившую трепетом. Издав сладкий стон, Тира качнулась к спартиату, чуть касаясь его спиной, откинула голову, подставляя шею и плечи желанным поцелуям.

«Каким умелым любовником стал Эгерсид», — успела подумать она, прежде чем пьянящий розовый туман заволок её сознание...

— Ночь пролетела, как один миг, — полемарх бросил взгляд на серый свет, проникший сквозь складки занавесей, и добавил с грустью: — Мне уже пора.

— Ты не сомкнул глаз сегодня, а ведь впереди трудный день, — Тира прижалась к нему.

Никогда не чувствовал себя так хорошо, — улыбнулся Эгерсид. — Не вставай, я позавтракаю тем, что осталось на этом столике, и пойду. Нехорошо заставлять лохагосов ждать. Сегодня я должен посетить сесситию и не буду к обеду, так что, прошу тебя, хорошо выспись и отдохни. А вечером... мелькнули в его глазах лукавые искорки.

Последний поцелуй. Дверь закрылась за Эгерсидом. Увидит ли она его когда-нибудь ещё? Тира горько вздохнула и села в кробатосе, обняв голые колени.

Выждав время, покинула ложе. Подошла к туалетному столику под ярко начищенным серебряным зеркалом, обмакнула тонкую кисть в баночку дорогой краски, придающей ногтям цвет рубина и, уронив слёзы, вывела на блестящей поверхности: «Прости и прощай, любимый».

Накинула мягкое покрывало, решительно дёрнула шнур звонка.

— Одеваться! — коротко бросила представшей перед нею заспанной Прокне.

Вскоре в дом явились двое дюжих мужчин и с разрешения госпожи Семелы унесли большой тяжёлый ларец.

— Он больше не нужен хозяйке, — объяснила Прокна удивлённым слугам, — а тут нашёлся хороший покупатель.

Разослав прислугу с различными поручениями, Тира в простом полотняном пеплосе и грубом плаще выскользнула из опустевшего дома, скрывая под полой увесистый кожаный кошель с золотом и драгоценностями Поликрата. Прокна, укрытая плащом так же, как и хозяйка, несла следом пару узлов. Повернув за угол, женщины быстрым шагом направились к улице Гончаров.

— Сюда, — мужчина в петасе с обвисшими полями указал им на ожидавший паланкин, и беглянки тут же исчезли за его пологом.

Коротко вскрикнул погонщик, и пара сильных мулов понесла его к воротам Орхомена и дальше, на юго-восток.

Путешествие по умиротворённому Эгерсидом краю было безопасным; небольшая процессия двигалась быстро. Отдых в Булиде не состоялся, так как Никерат сразу же нашёл капитана, готового к отплытию корабля, и показал ему пергамент с подписью и печатью эфора, после чего путешественники беспрепятственно поднялись на борт.

Тира по мере приближения к Спарте держалась со всё более возрастающей уверенностью, а её тон в обращении с окружающими стал таким же, как в Мегарах. Никерат призадумался, а затем стал обращаться к ней всё мягче и мягче; под конец путешествия в его голосе даже появились заискивающие нотки... В Спарту прибыли глубоким вечером.

— Господин во дворце царя Агесилая, — многозначительно сказал Никерат покидавшей паланкин Тире, — придётся подождать.

— Надеюсь, моя комната свободна? — гордо вскинула та голову. — Готовь ванну, Прокна, да поскорее!

Поликрат вернулся под утро, и некоторое время думал, разобраться ли со своевольной лазутчицей немедленно или через несколько часов, отдохнув. Решив не откладывать, велел привести провинившуюся. Грозно нахмурил брови, услышав приближающиеся женские шаги, повернулся и ненадолго забыл приготовленные заранее грозные слова.

Равнодушный к женщинам и ценивший их красоту так же, как стать породистых лошадей, он несколько мгновений молча взирал на восхитительную красавицу, представшую перед ним. Тира сумела использовать несколько выпавших ей часов, чтобы подготовиться к встрече с хозяином, и чувствовала себя уверенно, как гоплит в надёжном доспехе.

— Твоя покорная раба благодарит тебя за избавление и возвращение в дом, — произнесла она, гордо расправив грудь и плечи после низкого поклона; при этом Поликрат прочёл в сияющих глазах неподдельную радость от встречи с ним.

— Ты лжёшь, неблагодарная, — пророкотал архонт, придав суровое выражение лицу, — Никерат разыскал тебя по моему приказу и с трудом вытащил из постели новоявленного полемарха! Злокозненная, ты помчалась в Орхомен, бросила порученное дело, погубила людей ради объятий своего любовника!

— Мой благородный господин, я поехала в Тегиры по приглашению самого Антифа, обезумевшего от страсти, — предупредила Тира раскаты приближающейся грозы. — Что же касается моего долгого пребывания в доме Эгерсида, то посуди сам — могли ли две слабые женщины бежать сюда через всю Элладу после того, как чудом избежали гибели на дороге? Я даже не могла сообщить о себе и лишь старалась, чтобы никто не видел меня в лицо. Вот если бы Никерат не бежал трусливо с места схватки, а хотя бы дождался её окончания в ближайших кустах, ты узнал бы о моей судьбе и вызволил свою верную рабыню гораздо раньше!

— Не всё гладко в твоих словах, хитроумная, — тон Поликрата оставался суровым. Антиф побывал в Амфисе, Элатее, Дельфах и сейчас находится в Херонее. Но так и не прибыл в Тегиры!

— Мне трудно судить, что заставило его изменить намерения, — спокойно выдержала взгляд хозяина рабыня. — Причина могла быть достаточно серьёзной, если учесть род занятий этого купца. И ещё: я привезла все драгоценности, что ты дал мне, а также деньги, полученные в Мегарах. Потрачено не так уж много, могу дать отчёт в расходах сейчас же. Прими во внимание также стоимость украшений, подаренных мне Антифом и Эгерсидом; ведь я твоя собственность, следовательно, они также принадлежат тебе. В итоге окажется, что Тира даже принесла доход! — вновь склонилась она перед хозяином, демонстрируя самую глубокую покорность и преданность.

— Всё же не твоя ли страсть к Эгерсиду всему виной?

— Я сообщала тебе, как этот человек спас меня от разъярённых вакханок. Второй раз он спас не только нас с Прокной, но и твоё достояние от вражеских воинов. Кроме того, вспомни, не он ли прогнал ужасного Пелопида, умиротворил Фокиду и вот уже полгода успешно защищает этот край от фиванцев?

— Ну что ж, — задумчиво произнёс Поликрат, поглаживая холёную бороду, — быть может, в твоих словах есть смысл.

«В самом деле, — подумал он про себя, — лучше приручить Эгерсида, чем делать из него врага. Вот только Эвтидем с его ненавистью к способному полемарху...»

— Эй, бездельники! — громыхнул архонт, приоткрыв дверь. — Приготовить стол для двоих! Позавтракаем вместе, — потрепал он Тиру по обнажённому плечу. — И ещё вот что, девочка: безделушки, подаренные тебе влюблёнными болванами, оставь себе.

Поражённый Никерат склонился в поклоне перед хозяином, вместе с Тирой прошедшим в малую трапезную.

— Скажи, плутовка, — тихо спросил Поликрат, — в постели полемарх, должно быть, превзошёл доблестью эфора?

— Эвтидем по сравнению с ним просто увалень, — озорно сверкнула синевой глаз Тира, — и уж во всяком случае, спартанский аристократ лучше этого проходимца Антифа.

— О нём и пойдёт речь, — произнёс архонт, устраиваясь на ложе у накрытого стола. — Я вызвал тебя не только потому, что соскучился. Предстоит весьма важное дело, и сделать его надлежит быстро. От того, как ты исполнишь поручение, зависит не только твоя судьба, но и твоего красавца тоже — в определённой мере. Так что слушай внимательно...

XVI

Антиф смочил руки ароматическим уксусом, растёр виски, затем поднёс ладони к лицу. Вдохнул резкий запах, взбодрился. Надо написать донесение, обобщив полученные за день сведения. Только тогда можно будет позволить себе забыться сном — до тех пор, пока не потревожат новым известием.

Слуга обязан разбудить его в любое время ночи: известия от многочисленных лазутчиков сейчас идут непрерывным потоком, и есть среди них настолько важные, что даже небольшая задержка с отправкой их в Фивы может вызвать неприятные последствия.

Лазутчики добывают сведения под видом нищих, заглянувших в богатый дом за подаянием и невзначай разговорившими слуг; торговцев, облепивших спартанскую армию; путешественников, пересекающих Элладу, и под многими другими личинами. Сведения доставляются в полых посохах пешеходов, их несут быстрые копыта лошадей и стремительные голубиные крылья.

Трое учёных грамматиков-криптологов непрерывно трудятся, извлекая тайный смысл посланий, и наоборот, превращая указания Антифа в хаотичный набор цифр и букв, прежде чем благородные птицы доставят их адресатам. И если голубь будет сбит хищным ястребом, стрелой или перехвачен иным способом, никто не узнает, кем, кому и зачем был направлен крылатый гонец.

Сегодняшние известия чрезвычайно важны. Эвакуированные с Керкиры спартанские войска полностью приведены в порядок хладнокровным Гипперменом, и теперь он, пользуясь попустительством афинян, ведёт их форсированным маршем через Этолию к Фокиде. Там, судя но всему, будет создаваться мощная группировка для вторжения в Фиваиду.

Вошедший слуга отвлёк его от работы.

— Господин, двое — мужчина и женщина — желают видеть тебя. Уверяют, что у них безотлагательное дело.

— Они назвали пароль или показали симболон?

— Нет, но просят горячо, а женщина сказала, что ты её знаешь.

— Пусть войдут. Сам же возьми, оружие и стой у них за спиной наготове.

Слуга исчез. Антиф убрал приготовленную для записи скиталу, проверил, легко ли выходит из ножен скрытый под хленой кинжал, и передвинул кресло в сторону, чтобы оставаться в тени в то время как посетители оказались бы в кругу жёлтого света лампиона.

Вошедшие приветствовали его поклоном. Одинаковые балахоны бурой шерсти, рваные, грязные и местами прожжённые пламенем придорожного костра скрывали их фигуры так, что мужчину от женщины можно было отличить разве что по размерам.

Но вот скрывавшие лица капюшоны отброшены назад. Антиф прежде всего обратил внимание на мужчину, и тот действительно показался знакомым. Но вспышка этих синих глаз, прекрасное лицо женщины!

— Семела! — только и смог выдохнуть лжекупец.

Женщина пошатнулась, мужчина, — Антиф узнал в нём слугу — не дал своей госпоже упасть.

— Мы не ели последние сутки, — объяснил он хозяину, когда тот принял из его рук обессилевшую женщину. — И очень долго шли пешком.

— Еды! Вина! — взволнованно крикнул Антиф своему слуге, стоявшему, как было приказано, в дверях с короткой палицей под плащом.

— И воды, — чуть слышно прошептала женщина, — много горячей воды. Мне надо помыться.

Было уже далеко за полночь. Тира, поблескивая тугими волнами чисто вымытых волос, устроилась в кробатосе, завернувшись в покрывало.

— Как неразумны бывают женщины, ослеплённые Эросом, — говорила она, глядя на сидевшего рядом Антифа доверчивыми глазами. — И как бывают наказаны они за свою опрометчивость. А ведь мысль сделать тебе подарок внезапной встречей в Тегирах показалась мне такой заманчивой!

— Если бы ты знала, в какую печаль и недоумение поверг меня твой внезапный отъезд, — упрекнул её таявший от наплыва чувств Антиф.

— Никогда не сделаю ничего больше без совета мужа опытного, умудрённого жизнью, в чьём руководстве я так нуждаюсь. — Тира словно потянулась к мужчине и в то же время осталась на месте.

— Что же было потом? — спросил Антиф, поглаживая скрытые покрывалом плечи и спину женщины.

— Разлив реки заставил нас идти через Дельфы. Вскоре на дороге появились вооружённые люди — фиванцы, возвращавшиеся из неудачного похода на Орхомен. Я испугалась и велела сойти с дороги, укрывшись в стороне. И тут на нас напали! Мои люди храбро защищались, но были перебиты. Уцелел лишь один, да и то потому, что от удара по голове свалился без памяти.

— И? — Рука Антифа тревожно застыла на её талии.

— Внезапно нападавшие сами стали жертвой спартанского военачальника Эгерсида. Меня же он отправил в Орхомен и целых полгода держал как пленницу в стенах своего дома! — последние слова Тира произнесла так, словно доверяла неприятную тайну, тяготившую сердце.

— Ты... ты делила с ним ложе? — с угрожающей дрожью в голосе спросил Антиф.

— Я была вынуждена, — головка Тиры бессильно склонилась на плечо, как у раненой птицы, глаза заволоклись слезами, голос едва слышен. — Спартиат силой заставил меня удовлетворять свои прихоти.

— Надменный лаконец ответит... ответит! — Антиф, потрясая кулаками, заметался по спальне…

— Тело моё осквернено... Теперь ты оставишь меня? Совсем? — Эта горькая мольба, эти падающие на покрывало слёзы, казалось, могли растопить даже камень. — Я пешком пойду к ручью Артемиды... Смою скверну.

Антиф остановился, сверля женщину взглядом: мужское желание смыто вспышкой гнева.

— Продолжай! Как ты оказалась здесь?

— Несколько дней назад Эгерсид ушёл из Орхомена с войсками. Призывал меня не скучать, издеваясь: он будет недалеко, в Тегирском ущелье, и скоро вернётся, овеянный новой славой! Домашние слуги предались пьянству, едва хозяин выступил в поход, и мы тут же бежали, воспользовавшись случаем... но ты не слушаешь меня?

Антиф в самом деле стоял посреди комнаты с незрячими глазами, задумавшись, словно поймав какую-то важную мысль. Вот оно!

Сведения из Орхомена действительно указывали на подготовку спартиатов к выступлению. Слухи же о цели похода были настолько противоречивы, что лазутчики оказались совершенно сбиты с толку.

Вчерашнее известие было весьма неприятным: полемарх Эгерсид увёл войска из города ночью, да так, что никто не видел. В Орхомене остался лишь небольшой отряд.

Хорошее дело! Целая спартанская мора исчезает неизвестно куда! Должно быть, Эгерсид человек необычайно хитрый и коварный. Его же, Антифа, лазутчики просто болваны и бездельники!

Теперь всё встало на свои места. Нет, не зря Гермес направил к нему Семелу. Гиппермен сегодня-завтра будет в Фокиде, по дорогам которой уже маршируют войска Клеомброта. Они соединятся в грозную силу под командованием спартанского царя. Эгерсид со своими войсками занимает Тегирское ущелье и обеспечивает беспрепятственный выход в Беотию! Прямо к союзному Орхомену! Ловко придумано!

Он взглянул на полуобнажённую женщину, сидевшую в кробатосе. Плачет, закрыв лицо руками. Разорена, осквернена, раздавлена... Но слишком хороша, чтобы ею пренебречь. Теперь она в его власти, и он сделает Семелу своей гетерой на зависть всем. Ещё успеет натешиться с нею, а сейчас необходимо срочно отправить донесение в Фивы.

— Отдыхай, — сказал он скорее тоном хозяина, чем влюблённого мужчины. — Ни о чём не беспокойся. Опасности позади.

Антиф спустился в мегарон, вызвал заспанного слугу, приказал готовить в дорогу очередного гонца на самом быстром коне, закрылся в кабинете и принялся писать скиталу...

* * *

Ужин в шатре Клеомброта явно затянулся. Сидевшие за длинным столом полемархи, кавалерийские начальники и командиры отрядов вспомогательных войск уже отчётливо ощущали это.

Давно съедена простая пища, выпито кислое вино. Понемногу установилась натянутая тишина. Между тем в тёмном небе зажглись яркие звёзды; их свет позволял видеть и зубчатые тени горных вершин, и очертания высоких кипарисов. Ниже по склону холма, принявшего на свою вершину царский шатёр, в лагере заполыхали многочисленные костры.

Клеомброт обвёл присутствующих внимательным взглядом и неторопливо распрямился во весь свой немалый рост. Вслед за ним поднялись командиры, и слуги тут же вынесли из шатра неуклюжие, наспех сделанные скамейки.

— Там фиванцы, — указал царь в сторону горного прохода. — И они ждут нас.

Командиры внимательно слушали, хотя в словах Клеомброта не было ничего нового.

— Думают запереть нас на выходе из ущелья, где горные склоны не позволят нам развернуть фалангу, хотят противопоставить свою хитрость нашей доблести! Но они ошибаются. Мы пройдём южной горной дорогой вдоль берега моря и вторгнемся в Беотию! Пусть фиванцы напрасно ждут нас у восточного выхода из Тегирского ущелья! Выступаем немедленно. Лагерь не снимать, костры оставить на месте. Первой следует твоя мора, — приказал он одному из полемархов, — с тобой будет Сфодрий: он знает здесь каждый камень.

Кратко и чётко определил царь задачи каждой части, кавалерии, лёгкой пехоте, вспомогательным войскам.

Эгерсиду, чья мора занимала господствующие высоты у восточного выхода из Тегирского ущелья, было приказано держать оборону всю ночь, а под утро незаметно сняться, уйти, прикрывшись отрядом вспомогательных войск, и догнать главные силы на марше.

— Твоим воинам придётся как следует поработать ногами, — сказал Клеомброт полемарху, — но они это умеют! Таким образом, фиванцы узнают, что их провели, не раньше утра, и не успеют закрыть южный проход, как бы не спешили.

— Теперь о самом важном, — значительно произнёс царь. — Вы все присутствовали на утреннем жертвоприношении и видели, что оно было угодно богам. Жрецы гадали по внутренностям жертвенного животного и также предсказали благоприятный исход задуманного. Наконец, сегодня из Дельф вернулись мои посланцы с ответом оракула о судьбе похода. Предсказание пифии таково: «Потомки тебя не забудут!» Вот почему первая мора должна начать марш не позже, чем вода из верхней части клепсидры перельётся в нижнюю, — завершил Клеомброт, в то время как эпистолярий со стуком поставил на стол походные водяные часы в прочной медной оправе.

Эгерсид, сев на коня, в сопровождении нескольких всадников отправился к своим войскам. Надо спешить: времени для организации скрытого отхода и марша остаётся совсем немного. Поднявшись на ведущую в ущелье дорогу, оглянулся назад: в лагере горели костры, всё выглядело обычно, и укрывшийся на склоне наблюдатель не мог видеть, как двинулись на юг колонны кавалерии, как быстрым шагом пошли за нею легковооружённые скириты — воины из северной Лаконии, сильные и проворные, привычные к крутым скалам.

Спартанские командиры и эпистолярии подтвердили своё мастерство: лохосы и моры выходили с такой точностью, что в образованной ими колонне, длинной змеёй заскользившей в ночном безмолвии на юг, почти не было промежутков.

Темнота надёжно скрывает происходящее. Только подобравшись к самому лагерю, можно заметить движение. Но даже если и найдутся такие удальцы среди фиванских лазутчиков, они не смогут передать важные сведения своему командованию раньше завтрашнего дня. Кроме того, несколько дней назад было запрещено перемещение местных жителей, а близлежащие холмы и рощи очищались от подозрительных людей регулярно и тщательно.

Царь изменил обычный походный порядок. Инженерные подразделения, плотники, кузнецы со своим инструментом, а также обоз с тяжёлыми повозками и вьючными животными на этот раз должны были двигаться не за лёгкой пехотой, а за главными силами, и вслед за ними при свете дня в безопасности пройти по приморской дороге в Беотию.

В эту ночь пирофор[108] шёл за скиритами. Четверо его помощников-жрецов несли на плечах носилки со «священным огнём», укрытым в специальном сосуде.

Взятый с алтаря Афины Меднодомной, он не должен был угаснуть ни на одно мгновение. Для этого и шагали рядом люди с вязанками тщательно отобранных дров.

Царь шёл пешком за процессией пирофора в сопровождении двух жрецов-предсказателей, показывая пример бодрости и задавая темп марша. Царская колесница катится поблизости, но ступить в неё — ниже достоинства спартанского командующего. Оруженосец нёс массивное боевое копьё Клеомброта не потому, что господину было тяжело, а в знак его высокого положения, и это было единственным, что отличало на марше царя от других воинов.

Эпистолярий и его учёные помощники, несколько повозок с походной канцелярией, три согни отборных царских телохранителей, а дальше непрерывным потоком, звеня металлом и топая боевыми сандалиями, шли моры тяжёлой пехоты.

Рассвет уже вступил в свои права, когда Клеомброт объявил привал для принятия пищи и отдыха.

«Только сейчас, — размышлял царь, — фиванские лазутчики увидели оставленный лагерь. Подождут, подберутся поближе. И обнаружат пустые палатки да немногочисленных воинов старших возрастов, снимающих лагерь и загружающих имущество в повозки. Теперь лазутчикам нужно скорее известить своего командующего, Эпаминонда. Пусть попробуют — дорога через Тегирское ущелье занята войсками полемарха Эгерсида, спешащего за главными силами. Придётся пробираться неудобными горными тропами, годными для коз, но не быстрых вестников. Так что фиванский стратег узнает о происшедшем не раньше, чем спартанские войска выйдут на каменистую дорогу, что тянется вдоль гористого морского берега от Булиды до Кревсии. Интересно, что предпримет этот растяпа, волею судеб и фиванских законов оказавшийся во главе вражеских войск? Пелопид, уже показавший себя опасным противником, сдал по очереди должность стратега и теперь — пусть на время, но кстати — превратился в рядового командира. Нет, не всё так уж плохо в демократии: есть в ней нечто, благодаря чему она изводит сама себя...»

Доклад начальника личной охраны о прибытии полемархов и лохагосов прервал размышления Клеомброта. Командиры, зная заведённый порядок, сами прибыли в голову колонны тяжёлой пехоты, не дожидаясь бегущего от эномотии к эномотии вызова. Выслушав приветствия и короткие доклады, царь принял из рук пирофора факел, зажжённый от «священного огня», и в сопровождении прибывших направился к алтарю, наскоро сооружённому жрецами из камней на ближайшем высоком бугре.

Жарко вспыхнули сухие эвкалиптовые дрова; Клеомброт передал факел жрецу и простёр руки к небесам, вознося молитву Зевсу. Затем принял вручённый ему жертвенный нож с золотой рукояткой, осмотрел отобранного белого козлёнка и взмахнул клинком. Струя крови с шипением ударила в прозрачно-яркое пламя. Костёр выбросил чёрный дым, и тот, возносясь вверх кольцами, растворился в утренней голубизне.

— Великий Зевс благосклонно принял утреннюю жертву, — торжественно возвестил царь.

Блиставший позолотой доспехов дежурный адъютант подвёл к нему гонца, только что прискакавшего на едва не загнанном коне. Таков был приказ царя — важные вести должны доходить до него без задержки. Еда, сон или короткий отдых немедленно прерывались во имя целей более высоких.

На этот раз сообщение было действительно важным — авангард, состоящий из кавалерии и скиритов, вошёл в приморский проход и, сбивая слабые наблюдательные посты фиванцев, согласно полученному ранее приказу движется на Кревсии!

Клеомброт торжествующе сверкнул глазами: вторжение в Фиваиду состоялось! Кревсии надлежит взять с ходу. Захват важнейшего фиванского порта в Коринфском заливе обеспечит удобное морское сообщение с Пелопоннесом, безопасность плавания судов спартанских и союзных, да и ни к чему оставлять у себя в тылу гарнизон, способный перехватить обозы.

Осанистый жрец улучшил настроение царя ещё больше, сообщив, что гадание на внутренностях жертвенного козлёнка сулит несомненную удачу.

— Приготовиться к маршу! — зычная команда Клеомброта закончила привал.

* * *

Кревсийская стража была застигнута врасплох. Несколько мужчин в запылённых хитонах и остроконечных шапках внезапно выхватили спрятанные в складках одежды кинжалы и закололи двоих пожилых воинов, охранявших ворота. Тут же на дороге показался отряд кавалерии. Всадники с гиком и свистом галопом неслись к городу, потрясая копьями. Несколько стражников, оставив башню, поспешили к воротам, чтобы отбить и затворить их, но поздно — всадники на полном скаку влетели в город.

— К оружию! К оружию! — раздались первые призывы сквозь топот коней и боевые кличи нападавших. Пали первые горожане — те, кто замешкался в улочках близ ворот.

Тревога, словно огонь по сухой траве, шла по городу. Волна паники закружила людей. В них, обезумевших от страха, метали спартанские всадники свои дротики, со смехом и жуткими криками гнали их топочущими конями, а догнав, ловко прыгали с коня на спину бегущим, валили наземь и вязали руки — теперь это живой товар, ценная добыча.

Смелые мужчины по одному, по двое и небольшими группами вступали в схватку с нападавшими. Безоружные, они быстро гибли под ударами копий и мечей, но давали возможность мужественным горожанам достигнуть арсенала или своего дома, где хранилось оружие... С плоских крыш и из окон домов во всадников полетели куски черепицы, камни, а то и просто кухонная утварь. Верный долгу и боеготовый, но немногочисленный отряд городской стражи прошёл по стене к захваченным воротам. Скорее всего, стражникам удалось бы отбить их, закрыть тяжёлые створки и изолировать ворвавшегося в город врага — лаконские кавалеристы, прельщённые возможностью грабежа, забыли об охране важного пункта, но в это время подоспели полуголые запылённые скириты.

Оттеснив вступивших с ними в бой стражников, они подобно щупальцам гидры проникли в близлежащие улицы, обшаривая дома, избивая беззащитных и насилуя женщин.

Между тем начальнику гарнизона удалось собрать и построить своих воинов у арсенала близ порта; немногим более двух сотен, но это были эпибаты, морские пехотинцы из команд стоявших в гавани фиванских боевых кораблей.

Хорошо вооружённые и закованные в броню, они быстрым шагом двинулись навстречу приближающемуся гулу насилия. К ним присоединились сотни вооружённых горожан, ещё сотни способных носить оружие кревсийцев толпились у арсенала, торопливо помогали друг другу застегнуть панцирь или приладить поножи и спешили в бой за свой очаг.

Лёгкие пехотинцы и всадники врага, занятые грабежом, беспощадно уничтожались на месте. Вскоре под натиском эпибатов и горожан захватчики устремились к воротам. Спартанские командиры предприняли самые жестокие меры, чтобы остановить бегущих, но задержать их удалось только у выхода из города. Ни о каком строе не могло быть и речи — получилась пробка из живых тел у ворот.

Начальник кревсийского гарнизона правильно определил направление атаки: не отвлекаясь на уничтожение всего противника, он вёл своих эпибатов к заветным тяжёлым створкам сквозь массу перемешанных со всадниками скиритов.

Последние уже израсходовали запас метательных копий, а их ножи и лёгкие плетёные щиты были неважной защитой против одетого в доспехи противника.

Вопли бессильной злобы и ужаса, заглушающие грохот и лязг оружия. Свирепо сверкали из-под шлемов глаза морских пехотинцев, в стремительном замахе взлетали и с хряским стуком опускались их мечи, и кровь лаконцев брызгала на доспехи. С боков — ибо у толпы скиритов и всадников не было флангов — наседали злые, как осы из развороченного гнезда, горожане.

Вот уже ни личный пример, ни угрозы, ни даже оружие спартанских командиров не могут более сдержать избиваемых. Разом дрогнув и сломившись, устремились они прочь из стен Кревсии, давя друг друга в проходе.

Эпибаты, топча упавших, бросились следом, выбивая врага из города, и в самых воротах столкнулись с ощетинившейся копьями бронированной колонной спартанских гоплитов...

* * *

Эгерсид, вызванный вместе с другими полемархами на совещание к Клеомброту, шагал по улицам Кревсии. Его войска не участвовали в бою за город — слишком поздно присоединились к главным силам, да и одной головной моры оказалось вполне достаточно. Именно её воины вместе со скиритами и кавалеристами хозяйничают здесь, остальные расположились лагерем за стенами. Каждому лохосу назначен свой сектор города, в пределах которого тщательно вычищается всё, что представляет собой хоть какую-нибудь ценность.

Первый угар победы уже прошёл. Теперь добычу искали, собирали и относили в порт, где горели двенадцать фиванских триер, так и не успевших выйти в море. В указанные места складывали дорогие сосуды, ткани, изящную мебель и скульптуры, металлические изделия — медь, бронзу, железо, — а также инструменты, найденные в кузницах и мастерских. Здесь же громоздились груды панцирей, шлемов, поножей, щитов, снятых с защитников Кревсии — живых и убитых, чьи раздетые до последней нитки тела беспорядочно лежали на улицах, наполненных стенаниями и плачем — оставшиеся в живых, но уже потерявшие свободу горожане разыскивали своих близких.

Бородатые, хмельные победой и вином гоплиты гнали к порту бесконечные вереницы людей. Новообращённые рабы. Только старики, старухи да калеки избежали этой участи. Богатый купец, мелкий торговец, едва сводивший концы с концами, владелец эргастерия и бедный ремесленник, изнеженная госпожа и служанка, делавшая ей причёску, — все они отныне уравнены в рабстве, потеряв всё. Их погрузят на круглобокие корабли и отправят в Лаконию, а там продадут, чтобы пополнить казну Спарты. Получат свою долю и её союзники, выставившие свои воинские контингенты, и воины, бравшие Кревсии. Почти все молодые женщины были в разорванной одежде, не скрывавшей синяков и ссадин — в минувшую ночь они были не раз изнасилованы победителями, для многих эта ночь оказалась последней. В большинстве женских глаз было тупое оцепенение, в глазах матерей — ужас. Разлука с детьми, если они не грудные, неизбежна.

— Закон войны, — говорил Эгерсиду разум, не радуя сердце. — Так было, так есть и так будет.

Пламя догорающих триер отражалось в полированных доспехах Клеомброта, красило его пурпурный плащ в цвет запёкшейся крови.

— Ну что, посмеет ли кто-нибудь теперь назвать меня благожелателем фиванцев? — обнажил царь в хищной усмешке крупные зубы, усаживаясь на массивный опечатанный сундук. Несколько таких, наполненных золотом, серебром и драгоценностями, ожидали отправки в Спарту под охраной его личной гвардии.

Командиры принялись наперебой поздравлять военачальника с победой, делая вид, что не поняли прямого намёка на слухи, ходившие после неудачной прошлогодней попытки вторжения в Фиваиду.

— Утром легкокрылая весть о победе достигнет Спарты, и имя твоё будет прославляться в каждом доме! — выделялся голос Сфодрия в хоре славословий.

— Сегодня, — прекратил царь жестом руки поток восхвалений, — после благодарственного жертвоприношения мы отпразднуем победу, как должно, большим пиром. Все войска приказываю расположить в городе, пусть отдохнут в удобных домах, места для каждой моры сообщит вам эпистолярий. А затем возьмёмся за Фивы! Ты чем-то недоволен, Эгерсид? — Клеомброт заметил хмурое лицо полемарха. — Хочешь что-то сказать?

— Тебе одному, царь, — твёрдо ответил полемарх.

— Меня тревожит большое фиванское войско, — говорил Эгерсид командующему, когда они остались наедине, предоставив остальным гадать, о чём этот выскочка беседует с царём. — То, что ожидало западнее Орхомена, близ Тегирского прохода. Оно могло уже получить известие о случившемся или получит вот-вот. Если мы поспешим, то отрежем фиванцев от их столицы, навяжем сражение на избранной нами позиции, а разбив войско, сможем осадить Фивы. В ином случае противник встанет между нами и городом так, чтобы в случае поражения укрыться за его мощными стенами. Тогда в Фивах окажутся немалые силы, и нам, как и прежде, придётся довольствоваться лишь разорением окрестностей.

— Лучше командуй своими гоплитами, полемарх, — хлопнул царь Эгерсида по прикрытому бронзой доспеха плечу. Засиделись они у тебя в Орхомене. Едва догнали армию у самой Кревсии.

Про себя же подумал, что пылкий Пелопид сам бы устремился сюда, к захваченному городу, под спартанские копья. Нынешний же командующий противника, ничем не проявивший себя как полководец, да ещё, как ходят слухи, философ, скорее всего и вовсе откажется от полевого сражения, спрятавшись за толстыми стенами Фив, если ему не помешать...

Так или иначе, на следующий день командиры получили приказ готовиться к маршу, но потребовались ещё целые сутки, чтобы вывести воинов из загула в захваченном городе, где было полно вина и всякой снеди.

Наконец войско длинной колонной двинулось вглубь побережья, оставив за собой Кревсии, где особые команды продолжали отправку ценностей и рабов в Спарту. Учёт вёлся под бдительным оком жреца — десятая часть добычи по обычаю предназначена храму Аполлона в Дельфах...

XVII

— Проклятие! Нас провели! Антиф своим последним сообщением окончательно убедил меня в намерениях спартиатов, а я убедил тебя и всех остальных! — стенал в шатре беотарха Эриал, безутешный в своём горе. — Любое наказание будет слишком малым для меня.

Эпаминонд встал из-за стола, покрытого аккуратно вычерченной пергаментной картой, поправил чёрный плащ. Его глаза смотрели на главу фиванских лазутчиков с таким невозмутимым спокойствием, словно ничего не произошло.

— Донесение Антифа — только часть спартанского плана по введению нас в заблуждение. Ведь армия врага стояла к западу от Тегирского ущелья, а войска Эгерсида занимали проход, что само по себе доказывало намерения вторгнуться в Фиваиду именно здесь. Необходимо обстоятельно разобраться во всём, но... позже, сейчас надлежит действовать. Спартиаты ещё не победили!

Прибыл эпистолярий с вызванными на совещание командирами, в шатре сразу стало тесно.

— Говорил я, не зря спартиаты приурочили нападение ко времени командования Эпаминонда, — шепнул бравый на вид кавалерист своему приятелю. — Не ему водить войска в сражение.

— Вы уже знаете об уходе спартанской армии, — обратился к вошедшим беотарх, — и некоторые из вас испытывают волнение духа. Предостерегаю вас от него, ибо нам предстоит выработать решение, и сделать это надлежит спокойно и трезво. Претворять же задуманное в жизнь — быстро и энергично. Итак, первый вопрос: куда и с какой целью пошли спартиаты? Прошу тебя, Эриал.

— Мои данные позволяют заключить, что они двинулись на юг с целью осуществить вторжение в Фиваиду через слабо охраняемый приморский проход. Тогда они выйдут прямо на Кревсии, и если приступят к осаде, то задержатся надолго. В спартанском войске нет стенобитных орудий и метательных машин.

— Верно, — кивнул Эпаминонд, — спартиаты всегда пренебрегали гимнастикой ума в пользу гимнастики тела. Потому никогда не отличались искусством осады городов. Но в данном случае они не взяли машин, чтобы не замедлять движения армии, весь расчёт на быстроту. Как могут они поступить в дальнейшем, Эриал?

— Скорее всего, обойдут Кревсии, оставив там небольшие силы для прикрытия. Постараются встать между нами и Фивами. Клеомброту выгоднее всего разбить и пленить наше войско, затем без помех обложить Фивы, осадой принудить город к сдаче и установить проспартанскую олигархию вместо демократии.

— Как же надлежит поступить нам? Высказывайте свои мнения, — предложил Эпаминонд.

Вскоре участники совещания разбились на три группы: одни хотели немедленно идти навстречу спартиатам и дать им решительное сражение, другие — явное меньшинство — укрыть войска в Фивах: с таким гарнизоном город будет неприступен, и спартиатам рано или поздно придётся уйти.

Третьи предлагали преградить противнику путь на Фивы.

— Имея за спиной родной город, мы всегда сможем выбирать, вступить в бой или укрыться за его стенами, у нас будет хорошее обеспечение и путь отхода в случае неудачи, — доказывали они свои взгляды. — Кроме того, пока мы вне стен города, Клеомброт не сможет заняться разорением края. Идти прямо на врага опрометчиво: никогда прежде Спарта не выставляла войско столь многочисленное, как сейчас.

Эпаминонд слушал, ненавязчиво направляя дискуссию.

— Итак, решено преградить противнику путь на Фивы, — подвёл он итог обмену мнениями. — Но где? — крепкая ладонь беотарха опустилась на карту.

— Но это очевидно, — воскликнул Горгид. — Сами боги указали нам Левктры для встречи спартиатов!

— Нелегко нам поспеть туда раньше них, — вздохнул Эриал.

— Мы можем и должны выйти к Левктрам раньше противника, — твёрдо сказал Эпаминонд. — Властью, данной мне народом Беотии, приказываю, — и отдал распоряжения на марш.

— Будь с нами Пелопид, — говорил кавалерийский командир приятелю, когда участники совещания направились к своим войскам, — мы бы уже сломя голову неслись навстречу спартиатам. Эпаминонд же только и умеет наводить порядок в лагере, — кивнул он гребнем шлема в сторону аккуратных рядов палаток, расставленных по синтагмам[109] и илам. — Всё беседовал с нами и выяснял, как быть.

— Ты так ничего и не понял, — улыбнулся приятель. — Стратег всего лишь умело подвёл нас к уже принятому им решению, заставил поверить, что мы сами приняли его, как единственно верное, а значит, будем понимать, что делаем и зачем. Слышал, как он отдавал приказ? Для того чтобы так чётко поставить задачи, нужно заранее как следует подумать...

Налаженная лагерная служба позволила организовать выступление на редкость быстро, пусть даже кавалерия запоздала со сборами и обогнала тяжёлую пехоту уже на марше.

Гоплиты в простых конических шлемах и скромных, без украшений, выданных государством доспехах, махали свободной от оружия рукой вслед всадникам на фессалийских конях.

Какое ещё государство Эллады может похвастаться такой кавалерией? Более тысячи прекрасно вооружённых, обученных, прошедших боевую школу всадников, горделиво покачивающихся на конских спинах, получили Фивы стараниями Эпаминонда за последний год.

Сам стратег, сидя на вороном жеребце, следил за движением колонн и давал последние наставления командиру гиппархии[110], выделенной в передовой отряд:

— Ты прибудешь к Левктрам гораздо раньше главных сил. Веди разведку спартиатов, охватив их конными разъездами, присмотри также место для лагеря и позицию для сражения.

* * *

Эгерсид шёл во главе своей моры, погруженный в невесёлые думы. Теперь ясно, решение Клеомброта дать отдых армии в стенах захваченного города было ошибкой. Трудности возникали даже с дисциплинированными спартиатами, воинов же из числа периэков, союзных контингентов и скиритов пришлось долго разыскивать по всем щелям и чуть ли не силой ставить в строй. Эти пьянчуги не оставили в Кревсии ни одной полной амфоры вина. Они ещё и сейчас не протрезвели. Едва плетутся, замедляя движение армии.

Вообще не стоило связываться с этим городом: роковая задержка не позволит отрезать войска Эпаминонда от Фив, а значит, они, даже разбитые, смогут отойти за мощные стены. Воинам в красных плащах останется разве что грабить окрестности и вырубать плодовые деревья. Всё как прежде. Десять тысяч тяжеловооружённых пехотинцев, тысяча всадников и почти столько же скиритов, самое большое войско, когда-либо собранное Спартой ради результатов столь ничтожных.

Колонна тянулась вдоль горных склонов, мимо поросших дубом и буком холмов, мимо груды валунов, наваленных здесь, должно быть, титанами во времена их битвы с богами. Сумерки уже сгущались, когда возле мрачных камней проскрипели колёса последних повозок спартанского обоза.

Серый, вросший в землю валун вдруг зашевелился, и из него выбрался небольшого роста человек в сером хитоне. Некоторое время он, согнувшись, трудился над камнем, и вот глыба исчезла, превратившись в свёрнутое полотнище и связку деталей каркаса. Лазутчик закинул за спину сложенное укрытие и пустился к темневшим в лунном свете, поросшим кустарником и лесом холмам. Углубившись в заросли на склоне одного из них, он несколько раз прокричал совой.

— Я пересчитал всех тяжёлых пехотинцев и видел самого Клеомброта. Всё, всё помечено в этой таблице, — говорил лазутчик человеку, появившемуся из темноты в ответ на условный сигнал.

— Я здесь волновался, каково же пришлось тебе?

— Всё благополучно. Как видишь, фиванские художники могут не только вазы расписывать. Был, правда, опасный момент, когда спартанский гоплит едва не справил на меня нужду.

— Знаешь, друг, не стану утверждать, что ложный валун — самое прекрасное произведение, вышедшее из твоей мастерской, но именно он прославит тебя среди граждан.

— Это произведение искусства будем хранить в глубокой тайне, как прежде. Может быть, оно ещё не раз послужит Фивам. Но поспешим, сведения нужны Эпаминонду!

Быстрые чёрные кони лазутчиков были незаметны в ночной тьме.

* * *

Тяжёлая, массивная фигура Клеомброта излучала торжественность, как перед жертвоприношением.

— Боги предают врага в наши руки. Кавалерия обнаружила войска фиванцев близ Левктр. Должно быть, бегом спешили они сюда, навстречу своей гибели! — Мрачная презрительная улыбка чуть тронула малоподвижное лицо царя.

«Зато мы ползли, подобно черепахам», — подумал про себя Эгерсид, стоя в шеренге вместе с другими командирами.

— Нас разделяет всего лишь половина дневного перехода, — продолжал Клеомброт. — Завтра мы приблизимся к противнику и, если он не убежит, сокрушим его! Не подобает спартиату считать противника перед битвой, но скажу: у фиванцев всего шесть тысяч гоплитов!

— Два могучих лаконца на одного жалкого, хилого фиванца! — воскликнул Сфодрий.

Оживлённый гул пронёсся среди спартанских командиров, словно Ника уже прошелестела своими крыльями над гребнями их шлемов.

— Что скажешь, Эгерсид? Опять ты невесел?

— Царь, если бы фиванцы были столь слабыми, как считает Сфодрий, то не поспели к Левктрам раньше нас. Впрочем, мы настолько превосходим их силою, что исход битвы, если она будет, предрешён...

* * *

Весть о том, что спартанское войско расположилось менее чем в половине дневного перехода к югу от Левктр, достигла Эпаминонда к вечеру.

Нет, не напрасной была жертва Кревсии. Пусть невелик нанесённый врагу урон, но даже захваченный и разорённый город позволил ему, Эпаминонду, выиграть драгоценное время. Даже больше, чем он рассчитывал.

Фиванская армия успела совершить манёвр и перекрыла противнику все пути, кроме обратного. Теперь за спиной — Фивы, совсем близко, всего полдня неспешного пути пешком. Город помогает, как только может, и армия ни в чём не знает нужды. Близость родных очагов преисполняет воинов суровой решимостью, тем более что командиры, не жалея красок, рассказывают им о зверствах спартиатов в Кревсии.

Беотарх оглядывал возвышенность, где стройными рядами палаток раскинулся, перекрывая дорогу на Фивы, укреплённый лагерь — невиданное прежде в Элладе дело.

Эпаминонд знал о численном превосходстве врага, грозного даже в меньшинстве. Значит, особенно важно не дать ему воспользоваться удобным моментом и атаковать не успевшее изготовиться к битве войско, смять, раздавить защитников Беотии своей тяжкой силой. Всего лишь за два дня появился ров глубиной в рост человека, насыпь на его внутренней стороне, а за ней — ограда, где деревянная, где каменная. Помогли горожане и жители окрестных деревень.

Из глубины лагеря, оттуда, где расположена кавалерия, раздаётся частый стук — работают оружейники. Они приехали из Фив, присоединившись к сопровождавшим армию мастерам. В круговерти строительства укреплений никто не обратил внимания на несколько прибывших с ними гружёных крытых повозок. Не удивились также и занятые работой воины, когда две трети копий каждой синтагмы велено было собрать и отнести в мастерские: наверное, закрепить наконечники и подточить острия.

— Что ж, — удовлетворённо сказал Эпаминонд самому себе, — укреплённый лагерь — не единственная неожиданность для спартиатов. И даже не главная. Жаль, нет рядом Пелопида с его кипучей энергией, — вспомнил друга беотарх.

«Священный отряд», которым он избран командовать, назначен для обороны городских стен и находится в Фивах...

* * *

Настороженное ожидание чего-то страшного, неотвратимо надвигающегося, словно облаком затянуло город. Ни улыбок, ни шуток, ни оживлённой суеты. То, что казалось важным и нужным ещё вчера, забыто. Напряжение нарастает, отравляя людей, чтобы сделать их затем жертвой опасного массового безумия — паники.

Есть только один способ борьбы с этим состоянием — работа. Труд отвлекает людей от ожидания беды, особенно если направлен на её предотвращение, полезен, осознан и приносит зримые плоды.

Престарелый Люстрат, назначенный руководить подготовкой города к обороне, знал это как никто другой. С годами ушла сила рук, но возросла мощь ума военного инженера, сумевшего найти всем гражданам нужное дело. Пока ещё возможно, увеличивались запасы продовольствия и воды. Пожилые мужчины и юноши, не способные к полевому бою, сводились в отряды для защиты городских стен и усиления стражи. Женщины носили топливо к установленным на стенах котлам, чтобы поливать штурмующего противника кипятком и горящей смолой. Из арсенала доставили, собрали и поставили на боевые площадки метательные машины. Опытные баллистиарии проверили их, метнув каменные ядра и тяжёлые стрелы, взяли под прицел все важнейшие подступы к городу.

— Ты собираешься на стены? — спросила жена Пелопида, увидев, что муж застёгивает свой полотняный, обшитый железной чешуёй панцирь.

— Нет. Еду в лагерь к Эпаминонду. И веду туда же «священный отряд».

Женщина знала, как тяготится муж вынужденным пребыванием в городе, но в глубине души благодарила богов за выпавший ему жребий. Но видно Пелопиду надоело мириться со своим жребием.

— Где наши дочери? — спросил он, взглянув на жену. — Передай им мой привет и поцелуй, — и привлёк к себе женщину.

— Умоляю, береги себя, — прошептала та, прижавшись к холодному металлу на груди мужа.

— Добрый совет для простого воина, — поцеловал её волосы Пелопид. — Но полководец должен думать о том, как сберечь жизни других.

Вскоре топот коня командира «священного отряда» затих в конце улицы.

Люстрат не стал удерживать Пелопида — во-первых, понимал, что это невозможно, во-вторых, знал, что лучший способ облегчить оборону крепости — нанести противнику сильный удар в поле.

«Священный отряд» сейчас будет полезнее там, под Левктрами. Если же военная судьба не будет благосклонна, то в город успеет отойти достаточное для защиты его стен количество войск.

Старый воин, стоя у катапульты на башне у южных ворот, проводил взглядом отряд удалявшихся гоплитов, а затем воздел руки к синим небесам, моля у Зевса победы...

* * *

Укреплённый лагерь! Подумать только! Из-за него пришлось отказаться от немедленной атаки, самим расположиться лагерем в противоположном конце долины, вновь вести разведку и оценивать обстановку. Клеомброт пришёл к выводу, что противник будет вынужден выйти из лагеря с началом движения его войск, и решил не затягивать с решающим сражением.

— Я буду биться на правом фланге монолита, в первых рядах, как велит наш обычай, — заканчивал царь и командующий свой приказ. — Ты, Сфодрий, будешь подле меня, как сам того и желал.

Эгерсид, оставив шатёр Клеомброта, не спеша возвращался к своей море. До вечера было ещё далеко. Воины уже знали, что завтра будет битва, и готовились к ней, как любящие состязания атлеты, уверенные в своих силах, желающие победы и способные победить.

Вот они, ничтожные фиванцы, в своём лагере. Боятся, огородились рвом, насыпью, забором, залезли на холм! Ничего, достанем вас из-за ограды, снимем с холма! Говорят, противника почти вдвое меньше, чем нас. Жаль, не каждому достанется по врагу.

«Так и я сегодня буду полировать меч в своей палатке, — подумал Эгерсид, — совещание не займёт много времени. Всё, что приказал Клеомброт, достаточно просто».

Полемарх остановил взгляд на группе воинов, украшавших друг друга сложными причёсками. Лица гоплитов выражали ответственность и серьёзность, они внимательно вглядывались в зеркальную поверхность щитов. Таков ещё один военный обычай спартиатов.

Невысокий плотный человек с ковровым тюком едва не налетел на Эгерсида; бросив поклажу, раскланивался и извинялся.

«Удивительно, как быстро торговцы успевают облепить армию», — подумал полемарх, опустив занесённую было для оплеухи руку, и продолжил путь.

Между тем неприметный человек подхватил свой тюк и поспешил не куда-нибудь, а прямо к шатру Клеомброта.

— Покажи это царю и доложи обо мне, — предъявил он обломок серебряной монеты начальнику караула. — Будь уверен, за промедление ты будешь наказан!

Молчаливый страж исчез за пологом шатра.

— Иди, — коротко бросил он неприятному посетителю, вскоре появившись обратно, и тот бесшумно скользнул в полевые покои спартанского царя.

Клеомброт неподвижно сидел в кресле. Двое дежурных телохранителей, подобно статуям золочёной бронзы, стояли по бокам.

— Я Кебет, служу господину Поликрату... — согнулся перед ним в низком поклоне человек, отбросив капюшон бурого плаща.

— Знаю. Принёс?

— Только тебе одному, царь, — торжественно произнёс лазутчик.

Клеомброт знаком удалил стражей. Кебет ловко расшнуровал тюк, и в лучах пробивавшегося сквозь стены шатра вечернего солнца золотом сверкнула шкура гигантского хищника. Кроме того, на свет появилась ясеневая палица, лук со спущенной тетивой и колчан грубой кожи, полный пернатых стрел. Толщина сложного древка лука и внушительные размеры палицы говорили о небывалой силе того, кто некогда владел этим оружием.

Те, кто хорошо знали скупого в проявлении чувств Клеомброта, сказали бы, что царь ликует, увидев эти предметы.

— Господин Поликрат сказал, что награда будет достойной, — вкрадчиво напомнил лазутчик, — дело было нелёгким, да и работал я не один, а с помощниками. Сейчас они распространяют среди фиванцев панические слухи о пропаже.

— Награжу, — кивнул Клеомброт, — заслужил. Ты и в самом деле ловок, — бросил он Кебету увесистый кошель золота. — Теперь ступай и помни — никому ни слова!

— Я сам заинтересован в тайне. Иначе фиванцы достанут меня даже со дна Океана, чтобы предать мучительной смерти, — кланялся, исчезая, лазутчик.

Вскоре шатёр вновь заполнился приближёнными царя и жрецами.

— Перед вами, — торжественно объявил Клеомброт, — шкура Немейского льва и оружие великого Геракла из священного хранилища в Фивах!

Глаза присутствующих изумлённо уставились на дорогие сердцу каждого эллина реликвии. Дивились величине грозной палицы, чьё благородное дерево хранило следы сокрушённых черепов и костей врагов легендарного героя, мощи лука, подвластного лишь рукам полубога, размерами шкуры льва, служившей Гераклу и панцирем, и одеждой. Кем же нужно быть, чтобы одолеть один на один такое чудовище?

— Известно, что фиванцы считают великого героя своим защитником и покровителем, — продолжал Клеомброт. — Теперь, с исчезновением священных реликвий страх войдёт в их сердца, ослабит тела и души!

Ликование спартанской знати, вышедшей из царского шатра с новым залогом победы в предстоящей битве, распространилось по лагерю и охватило всех, кроме старого жреца, донимавшего утомлённого за день командующего.

Клеомброт мог напомнить, что во время похода царь является также верховным жрецом, и удалить надоедливого, но счёл это неразумным. Он и сам слышал историю о некогда живших в Левктрах Скидасе, отце нескольких дочерей. Как-то девицы имели неосторожность попасться на глаза оказавшимся здесь спартиатам, и были изнасилованы до смерти, а может быть, и сами лишили себя жизни после роковой встречи. Несчастных похоронили на Левктрийской равнине; так и зовут их Левктридами.

Скидас пытался добиться возмездия в Спарте, но тщетно. Тогда он проклял спартиатов за это преступление и убил себя на могиле дочерей...

— Бойся, царь, Левктрийского гнева! — вскричал жрец.

Мести Левктрид и их отца Клеомброт не опасался, но распространения подобных слухов перед сражением желал меньше всего.

— Слушай меня, — царь положил тяжёлые руки на плечи старика. — Во-первых, это было так давно, что никто не помнит. Во-вторых, город с названием Левктры есть в Лаконии, есть и в Аркадии близ Мегалополя. Скажешь ли ты точно, где именно жил несчастный Скидас со своими дочерьми? Иди, отдохни...

Проводив гостя, царь всё же вызвал главного жреца-гадателя: нельзя допустить, чтобы такие страхи влияли на исход гадания и тем более — на настроение войска. Лишь покончив с неприятным делом, Клеомброт потребовал фиал крепкого вина и запретил пускать в шатёр всех, кроме эпистолярия. Он, командующий, завтра будет сражаться наравне с другими воинами и тоже нуждается в отдыхе.

* * *

Фиванский лагерь шумел, взволнованный радостной вестью: прибыл «священный отряд» во главе с доблестным Пелопидом! Мрачная решимость умереть за родной город, преобладавшая в настроении войска до сих пор, сменилась решимостью победить и верой в победу.

— Спартиаты? — то здесь, то там громыхал уверенный голос победителя при Тегирах. — Настоящих спартанских аристократов у Клеомброта не больше тысячи. Остальные — периэки, союзники да скириты. Мы уже побеждали их и победим ещё!

Так, беседуя с воинами и дивясь про себя устройству лагеря, где даже костры разводились только в указанных местах, добрался он до оружейных мастерских; там и нашёл своего друга. Среди шума инструментов, голосов и суеты Эпаминонд торопил мастеров.

— Что это? — удивлённо воскликнул командир «священного отряда», увидев копья небывалой, неправдоподобной длины. Связки этого диковинного оружия несли сразу несколько человек, как брёвна.

— То, что поможет нам справиться с преимуществом спартиатов в числе и воинских навыках. Ведь в фаланге оружием действуют только воины первой, второй и отчасти третьей шеренг. Как сделать так, чтобы бойцы последующих шеренг тоже поражали противника, а не просто давили своей массой на передние? Ответ простой — удлинить копья. Действовать таким оружием можно только обеими руками, потому ещё год назад заказал я несколько тысяч небольших аргивских щитов с шейной лямкой. Левая рука гоплита освободилась!

— Совету беотархов ты говорил тогда, что сделал это из экономии!

— Не хотел раскрывать тайну раньше времени. Пусть это будет неожиданностью для противника. Ну а ещё ремесленники изготовили древков в три раза больше, чем наконечников. Осталось только соединить их прочными железными рукавами, и длинные копья готовы! В горах они ни к чему, и в поход мы их с собой не брали. Но здесь, на Левктрийской равнине... Я сразу же велел доставить из города заранее приготовленные древки и железные рукава. Работа почти завершена. Пусть теперь спартиаты превосходят нас общим числом — на каждого гоплита первой шеренги их монолита будет нацелено не менее четырёх фиванских копий!

— Думаю, завтра тебе удастся неприятно удивить противника..

— Будет лучше, если вся фиванская армия неприятно удивит его, — ответил стратег.

Лишь далеко за полночь беотарх забылся сном, но и этот тревожный отдых через некоторое время был нарушен Пелопидом.

— Что случилось? — Эпаминонд сел на походном ложе.

— Ещё вчера, — тихо заговорил друг, — я вспомнил о Левктридах и подумал, что не зря мы сошлись со спартиатами здесь, где погребены несчастные девы. Сейчас мне приснился странный сон: у окутанных дымкой надгробий несколько молодых женщин с плачем простирали ко мне руки, проклиная спартиатов. Туман за ними сгущался и стоял подобно стене. Вдруг из него появился худой старец с горящими гневом глазами. Я понял, что это Скидас, отец несчастных. Грозным голосом он потребовал от меня принести в жертву его дочерям белокурую девушку, если я желаю победы фиванскому оружию. Я проснулся и поспешил к тебе, ибо повеление старца кажется мне ужасным.

Эпаминонд выслушал друга с возрастающей тревогой.

— Надо собрать командиров и пригласить прорицателей, — сказал он, надевая хитон. — Скоро рассвет, они уже должны подняться.

Вскоре площадка перед шатром стратега заполнилась людьми в доспехах; среди них выделялся своими белыми одеждами прорицатель Феокрит. Озадаченно молчали — к подобным сновидениям следует относиться серьёзно, а перед битвой — тем более.

— В древности так действительно бывало, — выступил вперёд немолодой воин. — Например, Агамемнон, царь Микен, принёс в жертву богам свою дочь Ифигению, моля их об удаче в походе. Но человеческие жертвоприношения не совершались настолько давно, что ныне кажутся варварством. Поэтому предлагаю считать ужасное требование беззаконным и во внимание его не принимать!

— Ты не прав, — возразил муж не менее почтенного вида. — Людей приносили в жертву ещё не так давно. Вспомни, ведь заколол Фемистокл множество пленных персов в честь Диониса Кровожадного накануне морского сражения при Саламине? И афинянам была дарована победа!

Мнения разделились. Одни требовали в точности исполнить волю высших сил, другие доказывали, что такая жертва не может быть угодна отцу всех богов и людей Зевсу. Скорее всего, это желание демонов, которых радует убийство и человеческая кровь. Не следует обращать на них внимания, ибо демоны бессильны сами по себе; их нелепые и злобные желания могут возникать и сохранять силу только при слабости человеческой души...

Пелопид стоял с видом человека, испытывающего величайшее затруднение. Феокрит же, чей голос мог стать решающим, пока важно хранил молчание.

Вдруг частый дробный топот копыт и звонкое ржание заставили замолчать споривших: светло-золотистая молодая кобылица оторвалась от коновязи, подобно ветру пронеслась вдоль поперечной линейки лагеря и как вкопанная остановилась у шатра стратега. Посмотрев на оторопевших людей, она вновь заржала, ударив копытом и дерзко тряхнув светло-рыжей гривой.

— Вот тебе и жертва, — воскликнул прорицатель, указывая на резвую кобылицу, — нечего ждать другой девы, бери ту, что посылает Бог!..

Дым жертвенного огня, разведённого у расположенных рядом с лагерем надгробий, ровным столбом поднимался вверх и таял в первых солнечных лучах. Именно под этими камнями, утверждал Феокрит, и погребены несчастные Левктриды.

— Вам надлежит рассказать своим воинам о сне Пелопида, — наставлял командиров Эпаминонд. — Особо укажите, что божества с благосклонностью приняли жертву!

— Хочу сказать тебе, — обратился к стратегу один из них, — со вчерашнего дня пошли тревожные слухи об исчезновении священного оружия Геракла из хранилища в Фивах. Настроение воинов падает. Хуже всего, что реликвии действительно исчезли!

— Это так, — подтвердили его слова ещё несколько командиров. — Кроме того, двери остальных святилищ открылись сами собой!

Тревожное известие, к удивлению, неожиданно обрадовало стратега.

— Это значит, — торжественно провозгласил он, — что великий герой Эллады спустился с Олимпа, сам забрал своё оружие и отправился на битву вместе с нами! Он здесь, незримый, в лагере, и будет сражаться в наших рядах! Нет сомнения, что и другие божества, покровители Фив, сейчас находятся на Левктрийской равнине, чтобы помочь нам в трудной борьбе!

Лица командиров просветлели: то, что грозило духовной силе армии, командующий сумел обратить на её пользу.

— Теперь, — продолжал Эпаминонд, — к подножию холмов. Там, в поле, я сообщу вам план битвы.

Пелопид слушал друга с возрастающим изумлением. Мысли стратега, облечённые в слова приказа, были строго логичны и в то же время... необычны.

Да, спартиатов больше, и придётся построить фалангу не в обычные двенадцать, а в восемь шеренг, чтобы избежать охвата флангов. Здесь вся надежда на стойкость защитников родного города и их длинные копья. Но шесть синтагм сведены в отдельный отряд и получили приказ построиться на левом фланге всего лишь в тридцать два ряда по фронту, но в целых сорок восемь шеренг в глубину!

— Вы образуете эмбалон[111], — объяснил стратег специально назначенному командиру отряда. — Ваша задача — сокрушительным ударом на узком фронте, вложив в натиск все силы, прорвать строй врага и выйти в незащищённый тыл спартанской фаланги! «Священный отряд» расположить позади эмбалона. Если в ходе сражения противник попытается охватить его левый фланг, ты, Пелопид, стремительной атакой сорвёшь эту попытку!

Лёгкая пехота получила задачу обеспечивать правый фланг фиванского монолита. Ширина фронта боевых порядков на этот раз такова, что даже быстроногим лучникам не успеть уйти из-под удара сближающихся масс тяжёлой пехоты. Там же, за правым флангом, было приказано держаться и коннице.

— Я поставлю вам задачу после того, как увижу спартанское войско с этого холма, где буду находиться во время битвы. Готовьте войска. Выступаем по сигналу трубы...

* * *

— Какова воля богов? — спросил уже закованный в бронзу и облачённый в пурпурный плащ Клеомброт жреца, прибывшего сообщить результаты гадания.

— Мы внимательно осмотрели внутренности жертвенного ягнёнка и нашли, что граждане Спарты надолго запомнят этот день, — склонился тот под взглядом царя.

Немного помедлив, Клеомброт жестом пригласил полемархов и лохагосов к длинному столу, приготовленному для завтрака прямо под открытым небом.

Фиалы с неразбавленным вином. Опять. В последнее время спартиаты всё чаще нарушают свой обычай, и без примера царя здесь не обходится. Правда, на этот раз Клеомброт быстро прекратил возлияния, ограничившись одним кубком.

— Продолжим после битвы. Скоро у нас будет хорошая причина для пира, — сказал он, поднимаясь. — Выступаем через час. Воины успеют подкрепиться и надеть доспехи.

Лагерь был пронизан напряжением. Оно витало в воздухе, в громких возбуждённых голосах, в звоне металла, в снующих вестовых.

— Это фиванец! — крикнул кто-то, указывая на всадника, подскочившего чуть ли не к самым палаткам.

— Держи его!

Но наездник уже летел к гряде невысоких холмов, скрывавших фиванский лагерь, уходя от запоздалых стрел и рванувшегося на перехват конного разъезда.

* * *

— Спартиаты надевают доспехи! — доложил стратегу дежурный помощник эпистолярия.

— Сигнал! — коротко бросил Эпаминонд.

Над лагерем поплыли чистые звуки серебряной трубы.

Синтагмы тяжёлой пехоты одна за другой молчаливо покидали лагерь. Только мерный топот множества ног в военных сандалиях да отдельные команды.

Колонна вытягивалась через восточные ворота к северным склонам гряды холмов, где командиры на невидимом для спартиатов рубеже строили войска в плотный монолит.

Через северные ворота, покачивая длинными копьями, выходила кавалерия. Большая часть войска покинула лагерь; Эпаминонд потребовал коня и поскакал к гряде холмов. За ним потянулись дежурные помощники эпистолярия, конные вестовые, телохранители.

Стратег поднялся на гребень холма, окинул взглядом простиравшуюся перед ним равнину.

Впереди — всего лишь какая-то тысяча шагов или чуть больше — формировался подобный сокрушительному кулаку спартанский монолит. Правофланговая мора уже стояла в боевом порядке, сверкая наконечниками копий, яркой бронзой доспехов, пламенея пурпуром плащей.

Слева к ней пристраивались новые и новые ряды из колонны, хвост которой исчезал в лагере на подножье горы в южной стороне равнины, а из-за правого фланга заезжали нестройные массы конницы, валили толпы скиритов.

Эпаминонд оглянулся: за левым, крайним в гряде холмом назначенные синтагмы уже создали ударный прямоугольник эмбалона, за ним выравнивал ряды «священный отряд». Вот и Пелопид — издалека видна его могучая фигура. Судя по энергичной жестикуляции, отдаёт какие-то указания своим отборным тяжёлым пехотинцам. Остальные войска подходят из лагеря и строятся в восьмишереножную фалангу, плотно примыкающую своим левым флангом к эмбалону. Эпистолярий и его помощники, вооружённые таблицами с чертежами и записями, контролируют построение — боевой порядок должен быть в точности таким, каким задумал его стратег.

Эпаминонд внешне кажется невозмутимым, но сильно стучит в металл панциря сердце командующего: слишком быстро наливается силой золотисто-алый лаконский монолит. Видна выучка лучших войск Эллады. Если противник завершит построение и нанесёт удар прежде, чем фиванские войска сформируют свой боевой порядок, то замыслам стратега не будет суждено осуществиться, а имя его навеки будет связано с поражением и позором. Сердце стучит, хотя глаз видит — расчёты верны, расстояние между лагерем и рубежом формирования боевого порядка фиванских войск значительно меньше, чем у спартиатов, а значит, есть необходимый выигрыш во времени. Но что происходит в самом лагере? Какие-то воины гонят к нему беспорядочную толпу людей, щедро награждая их пинками.

Эпаминонд направил туда вестового, а другого послал за начальником кавалерии, чьи силы накапливались за правым холмом.

— Смотри, — указал он поскакавшему воину в пышном фессалийском доспехе на массу лаконских всадников, собравшихся перед своей тяжёлой пехотой, — похоже, Клеомброт намерен ударом конницы сорвать наше построение или задержать, не дав преодолеть холмы. Атакуй их левый фланг, едва они двинутся, смети с поля лаконскую кавалерию, расправься с лёгкой пехотой, а затем берись за левый фланг и тыл спартанской фаланги!

Тем временем вернулся первый вестовой: оказывается, маркитанты, торговцы, и прочие прибившиеся к армии люди бросились бежать при первых слухах о спартанском наступлении. Тогда командир небольшого отряда наёмников на фиванской службе решил водворить их обратно, чтобы пресечь дурной пример паники. Сейчас он спешит занять своё место в боевом строю. Эпаминонд лишь молча кивнул.

* * *

Гигантский монолит вырастал на равнине. Воины подбадривали друг друга, говорили о будущих подвигах. Командиры выравнивали ряды и шеренги. Позади каждой эномотии занимали места суровые оурагосы, готовые на месте покарать любого малодушного. Правда, здесь, на правом фланге, где пламенеют пурпуром плащи подлинных сыновей Спарты, в них нужды нет.

Сила, невиданная прежде, собралась на Левктрийской равнине. Фронт фаланги уже простирался на несколько сотен шагов, а войска подходили и подходили.

Эгерсид, проверив строй моры, отправился на доклад к Клеомброту — он стоял вместе с эпистолярием в нескольких десятках шагов перед центром боевого порядка.

— Ты опять хмур, полемарх? — в голосе царя звучала зловещая радость. — Не пройдёт Гелиос и четверти своего пути, как мы будем пировать в лагере врага!

— Фиванцы, — Эгерсид указал рукой куда-то за спину командующего.

Клеомброт испустил ругательство: противник переваливал через гребни холмов, очевидно, решив спуститься на равнину уже в боевом порядке. При этом случилось неизбежное — ряды фиванской фаланги расстроились, шеренги разорвались, и казалась она отсюда всего лишь жидкой толпой, растянувшейся на сотни шагов по фронту.

Самое время для атаки, но спартанский монолит ещё не успел завершить построение!

— Ударь по этому сброду прежде, чем они сомкнут ряды на равнине, — прокричал Клеомброт кстати подскакавшему с докладом начальнику кавалерии. — Мы подоспеем следом, и всё будет кончено!

На левый фланг уже неслись гонцы с категорическим приказом ускорить построение. Последние подходившие к монолиту подразделения перешли на бег.

Эгерсид занял своё место в пятнадцати шагах перед правым флангом моры. Лохагосы, пентеконтеры и эномотархи вышли соответственно на десять, пять и три шага вперёд. Эпистолярий и его помощники оставили царя и встали в строй — в бою они будут действовать копьём и мечом наравне с другими бойцами.

Тем временем масса всадников, собравшихся перед фалангой, пришла в движение и покатила туда, где пытались сомкнуть строй фиванские гоплиты. Но что это? Из-за холма наперерез им вылетают кавалеристы противника и, склонив копья, мчатся вперёд, пригнувшись к шеям злых фессалийских жеребцов! Все в катафрактах[112].

Дурное предчувствие коснулось Эгерсида прежде, чем случилось непоправимое. Вскоре конные массы смешались в яростной схватке перед самой фиванской фалангой, заслонив её собой.

Полемарх наблюдал не только за ходом кавалерийского боя, но и за своим командующим. Вот царь выхватил меч и поднял его вверх, одновременно воздев к небу левую руку. Это значит, что он запел пеан, подавая знак к началу атаки.

Командиры, а за ними и остальные воины подхватили голос царя:

— Славная доля — в передних рядах с врагами сражаясь,

В подвигах бранных смерть за отчизну принять!

Слова военного гимна, казалось, провели черту за спиной каждого, посылая его туда, где грохотал конскими копытами, лязгал металлом и надрывался человеческим криком кавалерийский бой.

Не прерывая пения, Клеомброт повернулся и зашагал на врага. Качнулись копья, и тяжёлое тело монолита двинулось за ним мерной поступью. Царь шёл не прямо, а смещался по диагонали вправо, так что скоро присоединился к своему отряду телохранителей из трёхсот отборных воинов лучших родов Спарты.

Эгерсид перехватил копьё в левую руку под щитом, опустил шлем. Пение смолкло.

В прорези шлема видно, как лаконские всадники — сначала единицами, десятками, потом сотнями стали отделяться от схватки и, бросая оружие, искать спасения в бегстве.

Слишком велик перевес фиванской кавалерии в количестве, организованности, вооружении, чтобы бой мог продолжаться долго.

Окрылённые успехом фиванские всадники гнали противника, как волки перепуганных оленей, поражая настигнутых ударами тяжёлых копий и длинных мечей. Преследуемые пытались уйти за фланги своего наступающего монолита, но тщетно: тяжёлой пехоте некогда было спасать разбитую кавалерию.

Часть всадников, обезумев, на полном скаку врезалась в ряды своей фаланги, смешав их и нарушив чёткий ритм движения гигантской живой боевой машины. Дисциплинированные воины, правда, быстро сомкнули строй, выставив вперёд копья.

Конный шквал перед фронтом уходил, слабея. Фиванские всадники занялись преследованием остатков лаконской кавалерии и истреблением скиритов, тех, кто уцелел под копытами своей бегущей конной массы. Лёгкие пехотинцы, предоставленные сами себе, рассеянные по полю, были почти бессильны со своими дротиками, ножами и дубинками в борьбе со столь грозным противником.

Фиванская фаланга времени зря не теряла — вот она, спустилась к подножью холмов и идёт навстречу аккуратными рядами. Хорошо видны скрещённые под «теттой» палицы на щитах, лица под шлемами. Хищно сверкают на солнце острия копий.

Раненые конники — те, кто может, — стремятся скорее уйти, уползти с пути живых боевых машин, тяжёлых и неумолимых. Гоплиты переступают через тела людские и конские, топчут их.

Полемарх успел увидеть, как за левым флангом вражеского монолита с холма сползает широкая мощная колонна, и понял, что должно произойти. Слишком поздно искать ответ на ход фиванского полководца. Разве что смести, свалить, раздавить фалангу противника прежде, чем этот живой таран проломит лаконский строй.

Впереди — рукопашный бой, где движение тела должно опережать мысль. Иначе — гибель. Эгерсид перешёл на бег, увлекая свою мору. С яростным многоголосым криком плотные многотысячные массы закованных в тяжёлую бронзу людей устремились навстречу.

В последний миг Эгерсид косым движением щита отразил нацеленные в него острия, ударом древка отбил копьё, угрожавшее справа, и резким коротким толчком всего тела послал своё оружие вперёд. Поня — наконечник — нашёл цель. Он тут же бросил уже бесполезное, заклиненное телами копьё, выхватил меч и врубился в первую шеренгу противника.

Задние шеренги обеих фаланг навалились на передние. Воины что было сил упирались ногами в землю, стараясь продавить, осилить, опрокинуть такую же массу с противоположной стороны. Действовать оружием было трудно, но не меньшее значение имели простое давление и вес множества людских тел.

Фаланга — не просто скопление бойцов, но единый организм. Когда противостоящая живая стена продавится, прогнётся и порвётся под натиском, тогда и утратит она своё единство, а значит, перестанет существовать. Тогда придёт одоление. Победители пройдут по телам павших, работая копьями и мечами, а побеждённые побегут.

Первая шеренга лаконского монолита почти полностью повисла на фиванских копьях — не было никакой возможности пробраться сквозь эту стальную щетину острых наконечников.

Жуткая теснота не позволяла извлечь оружие обратно, и мёртвые тела поддерживаемые сзади напирающими лаконцами, а спереди — натиском фиванцев, перемешались в схватке с живыми.

Потери первой шеренги фиванцев тоже были велики, но лишь отдельным спартанским воинам удалось вклиниться в строй противника. Меж рядов и шеренг ползли к смельчакам длинные копья, пресекая их путь.

И всё же более тяжёлая и мощная лаконская фаланга одолевала! Фиванский строй в центре заметно прогнулся; ещё одно усилие — и он лопнет, превратившись в охваченную смятением толпу!

Прежде чем живые стены с тяжким ударом столкнулись, Клеомброт заметил необычную особенность в боевом порядке войск Эпаминонда, сумел оценить угрозу и успел отдать приказ двум последним шеренгам правофланговой моры охватить противника; те, сделав поворот направо, длинным щупальцем потянулись к левому флангу фиванцев. Но тут навстречу им с яростным криком трёх сотен глоток рванулся «священный отряд». Впереди бежал гигант в открытом шлеме, и было видно его свирепое лицо. Лаконская фаланга была раздавлена прежде, чем успела превратиться в ударный кулак, а чуть позже гоплиты Пелопида сами вцепились мёртвой хваткой в правый фланг спартанского монолита. Ослабление строя на две шеренги там, куда нацелил удар эмбалона спартанский полководец, — вот и весь результат манёвра Клеомброта.

Мимо кипящего побоища проскакал гонец. Он шёл по легко заметному следу фиванской кавалерии — трупам лаконских всадников, брошенному и изломанному оружию. Впрочем, победители недолго преследовали побеждённых: увидев почти пустой спартанский лагерь, они захватили его и занялись грабежом. Там и нашёл посланник фиванского гиппарха.

— Эпаминонд приказал тебе немедленно атаковать спартанскую фалангу с тыла, — произнёс он, глотая от волнения и быстрой скачки слова, — иначе будет поздно.

Начальник кавалерии с сожалением посмотрел на лагерь: не зря спартиаты взяли Кревсии, здесь есть, чем поживиться.

— Сообщи стратегу, что ударим как можно скорее. А заодно передай ему это — обнаружили в шатре Клеомброта.

Гонец уложил на конскую спину аккуратно завязанный тюк и, обгоняя вереницу пленных, поскакал туда, где с вершины холма наблюдал за битвой командующий.

* * *

Эгерсид ударом эфеса оглушил фиванского гоплита, полоснул лезвием меча тянувшуюся к нему руку с кинжалом и, напрягая мускулы, вырвался из смертельной давки человеческих тел. Вздохнул, расправил плечи: благодаря своему искусству и надёжному доспеху ему удалось избежать серьёзных ран.

Какое-то время, припоминал полемарх, его лучшие бойцы шли следом. Ещё совсем недавно Эгерсид чувствовал, как отчаянно бьётся рядом Антикрат. Но прорвался сквозь мгновенно сомкнувшийся за ним вражеский строй лишь один полемарх.

Совсем близко живой таран фиванцев дружно ухнул и неумолимо двинулся вперёд, сначала медленно, затем набирая ход. Вслед за ним потянулось и крыло фаланги, сквозь которое прорвался Эгерсид. Больше ничего увидеть не удалось — к нему уже бежали с копьями наперевес замыкающие бойцы фиванской фаланги.

* * *

Спартанский монолит выгнул строй противника дугой и продолжал натиск, несмотря на стрелы и дротики фиванской лёгкой пехоты, зашедшей в его тыл. Не больше успеха имела бы маленькая собачонка в своих потугах остановить устремившегося на охотника тяжёлого вепря. Только топот вернувшейся на поле боя фиванской конницы заставил последние шеренги прекратить напор, развернуться, прикрыться щитами и выставить копья, чтобы отразить новую угрозу. Но правый фланг лаконского монолита уже ощутил неодолимый ход живого тарана противника. Почти одновременно упали опрокинутые им могучие спартанские бойцы правого крыла; по ним шли фиванские гоплиты, добивая упавших копьями и мечами.

Натиск эмбалона был так силён, что свалил наземь даже Клеомброта. Он тут же вскочил и взмахнул мечом, призывая к сплочению бойцов своей охраны.

— Царь, уходи в центр, здесь тебе грозит гибель, — хрипло прокричал сквозь грохот битвы Сфодрий. — Нам не сдержать их здесь!..

Старый воин отбивал удары щитом и мечом, доспехи его были промяты и окровавлены, шлем сбит, седые волосы растрепались.

— Что ты мне предлагаешь? — прорычал ему Клеомброт. — Спартиат не бежит от врага, а побеждает или гибнет там, где стоит!

Сфодрий уже не слышал: несколько фиванских гоплитов разом всадили в него копья.

Спасайте царя! — во всю мощь своих лёгких кричал эпистолярий. Поздно! Клеомброт качнулся, как подрубленный дуб, и с тяжёлым грохотом упал навзничь. Лавина наступающей пехоты противника тут же поглотила его.

В едином бешеном порыве бросились на стену эмбалона царские телохранители. Не уберечь царя — позор. Отдать врагу его тело — позор неслыханный. Лишение красного плаща, жалкая жизнь изгнанника или казнь. Пятно на славные имена и деяния предков. Презрение сограждан. Лучше смерть на месте здесь, в бою. Всё это одновременно поняли молодые аристократы, лучшие бойцы Спарты, и преисполнились нечеловеческих сил.

Золотисто-красные воины скосили первые шеренги живого тарана, прошли по телам павших и извлекли из-под груды трупов тело Клеомброта. Пока одни сдерживали натиск врага, другие соорудили носилки из щита и копий, дабы мёртвый царь покинул поле битвы, как подобает спартиату.

Дорогую цену заплатили телохранители: лишь несколько десятков из трёх сотен вырвались из гущи сражения. Вперемешку лежали трупы фиванцев и спартиатов там, где дал свой последний бой Клеомброт.

Плотно окружив носилки, уходили стражники к лагерю в сопровождении лёгкой пехоты противника, и то один, то другой раненый стрелой или дротиком золотисто-алый воин отставал от товарищей, чтобы в последний раз сойтись с врагом и с честью лечь на Левктрийской равнине.

Яростным криком Пелопид остановил рванувшихся вслед за телохранителями гоплитов:

— Враг ещё не разбит!

Эмбалон и «священный отряд» охватили правый фланг спартанского монолита и беспощадно перемалывали его копьями.

Весть о гибели командующего и поражении правого фланга быстро неслась по лаконским рядам, подрывая веру в победу. Центр прекратил продвижение, в то время как воодушевлённые фиванцы дружно усилили натиск по всему фронту. Ещё один напор... Тысячи ног изо всех сил упираются в истоптанную землю, роют в ней борозды подошвами сандалий... Ещё... Лаконский строй дрогнул, подался назад и... Лопнули невидимые внутренние связи фаланги. Недавно грозный монолит обернулся охваченной паникой огромной толпой, бегущей к своему лагерю!

Эпаминонд оставил холм и прилагал все силы, чтобы заставить своих гоплитов соблюдать строй при преследовании: даже после всех потерь разбитый противник вряд ли уступает в числе победителям, чем закончится дело, если бой возобновится в виде множества поединков? Кроме того, длинные копья фиванцев имели смысл только при действиях плотным строем...

Лишь у самого лагеря чудом оставшийся в живых Гипермен сумел остановить бегущих. Лаконцы сбились в тесную массу, ощетинились оставшимся оружием. Они были готовы биться — не за победу, но чтобы дороже продать свою жизнь и свободу.

Эпаминонд понял всё и счёл за благо отказаться от новой атаки. Зачем? Победа одержана. Небывалая. Впервые военная мощь Спарты сломлена в полевом сражении! На истёртой ногами, залитой кровью Левктрийской равнине можно воздвигать гордый трофей.

— Боги даровали нам победу! — кричал стратег, разъезжая перед шеренгами восторженно вторивших ему воинов. — В наших рядах незримо сражался сам Геракл и поражал врагов! Вот священное оружие величайшего героя Эллады — оно найдено на поле битвы! — и высоко поднимал тяжёлую ясеневую палицу полубога.

* * *

Эгерсид в помятых, залитых кровью от шлема до поножей доспехах, окружённый почти двумя десятками фиванских пехотинцев, медленно переступал скользящими шагами, время от времени делая резкие развороты в сторону, откуда чувствовал приближение угрозы. Неподвижно лежащие на земле тела убеждали фиванцев, что этот высокопоставленный спартанский командир будет нелёгкой добычей. Иногда полемарх делал короткие выпады, пугая врагов красным клинком. Те шарахались, а потом вновь окружали его. Тяжелеет в давно не знавшей отдыха руке меч, оттягивает плечо щит. Спасает лишь то, что нет среди воинов противника того, кто смог бы организовать нападение разом со всех сторон.

Длинное фиванское копьё стремительно пересекло круг и впилось в спину спартиата. Вздрогнул всем телом под пробитым панцирем и замер на стальном острие полемарх. И тут вскочивший на ноги гоплит, размахнувшись своим щитом, обрушил удар на его голову.

Тьма вошла в глаза Эгерсида, ноги подкосились, и с тяжёлым грохотом доспехов он упал на тела сражённых им врагов.

Часть третья

МАНТИНЕЯ

I

— Удивляюсь, почему Мол дал тебе серебро на расходы. Должно быть, о другом думал, иначе нагрузил бы твои плечи связкой железных спартанских денег, — добродушно подтрунивал Ксандр над здоровяком Лиром.

— Деньги, деньги, — проворчал тот, — зачем их только придумали?

— Спроси учителя Зенона. Он хорошо знает, что такое деньги. Я сам это не сразу понял.

— Если учёный знает про деньги всё, — продолжал Лир, — то почему у него их никогда не было?

— Не было больше, чем нужно. А нужно учителю для себя совсем немного...

Так, беседуя, приятели подошли к усадьбе недавно умершего периэка. Покойный был одинок, и всё имущество отошло к племяннику — судовладельцу из Прасии. Тот же устроил распродажу, чтобы рассчитаться с долгами дяди и не остаться в накладе самому. Управляющий Мол, прослышав об этом, решил по сходной цене приобрести для нужд мастерской осла с повозкой. Дело было поручено обученному грамоте и счёту Ксандру, а также внушительному Лиру — чтобы у встречных не возникали дурные мысли при виде одинокого подростка с деньгами или с покупкой.

Войдя в окружённый каменной оградой двор, Ксандр быстро выделил среди нескольких человек наследника, с вежливым поклоном приветствовал его от имени хозяина и изложил суть дела.

— Воспитанный молодой человек, — сказал судовладелец, — и образованный, судя по речи. Видно, любит тебя Этион, раз не жалеет денег на учителей. Доставь-ка сюда, — велел он своему рабу, — Хрипуна и повозку.

Крупный серый осёл ступил во двор и издал рёв, подтвердивший его кличку. Ксандр встрепенулся: ну конечно же это осёл из его деревни, тот самый, что исчез вместе с двумя илотами незадолго до роковой ночи. Все приметы совпадают. Только звали его не Хрипун, а Крикун. Да и повозку, сработанную их деревенскими умельцами, трудно спутать с другой.

Юноша не выдал своего волнения и принялся торговаться вежливо, но обстоятельно. В конце концов, ему удалось сэкономить пару оболов из отпущенной управляющим суммы.

— Давно ли у вас этот осёл? — спросил Ксандр пожилого раба, когда тот помогал запрячь Хрипуна в повозку.

— Года два. Хозяин купил его у двух молодых спартиатов, совсем мальчишек. Были они, может, чуть старше, чем ты сейчас.

— Не помнишь их имена?

— Они мне не представлялись. Вот ирена их знаю — Лисикл. Зашёл на следующий день проверить, сколько серебра его волчата выручили. Такого не забудешь! Я вот что тебе скажу, парень: спартиаты тоже любят серебро, сильно любят!

Но Ксандр уже не слушал его, лишь механически кивал головой: значит, пропавшие односельчане тоже стали жертвой волчьей стаи Лисикла!

— Ты торговался как настоящий купец, — хитро подмигивал приятелю Лир, когда они шли обратной дорогой. — А что мы сделаем с вырученными оболами?

— Отдадим Молу, — пресёк его надежду покутить Ксандр. — Ведь в купчей, — похлопал он по сумке, где лежали свёрнутый в трубку папирус и письменные принадлежности, — всё отмечено.

— Верно, — протянул разочарованный Лир. — Мне показалось, ты сообразил как припрятать разницу, когда увидел Хрипуна: глазами в него так и впился! Значит, не из-за денег.

А из-за чего? Молчишь? Что ж, храни свою тайну. Мог бы и доверить — я ведь никому не проговорился о твоих ночных прогулках, хотя они могут плохо кончиться!

— Когда-нибудь скажу, — обещал Ксандр; ему не хотелось обижать искренне привязанного к нему здоровяка.

Образы жестоких ночных убийц вновь предстали перед глазами. Однажды он встретил стражей из эномотии Лисикла, проследил за ними и с тех пор не упускал возможности побывать возле их расположения, этого волчьего логова. Некая сила заставляла его играть с опасностью, незаметно держаться вблизи молодых хищников, изучать их нравы и повадки. Ксандр уже запомнил в лицо всю эномотию, а многих и по имени, хотя и не представлял, что он может сделать Лисиклу и его бойцам.

Мол остался очень доволен покупкой:

— А теперь поешь и отправляйся к почтенному Зенону — сказал он, похвалив Ксандра, — сегодня, я знаю, он намерен заняться с вами геометрией.

Так повелось с тех пор, как в доме поселился учёный: первую половину дня он занимался врачеванием, сбором трав, приготовлением лекарств или предавался размышлениям, а во вторую давал уроки — к этому времени Ксандра отпускали из кузницы, а Леоника успевала освободиться от надзора педономов.

Известие с левктрийских полей словно погасило жизнерадостность и задор девочки. После несчастной битвы в Спарте можно было встретить женщин с сияющими лицами, облачённых в праздничные наряды — это были те, чьи близкие пали под копьями и мечами фиванцев. Мужчины исполнили свой долг до конца, и нет на мёртвых вины за поражение, а значит, нет и позора. Пусть печалятся те, чьи родственники ушли с поля сражения невредимыми!

Тело полемарха не было найдено в числе других, когда фиванцы разрешили побеждённым собрать трупы. В ответ на запрос победители заявили, что им ничего неизвестно об Эгерсиде.

Надежду, пусть слабую, вселил и друг без вести пропавшего, лохагос Антикрат, когда его всего израненного привезли умирать в Спарту. Так бы и случилось, но Леоника привела Зенона, и учёный ещё раз подтвердил своё чудодейственное искусство.

Антикрат и другие немногие уцелевшие из тех, кто бились рядом с полемархом, видели, как он прорвался сквозь фиванский строй, и сетовали, что слабосилие и раны не позволили им поспеть за своим командиром. Имя пропавшего полемарха среди бойцов окружалось славой, и отблеск её падал на единственную дочь.

Ксандр не знал, как утешить девочку, чей отец представлялся ему полубогом, да к тому же он испытывал возрастающую неловкость в общении с нею — давала себя знать всё явственнее проступавшая будущая женская красота спартиатки. Юноша с удивлением слушал слова Зенона: человеку свойственно любить своих близких, и это нормально, как естественна скорбь с их утратой. Спартиаты же требуют радоваться гибели дорогих людей в бою вопреки естественным законам души человека. Поведение Леоники доказывает, что педономам не удалось изуродовать душу девочки, чему мы и порадуемся. Далее же бурные силы растущего организма возьмут своё, боль пройдёт, останется только шрам на душе — такие есть у каждого из нас.

Утомлённая гимнастикой тела Леоника с удовольствием занималась гимнастикой ума, погружаясь в решение задач, облечённых Зеноном в форму интересных житейских историй. Ксандр с нетерпением ждал её появления, а после уроков, как и сегодня, провожал домой. Лир шёл чуть позади, поигрывая увесистой дубинкой.

— Фиванцы собираются продать в рабство всех пленных, чей срок выкупа истёк. Боюсь, что и мой отец среди них. Для спартиата рабство хуже смерти, — говорила Леоника.

— Господин Этион обязательно выкупит его, как только узнает, где твой отец, — отвечал Ксандр.

— Твой хозяин и так взял на себя труд по управлению нашим клером. Алким и Дота с этим просто не справятся.

Силы у старых слуг были действительно не те, что раньше, но радушия было не занимать. Отпускать провожатых своей любимицы без угощения они не пожелали. Ксандр при этом внимательно слушал болтовню Доты, стараясь узнать, нет ли в чём нужды в доме — таково было постоянное поручение господина Этиона.

Приятели, тем не менее, не стали засиживаться и откланялись до наступления темноты.

— Успеем к ужину, — мечтательно сказал Лир.

— Сколько же тебе надо, ненасытный?

— Поскольку я в три раза больше тебя, то и надо мне в три раза больше. Не мог же я показать старикам, что мне мало!

— Втрое не обещаю, но можешь съесть мой ужин. Я задержусь.

— Опять твои тайные дела? Не нравится мне это. Слушай, а может быть, у тебя завелась подружка? Ты ведь уже взрослый.

— Скажу одно: нет.

— И то верно. Ты каждый день видишь Леонику. Смотри, испортит она тебя: на других смотреть не захочется, — подмигнул здоровяк.

— Прошу, не надо об этом. Она — спартанская аристократка, а я — беглый илот. Мне пора, — прервал разговор Ксандр и свернул за поворот.

Успел вовремя. Из-за невысокой каменной ограды видно, как великолепный в своих новеньких бронзовых доспехах под красным плащом эномотарх проводит развод стражи.

— С наступлением темноты задерживать всех, у кого нет красного плаща, и доставлять сюда, — звучал повелительный голос Лисикла. — При встрече с грабителями хотя бы одного из них взять живым!

Затем он указал состав смен и отправил первую из них на маршруты, сам же вслед за второй проследовал в барак. Во дворе остался одинокий часовой с копьём на плече.

Ксандр немного выждал в укромном месте за углом и двинулся за тройкой спартиатов во главе с Килоном — тем, кого он ненавидел больше всех после Лисикла. Имя одного из них, ещё неизвестное, Ксандр надеялся узнать сегодня. Ночь сгустилась, улицы опустели, и никто не мешал ему бесшумно двигаться вслед за патрулём.

Стражники обычно громко переговаривались, шутили и хохотали. На этот раз Килон что-то объяснял своим подчинённым так тихо, что разобрать ничего не удалось. Один из патрульных свернул в боковую улочку, Ксандр последовал за двумя оставшимися. Те шли не спеша, изредка вполголоса обмениваясь фразами. Чтобы расслышать их, юноша подобрался совсем близко, мягко переступая подошвами сандалий, напрягая слух и зрение. Вдруг что-то острое кольнуло его в спину; Ксандр вздрогнул, долго копившееся напряжение вырвалось сдавленным криком. Стражники в тот же миг обернулись, уперев копья ему в грудь.

— Попался, хитрец! — торжествующе воскликнул Килон. — Полз следом, как змея, и думал нас провести! Недоумок, я заметил тебя с самого начала!

Кровь бурно шумела в ушах Ксандра, сердце часто билось... «Как глупо. Пока я крался за этими двумя, третий так же неслышно зашёл сзади!»

— Зажги факел! — велел Килон одному из воинов. Вспыхнувший огонь выхватил удивление, мелькнувшее в маленьких злых глазах начальника патруля.

— Ты?! К Лисиклу его! Пусть расскажет кое-что! — повелительно крикнул Килон. — Пошёл! — и сильно пнул повернувшегося Ксандра одетой в бронзу ногой.

Удар был так силён, что юноша отлетел на несколько шагов вперёд, упал на четвереньки и тут же с заячьей быстротой рванулся в тёмные улицы Спарты.

Молодым спартиатам мешали доспехи, особенно поножи.

«Больше не дамся», — думал Ксандр, стараясь выйти на дорогу к усадьбе Этиона. Должно быть, погоня пересекла маршрут другого патруля, и он тоже пустился следом, громыхая металлом.

— Они хорошо знают город, — пульсировала мысль, — лишь бы не пошли наперерез! Хорошо, что у Спарты нет стен. Но выходы охраняются, вон горит костёр поста...

— Держи его! — крик одного из преследователей поднял от огня бородатого стража. В решительном азарте Ксандр уклонился от его длинной руки и ушёл в спасительную темноту.

— Оставайтесь здесь! Сами возьмём! — это голос Килона. Запыхался, коротконогий? Но и второе дыхание Ксандра тоже подходит к концу. Огнём полыхает грудь, всё труднее переставлять ноги.

Что-то длинное, тяжёлое скользнуло над правым плечом, задев его. Копьё! Да что они, видят в темноте, как совы? Собрал оставшиеся силы, ускорил бег. Чувствовал: спартиаты держатся ровно и преследуют уверенно, как стая гончих.

Позади мелькает факел, свет его приближается. Сказываются постоянные упражнения воспитанников Лисикла в беге. Ксандр бежит знакомой дорогой — сколько раз ходил по ней с Леоникой, — и это помогает.

Вот и старая магнолия выдаёт себя ароматом. Ещё каких-то полторы стадии, и он спасён!

Нет, не спасён — холодом обожгла внезапная мысль. Не сможет помочь господин Этион, и только сам подвергнется опасности из-за опрометчивости Ксандра. Бежать некуда! Ноги одеревенели, и юноша почти шагом прошёл мимо магнолии. Тяжёлый топот рядом, вот-вот схватит его безжалостная рука...

Грохот, звон, вопли и ругань заставили обернуться: упавший факел неровным светом освещал громыхавшую металлом груду копошащихся тел. В тот же миг могучая рука подхватила его и вихрем увлекла вверх по склону холма в сторону от дороги.

— Ну что, хорошо погулял? — раздался голос Лира, затащившего Ксандра в чащу кустарника. — Благодарение богам, они внушили подождать тебя здесь и сунуть дубинку меж ног твоим преследователям!

Ксандр в ответ издал что-то похожее на клёкот: грудь казалась переполненной расплавленным оловом, в спазмах ёкал живот, сердце было готово лопнуть или выскочить.

Между тем факел внизу был вновь поднят чьей-то рукой. Некоторое время он кружился на месте, а потом двинулся в сторону Спарты. Видно, преследователи сочли дальнейшие поиски лишёнными смысла.

— Ну а теперь идём домой, — гигант взял Ксандра за руку и повёл его по широкой дуге, обходя дорогу, к дому хозяина.

Пламя в груди юноши сменялось приятным теплом, дыхание становилось глубоким и ровным.

— Думаю, ты должен всё рассказать господину Этиону, — произнёс Лир, выслушав объяснения юноши. — Только прошу, не говори, что я знал о твоих ночных похождениях прежде. Разве что сам спросит.

Этион ещё не спал: в поздний час он любил побеседовать в мегароне с учёным гостем о своих делах. Хозяйственный периэк заметил, что доходы мастерской от этого только возрастают.

— Да ты ранен! — воскликнул Зенон, когда приятели, опустив виноватые лица, появились в зале. — Лёгкий порез. Тем не менее, рану надо обработать; сейчас принесу бальзам.

— Должно быть, наконечник копья, — ответил Ксандр.

— Я догадывался, что твоя история будет иметь продолжение, — Этион медленно ходил по комнате. — Рассказывай. Жду.

Ксандр вздохнул и начал повествование, стараясь говорить кратко, но не упуская ничего важного.

— Ты твёрдо уверен, что этот молодой спартанский воин и есть убийца, участник криптии? — спросил Зенон, смазывая ему рану жгучей жидкостью.

— Несомненно. Это Килон.

— Он мог убить тебя, чтобы скрыть давний промах. Конечно же он солгал товарищам два года назад, что не упустил тебя.

— Следовало давно рассказать о Лисикле и его стае, — серьёзно произнёс Этион. — Тогда я укрыл бы тебя в другом городе. Теперь же враги будут искать беглеца.

— Быть может, уже ищут, — подал голос Зенон, закончив обрабатывать плечо юноши, — этот Лисикл, судя по всему, наделён верным чутьём хищника. Я не стал бы его недооценивать. Начнёт он с твоей усадьбы, Этион! Вспомни, куда бежал Ксандр. Представит всё как охоту за фиванским лазутчиком, разбойником, бунтовщиком — не всё ли равно.

Мы спрячем мальчика! Никто не выдаст — я уверен в своих людях!

— Бесполезно, он установит постоянное наблюдение. Трудно будет объясняться тебе с правителями Спарты, когда эти волки обнаружат добычу!

— Что же делать? Я отправлю Ксандра к своим друзьям в Фокиду с первой же партией товара...

— Поздно. Нежелательного посещения можно ожидать с часа на час. Уходить надо немедленно!

— Как? Отправить его одного ночью в опасную дорогу?

— Зачем же одного? Я давно хотел поблагодарить тебя за гостеприимство, так как меня уже вновь тянет в странствие. Молодой, способный спутник будет очень полезен. Если же я замечу, что жизнь странствующего учёного тяготит юношу, то всегда смогу проводить его к одному из твоих друзей.

— Знаю, мой друг, если ты решил, то отговаривать тебя бесполезно. Но помни, стены этого дома всегда ждут тебя. Лир, разбуди людей и пришли ко мне Мола. Все должны забыть, что мальчик по имени Ксандр жил здесь два года!

Сборы были короткими. Не прошло и часа, как Этион обнял на прощание своего учёного друга и ласково потрепал волосы Ксандра:

— Помоги вам Гермес, хранитель путников!

Скоро облачённая в простой гиматий фигура хозяина — уже бывшего — осталась во тьме, вместе с его домом и всеми, с кем сдружился Ксандр за эти годы.

Оглянулся в последний раз. Прощай, мечта стать мастером металла! И всё же... Ум юноши работал так, как успел научить Зенон: рассматривал явление со всех сторон, искал хорошее в плохом и плохое в хорошем.

Он опять избежал смертельной опасности, рядом уверенно шагает умный, добрый и опытный человек, на плече плотно набитая сумка, новые хитон и плащ защищают от ночной прохлады, а под ними — матерчатый пояс с семью серебряными драхмами. Вдруг что-то укололо сердце: Леоника... Встретит ли он её когда-нибудь?

II

— Удивительно, два человека, из которых один — огонь и порыв, другой — само спокойствие, командуют войском так, будто образовали единого полководца, — говорил начальник стражи беотархов.

— Их связывают общие идеи, интересы, убеждения, а главное — дружба, — глубокомысленно заметил эпистолярий. — Иначе несхожесть характеров обернулась бы столкновением и бедствием для Фив...

— Гонец из Фер Фессалийских! — прервал начальник дежурной смены его размышления.

— Новости от нашего доброго и опасного соседа Ясона? — обратился к другу Эпаминонд, оставив походное кресло в глубине шатра. Победа под Левктрами привела к быстрому установлению дружественных демократических режимов на запад от Беотии до самой Фессалии.

Знаю, Пелопид, тебя связывают давние узы с семьёй этого человека, но не могу забыть, как он подвёл нас при Левктрах!

Полное уничтожение и пленение спартанской армии были тогда непосильными задачами для победителей, по-прежнему уступавших побеждённым в числе гоплитов. Поэтому было решено привлечь в помощь повелителя Фессалии. Личные связи Пелопида помогли, и тот действительно прибыл во главе блестящего войска, но неожиданно для беотархов счёл для себя более выгодной позицию миротворца. Фиванцам ничего не оставалось, как вступить в переговоры при посредничестве того же Ясона и выпустить врага через Мегариду в Лаконию.

Пусть уход спартиатов больше напоминал бегство — Эпаминонд понимал, что раненый зверь лишь убрался в своё логово. Сам же недавний миротворец на обратном пути разграбил Гиамполь, перебив многих горожан, разрушил Гераклею и довольный походом вернулся в Фессалию.

— Ясон делал, делает и будет делать то, что выгодно ему, — ответил Пелопид, — хорошо ещё, что нам удалось отправить с ним небольшую миссию для связи. Как не хотел он её принимать! Думал, ему навязывают соглядатаев.

— Правильно думал, — подытожил Эпаминонд. — Выслушаем же гонца.

— Говори как лаконец. Коротко и ясно, — предупредил Пелопид представшего со шлемом на сгибе руки вестника.

— Правитель Фессалии Ясон убит заговорщиками во время смотра конницы в Ферах пять дней тому назад, — тут же исполнил приказание гонец.

Пелопид вскочил с ларя, где хранилась секретная переписка и приспособления для тайнописи; Эпаминонд был невозмутим.

— Теперь попробуй говорить не как лаконец, — изменил он задачу гонцу.

— Во время смотра правитель Фессалии, как заведено, принимал просьбы граждан. Он сидел на своём месте, к нему приблизились семеро молодых людей, как будто с тяжбой между ними. Внезапно они выхватили спрятанные под одеждой мечи и принялись наносить удары, такие сильные, что куски тела несчастного летели в стороны, а кровь брызгала вокруг! Охрана бросилась на заговорщиков с копьями. Один из нападавших был заколот на месте, другой — когда садился на лошадь. Остальным удалось уйти.

— Кто же принял власть в Фессалии?

— Должность правителя разделили его братья, Полидор и Полифрон.

— Это всё, что ты можешь сообщить? — искренняя скорбь отразилась в лице Пелопида.

— Все, беотархи.

— Тогда поешь и отдохни. В Фивы поедешь с нашим донесением, чтобы не путешествовать зря.

— Или свободные выборы свободных граждан, или молодые глупцы с мечами, прокладывающие дорогу очередной тирании, быть может, ещё более худшей! — произнёс Эпаминонд, едва гонец удалился.

— Меня не нужно убеждать в преимуществах демократии, — ответил Пелопид. — Но Ясон всё же был моим другом. Лучше скажи, чем это может обернуться для нас?

— Ясон и дальше вёл бы себя, как под Левктрами — то есть спасал слабейшего от неминуемого поражения. Всё потому, что, пока мы воюем, сам он мог продвигаться в Македонию и Эпир, к чему готовился. Там он столкнулся бы с интересами афинян, так как именно из Македонии те получают лес для своих кораблей, и отвлёк их силы, чем помог бы нам, сам того не желая. Ведь Афины всё более склоняются к соглашению со Спартой — вспомни, наших послов даже не пригласили на торжественный обед в Пританей, когда они доставили весть о победе при Левктрах!

— Да, афиняне тогда даже не скрывали огорчения от успеха союзника.

— Теперь в Фессалии начнётся смутное время борьбы за власть, что поможет нам распространить демократию в этой области, но при этом... мы скоро увидим демократические Афины в числе наших противников.

— Всё сказанное тобой, Эпаминонд, убеждает меня в одном: время дорого, и если наносить удар по Спарте, то сейчас, когда мы с союзными фокейцами, эвбейцами, локрийцами и гераклейцами пришли сюда, в Мантинейскую область! До сих пор мы не встретили ни одного вражеского воина; так примем предложение готовых присоединиться к нам аркадцев и поразим врага в его сердце!

— Вместе с ними нас будет около семидесяти тысяч, — задумчиво произнёс Эпаминонд, — сильный довод в твою пользу. Но, с другой стороны, это не единое войско с его внутренней спайкой и дисциплиной! Каждый союзник будет преследовать свои цели, стараясь переложить тяготы войны на других, а получить побольше. Спартиаты же, защищая родной город, будут сражаться, как никогда, и тогда их успех над противником, грозным с виду более, чем на самом деле, только повысит политическое значение Спарты. Мы же рискуем потерять плоды победы при Левктрах.

Подумай также о спартанских гарнизонах в городах, закрывающих путь в Лаконию, и самое главное: у нас слишком мало времени. В первый месяц зимы истекают наши полномочия беотархов!

— Но именно это обстоятельство и заставляет нас действовать с предельной быстротой и энергией! Всё остальное обычно для любой войны. Ну а что касается аркадцев, давай поставим им более жёсткие условия о совместных действиях. Они показали такую заинтересованность, что пойдут на всё.

Беседа продолжалась, и под воздействием доводов Эпаминонда пылкие стремления Пелопида постепенно приобретали вид всесторонне продуманного замысла действий.

Вторжение в Лаконию было предрешено ещё до того, как эпистолярий представил беотархам трёх усталых периэков, проделавших нелёгкий путь из Спарты. Они заявили, что тысячи их сторонников готовы взяться за оружие и восстать, как только фиванские войска окажутся в долине Эврота...

— Мы вторгнемся в Лаконию через Карии, вы же — через Ой, что в Скиритиде, — говорил Пелопид вождям горной Аркадии, когда соглашение о совместных с ними действиях против Спарты было достигнуто, — знаю, там стоит гарнизон из четырёхсот молодых воинов во главе с Исхолаем. Но разве это самое большое препятствие из тех, что могут встретиться нам?

— Не будем медлить, — добавил Эпаминонд, — большое войско нельзя долго держать в бездействии.

* * *

День был тих, прозрачный воздух неподвижен, и ничто не мешало столбам чёрного дыма подниматься в вышину подобно гигантским чёрным кипарисам.

— Горят дома на левом берегу Эврота, — сказала Иола подруге.

Лохагос Антикрат вместе с поредевшим подразделением в начале осени был направлен во Флиунт. В последний месяц о нём не было вестей.

— Наших отцов нет здесь, — ответила Леоника, — они бы прогнали врагов.

— Брат говорит, их очень много, как камней на речном берегу.

— Всё равно отцы прогнали бы их, — упрямо повторила Леоника.

В последнее время девочки были полностью предоставлены сами себе. Все мужчины — от подростков до стариков — заняты обороной лишённого стен города, а женщины...

Где они, эти великие духом легендарные спартиатки?

Недавно гордые своей аристократической кровью, силой и красотой тела, способностью рожать здоровое крепкое потомство, они превратились в стадо перепуганных овечек, едва лишь тучи иноплеменного вторжения затянули Лаконию.

Обычно в других городах женщины стараются принести как можно больше пользы защитникам при осаде — с удивлением отмечали оказавшиеся в это время в Спарте чужеземцы — здесь же среди них царят истерика и паника. Быть может потому, что враг никогда не подходил к этому городу близко?

Малодушие сверстниц вызвало у Леоники и Иолы презрение. Подруги целыми днями ходили по городу, искали пропитание, не останавливаясь перед воровством. Для спартиата зазорно не украсть, а быть пойманным. Иногда они, как сейчас, подбирались к самым передовым постам.

— Уходите отсюда, — внезапно раздался рядом голос воина в красном плаще. Они и не заметили, как он подошёл. Должно быть, из того отряда гоплитов, что охраняет мост. — Здесь опасно. Враг может попытаться перейти через реку когда угодно.

— Я Леоника, дочь полемарха Эгерсида. А это Иола, дочь лохагоса Антикрата. Её брат тоже в войске. Мы сами можем взять оружие в руки!

— Справимся без вас, — воин махнул рукой в сторону храма Алей у моста, где поблескивали шлемы тяжёлой пехоты. — Вам надлежит вырасти и родить сыновей, достойных ваших благородных отцов!

Девочки медленно побрели в казавшийся пустым город.

— Всё равно будем сражаться, если враги порвутся сюда, — твёрдо сказала Леоника, — иначе, чем мы лучше тех, кто считались нашими подругами?

Все редкие встречные мужчины были в доспехах, даже прошедшие мимо архонты облачились в давно ненадёванные панцири: в суровом молчании они следовали к дому Поликрата. Хозяин обменялся с архонтами лишь короткими приветствиями — не до церемоний.

— Я призвал вас, к сожалению, не для пира, — сказал он, — но чтобы отыскать пути к спасению отечества и подготовить решение Герусии.

Эконом Паисий, взятый вести дом вместо Тиры, неслышно разносил меж присутствующих разбавленное вино и лёгкие закуски. Купец Мидон не подвёл, и новый раб был весьма искусен в счёте и письме. Как ни странно, Паисий смог поладить даже с Никератом, весьма ревнивым к успехам кого-либо из домашних.

— Сегодня я был у царя Агесилая, — продолжал Поликрат. — Мы имеем представление, что произошло. Враг вторгся в Лаконию по четырём направлениям (значит, прав был Агесилай, решив держать войска здесь, в городе, — бормотал один из архонтов). Фиванцы двинулись прямо на Селассию и склонили её жителей отложиться от Спарты... Аргивяне с боем прорвались через проходы на границе Тегейской области, перебив до двухсот наших воинов с храбрым Александром во главе. Третья, самая многочисленная часть противника — аркадцы — вторглась через Ой. Гармост Исхолай вместо того, чтобы занять и удерживать ведущие к городу проходы, остался в нём, рассчитывая на помощь жителей. Жестокая ошибка! Когда враг хлынул в город и наши воины храбро сражались, одерживая верх, на них посыпались предательские удары камней и дротиков из окон и с крыш зданий. Мы не можем винить ни отважного Исхолая, ни павших с ним воинов. Они до конца исполнили свой долг.

Четвёртая, наименьшая часть, элейцы, просочились узкими горными тропами и вышли к Селассии, где войска врага соединились. Оттуда они через долину Аполлона двинулись левым берегом Эврота, предавая всё мечу, огню и разрушению.

Боги помогли нам; начал таять снег в горах, и река вышла из берегов. Бурные холодные воды не позволили противнику переправиться через Эврот вброд; преодолеть его можно только по мосту у храма Алея.

Всего у врага до сорока тысяч гоплитов, несколько тысяч всадников и много лёгкой пехоты.

Архонты молчали, потрясённые размерами вторжения и катастрофы, нависшей над Спартой. Что-то надломилось в её могуществе, а они не заметили, когда и как.

— Кто командует ими? — со злобой проскрипел один из старейшин. — Наверное, Эпаминонд и Пелопид?

— Каждая из четырёх частей вражеских сил имеет независимое командование. Единство между ними после вторжения было нарушено, и если среди фиванцев поддерживаются порядок и дисциплина, то аркадцы разбрелись по всей стране для грабежа. Похоже, Эпаминонд и Пелопид имели не так уж много влияния на их вождей, а те ещё меньше — на своих воинов. Так что же предпринять нам, архонты?

Кто-то советовал самим атаковать врага и победить или погибнуть, как подобает спартиатам, кто-то, напротив, до последнего стоять в городе. Поликрат кивал головой, терпеливо слушал тех и других, пока они не исчерпали свои доводы.

— Напомню, что в Спарте сейчас всего лишь пять с половиной тысяч бойцов. С такими силами можно перебить некоторое количество аркадских пастухов, жгущих деревни по ту сторону Эврота. Но фиванцы тут же придут им на помощь из своего лагеря, укреплённого срубленными деревьями, — излагал Поликрат то, что ранее услышал от Агесилая. — Не только наступать, но и оборонять лишённый стен город невозможно, если противник превосходит числом в двенадцать раз, а предатели-периэки готовы нанести удар в спину! Врагам достаточно всего лишь согласовать свои усилия, и Спарта обречена.

Архонты слушали, тоскуя: к чему клонит Поликрат? Наступать бессмысленно и обороняться невозможно. Что делать?

— Призвать в строй илотов и дать свободу тем из них, кто запишется в войско! — разрешил недоумения неожиданный ответ.

Несколько мгновений царила напряжённая тишина, затем её взорвали возмущённые крики:

— Ты ли говоришь это, Поликрат? Даже смутьян Эгерсид не смел предложить такого!

Два-три архонта молчали; они заранее знали о дерзком предложении Поликрата (вернее, Агесилая) и, как только спала волна недовольных голосов, поддержали его твёрдо и решительно.

— Действительно, — начали переговариваться старцы, — что делать, если нет другого пути спасения отечества. Да и прежде такое уже бывало...

Известие о том, что Флиунт, Коринф, Эпидавр и Пелла подтвердили верность Спарте и выслали свои войска, помогло сделать выбор. С помощью союзных контингентов всегда можно поставить на место этих илотов!

— Кроме того, мы можем положиться на орхоменских наёмников, — добавил один из архонтов. — Эгерсид научил их воевать!

Многие недовольно поморщились: опять Эгерсид!

Решили также направить послов в Афины: противник Спарты давно с тревогой наблюдает за военным возвышением своих союзников — фиванцев.

Днём позже Герусия узаконила постановлениями всё, что было решено в доме Поликрата.

Вербовщики пошли в правобережные деревни, и вскоре к Спарте потянулись ватаги илотов — тех, кто решил защищать ненавистных спартиатов, чтобы получить вожделенную свободу. Добровольцев распределяли по эномотиям и пентекостисам, следили — в одном подразделении не должно быть земляков; досыта кормили грубой пищей, вооружали из арсеналов и потом до одури учили сражаться в одиночку и строем. Толпы голодных оборванцев превращались в организованное войско, внушавшее спартиатам надежды и... страх. Неизвестно, чего больше.

Подходили войска союзников — их встречали с ликованием, хотя контингенты были невелики, да и тех, кто сохранил верность Спарте, осталось немного.

Быстроходная триера, оставив за кормой Гифий, резала мрачно-серые волны зимнего моря. Всего один корабль, но многое ждали спартиаты от его похода, ибо вёз он посольство в Афины. Дипломаты находчивы, не по-лаконски красноречивы, имеют дружественные связи с влиятельными афинянами.

Есть на борту также представители союзников: пусть видят, что переговоры ведутся не только от имени Спарты, но и других городов Пелопоннеса.

Между тем беотархи сочли мост у храма Алей не самым удобным местом, где можно использовать своё численное превосходство, и перемещали войска южнее, к Амиклам.

Волей-неволей потянулись за фиванцами и аркадцы, грабившие окрестности. Здесь наконец удалось переправиться через Эврот, чьи воды успокоились, словно исчерпав силы в бурном приступе... Фиванцы немедленно принялись ограждать лагерь срубленными деревьями.

Штурм Спарты задерживался: на этот раз мешали не силы природы, а разногласия между беотархами. Пелопид требовал как можно скорее ворваться в лежащий перед ними город, упрекал друга в медлительности и нерешительности.

Эпаминонд возражал: противник поставил в строй илотов, получил подкрепления от союзников... В Спарте сейчас гоплитов не меньше, чем в фиванском войске, а ведь сражаться придётся именно ему и скорее всего в одиночку.

Надежда на аркадян слаба: эти вояки ошалели от грабежа, многие из них с награбленной добычей возвращаются к своим козам в горы. Их войско тает на глазах. Нет, он, Эпаминонд, не согласится жертвовать плодами победы при Левктрах ради сомнительного уличного боя, где теряют смысл преимущество в кавалерии, длинных копьях и хитроумном построении боевого порядка.

Пелопид не верит в отчаянное сопротивление спартиатов? Что ж, небольшая разведка боем его убедит.

Добровольцы нашлись, и день спустя сводный отряд из нескольких сотен всадников и пехотинцев направился к городу через ипподром, что на священном участке земледержателя.

Там их и встретили лаконские кавалеристы. На вид их было меньше, чем всадников в фиванском отряде, и всё же они растянулись в три редкие шеренги, закрывая собой родной город — вот он, за этим домом с обширным садом, принадлежавшим некогда легендарным Тиндаридам.

Нестройная лава фиванских кавалеристов с гиканьем пошла в атаку. Лаконские всадники тронули коней и молча двинулись им навстречу. Фиванский командир направил своё копьё в прикрытую лишь красным хитоном грудь спартанского конника.

Лаконские шеренги выгнулись дугой, напряглись, но остановили противника. Злые фессалийские жеребцы храпели, хватали зубами невысоких лошадок спартиатов, вставали на дыбы, страшно били копытами. Спартиаты валились с крытых чепраками конских спин, сбитые длинными копьями и мечами. Но, упав наземь, лаконский всадник подтягивался к вражескому кавалеристу и, захватив его в железные объятия, стаскивал с коня.

Смертельная борьба продолжалась на земле, в опасном вихре конских нот, среди тел ещё живых и уже мёртвых, и в кровь раздирал металлом доспехов свой рот спартиат, добираясь зубами до горла врага. Будучи не в силах встать на ноги, лаконец приподнимался на одной руке, другою же направлял меч или кинжал в брюхо вражеского коня. Зажав руками тяжёлую рану, шёл он с затянутыми смертной пеленой глазами, чтобы тяжестью своего тела — единственным оставшимся оружием — навалиться сбоку на фиванского всадника, толкнуть, помешать вести бой.

Умирающий спартиат отвлекал на себя внимание противника и, падая от его меча, давал возможность своему боеспособному товарищу нанести верный удар.

Фиванцы, встретив такое сопротивление, лишь увеличили усилия: их удивление было свирепым, они знали, что могут победить и хотели победы. Конная лава давила истончившийся лаконский заслон, оттеснив его к дому Тиндаридов.

Командир сводного отряда лихо рубился в гуще боя, и предоставленная сама себе пехота бестолково толпилась за кавалерией. Взаимодействия не было, но и без него судьба спартанских конников казалась решённой: их остатки бьются из последних сил почти у самых городских улиц.

Густая зелёная изгородь сада осталась в тылу и на фланге наступающих. Фиванские командиры в горячке боя не обратили на это внимания, и напрасно!

Несколько пар глаз внимательно следили за схваткой из-за стены колючих кустов.

— Пора, Лисикл, — обратился молодой воин к другому. — Иначе всех наших всадников перебьют.

— Подождём. Пусть первые шеренги противника застрянут в проходах улиц, — отвечал тот, не поворачивая головы. — Тогда фиванцы в ловушке!

Лисикл получил во временное командование четыре эномотии, укомплектованные юношами — целый лохос! Вместе с пятой эномотией, состоявшей из легковооружённых илотов, у него было больше трёх сотен бойцов. Нет, слишком многого ожидает молодой командир для себя от исхода этого боя, чтобы поддаться чувствам.

— Умоляю, там мой брат!

— А там — моя Спарта! — холодно сверкнули глаза Лисикла. — Жди!

Первые шеренги фиванских всадников разрезались о строения окраин, по частям втягивались в узкие улицы.

— Теперь пора.

Колючий кустарник мог остановить охочих до чужих плодов мальчишек, но не спартанских гоплитов; они проломились сквозь зелёную изгородь уже в боевом порядке.

Задние шеренги фиванских кавалеристов, смешанные и лишённые руководства, не успели — да и не могли отреагировать на удар. Просвистели дротики лёгкой пехоты, и бронированные эномотии Лисикла впились в тесную конную массу противника.

Сбылась мечта молодых спартиатов о настоящем бое.

Быстро и сноровисто скалывали они фиванских всадников копьями, вонзали острые лаконские клинки в конские шеи, наваливались на врага вдвоём-втроём, валили его вместе с конём и, добив, шли дальше по скользким от крови телам.

Фиванская пехота некоторое время пребывала в растерянности, а затем начала перестраиваться под градом дротиков — илоты тащили их за собой целыми связками. Её атака могла грозить левому флангу спартиатов, где молодой командир, предвидя такую возможность, разместил лучшие эномотии.

Задние шеренги кавалерии поворачивали коней, уходя из-под удара; за ними потянулись остальные. Конная масса откатывалась от города, покидая улицы и перемешивая ряды своей пехоты.

Уцелевшие лаконские всадники — всего несколько десятков — получили передышку. Она была короткой: командир в иссечённых доспехах велел трубачу играть сбор, построил оставшихся в живых на окраине Спарты и вновь повёл их в атаку! Рысью — поднять измученных животных в галоп было не по силам даже этим всадникам.

— Каждый из нас — кирпич в стене родного города! — крикнул командир, поднимая меч. Последние слова потонули в дробном топоте множества копыт: к месту схватки спешила свежая лаконская кавалерия.

Фиванские всадники повернули коней назад, к своему лагерю, увлекая за собой так и не успевшую вступить в бой пехоту. Передние, став последними, колотили пятками конские бока и отмахивались копьями от наседавших лаконских кавалеристов.

Сквозь грохот и лязг слышался резкий голос Лисикла — он перестраивал свои эномотии и выводил их правым плечом вперёд для преследования бегущего противника. Правда, оно длилось недолго: впереди заблестели копья фиванской пехоты, шедшей прикрыть разбитый сводный отряд, за нею угадывалась тёмная масса аркадян, довольно внушительная, хотя их вождям удалось собрать лишь малую часть своих воинов.

Спартанская кавалерия остановилась, выравнивая боевой порядок. Лисикл подвёл гоплитов к её левому флангу и принялся строить их в монолит.

— Кто этот воин, так удачно показавший себя в бою? — спросил облачённый в роскошные доспехи Поликрат командира, отвечавшего за оборону южного сектора Спарты, куда входили и Амиклы.

Старый эпибат ездить верхом не любил и вообще не представлял, как можно сражаться, сидя на конской спине. Только необходимость заставила его взобраться на крупного жеребца, давно утратившего резвость, но сохранившего красоту стати.

— Эномотарх Лисикл. Я временно собрал молодых спартиатов в один лохос и назначил командиром его. Как видишь, не ошибся.

— Вели позвать его ко мне. И дай команду к отходу: противник только и ждёт, чтобы мы отошли подальше от города.

Полемарх не стал возражать полномочному представителю правительства Спарты.

Глаза Лисикла ещё горели огнём жестокой схватки и гордостью: сегодня был его первый настоящий бой, он командовал целым лохосом и победил! Это совсем не то, что колотить подвыпивших периэков на ночных улицах Спарты или охотиться на илотов!

«Молодой бог войны», — подумал архонт, глядя на красивые жёсткие черты его лица, забрызганного кровью людей и лошадей.

— Перед заходом солнца придёшь ко мне. Надеюсь, ты знаешь дом Поликрата? — благосклонно сказал архонт.

Спартиаты уходили. Эпаминонд наблюдал за ними с едва заметной усмешкой: он достиг поставленной цели. К сожалению, Пелопид не понимает, что решительность нужна не только для атаки, но иногда и для того, чтобы от неё отказаться. Теперь он убедился в способности Спарты к сопротивлению и будет вынужден поддержать далеко идущие планы Эпаминонда. При этом военный авторитет друга ничуть не пострадал...

III

Ксандр попробовал пошевелить затёкшими руками. Грубые верёвки, стягивающие их за спиной, так врезались в запястья, что он уже не ощущал распухших пальцев.

Рядом в темноте пещеры вздохнул учитель:

— Сейчас я освобожу тебя, мальчик.

Ловкие пальцы Зенона принялись распутывать простые, но туго затянутые узлы.

— Как тебе удалось избавиться от пут, учитель? — с удивлением спросил юноша.

— Поверь, это не самое трудное в жизни.

— Если ты ещё умеешь проходить сквозь стены, мы спасены!

— К сожалению, моё искусство не простирается столь далеко; но я рад, что ты сохранил способность шутить. Нет ничего вреднее уныния.

Ксандр не шутил: он привык думать, что этот удивительный человек знает и умеет всё, и был, кажется, даже немного разочарован.

— Но тише, мой мальчик. Сделай вид, что ты по-прежнему связан. Сюда идут.

— О чём шепчетесь? — низкий голос принадлежал массивному крабовидному существу с жуткими чертами лица.

— Сам Харитон хочет посмотреть на вас!

Ксандр едва сдерживал тошноту — не столько из-за отвратительного вида существа, сколько от распространяемого им мерзкого зловония. Должно быть, разбойник годами не снимал покрывающую его плечи шкуру и не мылся.

— Освети их получше, Гемофил! — потребовал вошедший в пещеру человек. — Ты кто? — обратился он к Зенону.

— Всего лишь странствующий философ. Учу людей за небольшую плату, если им нужны знания, а если, как им кажется, не нужны, — то бесплатно.

— Почему?

— Чтобы непросвещённые ощутили вкус науки. Кроме того, я занимаюсь врачеванием.

— Так вот почему ваши пояса были набиты серебром! Небольшая плата. Может быть, небольшая кража? Признавайся!

— Послушай, Харитон, давай-ка мы с братом свернём этому учёному шею и дело с концом, а мальчишку — поперёк бревна на брюхо и...

— Помолчи, — резко оборвал его главарь. — Освети парня!

— Ксандр?

— Хремил? — в один голос воскликнули разбойник и его пленник. Ну конечно, это Хремил из его деревни. Вместе с пожилым Макарием он сопровождал в Спарту повозку со съестными припасами незадолго до страшной ночи. Они все исчезли тогда — оба илота и осёл Крикун с повозкой.

Изменился. Лицо жёсткое, злое, заросшее бородой, и всё же Ксандр сразу узнал его.

Главарь выхватил из-под хлены нож, собираясь перерезать путы на руках юноши.

— А ты неплох, — заключил он, не обнаружив верёвок на запястьях. — Гемофил, верни им всё, что вы с братом отобрали. До последней монеты.

Вскоре недавние пленники грелись у костра, жевали невкусную жёсткую кабанятину.

— Знай, Хремил, — сказал Ксандр, выслушав рассказ бывшего односельчанина, — гибель несчастного Макария подстроил тот же человек, что погубил мою семью. Его имя Лисикл, он эномотарх.

— Опиши его. И не зови меня прежним именем. Хремил умер вместе с бедным Макарием. Есть Харитон, и он мстит за них обоих.

Юноша назвал приметы молодого спартиата.

— Всё сходится, — кивнул главарь, — что ж, когда-нибудь он попадётся мне в руки. Слушай, Ксандр, — вдруг подался к нему Харитон, — оставайся со мной! Вместе расправимся с Лисиклом!

Глаза юноши сверкнули, но тут подал голос до сих пор молчавший Зенон:

— Ты позволишь юноше ответить тебе не сразу, но после зрелого размышления?

— Какое тебе до этого дело?

— Я получил Ксандра из рук своего друга, следовательно, отвечаю перед ним за судьбу молодого человека. Поэтому не могу допустить, чтобы Ксандр ответил на такое важное предложение иначе, как всесторонне обдумав его.

Разбойник недобро помолчал, твердея лицом.

— Ответишь утром. Мне пора идти. Ты же, грамотей, не думай, что меня удастся обмануть. Ночь проведёшь отдельно от Ксандра, чтобы не мешать ему думать.

Несколько разбойников остались охранять стойбище, остальные потянулись вслед за главарём на ночное дело. Вот прошёл Гемофил, похожий на вылезший из земли пень, с узловатой дубиной на плече, следом проковылял его братец, вооружённый столь же нехитрым приспособлением для проламывания черепов.

Нет, Ксандр не станет водить компанию с такими чудищами даже ради мести Лисиклу...

— Ты обрадовал меня своим выбором, Ксандр, — быстрый шаг не мешал плавной речи Зенона. — Плохо только, что выбор случаен, как бросок игральной кости.

— Я не понял тебя, учитель.

— Не будь в банде Гемофила и его братца, этой пары, относящейся скорее к миру животных, чем людей, я продолжал бы свой путь один, а ты начинал новую жизнь с другим учителем — разбойником Харитоном.

— Он мой односельчанин и тоже пострадал от Лисикла. Вместе мы могли бы отомстить.

— Боюсь, тебе пришлось бы долго ждать. Я обобщил всё, что говорят о разбойнике Харитоне, грозе спартиатов, защитнике слабых и обездоленных. В числе его жертв — несколько спартанских мальчишек — банда нашла их спящими в лесу — и трое взрослых мужчин в красных плащах, убитых в разное время из засады.

Все остальные — торговцы, ремесленники и крестьяне, периэки и даже илоты. Бедные одинокие странники, такие, как мы с тобой, тоже годятся в добычу. Подумай, какова была бы наша судьба, не окажись ты родом из одной с Харитоном деревни?

— Но ведь он помогает бедным, щедро делится с ними добычей...

— Так опять же говорит молва. Конечно, он отдаёт кому-то часть награбленного — за это его укрывают, предупреждают об опасности, осведомляют о лакомой добыче.

— Почему же столь многие считают Харитона достойным человеком?

— О, вечный миф о добром благородном разбойнике! Как долго будет тешиться им человечество? Да потому, что люди хотят видеть его таким и легко обманываются, принимая желаемое за действительное. Образ Харитона не есть Харитон.

Само же существование мифа говорит не столько о добром разбойнике, сколько о порочности тех, кто верит в него, ибо разбойник, переступивший черту добра и зла, не может быть ни хорошим, ни добрым.

Ты видел людей своего бывшего односельчанина. Слышал их разговоры. Скажи, может ли хороший человек возглавлять такой сброд? Вожак волчьей стаи выражает качества волка в наибольшей степени, потому он и вожак. А главарь разбойников?

— Качества, в наибольшей степени присущие разбойнику, — ответил Ксандр, не задумываясь. — И всё же не мог Харитон простить Лисикла!

— Он и не простил. Но спартанское военное подразделение... Добычи никакой, а риск очень велик.

— Тогда непонятно, зачем же я понадобился ему.

— Главарь банды, как и вожак волчьей стаи, всегда зорко следит за своими соперниками. Кое-кто не прочь примерить образ Харитона на себя — тот же Гемофил, например. Так что пара зорких глаз и чутких ушей преданного человека твоему бывшему односельчанину весьма кстати.

Ксандр надолго замолчал.

— Куда мы идём? — спросил он учителя, решив для себя какой-то важный вопрос.

— В Мессению. Здесь, южнее Спарты, скоро будет слишком опасно, или я настолько плохо знаю своего друга Эпаминонда, что не могу предвидеть его следующий шаг. Мне известен самый короткий проход в горах, непригодный для войск или купцов с товаром, но удобный для таких странников, как мы...

* * *

— Мой дорогой Кердон, — проникновенно говорил с пиршественного ложа Поликрат, — благодарение богам, я могу, наконец, принимать в своём доме афинского друга без страха перед осуждением сограждан!

— По-моему, благодарить следует Пелопида и Эпаминонда, — колыхнул в ответ шарообразным телом гость, представитель старинного аристократического рода Афин и видный деятель демократии. — Беотархи порадели о сближении наших государств не меньше, чем ваши послы — Арак, Фарак и кто ещё там. Хотя, надо признать, они говорили красиво — вспомнили лучшие времена в отношениях Спарты и Афин, взаимную помощь, совместную борьбу против Варвара[113], соблазняли возможностью разрушить Фивы и посвятить десятую долю добычи богам... но всё это почему-то не очень прельстило Народное собрание. Затем вереницей потянулись ваши союзники, взывая о помощи и представляя себя невинными жертвами. Вот они-то, особенно коринфянин Клител, и разжалобили наш демос. Собрание постановило — мой благородный друг, ликуй! — выступить вам на помощь всенародным ополчением! И представляешь, кто назначен командующим? — спросил афинянин, полюбовавшись произведённым эффектом. — Сам Ификрат!

Архонт, услышав одно из самых громких военных имён Эллады, оставил спартанскую сдержанность, поднялся с ложа и поцеловал Кердона в украшенную гиацинтовым венком лысину:

Благодарю тебя, мой добрый друг. Эта весть дороже всех сокровищ. Когда же нам следует ожидать прославленного полководца и каковы его планы?

— Ификрат устроил прощальный ужин в Академии сразу, как только получил назначение. А его планы... наш стратег опасается доверять их даже своему эпистолярию, — сверкнул зубами Кердон, провожая взглядом прислуживающего им Паисия. — А ты, я вижу, как истинный спартиат, не держишь в доме хорошеньких рабынь, чтобы не искушать своё мужество?

— Не мог же я предоставить их тебе с самого начала. Афиняне, как я слышал, в присутствии красивых женщин забывают обо всём остальном. Паисий, — эконом молча согнулся в поклоне, — покажи, что приготовлено для моего гостя.

В зал вбежали девушки в коротких нарядных пеплосах и, словно подхваченные мелодией вошедшего следом оркестра, понеслись в стремительном танце. Вперёд яркой золотистой бабочкой выпорхнула Прокна, демонстрируя своё искусство у лож хозяина и гостя.

Уроки Тиры не прошли даром — девушка притягивала взгляд. Закончив танец, Прокна упала перед восхищенным гостем на разведённые колени, откинув назад руки и голову так, что едва прикрытые груди уставились ему прямо в глаза.

— Девушки умеют кое-что ещё и готовы доказать тебе это, — предложил гостеприимный хозяин, — все вместе или каждая в отдельности.

— Когда-то я мог воздать должное всем твоим прелестным танцовщицам, — вздохнул афинянин, — теперь же ограничусь одной, — и подхватил Прокну к себе на ложе. Та тут же запустила руку в складки его хитона и принялась гладить круглый, твёрдый, поросший жёстким волосом живот.

— Прокна, покажи гостю свою комнату, — предложил Поликрат.

— Идём, — встрепенулась девушка, помогая Кердону подняться, — там у меня есть кробатос, гораздо больше и удобнее этого ложа.

Афинянин и девушка едва успели удалиться, как перед глазами архонта возник согнувшийся в поклоне Паисий.

— Господин, благородный Эвтидем просит принять его.

— Третье ложе к столу, и пусть входит, — ответил архонт с лёгкой досадой.

Даже его, Поликрата, влияния недостаточно, чтобы вечно держать человека на высочайшей, но выборной должности. Правда, ему удалось пристроить Эвтидема после истечения сроков полномочий — теперь тот отвечал за порядок и безопасность в городе, в его ведении стража, рынки и общественные здания, что немаловажно.

— Прошу разделить с нами пиршественный стол, — предложил хозяин вошедшему. — Приехал мой друг Кердон из Афин.

— Где же он?

— Удалился с Прокной.

«Интересно, — вдруг мелькнула непрошенная мысль, — как он там управляется при таком животе? Расспрошу девчонку». Вслух же продолжил:

— Новости благоприятны. Наша миссия в Афинах удалась, на днях следует ждать выступления войск Ификрата. Кердон здесь как частное лицо, но наше посольство едет следом.

— Известия действительно хороши. Но... я хотел просить тебя... Дай мне увидеть её.

— Разумеется, — кивнул головой архонт, — я дам тебе возможность встретиться с Тирой. Может быть, даже смогу угрозами заставить её отдаться тебе. Но, — вздохнул он, — не в моих силах заставить женщину полюбить. Иди же. Ты знаешь путь.

Эвтидем отсутствовал недолго — Поликрат возлежал в прежней позе.

— Опять отвергнут? Впрочем, и так видно, — качнул он роскошной сединой навстречу расстроенному приятелю.

— О, если бы я был её хозяином! — чуть не простонал Эвтидем, садясь подле него.

— И что бы ты сделал тогда? Запорол женщину плетьми? Насиловал, сколько хотел, при помощи домашних рабов? Но ведь тебе нужно от неё совсем другое, я вижу...

— Три года терплю муки, унижаюсь перед рабыней... за что, за что казнишь ты меня, Афродита? Но ведь и она страдает... тоже! Замкнулась, отказалась от жизни, заключив себя в каморку... А всё из-за того, что ты не дал ей свободу, как обещал! Тира сделала своё дело хорошо и не виновата в поражении войск Клеомброга!

— В случае нашей победы я действительно отпустил бы её, щедро наградив деньгами. И вот тогда бы эта женщина на самом деле была потеряна для тебя. Навсегда. Но мы потерпели поражение, борьба не закончена, и способности Тиры ещё могут понадобиться Спарте. Не возмущайся: интересы отечества выше личных. И пойми, наконец, женщина отказывает тебе в любви совсем по иной причине.

— Да, я знаю... Эгерсид! Она жила с ним в Орхомене. Негодяй испортил её, заслонил собою всех мужчин и даже мёртвый мешает мне!

— А кто видел его тело? Мой тебе совет — забудь эту женщину. Она принесёт тебе только несчастье...

* * *

Эпаминонд был доволен: Пелопид больше не помышлял о прямом ударе по Спарте и принял его план дальнейшего ведения кампании. Беотархи повели войска на юг, не обращая внимания на оставшийся в тылу город и подходившие к нему — впрочем, весьма немногочисленные — контингенты союзников. Следом двинулись другие участники вторжения, грабя и опустошая то, что ещё не успела сжечь своим дыханием война.

Пелопид, получив известия об изменении позиции Афин, разразился гневными тирадами в адрес недавнего союзника. Эпаминонд же только усмехнулся:

— Прежде всего, дорогой друг, это означает, что мы стали достаточно грозной силой даже в глазах Афин. Рано или поздно они должны были сделать такой выбор. К тому же у нас ещё меньше оснований опасаться знаменитых пельтастов Ификрата, чем растерянных спартиатов...

В самом деле, фиванское войско с тыла и флангов прикрыто пусть неорганизованными, зато многочисленными толпами аркадян, так что любая внезапность со стороны противника просто исключена. Оно неодолимо движется к морю, и нет силы, способной остановить его.

Позади оставались руины разрушенных городов Лаконии — лишённые по образцу Спарты стен, они не могли оказать длительного сопротивления, и только Гифий с его корабельными верфями продержался три дня.

Периэки сдержали обещание — они предоставляли беотархам нужные сведения, распространяли среди врагов ложные слухи, сеяли смятение и панику... Часто их вооружённые отряды выступали плечом к плечу с фиванцами против спартиатов. Эпаминонд торжествовал: Лакония повержена, и он знает, как не дать ей подняться вновь...

* * *

Ификрат, похоже, не был особенно опечален сообщением о пылающих лаконских верфях и кораблях. Как всегда бодрый, сияющий, словно в предвкушении удовольствия, он привёл в безупречное состояние выделенные ему войска, и лишь затем повёл их — нет, не в Беотию, где за прочными городскими стенами остались немалые военные силы, и не в Лаконию, где его, как избавителя, ждали спартанские аристократы, а... в Аркадию!

— Ну, подумайте сами, — объяснял он досаждавшим ему аристократам-лаконофилам[114], указывая на бодро марширующих пельтастов и гарцующих всадников в золочёных доспехах, — чем я прокормлю этакую прожорливую ораву в дотла разорённой стране?

Иное дело Аркадия: тучные стада, полные запасов закрома деревень. Мужчины-аркадцы побежали наперегонки грабить Спарту! Когда же они узнают, что опасность грозит их собственной земле, быстро повернут назад. Тогда и лишённым союзника беотархам придётся тоже поспешить из Лаконии восвояси. Мы же сумеем упредить их из Аркадии, заняв горные проходы, и встретим противника свежими силами на выгодных позициях!

Аристократы покачивали головами, внимая замыслу блистательного стратега. Конечно, это не то, чего бы им хотелось. Но как возразить признанному всей Элладой знатоку военного дела, да ещё столь любимому войсками?

Умеет полководец передать им своё настроение: воины выглядят довольными, словно идут смотреть что-то чрезвычайно интересное. Ещё бы! Каждый пельтаст — профессиональный боец и оплачивается казной из расчёта шесть прожиточных минимумов в день. Младшие командиры получают в два, всадники — в три, а старшие начальники — в четыре раза больше!

Иначе, как доказал опыт, в войска хлынет всякий сброд, неспособный применить себя в ином деле, что неминуемо приведёт к поражению, и тогда граждане заплатят гораздо дороже, чем за содержание хорошей армии.

Верят воины: с таким полководцем, как Ификрат, они всегда победят и не останутся без добычи. Вот и готовы идти за ним куда угодно, радостно кричат, приветствуя стратега, и вскидывают копья!

Двигаясь быстро, но не переутомляясь — чувствовалось мастерство военачальника, — афинские силы врезались в Аркадию.

Вскоре в обратном направлении потянулись многочисленные стада, заскрипели гружёные повозки: надежды на добычу оправдались!

Деревни опустошались с ходу, города брались после короткого штурма; афиняне, в отличие от спартиатов, были в этом деле мастерами. Эпистолярий Ификрата вёз в секретном ларце пергаменты с планами аркадских городов, и стратег на привалах времени не терял! Появления крупных сил противника в поле он пока не опасался, но кавалерия на всякий случай взяла под наблюдение все ведущие из Лаконии дороги. Довольны воины, довольны торговцы, догнавшие армию, довольны большей частью и граждане Афин — кто посмеет упрекнуть Ификрата, что его стратегия плоха? Спартанские корабли и верфи взлетели к небу облаками дыма? Что ж, морское могущество Афин от этого только выиграло.

* * *

Фиванское войско, сокрушив морские базы противника, неожиданно повернуло на запад, туда, где за высокими мрачными горами Тайгета лежала подвластная Спарте плодородная Мессения.

Тёмные вершины видны из лагеря в предгорьях. Что таится там, среди них? Узкие тропы над глубокими пропастями, холодный ветер меж голых чёрных камней, языки ледников, глубокие пропасти ущелий...

— Вы уходите. Теперь спартиаты жестоко отомстят нам, периэкам, — говорил мужчина в буром плаще с надвинутым до самых глаз капюшоном.

— Не думаю. Широкие карательные меры могут вызвать гражданскую войну, чего правители Спарты сейчас желают менее всего. Те же, кто сражались с оружием в руках, уйдут с нами. Они найдут новую родину в Мессении.

— Не лучше ли вернуться и нанести Спарте последний удар? Мы поднимем ещё больше периэков, чем прежде.

— Нет. Ификрат в Аркадии только этого и ждёт. Мы остались одни — союзники уходят, так как враг вторгся в их земли. Никто и ничто не в силах дольше удерживать аркадцев в Лаконии.

Иное дело всегда готовая восстать против своих угнетателей Мессения. Мы дадим свободу этой стране, установим демократическое правление в её городах и тем подрубим питающие Спарту корни. Подожди, Этион: мы вернёмся, чтобы свалить усохший ствол! Что касается твоих близких и остального имущества, то здесь опасности нет — как я слышал, твой сын, Полит, помогал спартиатам?

— Мечта о красном плаще вскружила ему голову. Лучше бы я потерял всё! Но довольно об этом. Хочу спросить тебя о том, что волнует меня больше — судьбе полемарха Эгерсида. Он исчез после битвы при Левктрах.

— Мне ничего не известно, — вновь обратил своё лицо в сторону гор Эпаминонд. — Я поинтересуюсь. Передовые отряды Пелопида уже заняли важнейшие перевалы. Неожиданностей не будет. Мы выступим до рассвета, тебе следует отдохнуть, Этион...

Цепь стремительно последовавших затем событий была воспринята спартиатами как катастрофа; ужаснее могло быть разве что полное разрушение Спарты противником. Фиванские войска едва успели вступить в долины Мессении, а её города уже стали один за другим заявлять о своей независимости, изгонять спартанских гармостов, приветливо открывать свои ворота перед беотархами. С бессильной злобой смотрели из-за горного хребта правители Спарты, как их провинция превращается в страну независимую и враждебную: помешать установлению демократии в городах Мессении было не в их силах.

Надежды на другого демократа, Ификрата, не оправдались: по мере того, как отряды аркадцев возвращались из Лаконии, он сосредоточивал свои рассеянные по стране для грабежа войска, а узнав о вторжении фиванцев в Мессению, и вовсе отвёл их на север, ближе к Фессаллотиде.

— В Пелопоннесе фиванцам больше нечего делать, — говорил, широко улыбаясь, Ификрат озабоченным лаконофилам, — скоро, очень скоро двинутся они обратно. Есть, как я знаю, и другие веские причины, побуждающие беотархов к скорейшему возвращению. Вот мы и встретим их на Коринфском перешейке!

Аристократы с пониманием смотрели на излучающего радость стратега: в этом походе он удвоил, если не утроил, своё состояние, и без того немалое, а его воины скоро наживут себе грыжу из-за тяжести добычи! Афинский стратег знал, что говорил: оратор Менеклид, столь же деятельный, сколь и завистливый, уже обвинил победоносных военачальников в задержке передачи власти. Ответственность возрастала с каждым лишним днём, и всё же Эпаминонд, рискуя тяжестью приговора, обустраивал свободную Мессению.

Мчатся вестники в Навнакт, Италию, Сицилию, где осели когда-то изгнанные спартиатами с родной земли мессенцы.

— Возвращайтесь, ваша историческая родина вновь свободна!

Ветер надувает паруса, хрустит гравий под колёсами повозок, копытами мулов, сандалиями пешеходов — потомки возвращаются на землю предков.

Всегда будут живы в названии сицилийского города Мессина те, кто покинул родину, не желая гнуть шею под ярмом захватчиков в красных плащах.

В самом сердце страны, у горы Итома, выбрано место для нового города; Эпаминонд собирает всех, кто умеет проводить улицы, строить дома и храмы, возводить оборонительные стены.

Пусть мессенцы бедны до нищеты, но они дышат воздухом свободы и всё даст им со временем труд, а пока скот для жертвоприношений, вино и снедь для праздника дали им соседи — аркадцы. Да они и сами вместе с аргивянами пришли к горе Итома — торжество общее! Здесь же и освободившие порабощённый край фиванцы.

Благодарственное жертвоприношение Зевсу Немейскому, Зевсу Итомату, Гере Аргивской и Диоскурам совершает сам Эпаминонд; до самой глубокой ночи длится радостный пир, а утром, под весёлые песни аргивских и беотийских флейт — за работу!

На глазах растёт город Мессена.

Работают правительственные учреждении, Этион куёт оружие для новой армии. Решимости не занимать, хоть нет ещё воинского умения. Ничего, здесь остаётся аргивское войско со способным стратегом Эпителем во главе, помогут и соседи — аркадцы. Впрочем, Спарте не до похода.

Теперь можно возвращаться в Беотию — судьи заждались.

Войска идут по Мессении, области более обширной, чем Лакония, плодородной и благодатной, с трудолюбивым и свободным населением, объединённым в прочный государственный союз демократических городов. Ещё недавно ужасный завоеватель повержен и лежит, обессиленный, за Тайгетом.

Впереди — дружественная Аркадия. Во время этого похода она тоже стала единой, а в её городах царит пусть примитивная, но демократия.

Дальше — Ахайя, где возможно столкновение с войсками Ификрата, хотя всё указывает на то, что афинский стратег не прочь его избежать. Тем не менее Пелопид с авангардом выдвигается вперёд. Фиванское войско, дисциплинированное и закалённое, быстро идёт по Ахайе к Коринфскому перешейку, конные разъезды уже достигли Онея.

Роскошные афинские всадники в пышных доспехах обычно отходят перед ними, не принимая боя...

Ификрат направил онейскому гарнизону немалые подкрепления, сам же с главными силами остался в удобном Коринфе, контролируя проход близ Кенхрея лишь небольшим отрядом пельтастов.

— Если я закрою горные проходы всеми войсками, — терпеливо объяснял он надоедливым аристократам, — то тем самым лишу их подвижности. Противник же будет лишь остановлен, но не разбит. Гораздо выгоднее перехватить отягощённых добычей фиванцев из Коринфа и Онея...

Афинские воины продолжали радовать горожан (и особенно горожанок) своей статью, красотой нарядов и роскошью доспехов, в то время как фиванское войско стремительным броском прошло сквозь удобный проход близ Кенхрей!

Немногочисленная средняя пехота афинян не могла сдержать натиска столь крупных вражеских сил, хотя и оказала героическое сопротивление.

Правда, в последнем аристократы сильно сомневались, так как убитых в этом славном бою не было вовсе, а несколько раненых получили отметины от фиванского оружия главным образом в спину. Ификрат как раз навещал их в госпитале, когда к нему явилась группа возмущённых лаконофилов.

— Ты, я вижу, стал весьма искусным воином, раз научился ловить стрелы собственным задом! — говорил с одним из пострадавших Ификрат под громкий хохот его товарищей.

— Да вот схлопотал пернатую, когда пытался объяснить фиванцам, на что похожи их рожи! — отвечал бывалого вида пельтаст.

— Ну а ты, — перешёл к другому раненому стратег, — с какой стати решил подставить ногу под дротик? Придётся тебе некоторое время ходить, опираясь на то, чем ты так славно ублажал аркадянок!

Раскатистое ржание доказало, что за образность мышления своих воинов афинская демократия может быть спокойна.

— Кто бы мог подумать, что фиванцы пойдут почти без обоза? — обернулся к готовым лопнуть от возмущения лаконофилам Ификрат. — Так не возвращаются из удачного похода! Что ж, кампания завершена, Спарта спасена, Афины стали ещё богаче, а наше войско, за исключением этих нескольких несчастных, цело и невредимо! Не это ли главное в конечном счёте? Кстати, пострадавшим за отечество полагается дополнительное месячное жалование из городской казны!

Пострадавшие, которым личная охрана Ификрата раздавала золотистых жареных кур, фрукты и мехи с вином, выказали готовность поддержать любимого полководца всегда и во всём.

Лаконофилы смотрели на ослепительную улыбку блистательного стратега и думали, что судьба отпустила ему гораздо больше зубов, нежели подобает смертному...

* * *

— Что за отличная идея — превратить добычу в золото, пусть даже себе в убыток, — губы Пелопида кривились в победной усмешке. — Всего несколько ослов, способных, как ты говоришь, взять любой город, и никаких громоздких обозов!

— Ификрат, я уверен, рассчитывал пропустить наши главные силы в Кенхрейский проход, а затем отрезать обоз и преспокойно овладеть добычей, — отвечал Эпаминонд, покачиваясь на спине своего чёрного коня. — Но довольно об этом: поход завершён, Фивы рядом, а там победителей ждёт суд. Пора подумать об оправданиях. Что это? — вытянулся он, приложив руку козырьком к глазам. — Кажется, вдоль дороги по склону движется кустарник?

— На этот раз ошибаешься, мой друг.

Пелопид видел: колышется множество зелёных ветвей в руках вышедших навстречу войскам граждан.

IV

Оскаленные рты, налитые кровью глаза под шлемами, наконечники копий и щиты смешались в сплошной круг, и этот круг стремительно вращался, темнел, превращался в зловещую воронку. Он летит туда, в бездну. Кто-то подхватывает его, не пуская в царство мрака.

Леоника в своём девчоночьем пеплосе, конечно же это её тонкие исцарапанные руки обнимают отца, спасают от падения в бездонную, чёрную яму. Нет, он слишком тяжёл: девочке не удержать. Голос дочери затихает. Это Тартар!

Кто-то вновь пытается спасти его от власти Аида. Сияющие глаза, нежные белые плечи — Семела, его жена. Непослушное, тяжёлое как гиря тело норовит вырваться из кольца её рук, вновь свалиться в чёрную пропасть, но у женщины хватает сил. Удержала.

Он с благодарностью смотрит в её волшебные глаза... Это не Семела! Очень молода, даже юна, красива, но не его жена!

Он снова падает, но мгла медленно светлеет, принимает формы, очертания, наконец, превращается в небольшую комнату с белыми стенами и потолком.

— Хвала великому Эскулапу, сознание возвращается к нему, — бодрый голос принадлежал мужчине средних лет.

Эгерсид повернул голову на непослушной шее и встретил пытливый взгляд прищуренных глаз невысокого плотного человека с крупной, украшенной блестящей лысиной головой. Девушка стояла чуть поодаль — раненый лишь обратил внимание, что ростом она куда выше мужчины.

Сознание просветлялось. Он вспомнил грохот битвы, её исход был предрешён, и всё же...

— Кто победил? — не узнал собственного голоса полемарх.

— Ну, разумеется, мы... фиванцы, — ответил врач.

Эгерсид рванулся, приподнявшись на локте, и вновь опал, пронзённый глубокой и острой болью.

Очнулся он в новой позе — усаженным в кробатосе и обложенным подушками.

— Так ударившая в голову кровь скорее отойдёт к членам, — объяснял своей помощнице служитель Эскулапа. — Тебе же, — принялся он за открывшего глаза Эгерсида, — вредно волноваться. Нельзя также делать резких движений. Наконечник копья проник глубоко, задето лёгкое. Не будь панцирей, моя помощь была бы бесполезной.

Но полемарх уже с трудом воспринимал его слова: плен! Он взят живым и отмечен позорной раной в спину! Зубы Эгерсида скрежетнули, ощущение беспомощности и оскорблённого достоинства наполнило глаза срезами.

— Не огорчайся, — энергично заставлял слушать себя врач, — но радуйся, ведь ты жив! Вспомни слова тени Ахилла к Одиссею в Тартаре: «Лучше быть последним батраком на земле, чем царём в царстве душ умерших!» — Конечно, где мне, фиванскому врачу Нестору, понять мучения благородного спартиата из-за того, что он сохранил бесценный дар жизни, но отмечен раной в спину. Знаю я ваш обычай и нахожу его пустым.

— Но это наш обычай, — сцепил ослабевшие пальцы Эгерсид.

— Вот наберёшься сил, тогда и поговорим. Твоё выздоровление — всего лишь вопрос времени и питания. Ксения, вели подать отварную курицу!

Высокая девушка в пеплосе светлой шерсти вышла из комнаты, чтобы исполнить распоряжение Нестора.

— Вот что, полемарх, — продолжал врач, радуясь нарастающему аппетиту пациента, — поешь, выспись, тогда и поговорим. Только не делай резких движений и других глупостей.

Сон был глубоким, долгим, крепким, и — впервые после ранения — спокойным.

Врач оказался прав — проснувшись, Эгерсид чувствовал себя гораздо лучше и даже попытался встать. Рана тут же напомнила о себе.

— Ты должен внимательнее относиться к советам Нестора, — Ксения оказалась рядом, словно специально наблюдала сквозь стену, когда же пациент нарушит указания её учителя. — Он всё-таки лучший хирург в Фивах и столько сделал для твоего спасения!

Девушка на этот раз была в другом, более нарядном, пеплосе зеленоватого цвета.

— Выпей, — протянула она фиал гранатового сока. — Восстанавливает кровь. Вино из-за удара по голове ты получишь нескоро.

— Что стало с лаконскими войсками? — спросил Эгерсид.

— Они ушли, разбитые, и никогда не вернутся в Фиваиду. Тебе больно, но кто звал вас сюда?

Голос Ксении был твёрдым и сильным, лицо — серьёзным, даже суровым. Оно было бы очень красивым, её лицо с безупречно-правильными чертами, обрамленное ниспадающими с висков тёмными локонами, но холод волевой уверенности подменил в нём тёплое очарование юности. Может быть, из-за того, что Ксения видит в нём врага?

— Ты ненавидишь нас, и всё же лечишь раненого спартиата.

— Лечить следует любого раненого, даже без распоряжения Эпаминонда.

— Эпаминонда?

— Он видел, как сразили спартанского полемарха, велел доставить в свой дом и поручил вниманию лучшего врача.

— Какая забота о будущем рабе!

— Тебя не продадут в рабство.

— Что ж, остаётся надежда на выкуп. Боюсь, Герусия оценит меня не столь высоко, как те, кто ныне правит Фивами.

— В Фивах правят те, кого выбрал народ...

— Что с Клеомбротом?

— Убит, так же как и все, кто был рядом с ним.

Эгерсид молчал, закрыв глаза: это закат. Отныне безопасность Спарты будет зависеть от выгодных союзов и разлада в стане противников не меньше, чем от её войска. Но готово ли правительство к ведению дел таким образом? Слишком многие поколения государственных мужей привыкли опираться только на силу и уповать на силу. Родному городу грозит участь навсегда утратить своё значение.

— О, как ты нарядна сегодня, Ксения! Никогда не видел тебя в этом пеплосе прежде, — смутил строгую помощницу вошедший Нестор. Впрочем, ни он в своей деловитости, ни Эгерсид в своих размышлениях не обратили внимания на вспыхнувший румянец девичьих щёк и сердитый блеск её глаз.

Врач, издавая негромкие довольные возгласы, осмотрел рану, с помощью Ксении ловко сделал перевязку с целебной мазью и дал выпить фиал лекарства — горьковато-медового, с ароматом пинии.

— Нестор, я хочу поблагодарить тебя и Ксению. Вчера ты был во многом прав, но пойми и чувства пленника.

— Такие слова мне нравятся больше, настроение больного — лекарство далеко не последнее.

— Скажи, почему Эпаминонд поместил меня в своём доме? Почему мою жизнь спасает лучший фиванский врач? За что такая честь?

— Ты узнал, где находишься? Что ж, это не секрет. Зачем — думаю, беотарх сам объяснит тебе в своё время. Ну а лучший врач... здесь, кажется, Ксения преувеличила, — с ложной скромностью заявил Нестор.

Потянулась однообразная череда похожих дней. Врач и его ученица были единственными людьми, посещавшими Эгерсида, и он с нетерпением ждал их прихода. Правда, за ним ещё приглядывала немолодая женщина, но она была очень молчалива и смотрела на спартиата с очевидным недружелюбием.

Силы понемногу возвращались, и однажды полемарх попробовал встать с кробатоса. Удалось! Он завернулся в покрывало, преодолел лёгкое головокружение и подошёл к двери. Не заперта!

Медленно переставляя ослабевшие ноги, Эгерсид прошёл длинным полутёмным коридором и очутился в обширном мегароне. Поражали царившая в доме тишина — ни голосов, ни шума обитателей — и скромность обстановки, которой позавидовал бы самый ревностный поклонник спартанской старины.

Тяжёлые створки входных дверей были приоткрыты, словно приглашая выйти наружу.

Некоторое время Эгерсид отдыхал, сидя на потёртых мраморных ступеньках портика, грелся в лучах осеннего солнца, а затем двинулся в запущенный сад. Пожилая женщина обернулась на звук его шагов и от неожиданности выронила наполненную опавшими смоквами корзину.

— Не бойся меня, — сказал Эгерсид, делая попытку помочь, но в результате самой служанке пришлось поднимать его и усаживать на садовую скамейку.

— С какой стати мне бояться, если ты от ветра падаешь? Лучше скажи, кто разрешил тебе ходить? Узнает врач, будет неприятность. Да и мне попадёт от Эпаминонда.

— Не хотел бы доставлять лишние хлопоты, но прошу, скажи, почему не нашёл я в доме такого могущественного человека, как твой хозяин, ни богатого убранства, ни множества слуг?

— Спроси его самого, — смягчилась тронутая беспомощностью спартиата служанка. — Прежде понятно, хозяин был беден. Ну а сейчас, когда он стал беотархом? Мог бы купить одного-двух молодых рабов или нанять слуг нам с мужем в помощь. Легко ли двум старикам вести такой дом? Так нет же, всё, что платит ему город, Эпаминонд пускает на нужды того же города! И жениться не хочет — это, видишь ли, отвлечёт его от служения отечеству. Что ты на это скажешь?

— Скажу, что любое государство может гордиться таким сыном, — вздохнул Эгерсид, вспоминая алчных эфоров, архонтов, приближённых царей, гармостов...

— В Спарте у меня остался дом. Поменьше этого. И ведут его тоже двое старых слуг.

— Там у тебя, наверное, семья?

— Только дочь, не видел её больше года.

Немного помолчали. Женщина, должно быть, уже перестала видеть врага в этом ослабевшем, исхудавшем человеке со спутанной гривой волос и давно не стриженой бородой.

— Не горюй. Нестор творит чудеса, его любит Эскулап. Они тебя вылечат, а там, глядишь, Эпаминонд обменяет тебя на какого-нибудь фиванца.

— Нескоро вылечим, если полемарх будет вести себя по-прежнему, — строгий голос Ксении прозвучал совсем близко. — Я заберу твоего собеседника, Антия. Любая, даже лёгкая простуда сейчас крайне опасна для него.

— Как я нелеп в этом покрывале, — произнёс Эгерсид, когда девушка решительно положила его руку себе на плечи, помогая встать, и, придерживая за талию, повела к дому.

Тела соприкасались; спартиат ощущал исходящее от девичьего бедра тепло, видел сквозь завитки локонов полыхавшую румянцем щёку. Ксения смотрела себе под ноги, словно боялась повернуть голову — даже чуть-чуть — в сторону раненого.

«Настоящая спартиатка, — подумал Эгерсид, оставшись один. — Хороша сильной красотой и красотой силы, скромна, но изысканна, при этом такое чувство долга! Будет прекрасной женой и матерью, кому-то повезёт...»

Стой, полемарх: вспомни женское лицо, что привиделось тебе тогда в бреду — лицо Ксении! Другая рана, на сердце, тут же отозвалась острой болью. В том видении была и Семела, женщина, ушедшая из его жизни так же внезапно, как и появилась. События вслед за её исчезновением приглушили горечь утраты, не оставляя времени на недоумение; но теперь...

Уныние и отчаяние — предвестники поражения. «Не поддавайся им, воин», — сказал себе Эгерсид и попросил Нестора привести к нему брадобрея.

— Вот теперь ясно, что выздоровление не за горами, — улыбнулся Нестор, увидев аккуратно подстриженного и завитого пациента.

— Скажи, уважаемый врач, почему в последнее время я не вижу твоей ученицы? — задал прямой вопрос спартиат.

— Не хотел говорить тебе, но её отец, узнав, что ты быстро поправляешься, запретил девушке посещать тебя.

— Кто же он?

— Разве ты не знал? Один из самых уважаемых людей города, благородный Пелопид!

Тот, кому помешал он с ходу овладеть Орхоменом, кого изгнал из Фокиды. Попятно, какие чувства может испытывать знатный фиванец к раненому спартиату...

Нестор был прав: выздоровление действительно шло быстро, и Эгерсид с удовольствием ощущал, как плечи вновь наливаются силой. Он всё чаще покидал кробатос, чтобы гимнастическими упражнениями помочь искусству врача, благо заворачиваться в покрывало больше не приходилось: Антия принесла ему простой серый хитон и сандалии.

Тело превращалось в прежнюю безупречную боевую машину, и полемарх уже с усмешкой поглядывал на ограду: ещё немного, и она его не удержит!

Городская стена с увальнями-стражами лишь немного более существенная преграда для спартанского воина.

Припасти несколько ячменных лепёшек, выбрать тёмную ненастную ночь — и в путь. Эгерсид омыл разгорячённое гимнастикой тело, поблагодарил Антию за тёплую воду и направился в свою комнату через мегарон.

Каково же было его удивление, когда из тёмной глубины зала навстречу ему вышла Ксения!

— Приветствую тебя, благородная дочь Пелопида. Ради чего нарушила ты запрет своего отца?

— Разве не может врач навестить раненого? Отец мой в отъезде, но это ничего не значит...

Глаза их встретились, и Эгерсид понял всё. Дочь Пелопида. Он не знаком с вождём фиванских демократов, но может судить о нём по делам и поступкам. Дочь, должно быть, похожа на отца. Решившись, она пойдёт до конца, презирая опасность, преодолевая трудности. Чувства такой девушки стоят дорого, но... слишком много «но». Ни обманывать, ни делать её жертвой своих планов он не будет!

Ксения между тем подошла совсем близко. Почти вернувший силы спартиат невольно ощутил, как действует её красота.

— Нет в Фивах мужчины, подобного тебе, — выдыхает девушка…

— Любой мужчина будет счастлив твоим вниманием, Ксения. Любой, рождённый в Фивах. Но я рождён в Спарте. Ты — дочь могущественного беотарха, я — пленник. Лишнее несчастье для меня мало что значит, но не хочу быть причиной твоих несчастий. Кроме того, нас разделяют годы...

— Что ж, прямота воина и язык лаконца. Я получила то, что заслужила. А если бы преграды не разделяли нас?

— Но они разделяют.

— Разве не может подсказать разум, как преодолеть их, разве не поможет воля сделать это? — руки девушки легли на плечи спартиата.

— Ни ты, ни я никогда не станем изменниками, — сказал он после поцелуя, — и никогда не оторвём свои корни от родной земли, бежав куда-нибудь. Прости, я не должен был этого делать. И прощай. Тебе нельзя приходить сюда больше.

Эгерсид отстранил девушку и решительно направился в свою комнату.

«Нет, не вражда меж нашими государствами удержала тебя, — думал он, стараясь унять стук крови в висках, — а призрачная тень исчезнувшей женщины. Бежать сегодня же ночью!»

Сумерки сгустились. Полемарх завязал в узелок несколько засохших кусков хлеба и твёрдых, как камень, лепёшек. Нужно рассчитать время так, чтобы преодолеть городскую стену за два часа перед рассветом, когда стражников будет одолевать сон.

Громкие шаги и шум в коридоре заставили его быстро спрятать узелок под тюфяк кробатоса. Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял фиванский воин в полном вооружении, разве что без щита и копья.

— Полемарх Спарты Эгерсид, — отчеканил он, — беотарх Эпаминонд ждёт тебя. Следуй за мной.

В коридоре стояли ещё два гоплита. Пропустив спартиата на два шага вперёд, они замкнули шествие. Идти пришлось недалеко — в помещения второго этажа, где Эгерсид прежде не бывал.

Начальник конвоя исчез за дверью, а затем, появившись, указал спартиату жестом: проходи. Полемарх переступил порог.

Комната была обставлена как рабочий кабинет, но с простотой поистине лаконской. Единственным дорогим предметом был висевший на стене меч пленного спартиата. Рубин, украшавший его эфес, кроваво поблескивал в свете масляных лампионов. Сидевший в кресле человек в чёрном поднял взгляд навстречу вошедшему.

— Садись, полемарх Эгерсид, — сказал он, когда конвой остался за дверью. — Ты, верно, удивлён, что встречи пришлось ждать так долго? Ранение и болезнь — это боль, пытка, через тело так или иначе влияющие на разум. Я же хочу, чтобы ты обдумал моё предложение и принял здравое решение.

Привет и тебе, беотарх Эпаминонд. Скажу тебе сразу: если ты хочешь, чтобы я занял место в твоей фаланге, обучал твою пехоту или предоставлял сведения о военных планах и приготовлениях моей родины, то напрасно поручил меня лучшему врачу, напрасно так долго ждал этой встречи!

— Вы, спартиаты, любите всё упрощать. Я располагаю некоторыми сведениями о тебе и твоём роде, а потому ни о чём подобном не может быть и речи. Ещё твой отец мечтал о благотворных преобразованиях для Спарты, и если бы не рана в битве при Лехее...

— В спину, как у меня!

— Твоя рана — не позор. Ты единственный спартиат, прорвавший наш строй, ты героически сражался в кольце врагов и был поражён лишь ударом в спину. Я сам видел всё. Твоя рана — свидетельство подвига, весть о нём уйдёт отсюда вместе с тобой, а может быть, и раньше.

— К чему твои слова?

— Ты получишь свободу и свой меч, чтобы содействовать благу Спарты, — голос Эпаминонда прозвучал почти торжественно.

— Благо Спарты? — полемарх не мог скрыть удивления. — Как ты понимаешь его, беотарх?

— Не мне говорить о внутренней болезни Спарты. К чему повторять твои же слова к Народному собранию при назначении лохагосом?

— Тебе известно даже это?

— Как и многое другое. Именно болезнь спартанского общества привела гордых лаконцев к тяжёлому поражению при Левктрах. Напрасно ваша обольстительная лазутчица Семела подбросила нам ложные данные о намерениях Клеомброта. Не помогло.

— Семела? — Эгерсид вздрогнул, словно от внезапного удара стрелы. — Наша лазутчица?

Эпаминонд смотрел пристально, изучающее.

— Ты ничего не знал, честный воин. Ну конечно, ты и сам был предметом слежки, теперь мне понятно. А я считал тебя соучастником плана и был озадачен: ведь архонт Поликрат в твоих доброжелателях не числится.

— Семела... Поликрат...

— Настоящее имя женщины — Тира, она рабыня и наложница из дома архонта. Служит своему хозяину с собачьей преданностью. Опасная женщина. Мы слишком поздно распознали её, и вам удалось ворваться в Беотию, но первая удача обернулась горьким поражением.

Эгерсид уже не слушал беотарха: не знатная госпожа, а наложница, она служила для утех приятелей архонта, по слухам, любившего угостить нужных людей не только изысканными яствами. Эфор Эвтидем, говорят, до сих пор увлечён одной из невольниц Поликрата — несомненно, той же Тирой! Низкая, грязная тварь. Теперь ясна причина загадочного исчезновения: исполнив роль тайного соглядатая подле него, она получила тайные указания от своего господина. О, несчастный глупец, ты позволил себе полюбить это ничтожное существо, был готов подарить своё имя, присоединить к одному из древнейших родов Спарты!

Эпаминонд прервал речь, дав пленнику осмыслить неожиданное, а затем продолжал:

— Ведаешь ли ты, как глубоко зашла болезнь Спарты? — он извлёк из-под плаща меч, показал клинок Эгерсиду... Отличное оружие, похожее на его собственное.

— Взгляни, какая сталь, каковы закал, заточка, отделка! Верно, он изготовлен в Лаконии. Мы покупаем такие мечи для наших воинов. У кого? Да у того же Поликрата. Через подставных лиц, разумеется, но старый пройдоха не может не знать, куда идут изделия его мастерских. Деньги ему важнее. Сколько таких, как он, в правительстве Спарты, среди её чиновников? Сейчас твои соотечественники пребывают в тяжком недоумении из-за неудачи при Левктрах. Ещё один разгром — и они задумаются над всем направлением своей жизни, принесённой в жертву военному могуществу. Тогда начнётся твоё время, полемарх Эгерсид.

Кто лучше тебя представляет, какие преобразования нужны Спарте? Кто сможет провести их лучше тебя? Кто, наконец, более тебя, военного героя, подходит для этой роли? Подумай и ответь мне. Ты будешь жить здесь как гость, пользоваться известной свободой, и в нужный момент вернёшься в Лаконию из фиванского плена — так называемого, конечно.

— Мой ответ один — нет, ибо совет исходит от врага Спарты.

— Ошибаешься, полемарх, я не враг твоей родины и вот почему: мне не нужна завоёванная Лакония с фиванскими наместниками в её городах. Нельзя лишать свободы других и не терять при этом свободу самому. Вы, спартиаты, завоевали обширные области, и что же? Разве не стали вы рабами жестокого распорядка жизни, подчинив всю её без остатка удержанию в повиновении покорённых илотов и военному устрашению соседей? Нет, Эгерсид, я хочу видеть Спарту мирной и богатой, возделывающей землю, работающей в мастерских, торгующей, а не бедной, обозлённой, закованной в панцирь и готовой к броску на другое государство.

Я хочу видеть её достойным членом союза демократических полисов — такой мне мыслится будущая Эллада. Внутренние недоразумения пусть решает третейский суд, а при угрозе варваров члены союза выступят вместе, соперничая в доблести.

— Я тоже хотел бы видеть Элладу такой. Но мой ответ останется прежним — нет!

— Что ж, ты можешь в любое время изменить решение, — вздохнул Эпаминонд. — В сущности, твоё согласие даже не нужно. Ты хорошо знаешь, что нужно Спарте, и будешь делать это независимо от своих чувств к победителям. Как умный человек ты поймёшь, что воинственной Спарте в новой Элладе не будет места, да и возможности у города без стен будут уже не те. Жаль, правда, теперь придётся держать тебя под стражей до самой победы над Лаконией.

— Долго же придётся ждать!

— Так что не удивляйся, обнаружив у себя в комнате некоторые изменения. Твой ответ — по крайней мере первый — я предвидел...

Вскоре Эгерсид понял, что имел в виду беотарх: за время их беседы местные умельцы украсили дубовые двери массивным наружным засовом, а узкое окно — железной решёткой из толстых прутьев. В самой же комнате, отныне камере, произвели обыск. Один из конвойных, с издёвкой поглядывая на спартиата, подбрасывал на руке небольшой узелок с хлебом — жалкий запас пищи к побегу.

Лязгнул засов, у двери встали часовые. Потекли длинные дни заключения.

Полемарх не мог пожаловаться на дурное обращение — скорее оно было даже предупредительным. Его хорошо кормили, регулярно выводили на прогулку в сад, иногда заходил Нестор — проверить здоровье узника. Врач сообщал новости, негромко передавал приветы от Ксении, а однажды согрел сердце спартиата вестью о том, что Леоника жива, здорова и находится под хорошим присмотром.

Несколько часов в день Эгерсид уделял гимнастике в камере-комнате или во время прогулки, под дождём или снегом — всё равно, к явному неудовольствию четырёх конвоиров.

Весь же караул состоял из семи человек. Пленник был польщён, с одной стороны, тем, что Фивы не пожалели столько рослых молодцов, чтобы стеречь его скромную особу, но с другой — за ним постоянно наблюдало не менее двух нар глаз. Бдительность стражи, к сожалению, была выше всяких похвал, и Эгерсид отвергал один замысел побега за другим. Нужен верный сообщник снаружи, а его нет...

Днём тревожили думы о дочери, ночью в неподвластных воле и разуму сновидениях являлся обольстительный образ Семелы-Тиры. Проснувшись, спартиат гнал воспоминания о коварной красавице, но они становились всё более настойчивыми. Тогда Эгерсид призывал на помощь Ксению — только этот идеал спартанской девушки, волею случая оказавшейся дочерью злейшего врага Спарты, и мог вытеснить прекрасную лазутчицу из памяти.

Однажды Ксения пришла.

— Должно быть, отец опять уехал из города? — спросил Эгерсид, укоряя себя за нарочитую чёрствость.

— Верно... Я пришла вместо Нестора... так и сказала начальнику караула.

Они отошли в глубину комнаты, чтобы их негромкая речь не была слышна часовым — окошко в двери при посещениях всегда оставалось открытым.

— Прости, заключение ожесточает. Не буду лгать, я обрадован.

— Тебе больше не нужен врач, — сказала Ксения, прильнув щекой к его груди.

— Мне нужны меч и свобода.

— Хочешь, я помогу?

Эгерсид едва не вздрогнул: каковы должны быть глубина и сила чувства, чтобы побудить эту девушку сказать такие слова?

— Нет, ни за что. Жертва будет слишком велика для тебя, а главное — напрасна. Никогда не приму её...

Оставшись один, он долго глядел на оконную решётку: «Может быть, ты глупец? Многие на твоём месте воспользовались бы страстью девушки, склонили к участию в побеге и погубили, получив желаемое...»

Пришла, наконец, и очередная встреча с Эпаминондом: настроение беотарха, обычно бесстрастного, было приподнятым.

— Итак, Эгерсид, время твоего освобождения близится. Решение о походе в Лаконию принято. Скоро ты подпишешь мирный договор с Фивами от имени демократической Спарты.

— Никогда, никогда вам не одолеть Спарту! Этого не будет! — вскричал полемарх.

— Сейчас тобою владеют чувства, но не разум. Оставляю тебя до окончания похода.

Эгерсид не сомкнул глаз в ту ночь. Вторжение в Лаконию — дерзость, неслыханная со времён вторжения персов. Нет, завоеватели не вернутся обратно. Спарта имеет ещё немало могучих бойцов, есть у неё и старый лев Агесилай.

Последующие события убедили полемарха в наихудшем: бахвальство охраны, короткие сообщения Нестора и Ксении позволили ему мысленно нарисовать картину военного поражения отчизны.

Разум отказывался воспринимать его, тревога за дочь не давала ни есть, ни спать: спартанские женщины, дети, старики должны со спокойной гордостью принимать известия о гибели близких мужчин, но каково мужчине, если женщинам, детям, старикам грозит смертельная опасность, а он не может их защитить? Полемарх слишком хорошо знает, что такое вторжение, что такое ворвавшиеся в город войска.

Эпаминонд безусловно прав в одном: Спарта побеждала себя сама, упорно принимая свои слабости за источник силы и не желая ничего менять.

Столица Лаконии устояла, но отторгнута Мессения, там создана своя государственность. Нет более могучей грозной Спарты. Отныне судьба её зависит от искусства дипломатов и благосклонности союзников больше, чем от мечей воинов.

Афиняне? Утонуть не дадут, но из воды не вытащат.

Ксения рассказала, что срок полномочий её отца истёк, и он должен скоро вернуться в Фивы.

— Вот в чём, оказывается, спасение, — горько усмехнулся Эгерсид. — В самой фиванской демократии. Где ещё могли прервать победоносный поход, чтобы сменить удачливых командующих?

Город ликовал, встречая своих воинов, отныне едва ли не самых грозных в Элладе.

Шум, столь непривычный для дома Эпаминонда, доносился даже в камеру узника и говорил о множестве посетителей. Один из них, стремительный, атлетически сложенный гигант едва не сбил Эгерсида с ног, когда того выводили в сад на прогулку.

— Прочь! — презрительно бросил он спартиату. — А вы — незнакомец обрушился на стражников — нашли время прогуливать этого пса!

— Прости, Пелопид, ты появился так внезапно...

— Ах, так это сам Пелопид? — сарказм в голосе спартиата смешивался с закипавшим возмущением. — Вольно же тебе оскорблять связанного пленника. Не так смел ты был у Тегирского прохода, когда руки мои были свободны и держали оружие!

Глаза Пелопида бешено сверкнули:

— Развязать ему руки! За мной! — резко бросил он команду конвою. — Дай этому несчастному свой меч! — приказал беотарх одному из стражников, когда они оказались на площадке, где пленник совершал свою ежедневную прогулку. — Сейчас ты встретишь Пелопида с оружием в руках, спартанский пёс!

Эгерсид взял меч, поиграл им, ловя баланс. Неважный клинок, из дешёвых, неудобный эфес, но другого нет. Противник выше ростом, массивнее торсом, превосходит длиной рук, да и меч его не чета железке стражника...

Фиванец был столь уверен в себе, что пренебрёг разведкой, и в то же время он так владел оружием, был настолько быстр и проворен, что полемарх, вопреки себе, не смог проучить дерзкого. Сказывались и второй год без упражнений, и чужое оружие. Каждый из множества ужасных ударов мог снести полчерепа или голову, начисто отсечь руку, насквозь пробить торс. Эгерсид всё же вышел из стального вихря без единой царапины, хотя и пришлось отступить.

Клинок иззубрен, даже изогнут — хорошо, что не сломан. Пелопид смотрит поверх меча, и взгляд его мало чем отличается от острия оружия. Сейчас атакует. Пошёл!

Беотарх во второй схватке был не менее напорист, но более осмотрителен, и спартиат сумел удачной угрозой сбить темп его натиска. Отразив очередной удар, Эгерсид разорвал дистанцию и сделал вызов[115] с такой естественностью, что противник тут же пошёл за ним глубоким выпадом.

Сильные мускулы ног метнули тяжёлое тело беотарха, молнией вылетела вперёд несущая смерть рука. В тот же миг спартиат полетел, будто в сложной фигуре быстрого танца. Мощным вихрем обошёл он противника с быстротой, равной быстроте его атаки. Меч Пелопида поразил пустоту, а клинок пленника, описав короткую дугу, опустился на спину беотарха. Плашмя!

Могучие фигуры на несколько мгновений застыли, подобно статуям: Пелопид в глубоком выпаде над самой землёй и нависший над ним спартанский воин в похожей, но более высокой позе. Потом Эгерсид мягко скользнул назад, оставаясь в боевой стойке.

Беотарх выпрямился, неспешно обернулся, бросил в ножны свой кавалерийский меч:

— Кажется, мы неплохо поупражнялись. Живи долго, Эгерсид.

— Живи долго и ты, Пелопид, — с достоинством ответил пленник, возвращая оторопевшему стражу его оружие.

Эпаминонд, узнав о случившемся, утратил обычное спокойствие:

— Недопустимая легкомысленность. Ты мог убить Эгерсида и разрушить связанные с будущим Спарты замыслы. Полемарх же, не будь он так благороден, одним взмахом меча мог нанести тяжелейшую рану всей фиванской демократии. Разве ты не знал, что он лучший меч Лаконии?

— Теперь знаю, — усмехнулся Пелопид. — Жаль, что не рождён он в Фивах; стал бы нам верным другом.

— Или самым страшным врагом, будь в Спарте иная обстановка и займи он более высокое положение.

— Но вернёмся к нашим делам. Пусть ты и лишился должности беотарха, продолжай заниматься лаконскими делами. Я имею право дать тебе такое поручение как высшее должностное лицо государства. Мне же лучше сосредоточиться на Фессалии и Македонии — если там будут установлены дружественные режимы, то союз Афин и Спарты нам не страшен.

— Нельзя забывать и о том, что происходит здесь, в Фивах. Менеклид не смог устроить суда над нами, но теперь он вместе с демагогом Каллием и философом Андроником пытается поссорить нас с Хароном, нашим доблестным начальником кавалерии и другом.

— Менеклид оказался в одной компании с лизоблюдами олигархов. Вот к чему приводит не подкреплённое способностями честолюбие! Нельзя поддаваться на их уловку.

— Завтра как следует подумаем об этом. Сейчас же я хочу побеседовать с Эгерсидом: периэки по-прежнему возлагают на него надежды.

— Боюсь, полемарх не изменит решения.

— По крайней мере, сообщу ему добрые вести о дочери. Этион теперь в Мессении, заботы его сына Полита Леоника решительно отвергла. Пришлось нам изыскать способ обеспечить её хотя бы деньгами...

V

— Нельзя быть демократом в городе и тираном в собственном доме! — Глаза Ксении полыхали, по щекам разлился румянец.

Пелопид же был менее всего склонен обращать внимание на красоту дочери:

— А ты в свою очередь злоупотребляешь демократическими принципами в личных целях. Отвергла шестерых женихов подряд! Тебе уже девятнадцать, скоро в городе не останется достойных молодых людей, рискующих просить твоей руки!

— Я не стремлюсь замуж, мне вполне хватает любимого дела!

— Медицина не заменит тебе мужа и детей. Кроме того, подумай о младшей сестре — она не может устроить свою судьбу прежде тебя.

— София ещё слишком мала.

— Всё же я очень хочу, чтобы ты определила избранника к моему возвращению из Фессалии.

— Когда это будет?

— Думаю, месяца через два.

— Ты всегда говоришь: «Через два месяца». А исчезаешь на полгода, — вздохнула Ксения, — буду просить Геру Великую и Афродиту быть милостивыми ко мне.

Девушка сдержала обещание:

— О, величественная супруга Зевса, — молила она богиню в сумраке храма. — Я люблю, но все — и люди, и обстоятельства — против моей любви. Только в твоих силах помочь мне, только ты способна божественной волей связать меня узами брака с любимым...

* * *

Тем временем небольшой, но прекрасно обученный и вооружённый отряд Пелопида шёл к Фессалии. Ферский тиран Александр, зять покойного фессалийского правителя Ясона, стремился прибрать к рукам все города этой области. Мало того, что при слове «демократия» он скрежетал зубами, но ещё тяготел к Афинам, чего Фивы терпеть не могли. Поэтому ответ на просьбу демократических городов Фессалии о защите был молниеносным — Пелопид выступил в поход прежде, чем их объединённое посольство двинулось в обратный путь.

Александр Ферский между тем находился в Малее, откуда с недобрым интересом следил за развитием событий в соседней Македонии, где цари сменяли один другого с быстротой прямо-таки неприличной: Эроп, Павсаний, Аминта III... всех не припомнишь. Сейчас на престол вступил Александр II, но молодая мачеха нового царя, честолюбивая Эвридика, сочеталась браком с авантюристом Птоломеем Алоритом; молодожёны открыто усиливают свою партию, короткая передышка вот-вот закончится...

Александр Ферский — весь внимание, он полностью поглощён происходящим, так как в выгодный момент намерен активно вмешаться в македонские дела. Тем неожиданнее оказалось появление грозного Пелопида.

Тиран был застигнут врасплох. Покорно выслушал он требования гонцов победоносного фиванца немедленно прибыть к нему в только что захваченную Лариссу...

* * *

— Откуда я мог об этом знать? — Пелопид так махнул рукой над лежащими на столе свитками, что те с шуршанием посыпались на пол. — Города Фессалии лишь просили защитить от тирана их независимость, не больше. Но граждане обвиняют Александра в том, чего не позволит себе ни один варвар.

— Ты принял тирана за обычного человека, только злого, — ответил Исмений, его эпистолярий, — и ошибся, как все мы. Он чудовище.

— Вот именно. Я же тоном доброго Ментора[116] рассказываю этому людоеду, каким мягкосердечным и снисходительным к своим подданным должен быть правитель. Как, должно быть, смеялся надо мной Александр после! Исмений, где были раньше все эти пергаменты, таблички, папирусы?

— Я хотел собрать их побольше, чтобы образ тирана предстал в свете более ярком.

— Вот хотя бы это письмо. Здесь сообщают, что копьё, которым тиран умертвил своего дядю Полифрона, он назвал Тихоном[117], велел поклоняться ему и приносить жертвы! Или это: злодей закопал в землю живьём девять человек, вымогая у них деньги! Этому невозможно поверить! Теперь я поговорю с ним иначе. Лишу власти над Ферами, а затем предам суду по всем правилам...

Александр Ферский, обычно наглый и высокомерный, умел придать своему лицу выражение невинности и даже наивности; в глубине души, когда страх перед грозным фиванцем прошёл, он потешался над речами Пелопида. Сполна наделённый хитростью и коварством, он почитал эти качества за силу и опасался лишь того, кто был наделён ими в ещё большей мере. Но на этот раз Александр был испуган не на шутку: Пелопид готов раздавить его, как зловредное насекомое, и вовсе не из-за отказа поделиться. Логика фиванца была непонятна, а потому внушала страх...

— Встань! — резким окриком поднял беотарх упавшего на колени тирана. — Я не азиатский деспот, а ты не раб!

— Как быстро готов унизиться тот, кто привык унижать других! — заключил эпистолярий, когда Александр Ферский, кланяясь и пятясь, оставил комнату.

— Готовь судебный процесс, — потребовал тяжело дышавший Пелопид. — Пусть вся Фессалия видит торжество справедливости!

Александр не стал дожидаться, пока фиванцы осуществят свои благие намерения, и под утро бежал из города вместе со своими телохранителями.

Пока беотарх и эпистолярий упрекали себя в непростительном благодушии, прибыло новое посольство — на этот раз из Македонии, где всё-таки вспыхнула гражданская война. Силы противников оказались примерно равными, и враждующие стороны прибегли к помощи фиванского беотарха, дабы избежать затяжных безысходных боевых действий.

Пелопид оставил Исмения устраивать согласие среди свободных от власти тирана фессалийских городов, а сам отправился в роскошную долину Лудия мирить врагов.

Целый месяц беотарх убеждал, заставлял и уговаривал Птоломея Алорита отказаться от борьбы, прежде чем удалось добиться хрупкого мира. Впрочем, Пелопид быстро нашёл способ укрепить его — потребовал по тридцать заложников от каждой из враждующих сторон, юношей и мальчиков знатнейших родов Македонии.

— Ты же, царь, в подтверждение своих добрых намерений, — настоятельно предложил Пелопид Александру Второму, — отправь со мной своего младшего брата Филиппа...

Юный царевич, чьё эллинское образование и охотничьи забавы были прерваны войной, быстро собрался в дорогу.

На обратном пути беотарх забрал с собой Исмения с остальными войсками — в Фессалии покой, тиран Александр запёрся у себя в Ферах и не показывается из-за стен.

— Думаю всё же, что этот негодяй замышляет новую пакость, — высказал своё мнение эпистолярий, поздравив Пелопида с очередной, на этот раз дипломатической победой.

В Фивах ждали неприятные новости: демагог Менеклид без передышки нападал на отстранённого от дел Эпаминонда, а его подручные Андроник и Каллий умело обрабатывали общественное мнение. Все неудачи, вплоть до плохой погоды сваливались на правительство.

Заговорщики решили также вырвать из лагеря демократов влиятельного Харона, для этой цели победа, одержанная им в небольшом кавалерийском бою, раздувалась в глазах толпы до размеров главного события войны.

Возвращение Пелопида, добывшего новую славу родному городу, заставило противников временно отступить и изменить тактику, а Харон сумел не поддаться проискам Менеклида...

— Я был растерян, я не мог постигнуть разумом, как те самые толпы людей, что приветствовали нас после битвы при Левктрах, рукоплескали после лаконского похода, пошли за ничтожными демагогами, поверив их громким и пустым обещаниям! Как вовремя ты вернулся, — приветствовал друга Эпаминонд. — Я думаю, царевича Филиппа и его спутников можно разместить в моём большом пустом доме. Выращу его настоящим правителем и другом Фив.

— Но у тебя обитает этот спартанский мастер меча, Эгерсид.

Эпаминонд вздохнул:

— Ты не представляешь, какими сильными оказались его руки!

— Отчего же, хорошо представляю. Так на что употребил он силу рук?

— Выдавил решётку вместе с каменной кладкой да и был таков. Стража услышала шум, обнаружила побег и бросилась в погоню. К счастью, полемарх заблудился в незнакомых улицах, и его перехватили у городской стены. Тем не менее Эгерсид отобрал копьё у одного из преследователей и крепко отлупил наших вояк древком, прежде чем был опутан рыбацкой сетью. Теперь пленник содержится в подвальной камере, так что помехой македонскому царевичу он не будет.

— Зайду его навестить. Ты всё ещё возлагаешь на Эгерсида надежды?

— В любом случае нам не найти для Спарты правителя разумнее и благороднее.

— Что ж, готовься принимать гостей.

Стены старого дома наполнились молодыми голосами и весёлым шумом — юный Филипп и четырнадцать его спутников осваивали новое жилище.

Эпаминонд для ухода за такой оравой нанял новых слуг в помощь старым и всерьёз занялся образованием юных македонских аристократов. Времени теперь было достаточно: от государственной службы он свободен, а Менеклид прекратил нападки.

Фивы бурлили — Пелопид возбудил судебное дело против Менеклида о незаконности увековечения подвига Харона на картине в храме Зевса. Дорого обошлась демагогу попытка вбить клин между демократами: суд приговорил его к штрафу в три таланта[118] серебра, обязав заплатить в месячный срок. В противном случае осуждённому грозило лишение должности беотарха и даже изгнание.

Судебный успех праздновали необычно — в лишённой окон подвальной камере Эгерсида, оборудованной как можно удобнее для заключённого.

Удивлённый полемарх слушал за ужином откровенный рассказ Пелопида о перипетиях фессалийской и македонской политики…

— Рассею твоё недоумение, Эгерсид, — вставил Эпаминонд, — рано или поздно ты выйдешь отсюда, и тогда мы вместе будем создавать новую Элладу. Лучше раньше: уже сейчас мы выпустим тебя из камеры, если ты обещаешь отказаться от побега.

— Напротив, убегу при первом удобном случае. Обещаю лишь, что при этом никто не будет убит или серьёзно ранен, — ответил пленник. — Ты же, Пелопид, напрасно дат передышку Александру Ферскому. Скоро он доставит вам новые неприятности.

Эгерсид оказался прав — очередное фессалийское посольство не замедлило пожаловать в Фивы. Пелопид и Исмений вновь собрались в дорогу — на этот раз без войска. Силу пехоты и конницы должны были заменить их собственный авторитет и могущество объединённых городов Беотии.

Расчёты не оправдались. Александр Ферский и не думал прибыть в Фарсал, куда Пелопид вызвал его для объяснений. Зачем, если теперь он располагает отличным наёмным войском и поддержкой Афин, куда отправлено столько золота?

Беотарх понял, что тиран признает лишь язык силы, и решил набрать войско здесь же на месте — наёмное, так как прибегать к ополчению, считал он, нужды не было. Исмений предложил установить афинские нормы оплаты — шесть прожиточных минимумов в день, но собранной городами суммы при этом хватало лишь на полумесячное содержание тысячи пехотинцев и сотни всадников. Борьба же с противником требовала, по расчётам Пелопида, не меньше месяца, и плату было решено сократить вдвое.

Первый же смотр доказал пагубность такой экономии: на военачальников из строя смотрело немало хитрых рож проходимцев, решивших, что с этими полководцами удача не убежит, а значит, хорошие грабежи обеспечены. Были те, кто не знали иной жизни, кроме военной, но по своим качествам не подошли тому же Александру. Но больше всего было тех, кто питал стойкое отвращение к любому производительному труду.

Немногие могли порадовать командиров крепким телосложением и надёжным оружием; панцирей едва хватало на первую шеренгу фаланги, а недостаток в копьях удалось восполнить только за счёт скудного фарсальского арсенала.

Неподалёку от строя волновалась и живо обсуждала происходящее внушительная толпа — семьи наёмников и увязавшиеся за ними женщины.

— Таких людей будет тем больше, чем дольше длится война в Элладе, — заметил Немений, когда Пелопид высказал всё, что думал о представших перед ним вояках и запретил женщинам и детям следовать в поход за главами семейств.

Выступать следовало немедленно — каждый день пребывания подобного войска на месте грозил ему всё более глубоким разложением. Да, идти на Феры с такими силами — дерзость. Но для тирана дерзость ещё большая — пытаться дать бой в поле самому Пелопиду. Он запрётся в городе, и тут следует ожидать восстания возмущённых его правлением граждан... Рискованный замысел осуществить не удалось — помешали вестники из Македонии, семеро усталых, голодных и... очень знатных путников.

— Птоломей нарушил клятву, — сообщили они беотарху. — Во время охоты предательским ударом копья он прервал жизнь нашего царя Александра Второго! Коварная Эвридика помогла ему провести своих людей в охрану монарха. Враждебные партии собирают силы, в долинах Македонии готова вспыхнуть гражданская война!

— Вновь повезло ферскому тирану! — вспомнил беотарх слова Эгерсида и повёл наёмников на соединение с войсками сторонников убитого царя. Противник не противодействовал манёвру, хотя и мог бы.

— Птоломей проявил нерешительность и проиграл, — сделал вывод Пелопид, когда объединённые силы получили подавляющее превосходство над войсками цареубийцы в пехоте при некотором преимуществе в кавалерии.

— Свою решительность он, к сожалению, уже доказал, — возразил Исмений. — Здесь что-то другое, но не могу понять, что...

Всё стало ясно чуть позже, когда в ночь перед битвой наёмники Пелопида в полном составе ушли к противнику!

Остались только сотня верных фессалийских всадников, связанные командиры, не пожелавшие перейти к врагу, да тела нескольких убитых, тех, кто пытался удержать изменников силой оружия.

— Дорого же обходятся дешёвые армии! — сокрушался Исмений. Беотарх изрыгал проклятия, призывал гнев богов на головы изменников, валил их палатки, топтал брошенные в спешке пожитки. Едва он стал успокаиваться, как македонский конник взял Пелопида за локоть:

— Взгляни, фиванец.

К лагерю, растянувшись неровной линией поперёк долины, неспешно приближалась фаланга. Его фаланга! К правому крылу боевого строя примыкала тёмная масса конницы, впереди шагали группы легко вооружённых пехотинцев и лучников.

Беотарх оглянулся: лагерь похож на растревоженный муравейник, но паники нет. Напротив, лица македонских воинов преисполнены суровой решимости. Эти будут биться! Прикинул расстояние до наступающего противника: замысел боя явился мгновенно, словно в озарении.

— Пусть враг атакует нас кавалерий, — загремел голос Пелопида, — разобьём её, а эти, — указал он на нестройные ряды наёмников, — для нас не противники!

Всадники цареубийцы между тем и не думают менять аллюр коней; напротив, сдерживают их, стараясь не терять связи с медлительной пехотой. Видно, непрост Птоломей Алорит!

Тогда нужно решаться самим.

— Я отсеку часть правого фланга монолита вместе с конницей, — объяснял он новый замысел македонцам, — и буду держать своей сотней пехоту столько, сколько смогу. Вы же тем временем сокрушите конницу врага!

Сигнальные трубы так и не прозвучали. Строй противника вдруг остановился, от него отделилась группа и направилась туда, где стоял со своими фессалийскими всадниками Пелопид. Вместо копий кавалеристы держали в руках оливковые ветви, знаки мира. Не доезжая шагов пятидесяти, они остановились, и лишь один продолжил путь — тот, что был облачен в роскошные доспехи и восседал на белом длинногривом коне. Вскинув правую руку с открытой ладонью, он легко соскочил на землю, снял украшенный плюмажем шлем и, держа его на сгибе левой руки, предстал перед Пелопидом.

— Приветствую тебя, устроитель мира меж городами Эллады. Ты здесь, а значит, уже победил, — с этими словами Птоломей Алорит извлёк из ножен свой обоюдоострый меч и протянул его эфесом вперёд.

Беотарх был изумлён настолько, что молча принял оружие.

— Прошу тебя о мире, — продолжал возлюбленный коварной Эвридики, — и клянусь сохранить престол Македонии для братьев покойного паря, клянусь передать его им, только им и никому иному! Пусть светлые боги-олимпийцы услышат мои слова. И ещё я клянусь, что Фивы приобрели верного друга и союзника, со всеми его силами. В подтверждение этих слов отдаю тебе в заложники своего сына Филоксена, а с ним — пятьдесят моих приближённых, согласившихся разделить с юношей его участь.

— Постой, — прервал его Пелопид, — повтори всё это ещё раз и громко перед друзьями покойного монарха!

Непрост, непрост был Птоломей Алорит!

Вечером недавние противники встретились на полевом пире.

— Как тебе удалось так быстро переманить моих наёмников? — спросил беотарх одетого с царской роскошью правителя Македонии.

— Я узнал, что ты собираешь войско для наказания Александра Ферского, — ответил тот, словно делясь секретом с близким другом, — и велел нескольким десяткам своих сторонников завербоваться на всякий случай. Как видишь, он, этот случай, не замедлил явиться: мои люди сделали своё дело ещё на марше.

— Всё тот же победоносный осёл, груженный золотом, — пробормотал Пелопид и добавил вслух: — Я не хочу прощать измену, Птоломей. Понимаю, эти люди служат тебе, но... Семьи многих изменников остались в лагере близ Фарсала.

— Мне нет никакого дела до их семей. — Глаза Птоломея светились радостью человека, сумевшего угодить удачным подарком дорогому другу...

* * *

— Нет, Пелопид, мне не по душе мстить женщинам и детям за измену мужей и отцов, — говорил Исмений, глядя в сторону Фарсала.

— Мне тоже. Да я и не собираюсь мстить этим несчастным. Но как только они окажутся в наших руках, появятся их мужчины, а уж им-то я объясню, что изменять нехорошо.

Небольшой конный отряд (остальных всадников беотарх отправил в Фивы, как стражу Филоксена и других заложников) двигался шагом по каменистой дороге. Не было ни разведки, ни охранения; к чему они на земле дружественной Фессалии? Тем более горькое недоумение пришлось испытать, когда у самых городских стен пехота, построенная «живым коридором» для торжественной встречи, вдруг изготовилась по-боевому, нацелив копья на Пелопида и его спутников. Одновременно кавалерия перекрыла путь как вперёд, так и назад.

— Прочь с дороги! — крикнул побагровевший беотарх кавалерийскому командиру. — Перед тобой фиванские послы в Фессалии!

— Пелопид и Исмений! Именем моего повелителя, правителя Фессалии Александра требую сдать оружие и следовать за мной.

Пелопид погладил шею коня, овладевая собой:

— Ну, ну... похоже, за время нашего отсутствия в Фарсале кое-что изменилось. Что ж, веди нас, мальчик. Далеко пойдёшь, если путь твоего повелителя не окажется много короче, чем ты думаешь...

Александр Ферский облюбовал под резиденцию здание Народного собрания, самое большое в городе. Расторопные слуги тащили в обиталище тирана утварь из домов богатых граждан, обставляя покои согласно его желаниям. Фарсал, как поняли фиванцы, был захвачен внезапным ночным налётом. Изменники открыли ворота, а кавалерийский отряд Александра скрытно подошёл и к назначенному времени ворвался в город. Снова победоносный осёл, груженный золотом.

Тиран встретил Пелопида и Исмения, развалившись на самом настоящем троне, облачённый в пурпур и с царской диадемой на голове. Беотарх смерил псевдо-царя презрительным взглядом:

— Немедленно сними царскую диадему, освободи схваченных гобою людей и готовься предстать перед объединённым судом граждан Фессалии!

— И это всё? — Непреклонность пленника глубоко задела Александра; казалось, победитель Пелопид предъявляет безоговорочные требования побеждённому. — Запомните вы оба: перед вами Александр, повелитель всей Фессалии! Я не боюсь ваших угроз, мне не страшны Фивы, так как теперь могу выставить войско не меньше вашего. Кроме того, есть ещё Афины и Спарта!

— Вижу, далеко зашёл ты в своём безумии. Напрасно надеешься, что кто-то спасёт тебя от суда и возмездия!

— Пока я сам творю суд и возмездие. Не далее чем сегодня вы убедитесь в справедливости правителя Фессалии и увидите, как умеет он мстить своим врагам!..

Ипподром был заполнен так, что можно было подумать, будто граждане Фарсала решили полюбоваться конными состязаниями, своим любимым зрелищем; но мрачные лица и непривычная тишина убеждали в иной причине столь представительного собрания граждан.

— Встать! Слава Александру, повелителю Фессалии! — прокричали наёмники, чьи подразделения были умело рассредоточены в массе фарсальцев. На специально оборудованном возвышении полыхнул пурпуром плащ тирана, засверкала позолота доспехов его телохранителей. Несколько рабов внесли туда же клетку из толстых железных прутьев с заключённым в неё человеком.

«Кто это, кто это?» — прошелестело в рядах граждан.

— Беотарх Пелопид! — ахнул кто-то, узнав в остриженном овечьими ножницами узнике того, чьи слова и авторитет стоили целого войска.

— Конец тирану, фиванцы не простят ему унижения своего героя, — говорили одни.

— Тиран показал, что готов на любое преступление ради удержания власти, — говорили другие.

Наёмники засновали среди фарсальцев, успокаивая лёгкое волнение. Трубы возвестили начало суда — или судилища. Пелопид, сжав толстые железные прутья до боли в пальцах, дивился издевательству над правосудием. То, что он видел и слышал, ужасало. Даже несмотря на глумление над ним самим пленный беотарх продолжал воспринимать Александра Ферского пусть как плохого, порочного, заблудшего, но человека. Лишь сейчас он понял, что имел дело с самым настоящим чудовищем.

Один из отцов города, известный и уважаемый, обвинялся в хищении пяти талантов серебра и отказе вернуть названную сумму правителю. Пелопид не сомневался, что на самом деле вина несчастного состоит в обладании некоторым состоянием, его-то и хотел заполучить тиран!

Строители ипподрома хорошо разбирались в акустике, и слова обвиняемого были слышны всем:

— Я не нуждаюсь в оправдании на твоём судилище, Александр. Каждому ясно, зачем ты возвёл всю эту нелепицу обвинений. Не видать тебе, злокозненный, моих денег! Я жалею лишь... — Тяжёлый удар стражника прервал речь старика, свалив его наземь.

— Приговаривается к смерти! — торжественно объявил глашатай волю тирана.

Ипподром будто издал тяжёлый вздох — те, кто питал хотя бы слабые надежды на подобие справедливого суда, простились с заблуждениями.

Проворные люди в бурых хитонах подскочили к осуждённому; ловко обрядили его в медвежью шкуру, поставили на ноги и исчезли с поля так же быстро, как и появились.

Фарсальцы замерли в тревожном недоумении: к чему бы этот маскарад? Но вот четверо рабов вывели по паре злобных молосских псов, и ужас сковал людей холодным оцепенением так, что все услышали утробный рык атакующих молоссов и зловещий смех тирана, предваривший вопль приговорённого к ужасной гибели.

Первым опомнился узник в клетке, и голос его раскатисто загремел над ипподромом:

— Ты сам позаботился о свидетелях твоих кровожадных преступлений, ничтожный тиран! Клянусь тебе, несчастный мученик, клянусь вам, граждане Фарсала, злодея постигнет достойная кара!

Александр вскочил, вырвал копьё из рук ближайшего телохранителя, захлёбываясь криком ярости размахнулся, чтобы поразить узника сквозь прутья клетки. Один из приближённых тирана стремительно рванулся с места, успел задержать вооружённую руку:

— Молю, не делай этого, повелитель. Через несколько дней здесь будет вся фиванская армия с Эпаминондом во главе!

— Боитесь, черви? — бесновался Александр, но копьё всё же отбросил, а клетку с пленным беотархом велел унести.

Воины потащили дребезжащее сооружение к запряжённой парой волов повозке, и Пелопид не видел, как псы-людоеды пожирали кровавые останки верного сына города, как затравили следующих приговорённых, на этот раз зашитых в шкуры кабанов. Судебные документы оказались в руках тирана, и теперь он беспощадно мстил всем, кто посмел подать на него письменную жалобу.

Целых три десятка несчастных были закопаны по самые шеи, и по их головам с гиканьем промчались конники тирана. Трещали черепа под тяжёлыми копытами, летели брызги живого мозга, истошно кричали люди, ржали лошади...

Александр хотел ужаснуть людей и преуспел в этом, но одновременно возбудил такую ненависть к себе, что, казалось, весь воздух города густо напоен ею. Вечером он посетил театр и, понимая толк в постановке трагедий, воздал должное «Троянкам» Эврипида:

— Ухожу... Страдания Гекубы и Андромахи[119] растрогали меня... нет, нет, оставайтесь, и пусть артисты не портят свою игру из-за моего ухода; она великолепна. Пелопида же отправьте в Феры. Повозите по улицам в клетке, пусть все видят, как я смиряю даже таких грозных врагов. Затем поместите в подземелье моего замка. Доступ к узнику не ограничивайте: страдания беотарха должны поучать...

* * *

Жители Фер толпами спешили на главную городскую площадь: ещё бы, глашатаи объявили, что там выставлена клетка с самим беотархом Пелопидом. Удивляйтесь силе нашего повелителя и восхищайтесь ею!

Знал бы Александр, какую хитрость готовит этот облачённый в мешковину гигант; он дождался, когда площадь как следует заполнится людьми, потом набрал в грудь воздуха побольше и легко перекрыл голоса глашатаев:

— Радуйтесь, граждане Фер! Недолго осталось вам терпеть безумства тирана, раз я сижу в клетке перед вами! Фивы уже снаряжают войска, и скоро вместо меня здесь будет сидеть ваш преступный повелитель!

Горожане, поразмыслив, всё же воздержались от ликования. Действительно, из-за выходок Александра беотийские войска вот-вот вломятся в Фессалию, но ведь именно их, а не кого-нибудь, заставит в первую очередь взять в руки оружие тиран!

Пелопид и не догадывался, насколько он был близок к истине: Народное собрание проголосовало за поход, едва известие об оскорблении беотарха и эпистолярия пришло в Фивы. Эпаминонд убеждал граждан назначить командующим его, но Менеклид ещё оставался беотархом, а Каллий и Андроник позаботились, чтобы его сторонники орали громче других. В результате Эпаминонду пришлось вернуться к занятиям со своими учениками, а командование разделили два молодых военачальника, отличавшихся больше энергией и честолюбием, чем рассудительностью и ответственностью.

Александр Ферский был не на шутку встревожен: бравада бравадой, а надеяться он может только на своих наёмников. Ополчение фессалийских городов, ещё недавно демократических, не будет сражаться за него, это ясно. Отсидеться за крепостными стенами? Не менее опасно: с приближением фиванских войск охлос взбунтуется. Но... неужели он, Александр, не сумеет обернуть себе на пользу тёмные, неосознанные стремления охлоса?

— Вот что, — изогнув бровь, глянул тиран на своих приунывших помощников, каждому из которых был вверен в управление какой-либо фессалийский город, — вы должны немедленно подготовить списки самых богатых людей ваших городов, исключив из них лишь немногих безусловно преданных нам граждан, а остальных обвинить в измене и казнить.

Имущество и деньги казнённых от моего имени раздать охлосу, устроить раздачу вина, угощение и увеселения.

— Вряд ли вырученные средства позволят долго кормить всех бездельников и неумех, — заметил один из наместников.

— Но и фиванцы не каждый день в поход ходят, — ответил Александр; он был доволен своим решением.

Эконом замка ферского тирана ухмылялся, глядя сквозь решетчатую дверь на заключённого в крохотную камеру Пелопида:

— Вот видишь, как быстро забыли твою демократию фессалийцы. Стоило только побренчать около их ушей серебром богатых горожан.

— Александр играет на низменных чувствах людей и всячески поощряет их, благодаря этому и существуют тирании. Но низменные чувства способны объединить банду разбойников, а не армию победителей. Нет, тиран далеко не так умён, как представляется вам, его слугам. Напротив, он глуп. Сам рассуди: Александр опять казнил сотни ни в чём не повинных граждан Фессалии, а меня, своего злейшего врага, до сих пор щадит. Между тем я расправлюсь с ним сразу, как только обрету свободу!

— Хочет, чтобы я в приступе горячей ярости лишил его жизни, — прошептал Александр, когда сведения о речах Пелопида достигли его лагеря на северном берегу Энипея, где меж Фарсалом и Ферами течение реки делало крутой поворот, — и тогда фиванцы действительно уничтожат меня. Нет беотарх, так не будет, — и запретил свободные посещения узника.

Тиран не ощущал настоящей угрозы — фиванское войско насчитывает всего две тысячи бойцов, у него же только здесь, в лагере, в три раза больше. Да и командование противника на этот раз не отмечено печатью военного гения: стоило Александру перекрыть достаточными силами главные пути, как оно тут же прекратило продвижение в Фессалию.

Тиран приказал не допускать столкновений, чтобы не дразнить Фивы и в то же время представить его действия населению подвластных городов как крупный военный успех.

— Это лишь начало, — заметил Пелопид, когда ему сообщили о нерешительности фиванских войск. Тирана ждут нелёгкие времена, а вместе с ним и вас, его слуг.

Свободные посещения были прекращены, и узник был немало удивлён, увидев однажды возле решётки своей камеры высокую тонкую женскую фигуру, с головы до ног окутанную дорогим лёгким покрывалом.

Высоко же было положение таинственной гостьи, если одного жеста изящной, сверкнувшей кольцами и браслетами руки оказалось достаточно, чтобы удалить мрачных стражей!

— Приветствую тебя, благородный Пелопид, — в голосе женщины прозвучала печаль.

— Привет и тебе, благородная... Фива, дочь моего друга Ясона и жена моего врага Александра!

— Ты узнал меня? — Покрывало упало, явив в неровном свете факела прекрасные черты.

— Скорее, догадался. Ты была ещё девочкой при нашей последней встрече. Как радовался бы твоей красоте мой друг Ясон и как скорбел бы о твоей участи!

— Сейчас речь идёт о твоей участи. Что стало с тобою, Пелопид!

— Я готов претерпеть и не такое, лишь бы твой муж стал ещё ненавистней богам и тем вернее погиб!

— Некоторые стражники преданы мне, но даже они не рискнут снять цепи с твоих рук и ног, — Фива подошла вплотную к решетчатой двери, — эти оковы не пускают тебя к жене и детям... Как я понимаю тоску твоей жены по тебе, как жаль мне её!

— А мне жаль тебя, если ты без оков на руках и ногах всё ещё остаёшься с Александром!

— Он очень хитёр и жесток. Даже мой отец не смог разглядеть его. Первая же попытка освободиться будет стоить жизни всех, кто мне дорог. Но время придёт, придёт... — голос женщины вдруг зазвучал с ненавистью.

— Не позавидую человеку, обидевшему дочь великого Ясона, — молвил Пелопид, глядя в сухое пламя её глаз.

— Обидевшему? Знаешь ли ты, что эта тварь растлила моего младшего брата Ликофрона и теперь тешит свою похоть, валяя на ложе великого Ясона его дочь и сына одновременно?

Чувства Фивы словно прорвали мощную плотину, слёзы брызнули из её глаз.

— Ты должна быть сильной, девочка. — Рука Пелопида осторожно гладила волосы прильнувшей к решётке женщины.

— Хочешь, я устрою побег?

— Нет, благодарю. Тиран или отпустит, или убьёт меня. Тогда я остаюсь победителем...

Беотарх задумчиво присел на лежавшую в углу камеры солому; несчастные дети Ясона... Но что происходит в Беотии? Неужели победоносные фиванские войска так и будут нерешительно топтаться перед наёмниками тирана? Предпримет ли что-нибудь Эпаминонд, наконец? Он не мог знать о событиях в Фивах, чуть было не сыгравших роковую роль в его судьбе.

Демагог Менеклид, осуждённый на крупный штраф, не смог собрать нужную сумму и решил поправить дела путём... восстания. К счастью для Пелопида, мятеж был быстро подавлен; Менеклиду и некоторым его сторонникам, в том числе Андронику и Каллию, удалось бежать, остальные заговорщики были арестованы. Не прошло и трёх дней, как Эпаминонд, избранный беотархом вместо Менеклида, выступил в Фессалию с четырьмя илами кавалерии, двумя синтагмами тяжёлой пехоты, а главное, со «священным отрядом», горевшим желанием вызволить из беды Пелопида. Кроме того, в особой шкатулке эпистолярия хранилось постановление Народного собрания об отстранении незадачливых военачальников, посланных наказать Александра Ферского, от должности. Они также должны были передать вверенные им войска Эпаминонду и заплатить в городскую казну штраф но десять тысяч серебряных драхм за плохое командование.

Во Фтиотиде, там, где начинают свой прихотливый бег своевольные воды Энипея, встретились два фиванских войска — одно, посрамлённое, возвращалось из Фессалии, другое, полное решимости, шло туда, где потерпело неудачу первое. Дальнейший путь в Фивы продолжили лишь два неудачливых командующих.

Александр Ферский, получив известие об отходе фиванских войск, прежде всего отпустил по домам призывной контингент — нечего зря тратить деньги, — а сам с постоянными отрядами наёмников направился к Фарсалу. Тиран чуть ли не торжествовал победу, и вдруг внезапное вторжение тех же фиванцев!

«Священный отряд», молниеносно сбив сторожевые охранения, расчистил дорогу коннице, и та хлынула северным берегом Энипея, отрезая тирана от его столицы — Фер. За нею, громыхая доспехами, шла тяжёлая пехота под командованием самого Эпаминонда.

Что сделает он сейчас — нападёт на Александра, прижатого спиной к готовому восстать Фарсалу, или, оставив заслон на берегах Энипея, обрушится на Феры, где томится закованный в цепи Пелопид?

Тиран не намерен допускать встречи друзей. Пять испытанных гонцов разными дорогами поскакали из его лагеря в Феры.

Кто-нибудь из них проникнет сквозь фиванские разъезды и доставит начальнику стражи приказ убить узника при угрозе освобождения. Словно прочитав мысли тирана (или перехваченное послание), Эпаминонд двинулся на север, угрожая другим городам — Краниону и Лариссе. Впрочем эти города и сами готовы восстать против Александра, открывают ворота перед фиванцами и усиливают их своими контингентами! Эпаминонд уже близ границ Македонии; правящий там Птоломей Алорит согласно договору обязан выступить на стороне Фив, что он и делает...

Проклятие! Александр Ферский бушует в своём шатре, сокрушая дорогую утварь. Фиванский мастер войны без боя лишает его владений и могущества, всего, ради чего пролито столько крови! Приближённые стараются не попадаться ему на глаза — в такие минуты тиран может всадить кинжал в живот любому, кто окажется рядом.

Приступ бешенства наконец закончился, и послы с масличной ветвью в знак просьбы о мире отправились в лагерь Эпаминонда.

Пелопид и Исмений, чисто вымытые, причёсанные и одетые в новые хитоны, до утра засиделись в палатке Эпаминонда.

— Всё же напрасно, напрасно заключил ты перемирие с Александром на целый месяц, — упрекал друга Пелопид. — Сейчас самое время покончить с ним навсегда!

— Эпаминонд хотел получить нас обратно живыми, — возразил Исмений, — иначе тирана бы уже не было в Фессалии, а может быть, и на этом свете.

— Ждать целый месяц!

— Гораздо больше, мой друг, — ответил Эпаминонд, — тебе надолго придётся забыть об отмщении тирану.

— Как?

— Сам прочти сообщение, полученное мною вчера к исходу дня, когда вы были ещё пленниками Александра, — Эпаминонд извлёк из ларца свиток пергамента и протянул его Пелопиду.

Тот принялся его читать, шевеля губами.

— Здесь сообщается, что Афины готовят посольство во главе с Тимагором к царю Персии. Одновременно туда же собирается опытный спартанский дипломат Анталкид.

Действия Афин и Спарты, скорее всего, имеют совместный характер. Цель их — заключение с Персией договора, направленного своим остриём прямо на Фивы.

— Необходимо сорвать замысел врага! — воскликнул Исмений.

— У нас просто нет другого выбора, — поддержал его Эпаминонд и добавил то, что уже продумал заранее: — Мы должны как можно скорее отправить к царю наше собственное посольство. Возглавить же его надлежит тебе, Пелопид...

VI

— Всё это, конечно, поможет достигнуть успеха в переговорах, — заключил Анталкид, осмотрев браслеты, кольца, кулоны, ожерелья и диадемы, сверкающие сапфирами, изумрудами и диамантами. — Но вазы следует заменить.

— Почему? — удивился Поликрат, любовно гладивший один из великолепных сосудов, предназначенных в дар повелителю Персии. — Мне кажется, это настоящие произведения искусства.

— Здесь изображены сцены из Троянской войны. Троя же находилась в нынешних владениях царя, и напоминание о походе эллинов может вызвать у него мысли, нежелательные для Спарты...

Архонт с уважением взглянул на крупную, несколько оплывшую фигуру Анталкида. Знаток. Нет, не зря особым постановлением Герусия запретила ему участвовать в боях — слишком ценен для государства его талант дипломата. Всё, что говорит этот человек, весомо и неопровержимо, как мощь Спарты, и в то же время каким проникновенным, доверительным может быть его голос.

— Сюда же, — продолжал Анталкид, указывая на отдельную груду украшений попроще с камнями поменьше и помутнее, — следует добавить не менее пяти сотен золотых монет.

— Зачем так много? — удивлённо вскинул брови Поликрат.

— Деньги и драгоценности — мои воины. С их помощью я завоюю поддержку и расположение персидских сановников, их слуг, поваров, евнухов в гаремах... Они станут моими союзниками и невидимо помогут в переговорах. Подумай, так ли уж это дорого? Даже небольшая война с сомнительными шансами на успех будет стоить куда дороже.

Взгляни на это изделие искуснейшего сиракузского механика. Когда-то мне преподнёс его сам тиран Дионисий. Сегодня же я не жалею своего достояния ради отечества, — и он открыл отделанный серебром футляр локтя в два высотой.

Взору архонта явился дивный макет храма слоновой кости с золотым диском, разбитым на двадцать четыре деления и стрелкой на фронтоне.

— Что это?

Необыкновенная клепсидра, где стрелка приводится в движение хитроумным механизмом и указывает время. Она предназначена в дар Фарнабазу, могущественному сатрапу, по сути, владыке Малой Азии. Сокровища его несметны, и удивить этого человека трудно, — вздохнул Анталкид. — Он образован, не чужд наукам и искусству... хорошо бы подарить ему раба, умеющего слагать стихи, музыканта или ювелира. Но где взять такого в Спарте?..

— Кажется, я знаю, что делать! — воскликнул Поликрат, незаметно для себя испытавший силу воздействия знаменитого дипломата.

* * *

— Итак, почтенный Никерат, можешь считать, что пекарня твоя, я всё устроил, — Паисий благостно светился, сообщая приятелю радостную новость, — но только до времени сдай её в аренду, сам пока делами не занимайся: знаешь, господину Поликрату это не понравится.

— Ты настоящий друг! — Никерат в порыве восторга стиснул в объятиях щуплого эконома. — В счастливый день привёл тебя купец Мидон в этот дом! В счастливый день просил я его о таком человеке, как ты!

— Хозяин, — прошептал чуткий Паисий, уловив шаги архонта.

— Тиру ко мне! — бросил согнувшимся в поклоне слугам вошедший в мегарон Поликрат.

Яркая вспышка вдруг озарила память Никерата, спешившего исполнить приказание: купец Мидон рассказывал тогда страшную историю о юноше и византийской ламии, называя его каким-то вымышленным именем, а потом невпопад проговорился, единожды назвав настоящее, и это было имя Антиф!

Сын богатейшего торговца, да и по возрасту сходится, — конечно, это тот, к кому они с Тирой подбирались в Мегарах.

Архонт, расположившись в кресле, долго молчал, критически глядя на представшую перед ним женщину. Осунувшееся лицо, погасшие глаза. Мешковатый пеплос грубого полотна скрывает достоинства тела. Да и возраст уже не тот, чтобы услаждать плоть восточного владыки: где-нибудь в Согдиане, на окраине империи Ахеменидов[120], избалованному персидскому аристократу даже пятнадцатилетняя девственница кажется перестарком.

Зато, какая танцовщица! Именно в этом качестве она и будет подарена Фарнабазу.

Тира первой не выдержала долгого молчания:

— Что тебе ещё от меня нужно, господин?

— Я хочу предоставить тебе ещё один случай получить свободу и деньги. Ты располагала бы и тем, и другим уже сейчас, одержи мы победу при Левктрах. Тяжесть поражения велика, каждый, в том числе и ты, принуждён нести свою часть. Признай, я не заставлял тебя делать то, что ты не хотела, но два года сидения взаперти не способствуют женской красоте и силе.

Поликрат едва заметно поморщился: вместо того чтобы прямо объявить свою волю рабыне, он вынужден прибегать к объяснениям и даже обману. Но Тира должна произвести глубокое впечатление на видавшего виды персидского вельможу; так пусть же думает, что действует в собственных интересах...

— Я не смогу ещё раз соблазнить Антифа, — упрямо проговорила женщина, не поднимая глаз. — Он убьёт меня за обман и побег.

— Прекрати дерзить, неразумная. Дело иного рода. Ты будешь сопровождать Анталкида, нашего посла к царю Персии.

— В качестве кого, господин?

— В качестве танцовщицы и никого более. Пусть персидские вельможи наслаждаются твоим искусством — это поможет переговорам Анталкида. Как только они завершатся успехом, ты получишь свободу и золото прямо из его рук, на месте. Я составлю соответствующий документ, покажу тебе и вручу нашему послу. Но всё же советую тебе вместе с посольством проделать обратный путь до Эллады: одинокой красивой женщине, да ещё чужеземке, нелегко придётся среди варваров.

— А если я откажусь?

— Не советую.

— Могу ли я подумать?

— До завтрашнего утра...

Отказ, догадывалась Тира, означает наказание плетьми и отправку на тяжёлые работы в одно из имений Поликрата. Согласие же вновь даёт какую-то надежду, тем более что дарующий свободу документ вместе с деньгами будет у посла, и она сможет заблаговременно увидеть текст...

Неизвестно как, но домашние скоро знали о сделанном Тире предложении.

— Соглашайся, — говорил заставший её в трапезной Никерат, — иначе жизнь твоя здесь станет невыносимой, деваться тебе некуда, везде за этими стенами грозит опасность. Ты обидела Антифа, он же, как я знаю, умеет мстить и руки имеет длинные. Поступит с тобой как с ламией, едва найдёт.

— С какой ламией?

— С византийской. Лет двадцать назад в Византии некая ламия прикинулась красавицей, затащила Антифа к себе домой и попыталась выпить его кровь. Да только молодой купец сам выпустил из неё кровь и был таков!

— Где ты слышал эти небылицы? — В глазах Тиры впервые за долгое время вспыхнул огонь.

Никерат был вынужден рассказать всю историю целиком, а женщина слушала с неожиданным интересом, проявляя живое внимание к деталям путешествия купца Мидона и молодого Антифа в Византии.

Кробатос едва умещался в тесной тёмной каморке. Тира села на старое скрипучее ложе, охватила голову руками. Из глубин сознания явилась запечатлённая детской памятью картина — стол посреди большой комнаты, а на нём — безжизненное тело прекрасной женщины в погребальном одеянии, тело её матери, зарезанной, обворованной и оболганной. Первое роковое звено в цепи несчастий её, Тиры, судьбы.

Сейчас жизненное колесо готово сделать новый поворот. Нечего сидеть здесь в пыли и медленно угасать — таким путём она ничего никому не докажет, ничего не добьётся и не вернёт Эгерсида. Надо ехать.

* * *

Анталкид удобно расположился в кресле на носу быстрой триеры. Ноздри втягивали запах моря, журчание бирюзовых струй ласкало слух. Яркое небо, сверкающие волны, ровный бег корабля...

Со временем дипломат научился ощущать в таких мгновениях прекрасное и ценить его; вот и сейчас он наслаждался действительностью, как знаток хорошим вином, черпал в ней силы, отдыхал душой и телом. Изредка бросал взгляды на изящную фигуру женщины в гладком серо-голубом пеплосе, застывшую у фальшборта.

Кое-что об этой женщине он слышал и прежде; так, бывший эфор Эвтидем, говорят, от неё без ума. Позже Тира, перестав быть просто женщиной для развлечений, успешно справилась с несколькими тайными поручениями. Последние два года проявляет строптивость. Что ж, ещё будет время присмотреться к этой красавице...

Небольшая флотилия из двух триер и двух транспортных судов, взяв курс от Прасии, быстро достигла Лаврия, где встретилась с пятью афинскими боевыми кораблями с послами Тимагором и Леонтом на борту. Мера предосторожности была нелишней: Фивы лихорадочно наращивали свою военно-морскую мощь, пугая Афины, и новые корабли беотийцев один за другим входили в воды Коринфского залива.

Анталкид после первой же встречи с афинскими послами понял, что многоопытные мужи недолюбливают друг друга, хотя и скрывают это от посторонних глаз. Спартанский дипломат вежливо отклонил приглашение на борт афинской триеры, предпочитая проделать дальнейший путь на своём корабле.

Несколько первых дней путешествия он почти не общался с Тирой, но вот как-то ответил на её пустяковый вопрос, выслушал ответную реплику и незаметно для себя оказался втянут в интересный остроумный разговор; очаровательная собеседница тонко давала ему возможность блеснуть в своих же собственных глазах красноречием, знаниями и жизненным опытом. Прошло немного времени, и маститый дипломат с нетерпением ждал, когда из лёгкой кормовой каюты появится его спутница.

Корабли пристали к берегу в большом торговом городе Смирна. Здесь Анталкид выделил Тире немалую сумму на приобретение восточных одеяний, в которых она могла бы выступать перед самим властителем Персии. Дипломат встречался с местной знатью, а его спутница в сопровождении специально нанятой служанки и трёх рослых телохранителей посещала лавки известных купцов, чей товар мог удовлетворить самую буйную женскую фантазию.

Тира любовалась очередным нарядом, вдыхала волнующе-загадочные запахи духов и ощущала, как рассеивается душевная муть, исчезает слабость, но приходят надежда, желание жить и уверенность в себе.

— Для тебя, любимый, — шептала женщина, разглядывая своё отражение в полированном серебре и воскрешая в памяти образ спартанского полемарха...

Анталкид был недоволен тем, что Фарнабаза не удалось встретить в его владениях — сатрап Малой Азии ещё раньше убыл в столицу империи, далёкий Персеполь, куда вызвал его повелитель огромной державы царь царей Артаксеркс. На восьмой день посольство, пересев с кораблей на колесницы, повозки, верховых лошадей и мулов, двинулось по царской дороге через Коману, Метилену и Гавгамелы на Сузы.

Тира заняла место в паланкине, выложенном мягкими подушками. Спартиаты сразу задали большую величину суточных переходов, но женщина к исходу дня не чувствовала усталости. Утром занавеси паланкина поднимались, и взор любовался пышными садами и рощами, покрывавшими холмы, а изредка — вычурным великолепием утопавших в цветах и зелени дворцов.

Иногда колонну посольства обгонял летевший стрелой всадник на резвом мускулистом скакуне, иногда такой же мчался навстречу.

— Царские гонцы, — объяснил Анталкид, оставивший колесницу, чтобы ехать на муле рядом с прекрасной танцовщицей-рабыней. — Они скачут только галопом, меняя усталых лошадей на специальных станциях. Важное известие всего лишь за десять дней проделывает путь, который займёт у нас два месяца!

— Невероятно! Но я вижу впереди башню, на её верхушке поблескивают наконечники копий, внизу стоят лошади. Что это?

— Наблюдательный пост. Они устроены на расстоянии зрительной связи вдоль всей дороги, так что она на всём протяжении просматривается зоркими глазами дежурных наблюдателей. Ни один грабитель не посмеет напасть на купеческий караван или одинокого путника — наказание последует немедленно. Повелители Персии издавна заботятся о процветании торговли, несущей богатство государству, думают не только о безопасности, но и удобствах тех, кто ею занимается. Вдоль дороги через равные промежутки построены гостиницы, где люди и животные могут получить отдых и пищу. Столь любимый спартиатами сон под открытым небом тебе не грозит, — улыбнулся посол.

Тира вскоре смогла убедиться в этом, заняв вполне приличную комнату для ночлега в одной из таких гостиниц; отдельные номера были также привилегией послов, остальные устроились в общих залах и даже во дворе.

Здесь Анталкид познакомил её с афинскими послами: напыщенным капризным Тимагором и настороженным недоверчивым Леонтом. Первый был старше годами и положением в миссии, что постоянно без нужды подчёркивал. Тира решила сыграть на его очевидном тщеславии и не ошиблась: считанные минуты — и Тимагор превратился в распустившего хвост павлина. Леонт же ещё глубже ушёл в себя. Анталкид тем временем в ходе обстоятельной беседы с главой встречного каравана уяснял положение дел в сатрапиях, через которые лежал путь в Персеполь.

Бахвальство Тимагора скоро наскучило Тире, и она перевела беседу на порядки и обычаи персидской державы, в чём афинянин был неплохо осведомлён — всё-таки дипломат. Захлёбываясь от восхищения, рассказывал он о роскоши, окружающей царя и вельмож, о жестокости, с которой наказываются даже мелкие преступления, о десятитысячном корпусе «бессмертных» — царской гвардии, прозванной так за то, что место каждого убитого воина тут же занимает новый кандидат, о многочисленных чиновниках, контролирующих каждый шаг подданных персидской короны.

— Какой порядок царит в империи, — воскликнула Тира, — и как, должно быть, благоденствуют её жители!

— Благоденствуют? — впервые вмешался Леонт. — Все они, даже вельможи, являются рабами своего царя, ибо он волен над ними во всём. Одного слова повелителя достаточно, чтобы лишить подданного достояния, заточить в темницу или даже предать жестокой казни! — Небольшие глаза афинянина горели как угольки. — Впрочем, быть может, им нравится ощущать себя рабами.

Анталкид распрощался с персидским купцом и внимательно прислушивался к беседе.

— С другой стороны, персидские владыки пребывают в постоянном опасении за свою власть. Они вынуждены следить даже за близкими родственниками, не говоря уже о царедворцах и сатрапах, подчас весьма могущественных, — он слегка изменил направление темы, не желая лишний раз напоминать Тире о её действительном положении. Мысль о том, что эта женщина, сама того не зная, скоро станет собственностью одного из тех самых сатрапов, становилась всё более неприятной для спартанского дипломата...

Тимагор долго ворочался на своём ложе, не мог заснуть, вздыхал: откуда у грубых спартиатов женщина с такою красотой и тонкими манерами? Вот вам и Анталкид. В посольстве афинян есть целая дюжина очень недурных девочек-рабынь лет двенадцати — четырнадцати, в том числе и белокурых, высоко ценимых знатными варварами, для подкупа которых и предназначались. Но в сравнении с Тирой они выглядят, словно горсть мелкого бисера рядом с редкой жемчужиной.

Другой афинянин, Леонт, тоже не спал. Этот Тимагор, пользуясь своим старшинством, возложил на него руководство хозяйством посольства. Он, Леонт, теперь заботится о лошадях и мулах, следит за сохранностью подарков, договаривается с хозяевами постоялых дворов и делает множество других подобных дел, в то время как Тимагор лишь высокомерно отдаёт указания или высказывает недовольство. Сейчас же разжиревший аристократ просто прилип к красивой лаконской гетере. Должно быть, рассчитывает откупить её у Анталкида.

Сам Леонт только издали видел роскошных афинских гетер: при его средствах они были просто недоступны. Ничего, он уже ведёт тайный счёт всех промахов и неосторожных поступков Тимагора; надо подыскать ещё недовольных главой посольства, пусть послужат свидетелями в подходящий момент...

Анталкид, узнав содержание разговора Тиры с афинским послом, оценил попавшее в его руки сокровище, указал ей, что следует выведать дальше, исподволь направляя беседу, и пока увлечённый Тимагор трясся на муле рядом с паланкином танцовщицы, подумывал, как при помощи женщины побудить союзника к шагам в нужном для Спарты направлении.

Между тем путешественники уходили всё дальше в глубь персидского царства. Изменялась местность, обустроенные долины уступали место унылым, выжженным солнцем плоскогорьям, не менялся только порядок на дороге. Всё те же дозорные посты, станции царской эстафеты, постоялые дворы.

— Скажи, Тимагор, — спросила Тира афинянина, как обычно трусившего рядом на муле, — почему так давно не видно женщин?

— Женщина здесь — дорогой товар, или собственность, или рабочая сила. Держат их взаперти, а если и выпускают по необходимости, то обязательно с закрытым лицом. Варварские нравы... Вот, например, если бы этот красавец увидел тебя, — посол указал на тощего бородатого пастуха, одетого лишь в короткие штаны из овчины мехом наружу и кожаный колпак, — то непременно напал из вожделения и жажды добычи. Только страх перед острой сталью может сдержать варвара.

— Удивительно, целый день на таком солнцепёке, — вместо опасения Тира ощутила жалость к этому тщедушному пастуху.

— Варвар... привык. Нам же ещё предстоят долгие дни мучений.

— А разве нет пути короче?

— Да, если направить корабли в Тир, а оттуда двинуться сухопутьем через Дамаск и Вавилон на Сузы. Но тогда нам пришлось бы идти через безводную Сирийскую пустыню, а это верная гибель.

В конце концов измученный жарой афинянин оставил общество танцовщицы и улёгся в повозке с пологом, где его овевали опахалами и отпаивали холодной водой из особого пористого сосуда-холодильника.

Анталкид переносил жару стойко, как истинный спартиат. Симпатии, возникшие между немолодым дипломатом и его спутницей-рабыней в последнее время, крепли, обращаясь во взаимопонимание и доверительность. Однажды Тира откровенно рассказала ему всё о своей миссии в Мегарах, об Эгерсиде и поручении, данном ей перед битвой при Левктрах.

— Что ж, если не поступило известий о гибели полемарха, продаже его в рабство, предложений о выкупе или обмене, то, скорее всего, он жив и где-нибудь тайно содержится фиванцами. Со временем, думаю, мы всё узнаем, — вынес своё суждение Анталкид. — В лице Антифа ты действительно приобрела смертельно опасного врага. К счастью, он не покидает Фивы из опасения быть захваченным нами. Кроме того, на этого человека возложена задача — бороться с лазутчиками врага в самой Беотии.

Ты, по-моему, уже заслужила перед Спартой свободу и награду. Не твоя вина в печальном исходе битвы при Левктрах.

— Но ты отпустишь меня после завершения миссии? Поверь, я буду стараться, чтобы она была успешной, а все документы в твоих руках, и от тебя зависит моя судьба.

— Оставь сомнения, — недрогнувшим голосом ответил дипломат, впервые проклиная в душе способы достижения высоких целей служения отечеству.

Посольства, преодолевая по царской дороге горячие пески, приближались к берегам, омываемыми жёлтыми водами Тигра и Евфрата. Месопотамия...

Однообразные унылые барханы оживлялись разве что пятнами зарослей колючки, а дорога тянулась от оазиса к оазису, представлявшим собой пальмовую рощу с источником воды. В них-то и располагались неизменные гостиницы, так облегчающие путешествие по Азии.

Люди и животные утомились, а главное, утратили столь необходимый в дипломатии представительный вид. Поэтому было решено сделать шестидневную остановку в Вавилоне, некогда столице великой державы, теперь же центре одной из персидских сатрапий.

Пальмовые рощи по мере приближения к легендарному городу становились обширнее, гуще, да и появлялись всё чаще. Радовали глаз правильные, аккуратно оборудованные каналы, представлявшие вместе сложную оросительную систему.

— Тигр и Евфрат разливаются широко, — объяснял Анталкид, — на двадцать локтей до высоких берегов да ещё на двадцать локтей сверх того! Воды их наполняют каналы и щедро увлажняют эту красную землю. Крестьяне спешат закончить сев прежде, чем солнце иссушит её. Кроме того, воду запасают в особые цистерны, чтобы в засуху вновь выпустить её на поля. Урожаи богатые — хватает и людям, и скоту. Остатки зерна меняют на металл, дерево и даже камень.

Край преображался на глазах. Поля ячменя, пшеницы, овощей и хлопчатника поражали правильными геометрическими формами. Тира увидела, как растёт неведомый злак — рис и отведала приготовленные из него кушанья, так же как и хлеб из босмора — растения, похожего на пшеницу, но мельче. Местные жители настолько дорожили им, что после обмолота прожаривали зёрна прямо на току, чтобы жизнеспособные семена не попали в другие страны.

Глинобитные хижины, тесно прижатые друг к дружке, образовывали деревушки, тяготевшие к пальмовым рощам, берегам каналов и речек. Почти возле каждой из них, поблескивая на солнце чешуёй, сушилось неимоверное количество рыбы.

— Людям не съесть столько! — воскликнула Тира.

— Перемалывают в муку и скармливают скоту, — отвечал Анталкид. — Воды Месопотамии кишат ею. Местные жители, искусные рыболовы, пользуются круглыми, похожими на корзины лодками из обмазанного глиной тростника. На подобных утлых судёнышках они спускаются даже к водам Персидского залива, туда, где ловят раковины с драгоценным жемчугом.

Всё роскошнее становятся сады, среди яркой зелени которых видны дома причудливо-красивой архитектуры, всё пышнее ряды евфратийского тополя, ивы и тамариска на берегах каналов.

— Скоро ты увидишь Вавилон, один из крупнейших городов Востока, — продолжал свой рассказ дипломат, — не раз он был захвачен и разрушен, но всегда отстраивался заново. Последняя военная гроза опалила его почти сто пятьдесят лет назад[121]. Персидский царь Кир после долгой осады взял город и велел снести его стены. Они же были, как гласит предание, настоящим чудом — тройные, более сорока стадий длиной[122], причём первые две были настолько толсты, что по ним могли ездить колесницы, да ещё по две рядом!

Меж стенами, как и в самом городе, имелись участки плодородной земли, где не только выращивали злаки, но и пасли скот. Поэтому Вавилон мог выдержать любую, самую длительную осаду.

— Как же удалось персидским войскам овладеть такой крепостью? — спросил недоверчивый Леонт, также внимательно слушавший спартиата.

— Благодаря работе, посильной лишь титанам: они прокопали новое русло для Евфрата (надо сказать, город расположен на обоих берегах) и отвели туда воды реки. Сами же по опустевшему руслу проникли в город, где уверенный в безопасности царь Валтасар предавался безудержному пированию. Так пал Вавилон, мешавший созданию великой Персидской державы!

Тимагор, не желая отставать от спартиата, вспомнил о славе вавилонских мудрецов; Тира слушала молча, хотя здесь могла и сама кое-что добавить; некоторые из её знаний восходили именно к тайнам халдейских магов.

— Сатрап Гобрий извещён о приближении посольства, — доложил Анталкиду высланный вперёд вестник. — Он отвёл всем постоялые дворы, а самих послов просит быть гостями в его дворце, где уже готовятся покои.

Анталкид удовлетворённо кивнул и велел подать парадную колесницу. Тимагор едва скрывал раздражение: лаконский дипломат отвлёк его разговорами, а сам успел войти в контакт с важным персидским вельможей. Теперь тот будет воспринимать Анталкида как старшего в объединённом посольстве. Леонт тут же пополнил список промахов и упущений главного посла.

Город, не скованный стенами со времён Кира, разросся ещё больше[123]. Кортеж прошёл воротами Астарты — так называлось место, где некогда в обрамлении глубокой лазури сияли огромные створки чистой меди — и двинулся по широкой центральной улице Э-Сагиле вдоль выложенных глазурью стен с изображениями змей, единорогов и загадочного зверя Сирруша — смеси орла, змеи и скорпиона.

Всё же как пространен этот город, улице нет конца! Да, теперь она верит, что здесь уместились пятьдесят три храма великих богов, пятьдесят святилищ Мардука, триста святилищ земных божеств, шестьсот — небесных, сто восемьдесят алтарей богини Нергал и Адада, а также двенадцать других алтарей. Вот главный храм Бел-Мардука, покровителя Вавилона. Когда-то на его алтаре лилась человеческая кровь.

Царь Кир, завоевав город, прекратил ужасные жертвоприношения, и уже только за это, пусть он даже и не совершил бы больше ничего хорошего в своей жизни, люди должны с благодарностью вспоминать правителя, подумалось женщине.

— Взгляни на эту семиэтажную ступенчатую башню, уходящую в самое небо, — отвлекла она Леонта от его мрачных мыслей.

— Э-Теменанки, дом основания Земли и Неба, — сообщил тот, справившись у одного из нарядных персидских всадников, сопровождавших посольства, и опять погрузился в свою обиду.

Послы берегли парадные колесницы и велели собрать их перед самым Вавилоном. Экипаж Анталкида был одноместным, и это естественно. Но колесница Тимагора также оказалась способной вместить только одного человека помимо возницы. А ведь Леонт точно знает — город выделил специальный экипаж для обоих дипломатов. Значит, первый посол нарочно подменил его собственным, чтобы унизить своего спутника. Теперь приходится ехать верхом, как всем прочим. Что ж, и это он запомнит...

Дворец наместника был отделён от городских застроек каналом и сиял редким лунным камнем на фоне искусственных террас знаменитых «Висячих садов».

Послы проследовали к ожидавшему их сатрапу, остальную процессию направили к постоялым дворам.

Гобрий старался: дипломат Анталкид был известен в Персии не меньше, чем полководец Агесилай, и наместник рассчитывал на его похвалу перед лицом владыки державы Ахеменидов. Правда, внимание его было обращено на главных должностных лиц, и Тира получила возможность ознакомиться с городом, привести себя в порядок после долгого пути и... сделать новые покупки. Кроме того, Анталкид нанял лучших танцовщиц и музыкантов, чтобы она постигла нравы и вкусы вельмож Востока.

Улицы и рынки Вавилона бурлили жизнью и непринуждённым весельем. Азия, Европа, Африка — все части света были представлены здесь. Вавилонян можно было легко узнать по одежде, обычно состоявшей из длинной льняной рубахи до пят и другой, цветной шерсти, поверх неё. Мужчины неторопливо-изысканны, улыбчивы, остроумны, что же касается женщин... Тира любовалась красавицами в ярких платьях из сверкающей ткани с плотно облегающим торс корсажем и длинной расклешенной юбкой с многочисленными оборками. Лёгкий газ коротких вуалей, ниспадавших с высоких полуконических головных уборов, позволял отдать формальную дань обычаю закрывать лицо, но придавал ещё большую загадочность тёмным глазам.

Суровые нравы Мидии с трудом приживались в Вавилоне. Напротив, этот город постепенно смягчил завоевателей, со временем привил им любовь к роскоши и неге, незаметно украв главное оружие победителей — их воинственность, непреклонность в преодолении трудностей, волю к победе. Так побеждённый отомстил победителям.

Жизнерадостный людской поток увлекал с собою, выносил на пространные площади, где неожиданно вспыхивала яркая зелень пальмовых рощ.

Какое грандиозное здание! Ах да, это храм Бел-Мардука. Она уже видела его — снаружи. А внутри... Мрамор отделанных золотом и лазурью стен, тишина, прохлада, сладкий дымок ладана...

Статуя восседающего на троне бога в длинном, осыпанном звёздами одеянии с золотой тиарой на голове, с драгоценным ожерельем на шее. Она огромна, как и всё здесь — локтей в двенадцать высотой, выше только потолок чистого золота. Тира была удивлена величиной ушей покровителя Вавилона.

— Согласно поверью, уши — вместилище разума, — объяснил Анталкид и предостерёг танцовщицу от посещения храма Астарты:

— Во время службы тебе придётся отдаться тому из мужчин, кто окажется рядом. Отказ же оскорбит богиню любви Востока и вызовет гнев её могущественных жрецов. Лучше помолись светлой Афродите...

Короткий отдых закончился. Накануне отъезда в Сузы — именно там пребывал сейчас царь Персии Артаксеркс — Тира показала своё искусство Анталкиду. Дипломат был восхищен: как смогла эта женщина за столь короткий срок уловить и понять таинственный дух Востока? Про себя же решил: если дела пойдут хорошо, дать ей свободу прямо в Сузах, не дарить Фарнабазу...

Последний участок пути можно было преодолеть и за десять дней, но было решено не спешить. На одном из переходов колонну обогнала небольшая кавалькада с несколькими быстроходными колесницами. Запылённая одежда всадников выдавала в них уроженцев Эллады. Но кто этот дерзкий, что позволил себе проскакать мимо послов с насмешливой улыбкой на загорелом лице, да ещё издевательски помахать рукой?

— Пелопид! — только и выдохнул Леонт. — Ему удалось обогнать нас!

— Высадился в Тире или Сидоне, на свой страх и риск пересёк Сирийскую пустыню и прибудет в Сузы на несколько дней раньше нас, — озабоченно произнёс Анталкид.

Дурное предчувствие подтвердилось. Спартанский дипломат, прибыв в Сузы, немедленно вручил визирю[124] подтверждающие его полномочия письма; тут-то он и узнал, что приём фиванского посла царём уже состоялся. Высший чиновник был прохладен и немногословен, но в Сузах старый знакомец Фарнабаз, уж он-то знает, о чём говорил с властителем Персии этот проворный Пелопид. Захватив подарки, посол направился ко дворцу могущественного сатрапа.

Встреча была радушной. Фарнабаз был искренне взволнован, вспомнив о днях давно прошедших, и не стал скрывать, что Пелопид произвёл весьма глубокое впечатление на царя и его ближайшее окружение.

— Смотрите, смотрите, — говорили друг другу вельможи и военачальники. — Видите этого человека? Он лишил Спарту владычества на суше и на море, оттеснил её за Тайгет и Эврот. Ту самую Спарту, чьи войска под водительством Агесилая ещё недавно опустошали земли Малой Азии, дерзали оспаривать у царя царей Сузы и Экбатаны!

Пелопид в своей речи заверил Артаксеркса в том, что с уничтожением военного могущества Спарты пропадает угроза и его, царя царей, владениям, чего фиванцы всегда дружески желали. За свои заслуги в этом нужном для Персии деле Фивы хотят признания Беотийского союза и согласия на восстановление независимости отторгнутой у Спарты Мессении.

Речь и вид Пелопида так понравились царю, что он приказал оказывать фиванскому послу всяческие почести — продолжал Фарнабаз, — но от обещаний воздержался, благоразумно решив выслушать также доводы представителей других полисов Эллады на одном приёме, которого, судя по всему, теперь придётся ждать очень долго. Посольства Элеи и Аркадии только двинулись в путь!

Анталкид должным образом оценил успех фиванцев и угрозу своей собственной миссии. Пелопид ударил в основание сложной системы отношений между различными государствами Эллады и Персидской державой, созданной им самим около двадцати лет тому назад[125]. Но всё же напористый демократ не смог получить того, что хотел, сразу. Случай предоставил время, и опытный спартанский дипломат обязан воспользоваться им.

Пришёл его черёд рассказывать о бурных событиях в Элладе, а Фарнабаз, прикрыв глаза веками, внимательно слушал, изредка кивая головой. Он пытался разобраться в хитросплетении и противоречиях интересов не на шутку развоевавшихся полисов и понять, что сулит возвышение тех или иных сторон управляемой им Малой Азии.

Часть дворцового парка была отведена под шатровый лагерь, где разместились посольства. У палаток афинян Анталкид встретил Тимагора и Леонта, только что вручивших свои верительные грамоты, и согласовал с ними общую линию поведения в новых условиях.

Палатки фиванцев стояли неподалёку; при случайных встречах они делали вид, что не замечают спартиатов и афинян.

Послам не давали скучать в ожидании царского приёма — приглашения на пир следовали одно за другим. Персидская знать словно соревновалась между собой в гостеприимстве и щедрости, так что даже спартанская закалка Анталкида стала сдавать.

Тимагор же, наоборот, наслаждался полосой разгульной жизни, был весел и сердечен со своими новыми персидскими друзьями, но не с Леонтом, для которого он распорядился поставить отдельную палатку.

Прибыло элейское посольство, и тут же было затянуто в отлаженную персами круговерть. Среди элейцев никто прежде не покидал пределов Эллады, и они откровенно восторгались великолепием Востока.

Конец утомительным пиршествам положил приезд аркадцев. Персы знали, что ждать больше некого, а может быть, не желали тратиться на ублажение жителей пастушеского края, к тому же получивших недавно жестокий урок военного дела от спартиатов под командованием Архидема. Попытка действовать самим, без фиванцев, окончилась неудачей.

Обиженные пренебрежением аркадцы почти не покидали своего лагеря. Пелопид тут же установил контакт с их предводителем Антиохом, что не осталось тайной для спартанского посла. Сам он готовился к приёму, как зрелый полководец к сражению.

Появление Тиры отвлекло его от важных дел.

— Каждый день ждала я твоего повеления танцевать перед вельможами, но оно так и не последовало. Зачем я здесь, Анталкид?

— Чем позже они увидят тебя, тем лучше. Если всё будет хорошо, тебе, быть может, даже не придётся услаждать их взоры. Погуляй, мне нужно многое обдумать и многое сделать.

Посол не веселился на пирах, но работал, стараясь заручиться поддержкой тех, кто ближе к царю. Хитрые придворные не спешили выказывать предпочтения какой-либо стороне раньше повелителя и с одинаковой широтой принимали сегодня спартиатов, а завтра фиванцев.

Анталкид понимал, как много зависит от успеха приёма. Ещё раз продумать, как разбить доводы фиванца и в каком порядке преподнести дары, напомнить членам посольства их обязанности во время приёма, а также успеть сделать многое другое...

Тира, вздохнув, вернулась в свой шатёр и, чтобы убить время, занялась игрой с маленькой чёрной собачонкой, подарком Анталкида, обученной забавным трюкам. Собачка с радостью потанцевала для своей хозяйки на задних лапках, за что и была выведена в парк на прогулку.

Тира неспешно шла мимо лагеря афинян. Вдруг из большого яркого шатра Тимагора вышел человек, невольно обративший на себя внимание женщины. Собственно, в этом торговце, одетом в плащ грубой шерсти так, что из покрывавшего голову капюшона торчала лишь клочковатая борода, не было ничего необычного. Но что-то в его движениях, жестах, походке казалось неуловимо знакомым.

Мужчина, отойдя от лагеря, повернул за изгородь живого кустарника. Здесь он положил на землю свой плоский обтянутый кожей ящик, раскрыл его и, не разгибая спины, как бы в почтительном поклоне, пригласил женщину подойти ближе. Сделав несколько шагов, Тира увидела блеск золотых и серебряных вещиц.

— Взгляни, госпожа, может быть, эти украшения понравятся тебе?

Голос, даже изменённый и приглушённый, не смог обмануть слуха Тиры. Она отшатнулась. Поздно! Две руки обвили её и рывком бросили наземь. Крик не успел вырваться наружу — нападавший жёсткой ладонью зажал женщине рот.

— Кого ты поймал? — спросил кто-то рядом.

— Свяжи её и быстро принеси сюда ковёр, — бросил уже своим настоящим голосом Антиф, забивая рот жертвы её же собственным покрывалом.

Подручный убежал исполнять приказание.

— Что, не ожидала? — торжествующе воскликнул лжекупец, затащив пленницу в гущу кустарника и отбросив капюшон. — Наконец боги предали тебя, лживая, в мои руки! Твой хозяин архонт Поликрат, должно быть, вновь задумал какой-то ловкий ход, раз ты здесь? Но ничего, я всё узнаю...

Сгущались сумерки. Два человека куда-то несли свёрнутый ковёр — для улиц Суз дело обычное...

Спартанский посол собирался отойти ко сну. Вставать надо было рано, чтобы успеть уложить волосы в сложную причёску, тщательно одеться самому и построить процессию.

— Господин, моя хозяйка не вернулась с прогулки, а её собака скулит и волнуется, — остановила его служанка Тиры возле самой палатки.

Анталкид вошёл в жилище танцовщицы. Увидев его, собачка словно поняла, что пришёл тот, кто может помочь, и от радости закружилась вокруг него на задних лапках. Потом схватила спартиата зубками за край алого плаща и потянула вон из шатра, тараща глазки и повизгивая, будто силясь что-то сказать.

— Бодрствующую смену караула ко мне! — крикнул Анталкид в темноту. — Да принесите мой меч! Теперь веди нас к своей хозяйке, — велел он собачке, надев перевязь с оружием.

Та сразу же растворилась в темноте, так что спартиатам пришлось бежать, вслушиваясь в её повизгивание. Собачка вывела спартиатов из парка, нырнула в узкую кривую улочку, в лунном свете беспокойным клубком заметалась на перекрёстке, а затем решительно двинулась к одной из невысоких лачуг.

— Тихо, — прошептал Анталкид, указывая на дверь...

Тира догадалась, что её внесли в какое-то помещение.

— Что это? — спросил строгий голос, когда свёрнутый ковёр был свален на пол.

— Не что, а кто, — ответил запыхавшийся Антиф. — Та самая спартанская шпионка, которая подсунула нам ложные сведения о плане Клеомброта перед битвой при Левктрах.

— Девка Эгерсида, того спартиата, что сидит в подвале у Эпаминонда?

Тира вздрогнула под ковром, только кляп помешал ей вскрикнуть: Эгерсид жив!

— Да, это она, Тира из дома архонта Поликрата.

— Неплохо, кажется, ты отыгрался за поражение. Надеюсь, всё сделано чисто и вас никто не видел?

— Никто.

— Как с главным делом?

— Передай, что всё устроено наилучшим образом, как мы и желали.

— Хорошо, тобой будут довольны. Мне нужно спешить. Приступайте к допросу, у пленницы можно узнать многое.

Дверь скрипнула; неизвестный ушёл.

Ковёр грубо раскатали, Тира оказалась на замусоренном земляном полу. Взору открылась небольшая комната, освещённая тусклым светом фитиля в глиняной плошке с маслом. Крытая грязным, дурно пахнущим войлоком лежанка, закопчённая жаровня — вот и всё убранство. Похоже, здесь никогда не подметали.

Пленницу бросили на отвратительное ложе и развязали — только для того, чтобы притянуть затёкшие конечности к ножкам кробатоса.

Антиф сел рядом и задрал пеплос Тиры до самого подбородка:

— Скажи, была ли у тебя когда-нибудь подобная женщина? — спросил он остолбеневшего подручного. — Не беспокойся, достанется и тебе. Слушай, змееподобная: ты правдиво ответишь на все мои вопросы, и мы лишь немного развлечёмся с тобой. Если же нет — раскалённое железо выжжет это, — он прикоснулся к её зажмурившимся векам, — и это, — твёрдые пальцы пребольно ущипнули грудь, — войдёт оно и сюда, — ладонь мучителя легла на низ живота, — ощущение будет погорячее, чем от Эгерсида, — и Антиф злобно расхохотался. — Итак, начнём. Зачем Поликрат направил тебя в Сузы?

Задав вопрос, Антиф немного подождал и вытащил кляп изо рта пленницы.

— Чтобы я танцевала для персидских вельмож!

— Ложь! — Кляп снова распирает губы. — Слишком мелко для такой пройдохи, как ты!

Жёсткие пальцы Антифа впиваются в плоть, больно давят и щиплют тело так, что Тира выгибается, а на глазах её выступают слёзы. Немного погодя Антиф освободил рот пленницы.

— Я сказала правду!

Мучитель приказал подручному калить железо.

Антиф смотрел, как извивается от страданий тело женщины, и чувствовал, как недобрым огнём загорается кровь, жар стекает в низ живота и обращается невиданным возбуждением. Тёмное потаённое существо поднялось из мрачных глубин, заполнило Антифа, зажгло глаза жутким безумным светом.

Задыхаясь, лжекупец судорожно срывал с себя одежду; его подручный, забыв об успевшем накалиться до малинового свечения пыточном инструменте, стоял посреди комнаты и ошалело смотрел на происходящее.

Тяжкий удар внезапно потряс хижину и начисто разнёс входную дверь. Кто-то в облаке поднявшейся пыли стремительно влетел внутрь, сбил с ног подручного и вместе с ним рухнул на пол, преградив путь остальным. Полуголый Антиф метнулся к противоположной стене и словно провалился сквозь землю.

— Ты жива, Тира! — раздался голос Анталкида.

Острая сталь рассекла путы, сильные руки подняли её, плащ посла прикрыл истерзанную наготу.

— Один ушёл, — доложили послу, в этой норе есть лаз!

— А второй?

— Я случайно проломил ему голову, — виновато признался тот, кто ударом ноги вышиб дверь.

Крупная дрожь сотрясала Тиру, освобождённые от кляпа зубы громко стучали, ноги подкашивались. Женский инстинкт бросил её на грудь своему спасителю, пережитый страх выходил целыми потоками слёз.

— Ну-ну, довольно, — успокаивал женщину Анталкид, — намочишь мне хитон. Да и благодарить следует не столько меня, сколько твою собаку.

Та прыгала у ног хозяйки, радостно тявкала и требовала награды за преданность.

— Это был Антиф, — говорила Тира, когда они возвращались в лагерь, — подумать только, прежде я совсем не боялась этого чудовища!

— Прежде ты видела в нём всего лишь мужчину, которого следует обольстить и провести, — задумчиво ответил Анталкид.

Плохо. Очень плохо. Фиванский лазутчик в шатре афинского посла, и он, спартанский дипломат, узнал об этом лишь за несколько часов до приёма. Слишком поздно что-либо предпринять, да и Пелопид с гневом отвергнет обвинение — бурый плащ и ящик с блестящими безделушками — не улики...

Врач не обнаружил у Тиры никаких повреждений: только ссадины и кровоподтёки. Первые он смазал жгучей мазью, ко вторым приложил тонкие пластины чистой меди; они сразу присосались к телу.

— Несколько дней — и всё пройдёт без следа.

Глаза Тиры сияли: она знает, что Эгерсид жив, и знает, где он! Испуг, синяки и царапины — небольшая цена за известия о любимом. Теперь ей как никогда нужны жизнь, свобода и деньги.

* * *

Тронный зал. Всё здесь рассчитано так, чтобы показать величие царя царей: высокие потолки — до них не менее сорока локтей, и они кажутся ещё выше благодаря многочисленным колоннам; гигантские барельефы, изображающие великие деяния повелителей персов; статуи крылатых человекобыков у входа — всё должно наполнять трепетом сердца попавших сюда.

Восторгом светятся лица взирающих на великолепие дворца элейцев; их восхищение замечено и оценено самим царём Артаксерксом, а также его вельможами. Расположение персидской власти — вот и весь дипломатический успех элейской миссии. Впрочем, это не так уж мало: в следующий раз к их просьбам отнесутся благосклонно...

Анталкид размышлял, отдыхая после своей речи. Дипломат знал — грамотеи из других посольств запомнят её слово в слово, а потом философы будут использовать текст при обучении будущих государственных мужей. Но довольно! Процедура представления афинского посольства заканчивается, сейчас будет говорить Тимагор.

Спартанский посол внимательно вслушивается в слова; кажется, всё идёт как надо, афинянин ни на шаг не отклоняется от заранее согласованных положений.

Право на существование в Элладе имеет лишь один Пелопоннесский союз согласно давнему договору его, Анталкида, имени...

Мессения — неотъемлемая часть Спарты и не имеет права на самостоятельность.

Нет места также и Беотийскому союзу во главе с Фивами; фиванцы и есть главные виновники всех смут в Элладе.

Другое дело Афины. Этот город может вновь создавать морские союзы и Спарта не будет больше возражать в благодарность за помощь в борьбе с Фивами. Города же Малой Азии не могут быть членами таких союзов, ибо они находятся во владениях царя царей...

Тревога и подозрения, терзавшие Анталкида с прошедшей ночи, мало-помалу оставили его. Скорее всего, фиванские лазутчики только нащупывали подступы к афинскому послу или надеялись поживиться какими-нибудь сведениями в его шатре. Но вот Тимагор заканчивает речь и уступает место Пелопиду.

Трубный голос фиванца словно взывает к сияющей золотом фигуре Артаксеркса, взывает о справедливости и не просит, но требует её. Доводы Пелопида весомы: он напомнил царю, что фиванцы никогда не выступали против него. Более того, единственные из всех эллинов сражались на стороне персов в битве при Платеях[126], в своё время пытались удержать Спарту от военной авантюры против царских владений в Малой Азии, из-за чего испытали гнев лаконцев и долго терпели всякие невзгоды.

— Именно за непочтение к царю, — продолжал Пелопид, — мы разбили спартиатов при Левктрах, наказали их, опустошив Лаконию, и обеспечили независимость Мессении. Теперь Спарта лишена военной силы настолько, что вынуждена искать поддержки у своего старинного врага — Афин!

Анталкид с нарастающим возмущением слушал речь противника. Каков поворот! В каком свете сумел представить фивано-спартанскую вражду этот наглец! Какая ложь!

Уязвлённая гордость заставила изменить выработанной годами выдержке. Всего на миг воин в Анталкиде возобладал над дипломатом.

— Это не так! Недавно наши войска под командованием Архидама, сына царя Агесилая, нанесли сокрушительное поражение аркадянам! — не менее громко воскликнул он, перебив Пелопида.

— Только потому, что аркадяне выступили одни, без нас! — ответил тот. — Великий царь! Сказанное мною известно всем эллинам, что может подтвердить любой честный человек, например, афинский посланник, почтенный Тимагор!

— Свидетельствуешь ли ты, что фиванцы всегда были друзьями царя царей? — последовал вопрос Артаксеркса.

— Да! — короткий ответ афинянина словно удар бича прозвучал в огромном зале.

— Свидетельствуешь ли ты, что только военная необходимость заставила Спарту обратиться к вам за помощью?

— Да!

— Верно ли, что Спарта принимает помощь сиракузского тирана Дионисия, недруга персидского царя?

— Да!

— Правда ли, что афиняне принимают деньги от Александра Ферского, известного кровавыми беззакониями в Фессалии, и даже поставили ему памятник?

— Да, да, да...

Убийственное «Да!» союзника.

Слова Артаксеркса доносятся откуда-то сверху, словно голос некоего божества:

— Пелопид, посол Фив, какие условия мира желаешь ты?

Спартанский дипломат закрыл глаза: разгром...

— Признание независимости Мессении от Спарты, — чеканит фиванец давно обдуманные фразы. — Снижение боеготовности афинского флота: корабли должны быть вытащены на сушу, экипажи распущены, запасы сняты, орудия, вёсла и снасти сданы в арсеналы и на склады! Наказание нарушителей договора и тех, кто откажется его признать, — совместным военным походом, и в первую очередь против того, кто откажется выставить войска в союзный контингент!

Второй афинский посол, Леонт, молча закрыл лицо руками.

«Левктры — думал Анталкид, — вторые Левктры, и он, он виновен в очередном, на этот раз дипломатическом поражении Спарты!» Искусные царские писцы готовили текст договора, в то время как участники приёма подкрепляли силы приготовленными для них яствами. Когда хорошо поевшие фиванцы (на радостях), элейцы (чтобы перепробовать все лакомые блюда персидской кухни), аркадяне и едва притронувшиеся к еде спартиаты с афинянами вернулись в зал, документ был оглашён.

— Клянусь Зевсом, афиняне, по-видимому, вам пришла пора искать какого-нибудь нового друга вместо царя! — воскликнул Леонт, едва затих голос чтеца.

Артаксеркс только улыбнулся и велел сделать к тексту приписку: «Если афиняне остановятся на более справедливых условиях мира, то они могут снова явиться к царю с соответствующим заявлением».

Послы один за другим подходили к пюпитру с пергаментом, скрепляли договор своей подписью.

Следующий день был отмечен пиром в честь всех посольств — о нём долго говорили потом в городах Эллады. Отмечали честь, оказанную послу Спарты: сам царь, сняв с головы свой венок, опустил его в вазу с драгоценными ароматами и передал Анталкиду.

«Ты сделал всё, что мог, — говорил жест, — и никто не смеет упрекнуть тебя, даже ты сам». Было ещё и признание заслуг известного дипломата, уважение к былому могуществу его родины.

Отмечали особое расположение персидского владыки к Пелопиду, осыпанному знаками милости и подарками; фиванец показал скромность, приняв лишь то, что выражало благосклонность и радушие.

Говорили о главе аркадского посольства Антиохе: обиженный пренебрежительным отношением (аркадян даже не выслушали), он отказался от даров.

Зато Тимагор блаженствовал под дождём царской щедрости: золото, серебро, восемьдесят коров с пастухами — афинский посол любит молоко, так пусть не знает перебоев с ним в дороге!

Детская восторженность элейцев также была вознаграждена должным образом.

Пелопид не стал задерживаться в Сузах. Он простился с царём и быстро пустился в обратный путь, увозя текст договора. Вместе с ним уехал и важный персидский чиновник с царской печатью на руках, чтобы скрепить присягу представителей других эллинских государств на верность изложенным в пергаменте условиям.

* * *

— Мой друг Эпаминонд утверждает, что лучшим средством при штурме города является осёл, груженный золотом. Добавлю, что в дипломатии он тоже кое-что значит, — говорил Пелопид, устраиваясь в палатке посреди небольшого оазиса, где фиванское посольство остановилось для отдыха.

— Удачным подкупом афинского посла Антиф конечно же отыгрался за то, что его провели перед битвой при Левктрах, — отвечал его эпистолярий. — Кстати, виновница его прежней неудачи и здесь сумела выследить нашего лазутчика. Он захватил её, но спартиаты отбили добычу. Думаю, теперь Анталкиду известно многое.

— Поздно. Где сейчас Антиф?

— Я велел ему немедленно возвращаться в Фивы, как только он, полуголый, примчался из захваченного спартиатами тайного пристанища. Снабдил его деньгами и дал лучших коней.

— Антиф и эта женщина связаны между собою некими тайными нитями судьбы, — задумчиво произнёс Пелопид. — Кто из вас видел её в лицо?

— Сам Антиф и, возможно, кто-то из людей, бывших с ним в Мегарах.

— Жаль, что она в стане противника, — с искренним сожалением вздохнул посол.

* * *

Анталкид не торопился покидать Сузы. Он поставил себе задачу ограничить, ещё лучше обратить в ничто следствия дипломатической победы Пелопида, что потребует немалых усилий как в самой Элладе, так и здесь, при дворе персидского царя.

Следует оставить за собой как можно больше сторонников и приверженцев, создать каналы, по которым текли бы к повелителю выгодные для Спарты мысли и сведения.

Дни и ночи проходили во встречах с персидской знатью и важными чиновниками, казна посольства таяла на глазах, пришёл черёд даже ценным подаркам, лично полученным спартанским послом от царя. Ещё немного — и не будет средств на обратный путь. Плоды же всей этой бурной деятельности более чем скромны: хитрые сановники отделываются ничего не значащими фразами и тут же бегут доносить об устремлениях дипломата. Все знают о расположении царя к фиванцам, никто не хочет порочить себя излишне тесными отношениями с лаконским послом.

Анталкид тяжело переживал поражение. Он признавался себе в том, что своей задержкой в Сузах хочет всего лишь оттянуть неприятное возвращение на родину, отчёт перед эфорами и Герусией. Но оставался лишь один благовидный предлог дальнейшего пребывания здесь — встреча с Фарнабазом, на которую дипломат также не возлагал особых надежд, хотя понятно — от позиции могущественного сатрапа в дальнейшей войне с фиванцами зависит многое.

— Настал твой час, — сказал посол представшей перед ним Тире. — Завтра Фарнабаз даёт прощальный ужин в мою честь. Будешь танцевать для него.

— Я постараюсь, — вскинула та грустный взгляд синих глаз. — Но старалась я и перед Левктрами, тем не менее не получила обещанного. Получу ли сейчас?

— Да, — глядя в сторону, глухо ответил Анталкид.

Солнце клонилось к закату, когда одетый к ужину посол заглянул в палатку танцовщицы.

— Ты готова? — хотел спросить он, но слова так и не слетели с губ: никогда ещё Тира не была так прекрасна, как сейчас, в обольстительном воздушном одеянии Востока.

Она подошла к овалу полированного металлического зеркала, на миг задумалась. Скромное серебряное деревце с красными плодами явно не вяжется с каскадом дорогих украшений. Но эта вещь всегда была на ней с самого детства и, как думалось, приносила удачу. Так пусть и висит на своём обычном месте выше блестящих каменьев в золоте!

— Астарта! — выразил своё восхищение Анталкид, помогая женщине сесть в носилки; с какой радостью приказал бы он ей остаться в палатке!

«А ведь я такой же раб, — вдруг мелькнула мысль, — только мои хозяева — интересы Спарты и обстоятельства дел».

Тира по-своему истолковала переживания, тень которых мелькнула в глазах дипломата:

— Не волнуйся, на этот раз переговоры пройдут успешно, вот увидишь. Я постараюсь.

С тяжёлым сердцем посол ступил в колесницу. Вслед за нею двинулись носилки, окружённые лучшими музыкантами, каких только можно нанять в Сузах.

— Я хорошо понимаю тебя, — говорил Фарнабаз на безупречном языке Эллады, — ты хочешь, чтобы я, сатрап Царя царей, просто не замечал, как Спарта в подвластных мне владениях вербует наёмников, закупает продовольствие и другие необходимые для войны товары, ремонтирует на побережье свои боевые корабли?

Гость и хозяин расположились на мягких подушках перед столом чёрного дерева. Главные блюда были уже убраны, и сейчас на столешнице красовались диковинные восточные сладости.

Вечерняя прохлада позволила удалить мальчиков с опахалами из павлиньих перьев. Хозяин отпустил также и виночерпия, объяснив, что сам будет ухаживать за своим другом. Разговор теперь шёл без свидетелей, как того желали оба. Только четыре танцовщицы медленно кружили по залу под звуки тягучей мелодии.

— Верно, именно этого я и хочу, — с подкупающей прямотой ответил спартиат, — и постараюсь раскрыть тебе обоюдность выгоды при таком положении дел. Но прежде... — в это время танцовщицы закончили танец и застыли перед пирующими, слегка присев и воздев руки. — Но прежде хочу выразить восхищение искусством твоих танцовщиц. Знай же, что и суровая Лакония может показать нечто достойное твоего внимания!

Анталкид трижды громко хлопнул в ладоши. Высокие резные двери отворились, и в зал вошла небольшая процессия. Впереди, окутанная облачком лёгкого покрывала, плавно выступала женщина с двумя зажжёнными лампионами; за нею следовали нарядные музыканты. Каждый из них в одной руке держал свой инструмент, а в другой — горящий светильник. Опустив лампионы перед пирующими, танцовщица медленно отступила назад, так что оказалась в центре круга из огней, расставленных её спутниками. Сами они незаметно и мягко удалились в полумрак зала, откуда вскоре полилась таинственно-завораживающая мелодия.

Лилейно-белые руки грациозным взмахом отбросили покрывало, ярче драгоценных камней сверкнули звёзды глаз, и началось то, что показалось Анталкиду неким мистическим чудом.

Спартанский посол любовался хореографической картиной, которую творила заключённая в яркий круг волшебница, и одновременно искоса наблюдал за Фарнабазом. Сначала равнодушие вельможи сменилось интересом, а затем — пристальным вниманием. Сатрап ловил каждую вспышку глаз Тиры, впивался взглядом в каждый изгиб её тела, наслаждался взмахами рук и ног, захваченный сложным вихрем-рисунком танца.

«Зачарован, — с неожиданной болью думал Анталкид, сам ощущая силу властного приказа и страстной мольбы, нежного призыва и трогательной надежды, — сатрап зачарован женщиной, могуществом равной Цирцее».

Музыка смолкла. Тира мягко опустилась, глубоко присев, близ ковра между парой светильников. Со стороны фигура танцовщицы с грациозно склонённой головой выглядела безжизненной, но самой ей казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди. Сквозь шум крови в ушах медленно, не сразу дошёл смысл слов Анталкида: «Она твоя, Фарнабаз». Тира качнулась и без чувств простёрлась на полу, только зазвенел драгоценный металл браслетов...

Резкий, проникающий в самый мозг запах заставил очнуться. Она нашла себя утопающей в пуховиках широкого мягкого ложа под бледно-розовым балдахином; сухонький старичок в остроконечной шапке и расшитом звёздами халате убрал от её лица смоченный ароматическим веществом комок хлопчатника и несколько раз взмахнул веером. Воздух большой красивой комнаты показался прохладным, чистым и свежим. Несколько хлопотавших вокруг женщин оживлённо заговорили на чужом языке.

«Радуются, что спасли для хозяина его новую дорогую игрушку», — подумала Тира.

Какой предательский удар, да ещё от человека, на которого она возлагала все надежды, что делало страдания особенно жестокими. Вновь рабыня, но уже не в Элладе, а в сердце Азии, после того, как в мыслях, уже свободная, она стремилась к Эгерсиду! Ну, нет, хватит. Никому не отнять у неё чувства внутренней свободы, так окрепшего в последние годы. Лучше мучения и смерть.

Она резко села в постели, подчиняясь порыву; в тот же миг дверь распахнулась и в комнату вошёл Фарнабаз. Даже застилавшая глаза горькая обида не помешала Тире отметить, как красив этот немолодой уже перс в шитом золотом гранатовом одеянии, с серебряными прядями в густых волнистых волосах и осанкой человека, привыкшего повелевать. Улыбка смягчала благородно-твёрдые черты лица, а глаза светились добротой, нежностью, радостью, и ещё показалось, что в них стоят... слёзы. Таким взглядом не смотрят на вожделенную женщину!

— Не волнуйся, дитя моё, ничто не угрожает тебе, — ласковым голосом произнёс Фарнабаз, — а любое твоё желание будет немедленно исполнено. Более того, — продолжал он, сев на низкое сиденье у изголовья ложа, — отныне ты свободна. Никто больше, в том числе и я, не является твоим хозяином и господином!

Лекарь-маг в шитом звёздами халате вновь был вынужден прибегнуть к своим средствам, так как Тира второй раз в эту ночь упала без чувств. Придя в себя, женщина с недоверием взглянула на державшего её руку вельможу: знает она, как покупают любовь!

— Ты можешь уехать куда угодно, лишь только почувствуешь себя лучше, — рассеивал её подозрения Фарнабаз, — хотя мне хотелось бы видеть тебя своей гостьей.

— Меня уже обманывали сегодня, — с горькой улыбкой ответила Тира, — и очень жестоко.

— Клянусь Митрой[127], — сатрап с видом самым серьёзным поднял вверх правую руку. — Скажи мне только, откуда у тебя это? — притронулся он к серебряному деревцу, висевшему на шее танцовщицы.

— Оно было со мной столько, сколько я помню себя. Единственное, что осталось мне в память о матери.

— Помнишь ли ты её?

— Очень смутно, я была слишком мала, когда она была убита, ограблена и оклеветана неким мерзавцем.

— Значит, своего отца ты помнишь ещё меньше?

— Помню только ощущение от того, что высокий нарядный мужчина берёт меня на руки и поднимает под самый потолок. Сердце замирало!

— В каком городе происходило это?

— В Византии, знаю точно.

— Знаешь ли ты имя матери?

— Мне должно быть стыдно, но я не знаю.

— Посмотри на обратную сторону украшения, — изменившимся голосом произнёс вельможа, — там должна быть буква. Первая буква имени твоей матери.

— Да, здесь есть «Лямбда».

— Твою мать звали Лилия, и ты так похожа на неё!

— Но здесь есть ещё одна буква, почти стёртая...

— Первая буква имени твоего отца, имени Фарнабаз...

* * *

Анталкид, вернувшись в лагерь, неожиданно приказал готовиться к отъезду, и на следующий день посольство двинулось в обратный путь. Посол почти не разговаривал со своими спутниками, настроение его было плохим и по мере приближения к берегам Эгейского моря всё более ухудшалось.

Устное обещание Фарнабаза симпатизировать Спарте в её борьбе — слишком скромное достижение и не способно даже в какой-то мере оправдать его дипломатическое поражение в глазах эфоров, Герусии, граждан Спарты. Успех столь мелкий, что возникает вопрос, был ли он нужен? И нужно ли было платить за этот успех поступком, воспоминание о котором заставляет его, спартанского аристократа, испытывать муки стыда?

Ночами, уединившись в комнате постоялого двора, он писал, соскабливал строки с пергамента, размышлял и снова писал...

Уже на борту спешившего к берегам Эллады корабля вручил он доверенному помощнику опечатанный свиток:

— Передашь архонту Поликрату, если со мной случится что-нибудь...

Подробный план того, как нейтрализовать успех Пелопида. Исполнять его будут другие, не связанные с позором поражения в Сузах.

Бухта Прасима. Земля Лаконии. Спартиат может вернуться сюда победителем или... или мёртвым на щите, в знак того, что сделал всё для победы.

Анталкид удалил всех с носовой площадки корабля и, оставшись один, смотрел на приближавшийся берег. Широкий красный плащ посла не позволял его спутникам увидеть, как извлёк он из ножен кинжал. Анталкид приставил остриё к левой стороне груди и резким движением рук вогнал его в себя так, что мощный клинок пронзил сердце.

Нос корабля мягко коснулся берега.

— На щит, — велел начальник посольской стражи, указывая на распростёртое тело дипломата.

* * *

— Самая прекрасная роза в лучшем из моих садов завянет от зависти, увидев твою красоту, дочь моя, — Фарнабаз просто светился отцовской гордостью, любуясь Тирой. — Ты сияешь подобно утренней заре, и это после столь тяжёлого путешествия!

— Тяжёлого? Меня несли от Суз до самой Смирны, словно некую драгоценную вазу. Благодарю тебя, отец, но ты слишком добр к своей недостойной дочери. Я до сих пор не могу привыкнуть к вниманию, заботам и роскоши, которые ты даришь мне...

— Увы, чем возмещу я потерянные годы, годы, что был лишён тебя? Всего будет мало. Хочешь, подарю тебе город, найду хорошего мужа?

— Не сейчас, отец. Сначала я должна посетить Элладу.

— Думаю, только одно может так властно звать женщину туда, где она столько страдала: чувство к мужчине.

— К двум мужчинам. Я люблю одного и ненавижу другого.

— Убийцу Лилии? Предоставь это мне. Месть настигнет его теперь даже на краю Ойкумены[128]. Война с таким противником, как Агесилай, надолго удержала меня вдали от любимой женщины, и негодяю удалось скрыться. Но Случай уже передал его в мои руки.

— Он мой, отец. Я сумею отомстить за мать. Но скажи, почему ты оставил нас тогда в Византии, а не забрал сюда?

— В ту пору я был бедным персидским князем, далеко не свободным в своих поступках. Мною повелевал долг...

— Долг? Ты говорил, Анталкид лишил себя жизни из-за того, что не сумел исполнить свой долг. Я думаю, долг — это чудовище, заставляющее людей поступать вопреки своим желаниям.

— О нет, долг — это суровое божество. Но иногда оно вознаграждает своих жрецов. Что ж, ты решила ехать... Мы вместе обдумаем предприятие, я дам тебе всё необходимое, а кроме того, и четырёх слуг — нет людей более преданных, достойных и способных, чем они...

VII

Ксандр проснулся от утреннего холода. Он не стал сразу вскакивать на ноги, а некоторое время лежал, отличая окружающий мир от мира сновидений. Как следует потянулся, преодолевая желание свернуться в тесный клубок, и лишь затем выбрался из-под известкового карниза скалы, служившего крышей на эту ночь.

Философ, одетый, несмотря на прохладу, только в хитон, растирал подушечками пальцев голову и лицо. Юноша приветствовал учителя и присоединился к нему в этом ритуале, повторявшемся каждое утро в любую погоду. Сначала кожа и мускулы разогреваются трением ладоней, а затем — гимнастические упражнения.

Движения казались лёгкими — Ксандр привык к куда более напряжённой работе, тем не менее через некоторое время его осанка стала прямой, походка — лёгкой, тело приобрело гибкость.

— Мы не должны быть рабами своего тела, — говорил наставник, приучая юношу зимними днями купаться в воде горных рек. — Глупо посвящать свою жизнь удовлетворению его прихотей. Изнеженное рыхлое тело легко становится гнездилищем недугов, а они в свою очередь отягощают душу и омрачают рассудок. Итоги могут быть плачевны — дурные государственные решения, несправедливые судебные приговоры, проигранные сражения или, того хуже, вредоносные философские теории, объединяющие людей столь же ущербных.

— А может ли быть наоборот, когда слабый разум или больная душа являются причиной болезни тела? — спрашивал Ксандр, готовя скромный завтрак.

— Конечно, может. Только в единстве души, разума и тела можно достичь каллокагатии — гармонии «прекрасного» и «хорошего». Божественный Сократ при этом считал «прекрасным» выражение внешних качеств человека, а «хорошим» — внутренних, присущих ему и также развитых упражнениями, но уже другого рода. Вот этим мы сейчас и займёмся, — говорил учитель, давая понять, что пора приступать к занятиям.

Грамматика и риторика, арифметика и геометрия, география, история, конечно же медицина, в которой Зенон был так силён, и многое другое...

— Зачем мне это, учитель? — недоумевал юноша, устав представлять в лицах сцену из пьесы Эврипида; Зенон требовал предельной выразительности каждой фразы, каждого жеста.

— Кто может знать свою судьбу? Мы шли с тобой к другу Этиона, но не застали его в живых, и вот уже который год путешествуем по городам Эллады. Когда-нибудь, возможно, тебе придётся убеждать в своей правоте, выступать с речью перед собранием или говорить о своих чувствах женщине. Вот тогда и вспомнишь с благодарностью эти уроки.

В селениях и небольших городах, где они зарабатывали на жизнь медициной, Ксандр радовал учителя успехами в умении распознавать болезни и назначать лечение.

Чем дольше длились их совместные скитания, тем больше удивлял Зенон юношу неисчерпаемостью своих знаний. Поразительно, в его дорожной сумке не было никаких записей, даже поэмы Гомера и Гесиода Ксандр учил, повторяя их вслед за философом!

Пребывание в больших городах философ использовал для развития художественного вкуса ученика, водил его в общественные места, украшенные статуями, барельефами и картинами, объяснял, почему одни произведения искусства внушают чувство восторга и благоговения, а другие — нет, и как удаётся мастеру воплотить свой замысел в бронзу, мрамор или краски, передав другим людям то, что Муза сообщила только ему.

Весть о прибытии Зенона обычно быстро разносилась среди местных учёных, и на какое-то время он становился непременным участником бесед и споров. Вскоре у него появлялись почитатели, особенно из числа тех, кто выиграл судебный процесс благодаря написанной им речи или испытал на себе искусство этого бродячего врача, и одновременно, к величайшему удивлению Ксандра, враги. Главные гонители учителя при этом тоже были из среды философов, геометров, врачей...

— Невежество и посредственность всегда пользуются для достижения цели низкими средствами, — рассеивал недоумение юноши Зенон. — Каждый добивается успеха тем, чем силён. Обиженные способностями и обделённые совестью часто пускают в ход ложь, коварство и клевету. Врач-обманщик, лжефилософ и горе-поэт одинаково боятся настоящих врачей, философов, поэтов, и готовы на всё, лишь бы миру не явилась их несостоятельность...

Заканчивалось везде одинаково — в начале весны приходилось покидать приютивший их на зиму город. Впрочем, иногда они меняли пристанище и посреди зимы, преодолевая под ветром с колючим снегом каменистые дороги Эллады.

Мессения, Элида, Ахайя, Локрида Озольская, Этолия, Акарнания, Эпир — немало земель успел повидать Ксандр. Наконец, Фессалия. Здесь противники философа не ограничились злопыхательством, а вознамерились предать его тирану Александру, что означало верную смерть.

Жестокие казни каждый день и в каждом подвластном Александру городе. При скоплении народа осуждённых разрывали лошадьми, железными крючьями, выжигали глаза...

Далеко не все в толпе сурово молчали, опустив глаза и сжимая кулаки, — нет, многие азартно кричали, вытягивали шеи, чтобы не упустить мельчайшей подробности занимательного зрелища! Приговоры гласили, что тиран казнит виновного во имя народа, за преступления против народа и на благо народа...

К вечеру на площадь выносили амфоры дешёвого вина, варёные овощи, хлеб, рыбу, мясо и народ гулял в хмельном угаре. Липкий, грязный, гнусный страх висел над Фессалией, сгущаясь по мере приближения к Ферам, столице тирана...

Учитель и ученик вовремя бежали из Фер в Магнесию. Там, в рыбачьей деревушке, они истратили все заработанные деньги на покупку лодки — при такой волне никто, даже за хорошую плату, не соглашался переправить их в Эвбею.

Ксандр с содроганием вспоминал массы холодной серой воды, швырявшие их хрупкое судёнышко. Ладони юноши были сбиты в кровь рукоятками весел; непостижимо, как Зенон смог выдержать правильный курс и справиться с управлением. Меньше чем за два десятка дней прошли они длинный, узкий лесистый остров Эвбею от мыса Артемисий до Каристоса.

Вырученных от продажи лодки денег хватило, чтобы капитан торгового судна согласился доставить странников в Лаврий. В пути Ксандр познакомился с молодым человеком лет двадцати пяти по имени Навбол, наёмником с Крита, отличавшимся приветливым обхождением, приятным лицом и редкой красоты телосложением.

Новый знакомый с добродушной улыбкой рассказывал, как нужда заставила его оставить родные места и сменить рукоятки плуга на рукояти оружия, какая весёлая жизнь открылась перед ним, как он грабил и убивал, служа то одному хозяину, то другому, и давно бы разбогател, будь его начальство хоть немного справедливей.

Александр Ферский хорошо платил: он часто казнит своих подданных, от их имущества перепадает и наёмникам. Да вот беда — выпив крепкого вина, поссорился со своим десятником из-за уличной девчонки. К счастью, его, Навбола, нож оказался быстрее и острее. Пришлось бежать. Сейчас он пробирается в Афины. Говорят, умелым воинам там платят не скупясь.

— Очень плохой человек, — вынес суждение о новом знакомом Ксандра наставник, когда они сошли на берег в Лаврии. — Настолько плохой, что хвастает своими пороками, почитая их за достоинства. Нет, не нужда заставила его бросить груд земледельца, но алчность и жестокость, а также ложная уверенность, что с ним самим ничего плохого случиться не может. Уверенность же в безнаказанности проистекает из сочетания крепости тела и неразвитости ума.

— Почему, учитель?

— Думаю о наказании, предназначенном для Навбола. Я немало наблюдал жизнь, изучал историю и скажу, что злодея всегда настигает возмездие, причём иногда такими путями и в такой форме, что вне человеческих сил и разумения.

— Разве не было так, учитель, что некоторые злодеи благополучно доживали до глубокой старости.

— В видимом благополучии. Кто знает о страстях, терзавших душу? Кроме того, полагаю, тем большие мучения ожидают их в мрачном Тартаре.

Лаврий и Афины связаны хорошей дорогой. Пешеходы, гружёные повозки, колесницы и всадники идут по ней почти непрерывным потоком. Постоялые дворы то и дело подступают к обочинам, настойчиво предлагая пищу и отдых, но всё достояние Зенона и Ксандра состоит из полупустого мешочка чечевицы, вот и пришлось выбрать место для ночлега в стороне от пути под навесом известняковой скалы...

— Вижу, нечто лишает тебя душевного покоя, — произнёс учитель, когда они закончили скудный завтрак и собрались идти дальше. — И уже давно.

— Что же было там, в Фессалии?

— Всего лишь тирания. Ты видел самую дурную форму государственного устройства в её самом гнусном проявлении и ничего больше.

— Но о Дионисии, сиракузском тиране, ты отзывался совсем не плохо!

— Вспомни: я говорил всего лишь об условиях, которые создал этот правитель для учёных, художников и поэтов, справедливо полагая, что их творения укрепят его могущество и власть. Он был не худшим из тиранов, то есть не худшим из худших, если можно так сказать. Но не таков его сын, Дионисий Младший.

Тирания имеет много оттенков, но всегда держится на страхе и силе, всегда использует низменные свойства людей, всегда развращает и всегда обречена.

— Обречена?

— Некогда тиран Коринфа по имени Кипсел обратился к дельфийскому оракулу с вопросом, как долго будет оставаться у власти его род. «Править будешь ты и дети твои, но не дети детей твоих», — гласил ответ. Так и случилось. Так было всегда — было, много раз было! Люди восставали против родовитой знати, обуянные яростью истребляли не только аристократов, но даже скот, домашнюю птицу, делили поровну их земли и имущество — всё это уже было, Ксандр. Но потом предводители восставших превращались в самых обычных тиранов и правили так, что люди с тоской вспоминали прежние времена.

— Понял, — воскликнул Ксандр, — тирания была им возмездием за содеянное зло! И даже детям, внукам... три поколения, около семи десятков лет. Сколько же ещё страдать несчастным фессалийцам!

— Совсем не обязательно. Три поколения — естественная продолжительность жизни тирании. Первый тиран — человек обычно незаурядный, но он никогда не потерпит в своём окружении другого, столь же способного и яркого. В конце концов, рядом с тираном остаются только те, кто на целый порядок уступает своему повелителю. Но ведь именно из этой среды выходит его смена! Всё повторяется, и вот мантия тирана оказывается на плечах ничтожества. Тут и приходит конец тирании. Но его может ускорить война с соседями, прозрение народа...

— Недаром афиняне так стойко держатся демократического правления. Что может быть лучше народовластия?

— Демократия убила величайшего философа Сократа. Не раз она изгоняла и казнила своих лучших сыновей. Народ не может ошибаться? Какое заблуждение! Тирания, демократия, монархия, олигархия... разве главное в этом? Мы коснулись предмета, гораздо более сложного, нежели геометрия. Теорема доказывается раз и навсегда, здесь же люди из века в век повторяют ошибки свои и чужие, одни и те же. Оставим — нет, отложим этот разговор. Мы непременно вернёмся к нему, когда над твоими разумом и душой поработают руки мастера более достойного, нежели я.

— О чём ты? — встревожено воскликнул Ксандр. — Я не хочу никакого другого учителя!

— И всё же пора, — торжественно произнёс Зенон, — ибо ты созрел для того, чтобы осмыслить слова, сказанные в тиши садов Академии!

Ксандр ожидал чего угодно, но не этого. Конечно, он слышал и не раз о живописном уголке близ Афин, названном в честь славного героя Академа; там нашёл своё место союз мудрецов во главе с божественным Платоном, философом, известным не только в Элладе, но и далеко за её пределами.

— Я и Академия? Быть рядом с самим Платоном? Возможно ли это и достоин ли я?

— Вполне. Надеюсь, он прислушается к моей просьбе...

Отсюда, из Керамика[129], дорога ведёт прямо к Академии.

Каменные стелы, обрамлявшие её, увеличивают волнение Ксандра — ведь каждая из них воздвигнута в честь одного из афинских героев, сражавшегося за своё отечество. Сколько их...

Сюда не доносится плеск струящихся неподалёку вод Кефиса, и лишь похожий на неторопливую беседу шелест широких листьев платанов да щебет птиц нарушают величественную тишину. Но даже пернатые создания, кажется, приглушают свои голоса, смущённые тем, что беззаботные крылья занесли их в эту обитель мудрости.

Статуи муз белели полированным мрамором среди раскидистых старых маслин, густокронных вязов, серебристых пирамид тополей; пышные кроны деревьев отбрасывали благодатную тень на зелёные лужайки, украшенные изваяниями могучего Геракла, шаловливого Эрота, самоотверженного Прометея, трудолюбивого Гефеста.

Деревья расступились, открывая старый гимнасий, служивший основным зданием школы. Близ входа, украшенного грозной предупредительной надписью «Не геометр да не войдёт!», о чём-то спорили, сопровождая слова резкими жестами, двое мужчин. Обрывки фраз прорвали благоговейную тишину и довольно бесцеремонно вернули Ксандра в действительность. Один из споривших, дородный мужчина с квадратным лицом, окаймлённым бородой, остался на месте; другой, сердито тряхнув локонами затейливой причёски, подхватил блеснувшей многочисленными перстнями рукой складку своего яркого гиматия и, шлёпая подошвами раззолоченных сандалий, украшавших его худые ноги, промчался мимо пришельцев. Ксандр успел увидеть его красное от обиды лицо и с удивлением обнаружил в принятом за одного из философов щёголе юношу, почти ровесника.

— Почтенный Спевсипп, желаю тебе благополучия! — воскликнул Зенон.

Мужчина несколько мгновений недоумённо смотрел на нежданных гостей. Потом в его глазах появилось осмысленное выражение, сменившееся искренней радостью. Раскинув толстые руки для объятий, он затопал навстречу учёному.

— О, Зенон! Тебя ли я вижу, друг мой? Хвала Гермесу, направившему стопы твои к садам и рощам Академии! Прости, — продолжал он, выпустив наконец гостя из кольца своих увесистых рук, — но этот настырный всё-таки вывел меня из состояния спокойствия и равновесия духа, приличного философу.

— Он показался мне слишком юным, чтобы вести учёный спор с таким мужем, как ты.

— Какой там учёный спор! Этот непоседа, наделённый умом поверхностным и характером вздорным, приехал в Афины проматывать полученное от своего достойного отца наследство. За что только не брался — обучался риторике в школе Исократа, пробовал заниматься врачеванием — в его-то годы! А кончил тем, что записался в пельтасты. Понятно, военная служба пришлась ему не по вкусу. Теперь он ждёт не дождётся, когда закончится срок подписанного им договора, а в свободное от воинских упражнений время сотрясает меня требованиями принять его в число учеников великого Платона!

— Кто же он?

— Некий Аристотель из Стагир.

— Стагиры? Город близ Македонии! Знаю, ведь именно оттуда родом прекрасный врач Никомах. Помню до сих пор весьма полезные беседы с ним.

— Представь себе, Аристотель и есть сын того самого знаменитого врача.

— Значит, медицина потеряла одного из лучших своих представителей. Печальное известие. Послушай, Спевсипп, быть может, следует отнестись к желанию Аристотеля с большим вниманием? Наверняка он унаследовал хотя бы часть способностей своего отца. Они непременно проявятся при мудром наставничестве и умелом обучении.

— Но его непоследовательность!

— Вполне понятное стремление молодого человека испробовать всё, свидетельство любознательности.

— Но его преувеличенное внимание к собственной наружности! Согласись, это не свойство истинного философа.

— Это свойство юности, дорогой Спевсипп. Пройдёт вместе с нею, к сожалению. Если ты не возражаешь, я побеседую с ним. Вдруг мои догадки окажутся правильными? Тогда мы представим его твоему великому дяде. Где мне найти Аристотеля?

— Не трудись, завтра он снова будет штурмовать ворота Академии, как только сменит одежду пехотинца на убранство афинского щёголя.

— Какая настойчивость!

— Что же касается моего дяди, великого Платона, то его сейчас нет в Афинах. По настоятельной просьбе некоторых видных сиракузских политиков он уехал в Сицилию с целью убедить тирана Дионисия Младшего создать новое законодательство и изменить к лучшему государственный строй.

— Как же я в своих странствиях пропустил такую важную новость? — Зенон выглядел и разочарованным и озабоченным одновременно. — Скажу тебе, она меня испугала: воздействие на тирана — занятие неблагодарное и опасное. Неужели мой друг забыл, чем закончилось его первое путешествие на этот злополучный остров[130]? Нам остаётся надеяться на лучшее. Взгляни на этого юношу, — Зенон указал на Ксандра, молчаливо стоявшего в стороне, — я шёл сюда, рассчитывая подарить Платону нового достойного ученика... Теперь, должно быть, нам придётся продолжить свой путь.

— Теперь вам придётся совершить омовение после дальней дороги и отобедать вместе с преподавателями и слушателями в трапезной; тем временем приготовят помещение для отдыха. Что же это? Я разговариваю с редким и дорогим гостем у входа, забыв о законах гостеприимства? А всё из-за этого Аристотеля! Кстати, в трапезной тебя встретит Евдокс из Книда: именно он замещает Платона в качестве главы Академии. Ведь вы знакомы?

Евдокс из Книда! Замечательный философ, астроном, геометр и вдобавок действительно давний знакомец Зенона, он без особого труда уговорил гостя остаться для обучения слушателей. В самом деле, разве можно отказаться от собранной здесь прекрасной библиотеки, от возможности изучить ещё не знакомые труды Платона, общаться с лучшими учёными Эллады, преподающими в этих стенах?

К радости Ксандра, он стал слушателем Академии, не расставшись при этом со своим учителем. Евдокс беседовал с юношей и остался доволен: не зря Зенон был так уверен в ученике.

Началась необыкновенная, невиданная прежде жизнь. Утром обитатели Академии просыпались от сильного монотонного звука флейты — это играла «ночная клепсидра», хитроумное устройство из резервуаров для воды и воздуха, трубок, клапанов и музыкального инструмента, изобретённого самим Платоном. Налей в клепсидру воды — и ровно через шесть часов её голос возвестит начало нового дня. Немногочисленные служители накрывают в трапезной завтрак — скромный, как и все остальные приёмы пищи. Здесь принято воздерживаться от мяса, чтобы не возбуждать чувственность. Овощи, фрукты, смоквы, молоко — вот и всё, что украшает стол философов.

Утренние часы заняты лекциями по трудным вопросам философии Платона. Читают их те, чьи имена известны всему учёному миру Эллады — Евдокс, Спевсипп, Зенон... следом идут занятия по математике, астрономии, литературе, законодательству различных государств, естественные науки... в послеобеденные часы обычно преподавали помощники наставников из числа наиболее опытных старших учеников. Спали мало — молодых людей приучали бодрствовать и размышлять в ночной тишине.

Зенон погрузился в сокровища мысли, молчаливо хранившиеся на полках академической библиотеки. Он отрывался от свитков папируса только для чтения лекций, учёных бесед и короткого сна, да ещё находил время для прогулок по Афинам со своим учеником: необходимо показать юноше этот замечательный город.

Прекрасно-лёгкая беломраморная громада Парфенона, сияющая стройными колоннами на фоне голубого неба; дивные линии храма, кажется, не нуждаются в украшениях, но вот барельефы — к созданию этих произведений искусства причастен и сам Сократ.

Величественная статуя богини Афины, покровительницы города...

— Чудесный скульптор Фидий, — пояснял учитель, — сумел предвидеть, как изменится вид поднятой на высокий пьедестал фигуры, и изготовил её как бы вытянутой в длину. Граждане хотели судить мастера за искажение облика богини, но он убедил их поставить скульптуру на приготовленное место, и тогда взорам восхищенных людей явилось чудо...

— Чувствую, над этим изваянием трудился кто-то другой, — Ксандр остановился около грубой статуи в рост человека.

— Прежде не видел я здесь подобного уродца, — удивился Зенон, — постой, надпись гласит, что это наш знакомый, Александр Ферский! Почтеннейший, — обратился он к проходившему афинянину, — за какие заслуги удостоился правитель Фессалии памятника в Афинах?

— Знайте, чужеземцы: статуя Александра Ферского установлена здесь в благодарность, так как он не раз дарил нашему городу большие суммы денег, — важно ответил тот и направился дальше.

— Видишь, Ксандр, демократия и тирания отлично поладили друг с другом, — задумчиво произнёс учитель, — ещё одно доказательство того, что дело вовсе не в способе правления. Но пройдём в Пинакотеку, где собраны замечательные картины. Ты увидишь, что могут творить настоящие живописцы при помощи восковых красок...

Зенон не забыл о молодом человеке, так настойчиво стучавшем в двери Академии. Аристотель занял своё место среди слушателей, доставляя удовольствие учёным пытливостью и быстротой своего ума, но в то же время раздражая старших наставников нарядной одеждой, вычурными причёсками и блестящими украшениями. Занимался он в послеобеденные часы — первая половина дня была занята обязательными для пельтастов воинскими упражнениями.

Молю богов о ниспослании покоя землям Эллады по крайней мере до окончания моей службы, — сетовал он Ксандру, чьи познания в медицине уважал, — иначе придётся выступить в поход и проститься с Академией, пусть на время.

Тем не менее Аристотель неизменно был в числе лучших учеников, легко постигая за один час то, на что другим требовался целый день.

— Нет ли среди пельтастов воина по имени Навбол? — спросил его однажды Ксандр, вспомнив попутчика по морскому путешествию. — Быть может, тебе доводилось слышать о нём?

Кажется, некто с таким именем пытался наняться на службу. Он родом с Крита, не так ли? Как воин был хорош, но выбрал не лучший способ повысить себе цену, перечисляя всех, кому служил прежде. Ну а наши командиры рассудили иначе и отказались от услуг того, кто так часто меняет хозяев. После этого Навбол отправился в Спарту.

И тут же принялся советовать косноязычному Демосфену учиться говорить с мелкими камешками во рту, уверяя, что именно так исправляют речь в школе знаменитого Исократа:

— Ты не веришь? Но ещё два года назад я и сам безобразно шепелявил. А теперь суди, — он принял картинную позу и продекламировал отрывок из «Илиады».

Каково же было удивление слушателей, когда Демосфен в самом деле последовал этому совету!

Аристотель, с одной стороны, открыто тяготился военной службой, мешавшей ему полностью отдаться науке, а с другой — давал понять однокашникам, что он единственный из них, кто живёт полноценной жизнью и знает все афинские новости.

— Вы здесь сидите и превращаетесь в настоящих схоластов[131], а между тем завтра состоится суд над Тимагором, послом к персидскому царю Артаксерксу! Между прочим, Ксандр, ты мог бы поговорить с Зеноном: пусть он попросит Евдокса разрешить вам присутствовать при этом событии. Подумайте, ведь только идиоты[132] могут пренебречь таким поучительным уроком!..

Леонт отёр выступивший на лбу пот: судебное разбирательство по обвинению Тимагора во взяточничестве и предательстве интересов отечества началось. Собрание пятисот[133] приглушённо шумело, уясняя содержание обвинительной речи. Молодые философы, затаив дыхание, внимали негромким пояснениям Евдокса:

— Обратите внимание, Леонт в своём выступлении сосредоточился на корыстолюбии, высокомерии и заносчивости Тимагора, а также на том, что он поддерживал Пелопида, по сути, присоединился к фиванцу. Даже не забыл упомянуть, что первый посол отказался спать с ним в одной палатке.

Все понимают, что речь идёт о предательстве интересов отечества за фиванские деньги, но прямых улик нет. Косвенно подарки царя можно также рассматривать как фиванские посулы, ибо персидский владыка держит сторону беотийцев, но строго доказать и этот пункт невозможно...

Слова наставника были прерваны вспышкой громкого смеха: один из свидетелей, Эпикрат, без стеснения признался, что сам получал подарки от царя, после чего вдруг заявил:

— И вообще я предлагаю уважаемому собранию ежегодно вместо девяти архонтов[134] выбирать девять послов к персидскому царю — для них это верный способ разбогатеть!

— Удачная шутка нарушила гармонию между разумом и чувствами судей, склоняя их к приговору более мягкому, — произнёс Зенон, — учитесь, юноши!

Между тем очередной свидетель обвинения трудился над живописанием картины мрачного будущего, ожидавшего родной город из-за того, что посол Тимагор забыл интересы родины.

— Так и случилось бы, — трагическим голосом вещал оратор, — не приложи Афины и Спарта титанических усилий для срыва общеэллинского договора, выгодного ненасытным фиванцам. Подумайте, сколько стоили нам эти усилия; никакие подарки Тимагора не восполнят понесённых издержек, оплаченных в конечном счёте всеми присутствующими здесь гражданами из своего кошелька!

— Удар в больное место, — воскликнул Аристотель, — Тимагор обречён.

Действительно, речь обвиняемого в свою защиту была сбивчива и малоубедительна. Он не опровергал обвинение доводами, а лишь клялся в верной службе Афинам, вспоминал былые заслуги и слезливо просил о снисхождении. И пока члены собрания выражали свой приговор, опуская в урну чёрный камешек, означавший смерть, или белый — изгнание, Тимагор сидел, сотрясаясь от рыданий. Когда результаты голосования были подсчитаны и глашатай громко объявил приговор — смерть, — ноги отказали государственному мужу, и двое полицейских-скифов, подхватив его под руки, повлекли навстречу чаше с цикутой...

Жизнь в стенах старого гимнасия шла своим строго заведённым порядком, и, казалось, ничто в Элладе или Афинах не может её изменить. Между тем основатель Академии задерживался в Сицилии, вызывая тревогу своих учеников. После первых успехов, когда Платон приобрёл столь сильное влияние на молодого сиракузского тирана, что уже поговаривали об установлении правления мудрого и справедливого, великий философ был оплетён густой сетью интриг и клеветы; возникли даже опасения за его жизнь.

Слушатели не сразу ощутили, как понемногу сплотили свои ряды софисты[135], решив нанести удар по школе платоников в отсутствие её главы. Приглашение ведущих преподавателей на пир[136] к оратору Лисию, где собирались также их научные противники, среди которых выделялся бежавший из Фив Андроник, открыло глаза на происходящее. Нет, не дружеская беседа ждёт философов за пиршественным столом, но агон[137], жестокий, как кулачный бой атлетов-олимпийцев.

Тревога охватила сердце Ксандра. Неужели и здесь, в Афинах, на родине великого Платона будет так же, как и в других городах? Неприятное предчувствие усилилось, когда Зенон пригласил юношу на прогулку в сады Академии. Не сразу началась беседа; только у большой старой маслины, по преданию, второй после той, что подарила земле Аттики богиня Афина, Ксандр первым нарушил молчание:

— Учитель, я знаю о предстоящей встрече с софистами. Знаю, примешь в ней участие и ты. Нет сомнений в победе учеников Платона даже в отсутствие своего великого наставника. Иное беспокоит меня — что будет после вашей победы?

Вижу, тень волнения омрачила и твоё чело; и всё же, разве не защитят нас слава Академии, имя Платона, могущественные друзья? Но даже если случится самое страшное, знай: буду рад вместе с тобой дышать пылью дорог Эллады, нести котомку с нашими нехитрыми пожитками, внимать твоим наставлениям, и хочу, чтобы так было всегда!

— Твои слова обрадовали меня, Ксандр, не только содержанием, но и формой. Речь естественна, красива, выразительна, и так отличается от речи мальчика из кузницы, встреченного мною несколько лет назад! Но к делу: скажи, что противостоит знанию?

— Невежество.

— Самому высокому, самому доброму, самому нравственному знанию?

— Самое низкое, самое злобное, самое коварное невежество.

— Ну а каковы, по-твоему, противники Академии?

— Они... они должны быть именно такими, — представил юноша тех, с кем предстоит сойтись его наставнику в жаркой учёной битве.

— Именно так, — кивнул Зенон. — Мы отстоим честь и славу Академии в открытом споре, но трудно даже представить, каким образом станут мстить софисты: ведь поражение означает для них потерю богатых учеников, а значит, денег. Эти люди такого не прощают... Предчувствую, события могут надолго разлучить нас. Поэтому и решил пригласить тебя для беседы, пусть, на мой взгляд, и преждевременной.

— Я слушаю, учитель.

— Вот уже скоро год нашему пребыванию здесь; давно пора мне в путь, но воздух садов, рощ, библиотеки Академии так притягателен... помнишь ли ты, как приближались мы к Афинам?

— Так, словно это было вчера, учитель.

— И о чём говорили мы тогда, в дороге?

— О справедливом государственном устройстве. Ты сказал, что форма не главное, и обещал вернуться к этой теме позже.

— С тех пор ты кое-что узнал, изучал и сравнивал законодательства различных государств Эллады, знаешь, что такое власть олигархии, различного вида монархий и демократий... даже изучил «Государство», труд великого Платона. Должно быть, и сам сделал некоторые наблюдения?

— Признаюсь, сейчас я в большем затруднении, нежели прежде, — вздохнул Ксандр, — могу сказать лишь, что совершенно неприемлемы тирания и олигархия, формы неустойчивые и текучие, переходные и взаимопереходные. Что же касается остальных...

Евдокс учит, что геометрические тела и фигуры, с которыми мы имеем дело в повседневной жизни, никогда не отличаются совершенной точностью. Окружность деревянного колеса или поверхность керамического шара могут иметь какие-либо неровности. Безукоризненными являются лишь идея круга или шара — с ними мы и имеем дело в геометрии. Вот и я попытался представить идеальную монархию во главе с умным, справедливым, человеколюбивым повелителем, с детства подготовленным к управлению государством, окружённым благочестивыми советниками, дающим гражданам пример почитания святынь и законов; мне показалось, что она вполне достойна идеальной демократии, выдвигающей для управления лучших людей.

Теперь возьмём их противоположности: жестокую безумную деспотию и демократию, подвинувшую к власти худших людей — какократов, раздираемую кровавыми стычками между различными партиями под предводительством демагогов. Разве они также не стоят друг друга? Разве не открываются и там, и здесь дороги таким тиранам, перед которыми вчерашние властители покажутся только плохими детьми?

Зенон слушал ученика со смесью удивления, восхищения и гордости в глазах:

— Год в Академии не был напрасен для тебя. Что же скажешь ты о «Государстве» Платона?

— Кто я, чтобы подвергать критике работу великого философа? Если и выскажу свои сомнения, то лишь тебе... Философы-правители и воины, исполняющие их волю. Они наделены властью, но лишены собственности — хранение золота и серебра сурово наказывается. Крестьяне и ремесленники имеют собственность, но лишены власти и влияния на дела государства. Они обеспечивают правителей и воинов всем необходимым. Нет отдельной семьи — браки совместны и совместно же воспитываются дети, не знающие своих матерей и отцов, уверенные в том, что их общий родитель — государство. И музыка, бодрая военная музыка — никаких плавных мелодий и песен, размягчающих душу!

Каждый шаг каждого гражданина определён законом, и каждое нарушение беспощадно карается. А чтобы власти знали о каждом нарушении, все следят друг за другом и доносят, доносят и славят государство под звуки бодрой военной музыки!

Всё это слишком напоминает Спарту, великий Платон здесь пошёл ещё дальше Ликурга. Ты рассказывал, что когда-то спартиаты, жаждая господства над иными племенами, заковали себя в железные скрепы тяжких для естественного человеческого бытия законов, теперь же многие лишь для вида отдают им дань. Скрепы проржавели, рассыпались и не в силах более сдерживать противные им внутренние силы спартанского общества. Чем же цепи законов Платона лучше ликурговых? Тем, что они тяжелее?

Учитель, мои родители были илотами, ты знаешь. Но они любили друг друга и любили нас, своих детей, а потому никогда не променяли бы свою тяжёлую долю на процветание в государстве, где нет семьи, где у родителей нет детей, а у детей — родителей! — речь Ксандра, сначала задумчиво-спокойная, становилась взволнованной, слова звучали громче, резче. — Я провёл детство в бедной лачуге, но был счастлив, потому что мать гладила меня по голове и давала только что испечённую лепёшку; потому что я с нетерпением ждал, когда отец вернётся с работы и высоко подбросит меня своими сильными руками; потому что я играл с сестрой и братом. Это у меня здесь и здесь, — Ксандр приложил руку ко лбу и к сердцу, — и я счастливее спартанских аристократов, выросших в агеле по закону волчьей стаи, да, я счастливее убийц своих несчастных близких! — Глаза юноши полыхали огнём сквозь слёзы; он невольно разбередил старую рану.

— Успокойся, — поднял руку Зенон, — не стану опровергать твои доводы. Более того, добавлю, что наличие обязательного рабства также не украшает утопию[138] Платона. Справедливо ли удерживать в рабском состоянии таких людей, как баснописец Эзоп?

— Там сказано о людях, которым самой природой предназначено быть рабами, — неожиданно для учителя возразил всё ещё разгорячённый Ксандр, — это те, кто сами продают себя в рабство на время и тут же спешат запродаться вновь, как только кончится срок, а также варвары.

— Не стану спорить, подобные люди есть, на мой взгляд, они нравственно больны. И опасны. Чем больше их, готовых унизиться в рабстве, тем больше и готовых унижать. Это всего лишь две стороны рабской натуры, так как тот, кто привыкает унижать других, при случае легко унизится сам. Скажи, — пытливо взглянул на ученика Зенон, — ты сам пришёл к таким мыслям?

— Я обсуждал этот вопрос с Аристотелем. Он считает, что предназначено «самой природой» следует толковать как «предначертано рабской натурой человека», ну а варвары в его глазах нечто вроде жуков или растений.

— Вот как, — протянул Зенон. — Остаётся спросить у твоего приятеля, почему наши лучшие философы так стремятся посетить земли этих жуков и растений, чтобы перенять знания египетских жрецов, мудрецов Вавилона, персидских магов...

Что ж, зато в остальном наши взгляды совпали полностью.

— Я лишь сказал о точке зрения Аристотеля, учитель.

— Тем лучше. Итак, ты нашёл идеальные схемы существующих государственных форм достойными друг друга. Ответь, кто или что мешает создать справедливое общество, где все бы жили в мире, согласии, чередуя любимый труд с приятным отдыхом?

— Сами люди, — не задумываясь, ответил Ксандр, — с их пороками, нравственными изъянами и невежеством.

— Ты сам сказал это, Ксандр. Прекрасное, величественное здание храма строят из благородного мрамора; попробуй использовать вместо него смешанную с соломой глину — получится всего лишь уродливая недолговечная громадина, которая вскоре падёт под собственной тяжестью. Так и современное общество возможно только при совершенстве людей, его образующих. Вот почему я говорил тебе когда-то, что дело не в том — вернее, не столько в том, как устроено государство. Главное в том, как устроен человек.

Совершенные люди создадут совершенную форму, но разве так уж она важна в государстве, где поступки граждан определяются желанием добра друг другу? Впрочем, содержание и форма всегда стремятся к соответствию.

— Сделать всех людей добродетельными? Но как, — воскликнул Ксандр, — когда это будет?

— Когда? Не скоро... О, как не скоро. Должно быть, сменятся десятки, а то и сотни поколений, прежде чем деятельность немногих вначале наставников, просвещение и жестокие уроки истории убедят человечество, что иного пути нет.

Долго? Да. Неблагодарно? Да. Не дано увидеть плодов дела рук своих? Да. Не сразу пришёл я к этим простым и ясным мыслям; теперь же готов идти по сёлам и городам Эллады, излагая истины, которые многим покажутся необычными, а то и смешными. Но после спора с софистами со мною может случиться всякое, да и силы мои, увы, не беспредельны. Вот почему делюсь я с тобою плодами своих размышлений несколько раньше, чем хотел бы.

— Научить преданных сторонников, создать разветвлённую школу и исправить нравы людей, самим подавая пример добродетели, — словно размышляя вслух, произнёс Ксандр, — учитель, здесь нужна уверенность величайшая, проистекающая из единства души и разума. Я же... Вот послушай — знаю, что означает египетское кольцо в виде кусающей свой хвост змеи на пальце Евдокса: зло, предоставленное само себе, изводит само себя. Ты не раз говорил об этом. Отсюда вывод — не противься злу силой, ибо в ярости схватки черпает оно силу свою. Я принимаю его умом, но сердцем... до сих пор всё кипит, стоит вспомнить тех убийц на дороге...

— С оружием в руках и с яростью в сердце так легко переступить невидимую грань между добром и злом; тогда ты сам станешь невольно служить последнему. Подумай, Ксандр, люди вокруг поражены скотомой, мешающей отличить добро от зла, понять пользу добра, понять неизбежность конечного, пусть очень отдалённого торжества. В Академии ты постигаешь учения великих мыслителей — Сократа и Платона — о добродетели и любви. Это верный инструмент для лечения нравственной скотомы. Знай также, что если не мы, здесь, в Элладе, начнём этот труд, то к нему в любом случае приступят другие, в другом месте и в другое время. То, что уразумел один человек, может осенить и другого...

Бархатная темнота окутала сады и рощи Академии, а философ и его ученик всё ещё не спешили возвращаться в стены старого гимнасия...

* * *

Слушатели, оживлённые словно в праздничный день, пересказывали друг другу, как в споре с их наставниками хитрые софисты теряли одну позицию за другой, как Евдокс с неумолимой логикой доказал, что софисты — вообще не учёные, а ловкачи, использующие своё умение играть словами в целях наживы, как предводитель софистов Андроник, загнанный в угол неопровержимыми доводами Зенона, бежал с пира, закрыв голову плащом.

Торжественный ужин в честь победы школы отличался от обычного разве что присутствием именитых афинян во главе с прославленным флотоводцем Тимофеем. Морской стратег был давним другом Платона и любил учёную беседу.

— Не нас, но Сократа с Платоном следует восхвалять за разгром софистов, — говорил гостям Евдокс. — Ведь их идеи, их мысли помогли одолеть бессовестных хитрецов...

В это время один из служителей сообщил, что какой-то бедный человек со слезами умоляет врача Зенона спасти его сына: ребёнок заболел внезапно, тяжело и опасно.

— Ксандр, возьми медицинскую сумку, — оставил своё место учёный. Извинившись перед присутствующими: долг врача обязывает. — Мы идём.

Маленький невзрачный человек в лохмотьях по дороге сбивчиво и путано рассказывал о приключившемся несчастье. Зенон внимательно слушал, задал несколько вопросов и вдруг остановился:

— Вот что, скорее всего, придётся делать кровопускание, а мой инструмент сейчас у Евдокса. Беги, Ксандр, возьми и принеси его скорее. Мы будем ждать тебя здесь.

Юноша помчался обратно к гимнасию так, что ветер засвистел в ушах: ночь не помеха, на этой дороге каждый камешек знаком. Учитель оставил инструменты? Такого не бывало, да и зачем они Евдоксу, ведь он же не врач? Кроме того, неизвестно, что понадобится будущему пациенту, похоже, мальчик заболел всеми болезнями сразу... Вот оно! Конечно же болезнь вымышленная, всё затеяно, чтобы выманить Зенона из Академии, но он догадался и послал к Евдоксу за помощью!

Ксандр ещё чаще заработал ногами, но, внезапно споткнувшись, с такой силой ударился оземь, что проехал шаг-другой на животе и груди, раздирая ткань хитона. Вспышка в глазах ещё не померкла, а на него уже навалились, с натужным сопением заломили руки за спину, туго стянули их колючей волосяной верёвкой. Грубо встряхнули, поставили на ноги.

«Скифы, — распознан одежду нападавших Ксандр. — Полиция!»

К двум здоровякам-полицейским присоединился третий, вертлявый, одетый как эллин:

— Ловко придумали устроить здесь засаду! Конечно, этот болван что-то напутал, врач заподозрил неладное и послал своего подручного за помощью. Ну, теперь уж всё равно. Ведите его!

— Пошёл! — ткнул один из полицейских юношу рукояткой плети.

— Ни мой учитель, ни я не сделали ничего плохого, — проговорил Ксандр, — почему вы схватили меня?

— Пошёл, — повторил скиф, обжигая юношу коротким точным ударом плети меж лопаток.

Городская ограда осталась позади, конвой молчаливо двигался по дороге. Звёзды светили ярко, и Ксандру ничего не стоило определить направление движения — юго-запад, где находится порт Пирей, наполненный кораблями и судами с товарами всего света.

Странно, дорога совсем другая — та, что ведёт к главным морским воротам Афин, гораздо лучше, да ещё обрамлена с обеих сторон недавно восстановленными «Длинными стенами», образующими коридор. Его же глаза различают очертания стены только слева. Примерно в шести стадиях от города стена оборвалась; «Ну конечно, — сообразил Ксандр, — это недостроенная Южная Длинная стена, прикрывающая путь в гавань Фалер!»[139]

Дорога опять пошла в гору, затем вниз — и вот уже чувствуется запах моря, слышен его шум. Узкая прибрежная тропа вела к плоской массивной скале, у подошвы которой светила тусклым огнём сквозь узкие бойницы приземистая круглая башня.

— Стой, кто идёт?! — крикнул из темноты молодой сильный голос.

— Городская полиция, — ответил вертлявый, — с пойманным фиванским лазутчиком. У меня приказ для начальника стражи.

— Симболон есть?

— Есть.

— Старший может подойти, остальным на месте! — стражник, сверкнув оружием и доспехами, несколько раз с силой ударил пятой копья в толстую дверь строения и вновь обратил остриё к остановившейся группе.

Вышедшие из башни воины с факелами препроводили старшего полицейского в караульное помещение. Вскоре они вернулись, забрали арестованного у скифов и повели его к обращённой к морю стороне скалы. Там, в почти отвесном склоне, были выдолблены узкие, тёмные, закрытые решётками камеры-норы. Редкие факелы во вделанных в естественную стену кольцах горели чадящим пламенем, бросая багровый отсвет на площадку перед чёрными глазницами узилищ, придавая охранявшим их часовым парного поста вид зловещий и мрачный.

Резкий окрик, короткий доклад. Один из воинов открыл решетчатую дверь, другой освободил руки Ксандра от пут и пинком отправил нового узника в каменный мешок. Лязгнул затвор, и воцарилась тишина, нарушаемая только плеском волн да неторопливыми шагами часовых.

Ксандр нашёл в глубине камеры грубый кробатос и лёг, завернувшись в собственный плащ. Руки нестерпимо болели, но ещё сильнее терзали мысли о случившемся... Учитель также арестован, это несомненно, и наступит утро, прежде чем взволнованный их отсутствием Евдокс поднимет тревогу. Фиванские лазутчики. Какая чушь! Нет, имя Зенона слишком известно учёным Эллады, а влияние академиков слишком велико, чтобы чудовищное обвинение продержалось больше, чем один день...

Успокоенный своими размышлениями и проникшим через решётку утренним теплом, Ксандр заснул, поджав ноги, — кробатос стоял поперёк узкой камеры и был слишком короток, чтобы вытянуться во весь рост. Разбудил его металлический лязг: кто-то, заросший нечёсаными волосами, поставил на пол у входа еду — малоаппетитное варево в глиняной плошке и воду в выщербленном черенке.

— На весь день, — пояснил лохматый, пятясь из камеры.

Ксандр не стал привередничать — потери сил ни к чему — и, покончив с варевом, принялся изучать камеру.

Решётка прочная, основательно вделанная в каменную толщу, закрывается простой задвижкой, сработанной, видно, ещё при Тезее[140], но так, что открыть её можно лишь снаружи. Пол, стены, потолок — сплошной каменный монолит, единственное отверстие предназначено для нечистот. Размеры помещения таковы, что взрослый человек может распрямиться здесь только лёжа на полу, что быстро приведёт к болезни.

Ссадины, промытые и зализанные, похоже, заживут без нагноений, но муки из-за неудобного положения тела уже давали себя знать. К тому же время шло, а признаков того, что за стенами темницы кто-то беспокоится о нём, не было. К исходу следующего дня тревога стала невыносимой. Ночная тьма быстро сгущалась, но юноша и не думал о сне.

Прозвучали шаги часового — более торопливые, чем обычно, кроме того, он был один. Заскрипела решетчатая дверь, и воин, оставив снаружи щит и копьё, забрался в нору узника.

— Привет, Ксандр!

— Аристотель? Как ты попал сюда?

— В караул проще попасть, чем не попасть, — тоном настоящего философа отвечал нежданный гость. — Тебе же я подобный вопрос не задаю, так как знаю ответ лучше, чем ты сам. Софист Андроник в отместку за поражение обвинил Зенона в сборе сведений в пользу фиванцев, и полиция выманила вас с вечерней трапезы, чтобы сделать своё дело без лишних осложнений.

— Мы предвидели удар со стороны софистов, но не ожидали его столь скоро.

— Андроник сделал бы это раньше, но рассчитывал на победу в споре.

— Что с учителем? Надеюсь, Евдокс уже освободил его?

— И он, и Спевсипп делают всё возможное. На их стороне сам стратег Тимофей, но не всё так просто. Зенон сейчас в городской тюрьме, туда попасть труднее, но я всё же был и там. К сожалению, он не отрицает дружбу с Эпаминондом, да это и бесполезно — Андроник располагает свидетелями из беглых фиванцев. Единственная надежда — суд, где Зенон рассчитывает доказать, что быть другом Эпаминонда — это одно, а фиванским лазутчиком — совсем другое. Ну а тебе не следует ждать суда: узнают, что ты беглый илот, и вернут Спарте.

— Что же мне делать?

— Бежать этой же ночью. Ещё несколько дней — и из-за устройства камеры ты просто не сможешь стоять на ногах.

— Но мой побег повредит Зенону.

— Вот записка от твоего учителя. Она рассеет сомнения. А это — написанное им же рекомендательное письмо для... Эпаминонда, — Аристотель извлёк из-под панциря клочок папируса и небольшой плотный свиток. Прочти и будь готов: я вновь заступаю на пост через четыре часа.

Он вышел и быстро вернулся, протягивая Ксандру зажжённую от факела палочку.

Знакомый почерк Зенона. Учитель советует ждать его в Фивах, укрывшись под защитой беотарха. Кусочек дерева догорел, обжёг пальцы. Юноша выбросил его в сливную дыру, спрятал папирусы на груди и стал ждать. Одна смена... другая... вдруг в последний момент случится непредвиденное? Помоги, Гермес! Хвала тебе, бог хитрости и изворотливости: знакомые шаги, решётка осторожно открывается...

— Выходи, — услышал он приглушённый голос. — Нужна твоя помощь.

Аристотель подвёл узника к краю площадки; внизу, локтях в двух качалась на волнах лодка, постукивая бортом в скользкий камень.

— Сможешь подать нам его сюда? — спросил часовой сидевшего на вёслах.

— Да. Только подхватите быстро и крепко, — узнал Ксандр голос Демосфена.

Товарищ по Академии завозился в лодке, и над кромкой площадки появились голова и плечи... мертвеца.

— Раб одного из моих друзей, — пояснил Аристотель, пока они затаскивали тело в освободившийся каменный мешок. — Примерно твой ровесник, весьма кстати скончался вчера от заворота кишок, а теперь заменит тебя в камере. Думаю, в этом и заключалась цель его существования.

— Не спрашиваю, как тебе удалось устроить всё это, да ещё так быстро, — обнял, прощаясь, своего спасителя Ксандр. — Скажи лишь, чем и как смогу я отплатить тебе?

— Не думай об этом. Придёт время, и я сам скажу, чем и как.

Демосфен, энергично взмахивая вёслами, отогнал лодку от берега.

— Давай поставим парус, ветер попутный, — произнёс он, чётко выговаривая слова: видно, упражнения с камешками шли на пользу. — Выйдешь на берег в пяти стадиях западнее Пирейской гавани. К утру постарайся уйти подальше. В этой сумке найдёшь всё необходимое в дорогу, немного серебра и даже карту Эллады, чтобы не сбиться с пути...

VIII

Смотр закончен, но толпа горожан не спешит расходиться, любуясь предметом своей гордости — армией, столь блистательно оправдавшей надежды фиванцев.

Колонны маршировали в лагерь, чья идеальная геометрическая планировка полностью соответствовала организации войск. Колышутся длинные копья на плечах победоносных гоплитов в простых конических шлемах и лишённых украшений, зато надёжных и прочных латах. Вздрагивает земля под копытами тяжёлой бронированной конницы; поскрипывают колёса крепких повозок хитроумно сформированного обоза, с аккуратно уложенным семидневным запасом продовольствия, разобранными на части метательными и стенобитными машинами, походными кузнечными и шорными мастерскими. Здесь же врачи со своими помощниками и походными аптеками.

Толпа восторженно шумела. Завтра она соберётся вновь — люди будут провожать своих близких, идущих в поход освобождать несчастную Фессалию от жестокой тирании. Давно пора положить предел царящему в её городах кровавому безумию и установить там настоящую демократию, как недавно сделали это в Ахайе, изгнав местных аристократов!

Пелопид и Эпаминонд удовлетворённо переглянулись: смотр показал готовность войск. Семь тысяч не знающих поражений тяжеловооружённых пехотинцев, почти три тысячи великолепных всадников — Александру Ферскому не устоять, его дни сочтены. А ведь против тирана восстанут и его подданные: в обозе для них на всякий случай припасено оружие.

Время для похода самое благоприятное, так как Спарта поражена тяжёлой внутренней болезнью — даже илоты отказываются признавать центральную власть — и обложена враждебными соседями. Афины замерли, поражённые внезапной демонстрацией военно-морской силы противника: сто фиванских триер неспешно прошли через Геллеспонт и бросили якоря в Византии, показав способность перерезать хлебную артерию Аттики. Впечатление от новоявленного флота было таково, что Византий немедленно заключил союз с фиванцами, а среди оцепеневших афинян лишь отдельные знатоки осмеливались утверждать, что сто триер — это всего лишь сто триер...

Беотархи повернули лошадей к городским воротам: предстоял церемониальный пир в честь участников похода.

— Итак, с падением тирана мы получаем сильного союзника — Фессалию и свободное сообщение с дружественной Македонией, — обратился Пелопид к Эпаминонду, — после чего наша гегемония в Элладе становится неоспоримой!

Эпаминонд был не меньше уверен в успехе, но более сдержан:

— О, впереди ещё немало трудностей... думаю, нам всё же не следовало изгонять ахайских аристократов. Куда лучше было превратить их в союзников перед завершающим ударом по Спарте.

Пелопид промолчал. В своё время он не поддержал предложение друга, а сейчас изгнанные аристократы объединяются и при помощи Афин собирают силы. Придётся, возможно, преодолевать трудности, созданные собственными руками. Похоже, идея общеэллинской демократии входит в противоречие с требованиями стратегии...

Громкие возгласы сопровождавших заставили его обернуться. Беотарх увидел взволнованные лица, воздетые к небу руки. Лошади испуганно шарахались, ржали, били копытами. Внезапный порыв ветра резко ударил в лицо, а солнечный свет стал меркнуть!

Пелопид невольно поднял взгляд, но Эпаминонд пригнул его голову к шее коня:

— Не смотри туда! Сейчас вспыхнет корона Гелиоса, смертный, дерзнувший увидеть её, наказывается слепотой! Не смотреть на небо, — крикнул он кавалькаде, — ослушник будет наказан, не мной, но богами!

Мрак между тем сгущался.

— Что же теперь будет? — спросил Пелопид. — Ведь это знамение, и знамение неблагоприятное!

— Открою тебе, — голос Эпаминонда звучал немного торжественно, — что затмение Солнца всего лишь явление природы, такое же, как ветер или дождь. Мудрый Зенон объяснял мне его причину и утверждал, что оно вполне предсказуемо посредством вычислений. Но мы не сможем убедить в этом ни граждан, ни тем более жрецов всех храмов. Поход придётся отменить.

— Неужели сами небеса на стороне ферского чудовища? — с болью воскликнул Пелопид.

Действительно, против похода были все — жрецы, беотархи, граждане и даже Эпаминонд, правда, по другой причине.

— Нельзя идти в бой с неуверенными в успехе воинами, — объяснял он другу, расположившись на ложе в его мегароне.

Пелопид страдал, как лишённый добычи лев.

— Должен быть какой-нибудь выход, — повторял он, не находя себе места. — Вот что: если город запрещает выступить своей военной силе, то кто остановит меня с несколькими добровольцами? В Фессалии к нам примкнут все недовольные тираном, и его господству придёт конец!

— Давай обсудим идею и последовательность действий, — предложил Эпаминонд, — если на борьбу с Александром Ферским поднимутся сами фессалийцы, то наши военные приготовления можно обратить против Спарты...

Друзья засиделись, оттачивая детали замысла, было уже далеко за полночь, когда Эпаминонд отправился к себе домой.

— Пелопид! — тихий голос жены окликнул беотарха с лестницы мегарона.

— Ты ещё не спишь? — удивился он.

— Я слышала, — женщина подошла к нему, положила руки на плечи мужа. — Вы с Эпаминондом уже решили...

— Да. Я должен идти, иначе перестану быть самим собой.

— Моё сердце всегда сжимается, когда ты садишься на коня. Но в этот раз ты бросаешь вызов богам.

— Не беспокойся, — привлёк к себе жену Пелопид, — опасности не больше, чем обычно.

— Послушай, а почему бы тебе не поменяться с Эпаминондом? Пусть он двинется в Фессалию, а ты в Лаконию. Ведь знамение на этом пути предназначалось только для тебя как командующего!

— Нет. За мной долг Александру, и я его отплачу...

Три сотни всадников и ещё меньшее количество наёмной средней пехоты — вот и все силы, что во главе с Пелопидом двинулись свергать тиранию. Молчалива и тревожна была толпа горожан, собравшихся проводить их в поход: на тех, кто дерзнул бросить вызов бессмертным богам, смотрели со страхом и восхищением.

Беотарх вопреки обыкновению обернулся, бросив поводья: жена и дочери провожали его до самых ворот, а сейчас они конечно же поднялись на стену и стоят там, простирая руки вслед уходящей колонне.

Как незаметно выросли, повзрослели дочери! Младшую уже можно выдавать замуж, но ещё не определена судьба старшей, Ксении. В желающих породниться с домом Пелопида недостатка нет, да и девушка выделяется среди подруг не только высоким ростом, статью и красотой. Ещё больше ценил он в дочери искренность и прямоту, способность до самоотречения заниматься тем, что она считает важным.

Эпаминонд, пожалуй, верно увидел истоки увлечения Ксении медициной в её стремлении облегчить страдания людей, а значит, в любви к ним. В таком случае это не девичья шалость, а дар и веление богов.

Пелопид вздохнул: он обещал не принуждать девушку к браку — пусть сама определит избранника. Но кто мог подумать, что им окажется пленный спартиат, которого Эпаминонд заточил в своём доме во имя далеко идущих политических целей?

Сердце отца не может ошибаться. Конечно, достоинства Эгерсида очевидны, но союз его и Ксении невозможен, мрак застилает глаза от одной лишь мысли об этом!

Дочь восприняла запрет бывать в доме Эпаминонда как должное; очевидно, сама опасается и стесняется происходящего с нею. Но, кажется, глубоко вонзилась стрела Эроса. Прекрасные молодые люди из лучших фиванских семей словно перестали для неё существовать, и в то же время напрасно пытается Ксения отвлечь себя работой, помогая врачу Нестору. Упрекнуть Ксению не в чем — судя по всему, она и сама пытается залечить рану от стрелы Эроса, напрягает силы и казнит себя за бесплодность попыток. Пришло время серьёзно поговорить с дочерью, вот только вернётся он из Фессалии...

— Передать по колонне — подтянуться и бодрее шаг! — прогремел Пелопид.

Отряд двигался так быстро, как мог. Друзья, обсуждая замысел действий, исходили из того, что Александр получит через соглядатаев известие об отмене похода, успокоится и отпустит большую часть приготовленного к отражению фиванцев войска по домам, а постоянное ядро своей армии — наёмников — вновь разведёт по гарнизонам. Так и случилось; тиран остался только с личной охраной. Теперь, если действовать быстро и собрать боеспособное войско из его же подданных прежде, чем это сделает застигнутый врасплох противник, и решительно наступать, то удастся нанести смертельный удар тирании. Разум обыкновенный назовёт задуманное безумием; разум же дерзновенный восхитится красотой дела.

Известие о прибытии Пелопида в Фарсал поразило Александра, и хотя его охрана в несколько раз превосходила численность фиванских добровольцев, он поспешил убраться на север Фессалии. Там, держась с нарочитой твёрдостью, тиран повелел вновь собрать только что распущенное войско, угрожая смертью за отказ.

Пелопид же приступил к делу с присущей ему энергией:

— Кто говорил о неблагоприятном знамении? — указывал он на вооружённых людей, заполнивших улочки Фарсала. — Смотрите, как всё складывается!

Жители городов и сел южной Фессалии непрерывно подходили подразделениями, с оружием и запасами продовольствия. Эпистолярий со своими помощниками едва успевал составлять списки, формируя лохосы и синтагмы, илы и гиппархии. Как только число пехотинцев перевалило за три тысячи, а всадников — за полторы, беотарх решил готовиться к маршу.

— Перед нами не спартиаты, а дрожащий от страха тиран, его наёмники да те из граждан, кого он развратил бесплатными подачками за чужой счёт и грабежами, — убеждал он эпистолярия, считавшего, что войско совершенно не слажено, а, кроме того, может значительно увеличиться, если постоять у Фарсала ещё некоторое время. — Нельзя давать противнику собраться с силами, необходимо нанести удар первыми! Согласен с тобой, через несколько дней численность наших войск может достигнуть пятнадцати тысяч человек; но чем прикажешь их кормить?

Последний довод оказался решающим, и эпистолярий засел за расчёты суточных переходов; маршрут проходил через высокохолмистую местность Киноскефал.

Александр Ферский понимал, что сохранение власти для него равноценно сохранению жизни. Звериное чутьё подсказало ему верный ход: двинуть свои войска — семь тысяч пехотинцев и две тысячи всадников — навстречу противнику.

Каждый из противников располагал лазутчиками, дававшими точные сведения о действиях противоположной стороны; вскоре стали поступать и доклады конной разведки, при этом враждебные силы быстро сближались с неотвратимостью рока. Войска Александра и южнофессалийское ополчение подошли к Киноскефалам почти одновременно, и только гряда высоких пологих холмов разделяла враждебные станы.

— Противник вдвое превосходит нас числом, — доложил Пелопиду начальник кавалерии после личного наблюдения за лагерем тирана.

— Прекрасно, — ответил беотарх. — Тем больше врагов мы победим!

Эпистолярий ровным голосом зачитал, в каком порядке должны построиться завтра синтагмы и гиппархи. Вечернее совещание подходило к концу.

Пелопид поднялся во весь рост, и шатёр сразу показался тесным:

— В таком порядке мы двинемся на холмы, займём их и сверху стремительно обрушимся на войска тирана. Кавалерия, не дожидаясь пехоты противника, проходит через седловину меж холмами слева от нашей фаланги. Ты должен — сверкнул он глазами в сторону гиппарха — смести всадников Александра с поля боя, а затем взяться за его пехоту с тыла. Враг дрогнет, и подобная лавине камней атака монолита принесёт нам победу. Проследите, — обратился беотарх ко всем командирам, — чтобы люди хорошо отдохнули, а завтрак был готов до рассвета. Воинам необходимо подкрепиться перед боем...

— Ты не принёс жертвы богам, — напомнил эпистолярий, когда шатёр опустел.

— Принесу после победы. Воины горят желанием битвы, не хочу, чтобы какая-нибудь случайность сказалась на их настроении. Не будь солнечного затмения, Александр уже был бы закован в цепи и ждал приговора суда фессалийских городов.

Начальник походной канцелярии только неодобрительно покачал головой...

Короткий сон на свежем воздухе восстановил силы; воины доедали варёный ячмень, запивая его «лягушатником» — кислым вином, на три четверти разведённым водой.

Несколько всадников стремглав подскакали к самому шатру беотарха. Молодой кавалерийский командир спрыгнул с коня перед уже закованным в броню Пелопидом:

— Противник покинул лагерь и в колонне идёт к холмам!

Лицо командующего исказилось яростью. Враг, это недостойное имени человека ничтожество, не только понял значение Киноскефальских высот, но и сумел упредить его в захвате выгодной позиции, сорвав принятый замысел боя! Так хотелось обратиться к воинам с речью, передать им бушующее в груди пламя. Теперь не успеть. Обидно.

Труба запела тревогу, адъютанты рванулись к командирам синтагм с приказом немедленно выступать, а Пелопид, передав эпистолярию распоряжение во что бы то ни стало занять холмы пехотой, вздыбил своего огромного вороного жеребца и помчался выводить кавалерию. Словно порыв ветра пронёсся по лагерю, подхватив людей и оставив догорающие костры, палатки и подстилки для сна, посуду с недоеденной пищей.

Вскоре командующий, покачиваясь на спине коня, кричал скачущему рядом гиппарху, перекрывая топот идущей справа, слева и позади кавалерийской массы:

— Сметём их, а потом на холмы, поможем пехоте! Лошади легко преодолеют склоны!

Впереди через ту самую седловину, что наметил он для преодоления гряды холмов, уже лился поток всадников Александра; сильные голоса повторили команду, и лавина конницы, набирая скорость, покатилась вслед за пустившим коня в галоп Пелопидом.

Всадники тирана не блистали выучкой, а может быть, просто не хотели сражаться за своего кровожадного повелителя. Они стали придерживать коней, многие повернули назад прежде, чем более широкий фронт решительно атакующего противника охватил их своими флангами в губительное полукольцо. Ещё немного — и вслед за ними пустились все, кто не был связан рукопашной схваткой конного боя...

Пелопид осадил злобно ржавшего жеребца, пропуская вперёд начавших преследование всадников.

С кавалерией противника покончено. Упавшая духом и распылённая по окрестностям, она надолго перестала быть настоящей боевой силой. Но главное всё же решается не здесь, а справа, на холмах Киноскефалы. Там, на их гребнях, в ярком утреннем свете сверкает стена металла — Александр успел занять своими гоплитами самые выгодные позиции.

Фаланга южнофессалийских ополченцев медленно приближалась к войскам тирана. Подъём в гору вызвал неизбежные разрывы её неглубокого строя, длинные шеренги извивались и колебались, не обещая мощного удара.

Вражеский строй колыхнулся, зловеще опустив копья. Сигнал трубы, многоголосый рёв — и тяжёлая пехота Александра всей массой обрушилась на разреженный боевой порядок атакующих.

Беотарх только скрипел зубами, глядя, как тиран делает то, что задумал он, Пелопид. Покосился влево, увидел единственного оставшегося с ним после боя адъютанта. Молодой воин заметил, что командующий был без щита, и самоотверженно прикрывал его во время схватки.

— Сейчас всё зависит от тебя, — схватил он юношу за плечи. — Скачи, найди начальника кавалерии, передай ему приказ: немедленно прекратить преследование и атаковать пехоту противника на холмах с тыла!

Адъютант помчался выполнять распоряжение, а Пелопид быстро достиг пологого подножья холма и остановился там, где неглубокая фаланга южнофессалийских демократов дугой прогибалась под натиском гоплитов Александра.

Прямо из гущи схватки вылетел круглый щит, подпрыгивая на камнях прокатился вниз и дребезжа лёг прямо у конских копыт. Вовремя: легковооружённые пехотинцы тирана, расположившиеся выше по склону за своими гоплитами, обнаружили важную цель и принялись осыпать беотарха стрелами. Две из них вонзились в шею жеребца, и тот, хрипло заржав, в последний раз встал на дыбы.

Пелопид успел соскочить прежде, чем падающий конь прижал бы его к земле. Схватив щит, он закрылся им от стрел и побежал туда, где противник грозил вот-вот прорвать истончившийся строй.

— Вперёд! Сбросим их с холма! — загремел его голос над лязгом оружия и шумом боя. — Нажмите сильнее! Перед вами всего лишь слабые люди!

Растолкал воинов, пробился в первые ряды, в резком броске всадил копьё в самого мощного из наседавших бойцов противника.

— За мной! — грохотал он, выхватив тяжёлый меч; острая сталь в могучей руке превратилась в сверкающий вихрь, просекавший шлемы, панцири, сносивший наконечники копий.

Издав нечеловеческий рёв, Пелопид ударом щита повалил разом двух воинов последней шеренги противника. Фаланга Александра была прорвана! Полтора десятка храбрецов устремились вслед за беотархом, расширяя брешь. Стоявшие на гребне холма лучники испуганно бросились от них прочь.

Тяжело дыша, командующий ступил на захваченную высоту и увидел, как слева по склону, заходя в тыл остановившейся тяжёлой пехоте противника, поднимается вернувшаяся после преследования кавалерия.

Ополченцы утроили натиск, и вот уже весь их боевой порядок занял отвоёванные гребни холмов. Гоплиты Александра отступали шаг за шагом. Отсюда, с вершины, гневному взору Пелопида предстало всё вражеское войско. Оно ещё не разбито, но уже охвачено предчувствием неминуемого поражения, беотарх чувствует это, как гончий пёс ощущает страх преследуемой добычи. Но кто там, на правом фланге, облачённый в богатые доспехи, размахивает мечом, командует, пытается построить и вновь бросить в бой только что получивших хороший урок наёмников? Сомнений нет, сам Александр!

Пелопид, забыв обо всём, вырвал копьё из рук ближайшего пехотинца и бросился вниз по склону к сверкавшему позолотой лат врагу.

— Александр! Стой, мерзкий! Прими вызов, если ты мужчина!

Столь ужасен был вид закованного в окровавленные доспехи гиганта, столь велико его презрение к опасности — словно он неуязвим, как Ахилл, — что передние наёмники отпрянули перед единственным бойцом. Тиран и не думал принимать вызов, а поспешил укрыться в глубине строя. Пелопид устремился за ним, сметая вражеских пехотинцев. Вскоре вокруг него образовалось пустое пространство.

— Он всего лишь один, — закричал, опомнившись, какой-то наёмник, — бросайте в него копья! — и первым подал пример.

Больше десятка тяжёлых, предназначенных для боя в фаланге копий, пущенных с расстояния в несколько шагов, длинными тенями мелькнули в воздухе.

Радостные крики наёмников и горестные — южнофессалийских ополченцев — слились воедино: непобедимый фиванский воин, знаменитый беотарх сражён! Пелопид ещё сделал пару шагов вперёд, к своему ненавистному врагу, и тяжко рухнул, загремев пробитыми доспехами.

Наёмники рванулись к телу поверженного, как волки к добыче: они забыли об оцепеневших на мгновение, но готовых к атаке шеренгах противника, зато хорошо помнили о награде, обещанной тираном за голову Пелопида. Подобие восстановленного Александром строя перестало существовать.

Руки желающих разбогатеть не успели коснуться тела беотарха. Ополченцы бросились на врага в неудержимом порыве. Гоплиты ферского тирана пятились всё быстрее, и тут удар подоспевшей кавалерии решил исход боя.

Войско Александра превратилось в охваченную паникой толпу, где каждый искал спасения в беспорядочном бегстве.

Весть о гибели командующего уже дошла до начальника кавалерии, и голосом громким, почти как у великого беотарха, он требовал от своих всадников не щадить врагов. Не менее половины тех, кого привёл сюда Александр, нашли смерть на холмах Киноскефал. Сам тиран в окружении горсти телохранителей и приближённых бежал, бросив свою позолоченную колесницу и богатую лагерную утварь. Им удалось уйти — благодаря отборным, не утомлённым битвой скакунам.

Преследование было стихийным и не имело другой цели, кроме мести за Пелопида, а потому скоро прекратилось. Всадники вернулись туда, где несчастные победители, не снимая доспехов, молчаливо стояли вокруг тела своего павшего в битве вождя.

— Трофей! Воздвигнем трофей в честь одержанной им победы! — раздался чей-то крик.

В наступившей темноте по недавнему полю боя разбрелись многочисленные светлячки — это были факелы воинов, собиравших оружие поверженных врагов. Горы панцирей, щитов, мечей, копий росли справа и слева от тела Пелопида, и мрачно смотрели на него пустые глазницы тускло блестевших в багровых отсветах пламени шлемов. Ополченцы в знак скорби стригли свои волосы и гривы лошадей.

Эпистолярий одиноко сидел в палатке над чистым листом папируса: давно высохла сепия на тростниковой палочке в его руке, а он всё ещё не нашёл слов для донесения о гибели беотарха.

— Старейшины и высшие командиры Фессалии хотят видеть тебя, — доложил начальник стражи.

Скорбные лица, остриженные головы, запёкшаяся на доспехах кровь — фессалийцы в знак памяти о Пелопиде не перевязывали свои раны.

— Вот что мы хотим сказать тебе, — выступил вперёд один из почтенных старцев. — Прости, что потревожили тебя в скорби, но пойми и поверь, для нас это несчастье ещё горше. Вы, фиванцы, лишились только замечательного военачальника и государственного мужа, а мы — и военачальника, и нашей свободы. Как осмелимся мы теперь просить у вас другого полководца, не вернув Пелопида? Поэтому мы хотим направить своих послов в Фивы просить о милости, которая в таком ужасном горе послужит нам и к чести и к утешению — убрать и похоронить Пелопида здесь, на фессалийской земле...

Весть о гибели великого фиванца разнеслась с невероятной быстротой. Навстречу возвращавшимся из похода войскам, чей марш больше напоминал траурную процессию, выходили городские власти, жрецы, юноши и мальчики в белых одеждах несли в дань погибшему трофеи, венки, золотое вооружение...

Тем временем Александр убрался подальше на север Фессалии. Там, в ещё подвластных ему областях, тиран приказал чествовать себя как победителя:

— Пелопид лишил меня войска? Зато я лишил его жизни и доказал, что являюсь самым могущественным властителем в Элладе, — раздавалась его пьяная похвальба на непрерывных пирах. — Мой злейший враг не воскреснет более, тогда как новое войско я наберу завтра же...

В самом деле, бывалые наёмники собирали бежавших из-под Киноскефал воинов, забирали боеспособных мужчин из городов и селений, формировали, обучали, сколачивали новые подразделения. Когда численность войска достигла пяти тысяч человек, Александр вознамерился обрушиться на южную Фессалию и покарать её жителей, осмелившихся бросить ему вызов, но приближённые дружно отговорили его от поспешного шага:

— Дух Пелопида всё ещё объединяет и вдохновляет твоих врагов. Слышал, какие похороны устроили они беотарху? Такие не описывал даже Гомер в своих поэмах. Лучше выждать благоприятное время, численность же войска возрастёт ещё больше...

Александр слушал, находил речи разумными и продолжал тешить себя разгулом в предвкушении жестокого наказания, которому он подвергнет непокорных, до тех пор пока восьмитысячное фиванское войско не вступило в Фессалию! Это были те самые силы, чей поход отложили из-за неблагоприятного знамения; теперь Фивы направили их для возмездия за гибель беотарха.

Два фиванских стратега, Малкит и Диогетон, опираясь на поддержку городов южной Фессалии, решительно продвигались на север, и вскоре прижатый к границам союзной Фивам Македонии тиран оказался в безвыходном положении. Дать сражение — значит обречь себя на верный разгром, потерю власти, гибель; завязать переговоры — значит оставить какую-то надежду, и вот уполномоченные Александра прибыли в стан противника.

Малкит и Диогетон посовещались с командирами, поинтересовались у жрецов, какова воля богов, и решили избежать напрасного кровопролития. Нелёгкие условия пришлось принять тирану — он лишался власти над всеми городами Фессалии и удалялся в свои Феры, освобождал магнесийцев и фтиотидских ахейцев, выводил гарнизоны из их городов, а также выплачивал Фивам немало золота и серебра. Власть над Ферами ему была оставлена за клятву выступить вместе с фиванцами по их приказу против любого врага, куда бы они его не повели.

* * *

— Ты думаешь, дух Пелопида чувствует себя отомщённым? — лицо Харона полыхало от возмущения. Он только что яростно оспаривал решение совета беотархов, решившего утвердить результаты переговоров Малкита и Диогетона с Александром, и не понимал, почему лучший друг погибшего, беотарх Эпаминонд, в течение всего заседания хранил мрачное молчание. Харон отыскал Эпаминонда на стене Кадмеи, куда тот поднялся, чтобы побыть в одиночестве, и решил высказать ему недоумение.

— Мы сохранили жизнь по крайней мере тысяче фиванцев, — обернулся к соратнику Эпаминонд, — и добились того, чего так хотел Пелопид. Голова тирана, поверь, не стоит тысячи наших воинов, которым ещё предстоит скрестить оружие со спартиатами, а быть может и с афинянами. Отмщение же произойдёт путём, угодным богам, и в удобное богам время...

Харон с удивлением воззрился на Эпаминонда, но лицо беотарха было непроницаемо.

* * *

Александр вернулся в Феры в сопровождении длинного, хотя и потрёпанного, хвоста приближённых, а также тысячи отборных наёмников, наиболее преданных и прикормленных. Несколько первых дней прошли — по крайней мере, для местных жителей — в тяжёлом ожидании, а затем тиран вызвал в свой дворец архонтов.

— Власть моя отныне прочна, как никогда, — заявил он седобородым старцам, — ибо опирается на дружбу могущественных Фив, подаренную мне милостью богов. Я желаю, чтобы все горожане твёрдо поняли и усвоили это.

Начавшаяся череда пышных охот и оргий свидетельствовала, что Александр пришёл в своё обычное состояние, а его наёмники чувствовали себя словно в завоёванном городе. Правда, половину из них пришлось рассчитать — Феры были не в состоянии прокормить такое количество рослых молодцов. Получив серебро за службу, а также деньги и продовольствие на дорогу до Карфагена, искатели приключений напоследок тряхнули город безудержным разгулом и отбыли за его стены.

— Надо будет — позовём ещё, — произнёс Александр, глядя им вслед со сторожевой башни. — Сейчас мне важнее копить золото и серебро в кладовых, чем воинов в лагерях и гарнизонах...

IX

Ксандр, цепляясь за жёсткие ветви маквиса[141], скользнул подошвами сандалий по мелким камешкам склона. Вереница повозок простучала колёсами, прошли все, кто её сопровождал, можно продолжать путь.

— Интересно, — подумал он, — я поспешил укрыться прежде, чем обнаружил приближение повозок своими органами чувств: значит, помимо известных, существует ещё одно, непознанное чувство, или мысль уйти с дороги и укрыться на склоне внушили боги?

В последнее время, оставшись один, он не раз ощущал некий внутренний позыв, толкавший его на поступки, казалось бы, необъяснимые обстоятельствами. Юноша научился следовать ему — война испортила нравы людей, и без того несовершенные. Не только разбойник, но просто тот, кто сильнее, мог польститься на кошелёк с остатками серебра, и даже простые крестьяне поддавались соблазну, отлавливая и сбывая работорговцам одиноких путников.

Стройный юноша с крепкими мускулами уже мог постоять за себя сам, но если нападут сразу несколько сильных взрослых людей...

Он внимательно, хотя и незаметно, изучал лица будущих попутчиков, решая, проделать очередной участок пути в одиночку или с какой-нибудь группой торговцев, безошибочно распознавая лукавство в бегающем взгляде, хитрость и вероломство в уголках губ. Истинная псюхе-душа, учил Зенон, отражается в глазах и в лице человека, она обязательно проглянет, как её ни прячь. Если попутчики не внушали доверия, Ксандр продолжал путь один, избегая ненужных встреч.

Неизвестно, что представлял собой только что проехавший обоз, но с тремя мужчинами, которых он видел вчера на постоялом дворе, не хотелось бы оказаться на одной дороге. Было в их покрытых пыльной одеждой телах здоровье диких зверей, а в жестах и движениях — повадки хищников. Взгляды быстрые, сообразительные, беспощадные. К усыпанным металлическими бляхами поясам толстой кожи были привешены ножны тяжёлых ножей — сами ножи были в работе: мужчины отрезали им куски жареного барашка и отправляли мясо себе в рот пальцами, способными раздавить орех. Рядом стояли чёрные длинные посохи, лежали дорожные котомки.

Один из них, метнув пару раз в сторону Ксандра оценивающий взгляд, встал, чтобы о чём-то переговорить с хозяином. Возвращаясь, он задел подкреплявшегося скромным ужином юношу, неожиданно извинился за неловкость и спросил, не в Фивы ли идёт одинокий путник?

Ксандр не моргнув глазом заявил, что путь его, собственно, закончен, и здесь он всего лишь поджидает старших братьев, чтобы вместе идти в свою деревню. Это недалеко, завтра к полудню они будут на месте.

— Ну а вы, верно, направляетесь в Фивы? — в свою очередь спросил он незнакомца.

— Да, у нас там кое-какие дела. Скажи, почему родные отпустили тебя одного? На дорогах неспокойно.

— Отчего же? Я путешествовал вместе с друзьями отца и расстался с ними недавно, — ответил юноша и, сославшись на усталость, отправился ожидать мнимых братьев в снятую им на ночь комнату второго этажа. Надёжно запер дверь посохом, взглянул на узкое оконце — крупному мужчине не пролезть — и улёгся в кробатос. Без шума сюда не войти, а на постоялом дворе, хвала Гермесу, есть и другие люди. Наказал себе встать пораньше и спокойно заснул.

Рано утром Ксандр ушёл через окно, но с чистой совестью — за ужин и ночлег было заплачено. Сейчас, благополучно разминувшись с обозом, он вновь вспомнил о трёх незнакомцах — с каждой подобной задержкой они приближались. Что ж, если верить карте, Фивы недалеко, ещё до заката Солнца можно войти в городские ворота. Иначе придётся ночевать под открытым небом — новая встреча с неприятными попутчиками где-нибудь в гостинице или на постоялом дворе весьма вероятна.

Может быть, юноша и достиг бы цели путешествия к исходу дня, но пришлось ещё раз прятаться — на этот раз от военного отряда. Вот и пришлось встречать вечер не на улицах города, а под листьями платанов, раскинувшихся небольшой рощей близ дороги.

Молодой путник не стал разводить огня; съел захваченную на постоялом дворе лепёшку, кусок твёрдого, как камень, сыра, выпил воды из фляги и забрался в скрытый кустами боярышника хворост. Забросав себя слоем прутьев для тепла и укрытия, он уснул на своём видавшем виды плаще.

Пробуждение было медленным и плавным, как учил наставник. Свет наступающего дня пробивался сквозь прутья, вливая бодрость, но вместе с нею вселял и знакомое чувство тревоги. Человеческие голоса. Совсем близко и неприятно знакомые.

— Нечего даже думать об этом мальчишке. Он был один и сумел тебя провести — значит так тебе и надо.

— Говорю вам, мы заработали бы на нём не одну сотню драхм, а потеряли только один день!

— Глупец, гоняться за сотней драхм, когда тебе обещан целый талант серебра. Станешь богатым человеком! Надо приступать к главной работе, и побыстрее.

— Сделали бы завтра. Сам же сказал, что этот парень ездит здесь каждый день.

— Хватит болтать, за дело. Я уже получил задаток...

Голоса немного отдалились, послышалась какая-то возня.

Ксандр, не дыша, медленно повернулся. Сквозь листья боярышника он различал, как трое мужчин — тех самых, — над чем-то трудятся, засев под платанами у самой дороги. Один из них встал, развинчивая свой дорожный посох.

— Стрелы слишком тонкие, — донеслось до юноши.

— Зато из какого дерева выточены их древки! Твёрдые, тяжёлые, как железо!

— Их тут всего восемь.

— Больше и не потребуется.

— Лезвия мечей слишком гибкие, — заявил другой, со свистом рассекая воздух тёмной сталью.

— Скажи, ты когда-нибудь ещё видел меч, который можно обернуть вокруг тела, как пояс?

— Интересно, где такое оружие делают?

— В Сирии. Привяжите конец верёвки к тому дереву через дорогу, другой поднимите, если всадники будут скакать быстро. Да присыпьте её, чтобы незаметно было.

Всё затихло, только птицы щебетали на кронах деревьев.

Ксандр лежал, не шевелясь в своём убежище: ясно, готовится какое-то злодейство и теперь, если он будет обнаружен, дело не дойдёт даже до продажи в рабство. Его просто прикончат как опасного свидетеля.

Сердце билось так сильно, что юноша слишком поздно услышал приближавшийся конский топот, чьи-то весёлые голоса, беззаботный смех. И вдруг — пронзительное ржание, грохот от падения чего-то тяжёлого, надсадные крики, лязг и звон металла.

Ксандр, разбрасывая прутья, с шумом выскочил из укрытия: если бежать, то сейчас, пока охотникам за людьми не до него! В нескольких шагах от себя он увидел спину лучника — тот пятился, накладывая стрелу на тетиву, а со стороны дороги к нему бежал воин в шлеме и панцире, с коротким блестящим мечом в руке.

Атакующий был человеком высокой воинской доблести: он не пытался спастись и не отвернул, выдержав выстрел в упор. Лишь в последний миг, когда пальцы врага отпускали тетиву, чуть отпрянул в сторону. Может быть, поэтому, а может быть, лучника просто подвели нервы, но стрела вонзилась не в сердце, а выше и левее, под ключицу. Убийца суетливо пытался достать свой большой нож, когда воин достиг его и с маху всадил клинок под ребро. Оставив меч в ране согнувшегося в крючок лучника, он повалился набок, и Ксандр увидел ещё две тонкие чёрные стрелы в его спине.

Слева под платанами шла отчаянная схватка. Двое нападавших теснили мужчину в чёрном хитоне; один из них рубил мечом, другой действовал посохом — нет, это был уже не посох, но короткое копьё со сверкающим наконечником.

Оборонявшийся отбивался узким, довольно длинным, должно быть отличной стали клинком, и видно было, что владеть им он умел. Молниеносными выпадами пугнул одного, другого, заставив их отскочить, и занял выгодную позицию у толстого дерева, обезопасив себе тыл.

Ксандр испытывал возбуждение, но не страх, и ещё неожиданную симпатию к этому отчаянному человеку, чьё смуглое лицо окаймляла небольшая борода. Его положение было нелёгким, так как нападавшие решили добиться своего во что бы то ни стало.

Взгляд юноши упал на другой чёрный посох, лежавший в нескольких шагах от места схватки. Безотчётно повинуясь толкнувшей его силе, Ксандр стремительно схватил его. Не посох, а дротик! Это оружие. Ну, чему учил дядя Притан? Тело и вооружённую руку откинуть назад, глубже осесть на правую ногу; левая рука вытянута вперёд, средний палец смотрит в цель!

Бросок зарождается в правой ступне, набирая силу, волной проходит по телу, превращая руку в рычаг метательной машины. Короткий тупой удар. Дротик вонзился чуть ниже основания шеи меж лопаток. Человек, только что взмахнувший копьём, чтобы убить, убит сам. Он замирает на мгновение, а затем, покачнувшись, тяжело падает наземь. Его товарищ бросает короткий вороватый взгляд назад — что за угроза с тыла? — и остриё меча чернобородого тут же достаёт противника.

Смертельно раненный убийца отступил на пару шагов, зажимая свободной рукой извергавшую поток крови рану.

— Говори, кто тебя подослал? — спросил победитель, приближаясь к нему в боевой стойке. — Не хочешь? Ну, да всё равно тебе умирать, — коротким ударом отбил меч, который противник всё ещё держал слабеющей рукой, и нанёс ему быстрый укол в сердце.

— Ты вовремя подоспел, — обратился он к учащённо дышавшему Ксандру. — Хороший удар! Видна умелая рука, — продолжал чернобородый, вытирая клинок о плащ поверженного юношей врага.

— Я впервые убил человека, — проговорил Ксандр, глядя на лежавшее у ног мёртвое тело. Дротик вонзился глубоко, перебив позвоночный столб и, скорее всего, рассёк верхушку сердца. Голова с буйной гривой волос лежит в небольшой лужице крови, глаза подернуты туманом смерти... дорого же обошёлся так и не полученный талант серебра!

— Ну что ж, зато смотри, каким матёрым волком оказался твой первый. Каковы рост, мускулы! — произнёс незнакомец, бросая в ножны сверкнувший позолотой эфеса меч. — И не огорчайся, что ты нанёс ему удар в спину. Он сам подло напал из засады и вполне заслужил своей участи. Как и тот... — кивнул незнакомец в сторону убитого им, словно объясняя свой поступок. — Эти люди не могут изменить своей природы, подобно волкам, и поэтому подлежат уничтожению, как волки. Но посмотрим, что с моим благородным другом. Вижу, он исполнил свой долг.

Только теперь Ксандр осознал, как молод человек, с которым он встретился этим утром. Всего лишь немногим старше его самого. Но какое самообладание, манера держаться, как он вёл себя во время схватки! Зеленовато-карие глаза полны участия.

— О, мой несчастный Лаг! Три стрелы, — теперь голос был преисполнен скорби.

Ксандр достал свой небольшой нож, приложил блестящее лезвие к губам воина.

— Ещё дышит. Возможно, удастся спасти.

— Чего не скажешь об этом, — незнакомец толкнул оплетённой чёрными ремешками сандалии ногой вздрагивающего, стонущего, сдавленно урчащего лучника.

— Да. Брюшина вскрыта в верхней части широким косым проникающим ударом, разрезаны селезёнка, кишечник, желудок, возможно, задета печень, пробита диафрагма, — вынес беглое заключение Ксандр, рассматривая одну из двух неизрасходованных убийцей стрел.

Наконечник с закалённым остриём и узкими острыми гранями гладкий, отполированный, без зазубрин. Удовлетворённо кивнув, юноша осторожно потянул стрелу, торчавшую у Лага под ключицей, затем извлёк и две остальные.

— Ты говоришь и поступаешь, как настоящий врач, — оценил его молодой человек, склонившись тем временем над лучником; тот всё ещё мелко подрагивал, сжимая окровавленными пальцами рану у торчавшей рукоятки меча.

— Отдай, не твоё, — незнакомец крепко взялся за витую бронзовую рукоять и резко вырвал меч из раны. Хлынувшая кровь обрызгала его ноги. Лучник вздрогнул, в последний раз испустил вздох и разжал сцепленные на животе руки.

Ксандр деловито расстегнул кожаный панцирь Лага, ослабивший удар стрелы, снял шлем и удивился молодости его бледного лица. Казалось, воин столь высоких достоинств должен быть старше.

— Вижу, ты и в самом деле разбираешься в медицине, — услышал он одобрительный голос незнакомца, внимательно наблюдавшего, как умело он промывает раны водой из фляги, накладывает тут же изготовленные тампоны, ловко режет одежду на полосы и делает перевязку.

— Я Ксандр, ученик философа и врача Зенона, — ответил юноша и вдруг, проникшись безотчётным доверием к этому случайно встреченному человеку, поведал о своей жизни.

Раненый между тем зашевелился, раскрыл глаза и протянул руки к своему товарищу:

— Ты жив! Какое счастье... хвала богам-олимпийцам!

— Лежи спокойно, мой верный Лаг. Сейчас я поймаю коня и отвезу тебя в Фивы.

Молодой воин снова впал в забытье, а незнакомец скоро вернулся, ведя коня с переброшенным через его спину телом:

— Фиванский стражник. Получил предназначенную мне стрелу. Другая вошла лошади Лага за ухо почти до самого оперения. Моего коня тоже пришлось добить — сломал ногу, споткнувшись о верёвку. Хорошо, что мы шли коротким галопом, иначе лежать бы мне со сломанной шеей.

— Тряска может повредить Лагу, — вслух подумал Ксандр.

— Ну, так сооруди носилки, — произнёс незнакомец привыкшим повелевать голосом. — Так, значит, ты идёшь к Эпаминонду, — продолжал он, пока юноша из трофейных посохов-дротиков, окровавленных плащей и щита убитого фиванца мастерил приспособление для переноски раненого, — но величайшего из мужей Эллады сейчас нет в городе. Не волнуйся — Филипп, царевич Македонии, предлагает тебе кров и пищу, хотя я и сам гость... и заложник в его доме. Не делай таких удивлённых глаз, — весело прикрикнул он на Ксандра, изумлённо смотревшего, как высокая особа обшаривает трупы. — Я очень бедный царевич. О, да здесь полно серебра! Это моё, это Лага, а это принадлежит тебе по праву войны, держи, — и он бросил юноше кошель сражённого им врага. — Какое оружие! Мечи, что можно прятать в поясах; слышал о них, но вижу впервые. Дротики и стрелы из чёрного дерева, а луку цены нет. Знаю, кто не поскупился на снаряжение убийц, но как теперь докажешь? Носилки готовы? Бери Лага за верхнюю часть туловища, да осторожнее...

Ксандр шагал по дороге к городу и размышлял о превратностях судьбы, заставивших его нести раненого воина вместе с отпрыском царского рода, таким привлекательным и властным, одновременно великодушным и жестоким.

Сегодня он, ученик Зенона, убил человека... «Взяв в руки оружие, ты не заметишь, как перейдёшь тонкую грань между Добром и Злом», — вспомнил юноша слова наставника.

«Но учитель, ныне я послужил Добру, — воскликнул про себя Ксандр, — это настолько очевидно, что даже ты не стал бы порицать меня!»

* * *

Молодые македоняне, обитавшие в доме Эпаминонда, почтительно встретили царевича и с волнением выслушали его короткий рассказ.

— Но происшедшее не является причиной для отмены занятий, — строго закончил Филипп и повёл загрустивших юношей к заждавшимся учителям.

Ксандр, оставшись один, принялся вновь обрабатывать и перевязывать раны Лага, оперируя тем немногим из медикаментов, что имелись в доме. Врач Нестор, прибыв по вызову царевича Филиппа, был приятно удивлён познаниями юноши в медицине, а узнав, чей он ученик, встал из почтения к Зенону:

— Не будь ты послан им к Эпаминонду, я был бы рад видеть тебя своим помощником. Моя ученица Ксения, дочь великого Пелопида, скорбит по отцу и не может заниматься делами...

Он напоил Лага целебным отваром и ушёл, возмущаясь афинянами: арестовать такого учёного, как Зенон! Да как они смели! При этом врач не забыл оставить необходимые лекарства и даже инструменты.

Лаг почувствовал облегчение и заснул, а к юноше подошёл домашний раб, предложил совершить омовение, подкрепиться пищей в трапезной, а затем указал ему ложе в одной из общих спален для молодых македонян.

Здоровье раненого скоро перестало внушать опасения — сын македонского вельможи порывался встать и мечтал поскорее сесть на коня. Он рассказывал Ксандру о своей родине, о том, как Пелопид привёз его сюда вместе с царевичем Филиппом и другими юношами, тогда ещё почти мальчиками, и как они живут здесь, по воле Эпаминонда проводя дни в непрестанных занятиях: арифметика, грамматика, геометрия, риторика, география и другие науки, нужные государственным мужам. Такая скука! Вдобавок ко всему учителя очень строги, даже сам Филипп не застрахован от их розог, хотя царевичу бояться нечего, он — лучший ученик.

Лаг оказался словоохотливым, жизнерадостным и весёлым молодым человеком, не тем суровым непреклонным воином, каким он предстал при первой встрече. Впрочем, подумал Ксандр, при иных обстоятельствах проявились иные свойства его характера, вот и всё.

— К счастью, существуют ещё верховая езда, атлетические игры, гимнастика, борьба, фехтование на мечах, стрельба из лука, бег и метание копья, чему здесь тоже обучают, — продолжал раненый, переводя дыхание. — Занятия по военному искусству нередко проводит сам Эпаминонд, и они всегда очень интересны. А ещё он подолгу беседует с царевичем Филиппом, наставляя его в государственной мудрости.

Правда, сейчас он так удручён гибелью своего друга Пелопида... какой был воин! Походить на него хотя бы отчасти — предел мечтаний.

Филипп каждый день навещал раненого, не забывая отметить искусство и старание Ксандра. Македонские юноши, видя расположение царевича к молодому лекарю и зная его роль в той утренней схватке, также выказывали расположение новому жильцу в доме Эпаминонда. Постепенно он познакомился со всеми.

Весть о прибытии беотарха, вызвав лёгкий переполох, достигла и отведённой для раненого комнаты: Эпаминонд беседует с царевичем, а после намерен зайти сюда. Ксандр окинул взглядом помещение: порядок безупречный, нигде ни одной пылинки, проветрено.

Дверь отворилась, и на пороге предстал тот, чьё имя в последние годы стало самым известным в Элладе. Ксандр склонился в вежливом поклоне, а когда поднял глаза, понял, кому подражает манерой одеваться македонский царевич. Правда, в одежде Филиппа присутствовало некоторое щегольство — молодость есть молодость.

Эпаминонд жестом успокоил пытавшегося вскочить Лага, похвалил его, сказав, что в схватке он вёл себя достойно воина и мужчины, пожелал скорейшего выздоровления, а затем пригласил Ксандра в свой кабинет. Там в присутствии Филиппа он долго расспрашивал юношу о его детстве, об Этионе и, особенно, о годах, проведённых вместе с Зеноном. Изредка он бросал взгляды на царевича — тот кивал, подтверждая сказанное Ксандром ранее. Внимательно изучил письмо и записку учёного. Достал из небольшого ларца ещё один лист, видимо исписанный тою же рукой, и сличил почерки.

— Я сделаю всё возможное для освобождения моего друга и твоего наставника, — сказал он Ксандру, приняв какое-то решение. — Ты же до его прибытия сюда будешь моим гостем. Юноше не к лицу оставаться в праздности, и я хочу, чтобы ты посещал занятия вместе с македонской молодёжью, как только поправится Лаг. Думаю, Зенон согласился бы со мной.

— Будешь одним из нас, — улыбнулся ему Филипп.

— Ксандр действительно тот человек, за которого себя выдаёт, и всё сказанное им — правда, — обратился к царевичу беотарх, когда юноша вернулся к раненому. — Ты видишь на его примере, как Спарта, это слепое государство, лишает себя одарённых и способных людей. Подумай, ученик самого Зенона, да ещё целый год занимался в Академии Платона.

Всё же упрекну тебя в неосторожности: ведь целью покушения могло быть внедрение тайного противника в твоё окружение. Рад, что планы заговорщиков не простирались так далеко...

* * *

Несколько дней спустя Ксандр начал ощущать себя одним из этих молодых людей, спаянных общей участью, общей жизнью, общим распорядком и общим подчинением царевичу Филиппу. Далеко не всё оказалось таким простым, как он предполагал: действительно, задачи и вопросы, над которыми морщили лбы его новые товарищи, вызывали у юноши лишь внутреннюю улыбку. Но в атлетических и военных упражнениях он не мог соперничать даже с самым слабым из македонских юношей, несмотря на свои крепкие мускулы.

Конечно, дядя Притан обучил его когда-то метанию дротика и показал несколько приёмов борьбы, но это ничто по сравнению с тем, что знали и умели македонские юноши, многие из которых едва ли не подростками успели побывать в настоящем бою. Более того, они, не жалея себя, совершенствовали своё искусство, до седьмого пота под руководством опытных наставников развивая силу, быстроту и ловкость.

Ксандр понимал, что избегает насмешек только благодаря расположению царевича Филиппа, да ещё потому, что с лёгкостью, непостижимой для других, решает математические задачи. Как-то он пожаловался уже начавшему ходить Лагу, что каждый легко сбивает его с ног или выбивает из рук учебный меч, а конь, это хитрое существо, играючи стряхивает его со спины.

— Сколько раз ты уже упал? — поинтересовался тот.

— Двенадцать.

Лаг что-то прикинул, шевеля губами:

— А нужно упасть сорок раз, прежде чем научишься держаться на конской спине. Значит, осталось двадцать восемь. Подожди немного, скоро я сам с тобой займусь.

Ждать пришлось недолго: Лаг, превозмогая боль недавних ран, присоединился к товарищам и взял Ксандра под свою опеку. Она выражалась главным образом в том, что он нещадно гонял юношу, заставляя его поднимать тяжести, до изнурения бегать в полном вооружении, награждал шлепками за неправильно выполненные гимнастические упражнения. А уж верховая езда... при каждом ударе о твёрдую землю приходилось утешать себя тем, что до желанной цели одним падением меньше.

Прошло какое-то время, и Ксандр, ещё не принимая участия в постоянных состязаниях молодых македонян между собой, уже с интересом следил за удачным захватом или броском в борьбе, оценивал посадку всадника и умение владеть копьём, а когда его приятель Лаг в схватке на деревянных мечах одерживал победу, выражал ему своё восхищение.

— Ничего особенного, — однажды ответил чувствительный к похвале молодой человек. — Вот в подвале у Эпаминонда сидит пленный спартиат, его стерегут самые сильные гоплиты, так это настоящий мастер меча. Говорят, в битве при Левктрах он стоял на горе трупов, и потребовалась катапульта, чтобы сбить его оттуда.

— Пленный спартиат? Не знаешь ли ты его имени?

— Нет, говорю же тебе, в подвале караул, а прочная дверь закрыта изнутри. Раньше пленного выводили погулять в сад, но в последнее время он что-то не показывается.

— Вот что... Я видел здесь тяжеловооружённых воинов, но принял их за охрану Эпаминонда.

— Эпаминонда? У него нет охраны. Беотарх считает, что хорошему правителю нечего защищаться от своего народа, а от врагов его защитит сам народ. Ты всё равно узнал бы о пленнике, но предупреждаю, Эпаминонд не любит, когда к нему проявляют интерес.

Ксандр запомнил слова приятеля, но что может быть привлекательнее тайны? Другое дело, что такова воля Эпаминонда, чьим заботам поручил его учитель, да и заведённый распорядок оставляет время только на сон. Он постоянно среди новых товарищей, где каждый на виду у всех. В то же время Ксандр нигде, даже в стенах Академии не чувствовал такого внутреннего покоя, и вскоре понял, почему.

Из глубин памяти предстаёт жестокое лицо Лисикла, свирепая злоба его агелы... Волчья стая, одержимая жаждой убийства. Только сейчас он увидел силу, способную остановить стаю, защитить от волчьих зубов. Увидел её в весёлой ярости вступившего в неравную схватку Филиппа, в беззаветной отваге Лага, в молодом задоре знатных македонских юношей, принявших его, спартанского илота, в свою среду.

Однажды, ещё ухаживая за раненым, Ксандр, слышал, как Филипп беседовал со старым слугой, ведавшим хозяйством заложников:

— Итак, за нами ещё восемьдесят драхм долга. Возьми, здесь сто двадцать шесть, я взял их у убитого заговорщика. Долг верни сейчас, иначе к тому времени, как пришлют деньги из Македонии, проценты нарастут ещё больше. Останется всего сорок шесть, а ведь пятерым нужны новые хитоны — старые совсем износились, да у разини Агапита украли плащ на рынке...

— Но ведь никто не жалуется,— отвечал прижимистый эконом.

— И не будет жаловаться, но я хочу, чтобы моё окружение выглядело прилично.

Ксандр взял свой кошель серебра, богатство, о котором ни он, ни кто-либо из его односельчан не смел и мечтать, и отнёс царевичу.

— Эти деньги — твоя законная военная добыча, — сказал Филипп, глядя на юношу серьёзными глазами, и я могу принять их только в долг. Не обещаю вернуть его тебе скоро, но когда-нибудь верну. С процентами, — и вместе с экономом отправился покупать новых лошадей взамен убитых.

Лаг поступил со своей долей точно так же, оставив лишь несколько монет: среди храмовых проституток-иеродул у него были подружки, которые тайком от надзиравшего за их промыслом жреца помогали юноше остудить жаркую кровь.

— Хочешь, я и тебя познакомлю, — говорил он Ксандру, — ты хорош собой, с таких даже денег не берут.

Ксандр отмалчивался. Да, ему знакомы и внезапное волнение, и стук сердца, и сухость в горле, но о своём первом опыте он предпочитал не вспоминать.

Хозяйка убогой придорожной гостиницы, где они с учителем решили отдохнуть, была намного моложе своего высохшего мужа, но и намного старше его, Ксандра. Она следила за юношей горящими глазами, а улучив момент, схватила за руку и затащила в тёмную щель кладовой.

Юноша растерялся, когда к нему прижалось горячее женское тело. Но вот он уже, словно помимо своей воли, целует её в полные губы, ощущает ладонями упругость тяжёлой груди, линии бёдер, живота. Женщина с глухим стоном повалилась на спину, увлекая за собой Ксандра, торопливо сорвала с него набедренную повязку.

— Сюда, сюда, дурачок, — слушал он прерывистые слова у самого уха, в то время как пальцы её бесцеремонно нашли то, что им требовалось, и направили в нечто тёплое и влажное. Юноша часто задёргался, с удивлением осознавая, что это и есть то самое, что он впервые познал женщину, и тут она, безошибочно уловив опасный момент, решительно исторгла его из себя:

— Не в меня! Хочешь, чтоб я с пузом ходила?

Ксандр понял значение её слов мгновением позже, когда вместе с горячей, упругой и сладкой волной вышли из него страсть и возбуждение. Он стоял, чувствуя, как внезапное ураганное влечение сменяется лёгким отвращением. Противно-мокрый и скользкий хитон липнет к животу, воздух в кладовке стал тяжёлым от запаха кухни, пота и немытого тела.

Женщина неторопливо свела ноги, прикрылась одеждой:

— Да ты ещё совсем сосунок. Весь пеплос мне намочил. Как я теперь выйду? Но ничего, — сладко потянулась она, — из тебя выйдет толк, задатки хорошие! Здесь вода в амфоре, полей мне, скажем, что облились, когда ты помогал мне её нести...

Зенон ничего не сказал тогда, хотя, кажется, всё понял. Но позже... как много чудесного услышал Ксандр о любви от него, а также в стенах Академии!

Низкая любовь, любовь-влечение, животная любовь гаснет с удовлетворением, оставляя лишь чадный дымок. Чувство, свойственное скотине. Недаром прекрасная волшебница Цирцея с лёгкостью обращала вожделевших её мужчин в свиней, ибо скотское начало в них было сильнее человеческого, объяснял философ сокровенный смысл древнего мифа, и лишь Одиссей сумел избежать этой участи, победив в себе скотское начало и оставшись человеком, настоящим мужчиной.

Высокая любовь — это любовь настоящего человека. Некогда жили на Земле страшные существа, четырёхрукие и четырёхногие, с двумя обращёнными в разные стороны лицами. Они ходили колесом, внушая ужас богам, и тогда великий Зевс повелел Аполлону разделить их надвое.

Аполлон воспользовался волосом и разрезал странные существа на две половинки. Разбрелись отныне двурукие и двуногие половинки, мужчины и женщины, по свету; с тех пор суждено им искать друг друга.

Когда встречаются две некогда бывшие одним целым половинки, начинается та самая высокая человеческая любовь, где слиянию тел предшествует чудесное слияние душ, и оно остаётся, волшебное и тёплое, даже когда приходит срок неизменного увядания сил телесных — прекрасная судьба Филемона и Бавкиды[142] тому пример.

Высокая любовь, низкая любовь и бесконечное множество оттенков между ними, как бесконечно множество дробных чисел между единицей и двойкой...

Ксандр не мог не думать о своей неизвестной пока половинке, и мысли его почему-то возвращались к девчонке, так ловко подбившей ему глаз при первой встрече. Что с Леоникой, какая она сейчас? Вздыхал, понимая: между ними пропасть, и пусть эта пропасть выдумана людьми, преодолеть её труднее, чем самое страшное ущелье в горах Тайгета...

Лаг же и не думал затруднять себя подобными размышлениями: ни зубрёжка уроков в классе, ни ипподром, гимнасий или палестра не могли исчерпать его молодых пламенных сил, и он щедро дарил их всем женщинам.

Любвеобильность его была предметом постоянных шуток, особенно после того, как молодой человек бросил несколько взглядов в сторону судомойки Дионы, неопрятного существа неопределённого возраста, туповатого и крикливого. Несчастная беженка из разорённой войной деревни была готова, к удовольствию эконома, делать любую работу за еду и угол. Последнее обстоятельство оказалось решающим, и её приняли, так как дом теперь требовал много рабочих рук, хотя от вида замарашки и запаха бесформенного тряпья шарахались не только ходившие за лошадьми рабы, но и сами лошади.

Насмешки товарищей, похоже, не очень смущали Лага.

— Ну и что же, зубы у неё ровные и белые, значит, ещё годится, — отвечал ценитель женской красоты.

Дни мелькали, похожие один на другой, и Ксандр опасался, не забыл ли его гостеприимец о судьбе Зенона; тем не менее вызов к беотарху оказался неожиданным.

— Хочу сообщить тебе полученные известия, — произнёс он, печально глядя на Ксандра. — Велико было умопомрачение афинян, велика была ненависть к Зенону софистов, предводимых хорошо известным мне Андроником. Философу грозила смертельная чаша цикуты. Платон, быть может, изменил бы положение, но Евдоксу это было не под силу. Тогда был организован побег, и он удался!

Ксандр подался вперёд. Глаза его радостно сверкнули.

— К сожалению, — поднял руку Эпаминонд, словно предостерегая юношу от преждевременных восторгов, — корабль, увозивший Зенона в Сицилию к Платону, был захвачен пиратами.

— Наставник жив! — воскликнул Ксандр, отказываясь верить ужасной новости. — Сколько раз ему грозила неминуемая беда, но он всегда умел преодолевать невзгоды!

— Конечно, Ксандр, — Эпаминонд встал, положил свою ладонь на плечо юноши. — Я тоже уверен, что мой друг жив. А раз так, будем с надеждой продолжать поиски!

Расстроенный Ксандр побрёл на ипподром, где молодые македоняне упражнялись в искусстве на всём скаку поражать цель ударом длинного копья или меча, но не успел оставить двор, как столкнулся с озабоченным Нестором.

— Кто-нибудь заболел в доме? — спросил он врача. — Странно, я не знал.

После некоторого колебания Нестор спросил:

— Ты, должно быть, слышал о заключённом в подвале?

— Какой-то спартиат, — протянул Ксандр; недавно Филипп под страхом лишения своей дружбы запретил юношам даже приближаться к таинственной двери.

— Так вот, он заболел.

— Сырость и холод подземелий настолько способствуют простудным заболеваниям, насколько затрудняют их лечение, — со знанием дела произнёс Ксандр. — Задача врача, таким образом, усложняется не в два, но в четыре раза!

— О, нет, условия содержания достаточно хороши. Болезнь заключённого иного, душевного свойства. Я прошу тебя, вспомни, что говорил Зенон о чёрной тоске и других подобных недугах, и мы завтра же обсудим возможные способы лечения больного.

* * *

Безучастный взор запавших глаз, спутанные волосы, давно не стриженая борода, исхудавшее тело... Тень былого Эгерсида.

— Душа является субстанцией чрезвычайно тонкой, и потому уязвимой, — говорил Нестор, назидательно подняв палец, — и подобно тому, как лёгкая простуда подчас перерастает в смертельную горячку, душевное расстройство, нарастая, ведёт к тяжёлым болезням разума и тела.

— К чему эти слова? — спросил со своего ложа спартиат. — Мне всё равно.

— А знаешь ли ты, что душевные болезни заразны, как и многие другие? — пытался пробить Нестор броню безразличия. — Ведь трогают же тебя душевное волнение, смятение или переживание близкого человека? Более того, ты сам начинаешь переживать нечто подобное. Бывает так, что страстные слова больного душой человека побуждают других к поступкам неразумным и опасным.

— По-твоему, все увлекающие толпу демагоги душевно больны? — Ум Эгерсида невольно, как бы сквозь вялую дрёму следил за рассуждениями врача.

— Подавляющее большинство — несомненно. Горящие глаза, страстная громкая речь, лишённая доводов разума, но полная пламенных призывов к жестокости и насилию, чрезвычайное возбуждение, способствующее быстрому распространению душевной заразы, выдают их болезнь так же, как жар — телесный недуг.

Впрочем, последний иногда сопровождается чувством озноба и холода, а душевная болезнь — вялостью и полным безразличием, как у тебя. Так учит мудрый Зенон! — важно заключил Нестор; беседа с Ксандром не прошла даром.

— Так, значит, я болен... Что ж, попробуй вылечить меня отварами и настойками!

— Напрасно пытаешься ты задеть меня, Эгерсид: такие вещества действительно есть, я мог бы приготовить их для тебя. Они заставляют забыть горе, вызывают ощущение удовольствия, беспричинной радости и даже наслаждения... но хотел бы ты уподобиться лотофагу[143]? Это ли путь настоящего мужчины и воина?

— Тебе, должно быть, известно какое-либо другое средство? — в голосе спартиата прозвучала ирония.

— Разум, — убеждённо ответил Нестор, — способен противостоять и сокрушительным ударам судьбы, и долгому, постепенно подтачивающему душу несчастью, спасая её от разрушительной болезни, подобно тому, как закалённая, крепкая телесная оболочка предохраняет наши внутренние органы. Разум позволяет человеку увидеть цель, рождает волю к её достижению, а значит, и волю к жизни.

— Разум? — Полемарх наконец сверкнул глазами, приподнявшись на ложе. — Тогда объясни мне, врач, как могу я защититься разумом от заключения в этих стенах после того, как раненым был взят в плен? От одиночества без близких мне людей?

— Ты воин, — отвечал ничуть не смущённый Нестор, — и прежде, чем взять в руки меч, должен был учесть возможность гибели, ранения или увечья от такого же меча, плена или рабства на чужбине, и эта мысль укрепила бы дух в испытаниях. Кроме того, ты жив, твоё здоровье зависит от тебя самого, и кто знает, что будет завтра? Согласись, участь раба в далёкой стране куда незавидней. Тебе сообщают о дочери, и она верит, что отец жив. Ксения, моя помощница, потеряла своего великого отца навсегда, и безмерна её скорбь, но как достойно переносит горе благородная девушка!

Последняя фраза, словно выпущенная из лука стрела, пробила панцирь охватившего спартиата безразличия и душевной вялости, больно задела сердце, и, как только за врачом закрылась тяжёлая дверь, он вскочил с ложа, до хруста в пальцах сжав кулаки.

* * *

Беотарх выслушал сообщение Нестора о здоровье заключённого, некоторое время размышлял, глядя в окно на кроны абрикосовых деревьев в саду.

— Ксения, твоя помощница, всё ещё носит траур по своему благородному отцу. Я знаю, когда-то он запретил девушке посещать пленника, но теперь... отчего бы вам вместе не осмотреть Эгерсида? Может быть, дело в его старых ранах?

— Нет, Эгерсид, — беззвучно прошептал он, оставшись один, — я не позволю тебе угаснуть. Скоро свершится задуманное: ты должен быть живым, здоровым и деятельным, потому что так нужно моей отчизне!

* * *

Эгерсид широко открыл глаза: ему показалось, что в камере прибавилось следа — нет, не от двух горевших лампионов, но от строгого белого одеяния девушки, вошедшей к нему вслед за Нестором. Как расцвела её величественная красота, и облако печали не затеняет её сияние.

Спартиату хотелось закрыть лицо руками — было жгуче стыдно за свой вид, за спёртый воздух в камере, а главное, за проявленный упадок душевных сил.

Дочь Пелопида, человека, которого хотелось бы видеть другом, не будь смертельной вражды между Спартой и Фивами. Он тоже был в заключении, но заключении жестоком, не сравнимым с его, Эгерсида, содержанием, и выдержал его с достоинством и честью.

— Привет тебе, Нестор, и тебе, Ксения, ибо скорбная весть проникла и в стены этой темницы. Поверь, я уважал твоего благородного отца, как уважаю память о нём сейчас.

Несколько удивлённые посетители удалились, а Эгерсид принялся стучать кулаком в дверь камеры:

— Эй! Брадобрея ко мне и велите приготовить баню! — крикнул он прибежавшему начальнику караула. — Да и новый хитон не помешал бы.

X

— Ксандр, поедешь с нами. Тебе полезно лишний раз потрястись на конской спине.

Молодой человек одним махом вскочил на коня и присоединился к небольшой кавалькаде, состоявшей из Филиппа, Лага и Пармена — юноши, возмещающего отсутствие способностей доходившей до раболепства услужливостью перед царевичем.

Остальные македоняне ещё некоторое время задержатся на ипподроме — будут обслуживать лошадей после занятий, а затем пешком вернутся в дом Эпаминонда.

— Итак, — заговорил царевич, когда лошади уверенно пошли знакомой дорогой, — аркадяне заключили союз с Афинами, оставаясь при этом врагами Спарты. В чём причина? — метнул он короткий взгляд в сторону Ксандра.

— Фивы пугают их своим возрастающим могуществом, в то время как угроза со стороны ослабленной Лаконии представляется незначительной. Но так будет до тех пор, пока Спарта не посягнёт хотя бы на Мессению.

Филипп удовлетворённо кивнул.

— Коринф заключил мир с фиванцами, предварительно оговорив свой шаг со Спартой; усталость от войны, огромные убытки, близкое разорение... на тех же условиях — владение наличными землями — вышли из войны Флиунт и Аргос. Таким образом, и Спарта, и Фивы лишились некоторых союзников. Кто же выиграл?

— В конечном итоге Фивы, — уверенно ответил Ксандр. — Спарта нуждается в каждом мече, а для фиванцев сейчас малоценный союзник только помеха. Похоже, Эпаминонд приближается к своей цели — сокрушению Лаконии и созданию панэллинской демократии.

Царевич при этих словах невольно передёрнул плечами:

— Панэллинская демократия! Неужели Эпаминонд, величайший из мужей Эллады, не видит, что демократия, ради которой он готов пожертвовать всем, на самом деле только мешает ему! Сколько сил и времени тратит он, убеждая других членов Совета беотархов, граждан и союзников в целесообразности того или иного шага! Они же ревниво следят за его действиями, готовые ограничить его замыслы и положить предел успехам. Нет, вся Эллада уже могла принадлежать Эпаминонду, будь он монархом!

Ксандр придержал готовый ответ, решив, что убеждать македонского царевича в достоинствах демократии — дело напрасное.

Филипп тем временем успокоился, в его глазах заблестели озорные искорки:

— Каждый человек имеет две ноги, но далеко не каждый умеет красиво танцевать. Нужен дар и хороший учитель. Каждый человек имеет голову, но далеко не каждый способен мысленным взором проникать в суть вещей и явлений — здесь тоже нужен дар и хороший наставник! Ты подтвердил мои догадки, — заключил он беседу. Его внимание тут же привлёк Лаг: тот не участвовал в разговоре, предпочитая разглядывать молоденьких горожанок. Сейчас же он, открыв рот, отъезжал в сторону, невольно направляя коня туда, куда смотрели его восхищенные глаза.

Что с тобой? — воскликнул царевич и сам замер на мгновение, бросив взгляд в направлении странного движения Лага. Там стоял врач Нестор и что-то с жаром объяснял высокой, необычной красоты девушке.

— Кто это? — спросил Филипп, поворачивая коня вслед за Лагом; молодой человек, опомнившись, слишком поздно натянул поводья и глотал воздух, в великом смущении подбирая слова приветствия.

— Полагаю, дочь самого Пелопида, — быстро сообразил Ксандр, устремляясь вслед за царевичем.

— О, Филипп, Лаг, Ксандр! — воскликнул врач при виде спешившихся молодых людей; Пармен скромно держался позади, взяв под уздцы коня господина.

— Ученик мудрого Зенона, мой недавний пациент, отважный воин — торжественно представлял их Нестор, почему-то начав с самого младшего — И...

— ...всего лишь македонский царевич, — сам назвал себя Филипп, чуть выступив вперёд.

— Ксения, дочь великого Пелопида, моя неизменная помощница!

— Всего лишь? — спросила Ксения. — Должно быть, я вижу самого скромного из македонских царевичей?

— Скромность не ложная: здесь я заложник такой же, как и мои товарищи.

— Мой отец считал вас гостями в Фивах.

— Я навсегда сохраню благодарность ему за это и многое другое...

Простившись с дочерью Пелопида, Филипп велел Пармену найти лучшие в Фивах цветы. Услужливый юноша заверил царевича в своей преданности, успев метнуть завистливый взгляд в сторону Ксандра: тот в разговоре с Нестором узнал, что врач с помощницей завтра снова навестит больного, о чём с невинным видом и поведал Филиппу. Опять этот выскочка добился благосклонности царевича! Кроме того, всё равно придётся обращаться к беглому лаконскому илоту за советом, потому что он, Пармен, в цветах смыслит ещё меньше, чем в арифметике.

Ксандр, не обращая внимания на переживания молодого македонянина, направился в сад. Не в первый раз царевич заводит с ним беседы, подобные сегодняшней. Почему?

Ответ был найден быстро: он готовится! Как кулачный боец задолго до встречи с противником укрепляет мышцы и ставит удар, так и Филипп учится точно разбираться в хитросплетениях взаимоотношений эллинских полисов, ожидая своего часа.

Среди ветвей блеснула бронза доспехов, и на площадку близ старой смоковницы вышли четверо гоплитов в полном вооружении. Они окружали высокого стройного мужчину в простом сером хитоне. Один из конвоиров сделал Ксандру знак копьём, требуя удалиться; воины встали по периметру площадки, и узник со связанными за спиной руками начал прогулку.

Ксандр неторопливо покидал сад, глядя на таинственного пленника Эпаминонда. Знакомые черты, знакомая стать — в детстве он не раз любовался этой гармонией мужской красоты и силы. Разве что серебряные нити блестят в волнистых завитках каштановых волос да лёгкие складки появились на давно не видевшем солнечного света лице. Отец Леоники.

— Господин Эгерсид! — воскликнул юноша, рванувшись обратно. — Помните меня? Я Ксандр из дома Этиона, друг Леоники!

Гоплиты угрожающе опустили копья, а старший конвоя велел юноше немедленно убираться. Спартиат смотрел ему вслед, вспоминая, постепенно теплея взглядом и сердцем.

Начальник караула счёл случай слишком важным, и весть о встрече в саду с необычайной быстротой достигла Эпаминонда.

— Я не знал, что пленный спартиат был хозяином твоей деревни, — беотарх пытливо смотрел на юношу.

— Но ведь и я не знал, что он и таинственный узник — одно и то же лицо, — ответил Ксандр.

— Верно... дай клятву, что ни делом, ни помыслом не будешь способствовать его побегу, а также никому за пределами этого дома ничего не скажешь об Эгерсиде, и можешь встречаться с ним в саду во время прогулок.

Ксандр поклялся, и вскоре полемарх под бдительным присмотром конвоиров беседовал с юношей, видя в нём не своего бывшего илота, но земляка-лаконца. Более того, временами Ксандр казался ему молодым спартиатом — хорош собой, ладный, крепкий; только в разговоре поймёшь, что сила его отнюдь не в воинских навыках, но в обширных знаниях. Да и кто из государственных мужей Спарты сможет с такой лёгкостью и красотой изъясняться на своём родном языке?

Несчастное в своём преклонении перед грубой силой и невежеством государство сделало всё, чтобы отторгнуть способного принести пользу человека и причинить ему как можно больше горя. Быть может, Леоника, позанимайся она у Зенона побольше, тоже стала бы образованной, как этот юноша? Какая-то часть чувств к дочери невольно переносилась на товарища её детских игр, и Эгерсиду хотелось сделать для молодого человека что-то хорошее. Но что может он, лишённый всего узник?

Впрочем, так ли уж и всего? Взять хотя бы его искусство рукопашного боя, достояние и оружие, которое всегда при нём.

Ксандр с волнением выслушал предложение спартанского воина. Учиться владеть мечом у самого Эгерсида!

«Взяв в руки оружие, ты не заметишь, как перейдёшь тонкую грань между Добром и Злом», — будто эхо звучали слова Зенона.

«Но учитель, — так же безмолвно воскликнул юноша. — Разве не восторжествовало Добро, когда я взял оружие, чтобы помочь царевичу Филиппу? И потом, ведь это всего лишь искусство. Так, тебе известно всё о ядах, но разве применил ты свои знания иначе, как спасая человеческую жизнь?»

Ксандр чувствовал и другое: новые товарищи благодарили за помощь в учёбе, могли, раскрыв рты от удивления, слушать рассказы о таинственной Атлантиде, но откровенно потешались, когда самый слабый из них колотил его деревянным мечом или хитрым приёмом бросал наземь в борьбе. Юношеское самолюбие подсказывало: для того, чтобы по-настоящему добиться их уважения, нужно что-то ещё.

— Тебя смущают мои связанные руки? — по-своему истолковал молчание Ксандра полемарх. — Ничего, я поговорю с Эпаминондом.

Он поклялся беотарху не помышлять о побеге и не использовать в своих целях учебное оружие до тех пор, пока не закончит заниматься с Ксандром, и получил необходимое разрешение.

Филипп воспринял новость чуть ли не с радостью:

— Пока что ты управляешься с конём как лаконский всадник, а с оружием — как ополченец, но этого мало, очень мало. Советую тебе брать от уроков такого мастера всё что можно. Потом покажешь, чему научился...

Первые дни занятий под руководством Эгерсида едва не заставили Ксандра разочароваться в принятом решении: после верховой езды, строевых упражнений, борьбы и атлетических игр в палестре уже усталый, спешил он к площадке в саду Эпаминонда.

Хват меча, основные позиции, перемещения — всё это было скучным и очень утомительным. Полемарх указывал ошибки со спартанской простотой и строгостью — ударами трости; если позиция неверна, будет больно. Прямой корпус на согнутых в глубоком полуприседе ногах, тяжёлая палка вместо меча в руке — в таком положении Ксандр неестественным приставным шагом часами обходил площадку, делая несчётное количество кругов.

Палка скоро начинала казаться бревном, оттягивала руку, опускалась, и трость наставника не заставляла себя ждать. Доставалось и ногам, стоило только поставить их не так или не выдержать расстояние между ступнями.

— Лучше след от жезла учителя, чем от меча противника, — объяснял Эгерсид. — Придёт время, и твои ноги будут бросать тело, как катапульта ядро!

Последним словам разум Ксандра отказывался верить: ноги болели так, что каждый шаг давался с трудом. Доползти бы до кробатоса. Товарищи смеются: недавно Пармен вновь отделал его деревянным мечом — видно, не в пользу уроки спартиата. Даже замарашка Диона позволила себе неприличную шутку, глядя на ковыляющую походку измученного юноши.

— Господин Эгерсид знает, что делает, — мысленно говорил Ксандр, заставляя себя идти на площадку.

Осень уже настойчиво заявляла о своих правах, когда произошло долгожданное чудо: ноги перестали болеть, мускулы их, ставшие сильными и упругими, легко несли послушное тело в молниеносных перемещениях.

Господин Эгерсид внезапно хлопает в ладоши, и Ксандр стрелой летит в глубоком выпаде, в последний момент резко выбрасывая вперёд вооружённую руку. Величина расстояния, на котором человек способен поразить противника мечом, составляет несколько шагов; сам же наставник может достать цель на противоположном краю площадки так, что глазом моргнуть не успеешь.

Глубокие выпады с подшагом и столь же стремительные возвращения в защиту, удары и уколы из различных позиций.

Деревянные мечи уступили место тупым учебным клинкам из мягкого железа, различной длины и веса.

Излюбленный спартиатами меч с клинком средней длины — в полтора локтя или чуть более — требует несколько иного обращения, а короткий пригоден для боя в тесном строю или ограниченном пространстве.

Холодные дожди залили площадку водой, а ноги учителя и ученика превратили её в грязное месиво.

— Тем лучше ты будешь сражаться на твёрдой почве, — сказал Эгерсид, продолжая занятия при свете факелов в быстро наступивших сумерках.

Ксандр после поражения от Пармена избегал учебных схваток, но однажды почувствовал, что пришло время испробовать себя. Противник напросился сам, желая доказать, что он не самый слабый среди товарищей.

— В руку, — сказал Ксандр перед началом боя и действительно ударил Пармена в предплечье, легко отразив его атаку. — Теперь в живот. По голове хочешь? — задал он риторический вопрос поперхнувшемуся от тычка в солнечное сплетение противнику.

— Теперь я, — вышел вперёд внимательно наблюдавший за юношей Лаг.

Схватка была напряжённой и закончилась, когда лучший боец из окружения царевича слегка задел бедро Ксандра. Молодые македоняне больше не смеялись.

Уроки Эгерсида оказались полезны и в другом — под их влиянием Ксандр делал быстрые успехи в верховой езде, борьбе, гимнастике, панкратионе. Филипп приветствовал его достижения, хотя в последнее время его лицо всё чаще бывало непривычно грустным. Похоже, великолепная дочь Пелопида отвечает на пламенные взоры царевича лишь ровной учтивостью, но не упускает случая посмотреть, как пленный спартиат готовит ученика.

— В самом деле, — размышлял Ксандр, — если господин Эгерсид вызывает восхищение мужчин, то каков же он в глазах женщин?

Лаг тоже утратил часть своей жизнерадостности: деньги из Македонии задерживались, а без серебра к иеродулам не подступишься. Любвеобильный юноша страдал так, что однажды сказался больным и не пошёл на занятия.

В тот день царевич Филипп в сопровождении Ксандра вернулся пораньше, в глубине души надеясь на встречу с помощницей врача Нестора. Они поднимались но лестнице мегарона, когда из коридора второго этажа донёсся сдавленный крик и вслед за ним — громкая цветистая ругань Дионы. Молодые люди в два прыжка одолели последние ступени.

Лаг, согнувшись крючком, держался за низ живота и мычал от боли, в то время как замарашка удалялась, шлёпая драными широкими сандалиями по мокрому полу.

— Зелёный ты ещё, как гусиное дерьмо! — напоследок объявила она своё мнение и скрылась на боковой лестнице.

— Опасности для жизни нет, — заключил Ксандр, помогая страдальцу восстановить дыхание. — Для будущих Лагидов тоже, — добавил он.

— Не горюй, — с трудом сдерживая смех, успокаивал Лага царевич, — ещё порадуешь храмовых блудниц, да не вздумай мстить судомойке, сначала следовало заслужить благосклонность несравненной. Мы никому ничего не расскажем. Впрочем, не только тебе не везёт в любви...

— Я услышал мокрый шорох и вышел в коридор, — рассказывал Ксандру прямодушный Лаг, когда царевич оставил их одних. — Видел: Диона мыла пол. Ах, Ксандр, ты будешь смеяться, но со мной случилось нечто непонятное! Движения её показались мне преисполненными изяществом и негой так, словно не кухонная замарашка согнулась над тряпкой, но танцующая нимфа непристойно склонилась, завлекая сатира. И стал я... как олень весной. Ноги мои пошли, руки протянулись, и ладони ощутили сквозь пеплос эти округлости... Но тут Диона стремительно прянула вперёд и, не оборачиваясь, лягнула меня, как лошадка копытом. Послушай, друг, не мстит ли мне Афродита, иначе как могло случиться такое? Принесу жертву богине, скорее бы прислали деньги из Македонии!

Ксандр уже спешил на площадку, где господин Эгерсид установил глиняные и тростниковые манекены. Учитель приступил к отработке силы и точности ударов и уколов.

Неподвижные манекены сменились комьями глины — Эгерсид бросал их, а юноша ловил на остриё меча или пытался рассечь лезвием в полёте. Оказывается, взмахом меча можно отбить даже пущенный в тебя дротик!

Связки-комбинации защит, уходов и атак, прямых и ложных, сначала простых, затем всё более сложных. Полемарх задаёт высокий темп, и Ксандру, несмотря на зимний холод, жарко в толстом стёганом нагруднике.

— В первую очередь защищайся уходом, — учит Эгерсид, — береги оружие, иначе быстро погубишь клинок...

Молодой человек не раз замечал, что за ними наблюдают — чаще врач Нестор со своей помощницей, но иногда, к его удивлению, свет факелов выхватывал из темноты фигуру замарашки-посудомойки.

Однажды после занятий, когда Эгерсид, Ксандр, Нестор и Ксения стояли, прощаясь, возле дома, мимо прошла Диона, и юноше показалось, что её быстрый взгляд, брошенный в сторону дочери Пелопида, вдруг вспыхнул злым пламенем. Впрочем, скорее всего, действительно показалось, он просто устал.

Молодой человек откланялся — пусть господин Эгерсид побудет в обществе Нестора и девушки; минуты такого общения весьма полезны для узника.

Стражники не мешают, спокойно стоят в стороне — они знают о слове, данном спартиатом беотарху.

Ксандр отправился в баню. Приставленный к бане раб явился, услышав шум, но молодой человек обошёлся без его помощи, только велел приготовить всё для следующего посетителя — господину Эгерсиду, конечно, будет угодно принять ванну. Наслаждаясь лёгкостью в теле, Ксандр пошёл в трапезную.

Зал был освещён и пуст, только Диона шуршала тряпкой с мокрым песком, оттирая дощатые столешницы.

— Крепко же ты угостила моего друга Лага, — сказал Ксандр, принимаясь за варёные бобы, козий сыр и разбавленное красное вино. — Не знал, что женщины учатся драться ещё где-нибудь, кроме Спарты.

— Научишься, если не хочешь, чтобы всякий ветрогон швырял тебя на кучу навоза, когда захочет.

Ксандр только головой покачал: ну и нравы были в деревне Дионы...

— Зато дружок твой, видишь, теперь здоровается. Зауважал. На пользу пошло! — продолжала резким голосом замарашка. — Я его только слегка стукнула. Да ты же врач, сам знаешь. Кстати, увидела тебя и вспомнила: посмотри нашего Эвмея, что-то его весь день несло со свистом!

— Почему так долго молчали? — Ксандр вскочил, оставив недоеденный ужин. Ему ли не знать, как опасны заразные кишечные заболевания, кровавый понос, например! Необходимо срочно предпринять меры!

Опасность усугубляется тем, что Эвмей, кроме всего прочего, ходит с корзинами вместе с кухаркой на рынок за продуктами, носит воду и дрова для кухни, а также доставляет пищу для узника и караула.

Взволнованный молодой человек поспешил к эконому. Он не видел торжествующей улыбки замарашки.

Больной раб в ту же ночь был помещён в отдельную каморку. Ксандр наблюдал его несколько дней. К счастью, болезнь оказалась обыкновенным расстройством, хотя и очень сильным. Эвмей довольно быстро поправился, но к кухонным работам его больше не допускали: опасно держать близ котлов человека со слабым кишечником, а обязанность носить пищу в подвал перешла к Дионе.

* * *

Эгерсид возненавидел ночь. Днём он занимался с Ксандром, обдумывал общую последовательность обучения, содержание очередного урока и даже забывал о своей беде с приходом Ксении. Правда, Нестор всегда рядом с нею, но это к лучшему. Пленный спартиат больше не заблуждается относительно своих чувств к дочери прославленного беотарха, и в свою очередь видит, что происходит с этой прекрасной девушкой.

Нет, они не должны оставаться наедине, ибо все враждебные обстоятельства, все условности будут немедленно попраны ими, но, к сожалению, не уничтожены. Спартиату стыдно опасаться за себя, но стать причиной несчастья Ксении... нет, никогда.

Ночь. Нет, не прилетит Гипнос, не даст сладостного забвения, зато придут воспоминания о каменистой суровой Лаконии, придут думы о дочери... Какой стала его Леоника? Она уже взрослая девушка, кто найдёт ей хорошего жениха?

Ночь окутывает мраком землю и душу. Скоро заботливый раб Эвмей принесёт ужин, и будет глуповато улыбаться, глядя, как ест пленный полемарх. Но вот он заберёт посуду, и до самого рассвета узник останется наедине с самим собой.

Привычный лязг засова. Эвмей? Нет, вместо него в камеру вошла женщина в бесформенном, бурой мешковины пеплосе. Капюшон скрывал её опущенную голову, в руках был поднос.

Где Эвмей? — спросил пленник.

— Он заболел, — почти шёпотом ответила служанка, опуская поднос. — Теперь я буду носить тебе еду, мой господин, — и, сделав неожиданно грациозный шаг назад, откинула капюшон.

Взгляд Эгерсида встретился со взглядом приложившей палец к губам женщины. Сердце ударило неожиданно сильно, наполнив тело волной жара. Эти глаза нельзя не узнать. Его любовь, обманутая и преданная.

— Зачем ты здесь, коварный обман, порождение ночи? — если бы ярость шёпота спартиата вырвалась с криком, то разрушила бы стены темницы. — Знаю о тебе всё, подлая рабыня! Вот теперь твой вид соответствует низкой душе. Отвечай, зачем на этот раз прислал тебя Поликрат?

Женщина не испугалась его, наоборот, подступила ближе:

— Да, я была рабыней и хотела заслужить свободу. Знаешь ли ты, что значит унижать себя, переступать через себя? Да, я была готова на всё, чтобы получить свободу. Это правда. Но правда и то, что я полюбила тебя против воли хозяина, была счастлива украденным счастьем и дорого заплатила за свою любовь! Меня заставили покинуть тебя. Зато сейчас я здесь по своей воле. По своей воле надела это рубище, так как я свободна сама и хочу дать свободу тебе! И сейчас моя жизнь в опасности большей, чем твоя! Подумай об этом, а мне пора идти, чтобы не вызвать подозрений стражи.

Она оставила Эгерсиду вино с водой, небольшой хлебец, накрыла одно блюдо другим так, чтобы гоплиты не заметили нетронутой пищи…

— И ещё: ни слова о любви, пока я в этом обличии...

Далеко от камеры узника пролетел в ту ночь Гипнос: в памяти спартиата снова и снова вставала Тира во всём своём обольстительном великолепии. Первая встреча на улицах Мегар; её безумно-прекрасная пляска в дубовой роще; он, уносящий её в своих руках сквозь тьму от злобы вакханок; вновь он спасает её, на этот раз от беотийских мародёров. Недолгое счастье в Орхомене, последний вечер и последняя ночь. Вот почему Тира дарила ему тогда ласки столь упоительные — знала, это в последний раз.

Рабыня. Пусть бывшая. Как и чем заслужила она свободу? Блистательная жрица любви и кухонная замарашка; похоже, она в самом деле рискует жизнью из-за него! А может быть, ложь, как и прежде?

Что происходит с ним самим, почему эта женщина снова вызвала столь сильное смятение чувств?

Пленник воззвал о помощи к образу дочери Пелопида. Может быть, он болен и женщина с глазами Тиры всего лишь видение? Но нет, воспалённые бессонницей глаза не лгут: это она, Тира, расставляет блюда с завтраком на его столике.

— Меня зовут Диона, — говорит женщина и переходит на шёпот. — Так вот, я здесь для того, чтобы вытащить тебя из заключения. Ты спасал меня дважды, теперь моя очередь. Предыдущий побег был неудачен и лишь ухудшил твоё положение. Необходимо благополучно покинуть не только камеру, но и Фивы, где некий Антиф создал целую сеть соглядатаев... поэтому без помощи извне побег невозможен.

— Знаю. Но я дал слово Эпаминонду не думать о побеге, пока не обучу этого юношу, Ксандра.

— Славный мальчик. Сколько же тебе нужно времени?

— На подготовку мастера уходят годы, но неплохим бойцом он может стать уже к будущей осени.

— Ну так ускорь обучение и сдержи слово. Вспомни о дочери, — нанесла безошибочный укол Тира. — А теперь поешь; я не могу уходить с полным блюдом.

* * *

— Диона, здесь гораздо больше, чем обычно, — удивился Ксандр, разглядывая ожидавший его ужин.

— Тебе и надо больше. Видела я, как тебя гоняют. Ешь, иначе недолго протянешь.

Юноша поблагодарил; в самом деле, он едва добрался до трапезной. Повторение в высоком темпе всего пройденного ранее, меч против копья, кинжала и палицы, кинжал против меча и копья. Кроме того, господин Эгерсид требовал от него учебных схваток, как можно больше схваток. Достойных соперников среди товарищей уже не было, и Ксандр скрещивал тупой клинок с бывалыми фиванскими воинами.

Молодой человек едва успел втянуться в ещё более напряжённый ритм занятий и приспособиться к возросшим нагрузкам, как спартиат заставил его облачиться в тяжёлые доспехи гоплита.

Урок заканчивался, но Ксандр оставался в боевой бронзе.

— Воин должен привыкнуть к броне, как к собственной коже. А потому не снимай доспехов, пока я не разрешу! — велел Эгерсид.

Давила тяжесть металла, мешала, сбившись неудобными складками, липкая от пота одежда, зудело немытое тело.

Зато полмесяца спустя, когда Ксандр с разрешения наставника снял переставшую досаждать броню, вымылся и переоделся в новый хитон, его тело словно переродилось, приобрело крепость и твёрдость благородной стали. Казалось, опытный мастер отшлифовал изваяние, в которое вложил без малого год вдохновенного труда.

— А знаешь, спартанский полемарх сделал из тебя собственное подобие, — тонко подметил Лаг, — ты стал очень похож на него фигурой и статью, разница только в размерах!

Сегодня у него свободный день, впервые за долгое время: господин Эгерсид велел отдыхать. Молодой человек направился в сад, не только по привычке. Будет хорошо, если господин Эгерсид тоже выйдет на прогулку, и они предадутся беседе, а не упражнениям.

Но полемарх не один — рядом с ним Ксения, её стройную фигуру в нарядном пеплосе цвета фисташки нельзя не узнать…

— Что ж, тогда я займу беседой врача Нестора! — подумал Ксандр.

* * *

— Итак, время решающих событий наступает, Эриал, — беотарх неспешно расхаживал по кабинету, скрывая внутреннее напряжение.

— Несомненно, — согласился глава многочисленной сети фиванских лазутчиков. — Объединение аристократов в Аркадии угрожает нам уже настоящим, дееспособным военным союзом со Спартой. Аристократическая партия, как видишь, достаточно влиятельна — ведь ей удалось убедить Аркадский союз сделать заявление о недопустимости ввода наших войск в его пределы без официальной просьбы. Послы уже в пути.

— Охотно верю. Недавно наш гармост в Тегее арестовал собравшихся там аристократов, но вскоре отпустил, уступая давлению их собратьев из Мантинеи. Надо сменить малодушного. К счастью, я предвидел подобное развитие событий. Момент выгоден — аркадские демократы будут доблестно сражаться в наших рядах, Спарта же в лице аристократов приобретает слабого союзника. Александр Ферский получил указание немедленно выделить войска в наше распоряжение — пусть тиран послужит доброму делу. Кроме того, прибудут контингенты из демократических городов Фессалии и Эвбеи.

В самом Пелопоннесе нас поддержат аргивяне, мессенцы и демократы Аркадии.

— Но пока Аркадский союз направил просьбу о помощи Спарте и афинянам. Наше вторжение предвидят и боятся его.

— Тем более необходимо упредить противника! — сверкнул глазами Эпаминонд; разгром Спарты и создание панэллинского демократического союза, ради чего он жил и действовал — вопрос нескольких ближайших месяцев...

— Я постараюсь через своих лазутчиков распространить повсюду слухи о нашей неготовности и даже более того, о раздорах с союзниками.

— Правильно, Эриал, так как цель моей стратегии — уничтожение спартанских сил прежде, чем они соединятся с афинскими. Ложные сведения соглядатаям противника необходимо предоставить в ближайшие дни.

— Антиф при помощи подставных лиц ведёт с ними умелую игру. Я доволен им.

— Пусть позаботится также об охране Эгерсида во время моего отсутствия. Знаю, между ними была та женщина, но предупреди его — спартиат скоро понадобится мне живым и здоровым. Теперь о неприятном: меня очень беспокоит молчание человека, благодаря которому мы получали самые ценные известия о намерениях врага. Ты знаешь, о ком я говорю.

— Я могу вывести прямо на него одного из связных, но это значит поставить под угрозу всю цепочку, созданную с таким трудом, — озабоченно произнёс Эриал. — Нужен ещё один человек, способный, верный, знакомый с местностью, нравами и обычаями. Все мои наличные силы уже напряжённо работают, предваряя действия войск. Придётся рискнуть...

— Не стоит. Кажется, я знаю такого человека. Что ты скажешь о Ксандре?

— Из окружения царевича Филиппа?

— Не совсем так. Он из лаконских илотов, его семью вырезали спартанские аристократы во время очередной криптии. Можешь представить, какие чувства питает к ним молодой человек. Разум его укрепляли лучшие мудрецы Эллады, а руку — первый боец Спарты. Я велю сейчас же позвать его...

* * *

Народное собрание, возмущённое словами послов Аркадского союза, рокотало грозно, но пока ещё глухо. Шум смолк, когда с ответной речью выступил Эпаминонд.

— В то время как мы вели войну ради вашей защиты, вы заключаете мир с врагом без нашего согласия. Разве не следует обвинить вас в предательстве? Будьте уверены, мы выступим с войском в Аркадию и будем воевать рука об руку с нашими единомышленниками в вашей стране.

Тем временем Ксандр, испросив разрешения посетить узника в его камере, прощался с Эгерсидом.

— Я уезжаю, господин...

— Далеко ли и надолго?

— Пока ещё не знаю сам.

— Понятно. Значит, у Филиппа, а может быть, у самого Эпаминонда нашлось поручение и для тебя. Можешь не отвечать, чтобы избежать необходимости лгать.

— Глубина моей благодарности за всё, что ты дал мне, безмерна, не знаю, чем и когда смогу отплатить, но...

— Хочешь ещё один урок? — вдруг перебил его Эгерсид. — Здесь и сейчас. Обозначь укол.

Ксандр сделал короткий выпад невидимым мечом и в тот же миг спартиат исчез перед его глазами, но затылок ощутил лёгкое прикосновение ладони мастера.

— Что это было, господин?

— Один из родовых приёмов. Внимательно смотри, запоминай и повторяй...

Вскоре после ухода молодого человека стражники вновь открыли дверь камеры, на этот раз для служанки с ужином.

— Ксандр уезжает, — коротко сказал ей Эгерсид.

— Действую, — ответ Тиры был воистину лаконичным.

* * *

Кухонная прислуга, пугая своим видом ранних прохожих, шлёпала нелепыми сандалиями в сторону рынка. Топот конских копыт заставил её обернуться.

— Далеко ли, Ксандр? — окликнула она сидевшего на великолепном гнедом жеребце юношу.

— К обеду не жди, Диона, — улыбнулся он в ответ.

— Помоги тебе Гермес, — вздохнула из-под капюшона женщина и поспешила дальше, но не к рынку, а к дому Пелопида. Достигнув цели, она перевернула пустую корзину и уселась в тени росшей напротив ворот акации, превратившись в неподвижную кучу грязного тряпья.

Она оживилась, когда на улицу в сопровождении служанки вышла высокая молодая красавица и подскочила к ней боком.

— Подожди немного, дочь Пелопида, мне необходимо поговорить с тобой. Вели служанке оставить нас.

— Я узнаю тебя, дерзкая, — глаза Ксении гневно сверкнули. — Ты приставлена к кухне в доме Эпаминонда и носишь пищу заключённому в его подвале узнику.

— О нём и пойдёт речь. Вели служанке оставить нас!

Немного поколебавшись, Ксения выполнила её просьбу.

— Что же ты хотела мне сказать?

— Ксандр уехал, следовательно, обещание, данное Эгерсидом беотарху, не действует больше. Ты понимаешь, что это значит. Спартиат предпримет отчаянную попытку побега и будет убит, в лучшем случае ранен и закован в цепи. — Тира увлекла собеседницу в тень миртовых деревьев так, чтобы случайные прохожие не обратили внимания на странную пару.

— Ты не та, за кого себя выдаёшь, — произнесла Ксения. — Но что за дело тебе до пленного полемарха?

— То же, что и тебе, — поразила её ответом лжесудомойка. — Не удивляйся: я не всегда была такой и не всегда буду. Да, мы соперницы. Так вот, если Эгерсид окажется на свободе, одна из нас сможет его получить. Если же он погибнет...

— Не хочу даже думать об этом, — не узнала свой голос Ксения, — говори, что я должна делать?

— Всего лишь укрыть его в своём доме на несколько дней...

XI

— Пойми, Евтих, я и сам желаю, чтобы молодой человек получил достойный клер. Не моими ли стараниями стал он пентеконтером — в его-то годы? — говорил надоедливому гостю Поликрат. — Время ли хлопотать о земле, когда над отечеством вновь нависла военная угроза?

— Войне конца не видно, а мальчик может оказаться в числе гипомейонов, так как имение его предков находится в отторгнутой Эпаминондом Мессении, — дребезжал в ответ упрямый старческий голос.

— Спартиаты, чьи клеры остались в Мессении, не будут платить взносы в сесситии, за них это будет делать городская казна. Таково решение Герусии, ты сам голосовал за него. Следовательно, участь гипомейона Лисиклу не грозит.

Ксандр внимательно слушал пререкания архонтов, стоя на верхних ступенях лестницы мегарона.

— Ты что здесь делаешь, лекарь?

— Хочу сообщить господину Поликрату о здоровье Паисия и сказать, что потребуется для его лечения, — улыбнулся Ксандр.

— Иди к себе. Хозяин не любит, когда слушают его разговоры с гостями.

— А если вдруг что-то понадобится?

— Даст знать ударом в бронзовый диск.

— Прости, Никерат, я так недавно в этом доме и не могу знать заведённых в нём порядков. Надеюсь лишь на помощь такого опытного и уважаемого человека, как ты.

Лесть, видно, пришлась вольноотпущеннику по вкусу:

— Слушайся меня и добьёшься расположения могущественного Поликрата. Иди, тебе сообщат, когда гость уйдёт.

Молодой человек удалился с благодарным видом. События последнего времени воспринимались как некая острая игра, столь же увлекательная, сколь и опасная.

Нет, не зря беотарх рекомендовал его Эриалу. Ксандр легко и твёрдо запомнил маршрут, условные знаки, слова и фразы, а добрый конь позволил быстро достигнуть Эпидавра. Хозяин портовой таверны, получив от путешественника особым образом подточенную монету, сам показал ему комнату для ночлега:

— Видно, ты важная птица, — сказал он, оставшись с Ксандром наедине, — только уж очень молод. Пока отдыхай, корабль будет готов к полуночи, коня оставишь здесь.

Ксандр, не снимая широкого пояса с потайным мечом, прилёг на жёсткий кробатос, а через несколько часов небольшая монорема стремительно несла его к острову Питиус, где укрывшись в одной из бухт надлежало переждать следующий день.

Вот он, берег родной и неласковой Лаконии, чернеет неровными зубцами на фоне звёздного неба. Прибрежная галька зашуршала под килем.

— Иди туда, — указал кормчий на седловину меж двух чёрных вершин, — там тропа. Берег держи за спиной. Спарта в двух сотнях стадий впереди. Прощай.

Ксандр прыгнул, ноги коснулись дна. Стараясь не замочить сумку и посох, направился к берегу. Слышал: за спиной вёсла вспенили воду, давая кораблю задний ход.

Родная земля, жестокая, опасная и... любимая. Когда-то она принадлежала его предкам, потом предкам господина Эгерсида, они были сильнее и упорнее. Да, они победили, но и сами стали заложниками побеждённых, подчинив всю свою жизнь одному — удержанию завоёванного господства. Ради этого изнуряли себя потомки победителей военными упражнениями, ради этого проводили они жестокие криптии, Ксандр теперь хорошо знал, почему погибли его близкие.

Возможно, среди победителей со временем будет всё больше таких людей, как господин Эгерсид, и тогда жестокий режим прекратит существование сам по себе, но скорее Эпаминонд принесёт сюда демократию на копьях своей фаланги...

Молодой человек переоделся в сухую одежду и двинулся вглубь побережья.

Рассвет застал его уже на Прасимской дороге. Знакомый с детства край казался опустевшим: меньше стало людей, почти не видно пасущихся стад, невозделанные, заброшенные поля. Лишь изредка встречавшиеся торговцы-периэки сторонились, принимая Ксандра за спартиата, с опаской косились на его длинный кинжал, прицепленный к поясу. Куда большую угрозу представляли шайки отвыкших от труда, озверевших илотов и военные отряды. Опыт путешественника помогал благополучно разминуться как с теми, так и с другими.

Сердце защемило, когда он спустился в долину Эврота; повернуть налево, переправиться через реку и оказаться там, где прошло детство, где погребены родители, сестра и брат. Он даже не видел их могил! Нет, дальше в Спарту без промедлений. Надо помочь Эпаминонду, помочь как можно лучше.

Город, лишённый стен. Сейчас гордые спартиаты не отказались бы от прочных оборонительных сооружений. Поздно! Нет ни денег, ни сил, ни времени. Тем лучше, тайный посланец Эпаминонда легко проникнет в лабиринт знакомых улиц.

Недалеко усадьба Этиона. Хотелось бы увидеть тех, о ком хранятся добрые воспоминания, но нельзя. Он предупреждён: Этион объявлен вне закона и перебрался в Мессению, а его сын Полит ради красного плаща сражался против отца в рядах спартиатов, и попадаться ему на глаза опасно.

Ксандр спрятал кинжал в дорожную сумку и, уверенно одолев последний участок пути, вышел к большому, отделанному мрамором дому, утопавшему в зелени деревьев. Жилище архонта Поликрата, одного из самых влиятельных людей Спарты.

Нет, не зря Эриал заставлял молодого человека раз за разом повторять вымышленную историю врача из Фессалии, волею Случая оказавшегося в чужом городе без средств к существованию.

— Доложу хозяину, — сказал, выслушав его, угрюмый вольноотпущенник. — Есть тут один больной раб, довольно дорогой.

«Никерат, — по описанию узнал угрюмого Ксандр, — исполнитель тайных поручений архонта и важное лицо в его доме».

Вскоре молодой человек повторил свой рассказ самому Поликрату. Он слушал так, словно неспешно размышлял о чём-то другом, время от времени рассеянно кивая, и вдруг зрачки глаз сужались и раздавался внезапный вопрос.

Несколько раз ощущал Ксандр, что здесь его путь может закончиться навсегда — например, когда архонт спросил о здоровье некоего ферского аристократа, умершего незадолго до того, как они с учителем бежали из Фессалии. Только сейчас понял он серьёзность и опасность порученного дела.

«Принесу благодарственную жертву Гермесу, — подумал молодой человек, когда Поликрат, видимо, удовлетворённый ответами, принялся объяснять, что нужно ему от врача, — а если бы этот знатный фессалиец умер неделей позже?»

— Мой эконом Паисий, очень дорогой раб, опасно болен, — говорил, снова глядя мимо молодого человека, архонт. — Наши врачи пытались его лечить, но безуспешно. Они понимают толк разве что в ранах.

Ксандр опустил глаза: вот оно! Тайный лазутчик Эпаминонда, внедрённый к Поликрату, не разоблачён, не схвачен, но болен!

— Вылечишь, — продолжал архонт, — заплачу щедро и золотом!

— Сейчас же осмотрю его, — поклонился Ксандр.

— Никерат обеспечит тебя всем, что нужно. При необходимости обращайся прямо ко мне.

Больной лежал в небольшой угловой комнате второго этажа. Мучительный приступ ослабил на время свою хватку, но белое, как алебастр, лицо хранило печать страданий.

Ксандр принялся подробно расспрашивать эконома о начале и ходе недуга. Тот отвечал неохотно, едва шевеля бескровными губами, словно примирился с мыслью смерти. Чуткие пальцы врача прошлись по животу Паисия. Именно здесь, в верхней части, гнездилась боль, способная скрутить человека в клубок и ввергнуть в беспамятство.

Закончив осмотр, Ксандр призадумался. Несколько лет этот тщедушный, невзрачный с виду человек, ежеминутно рисковал жизнью, добывая ценные сведения и отправляя их в Фивы. Должно быть, он принёс городу пользы не меньше, чем синтагма гоплитов, но напряжение взяло своё, поразив организм в его слабом месте.

Желудочное кровотечение. Далеко не всякому врачу дано лечить смертельно опасную, мучительную болезнь. Если язва разрослась настолько, что вот-вот образует отверстие в стенке важного жизненного органа, то никто, кроме всемогущего Зевса, не поможет больному. Если же нет, ученик Зенона постарается не подвести учителя.

— Вели сейчас же вскипятить воду, — обратился молодой человек к Никерату, — пусть больной пьёт её, чуть тёплую, по фиалу. Любое другое питьё смертельно опасно.

Кормить его следует только сырыми яйцами и оливковым маслом пять раз в день. Завтра я приготовлю необходимые лекарства, а поселюсь в этой комнате, чтобы всегда быть рядом с больным.

Вольноотпущенник, поверив, что перед ним врач не только настоящий, но и искусный, пошёл на кухню, а Ксандр направился к Поликрату; пользуясь случаем, он испросил пропуск для стражи — вдруг задержится, собирая лечебные травы — и разрешение носить кинжал; за городом можно встретить одичавших илотов, а ещё говорят про шайку какого-то разбойника Харитона.

Зенон учил, что, прежде всего, нужно устранить причину болезни, но как это сделать? — размышлял молодой врач, сидя у постели эконома. Тёплая смягчённая вода разбавила едкий желудочный сок, сняв ощущение боли, и Паисий погрузился в сон. Но вот глаза его приоткрылись и нашли Ксандра.

— Крылья совы, верной спутницы мудрой Афины, тенью своей от беды пусть тебя укрывают; милость Гермеса делам многотрудным поможет свершиться, — произнёс молодой человек выученное в Фивах приветствие.

— Пусть и тебе благосклонность Паллады поможет, бог хитроумных заботой своей не оставит, — ответил Паисий, пытаясь привстать от волнения.

— Я послан твоими друзьями, — успокоил его Ксандр, — и, к счастью, в самом деле, кое-что понимаю в медицине. Во всяком случае, больше тех, кто потчевал тебя этой гадостью, — указал он на плошку с дурно пахнущим варевом. Наверное, не обошлось без крысиных хвостов и помёта летучих мышей.

— Слушай... здесь под половицей... пенал с пергаментом... там очень важные сведения. Я записывал всё, пока мог подниматься и слушать... положи его, — с усилием проговорил эконом, объясняя, как найти старую иву, чтобы опустить сообщение в её дупло.

Ксандр обещал исполнить поручение; заодно он принесёт лекарства, а пока придётся ограничиться лёгким круговым массажем живота.

К следующей ночи страдальческая маска на лице Паисия впервые за время болезни сменилась выражением умиротворения. Дело было не в результатах лечения, а в сознании того, что сведения о силах спартиатов и их союзников, о местах и времени встречи войск и о старом льве Агесилае, собирающемся возглавить армию, начали свой путь в Фивы.

Может быть, и ему удастся одолеть недуг? Кажется, этот молодой человек действительно понимает толк в медицине.

Ксандр в углу кухни выжимал сок из листьев подорожника, крошил корень аира, извлекал экстракт из коры крушины, готовил отвары из корней валерианы и семени льна. Так учил Зенон!

Лекарств требовалось немало, а некоторые отвары полагалось употреблять лишь свежеприготовленными, поэтому молодой врач часто совершал набеги в окрестности, а также на городской рынок. Каждую ночь на кухне шла таинственная, непонятная для непосвящённых работа. Слуги относились к молодому человеку с почтением и даже трепетом, а Никерат, с мрачным любопытством наблюдавший за его деятельностью, неожиданно спросил:

— Скажи, яд, наверное, ты тоже можешь приготовить?

— Всякое лекарство — яд и всякий яд — лекарство, — глубокомысленно ответил Ксандр, — всё зависит от меры и способа применения...

Первый раз врач вздохнул с облегчением, когда понял, что процесс роста невидимой внутренней раны остановлен, и она перестала кровоточить. Жизнь больного спасена, при должном лечении он пойдёт на поправку.

Понял это и сам Паисий. Безысходность в его глазах сменилась надеждой и благодарностью к своему спасителю, и он рассказывал ему о механизме власти Спарты, о том, как влияют на его работу происходящие в этом доме события, заодно давая точную характеристику каждому из его обитателей.

— Знаком ли ты уже с Прокной? — спросил однажды Паисий.

— Нет. Кто она?

— Молодая невольница, чьё назначение услаждать тех, на кого укажет хозяин.

— Бедная женщина!

— Не скажи, она делает это с удовольствием. Может быть полезна, так как не прочь похвастаться тем, о чём говорили знатные спартиаты в её присутствии, но опасайся — всё-таки она была служанкой самой Тиры и кое-чему научилась.

— Тира? Никогда не слышал о ней.

— Занималась тем же, что и Прокна. Некий эфор даже влюбился в неё так, что потерял голову. Позже хозяин стал давать ей щекотливые поручения лазутчицы, но Тира, похоже, вела свою игру, и несчастную подарили какому-то персидскому вельможе. С тех пор о ней не слышали. Теперь её место заняла Прокна, хотя ей далеко до своей бывшей хозяйки. Вот что, Ксандр: пока я не могу двигаться, слушай всё, о чём говорят в этом доме, слушай, что обсуждает с гостями за фиалом вина Поликрат, слушай и сообщай мне. Мы выберем важное и отправим сведения в Фивы.

Молодой человек и без того держал глаза и уши широко открытыми, но состояние Паисия обязывало его быть больше врачом, чем лазутчиком. Теперь же больному легче. Первая попытка — и он услышал ненавистное имя, узнал кое-что о делах Лисикла; но так ли уж это важно для Эпаминонда? Вдобавок ко всему, попался на глаза Никерату.

Паисий, выслушав его сетования, поднял вверх худую руку: узкий люк в потолке был сделан так искусно, что было невозможно различить его взглядом, и давал возможность оказаться как над мегароном, так и над любой из комнат второго этажа, включая кабинет Поликрата.

Ксандр встрепенулся:

— Мой учитель Зенон определяет болезнь сердца при помощи специальной слуховой трубки. Нам бы такая не помешала.

— Я укажу тебе хорошего ремесленника, он сделает трубку по твоему описанию. Хозяин оплатит работу. Скажи ему, что этот инструмент необходим для моего лечения.

Задумано — сделано; вскоре Ксандр возвращался от ремесленника с готовым изделием в сумке, в очередной раз преодолевая искушение свернуть к дому господина Эгерсида. Вдруг его внимание привлекли люди, собравшиеся на одной из небольших площадей.

«Никогда не следует пренебрегать тем, о чём говорят в толпе», — подумал лазутчик, пробираясь к пожилому бедно одетому спартиату, овладевшему вниманием сограждан.

— Такого полководца, как Ификрат, надо поискать, — важно говорил он. — Я был в неудачной для нас битве при Лехее и видел его в деле! Теперь, когда союзники-афиняне назначили его командующим, а во главе наших войск встал старый лев Агесилай, против фиванцев выступят два лучших стратега Эллады! Поверьте старому воину, врагу конец!

Толпа ликовала, предвкушая возрождение могущества Спарты.

В доме архонта, напротив, царила мрачная озабоченность.

— Что случилось? — спросил молодой человек Никерата, угрюмого более чем обычно.

— Эпаминонд уже в Немее, — проворчал в ответ вольноотпущенник.

Паисий, узнав новость, приподнялся на ложе:

— Вот шаг, достойный настоящего стратега! Фиванский полководец своим движением не только пресёк пути соединения войск противника, но получил возможность нанести поражение афинянам и спартиатам по очереди. Теперь гляди в оба глаза, Ксандр: скоро соберутся влиятельные люди для обсуждения ответных мер.

Лаборатория на кухне — очень удобный наблюдательный пункт. Блюда готовятся изысканные, но в небольшом количестве. «Следовательно, Поликрат ожидает всего лишь одного-двух человек для серьёзной беседы», — заключил Ксандр, направляясь в комнату Паисия. Он почти достиг двери, когда женский голос заставил его обернуться.

— Ты и есть тот молодой врач, о котором столько говорят?

— А ты конечно же та самая Прокна, о которой тоже немало говорят?

Хорошенькое личико избалованной женщины, вычурная причёска, ноги обуты в изящные плесницы на каблучках.

Ксандр выдержал её взгляд, высокомерный и оценивающий одновременно.

— Говорят, ты красива. Теперь я вижу, это правда.

— Ты похож на молодого благородного спартиата, — высокомерие в глазах Прокны сменилось интересом. — Никогда бы не приняла тебя за врача, да ещё умелого, ведь сам господин Поликрат доволен тобой. Наверное, ты хорошо разбираешься в снадобьях, придающих коже упругость и гладкость, владеешь искусством приготовления белил, румян и помад?

— Думаю, в этом искусстве есть свои мастера. Мне же лучше известны средства исцеления, а не украшения тела.

Молодая женщина тем временем сумела незаметно придвинуться ближе; он ощутил её внутренний жар и готовность собственной крови вспыхнуть в ответ. Всё труднее даётся спокойная речь, обдуманные ответы. Надо уйти, но... Мужская гордость берёт верх над благоразумием, противится бегству.

— Ах, ты занимаешься телом? Меня как раз кое-что беспокоит. Идём ко мне, покажу.

«Даже своё поведение определить не можешь, философ несчастный», — ругал себя Ксандр, с горящими щеками идя вслед за женщиной и помимо воли задерживая взгляд на её формах.

— Это моя комната, — сказала Прокна, указывая на широкое убранное ложе. — А это дверная задвижка. Обычно я закрываю её на ночь, но могу и открыть.

— Ты хотела мне что-то показать? — не узнал своего голоса Ксандр.

— Вот, взгляни, — холёные пальчики расстегнули единственную фибулу, державшую пеплос на округлом плече. Верхняя часть одеяния упала до пояса.

— Вот, взгляни, — женщина подхватила грудь, словно прицеливаясь ею в лицо остолбеневшему врачу.

— Она... она здоровая, — выдавил из себя Ксандр.

— А я и не говорю, что больная. Взгляни, какая красивая!

Ксандр бросился вон из комнаты, а вслед ему звенел смех, издевательский и призывный.

«Хорошо, что никого не было в коридоре», — с этой первой осознанной мыслью ворвался он в комнату Паисия.

— Похоже, ты познакомился с Прокной, — тихо произнёс тот, глядя на его пылающее лицо. — Увы, молодые сердца так уязвимы для Эроса.

Ксандр молча налил в фиал тройную дозу успокоительного отвара и выпил в два больших глотка.

— Быть может, — продолжал Паисий, — ты понравился ей, и теперь Прокна постарается удовлетворить своё желание. Нельзя делать её врагом; она может затруднить твоё пребывание здесь или даже догадаться о его истинной цели. Тогда конец нам обоим. С другой стороны, если Поликрат узнает, что ты сошёлся с его рабыней, тебя в лучшем случае выгонят с позором, заплатив за труды ударами палок. Положение сложное. Здесь надо вести тонкую игру, посильную разве что опытному мужчине, находчивому знатоку женщин...

— Что это было? — глухо спросил Ксандр. — Совсем недавно я видел женщину, прекрасную, как богиня, — он вспомнил дочь Пелопида, — возвышенную и утончённую, чьё благородство души находится в дивной гармонии с её красотой. Признаюсь, я любовался и восхищался ею, но никогда не испытывал ничего подобного. А эта... Прокна, готовая разделить ложе с любым, на кого укажет хозяин, едва не заставила меня забыть обо всём. Почему?

— Потому, что с богинями не спят, им поклоняются. Запомни главное: ты не имеешь права на ошибку, ибо от тебя сейчас во многом зависят жизни и судьбы тысяч людей, а может быть, и целых государств...

«А если Прокна всего лишь пошутила, — размышлял Ксандр за ужином в общей трапезной, — и случай не будет иметь последствий? Тогда напрасно Паисий придаёт ему такое значение».

Застольный шум вдруг умолк. Головы домашней прислуги, как по команде, повернулись в одну сторону: покачивая бёдрами, к длинному столу неторопливо приближалась та, которая занимала его думы.

— Подвиньтесь! — потребовала она, занимая место напротив Ксандра.

— Какая честь! — воскликнул её сосед. — Что заставило тебя снизойти в нашу трапезную?

— Захотела и пришла. Эй, фиал вина и яблоко мне!

Кухонная рабыня поспешила исполнить волю приближённой господина.

Прокна сделала несколько глотков и впилась масляным взглядом в начинавшего краснеть Ксандра.

— А не хочешь ли варёной чечевицы и лука? — не унимался её сосед. — Я охотно поделюсь и запрошу недорого: только погладить тебя разок-другой.

— Тогда погладят палками твою ослиную шкуру, старый огрызок. Лучше принеси свою флейту: господин ожидает гостей, и мне полезно поупражняться в танце...

Вскоре трапезная огласилась мелодией, которую с неожиданным мастерством извлекал из флейты тощий раб. Остальные участники вечерней трапезы образовали круг и отбивали такт ладонями, всячески одобряя искусство Прокны, черпавшей вдохновение в возбуждённом, переходящим в откровенное желание внимании мужчин.

«Да ведь это всего лишь череда непристойных поз, кое-как связанных воедино, — отмечал Ксандр сквозь знакомый стук крови в ушах. — Но как действует!»

— Ты что вытворяешь, скверная девчонка? — раздался рёв вошедшего Никерата.

— Упражняюсь в танце, — выпятила ему навстречу грудь Прокна. — Я хочу, чтобы мой господин Поликрат и его благородные друзья были довольны мною!

— Вон отсюда, бездельники! — взвыл Никерат.

Ксандр счёл за благо незаметно исчезнуть, смешавшись с домашней прислугой. В дверях он ощутил знакомый запах розового масла, и тут же Прокна плотно к нему прижалась.

— Я танцевала для тебя, — шепнула она прямо в ухо. — Жду...

«Верно поступал мудрый Зенон, изнуряя твой разум изучением наук, — корил себя Ксандр, пролезая сквозь узкий люк в пространство между крышей и потолком. — Верно поступал и господин Эгерсид, изнуряя твоё тело упражнениями. Появились лишние силы, и вот одна из тех, от чьих чар предостерегали в Академии, волнует тебя; думать же следует только о деле».

Сжимая слуховую трубку, он осторожно пополз туда, где тонкие лучи света указывали крохотную щель в кипарисовых досках потолка мегарона. Долго слушал, боясь пропустить хотя бы единое слово. Ничего интересного, сплошные сетования на медлительность афинян и упрёки в адрес союзников.

— Ты ничего не забыл? — спросил его Паисий, когда молодой лазутчик сообщил ему содержание подслушанного разговора.

— Ничего. Я всё же постараюсь решить задачу, о которой ты говорил, — ответил Ксандр, выходя в тёмный коридор.

Нашёл нужную дверь, осторожно поскрёб её.

— Кто там? — приглушённый голос Прокны прозвучал сразу, так, будто она ждала у входа.

— Врач. Хочу ещё раз посмотреть то, что тебя беспокоит.

— Иди же... подожди, нужно закрыть задвижку... не спеши, я расстелю покрывало на полу, ложе скрипит... да не спеши так, сними хитон. О, какой ты сильный, женщину следует обнимать нежнее... — слышал он горячий шёпот. — Давай же я научу тебя всему. О, как я мечтала об этом! — воскликнула Прокна, и её жаркий полушёпот сменился приглушёнными стонами.

Ксандр забыл о времени — оно летело быстро, как во сне, и только забрезживший рассвет заставил его поторопиться с возвращением в комнату Паисия.

Эконом не спал.

— Напомню ещё раз. Прокна должна интересовать тебя лишь в той мере, в какой она полезна или вредна для дела, — вернул он молодого человека к действительности. — Беспокоит меня и другое: что предпримут спартиаты в ответ на шаг Эпаминонда. Я уже не чувствую боли; утром встану, а завтра посещу дворец Агесилая. Попытаюсь что-нибудь узнать через своих добрых знакомых из царской свиты.

Ксандр решительно возразил: лечение даёт лишь первые благоприятные плоды и о подобных подвигах даже думать нельзя. Что же касается намерений спартиатов, то, скорее всего, они ещё не определились после того, как Эпаминонд разрушил их прежние планы внезапным броском к Немее. Сейчас фиванский полководец наращивает силы за счёт своих сторонников из Аркадии — они подходят целыми отрядами. И ещё: Паисию не следует беспокоиться из-за Прокны, ведь он сам предупреждал об опасности для лазутчиков со стороны разочарованной в своих ожиданиях женщины...

Эконом был вынужден удовлетвориться слабыми жидкими похлёбками и протёртыми пресными блюдами, разрешёнными врачом. Сам же Ксандр собирал и процеживал слухи, выбирая крупинки ценных сведений; пока ничего нового — войска Спарты и союзные лаконские контингенты выжидают в самом городе и близ него, а на улицах ругают Ификрата, так как афинский стратег не думает покидать пределов Аттики.

В ожидании более достойной добычи лазутчик умудрился при помощи нехитрого приспособления из бруса и дубового клина бесшумно увеличить щель меж досками потолка мегарона; теперь можно не только слышать, но и кое-что видеть. Глубокой ночью он, сняв сандалии, крался в комнату Прокны и покидал её под утро.

Молодая женщина вела странный образ жизни. Освобождённая приказом хозяина от домашних работ, она до полудня валялась в кробатосе, потом, лениво зевая, слонялась по комнате, куда ей доставляли отдельно приготовленную еду, с помощью одной из девушек-рабынь умывалась, умащивалась ароматами, и проводила остаток дня за металлическим зеркалом, украшая лицо, сооружая сложные причёски, наряжаясь в оставшиеся от предшественницы платья. Ночью, потягиваясь в истоме, ждала врача, так похожего на благородных молодых спартиатов, ублажать которых для неё, рабыни, не только честь, но и наслаждение. Иногда, в отсутствие господина, она требовала флейтиста и спускалась в мегарон для упражнений в танцах.

Никерат поведения Прокны не одобрял, ворчал, называл её постельным животным и частенько вспоминал Тиру:

— Вот это была женщина! Прокна по сравнению с ней всё равно, что телка рядом с ланью, — но поделать ничего не мог, так как молодая женщина подчинялась только Поликрату.

— Завтра не приходи, — сказала однажды Прокна, любуясь в лунном свете своей вытянутой вверх ногой.

— Почему? — изобразил огорчение Ксандр.

— Хозяин ждёт гостей, велел готовиться. Если я проведу ночь с тобой, у меня просто огня для них не останется!

— И кто же эти счастливцы?

— Некий Стесилай и его друзья. Не будем о них, сейчас рядом ты, — потянулась она к Ксандру, ласкаясь щекой о его живот и бёдра.

Паисий уже поднимался и даже похаживал по комнате.

— Стесилай? Настоящий спартиат, двух слов связать не может, — дал он исчерпывающую характеристику в ответ на вопрос Ксандра. — Огромен, силён, страшен. Он лохагос, то есть птица не столь высокого полёта для нашего господина.

В чём же тут дело? Должно быть, вот что, — принялся он рассуждать вслух: — Агесилай, став главнокомандующим, сменил некоторых командиров на ответственных должностях людьми, способными добиться победы в бою. В числе отстранённых конечно же были и ставленники Поликрата, но архонт смотрит в будущее. Военная опасность минует, царская власть будет снова ограничена, способных военачальников потихоньку уберут в тень, к руководству армией приставят тех, кто угоден истинным правителям Спарты. Но плохи же дела Поликрата, если он обращает внимание на таких, как Стесилай! Слушай, Ксандр, сделай вид, что не можешь дождаться следующей встречи с Прокной, и попроси узнать, когда эти вояки выступят в поход.

«Странно, я прекрасно знаю цену Прокне, — размышлял молодой человек, направляясь к рыночной площади, — но как тяжело думать о том, что ей предстоит ублажать лохагоса!»

Вдруг он увидел Поликрата в окружении нескольких важных старцев; судя по всему, они шли к дому хозяина. Ксандр поспешил обратно, предупредил Паисия, прихватил слуховую трубку и пролез в потолочный люк.

На этот раз старание было вознаграждено: Ификрат готовит корабли, чтобы доставить войска в Пелопоннес морем! Афинский стратег просит правительство Спарты организовать всё для их высадки, встречи, размещения и последующего движения в Аркадию.

Затаив дыхание, лазутчик слушал и запоминал названия пунктов высадки, ожидаемое количество кораблей и войск в каждом из них, маршруты последующего выдвижения. Узнал и сроки подхода афинян — через полмесяца.

Обсудив, на кого возложить обязанности по встрече союзников, старцы приняли неожиданное решение — поскорее выпроводить Агесилая в Аркадию поближе к Эпаминонду — и простились с хозяином задолго до вечера.

— Царь мешает архонтам распоряжаться в городе, — объяснил Паисий, составляя донесение.

Ксандр поспешил в трапезную, забрал ужин для больного и вернулся на свой пункт наблюдения.

Вовремя! Поликрат принимал очередного посетителя, и его голос отчётливо доносился из мегарона:

— Помня о твоих заслугах и учитывая ходатайство почтенного Евтиха, я предпринял некоторые меры, и на днях Герусия вынесет официальное решение. Девушка будет обязана исполнить его как добрая спартиатка, ибо в данном случае правительство, заменяя её родителей, заботится о сохранении и благополучии лучших родов Спарты. Ты получишь жену и хороший, хотя и запущенный, клер недалеко от города. Не спеши с благодарностью — тебе ещё представится случай её проявить. Помни, хотя в жилах твоей невесты течёт благородная кровь, её дед в своё время сумасбродно помышлял об изменении устоев государства. То же самое делал и её отец, случайно ставший полемархом. Сейчас его вспоминают как героя Левктр. Впрочем, пусть вспоминают и впредь, к вящей славе рода. Твоего рода, Лисикл!

Ксандр слушал с нарастающей тревогой, сердце его билось сильнее и сильнее, а от звука ненавистного имени он вздрогнул, как от удара хлыстом.

— Гогов совершить для тебя любое дело, благородный Поликрат, — раздался голос Лисикла. — Когда я увижу невесту?

— Не раньше, чем Леонике официально сообщат решение Герусии. Пока же готовь свадьбу и не забывай, на следующее утро после неё ты, по нашим обычаям, должен отправиться в войска!

Разговор, судя по всему, заканчивался, и Ксандр, пачкаясь в пыли, пополз к люку.

— Услышал нечто важное? — выжидательно глядя на молодого человека, спросил Паисий. — Ты взволнован.

— Ничего интересного для Эпаминонда, но кое-что важное для меня, — ответил Ксандр, связывая верёвкой свой дорожный плащ. — Дай мне донесение, я положу его в тайник. И прошу тебя, спусти эту верёвку из окна через два часа.

Крадучись обогнув дом, Ксандр увидел, как горевшие у входа факелы осветили спускавшегося по мраморным ступеням спартиата. На мгновение он, словно почувствовав чей-то взгляд, повернул голову, и лазутчику показалось, что эти холодные беспощадные глаза отыскали его в густой тьме. К счастью, только показалось.

Были ли годы странствий вместе с Зеноном, Академия, встреча с царевичем Филиппом? Время свершило свой круг и вернулось в некую исходную точку, когда он, Ксандр, ещё не зная, зачем, выслеживал в ночных улочках Спарты убийц своих близких.

Так вот каким путём думает поправить свои дела этот кровожадный честолюбец. Хочет прибрать к рукам клер господина Эгерсида, женившись на его дочери.

Ксандр догадывался об этом, подслушивая разговор в мегароне, но отказывался верить, пока не было названо имя. Он знал, что не оставит Спарту, не повидав Леонику, но рассчитывал сделать это перед самым уходом — так безопаснее. Теперь же придётся навестить её поскорее...

Впереди послышался звон металла. Стража!

— Стой, кто идёт?

— Лохагос Лисикл.

— Привет тебе, Лисикл, — окружили молодые воины своего кумира. — Наслышаны о твоих подвигах. Говорят, ты приехал жениться? — задал вопрос один из стражников.

Ксандр, воспользовавшись тем, что внимание спартиатов было отвлечено, скользнул в крону оказавшейся поблизости магнолии.

— Верно говорят. Но пока не женился. Несите службу, — махнул рукой Лисикл и зашагал дальше.

Ксандр устремился вслед за Лисиклом, нагнав его прежде, чем тот свернул к отдельно стоявшему скромному на вид дому, окружённому изгородью из барбариса. Постучав колотушкой, лохагос скрылся в дверях, а лазутчик принялся изучать хозяйственные постройки, бестолково разбросанные среди украшавших двор фруктовых деревьев. Видно, не богат переживший своих павших в битве сыновей и случайно ставший архонтом Евтих; теперь хлопочет для Лисикла, в надежде, что родственник согреет его старость...

Задерживаться больше нельзя, быстро к тайнику. Страшно подумать, если бы стражники задержали его и обнаружили сообщение! Избавившись от пенала, Ксандр взглянул на небо: отмерянные два часа истекали. Пробравшись к дому Поликрата, юноша на одних руках взвился по сброшенной из окна верёвке.

— Ты хочешь сказать, что всё это время сообщение было при тебе? — рассердился Паисий, выслушав исповедь Ксандра. — О, легкомысленный, представляешь ли ты, какому риску подвергал не только себя, но источник важнейших сведений, который спартиаты безуспешно пытаются обнаружить уже несколько лет, и дело важности государственной?

— Ты прав, я не должен был ставить под угрозу интересы столь высокие, но донесение всё же благополучно достигло тайника, пойми также и чувства, владеющие мной. Поручение Эпаминонда давно исполнено, и лишь долг врача удерживал меня здесь. Ныне исполнен и он: ещё несколько дней — и ты сможешь выходить из дома, даже делать лёгкую работу. Я приготовлю тебе запас лекарств, оставлю подробные письменные указания о лечении, питании и поведении, и прошу лишь помочь мне уйти в скором времени. Подумай, Паисий, я действую в интересах Фив не будучи гражданином этого города, и даже не ради награды.

— Не обижайся, Ксандр, я всего лишь напомнил тебе об ответственности, — смягчился Паисий и перевёл разговор на другое: — Стесилай и два его дружка, да ещё Лисикл. Все четверо лохагосы. А ведь под их командованием находится треть всех подразделений, укомплектованных коренными спартиатами. Несомненно, Поликрат возлагает на молодых командиров особые надежды.

* * *

Несколько дней подряд Ксандр собирал лечебные травы, готовил лекарства и писал подробные наставления для больного. Сначала нужно сделать всё необходимое, а затем...

«Да ты просто боишься встречи с Леоникой и потому оттягиваешь её! — наконец сказал он себе. — Смотри, застанешь её женой Лисикла!»

Решительно перекинув через плечо медицинскую сумку, он вышел из дома через ход для прислуги, чтобы избежать встречи с Прокной в мегароне.

По мере приближения к цели Ксандр невольно умерил свой быстрый шаг: а вдруг Леоника не имеет ничего против брака с молодым, но уже прославленным командиром?

...Красавица прошла мимо, обратив на молодого человека внимания не больше, чем на дерево или угол здания. Удар, поражающий, словно молния Зевса! Ксандр немного постоял и двинулся следом, любуясь ею, одетой в короткий белый пеплос.

— Эй, Леоника, ты обзавелась новым рабом? — крикнула похожая на пехотинца спартиатка, куда-то спешившая со своей корзиной.

Девушка резко обернулась, в глазах её вспыхнуло тёмное пламя, готовое испепелить дерзкого, но мгновением позже гнев сменился удивлением и восторгом.

— Ксандр! Ты ли это? Вернулся!

— Привет тебе, Леоника. Это действительно я, твой недостойный товарищ по детским играм.

— Конечно, недостойный: исчез так внезапно, даже не простился. Этион объявил о твоём побеге лишь незадолго перед вторжением фиванцев и сказал мне по секрету, что сам отпустил тебя вместе с Зеноном в качестве ученика, но в то же время не хотел нарушать в глазах рабов им же установленный порядок получения свободы.

— Всё так и было, — улыбнулся Ксандр.

— Ты вернулся вместе с Зеноном? Где он?

— Готов поведать тебе обо всём, но, боюсь, мой рассказ не будет коротким.

— Тогда прошу ко мне. Не пойду сегодня в палестру. Как ты изменился, — оглядела она Ксандра. — Если бы не твой хитон, никто бы не отличил тебя от спартиата.

— И всё же ты сразу узнала меня, — ответил Ксандр.

— Скорее угадала.

— Я был в Афинах, — продолжал Ксандр, входя в небольшой, по-спартански обставленный мегарон. — Мы с учителем оказались там после долгих скитаний по Элладе, в ходе которых он обучал и просвещал меня. К сожалению, я постиг лишь малую часть его искусства врачевания, малую часть его обширных познаний, малую часть его философии, ибо случилось несчастье. Бездарные завистники представили Зенона в глазах властей фиванским лазутчиком, он был схвачен; мне же с трудом удалось бежать. Случай и Провидение привели меня сюда, чему я безмерно рад, несмотря на грозящую опасность, ибо встретил тебя, Леоника.

— О какой опасности ты говоришь? — хозяйка дома жестом предложила ему сесть на скамью.

— Но ведь для всех я по-прежнему беглый раб, — грустно улыбнулся Ксандр. — Мне известно, что случилось с Этионом, о возможном поведении его сына, Полита, судить трудно. Вот почему я предпочитаю, чтобы никто, кроме тебя, не знал о моём присутствии в Спарте.

— Подожди, сейчас принесу еду, встрепенулась Леоника. — Ты же мой гость. Старый Алким умер, а Дота едва передвигает ноги и почти ничего не понимает. Так что теперь не она моя служанка, а скорее наоборот.

«Вольно или невольно дочь Эгерсида показала, что не видит во мне раба», — подумал Ксандр, когда девушка вернулась с глиняным блюдом.

— Ешь. Нравится? Я сама готовлю, — девушка искренне гордилась своими кулинарными способностями.

— Как тебе это удаётся?

— Ну, бросаю в котёл одно, другое... Что под руку подвернётся. Угощайся, я сегодня уже ела. Пожалуй, ты прав. Не стоит связываться с Политом; хотя он и сражался на нашей стороне, но ведь против родного отца. Теперь у него красный плащ спартиата, осталось только жениться на девушке хорошего рода, к чему он и стремится.

— Вот как?

— Хочет, чтобы я вышла за него замуж.

— Даже сейчас, когда твоим браком занимается, отложив все дела, сама Геру сия?

— Ну, хватит, — красивое лицо Леоники вспыхнуло гневом. — Мало того, что подруги несут всякую чушь, — теперь ещё и ты! Да откуда тебе, недавно пришедшему в Спарту, известны эти глупые слухи?

— Я зарабатываю на жизнь искусством врача, лечу эконома архонта Поликрата и живу в его доме. Недавно там был архонт Евтих: он хлопотал, желая обеспечить своего родственника хорошим клером путём женитьбы. Так вот, если подруги называют твоим женихом лохагоса Лисикла, то, боюсь, они говорят правду. Кстати, он тоже успел побывать у Поликрата и уже готовится к свадьбе.

Возмущение в глазах Леоники быстро сменилось тревогой:

— Но... но никто из представителей власти не говорил со мной...

— Тебя вызовут в Герусию, объявят решение, и ты, как добрая дочь Спарты, будешь обязана с благодарностью исполнить волю старцев.

— Антикратид — ты помнишь его, брат Иолы, он ещё дрался с Лисиклом у Платанисты — говорит, что этот лохагос не спартанский командир, а восточный деспот. Не могу представить себя с ним, — воскликнула девушка, и Ксандр с удовольствием отметил гримасу отвращения на её лице.

— Но Лисикл занимает неплохое положение, со временем пойдёт ещё дальше. Кроме того, при своей жестокости он довольно красив.

— Что ты говоришь, Ксандр? Хочешь, чтобы я запустила в тебя этим блюдом?

— Прости, я всего лишь убедился, насколько тебе не хочется связывать жизнь с молодым лохагосом, хотя и не понял, почему.

— Он уже был женат на молоденькой девушке, подруге Иолы, и та рассказала ей всё. Лисикл дважды ложился с ней, после свадьбы и ещё год спустя. Всякий раз он истязал её, без чего не мог прийти в нужное для исполнения супружеских обязанностей состояние, но беременности жены так и не добился. Несчастная через два года вернулась к родителям, опозоренная как пустоцвет. А между тем в её роду бесплодных не было! Кто теперь женится на ней? Так что же, мне повторить её судьбу? Отказаться от лучших друзей — семьи Антикрата — из-за вражды его сына с Лисиклом?

Дверь со скрипом открылась и в комнату, шаркая ногами, вошла согбенная старушка.

— Господин... господин вернулся... дайте мне омыть его ноги...

— Это Ксандр. Помнишь его? — попыталась оживить её память Леоника и, не добившись успеха, заботливо вывела из мегарона. — Дота видит своего господина в каждом госте. О, если бы отец был здесь! А теперь этот лохагос, который спит со своими бойцами, зарится на его земли и на его дочь!

— Верно? — встрепенулся Ксандр.

— Антикратид говорил... — устало ответила Леоника и вдруг подозрительно взглянула на собеседника: — Кстати, почему ты до сих пор не спросил о моём отце?

— Я знаю о том, что он исчез после битвы при Левктрах, но твёрдо верю также и в то, что он жив, здоров, постоянно вспоминает тебя, и надеюсь, вы скоро увидитесь, — произнёс Ксандр: приходится скрывать правду от дочери господина Эгерсида, обязывают клятва и интересы дела. — Но как ты жила все эти годы?

— Сначала обо мне заботился Этион, помогает друг отца Антикрат, а ещё, — чуть понизила она голос, — время от времени я нахожу под дверью небольшой кошелёк с серебром!

— Ещё одно доказательство того, что господин Эгерсид жив, — воскликнул молодой человек. — Но ты упомянула о его друге? Быть может, он в силах помочь?

— Конечно! — повеселела Леоника. — Он стал полемархом, да и царь Агесилай ценит его. Завтра же навещу Антикрата и расскажу ему о намерениях архонтов и Лисикла!

— Кроме того, ты всегда можешь заявить Герусии, что считаешь своего отца живым до тех пор, пока не будут предъявлены бесспорные доказательства обратного, а раз так, никто не правомочен распоряжаться твоей судьбой!

Девушка даже наморщила свой красивый лоб, постигая правовой смысл сказанного:

— Слушай, Ксандр, как тебе удаётся придумывать такие умные вещи?

— Есть такая наука, логика, — не без гордости ответил молодой человек, — чьи положения лежат в основе всех правильных умозаключений. Правда, в Спарте она не в почёте; как-нибудь скажу, почему.

Прощаясь, Леоника спросила:

— Когда ты теперь придёшь?

— Завтра же. Будь готова на всякий случай к встрече с Лисиклом — вдруг появится. И ещё... — он немного замялся. — Может быть, брак с ним так ненавистен тебе ещё и потому, что кто-то сумел задеть твоё сердце?

— Есть один, — простодушно призналась девушка. — Но вот беда, он женат!

«Что ж, радуйся: красавица не видит в тебе раба. Печалься — она не видит в тебе мужчину», — старался противопоставить доводы разума буре овладевавших им чувств Ксандр, подходя к дому Поликрата.

Там его встретила лёгкая суматоха — явно готовились к какому-то событию. Прокна, облачённая в полупрозрачные ткани, ярко накрашенная и звенящая каскадом блестящих украшений, занималась с небольшим оркестром в мегароне.

Паисий, к удивлению врача, был не только на ногах, полностью одет, но и отдавал распоряжения прислуге.

— Ты сам сказал, — увлёк он Ксандра в сторону, — что скоро я смогу выполнять лёгкую работу и, к моей радости, оказался прав.

— Будь осторожен. Коварная болезнь при нарушении предписаний способна нанести новый удар, внезапный и сильный. Но что здесь происходит?

— Поликрат был вызван на срочное заседание Герусии. Тем не менее, уходя, он приказал готовиться к приёму гостей, тех самых... Важно другое: посыльный Герусии, мой приятель, сообщил, что войска Эпаминонда стремительным броском ворвались в Тегею и с ходу овладели крепостью, на которую спартиаты возлагали такие надежды! Теперь фиванский полководец находится всего лишь в двух переходах от Спарты, а перед ним только слабое ополчение аркадских аристократов. Так вот, Ксандр, если наше сообщение повлияло на решение стратега, то поработал ты здесь не зря.

XII

— Я проверил надёжность состава, как ты велела, госпожа, — важный, богато одетый восточный купец склонился в поклоне перед кухонной замарашкой. — Раб, отведав пищу с подмешанным зельем, впал в бессознательное состояние и очнулся только через восемь часов, так что даже возникло опасение за его жизнь.

— Напомни ещё раз каждому его обязанности, Исфандиар, — сказала Тира, пряча в складках одежды плоский медный сосуд.

— Будет исполнено, госпожа, но мы, все четверо, давно готовы к этому дню, — ответил купец.

Укрыв лицо низко надвинутым покрывалом, женщина покинула лавку через потайной ход. Некоторое время она ходила по рыночной площади, круто меняя направления движения, затем, наполнив корзину, двинулась в обратный путь. Почти у самого дома беотарха Эпаминонда потрёпанный жизнью гуляка рванул ткань с её головы:

— Ну-ка, козочка, покажи свою рожицу! — но отстал, охлаждённый потоком отборной брани.

— Слова под стать образине, — покачал он головой вслед скрывшейся за поворотом женщине.

Сухощавый тонкогубый мужчина отделился от группы немолодых фиванцев, обсуждавших неподалёку новости из Аркадии.

— Конечно, можно вымазать лицо сажей и спрятать тело в грязные лохмотья, — сказал он подошедшему к нему гуляке, — но глаза всегда выдают человека... А ещё зубки, красивые ровные белые зубки. Ты обратил на них внимание?

— Нет, она ругалась, как старый наёмник.

— Ничего, ещё успеешь полюбоваться. Я подарю их тебе, все тридцать два, вырванных мною собственноручно!

— Мы арестуем лазутчицу сами, или вызвать наряд стражников?

— Подождём ночи. Возьмём спящую, прямо в её каморке. К тому же стража в доме Эпаминонда теперь подчиняется мне, и я могу входить в дом беотарха, когда пожелаю!

* * *

Тира заперла дверь деревянной задвижкой и разгребла служившее ей постелью тряпьё. Рука прикоснулась к прохладной керамике полуамфоры благородного хиосского вина. Нелегко было доставить сюда такой большой сосуд втайне от других обитателей дома! Сломала печать, влила в узкое горло содержимое медной фляги, вновь залила пробку растопленным на лампионе воском, приложила к нему круглый камень с неразборчивой подписью.

Осталось сделать так, чтобы ужин для стражи был готов как можно позже, когда ночь полностью вступит в свои права...

* * *

— Благодарите, что я вовремя заметила червей, они всплыли, когда еда была почти готова, — успокаивала сердитых стражников Тира, наполняя их большие глиняные плошки. — Пришлось тащить новый мешок с бобами и варить всё заново. Надо было угостить вас червяками, ничего, слопали бы!

Воины понемногу прекращали грозить кухонной прислуге расправой — ужин, поданный вместо испорченного, был действительно неплох, щедро сдобрен приправами и вызывал жажду.

— Хорошо бы всё это чем-нибудь запить, — подал мысль один из стражников.

— Сейчас принесу. У меня только две руки, — огрызнулась Тира. Побегали бы как я, с горячими котлами...

— Целая полуамфора! — воскликнул начальник караула, большой любитель выпить, когда женщина вновь появилась, сгибаясь под тяжестью сосуда. — Да ещё хиосское! Что случилось с экономом, откуда такая щедрость?

— Какое мне дело? Что дали, то и принесла. Наверное, решил ублажить ваши глотки, чтобы вы не орали на весь дом. Не мешайте собирать посуду.

— Хорошая девочка, — проскрипел морщинистый ветеран, осушив вслед за начальником второй фиал, — за такой подарок я бы хлопнул тебя по задку, будь твои тряпки почище.

— Хлопни себя по передку, где у тебя тряпка похуже моей, — ответила Тира, наполнив под общий хохот два фиала. — Лучше угостите вином тех парней, что стерегут дверь. Сами-то уже по второй чаше выдули.

— Отнеси, — великодушно разрешил начальник, чьё настроение улучшалось на глазах, — один фиал не помешает. Больше нельзя. Куда тянете руки? Вам скоро на пост.

Стараясь не расплескать тёмную влагу, Тира подошла к стоявшим у заветной двери гоплитам:

— Это вам. Начальник прислал, чтоб не скучно было.

— Убери, — проворчал один из воинов. — Мы на посту.

Его товарищ относился к службе менее ревностно:

— Если этот лев, смирный, как телёнок, не убежал до сих пор, то не убежит и сейчас; разве что ты его сам выпустишь, — рассудил он и несколькими глотками осушил фиал. — Вот это вино! Так ты не будешь? Тогда я выпью за тебя...

— Обойдёшься, — сказал грозный страж и решительно приложился к чаше.

Облегчённо вздохнув, женщина вернулась в караульное помещение. Состав, судя по всему, начинал действовать. Движения стражников становились медленными и неверными, на губах появлялись счастливые улыбки, глаза затягивались туманом.

Надо уйти на время: вдруг кто-нибудь, прежде чем впасть в забытье, сообразит, что выпил не только вино? Прихватив корзину с грязной посудой, Тира поспешила к выходу из подвала.

— Не запирайте дверь, — крикнула она стоявшим на посту стражникам, — я скоро вернусь с пищей для узника! — И на всякий случай незаметно вставила в гнездо засова заранее припасённую деревянную пробку.

Прошла на кухню, опустила плошки в горячую воду. Ужин для Эгерсида нужен только, чтобы не возбуждать подозрений.

— У тебя руки дрожат, — сказала усталая повариха, глядя, как служанка укладывает новую корзину.

— Нездоровится, — ответила та, быстро выходя из кухни.

Дверь мегарона не успела закрыться за её спиной, как в тёмный двор вошли двое мужчин в сопровождении семенившего рядом привратника.

— Позови эконома. Быстро! — приказал старший из них, сухощавый и тонкогубый.

— Самого эконома? Но он, должно быть, уже отдыхает.

— Скажи, здесь Антиф.

Привратника как ветром сдуло: кто не знает, что Совет беотархов поручил этому человеку выслеживать и ловить вражеских лазутчиков? Говорят, в его застенках страшнее, чем в Тартаре...

Домоправитель ещё не спал и появился быстро. Он знал, что Антиф может входить сюда для проверки содержания узника; так велел, отправляясь в поход, Эпаминонд.

— В этом доме есть служанка по имени Диона. Проводи нас к ней.

— Недавно она прошла в подвал. Ужин сегодня задержался, и...

— Она в подвале? — прошипел, меняясь в лице, Антиф и, оставив растерянного эконома, бросился к дому.

* * *

Один из стражников стоял, тупо глядя перед собой остекленевшими глазами. Он покачивался, струйка слюны стекала на бороду из полуоткрытого рта. Другой сидел, преградив ногами коридор.

Тира решительно перешагнула через него и вошла в караульное помещение. Неподвижные тела, застывшие безумные взоры... состав сработал. Бронзовый ключ от темницы, висевший на поясе начальника караула, оказался в её руках. Массивный металлический язык хитроумного запора пошёл влево... ещё... теперь осталось всего лишь сдвинуть простой наружный засов.

Резкий рывок жёсткой руки оторвал её от двери.

— Привет тебе, Тира! — Злорадные глаза Антифа впились ей в душу, а пальцы — в шею. — Вот мы и встретились. Кажется, я успел вовремя. С каким удовольствием я бы раздавил это горлышко, но так будет слишком просто. Сначала тебя следует основательно допросить...

Упиваясь испугом женщины, он не заметил, как её рука скользнула в прореху лохмотьев и вернулась, вооружённая маленьким костяным кинжалом. Лишь в последний миг уловил Антиф опасное движение и дёрнулся всем телом, так что хрупкий клинок скользнул по ребру и сломался, застряв под кожей.

Ничтожная заноза, не будь она пропитана страшным ядом. Антиф, судорожно хватая ртом воздух, отшатнулся, вращая глазами и пытаясь выдавить из себя крик, но перехватывающие грудь спазмы позволили испустить лишь жалкие всхлипы.

Бросив бесполезную резную рукоятку, Тира метнулась к сотрясаемой ударами двери — за нею, догадываясь о том, что столь близкая свобода ускользает, бушевал Эгерсид. Подручный Антифа не растерялся, а по-борцовски заломил руку женщины за спину. Отчаяние умножило силы Тиры, но всё же их было недостаточно, чтобы справиться с таким противником. Она была готова пустить в ход ногти и зубы, но не могла, и даже удар ногой назад прошёл мимо цели. Но зато он попал в рукоятку засова! Мощный толчок распахнул дверь; спартиат стоял на пороге. Подручный Антифа выпустил свою жертву и схватился за кинжал, но, поражённый кулаком Эгерсида в челюсть, ударился затылком о камни стены и сполз на пол. Оружие так и осталось в ножнах. Лязгнув металлом, грохнулся навзничь опоенный таинственным составом страж. Полемарх завладел его мечом, дал знак своей освободительнице — идём, но Тира, прежде чем оставить подвал, склонилась над умирающим Антифом.

— Помнишь Византий? Помнишь молодую женщину по имени Лилия, убитую и ограбленную тобой? Это была моя мать! — бросила женщина в его искажённое лицо.

Тем временем Эгерсид облачился в снятый со стражника плащ.

— Поспешим, Тира, — и с сожалением взглянул на клинок в своей руке. — Не то, что хотелось бы, но всё же лучше, чем ничего.

— Подожди у двери. Я принесу твой, — ответила та и покинула подвал.

Она отсутствовала недолго, но сейчас спартиат воспринимал мгновения, как часы.

— О! — только и сказал он, восхищенный самообладанием своей спасительницы, когда она, вернувшись, извлекла из-под одежды его меч.

— Идём же!

Эгерсид надел перевязь оружия, блеснувшего украшавшим эфес рубином; в последний раз он держал его в руках ещё в битве при Левктрах...

Мегарон удалось пройти благополучно, но во дворе они столкнулись с экономом — он решил дождаться могущественного охотника за лазутчиками, а заодно подышать свежим воздухом.

— Диона? — удивлённо воззрился он на странную пару. — Тебя искал Антиф, и с ним ещё один человек... ты была в подвале?

— Да! — ответила женщина, решительно проходя мимо него к черневшим в ночи зарослям сада. — Они и сейчас там.

Домоправитель только недоумённо покачал головой: неужели замарашка сумела внушить чувства такому могучему на вид стражнику и они пошли утолять внезапно вспыхнувшую страсть? Смутные подозрения заставили его заглянуть в подвал, и вскоре истошный вопль разбудил обитателей дома.

Первыми на испуганный крик прибежали молодые македоняне, за ними — рабы и домашняя прислуга. Филипп быстро разобрался в происшедшем, но его противоречивые и путаные указания только сорвали погоню.

Услужливый Пармен сунулся было к своему господину с непрошенной помощью.

— Не думаешь ли ты, будто я не знаю, что надлежит предпринять? — гневно сверкнул глазами царевич, немало порадовав верного Лага: молодому человеку очень не хотелось видеть пойманными Диону и этого спартанского полемарха...

* * *

Прочная верёвка с узлами, переброшенная через садовую ограду, оказалась лишней: Эгерсид оседлал стену легко, как пушинку, перенёс на противоположную сторону протянувшую ему руки Тиру и сам спрыгнул следом. Свобода!

Четыре тени сгустились из тьмы и бесшумно скользнули к ним; меч полемарха был готов покинуть ножны, но Тира удержала его руку.

— Ещё немного, и мы вошли бы в дом, госпожа, — негромко произнёс голос склонившегося перед женщиной Исфандиара.

— Ещё бы немного, и такая необходимость действительно возникла, — ответила та, надевая почтительно предложенный плащ цвета ночи. — За мной! — И уверенно повела группу мужчин хорошо ей известным путём, ловко избегая встречи с нарядами ночной стражи.

Тира остановилась у высокой каменной ограды.

— Проведёшь здесь несколько дней. Как только всё успокоится и тебя перестанут искать, готовься в дорогу домой. Я дам знать.

— Не знаю, как отблагодарить тебя, — произнёс спартиат, глядя в её глаза.

— Не думай об этом. Я лишь вернула долг. Вспомни хотя бы волшебную ночь Диониса. Но тебя ждут. Пора.

Один из спутников Тиры постучал рукоятью кинжала по камню стены; в ответ сверху спустилась перевязанная узлами верёвка.

Эгерсид молча поклонился Тире и её загадочным воинам — в том, что они воины, причём с Востока, опытный спартанский командир не сомневался — и исчез за стеной.

— Береги его, Ксения, — прошептала Тира, глядя ему вслед. — Береги для меня...

Часть города, где стоял дом Эпаминонда, озарилась светом факелов, оттуда уже доносились встревоженные крики. Надо уходить. Четверо мужчин, положив руки на эфесы мечей, сопровождали свою повелительницу до убранного с восточным великолепием жилища, будто бы принадлежавшему богатому персидскому купцу.

— Ванну, лёгкий ужин, а затем спать, — отдала распоряжение Тира встретившему её слуге. — А эти ненавистные лохмотья сожжёте у меня на глазах...

* * *

— О, какое ужасное зрелище предстало моим глазам, — взволнованно повествовал Нестор своей ученице, даже побледневшей от описания бурных событий минувшей ночи. — Весь подвал был завален телами, мёртвыми, как мне показалось сначала. Но нет, стражники были только опоены составом, который, судя по всему, подмешала в вино служанка Диона — помнишь эту замарашку? Сейчас они понемногу приходят в себя. Жизнь покинула лишь одного — Антифа. Он скончался в ужасных муках. Его помощник получил двойной перелом челюсти и сотрясение мозга; уверен, здесь поработал кулак полемарха!

— А гибель Антифа? Неужели тоже дело рук Эгерсида?

— О нет, причиной смерти послужил шип из хвоста ядовитой рыбы, застрявший под кожей меж рёбер. Он был вделан в небольшую костяную рукоятку, найденную рядом. Спартиат не стал бы использовать такое оружие. Должно быть, Антифа убила Диона, сообщница Эгерсида. Скорее всего, под маской замарашки скрывалась совсем другая женщина.

— Представляю, что сейчас творится в городе.

— Наряды стражи на улицах и стенах увеличены, беглецов повсюду ищут, но безуспешно: погоню начали с большим опозданием и они, должно быть, успели покинуть Фивы...

Проводив Нестора, девушка прошла в глубину ухоженного сада, где радовал глаз искусно отделанный камнем и раковинами грот — павильон, некогда построенный Пелопидом для старшей дочери. Ксения, увлечённая медициной, устроила в парковом сооружении лабораторию, отделив часть внутреннего помещения перегородкой. Никто, включая самых близких людей, не смел тревожить девушку в её святая святых во время учёных занятий.

Полемарх был удивлён и тем, в чьём доме нашёл он укрытие, и тем, с какой заботой было приготовлено оно для его пребывания.

— Поверь, я не знал, где предстоит укрыться, — голос спартиата был приглушён и проникновенен, — и меньше всего хочу подвергать тебя опасности.

— Нестор рассказал о твоём побеге, — произнесла Ксения, не обратив внимания на его слова, — это ужасно. Утешает лишь то, что ни один из моих соотечественников не погиб от твоей руки. Ведь Антифа убила эта Диона, правда?

— Да. Меж ними были старые счёты.

— Видишь, на что идут любящие тебя женщины? Соперницы заключают союз, одна из них прячет принимает облик кухонной замарашки, берётся за кинжал и становится убийцей. Другая... о, другая была бы проклята своим отцом, если б он был жив и знал, как использует дочь его имя.

Ксения приблизилась почти вплотную, напряжение последних часов превратилось в желание. Должно быть, то же происходило со спартиатом, ибо он почувствовал, как закипает кровь.

— Я говорил прежде и повторю сейчас, что был бы счастлив назвать тебя своей женой, — произнёс Эгерсид, — но ни одно из разделяющих нас препятствий не исчезло.

— Осталось только одно. Но я устраню и его, — ответила Ксения, решительно расстёгивая пояс своего пеплоса...

* * *

— Послушай, Филипп, отчего бы тебе не навестить Ксению? — спросил один из двух молодых людей, проходивших мимо дома Пелопида. Этот спартанский полемарх бежал из Фив и теперь...

— О, мой простодушный Лаг! Напротив, именно сейчас, когда она тоскует по беглому узнику, мне не следует быть рядом с нею. Нужно подождать и даже временно уступить дорогу кому-нибудь другому, кого она будет сравнивать и сопоставлять с красавцем-спартиатом. Нет, не позавидую я тому, кто попытается сейчас добиваться благосклонности прекрасной дочери Пелопида. Но позже...

— О, как хорошо ты всё продумал, Филипп!

— В делах любви, Лаг, нельзя действовать ни силой, ни приказом, ни богатством.

* * *

— Гонец с вестью о побеге Эгерсида уже послан к Эпаминонду, — говорила Ксения, глядя на расположившуюся в кресле Тиру. Она подозревала, что соперница может быть красивой, но настолько... — Люди считают, что полемарх уже в Спарте. Стража на стенах и воротах несёт службу, как прежде.

— Ну что ж, — Тира поднялась, тряхнув роскошными волосами, — завтра, через два часа после полуночи мы заберём Эгерсида. Вот, возьми, — протянула она Ксении резной ларец сандалового дерева, — пусть никто не думает, что ты вышла из лавки купца Исфандиара с пустыми руками. Оставь его на память обо мне.

— Я заплачу не торгуясь. Ведь здесь дорогие ароматы Востока.

— Не надо. Это подарок. Мы оба спасаем одного мужчину, которого любим, и успех зависит от нас обеих. Но как только он будет в безопасности, между нами начнётся честная женская борьба, где дозволено всё. Когда же Эгерсид сделает выбор, мы заключим мир и откажемся от потаённой злобы и мести.

— Пусть будет так, — ответила Ксения. Она успела оценить красоту, ум и волю этой таинственной женщины; но разве дочь Пелопида откажется от схватки?

«Действительно, пора забирать Эгерсида, — подумала Тира, глядя вслед сопернице-сообщнице. — Ещё немного, и отважный полемарх сам не захочет покидать своё убежище».

* * *

Эгерсид оторвал свои губы от других, нежных и сладких. Придерживая сотрясающееся от мощных мерных толчков тело женщины, любовался её лицом. В какое-то мгновение Ксения судорожно подхватила упавшее покрывало, закусила ярко-белыми зубами его уголок и вновь прижала к себе неутомимое горячее мужское тело.

Позже, когда они остывали от одновременной вспышки, слившей их воедино, Ксения приподнялась на могучей груди спартиата:

— Смотри, я прокусила покрывало, иначе я изошла бы криком, разбудив весь город!

— Видит светлая богиня, — привлёк её к себе Эгерсид, — твой подарок столь велик, что я не имел права его принимать, но благодарю тебя, Афродита, и тебя, несравненная, отдавшая мне цветущую девственность...

— Никогда не смогу полюбить кого-нибудь ещё, милый... Странно, лежу с тобой совсем голая и вовсе не испытываю стыда, а ещё несколько дней назад мне было не по себе от мысли, что ты увидишь мою обнажённую грудь и бёдра. Тебе смешно? Ведь спартиатки выступают перед мужчинами в палестре полностью раздетыми...

— Это не так. Они носят пеплосы, хотя и очень короткие.

— Никогда не думала, что ты так красив без одежды, — глаза Ксении разглядывали его с восторженным удивлением.

— Должно быть, хитон меня портит? Но не смотри сюда, мне неловко.

— Я не то хотела сказать... Я боялась... я боялась, поместится ли это в моём теле, — прошептала Ксения ему в ухо.

Пальцы спартиата сомкнулись на тонкой талии женщины, он коснулся губами её шеи, вдохнул аромат её кожи.

Знакомый аромат, аромат духов Тиры. Она сумела напомнить о себе даже через любовь другой женщины. Стоит только закрыть глаза... и откуда у неё власть над этими людьми, не простыми наймитами, но благородными воинами?

Эгерсид прогнал видение, вернулся к той, что держал в объятиях. Прекрасна и неискушённа; несколько дней назад — подумать только! — гордая красавица ещё не знала, что такое настоящий поцелуй!

Последние вздохи страсти были нарушены треском подломившейся ножки кробатоса. Хрупкое ложе не выдержало напряжения последних ночей.

— Сейчас починю, — полемарх присел, осматривая повреждение.

— Не надо. Пусть остаётся таким навсегда. Для меня, — горечь в голосе женщины заставила его поднять глаза. Ксения стояла, положив руку на большую клепсидру. — Скоро за тобой придут, и ты покинешь негостеприимные Фивы.

— Я пришёл сюда с мечом, но хочу вернуться как гость.

— Не хотела говорить, чтобы не отравлять последние часы ожиданием. Не получилась из меня Калипсо.

— Напротив, теперь я как никто понимаю Одиссея[144].

— Знаю, здесь ты в опасности, но как тяжко расставаться... обещай мне вернуться! Я никогда не полюблю другого!

— Обещаю, — твёрдо ответил спартиат, заключая её в прощальные объятия.

* * *

Эгерсид мягко соскочил с ограды, в последний раз взмахнул рукой смотревшей ему вслед Ксении и вместе с ожидавшими его мужчинами растворился во тьме. Тира ненадолго задержалась.

— Ты хорошо сделала свою часть работы и конечно же получила, что хотела. Но предупреждаю: теперь мой черёд, — бросила она вместо слов прощания сопернице.

Нет, не зря целые месяцы были потрачены на изучение режима охраны городской стены. Один из спутников Тиры, гибкий, как хлыст, метнул волосяной аркан, целясь в оставленную днём белую метку зубца.

Бахрам — так звали воина — поднялся на стену при помощи сильных рук, в одно мгновение закрепил и сбросил вниз ещё одну прочную верёвку. Всё готово.

— Благодарю тебя за всё и прощай, — обратился Эгерсид к вернувшей прежний облик Тире.

— Увидимся раньше, чем ты предполагаешь, — на миг всем телом прижалась к нему женщина. — Тебе понадобится панцирь куда толще того, что ты носишь, чтобы спасти от меня своё сердце, — прошептала она, глядя, как спартиат и ещё один из её слуг-воинов, Гударз, взбирались на стену.

Бахрам встретил полемарха наверху, молча указал на тонкий прочный канат, свисавший по наружной стороне стены, вручил толстые рукавицы — в них можно быстро соскользнуть вниз, не обжигая ладоней.

Персидские воины, невидимые в своих чёрных одеяниях, разошлись в стороны. В крайнем случае Бахрам и Гударз должны вступить в схватку и, если надо, погибнуть, чтобы Тира и сопровождавший её Исфандиар преодолели стену и покинули город. Возвращение в дом лжекупца предусматривалось только при благоприятном исходе дела.

Спуск был таким быстрым, что Эгерсид, коснувшись земли, почувствовал удар, как от прыжка с большой высоты. Трижды дёрнул канат, давая знать, что спуск прошёл благополучно. Бахрам, получив сигнал, перерезал петлю и освободил боевой зубец от следов побега. Теперь нужно возвращаться, тем более что факел часового двинулся сюда.

Бахрам и Гударз спустились со стены, при помощи особых шнуров сняли арканы и, смотав их, исчезли за ближайшим углом.

— Исфандиар, в ближайшие три дня ликвидируй все дела, пусть даже в убыток. Ты, Бахрам, займёшься приготовлениями к путешествию — как только торговля будет свёрнута, мы выезжаем в Булиду. Ты, Гударз, отправишься туда немедленно, чтобы к нашему прибытию нанять подходящее судно, которое доставит нас в Сикион. Оттуда мы направимся в Спарту!

— Воля твоя будет исполнена, госпожа, — склонили головы персидские аристократы. Тира чувствовала: год назад они повиновались ей лишь как дочери Фарнабаза. Теперь благородные воины видели в ней свою повелительницу...

Стоя перед зеркалом, Тира медленным движением сбросила одежду, придирчиво осмотрела отражение: по-прежнему хороша, от кухонной замарашки не осталось и следа. Вот только руки...

Придётся поработать над собой. Через десять дней предстанет перед Эгерсидом не рабыней под чужим именем, но дочерью могущественного персидского вельможи, и тогда...

«Бедная Ксения, — победно улыбнулась Тира. — Если я и отдала тебе своего спартиата, то лишь потому, что всегда могу забрать его обратно. Но сейчас, Гермес, помоги любимому благополучно достигнуть Спарты!»

* * *

Высокий кипарис был хорошо заметен даже на фоне ночного неба, и с детства привыкший действовать в темноте спартиат без труда выдерживал нужное направление.

— Орёл, — произнёс ожидавший под деревом мужчина.

— Вылетел, — ответил Эгерсид.

Четвёртый из таинственных спутников Тиры держал за поводья вороного коня.

— Весть о том, что ты благополучно покинул Фивы, усладит сердце моей госпожи, — персидский воин с поклоном вручил поводья спартиату. — Это Рахш. Он обгонит летящую птицу.

Эгерсид, поблагодарив, вскочил на чепрак мягкого чёрного меха. Утром полемарх осмотрел умело притороченные дорожные сумки и вьюки, облачился в найденный там чешуйчатый доспех персидской работы, покрыл голову железным шлемом. Он будет прорываться в Спарту сквозь тылы фиванских войск. Впереди — Платеи.

Эгерсид похлопал коня по крутой шее и перевёл его на лёгкую рысь.

XIII

«Ну и страшилище», — подумал Ксандр, сгибаясь в поклоне перед восходящими по мраморным ступеням спартанскими лохагосами. Он без труда узнал среди них Стесилая: его лицо, устрашавшее врагов, говорило о нелёгком пути к славе лучшего кулачного бойца Лаконии.

Молодой человек специально вышел сюда, чтобы рассмотреть гостей Поликрата: ведь сквозь щель в потолке видна лишь небольшая часть мегарона. Обогнув дом, он через ход для прислуги направился в комнату Паисия.

Стайка нарядных молоденьких рабынь во главе с одетой в короткий полупрозрачный пеплос Прокной пронеслась мимо, оставив за собой плотную струю приторно-сладких ароматов. Врач остался незамеченным. Ксандр отнёсся к невниманию равнодушно: какой бы соблазнительной ни была домашняя гетера, она не в силах соперничать с образом дочери Эгерсида.

Уберечь Леонику. О, зловещий Лисикл! Ты уже наказан тем, что не способен любить женщину, и можешь обладать ею лишь силой, но пока ты ещё очень опасен...

Ксандр тряхнул головой, сосредоточился на предстоящей работе. Паисий проверил, хорошо ли закрыт потолочный люк, и направился в мегарон — сегодня они оба будут изучать происходящее.

Спартанские командиры говорят так, как привыкли, поэтому лазутчику нет нужды использовать свою медицинскую трубку. Пока ничего интересного: обычный обмен любезностями. Но вот и важное — один из гостей напомнил другому, что послезавтра войска выступают в Тегею, чтобы проучить зазнавшихся фиванцев.

Теперь говорит Поликрат намёками, но столь прозрачными, что они понятны даже этим воякам: покровительство Герусии, ранги полемархов и деньги в обмен на послушание. Все трое тут же заверяют архонта в своей безоговорочной преданности.

Итак, с учётом Лисикла старый архонт при осуществлении своих замыслов может опереться на четырёх лохагосов но это лишь те, что известны Ксандру и Паисию. А сколько неизвестных? Сколько других должностных лиц дают возможность Поликрату контролировать армию? Знает ли об этом Агесилай и как использовать подобное обстоятельство на пользу Фивам?

Первые указания не заставили себя ждать:

— Ты, Стесилай, не пойдёшь в поход. Останешься в Спарте. Соответствующий приказ получишь завтра. Веселитесь, музыканты и танцовщицы будут развлекать вас до утра, а девушки исполнят любое ваше желание. Мне же пора отдохнуть, — архонт, скрипнув ложем, поднялся и оставил мегарон.

Рабы внесли новую перемену блюд и неразбавленное вино, небольшой оркестр грянул бойкую мелодию, и в поле зрения Ксандра замелькали танцовщицы — те самые домашние рабыни во главе с Прокной. Недостаток искусства восполнялся буйным исполнением и откровенной непристойностью, что заслужило самую высокую оценку лохагосов.

Закончив танец, Прокна опустилась на колени и легла на спину, раскинув руки, под самой смотровой щелью. Долго отдыхать ей не пришлось — мелькнула широченная спина Стесилая, и в следующий миг спартиат унёс её на своё ложе. Другие гости последовали примеру товарища, и вскоре мерный скрип лож и стоны девиц возвестили о том, что лохагосы устроили любовное соревнование. Ксандр, тяжело дыша, оторвался от смотровой щели. Было почему-то обидно. «Бесстыжая, похотливая девка, — думал он. — Как разлеглась перед Стесилаем! Но и ты хорош, — упрекнул он себя. — Ведь не имел ничего против, когда она делала то же самое для тебя».

Пора уходить. Вряд ли спартанские командиры в ближайшее время скажут что-либо, достойное внимания Эпаминонда.

— Надеюсь, наше сообщение упредит спартанские войска на марше, — сказал Паисий, встретив Ксандра в своей комнате, — хотя, уверен, все важнейшие дороги Спарты и без того находятся под наблюдением фиванских лазутчиков...

Донесение той же ночью оказалось в тайнике, из-за чего на следующий день молодой человек вышел на улицы города довольно поздно. Сердце стучало тем чаще, чем ближе подходил он к дому господина Эгерсида. Надежда застать Леонику не оправдалась — разгадав смысл отрывистых восклицаний Доты, Ксандр понял, что за девушкой приходили из Герусии. Что ж, надо ждать.

Леоника появилась во второй половине дня, возмущённая и разгневанная.

— Ты был прав, — воскликнула она. — Меня вызывали в Герусию!

— Рассказывай же.

Девушка яростно тряхнула бронзовой гривой. Перед её взором вновь появились седые и лысые головы, морщинистые лица, выцветшие глаза, в которых — сознание значения дела, ради которого собрались сегодня двадцать восемь маститых старцев.

— Помня о заслугах перед отечеством благородного Эгерсида, полемарха, отца Леоники, — важно, будто волю богов зачитал постановление глашатай, — заботясь о продолжении славных родов Спарты и её будущем, Герусия принимает на себя обязанности покойных родителей этой девушки и, запросив мнение жрецов богини Геры, считает, что брак дочери полемарха Эгерсида и лохагоса Лисикла будет в наибольшей мере отвечать интересам государства!

— Мой отец жив! — громкий крик заставил архонтов встрепенуться. — Никто, никто не вправе решать мою судьбу до тех пор, пока не будут представлены доказательства его смерти!

Старцы заволновались, их мнения разделились. Собрание наполнилось шумом разноголосицы. Наконец, Поликрат густым басом потребовал удалить отсюда Леонику, решение будет объявлено ей позднее. Лисикл встретил её у здания Герусии.

— Он разглядывал меня, как кобылу, — воскликнула Леоника, — шёл рядом с видом хозяина, хотел войти сюда... Никогда, — сказала я ему, — ты не переступишь порог этого дома!

— И не надо, — ответил наглец. — Скоро ты переступишь порог моего.

Ксандр напряжённо слушал.

— Хорошо ещё, ты предупредил и подсказал, как следует отвечать архонтам, — оценила его заслуги Леоника.

— Думаю, притязания на этом не прекратятся, — оценил обстановку молодой человек, — но по крайней мере выиграно несколько дней. Вот что, не могла бы ты скрыться на время?

— Зачем? — удивлённо спросила девушка.

— Идёт война, а Лисикл — командир и не может надолго оставить своё подразделение. Он будет вынужден вернуться в войска.

— Ещё одна отсрочка, и только.

— О, нет, ведь фиванцы тоже сражаются настоящими мечами и копьями. Ну а, кроме того, может вернуться твой отец, — сам не зная, почему сказал Ксандр, но именно этот довод и убедил Леонику.

— Хорошо. Вот только где укрыться? — задумчиво свела она тёмные брови.

— В окрестностях вашего клера, — Ксандр хорошо помнил укромные места близ родной деревни. — Я буду с тобой. Готовься, уйдём завтра же, не дожидаясь решения Герусии.

— А как же Дота? — вспомнила Леоника. — Нужен ещё один день, чтобы пристроить старушку. Упрошу Полита взять её к себе.

— Нет, он тут же проявит излишний интерес.

— Что-нибудь придумаю...

Ксандр вышел на улицу, едва сдерживая радость: неизвестно, что дальше, но какое-то время он будет с Леоникой, будет защищать и оберегать её!

Как много людей вокруг, и все отчего-то идут в одном направлении...

Молодой человек присоединился к толпе и скоро оказался перед храмом Зевса-Воителя; прислушиваясь к разговорам, понял — царь Агесилай приносит жертву у алтаря, а значит, коль скоро она окажется благосклонно принятой, войска выступят в поход уже сегодня! Старый лев хочет, чтобы его прыжок был и в самом деле неожиданным, а раз так, вчерашнее донесение лазутчиков лишь введёт в заблуждение фиванского стратега.

Суровый величественный мужчина в белом одеянии вынес из храма горящий факел.

— Пирофор! Пирофор со священным огнём с алтаря Зевса! — закричали в толпе. Ксандр знал, что произойдёт дальше: прямо отсюда жрец проследует к войскам, займёт своё место в голове колонны и марш начнётся немедленно. Взволнованный лазутчик поспешил к дому Поликрата.

— Где ты был? — чуть ли не закричал уже знавший о намерениях Агесилая Паисий.

— Я только что был у храма Зевса-Воителя.

— Следовательно, ты знаешь, что произошло. Нужно немедленно отправить криптограмму.

— Сможет ли послание обогнать стремительный марш спартанских войск?

— Нет, если пройдёт обычным путём. Но есть возможность, которой я могу воспользоваться лишь при крайней необходимости. Слушай же: ты пойдёшь в Селассию, там, близ храма Гермеса, найдёшь дом горшечника Китта и скажешь ему: «Лавина с Тайгета согнала меня». Хозяин ответит: «Лавину остановит ущелье», после чего отдашь ему криптограмму со словами: «Лагерь Эпаминонда, Тегеи». Если же ответ будет иным, уходи как можно быстрее, уничтожь донесение и не возвращайся сюда больше.

Криптограмма была тут же составлена, и вскоре Ксандр, помахивая посохом, быстро шагал восточным берегом Эврота в сторону Селассии.

Путь в Тегеи занимает три дня, если идти неспешным шагом; эти же, в золотистой бронзе и красных плащах, будут там гораздо раньше. Может быть, вести о движении врага уже летят в стан фиванцев, а быть может, и нет. Во всяком случае, он, Ксандр, постарается, чтобы Эпаминонд не был застигнут врасплох, думал молодой человек, ускоряя шаг.

Чутьё, выработанное годами странствий, помогло сразу же найти нужный дом.

— Поспеет ли сообщение? — с невольным сомнением воскликнул Ксандр, обменявшись с хозяином условными фразами и вручив ему криптограмму.

Китт помолчал, изучая молодого человека взглядом проницательных глаз:

— Завтра с рассветом Агесилай совершит жертвоприношение Зевсу и Афине, после чего — если жертва будет благосклонно принята — даст команду войскам на переход границы. К этому времени тот, кто должен об этом знать, будет оповещён.

Сомнения отпали, когда молодой человек увидел красавца-коня, предназначенного для вестника.

— Скакун из Колхиды, — объяснил горшечник. — Его копыта крепче камня.

Мужчина небольшого роста, цепкий и мускулистый, как подобает прирождённому наезднику, ловко вскочил на коня, и вскоре цокот копыт, удаляясь, смолк за оградой.

— Поешь и отдохни, — предложил Китт.

— Мне нужно в обратный путь, — ответил Ксандр, вдруг почувствовав усталость; сказывались не только почти пятьдесят стадий[145], пройденных без привалов, но всё напряжение минувшего дня. — Тот, кто послал меня, волнуется.

— Лучше останься. Тьма застанет тебя в пути, а ночью дороги небезопасны. Впрочем, как и днём — разбойники Харитона нападают даже на нищих.

Ксандр, подумав, согласился и действительно на следующий день был в Спарте задолго до того, как солнце достигло зенита.

Паисий был обрадован полученным известием.

— Поликрат спрашивал о тебе, — сообщил он, между прочим, молодому человеку. — Архонт весьма доволен твоими познаниями в медицине и хочет, чтобы ты поступил к нему на службу. Подумай, какие бесценные сведения мог бы ты добывать!

— Нет, я должен покинуть Спарту, — покачал головой Ксандр. — Ты знаешь, своё задание я выполнил уже давно. Сейчас, признаюсь, меня очень интересует решение Герусии по поводу женитьбы лохагоса Лисикла.

— Ты помог мне, я помогу тебе. Подожди немного, вот закончу со счетами и через час принесу тебе нужные сведения. Знаешь литы, — продолжал он, склонившись над свитком, — что многие фиванские гоплиты вооружены мечами, сделанными в эргастерии Поликрата? Получается, фиванцы платят деньги своему врагу, тот даёт им оружие, которым они воюют против него, а затем эти же деньги воюют против фиванцев!

Закончив работу, Паисий отправился в Герусию, где у него были приятели среди служек. Вернулся он с неутешительными вестями.

Поликрат был задет за живое тем, что его предложение может быть отклонено, атаковал почтенных старцев, словно карфагенский боевой слон и в конце концов добился своего.

Более того, поскольку лохагос Лисикл должен как можно скорее вернуться к своему подразделению, то и жениться ему следует немедленно, заключили архонты под диктовку архонта.

— Мне нужно спешить к Леонике! — воскликнул Ксандр. — Как я мог недооценить упорство Поликрата! — Он устремился к выходу из дома.

Слишком поздно! Поликрат оказался более упорным и энергичным, а Лисикл — более расторопным, чем предполагал Ксандр. Несколько уличных зевак из периэков и опустившихся спартиатов всё ещё слонялись возле дома господина Эгерсида. Они-то и поведали, что приходили люди во главе с архонтом Евтихом, тот объявил дочери полемарха волю правительства, и девушку увели — говорят, выдавать замуж за лохагоса Лисикла.

Ксандр не чувствовал ни отчаяния, ни безысходности. «Ну что ж, если ты не способен вырвать Леонику из лап этого ненавистного, то напрасно учили тебя великий Зенон и господин Эгерсид», — сказал себе молодой человек, направляясь к дому архонта Евтиха.

Да, именно здесь происходило событие, которого он желал меньше всего: пировали в доме и во дворе, немало людей толпилось и на близлежащей улице. Надо воспользоваться этим, чтобы подобраться поближе. Дом не столь интересен, а вот хозяйственные постройки... Особенно хлев. Его следует изучить получше.

Крики и хохот возвестили о приближении новобрачной: остриженную наголо, одетую в пеплос из мешковины Леонику вели к пустому хлеву, как и предвидел Ксандр. Там, на подстилке из соломы, будет ждать она жениха.

Лисикл будет пировать в обществе близких и друзей до самой темноты — раньше его не отпустят, но не позволят выпить и капли вина, даже разбавленного. Зачатие нового гражданина Спарты — дело государственной важности, и тот, кто нарушит строгий запрет, совершит преступление перед отечеством.

В ночной темноте спартиат войдёт в убогие брачные покои и в темноте, ещё до первых солнечных лучей, оставит молодую женщину, ставшую его женой, чтобы присоединиться к своему подразделению, суровому мужскому братству. Не только эллины, но люди всей Ойкумены стремятся в меру своего достатка и возможностей сделать брачный обряд и первую ночь молодожёнов событием ярким и прекрасным, чтобы оно легло в основу прочного семейного счастья. Спартиаты же, наоборот, лишают девушку её природного украшения — волос, одевают в жалкое рубище и выбирают для первого соития место погнуснее, чтобы не зародились у мужчины нежные чувства, чтобы не обернулись они тягой к семейному очагу, отвлекающей воина от службы отечеству. Государство требует от спартиата любви только к отечеству и не желает терпеть рядом другую любовь.

Ксандр высмотрел всё, что его интересовало, и направился к дому Поликрата: нужно собраться в дорогу.

— Поспеши к хозяину, он хочет видеть тебя, — встретил его Паисий.

Молодой человек недовольно поморщился — непредвиденная задержка ни к чему, — но пренебречь вниманием архонта не рискнул.

— Я доволен твоим искусством, — изрёк Поликрат склонившемуся перед ним Ксандру. — Мой эконом чувствует себя не хуже, чем до болезни. Вот тебе за труды, — вручил он молодому человеку небольшой, но увесистый мешочек из мягкой кожи. — Более того, можешь остаться в моём доме. Ты образован, молод, крепок. Мне нужен такой человек, и не только в качестве врача.

— Благодарю за высокую честь, — ещё раз поклонился Ксандр, — позволь мне лишь отлучиться ненадолго, чтобы вернуть старые долги. Теперь, благодаря твоей щедрости, я могу это сделать.

— Долги следует возвращать, — архонт жестом руки дал понять, что приём окончен.

— Получил выгодное предложение? — спросил, недобро глядя на молодого человека, стоявший за дверью Никерат. — Дело твоё, но не забывай, кто здесь главный.

— Я отправляюсь в далёкое путешествие, и кто знает, что может случиться в дороге, — ответил Ксандр, не желая настораживать ревнивого к своему положению в доме вольноотпущенника.

Сборы были короткими — все вещи уместились в медицинскую сумку.

— Конечно, я не одобряю эту затею, — сказал наблюдавший за его приготовлениями Паисий, — ведь мне придётся объяснять твоё внезапное исчезновение. Проститься со всеми сейчас ты не можешь — кто же отправляется в дорогу вечером? Сделаем так: если план расстроится, но тебе удастся уйти незамеченным, возвращайся обычным путём через окно, а завтра утром покинешь этот дом. Больно напоминать, но при неблагоприятном повороте событий ты не имеешь права попасть в руки спартиатов живым...

Веселье в доме архонта Евтиха, судя по доносившимся оттуда гимнам, было в разгаре. Ксандр, притворившись подвыпившим периэком, залёг неподалёку от хлева. Строение с запертой в нём невестой охранялось одним спартиатом; лазутчик узнал его и даже вспомнил имя — Мелест, один из выпестованных Лисиклом молодых волков.

Быстро смеркалось. Ксандр, бросая короткие взгляды из-под широких полей круглой дорожной шляпы — петаса, незаметно подполз к углу хлева и замер, готовый к броску. «О, Гермес, помоги!» — взмолился он, увидев фигуру Мелеста в четырёх шагах от себя, дождался, когда тот начнёт поворачиваться, и стремительно вскочил, взмахнув посохом.

В последний миг спартиат, почувствовав недоброе, бросил взгляд в сторону опасности. Удар посоха Ксандра пришёлся в лоб. Незадачливый страж рухнул, но прежде, чем бесчувственное тело коснулось земли, Ксандр подхватил его левой рукой под плечи.

Нет, не зря тратил на него время господин Эгерсид! Пути назад больше нет. Теперь или спасение вместе с Леоникой, или гибель в схватке со спартиатами. Отодвинув засов, молодой человек втащил Мелеста в хлев. Всё произошло так быстро, что, кажется, никто не заметил дерзкого нападения.

— Не подходи! — донёсся из дальнего угла испуганный голос Леоники. — У меня нож!

— Это я, Ксандр. Помоги мне связать твоего сторожа.

Как мог забыть он кляп и верёвку? Приходится тратить время, разрезая хитон оглушённого спартиата на полосы. Нож Леоники оказался весьма кстати. Ксандр с помощью девушки связал руки и ноги Мелеста, заткнул ему рот. Жалкие путы, долго ли удержат они сильного воина, коль скоро сознание вернётся к нему?

— Бежим! — протянул он Леонике плащ Мелеста и свой петас, закрыл дверь задвижкой и догнал бесшумно ступавшую босыми ногами девушку.

— Мы должны как можно скорее бежать из города, — шепнул он ей. — Опасность ещё не миновала.

— Сначала домой. Я только переоденусь, чтобы не привлекать внимания. Иначе каждый встречный узнает во мне беглую невесту.

Ксандр, как не сетовал на задержку, был вынужден согласиться.

— Только быстро, — попросил он девушку, входя вслед за ней в тускло освещённый мегарон.

Неярко блеснул металл облегающего мощный торс панциря; сидевший на скамье мужчина распрямился и сделал им шаг навстречу.

— Отец! — воскликнула Леоника, бросаясь на покрытую чешуёй доспеха грудь.

Прошло немало времени, прежде чем Эгерсид выпустил дочь из объятий.

— Отец! — повторила она полным счастья голосом. — Ты жив, ты дома! Я всегда знала, что ты жив! Хвала великому Зевсу!

— Я бежал из фиванского плена, — коротко сказал полемарх, — и только что слез с коня.

Были за этой короткой фразой и стремительный бросок по враждебной стране, и схватка с воинами сторожевого поста беотийцев в горном проходе — помня о Ксении, он пощадил их и лишь прорвался через заслон, а вот разбойников в Мегариде не пощадил, как и сброд из беглых наёмников в Аркадии. Неразумные, они сунулись к одинокому всаднику, искавшему путь в лагерь царя Агесилая. Не подвели полемарха ни быстрые ноги Рахша, ни острая сталь меча... Покрытого пылью, забрызганного чужой кровью ввели его в шатёр главнокомандующего. Старый лев с головы до ног осмотрел полемарха изумлённым взором, а затем воскликнул, обращаясь к сыну:

— Вот меч, на который ты всегда сможешь положиться, Архидам!

Эгерсид сжато, как надлежит сыну Лаконии, поведал о своём пленении и побеге, начав с самого неприятного для любого спартиата — ранения в спину.

Между тем весть о нём уже летела по лагерю; бывалые вояки шумели — Эгерсид вернулся! — и рассказывали молодёжи о лучшем бойце Спарты, перед которым некогда отступил, не приняв боя, даже такой яростный враг, как фиванец Пелопид.

Шатёр заполнился старыми друзьями, теми, кого пощадили годы войны; среди них эпистолярий царя Гиппермен и полемарх Антикрат.

— Некогда, после битвы при Лехе, — торжественно говорил Агесилай, — я оправдал твоего отца, получившего предательский удар в спину. Теперь же говорю о тебе, сыне благородного Демофила: ты невиновен в этой ране, ибо как иначе мог сразить враг храбреца, сумевшего прорвать фиванскую фалангу? Я знаю, тому есть свидетели.

— Первый из них здесь! — выступил вперёд Антикрат. — Царь, пусть Эгерсид сейчас же примет мою — вернее, его же — прежнюю мору.

— Не дело менять командира перед битвой, — возразил тот другу.

— Мнение человека столь обширных знаний и опыта, к тому же хорошо осведомлённого о характере нашего противника, будет весьма полезно там, где готовятся решения, — заговорил Гиппермен. — Царь, позволь Эгерсиду работать со мной.

Царь поднял руку, объявляя свою волю:

— Даю тебе два дня, Эгерсид. Езжай в Спарту, поклонись родному очагу, обними дочь. Будешь лучше сражаться. Затем возвращайся: найдётся место, достойное тебя, и в сражении, и среди государственных мужей Спарты.

Полемарх лишь наскоро поужинал с друзьями, отложив наслаждение беседой до лучших времён, и погнал не успевшего как следует отдохнуть Рахша в долину Эврота...

— Я бежал из фиванского плена, — повторил он, вместив в короткую фразу бурные события последних дней.

Чуть отстранил дочь, чтобы лучше рассмотреть эту новую, взрослую и незнакомую Леонику.

— Что это? — воскликнул Эгерсид, заметив её стриженую голову и странное одеяние.

— Герусия постановила выдать меня замуж, но я сбежала, — ответила Леоника. — Ксандр помог мне. Ты помнишь его?

— Приветствую тебя, господин, и воздаю хвалу богам, что вижу встречу отца и дочери после разлуки долгой и горькой, — поклонился молодой человек; глаза его светились радостью.

— Сожалею, что не могу ответить подобными словами, так как догадываюсь о причине твоего пребывания здесь. Предлагаю немедленно покинуть не только Спарту, но и Лаконию, иначе я буду вынужден заявить о вражеском лазутчике властям.

— Завтра я встречу закат солнца далеко от города, клянусь тебе, господин и учитель. Я помогал Леонике, но не искупил и малой части долга перед тобой. Прощайте и будьте счастливы!

Молодой человек вышел, провожаемый недоумённым взглядом девушки: что за тайна между отцом и её другом? И что означают странные слова о вражеском лазутчике?

Ксандр, опустив голову, медленно брёл ночными улочками к дому архонта.

— Радуйся, — говорил он себе, — господин Эгерсид на свободе, Леоника спасена и находится под самой надёжной защитой. Отчего же сердцу так тяжело? Да оттого, что в глазах полемарха ты теперь фиванский лазутчик, а для его дочери, кроме того, беглый илот.

Полемарх, велев ему убираться из Спарты, лишний раз проявил благородство. Знал бы он, какие сведения успел отправить лазутчик в стан фиванцев!

Что ж, и в самом деле пора уходить в лагерь Эпаминонда.

Размышления были внезапно прерваны: чья-то тяжёлая рука опустилась на плечо, а остриё копья, заставив вздрогнуть, коснулось подреберья.

— Стой! Кто ты?! — грянул голос стражника; двое других были готовы поднять задержанного на копья при первом же подозрительном движении.

— Я врач в доме архонта Поликрата, — ответил Ксандр, медленно доставая пропуск. — Здесь всё написано.

Один из стражников продолжал держать его «на копье», а другой высек огонь и помог начальнику справиться с текстом на клочке пергамента. Всё правильно: врач может ходить по ночам, так как болезнь время не выбирает, а ещё ему разрешено иметь кинжал для защиты от грабителей. Кроме того, подпись влиятельного архонта. Молодого человека отпустили, хотя и с явным сожалением.

Паисий помог Ксандру забраться в комнату через окно, затем выслушал его рассказ с возрастающей тревогой.

Итак, Эгерсид понял, что ты лазутчик. Дочь сообщит ему твоё местопребывание и тогда... не следует недооценивать проницательность полемарха. Видишь ли ты опасные плоды дел рук своих?

Ксандр увидел. Конечно, господин Эгерсид быстро догадается, что за молодым лазутчиком стоит другой, зрелый и опытный, и без труда определит, где его искать. Ну, а разоблачив врага, свившего гнездо в доме Поликрата, можно обвинить последнего в государственной измене. Таков ход мыслей Паисия; но Ксандр точно знает, что господин Эгерсид не станет заниматься подобными делами. Скорее всего, он встанет во главе моры и поведёт её на фиванцев, но эконома не переубедить. Ссылки на характер полемарха здесь не помогут....

— Выслушай меня, Паисий: твой могущественный хозяин отразит любую попытку обвинить кого-либо из домашних, оставив право суда за собой. Ты и раньше действовал так умело и осторожно, что ни у кого не возникло подозрения о твоей истинной роли в этом доме. Доверие Поликрата укрепится ещё больше, если ты разоблачишь меня в каком-либо неблаговидном поступке. Я убегу, не простившись с архонтом, только и всего.

— Да, но ведь не в краже тебя обвинять.

— Действительно, не стоит даже в интересах дела.

— Что, если ты опять зайдёшь к Прокне, а я прерву ваше свидание? Толкнёшь меня для вида и убежишь, прежде чем организуют погоню.

— Хорошо, только спрячу свои вещи.

Ксандр так и поступил; но когда он укрывал сумку и посох в кустах барбариса, к дому проследовали архонт Евтих со своим родственником, лохагос Стесилай и ещё один немолодой спартиат, чьего имени он не знал. Лазутчик поспешил обратно, чтобы воспользоваться люком в комнате эконома.

Поликрат на этот раз принял ранних посетителей не в мегароне, а в своём кабинете на втором этаже. Голоса раздавались совсем близко, и Ксандр лежал на пыльных досках, боясь шелохнуться.

— ...ударил по голове Мелеста, забрал дочь, — возмущённо скрипел Евтих. — Когда же мы пришли к дому Леоники, он поносил нас, уважаемых людей, и прогнал, не желая разговаривать.

— Несчастный Мелест чуть не погиб от удара палкой по голове, — вставил несостоявшийся жених.

— Я только что получил верное сообщение из войск, — этот голос, высокий и визгливый, мог принадлежать только неизвестному спартиату — царь встретил Эгерсида с радушием, воины — с восторгом, а ведь спина его украшена позорной раной в спину!

— Ранен в спину! Недалеко же ушёл он от своего обесчещенного отца, — слова Поликрата были подобны предгрозовым раскатам грома, — Агесилай конечно же поверил каждому его слову, а между тем я убеждён, что Эгерсид все эти годы сотрудничал с фиванскими правителями; они-то и отпустили его перед самым вторжением в Лаконию. Изменник прибыл сюда, чтобы нанести предательский удар отечеству, а безумцы, забывшие законы Ликурга, приветствуют его как героя!

— Он станет вновь распространять свои опасные мысли. Эгерсида следует немедленно арестовать и заключить под стражу! — пронзительно завизжал незнакомец.

— Тогда поместье изменника будет отчуждено и разыграно по жребию претендентами, — забеспокоился Евтих. — Выходит, Лисикл опять останется без земельного надела?

— Герусия приняла решение, и оно должно быть выполнено. Поскольку дочь не отвечает за преступления отца и государство ещё раньше взяло на себя заботу о её судьбе, ты, Лисикл, женишься на Леонике и войдёшь во владение клером, — рассудил Поликрат, будто вина Эгерсида уже доказана. — Поэтому в твоих интересах держаться от этого дела подальше, лишь возьми дом будущего тестя под наблюдение своими людьми.

— Со мною всего два человека, Килон и Мелест.

— Достаточно. Ты, Эвтидем, отвечаешь за безопасность в городе, и поэтому отдашь приказ об аресте Эгерсида, а ты, Стесилай, его выполнишь.

— Никто не смеет арестовать гражданина Спарты без предъявления обвинения и решения Геру сии, — вдруг изрёк молчавший до сих пор лохагос. — Иначе придётся держать ответ перед эфорами, да и царь Агесилай будет очень зол.

«Животное, а сообразил, — удивился Ксандр догадливости Лисикла, — а неизвестный спартиат, значит, и есть тот самый Эвтидем; Паисий рассказывал, что некая красавица Тира предпочла ему господина Эгерсида, отсюда лютая ненависть к удачливому сопернику».

— Некогда проводить заседание Герусии, — визгливый голос нарушил затянувшееся молчание, — завтра Эгерсид уедет в лагерь Агесилая, где будет в безопасности!

— Слушайте меня, — Поликрат говорил так, словно отдавал боевой приказ. — Ты, Евтих, немедленно посетишь архонтов, наших сторонников, и заручишься их поддержкой. Сам я буду добиваться согласия эфоров.

«С этим трудностей не будет, — подумал Ксандр. — Ведь арест господина Эгерсида направлен также и против царя Агесилая, усиление власти которого многим здесь не даёт покоя».

— Ты, Стесилай, отбери пять, нет, десять лучших, наиболее преданных тебе гоплитов, — продолжал архонт после того, как Евтих и Лисикл удалились, и с наступлением сумерек возьми Эгерсида под стражу.

— Хватит и двух воинов.

— Ты не понял, лохагос, — вмешался Эвтидем, — надлежит не только арестовать полемарха, но сделать так, чтобы он не увидел завтрашний рассвет. Пусть окажет сопротивление или попытается бежать... награда будет высокой.

— Мне всё понятно. Только я и сам с ним управлюсь. Зачем десяток гоплитов?

— Не забывай, Эгерсид лучший боец в Спарте.

— Был им когда-то. Теперь я.

— Делай, как тебе говорят, — завершил обсуждение Поликрат. — Иди готовься.

Пол кабинета заскрипел под тяжкой поступью лохагоса.

— Скажи, Эвтидем, почему отец невесты ударил этого... как его... Мелеста палкой по голове? Ведь для прекращения брачной церемонии было достаточно лишь нескольких слов с его стороны.

— Не хотел говорить при всех, — ответил собеседник, приглушив голос, — но среди задержанных минувшей ночью был и твой врач. Стража остановила его вскоре после происшествия, причём недалеко от дома Эгерсида.

— Он у вас?

— Нет, показал подписанный тобою пропуск, и его отпустили.

— Ты поступил правильно, сообщив мне об этом случае с глазу на глаз. Молчи и впредь, с мальчишкой я сам разберусь.

Ксандр не стал слушать дальше: пора уходить, вернее, бежать. Мягко спрыгнул из люка в комнату, стряхивая пыль с хитона, в двух словах рассказал эконому о подслушанном.

Медлить нельзя! Скорее в комнату Прокны! Первым в коридор вышел Паисий — он расчистил путь, прикрикнув на двух слонявшихся без дела рабынь.

Молодая женщина была занята любимым утренним занятием — вертелась перед бронзовым зеркалом. Она по-своему истолковала появление Ксандра, без лишних слов заключившего её в объятия:

— О, как ты неосторожен! Я предупреждала, сейчас нельзя. Подожди, надо хотя бы закрыть дверь...

Но было поздно — на пороге стоял сам эконом!

— Неблагодарный сластолюбец! — закричал он. — Так ты платишь хозяину за гостеприимство и расположение?

Ксандр, не дожидаясь окончания тирады, рванулся в дверь, толкнув Паисия так, что тот, замолчав, сел на пол, но тут заголосила успевшая оценить положение Прокна:

— На помощь! Насилуют!

Путь к мегарону был отрезан — оттуда приближался Никерат, а по чёрной угловой лестнице уже поднимались вооружённые чем попало домашние рабы. Вольноотпущенник был так близко, что готовился схватить провинившегося врача, но тот словно исчез, провалившись в молниеносном низком выпаде. В следующий миг поражённый рукоятью кинжала в низ живота Никерат рухнул на пол, мыча от нестерпимой боли, а Ксандр, едва увернувшись от падающей туши, ушёл вперёд — влево с поворотом кругом. Уроки господина Эгерсида не прошли даром!

— Вот он! Держи его! — кричат с лестницы мегарона. Остаётся один путь — в комнату Паисия. Лазутчик рванул дверь, вскочил на подоконник, что было сил оттолкнулся и полетел в гущу любимых ирисов Поликрата. Упал на четвереньки; руки и ноги вошли в рыхлую землю.

Кинжал на месте — успел вложить в ножны перед самым прыжком; стремительно Ксандр бросился к кустам барбариса, царапаясь о колючки, подхватил спрятанные вещи и выскочил на улицы Спарты.

Прохожие не обращали на него внимания. Молодые спартиаты часто колотят друг друга, а уж периэков — тем более; вот один из них и спасается бегством, дело обычное. Так, разгорячённый и исцарапанный, он и ворвался в дом Эгерсида.

* * *

Эгерсид почти до самого утра рассказывал дочери о том, что приключилось с ним с тех пор, как во главе лохоса ушёл в Орхомен. Он умолчал только о Тире и Ксении, двух женщинах, вошедших в его жизнь. Полемарх с отцовской гордостью смотрел на Леонику, красивую даже с остриженной головой, и речь её казалась ласковым птичьим щебетом.

Впервые за долгие годы Эгерсид безмятежно заснул, и родные стены помогли ему быстро восстановить силы. Старый кробатос жалобно скрипнул — так стремительно оставил его полемарх. Солнце стояло уже высоко, Леоника хлопотала по дому.

Девушка, похоже, совсем не ложилась спать: мегарон сиял чистотой, а старушка Дота, пританцовывая, носила с кухни блюда со стряпнёй Леоники.

Эгерсид любовался дочерью и таял от нежности. Вдруг знакомое имя резануло слух.

— Отец, ты сказал, что Ксандр фиванский лазутчик, значит враг, а я не чувствую к нему вражды, потому, что уверена, он искренне хотел мне помочь.

— Я тоже не чувствую к нему вражды, иначе тут же отвёл бы его к первому наряду ночной стражи. Мне пришлось нарушить долг в первый и, клянусь, в последний раз. Прошу тебя, никому не говори об этом человеке, забудь о нём. Надеюсь, он сдержал слово.

Кто-то ворвался в мегарон так стремительно, что Эгерсид тут же оказался на ногах, готовый к схватке.

— Ксандр? Ты ещё здесь?

— Только для того, чтобы предупредить тебя об опасности, господин.

Учащённое дыхание и растрёпанные волосы молодого человека говорили, что причина его внезапного появления достаточно серьёзна.

— Случай помог мне услышать, как архонты Поликрат и Евтих, аристократ Эвтидем, лохагосы Стесилай и Лисикл составили заговор, направленный как против тебя, так и против царя Агесилая. Сегодня ночью ты, господин, будешь арестован по обвинению в сотрудничестве с Эпаминондом, если останешься в Спарте.

— Что говоришь ты, Ксандр? — Брови Эгерсида сурово сошлись к переносице. — Никто не смеет арестовать меня прежде, чем докажет обвинение на заседании Герусии и обязательно в моём присутствии. Таков закон!

— Господин, эти люди вспоминают о законе только тогда, когда им выгодно. Евтих сейчас заручается поддержкой архонтов, Поликрат уговаривает эфоров, а Стесилай готовит десять самых надёжных гоплитов... Враги Агесилая и твои не хотят доводить дело ни до открытого обвинения, ни, тем более, до судебного разбирательства... Господин, забери дочь и беги вместе с нею! Быть может, ты не веришь мне? Тогда я останусь здесь до самого прихода Стесилая и, если прикажешь, буду биться с его людьми. У меня есть оружие, — извлёк он свой потайной клинок — только всё равно следует укрыть Леонику.

— Ну а если Стесилай не придёт?

— Тогда сдашь меня городской страже. Как видишь, залогом правды служит моя жизнь.

— Убери свой меч; он более подходит лазутчику, чем воину. Оставить тебя здесь — значит дать Поликрату доказательства его правоты, не так ли?

— Отец, едем к Агесилаю, — воскликнула Леоника. — Там, в лагере, наши друзья!

Дочь права: здесь, в городе, где незримо властвует Поликрат, остались лишь женщины, старики, дети. Помощи ждать неоткуда. Бежать? О, как ловко сумеют враги обернуть бегство полемарха против Агесилая, да и его самого! Кроме того, одно дело — побег из фиванского плена, и совсем другое — из родного дома...

— Слушай меня, Ксандр, — принял решение Эгерсид. — Ты укроешь Леонику в моём клере, выждешь несколько дней, а затем, если всё будет благополучно, доставишь домой. Если же со мной что-либо случится... я поручаю свою дочь заботам царя Агесилая и моего друга Антикрата. Клянись исполнить мою волю и оберегать Леонику, как собственную жизнь!

— Больше жизни, — сказал молодой человек, принося клятву.

— Полно, Леоника, — обнял Эгерсид окаменевшую девушку, — ты ведь спартиатка! Я приведу соседей-стариков не для того, чтобы укрыться за их спинами, но дать свидетелей беззакония. Увидим, посмеют ли тогда заговорщики осуществить свой замысел. Собирайся, время дорого.

Он надел поверх красного хитона чешуйчатый персидский панцирь, с помощью Ксандра закрепил отцовские поножи и наручи, достал свой старый шлем с алым гребнем, перебросил через плечо перевязь с мечом. Леоника, стараясь сдерживать слёзы, нашла кусочек папируса, написала на нём несколько слов, вручила Доте, и, кое-как втолковав старушке, что надлежит делать, отправила её к Политу.

Рахш отдохнул, наелся овса, косит красным глазом. Эгерсид в последний раз прижал дочь к груди, подсадил её на конский чепрак, положил руку на плечо Ксандра: прощайте. Оставшись один, долго смотрел на своё опустевшее жилище. Солнечный диск багровел, приближаясь к горизонту, день, начинавшийся так счастливо, заканчивался...

* * *

Неожиданность подчас бывает даже в ожидании. Эгерсид успел рассказать соседям-старикам о своём плене и побеге. Гости, кое-кто из которых знавал ещё деда полемарха, внимательно слушали, спрашивали об Эпаминонде, Пелопиде и в свою очередь поведали о событиях последних лет.

— Ты дома. Почему в панцире? — спросил один из них.

Ответ поразил ветеранов: не может быть! В Спарте жив закон!

— Что ж, буду только рад ошибке, — пожал плечами полемарх.

Время между тем шло, поддерживать беседу становилось всё труднее: а что, если он стал жертвой хитроумного фиванского лазутчика, похитившего Леонику?

Эгерсид старался прогнать эти мысли: пусть Ксандр волею судьбы оказался во вражеском стане, но ведь не мог он пасть так низко! Неожиданно чей-то голос свирепо выкрикнул команду почти у самых стен его дома.

— К сожалению, я оказался прав, — сказал Эгерсид, поднимаясь. Это за мной.

— Будь здесь, — твёрдо ответил старший из гостей. — Мы их встретим. Посмотрим, осмелится ли кто-нибудь публично преступить закон!

Они стояли перед домом, десять стариков в выцветших красных плащах против десяти закованных в бронзу гоплитов.

— С дороги! — рявкнул Стесилай.

— Мы знаем, зачем вы пришли! Так нельзя! Уходите! Есть закон! — потрясали своими посохами старики...

— Сейчас время военное. Эгерсид — фиванский лазутчик. У меня приказ. С дороги!

— Победи сначала нас! — крикнули, не сговариваясь, старые бойцы.

— За этим дело не станет, — проворчал лохагос и двинул гоплитов на хрупкую преграду. — Щитами их!

Происходило неслыханное. Младшие спартиаты подняли руку на стариков.

— Стойте! — раздался голос. — Стойте! Неужели ты, отважный боец с беззащитными, думаешь, что я буду спокойно смотреть на попрание обычаев Спарты?

Яркий лунный свет обливал серебром чешуйчатый панцирь Эгерсида.

— Дерзни же сразиться со мной, псообразный!

Поединок не входил в намерения Стесилая, по крайней мере, пока.

— Копья! — дал он команду гоплитам, уже разбросавшим стариков.

— Держись, Эгерсид! — крикнул один из ветеранов, поднимаясь с земли. — Скоро здесь будут все, кому дороги устои Спарты!

Пехотинцы Стесилая были не только отборными бойцами. Приученные действовать слаженно, вместе они создали такую боевую машину, что могла сокрушить даже легендарного Ахилла.

Пять копий, пущенных в упор, рассекли воздух, и пять гоплитов, выхватив мечи, шеренгой устремились вслед за ними. Копья второй шеренги отнимали надежду на спасение у самого лучшего одиночного бойца. Только настоящий мастер смог бы уйти от верной гибели мгновенным поворотом направо, опустившись на колено и полностью укрывшись щитом так, как это сделал Эгерсид.

Копья пролетели мимо, и тут же раздался тяжкий грохот металла — мощным броском полемарх сам врезался в левый фланг гоплитов. Прорваться здесь, выйти противнику в тыл, разбить целостность боевой машины, превратить схватку в серию коротких поединков — верный замысел, и его удалось бы осуществить, не подоспей сюда Стесилай, боец слишком сильный, чтобы справиться с ним одним ударом.

Задержка становилась очень опасной, и Эгерсид, вырвавшись из стального вихря, отскочил к дверному проёму, готовый продолжить бой на пороге родного дома. Гоплиты, оставив одного убитого и ещё одного — умирать, неумолимо двинулись за ним.

Очередная схватка убедила Стесилая, что его грозный противник способен оборонять свои двери как Леонид Фермопилы. Гоплиты лишь понесли новые потери — использовать их численное преимущество теперь было трудно.

Улица между тем заполнялась взволнованными людьми, а полемарх в иссечённых доспехах, не обращая внимания на раны, действовал мечом с таким умением и яростью, что Стесилай понял: ещё немного — и бывалые рубаки дрогнут. Нужна метательная машина или... приказав усилить натиск со стороны двери, лохагос с двумя испытанными бойцами побежал вдоль стены, чтобы проникнуть внутрь здания через окно. Эгерсид, заметив его манёвр, бросился в мегарон. Вскоре из дома донеслись звон металла, надсадные крики сражавшихся, тяжкий грохот падения закованных в бронзу тел.

Возмущённая толпа добавляла к шуму схватки свой гул, но войти внутрь желающих было мало — слишком велика возможность попасть под горячий меч одного из бойцов. Громкий крик «Эвтидем! Смотрите, здесь Эвтидем!» привлёк всеобщее внимание. Кто-то обнаружил бывшего эфора, с самого начала тайно наблюдавшего за миссией Стесилая.

— Не знаю, что произошло, — тянул время Эвтидем в ответ на требование немедленно остановить кровопролитие, — подождите, я приведу наряд стражи и восстановлю порядок.

Стражники, к его огорчению, прибежали сами, привлечённые скоплением народа. Эвтидем приказал юным воинам охранять вход и никого не впускать, а сам вошёл внутрь.

На глазах у бывшего эфора разыгрывался заключительный акт трагедии: трое оставшихся в живых, скользя подошвами боевых сандалий по окровавленному полу, при помощи мечей выясняли, кому из них надлежит следующим лечь среди поверженных.

Стесилай и последний уцелевший гоплит пытались оттеснить Эгерсида в угол и лишить свободы манёвра, а полемарх, в свою очередь, старался иметь дело лишь с одним противником. Гоплит, видимо, сочтя момент подходящим, атаковал коротким резким выпадом. Эгерсид отшатнулся в сторону, из последних сил отвечая уколом — быть может, слабым, но верным. Под основание шлема. Воин уронил меч и сел на пол, зажимая рану рукой, и в тот же миг Стесилай рванулся вперёд.

Израненный и обессиленный Эгерсид, отброшенный мощным толчком щита, отлетел к стене, чудом удержав меч. Взревев как бешеный бык, Стесилай бросился добивать пытавшегося встать противника, споткнулся о ногу одного из убитых и всей тяжестью огромного тела грохнулся на полемарха. Шум схватки внезапно сменился тишиной.

Приблизившись, Эвтидем понял: Стесилай напоролся на меч Эгерсида. Издав слабый стон, полемарх приподнялся, опираясь одной рукой и протягивая другую, словно с просьбой помочь ему встать. Эгерсид жив, более того, он снова победил!

Эвтидем торопливо оглянулся: люди, почувствовав, что схватка закончилась, шумели у самых дверей. Стража, судя по всему, едва сдерживает их. Сейчас они войдут, и тогда... Этот ненавистный полемарх, обладающий чем-то таким, чего он, Эвтидем, лишён, снова станет героем, будет наслаждаться жизнью и ласками Тиры.

— Сейчас я помогу тебе, — злобно прошипел Эвтидем, левой рукой подхватив израненного воина под плечи, а правой выхватывая кинжал, длинный и тонкий. Взгляд его упал на вырез панциря: здесь, у основания шеи над ключицей, было ничем не защищённое место...

Торопливо обтерев лезвие, Эвтидем подобрал тускло блеснувший рубином эфеса меч, и бросился прочь из разорённого дома, добив по пути раненого гоплита — свидетелей быть не должно.

Визгливый голос, которым он сообщил только что придуманную ложь о взаимном истреблении всех участников схватки, блуждающий взгляд, пятна крови на одежде заставили граждан расступиться перед бывшим эфором, спешившим лично поставить в известность о случившемся городские власти.

XIV

— Напрасно ты укоряешь нас, Лисикл. Мы в точности выполнили твой приказ наблюдать за домом, и наблюдали по очереди, — оправдывался Мелест, оглядывая богатое убранство покоев архонта Поликрата. — Я видел, как прибежал молодой периэк, потом вышла старуха, а позже выехала молодая женщина верхом на коне. Она была в плаще с капюшоном, но думаю, это Леоника — другой-то в доме не было! Периэк шёл рядом, опираясь на посох...

— Тот самый, которым он выбил тебе остатки мозгов, — в голосе Лисикла было столько холодной свирепости, что Мелесту стало не по себе. — Почему ты не задержал их, скудоумный? Почему не сообщил о бегстве девушки немедленно?

— Ты приказал наблюдать, лохагос. Я бросился искать тебя сразу, как только Килон сменил меня на посту...

Поликрат внимательно слушал диалог между командиром и подчинённым, хотя со стороны могло показаться, будто он задремал в удобном кресле.

Итак, судя по описанию, молодой человек, посещавший дом Эгерсида, и его беглый врач — одно и то же лицо. Теперь остаётся представить этого служителя медицины фиванским лазутчиком, и доказательство вины полемарха готово. Нужно подумать, как изложить события эфорам и Герусии в наиболее выгодном для себя свете...

— Куда пошли беглецы? — продолжал между тем допытываться лохагос.

— На юг, к Амиклам.

— Представляешь ли ты, бараноподобный, сколько времени упущено по твоей вине? Где искать теперь злонамеренную пару?..

Архонт едва заметно кивнул головой, словно соглашаясь со своими собственными мыслями: отсутствие Леоники конечно же облегчит задачу Стесилая и его гоплитов. Кликнул Паисия (знал, тот стоит поблизости в ожидании приказаний), велел вызвать провинившегося Никерата и, когда тот подошёл, отправил его в город с каким-то поручением. Затем величавым жестом пригласил молодого лохагоса приблизиться.

— Беглецов следует поймать. Я дам тебе в помощь человека, способного обнаружить след рыбы в море, и ещё одного, самого быстроногого из критских наёмников, дам также отменных лошадей из своей конюшни... Молодой человек, несомненно, фиванский лазутчик, — продолжал он, после того как Мелест умчался. — Ведь ты, Паисий, давно заметил его нездоровый интерес к военной силе Спарты и сообщил мне об этом? Я же велел следить за ним, чтобы обнаружить тайных сообщников. Лазутчик бежал, опасаясь разоблачения, но всё же вывел нас на Эгерсида... Кстати, с этого момента ты свободный человек.

«Конечно, потому, что слову вольноотпущенника верят больше, чем слову раба», — подумал эконом; оставалось только молить Гермеса о помощи Ксандру.

Нужда в покровительстве хитроумного бога стала особенно очевидной, когда Никерат представил хозяину самого Кебета, не раз с успехом исполнявшего особые поручения архонта. Эконом с удивлением узнал, что мастер тайных дел и лохагос давно знакомы. Видно, не в первый раз им действовать вместе.

Лисикл хотел немедленно пуститься за беглецами, но Кебет убедил его начать погоню ближе к утру:

— Не уйдут. Я предпочитаю ловить добычу не столько при помощи ног, сколько головы. Кроме того, у меня тоже есть хороший помощник, но его ещё нужно отыскать.

— Скоро нас наберётся целая эномотия. Не слишком ли много для юнца и девчонки? — недовольно проронил лохагос.

— Мальчишка далеко не прост, если мои предположения верны, — ответил Кебет.

Участники предстоящей погони простились с архонтом и удалились. Они решили завершить приготовления в доме Евтиха, а по пути узнать, навестил ли уже Стесилай так некстати вернувшегося полемарха.

Поликрат лишь слегка приподнял руку в ответ на их поклоны: он утратил интерес к делу сразу же, едва появился Кебет, видимо, считая его уже решённым. Мысли были заняты другим: вот уже за полночь, а от Стесилая никаких известий. Он отклонил предложение Паисия лечь спать; эконом засуетился, принёс уставленный лёгкими закусками и сладостями поднос — чтобы скрасить ожидание.

Новоявленный вольноотпущенник сегодня не отходит от своего хозяина, лишний раз показывая собачью преданность. Он всё видел и слышал? Не беда. Эконом ведёт учётные книги Поликрата и знаком с тайнами, куда более значительными...

Услышав торопливые шаги Эвтидема, архонт неторопливо поднял голову. Горящие безумным возбуждением глаза, перекошенный рот... С тяжёлым стуком лёг на изящный столик меч в ножнах; вделанный в эфес рубин казался тёмной каплей крови.

— С ним покончено. Покончено! — голос Эвтидема был злораден и торжествующ.

— Это его? — взглядом указал на оружие архонт.

— Был его, теперь мой! Я сам сразил прежнего владельца!

— Не сразил, а добил, — безошибочно уточнил Поликрат. — Почему ты? Где Стесилай?

— Его нет. Больше нет...

Архонт вытянул из Эвтидема ещё несколько беспорядочных фраз и представил случившееся.

«Как оправдать гибель и ранения одиннадцати — нет, вместе с полемархом двенадцати спартиатов, — вскоре думал он, размашисто шагая к месту происшествия. — Возмущение народа неизбежно...»

— Я сказал толпе, что было слишком поздно, что Стесилай превысил свои полномочия, — визжал спешивший рядом Эвтидем.

Худшие опасения подтвердились: сотни людей запрудили улочки близ дома Эгерсида. Они простирали руки к Поликрату, хватали его за одежду, кричали, требуя наказания виновных в кровопролитии. Тела убитых уже вынесли из дома и сложили в один ряд у входа.

— Граждане Спарты! — загремел Поликрат. — Произошло несчастье. Лохагос Стесилай должен был передать герою Левктр Эгерсиду приглашение явиться в Герусию, чтобы поведать старейшинам о годах пленения. Но коварный враг, пособник фиванцев, ввёл и его, и полемарха в заблуждение. Более того, он сумел хитростью похитить дочь благородного Эгерсида! Вот почему обманутые воины взялись за оружие, вот почему была пролита кровь!

Эвтидем только покачивал головой: как сумел архонт обернуть дело! Виновных нет, кроме фиванского лазутчика, разумеется, все герои. Но главное всё же внушительный вид и уверенный тон громовержца — они смиряют толпу.

— На щитах, как павших славной смертью в бою, мы понесём тела доблестных воинов! — простирал руки полностью овладевший настроением толпы Поликрат.

Люди расступались, пропуская подошедших эфоров; проплывали носилки из копий и щитов. Погибшие гоплиты... Стесилай... Эгерсид. Лёгкий панцирь пробит в нескольких местах, вон она, на шее. Не меч, но тонкий клинок кинжала нанёс её, определил опытным глазом архонт. Глядя на убитого полемарха, он испытывал сожаление — какой меч потеряла Спарта!

Теперь предстоит объяснение с эфорами. Но едва архонт подошёл к высшим должностным лицам государства, как сквозь толпу пробился молодой воин, державший за поводья взмыленного коня.

— Эпаминонд подходит к городу! — выкрикнул запыхавшийся вестник.

Этой короткой фразы было достаточно, чтобы люди перестали думать об ужасном ночном происшествии.

* * *

Быстрота и чёткость манёвра фиванцев говорили о его тщательной заблаговременной подготовке. Эпаминонд знал, как ответить противнику, и внимательно следил за ним, ожидая первого шага. Захватив город, беотарх вновь становится на путях соединения лаконских и афинских сил, получает возможность громить их по частям, уничтожает государственность Спарты, превращает войска Агесилая в армию без государства. Ну а если фиванский стратег сумеет нанести поражение царю до подхода афинян, то последним придётся повернуть носы своих кораблей обратно, ибо тень фиванской угрозы нависнет уже над Аттикой.

Правда, на этот раз хитроумный фиванец имел дело с достойным противником. Агесилай разгадал его замысел, принял единственно верное решение и ускоренным маршем повёл войска обратно в лишённый стен город, направив вперёд гонца с наказом упорно обороняться до его подхода.

Нелёгкие мысли одолевали Поликрата в короткие часы отдыха: фиванцы опережают спартанского командующего более чем на сутки, нетрудно представить, что будет, если они с ходу ворвутся в незащищённые улицы.

В другое время эфоры были бы возмущены повелительным тоном послания Агесилая, сейчас же ввиду опасности они восприняли его как приказ. Власть царя, похоже, действительно становится силой.

Спарту надо оборонять, другого выхода просто нет. Но кем? Мужчины призывных возрастов выступили в поход с Агесилаем; остался небольшой отряд критских наёмников, да ещё один лохос, потерявший минувшей ночью своего командира и десять лучших бойцов. Есть ещё подростки, старики, женщины.

Неорганизованная масса. Сплочённые и воодушевлённые, они могут оказать сопротивление растёкшимся по узким улицам войскам. Но кто сплотит, вооружит и организует эту массу?

Эвтидем не лишён отваги, энергичен, но суетлив и бестолков. Эфоры, все как один, стремятся сохранить лишь политическую власть; принять военное командование сейчас — значит взять на себя ответственность за возможный разгром Спарты. Вот почему боги послали сюда Эгерсида; он же, Поликрат, не понял воли олимпийцев и способствовал гибели талантливого командира. Теперь придётся возглавить оборону города самому.

Старый морской пехотинец хорошо помнил военное дело; из ворот арсенала выходили суровые старики, пробуя в руках потяжелевшее оружие, строились, как когда-то, по эномотиям, и шли к городским окраинам. За ними спешили агелы возбуждённо сверкавших глазами юнцов в не по возрасту больших доспехах. Женщины складывали у окон и на крышах домов дротики, стрелы, камни и просто куски черепицы. Наблюдательные посты и дозоры из лучших воинов перекрыли все подступы к городу. Вскоре от них начали поступать доклады — противник был обнаружен во всех ведущих к Спарте горных проходах. Пелленская дорога оставалась свободной. Должно быть, фиванский военачальник пренебрёг ею, чтобы не подставлять тыл своих войск под возможный удар Агесилая.

«Эпаминонд берёт город в полукольцо. Он будет атаковать одновременно с разных направлений, — думал Поликрат, глядя на макет местности, — потому и разделил своё войско. К счастью, ему не удалось добиться полной внезапности, иначе Спарта была бы обречена. Впрочем, до подхода царя о спасении говорить рано...»

Между тем лаконские войска ускоренным маршем шли на помощь родному городу. Гоплиты преодолели немалую часть пути бегом, без сна и почти без отдыха. Агесилай проделал весь путь — более двухсот стадий — стоя в колеснице и возглавил оборону, когда головы фиванских походных колонн уже разбухали, превращаясь в ударные кулаки.

Эпаминонд, узнав о возвращении лаконских войск, воздал должное противнику, но отменять штурма не стал: численное превосходство по-прежнему за фиванцами и их союзниками, к тому же спартиаты должны быть предельно изнурены стремительным маршем...

Приступ начался... Не было на этот раз в боевых порядках фиванцев сокрушительного эмбалона, не было и длинных копий: впереди уличный бой, там подобное оружие будет только помехой.

Навстречу штурмующим с городских окраин двинулись, сверкая металлом, золотисто-алые шеренги тяжёлой пехоты. Ожесточённый бой разгорелся на разных направлениях, но лишь в одном из них фиванцам сопутствовал относительный успех: ударом вниз по склону холма они опрокинули противника и вышли в предместья города. Ликующие победители утратили строй и были тут же наказаны контратакой сотни отборных бойцов под командованием Архидама, сына царя Агесилая. Всего лишь сотня воинов, но каких! Они показали, чего стоит спартанский гоплит, и вскоре гнали врагов к гребню той самой высоты, с которой те намеревались вкатиться в Спарту.

Эпаминонд прибыл развить успех, а вынужден был спасать положение.

Спартанские смельчаки заплатили высокую цену за удачную вылазку: немногим из них удалось отойти обратно. Самого отважного царевича, оглушённого, в измятых доспехах, вынесли с поля боя.

К вечеру схватки затихли. Подступы к городу были по-прежнему надёжно прикрыты поредевшими, но не дрогнувшими спартанскими войсками, а за ними на улицах стояли эномотии стариков, благодаривших Ареса за возможность найти достойную смерть в бою, и агелы подростков, жаждущих проявить храбрость. Каждый дом готов к обороне и превращён в маленькую крепость.

Эпаминонд, внешне невозмутимый как обычно, объезжал места приступа. Задача дня не выполнена, но потери спартиатов велики. Ещё пара штурмов, и живая ограда Спарты перестанет существовать. Для этого потребуется два-три дня и ещё столько же — на бои в городе. Далее последует торжество победителей и неизбежно связанный с ним упадок боеспособности.

Между тем секретные береговые наблюдательные посты докладывают о приближении афинского флота с мощными сухопутными силами на борту к берегам Пелопоннеса. Ификрат беспрепятственно высадит свои силы, перережет коммуникации и обложит фиванскую армию в Спарте, прежде чем он, Эпаминонд, успеет что-либо предпринять.

Положение станет тяжёлым, а если город к этому времени не будет взят, то почти безнадёжным.

Почему не удалось добиться сокрушения противника, почему здесь не удалось то, что так удачно получилось при Левктрах? Ведь необходимое количественное превосходство было достигнуто во всех пунктах штурма.

Очевидно, спартиатам помогает близость родного города, сообщая им небывалую стойкость, да и командует ими старый лев Агесилай, а не Клеомброт. Главное же в том, что в рядах фиванцев на этот раз не было Пелопида, умевшего внушить войскам всесокрушающую волю к победе. Беотарх принял решение...

— Я хочу, — говорил он командирам на ночном совещании, — чтобы каждый из вас хорошо понял сам и объяснил воинам, что урон, нанесённый Спарте, невосполним, но близость родных очагов ещё питает врага силой, как Земля Антея. Геракл оторвал титана от Земли, лишил тем самым источника силы и задушил своими мощными руками. Так и мы поступим с противником, заставив его отдалиться от Спарты.

Краткости и чёткости последовавших затем распоряжений позавидовал бы и сам Агесилай.

Спартиаты провели тревожную ночь, и не сразу поверили в то, что гроза, едва не разорившая город, кажется, миновала. Лишь во второй половине дня командующий убедился в том, что противник снялся и движется обратно к Тегеям.

Люди потянулись в храмы приносить благодарственные жертвы, эномотии старых бойцов рассыпались по домам.

Агесилай, прибыв в город, начал распоряжаться так, словно он был единовластным правителем, не обращая внимания ни на эфоров, ни на притихшую Герусию. Люди слушались его беспрекословно, понимая, от кого зависит сейчас всеобщее спасение.

Архонт узнал, что царь тотчас же справился об Эгерсиде и выказал редкую вспышку гнева, узнав о гибели полемарха: только наступление фиванцев помешало ему учинить строгое расследование. Поликрат не боялся дознания, но всё же решил сейчас не показываться на глаза царю и превратился на время в простого эномотарха, возглавив несколько десятков доживавших свой век на покое седых бойцов. Вместе с ними стоял он на окраине города, готовый к бою с фиванцами, и провёл всю ночь у костра, не снимая доспехов.

Поликрат едва простился со своими бойцами, как на выдвинутую к городской окраине заставу прибыл взволнованный архонт Евтих и поведал, что Агесилай намерен выступить вслед за фиванцами сразу же, как только войска будут готовы, но ещё раз обещал разобраться со всеми, кто причастен к гибели его любимца Эгерсида, интересовался судьбой дочери полемарха и грозил суровым наказанием Лисиклу, покинувшему своё подразделение накануне битвы за Спарту.

Поликрат успокоил Евтиха, наскоро объяснив линию поведения, и предложил вместе осмотреть места недавних боев. Тот отказался, сославшись на неотложные дела.

Голос чужой, хриплый и слабый, совсем не похож на недавние предгрозовые раскаты. Раб, сопровождавший хозяина, быстро подскочил, помог снять панцирь и взобраться на смирного коня. Впрочем, уже не раб — сегодня ночью архонт собственноручно сломал его ошейник, и здоровенный детина был готов грудью заслонять хозяина от фиванских копий.

Вот и мастерские, вернее то, что от них осталось. Бесследно исчезло всё, что могло быть унесено, стены и горны разрушены до самых фундаментов. Архонт лишь покачал головой. Тяжёлый удар. Сколько золота и сил потребуется на восстановление эргастериев, дававших отличное оружие и немалые доходы?

Его эргастерии... Прилично ли скорбеть по мастерским и деньгам, если закон запрещает оплакивать павших в бою близких? Тянутся мимо бесконечные вереницы носилок из окровавленных щитов и копий с телами погибших спартиатов. Большинство без доспехов — их сорвал противник.

Какие потери! Рядом с носилками бредут родственники убитых. Пока ещё не слышно женских рыданий, но и никто не радуется по поводу славной кончины близкого человека. Что-то сломалось внутри Спарты, вдруг ощутил архонт, никогда не стать ей прежней.

Нет, не доблесть воинов в красных плащах, не опыт Агесилая заставили отпрянуть врага; скорее всего, Эпаминонд получил сведения о подходе афинских сил раньше спартанского командующего. Афиняне должны поспешить.

— За мной в Прасим, — бросил архонт слуге, направляя коня к мосту через Эврот. Кажется, он единственный во всём спартанском правительстве вспомнил о необходимости встретить союзников. Или нашёл благовидный предлог убраться подальше от старого Агесилая?

Местность к востоку от Эврота была безлюдна: жители хорошо помнили предыдущее нашествие и заблаговременно убрались в горы, унеся с собой ценности и угнав скот.

Встреча же с шайками разбойников, одичавших илотов или беглых наёмников была вполне возможна, и слуга охранял хозяина днём и ночью, не смыкая глаз. Сам архонт совершенно не думал о подобной опасности.

Город на берегу Миртойского моря притих: сюда уже дошли вести об ожесточённых боях за Спарту, и к тревоге за судьбу ушедших в войско Агесилая мужчин прибавился страх перед нашествием фиванцев.

Поли крат успокаивал отцов города — Спарта устояла, враг, устрашённый доблестью и силой лаконских воинов, бежал, окончательная победа близка.

Настроение изменилось лишь на следующий день, когда горожане и обитатели ближайших рыбацких деревушек дружно высыпали на берег, привлечённые величественным зрелищем приближающегося афинского флота. Грозные триеры двумя кильватерными колоннами резали морскую гладь, а между ними шли круглобокие транспорты, до отказа гружёные тяжёлой и средней пехотой.

Кораблей было много, сияли светлые паруса, а безупречное геометрическое построение всех трёх колонн свидетельствовало об искусстве наварха и мастерстве моряков.

— Подумать только, — вздохнул архонт, — а ведь некогда Спарта одолела сильнейшую морскую державу в её же стихии — на море!

Двадцать пять триер и два десятка транспортов, гордясь своей силой и красотой, прошли мимо, не обращая внимания на столпившихся у береговой черты людей.

— В Заракс, — догадался архонт, — или даже в Эпидавр, а может быть, в Гимеру. Афинский стратег будет высаживать свои силы в разных местах, но одновременно. Дня через три-четыре он будет в Спарте, а ещё дня через два соединится с Агесилаем.

Некоторое время спустя показалась вторая группа кораблей, примерно такой же численности, что и первая, и так же проследовала к югу вдоль побережья.

— Уже не менее четырёх тысяч человек только на круглых судах, — сосчитал Поликрат. — Кроме того, должно быть немалое количество эпибатов на триерах.

Третья группа появилась ближе к вечеру и сразу же нацелила тараны кораблей в бухту Прасима. Успевшие вернуться к своим делам люди вновь выбежали на берег, празднично одетые отцы города с Поликратом во главе направились к пристани. Успели вовремя: богато украшенная флагманская триера уже подходила.

Немолодой, но ещё полный сил и энергии человек в простом ярко начищенном панцире ступил на крытые нарядным полотнищем сходни, и лаконцы приветствовали того, кто нанёс ущерб спартанской славе в битве при Лехее. Ификрат сразу же приступил к делу, уточнив с властями место для лагеря и порядок обеспечения войск пресной водой; никакого размещения по квартирам — пехота должна выступить по первому звуку трубы.

Вскоре часть кораблей подошла к причалам, другие ткнулись носами в берег, и афинские воины — впервые за долгие годы как союзники — ступили на землю Пелопоннеса.

Лаконцы, истощённые войной, дивились на дорогое оружие, яркие наряды и весёлый, беззаботный вид пехотинцев, особенно пельтастов. Должно быть, всего у них вдоволь. Сноровисты, ловки, хорошо обучены — иначе не смогли бы так быстро осуществить высадку, разбить лагерь и организовать охранение. Горы всяческих припасов выросли на берегу! Видно, афиняне готовились идти через голодный край. Что ж, они правы, только на чём повезут такое количество съестного — лошадей и повозок почти нет. Странное обстоятельство, как и полное отсутствие кавалерии, было тут же подмечено архонтом.

— Лошади и повозки занимают слишком много места на кораблях, — рассеял его недоумение Ификрат. — Я предпочёл взять больше пехоты. Да и какой смысл везти с собой то, что можно в избытке найти на месте? Торговые агенты давно закупили всё, что нужно, в городах и сёлах на побережье Миртойского моря. Завтра две сотни повозок прибудут к лагерю!

— Но даже самым ловким торговым агентам не приобрести здесь боеготовую кавалерию, — воскликнул несколько удивлённый способностью афинянина решать вопросы снабжения Поликрат.

— И не надо. Я отправил её в Аркадию сухопутным путём через Истм, как только Эпаминонд ушёл в Тегеи. Риск? Конечно, зато удалось выиграть место для пехоты на кораблях, к тому же, учти, у Коринфа стоит только часть фиванской конницы, небольшая и не лучшая. Мои всадники если не разобьют её, то, по крайней мере, прорвутся. Жду вестника...

Афинский стратег отказался ночевать в отведённых для него покоях и остался в лагере среди своих пельгастов. Впрочем, добраться до походного ложа так и не удалось — прибыл гонец из Мантинеи.

— Исполняя твой приказ, афинская конница выступила из Аттики, прошла Мегариду и Истм, — бойко докладывал молодой аристократ, — но близ Коринфа встретила фиванских всадников, видно, кем-то предупреждённых. Мы отважно приняли бой, но потерпели поражение. К счастью, нам удалось отойти не в сторону Аттики, а на Аркадию, куда и было приказано прибыть. Мы стремились исполнить твой приказ, стратег, как можно скорее, и скакали к Мантинее так, что фиванцы остались далеко позади.

— Скажи лучше, драпали без оглядки, — проворчал Ификрат. — Так, значит, я должен благодарить фиванскую кавалерию за то, что она одним махом забросила вас с Истма в Мантинею?

— Благородные всадники, цвет афинской молодёжи, расположились в домах, внутри городских стен, чтобы дать заслуженный отдых себе и животным...

— Понятно, спрятались от противника, — деловито кивнул стратег...

— ...но, к сожалению, не смогли его вкусить, так как ранним утром в окрестностях города показалась конница Эпаминонда. Она пришла к Мантинее после неудачной попытки захватить Спарту. Многие горожане в это время вышли на пастбища пасти свой скот, и наряду с жителями близлежащих деревень стали первыми жертвами фиванцев. Рабство грозило всем, кто оказался вне стен города в это злосчастное утро. И тогда верная союзническому долгу афинская кавалерия вышла навстречу противнику, даже отказавшись от завтрака.

— Какая самоотверженность! Представляю, как потрудились горожане, чтобы вытолкать вас за стены.

— Ты несправедлив к нам, стратег. Мы сражались доблестно, спасли всех мантинейцев и снискали их уважение и благодарность... для всего нашего государства!

Ификрат при этих словах вскинул голову, в его воспалённых бессонницей глазах мелькнул одобрительный огонёк.

— К несчастью, потери довольно велики, но именно потому, что мы бились стойко. К счастью, противнику тоже крепко досталось.

— Ты где учился, сынок? — устало спросил командующий.

— В школе софиста Андроника, фиванского изгнанника. Он известный философ.

— Как же, знаю. Известный болтун. Ты, я вижу, не так уж плох, раз сумел добраться сюда, миновав разъезды противника. Иди в соседнюю палатку, поешь и отдохни.

Отослав гонца, Ификрат обратился к эпистолярию:

— Ну что ж, доставай свою карту, посмотрим, что у нас получилось...

* * *

Поликрат выехал в Спарту раньше, чем двинулись туда колонны афинской пехоты, но проворные пельтасты, шагавшие быстрее смирного коня архонта, догнали и обогнали его. Пришлось глотать пыль, поднятую тысячами пар военных сандалий. Верный слуга топал сзади, нагруженный бронзой доспехов хозяина.

Афиняне принесли с собой в мрачно-траурный город весёлый задор, смех и шутки, они щедро сорили серебром, делились своими многочисленными запасами, успокаивали надеждами на лучшее будущее тех, кто когда-то одержал военную победу над их государством. Старики смотрели на детей и внуков бывших противников, дивились их богатым нарядам, пышным доспехам, тугим кошелькам; не в одной седой голове зародилась мысль, что путь к благополучию и дорога войны совсем не одно и то же. Правда, Ификрат недолго задерживался в Спарте и, как только подошли остальные силы, высадившиеся в других пунктах побережья Миртойского моря, выступил к Мантинее — на соединение с войсками Агесилая.

Всё это как нельзя лучше отвечало настроению Поликрата. Может быть, превратности войны позволят вообще избежать неприятных объяснений с царём, ставшим вдруг настоящим властелином?

Домашние слишком поздно обнаружили приближение хозяина, и растерянный Никерат успел выдавить «Тебя ждёт гость», когда архонт уже миновал тяжёлые створки дверей мегарона.

Пара голубых звёзд сверкнула сухим холодным светом из глубины зала. Нет, это не звёзды, а глаза женщины, затянутой в чёрную замшу отделанного серебряными бляшками скифского наряда.

— Тира? — удивлённо воскликнул Поликрат.

— Да, твоя бывшая рабыня Тира. Бывшая, потому, что исполнила поручение, за которое ты обещал мне свободу и богатство, не так ли?

Архонт лишь недоумённо кивнул, поражённый равно как внезапным появлением женщины, так и исходившим от неё ощущением независимости и собственной значимости.

— Ты, конечно, размышляешь, как удалось мне вырваться из гарема персидского вельможи? Ответ здесь, — Тира протянула украшенный печатью свиток пергамента.

Поликрат не сразу постиг смысл написанного: его бывшая рабыня — дочь могущественного сатрапа, повелителя Малой Азии, родственника самого царя царей! Не может быть... но подпись, печать...

— Ваши дипломаты легко удостоверят подлинность письма, — вновь заговорила Тира, — хотя, к сожалению, нет больше среди них искусного Анталкида. В Герусии, я знаю, есть акты, скреплённые печатью моего отца.

Архонт, шевеля губами и щурясь, дочитал текст. В глазах вдруг вспыхнули, медленно угасая, серебряные искорки, в затылок вступила тяжёлая тупая боль. Фарнабаз просит всех облечённых властью оказывать помощь и содействие его путешествующей дочери.

— Надеюсь, ты не откажешь во временном крове мне и моей свите? — голос Тиры был певуч и мелодичен.

— Твоей свите?

— Всего двенадцать человек. Четыре благородных воина, их слуги, мои слуги...

Поликрат наконец убедился в действительности происходящего: несомненно, эти четверо — настоящие персидские аристократы, его опытный глаз сразу заметил бы подделку.

— Да, конечно, — кивнул он, — я постараюсь угодить твоему могущественному отцу... Мой эконом проследит, чтобы всем было удобно... — и удалился, сославшись на недомогание.

Паисий тут же взялся за дело. Тире он предложил её прежнюю комнату, откуда без лишних церемоний выдворили Прокну, которая испуганно просила прощения у гостьи за то, что воспользовалась её нарядами.

Никерат изо всех сил старался услужить важной особе; сначала он окаменел, увидев Тиру, будто перед ним была медуза Горгона, затем же, соблазнённый блеском золота, поведал всё, что знал, о последних событиях. Бывшая рабыня слушала, и глаза её наполнялись холодным синим огнём...

Вольноотпущенник сейчас кланялся ей ниже, чем самому архонту: уж очень сдал хозяин в последнее время, согнулась спина, опустились под тяжестью былого плечи. Видно, ему недолго осталось, а умному слуге надлежит думать о будущем.

Но Тиру интересовал другой человек в этом доме.

— Постой, хитроумный, — остановила она собравшегося покинуть её комнату эконома. — Ты, я слышала, недавно болел, и лечил тебя врач, оказавшийся фиванским лазутчиком?

— Твой сведения верны, госпожа. Я застал его при свершении неблаговидного поступка, и негодник был почти схвачен, но смог бежать.

— С твоей помощью. Я довольно долго жила в доме Эпаминонда и хорошо знаю способного молодого человека по имени Ксандр. Скажи, разве трудно мне догадаться, к кому и зачем послал его беотарх?

— Понимаю, куда ты клонишь, госпожа, — внутренне напрягся Паисий.

— Меня вовсе не интересует, чем занимались двое фиванских лазутчиков в доме архонта Поликрата, — ладонь Тиры как бы невзначай легла на серебряную рукоять акинака[146], — кроме того, я меньше всего желаю зла этому славному юноше Ксандру.

— Быть может, скажешь прямо, что тебе нужно, госпожа?

— Ключ, всего лишь небольшой ключ от большого ларца в кабинете Поликрата. Ты конечно же заглядывал туда и знаком с устройством потайного ящика, раз остался в живых.

— Сиракузский механик изготовил не один такой ларец, — ответил Паисий, доставая ключ из висевшей на поясе связки. — Бери, у меня есть ещё.

— Ты носил его у всех на виду?

— Конечно. Кто же обратит внимание на один ключ среди других ключей? К тому же по виду он не похож на тот, что держит при себе хозяин.

* * *

Смутное беспокойство пришло к Эвтидему вместе с вестью о прибытии в город прекрасной персидской аристократки; когда же она во главе небольшой, но пышной кавалькады направилась в дом Поликрата, беспокойство превратилось в давно забытое волнение. Стражники достаточно хорошо описали красоту гостьи с Востока, и затянувшаяся, как ему казалось, рана напомнила о себе. Эвтидем с трудом подавил желание тотчас направиться к архонту, хотя благовидных предлогов было немало.

Нет, нужно встретиться с ней без посторонних свидетелей и тогда... Что тогда? Что скажет он или сделает, даже не зная точно, кто теперь эта женщина?..

Эвтидем оставил намеченные дела, невпопад отвечал в разговорах, а ночью лишь ненадолго провалился в тревожный сон. Утро застало его близ Герусии. Чинно беседующие архонты неспешно подходили к зданию.

Вот и Поликрат. Неужели Поликрат? Эвтидем был поражён тем, как изменился архонт за несколько последних дней. Согбенный, идёт, опираясь на длинный посох, медленно подволакивая ноги... но к чему размышлять о причинах внезапных перемен? Главное, теперь можно поспешить в дом архонта.

Никерат и эконом Паисий были предупредительны, как никогда. Они встретили обуреваемого чувствами спартиата так, словно получили самые точные инструкции на случай его посещения.

Хозяин, к сожалению, ушёл в Герусию; не будет ли угодно подождать в мегароне? Эвтидем не успел ответить — Никерат уже подхватил его красный плащ, а усердная рабыня, расстегнув сандалии, принялась омывать ноги гостя.

Вольноотпущенники ввели Эвтидема в зал, помогли устроиться на ложе.

— Должно быть, угощение не по вкусу благородному гостю, — услужливо изогнул спину Паисий, увидев его безразличие к закускам и вину, — я велю подать что-нибудь другое и наказать повара.

— В этом нет нужды, — неожиданно раздался звонкий голос. — Благородный спартиат всего лишь не хочет вкушать яства в одиночестве, не так ли?

Эвтидем судорожно глотнул воздух: Тира в золотистом пеплосе, куда более ослепительная, нежели образ, что не давал ему покоя бессонными ночами! Забыв о слугах, он вскочил, едва не опрокинув столик; хотел произнести слова приветствия, но разум отказывался сложить их в чеканную фразу.

— Отнесите всё в мою комнату и проводите туда же гостя, — покончила Тира с лёгким оцепенением в зале.

Гостя действительно пришлось препроводить — ноги перестали слушаться спартиата, в голове шумело.

Эвтидем пожирал глазами стоявшую близ окна женщину, прекрасную, желанную и недоступную. Перед ним была не прежняя рабыня, обязанная притворяться влюблённой в того, в кого прикажет хозяин, но повелительница. Спартиат почувствовал глубину потери и понял, что готов на всё ради обладания этой женщиной.

— Не веришь своим воспоминаниям? — сверкнула улыбкой Тира, делая шаг навстречу. — Прикоснись, здесь плоть и кровь. Горячая кровь.

Эвтидем не помня себя, всхлипнул, и обнял женщину, на миг ощутив нежное прикосновение её тела. Она тут же ловко выскользнула из его рук.

— Нет... не сейчас. Присядь, успокойся, выпей вина. Я не собираюсь исчезать, у нас много времени впереди...

Эвтидем сделал большой глоток неразбавленного хиосского вина. Тира улыбалась, поглаживая рыжеватый венчик волос обнимавшего её ноги мужчины.

— Нет, нет, — мягко, но решительно пресекла она более дерзкие ласки Эвтидема. — Такому человеку, как ты, надлежит быть степенным даже в любви. Зачем, по-твоему, я, обретя свободу, богатство и власть, вернулась в Спарту?

Эвтидем всем своим видом показал, что не в силах ответить на этот вопрос.

— Так вот, мне нужен мужчина, который любил вы мне женщину, а не дочь могущественного сатрапа, мужчина зрелый, умудрённый опытом, чьё главное богатство — его достоинства. Не таков ли ты, полюбивший меня рабыней? Не ты ли увидел в рабыне женщину, а не жалкое существо для постельных забав? Вот почему я здесь!

Мог ли не верить Эвтидем тому, во что так желал поверить? Ведь сбывается его мечта, и ночная боль души готова обернуться несказанным блаженством!

— Мы не можем оставаться в Спарте, где всё напоминает мне о печальной участи рабыни, где союз наш подвергнется всеобщему осуждению. Готов ли ты доказать свои слова делом и уехать со мной? Тебя ждут достойное положение, богатство и любовь.

— Да, да, несравненная!

— Тогда не будем медлить. Уедем сейчас же!

— Хорошо, но мне нужно сходить домой, взять золото.

— Не думай о нём. Сколько бы ни было у тебя золота, это ничто по сравнению с тем, что ждёт тебя в землях Фарнабаза. Мне нужно другое, то, что говорит о моём прошлом, и главное — письма, которые я посылала архонту, исполняя его поручение в Мегарах. Они лежат в ларце, в кабинете Поликрата. Добудь их, и я твоя! Ты его друг, и можешь войти в кабинет, не вызвав подозрений. Тем временем я отдам распоряжения слугам и переоденусь.

Эвтидем принял решение; пути назад нет, а раз так, надлежит действовать уверенно, без колебаний и быстро.

— Нет ли у тебя чего-нибудь подходящего, чтобы взломать крышку? — обвёл он взглядом комнату. — Ларец может быть заперт, а мой меч остался в мегароне.

— Узнаю настоящего спартиата. — Женщина ласково положила ладонь на его плечо. — Первая мысль всегда о том, как бы решить дело силой. Всё гораздо проще. — Она взяла стоявшую на туалетном столике резную сандаловую шкатулку и протянула её влюблённому мужчине. — Здесь ты найдёшь ключ; документы находятся в точно таком же ящичке — подмени его, и архонт не скоро обнаружит пропажу. Поспеши, через час мы будем уже далеко от Спарты!

Эвтидем достал из шкатулки ключ и решительно направился к кабинету Поликрата. Тира же, вопреки своим словам, не стала ни переодеваться, ни приказывать слугам готовиться к отъезду. Стараясь не стучать каблучками позолоченных плесниц, она вышла в коридор, вслушиваясь в тишину. Ждать пришлось недолго — резкий щелчок, низкий и тугой металлический звон, короткий вскрик и стук рухнувшего тела последовали один за другим...

Женщина приоткрыла дверь кабинета, и вскоре все обитатели дома сбежались на её испуганный голос. Они столпились в комнате, настолько поражённые страшным зрелищем, что не заметили, как вошёл хозяин.

— Что происходит? — воскликнул Поликрат; слуги расступились, и взору его предстали раскрытый ларец, лужа крови и лежащий в ней человек. Твёрдое зазубренное остриё, выпущенное в упор смертоносным механизмом, пробило мускулы живота, рассекло внутренности и раздробило позвоночник несчастного, приковав его к месту преступления тонкой, но прочной стальной цепью. Он был обречён, хотя ещё и вращал выпученными глазами, не в силах вымолвить слова. Механик из Сиракуз верно рассчитал угол вылета!

— Эвтидем пытался обокрасть тебя и был наказан, — выступила вперёд Тира. — Прости, но обстоятельства заставляют меня покинуть твой дом и Спарту, — пронзила она зловеще-победным взглядом пошатнувшегося архонта.

Никерат едва успел подскочить, чтобы подхватить хозяина. Гости Востока в тот же день собрались в путь, оставив на попечение врачей разбитого внезапным ударом Поликрата.

— Откуда здесь этот меч? — спросила Тира провожавшего её Паисия.

— Я принял его из рук несчастного Эвтидема, — ответил эконом, глядя на украшавшее стену мегарона оружие.

— Ты ошибаешься, Эвтидем присвоил этот меч незаконно. Вот почему я заберу его с собой. Твой хозяин не станет возражать... если выздоровеет.

— Как будет угодно тебе, госпожа.

Женщина с благоговением взяла оружие, прижала к груди алые ножны.

— Теперь я смогу оплакать тебя, Эгерсид, — чуть слышно прошептали её губы.

XV

— Мой друг так разбогател ловлей беглых илотов и рабов, что двинулся с нами только из любви к делу, — говорил Кебет, качаясь на конской спине, — да и Аргусу не мешает размяться.

Напарник Кебета, человек с чёрной повязкой на глазу, о котором шла речь, ехал чуть впереди небольшой группы всадников. Аргус, чёрный пёс величиной с телёнка, неторопливо бежал рядом, вывалив красный язык из объёмистой пасти. Одноглазый охотник за людьми и его собака понравились Лисиклу: беглецам не уйти! Теперь понятно, зачем Кебет раздобыл срезанные волосы Леоники и старые сандалии врача. Что ж, Поликрат умеет подбирать людей. Критский бегун тоже хорош, самые быстрые ноги в отряде наёмников, хотя и жуликоват.

— Мы задержались не так уж надолго, зато к утру уже точно знали, куда направилась наша парочка, — продолжал Кебет, — конечно же туда, где лежит клер Эгерсида! Простодушные рассчитывали незаметно покинуть Спарту, а ведь вокруг люди, у них есть глаза, чтобы видеть, и языки, чтобы рассказывать! Лысая девица и молодой человек! Парочка приметная, следовали в сторону Гифия. Она верхом, он шёл рядом. Всё сходится. Кстати, этот врач. Помнишь богатого периэка Этиона? Он водил дружбу с Эгерсидом и часто принимал в своём доме Леонику, ещё девочку. Там она могла познакомиться с мальчишкой-рабом, позднее сбежавшим. Думаю, молодой врач и беглый мальчишка-раб одно и то же лицо.

— Почему? — с возрастающим интересом спросил Лисикл.

— Ну, прежде всего, он познакомился с Леоникой не вчера, а гораздо раньше, отлично знает Спарту, её окрестности и местные обычаи, стало быть, сам из местных. Да и возраст подходит. Выучился людей лечить и вернулся.

— А ещё бить их палкой по голове, верно, Мелест? — поддел своего бойца лохагос.

— Скормлю его на мясо этому псу, — пообещал тот.

— Не спеши, если Кебет прав, то право отплатить первым принадлежит Килону, — подзадоривал спутников Лисикл.

Молодой спартиат вспомнил, как получил камнем в лицо при первой встрече с мальчишкой-илотом, сердито засопел и хлестнул коня. Вовремя!

Чёрный пёс издал утробный рык и резко рванул в сторону поросшего маквисом склона. Похоже, взял след!

* * *

Ксандр, кляня себя, бился в крепко держащих его руках. Двое человекообразных существ в отвратительно пахнущих шкурах привязывали его к стволу старого каштана. Ещё четверо им подобных распяливали Леопику на гладком низком валуне... Девушка отчаянно билась, безуспешно пытаясь вырваться, и громко кричала. Один из разбойников попытался зажать ей рот ладонью, но взвыл сам, когда зубы спартиатки располосовали его клешню. В отместку насильник ударил Леонику по лицу так, что голова жертвы с глухим стуком ударилась о камень.

Ксандр изогнулся, пытаясь разорвать путы. Напрасно! Как мог он потерять бдительность и позволить этим тварям, внезапно прыгнувшим из кустов, захватить дочь Эгерсида? Ведь засаду можно было обнаружить даже по мерзкому запаху гнусных существ...

Между тем один из нападавших всё же заткнул девушке рот, расстегнул пояс и распахнул своё одеяние из козьих шкур.

— Кого сцапали? — раздался голос такой свирепой силы, что разбойники вздрогнули, прекратив своё дело.

Ксандр повернул голову: ему показалось, что чёрный пень гигантского дуба вдруг вылез из земли и явился на поляне. Нет, всё же это двуногое существо, в котором, если потрудиться, можно признать человека, и, судя по виду остальных тварей, их главарь.

— Почему не дали знать? — приблизился вновь прибывший к разбойнику в распахнутой шкуре. — Прикройся. Было бы что показывать. Хотел с девкой поиграть, недоумок? — ткнул он провинившегося огромным кулаком в грудь так, что тот упал, задрав ноги; главарь же склонился над Леоникой, неспешно оглядел её, ощупал шерстистой лапой. Закончив осмотр, сгрёб поднявшегося разбойника за шкуру на груди. — Чуть не испортил товар, безмозглый. Кто бы дал тогда настоящую цену? — и в назидание остальным с силой ударил его о ствол ближайшего дерева. Что-то хрустнуло, и тело сползло к корням. Теперь маленькие злые глазки остановились на Ксандре.

— Привет тебе, Гемофил! — воскликнул узнавший его пленник. — Вели своим людям отпустить нас: я несу важные вести самому Харитону!

Главарь несколько мгновений с недоумением вглядывался в молодого человека, затем оскалил пасть подобием улыбки.

— Ты, цыплёночек? Вижу, подрос, и теперь стоишь дороже. Да тебя даже ободрать как следует не успели, — уставился он на красивый пояс молодого человека.

Верно, не успели: при нём ещё кинжал за пазухой хитона, цел пока и другой пояс, холщовый, надетый прямо на голое тело. В нём зашиты серебряные монеты. «Лишь бы отвязали, — билась мысль, — лишь бы отвязали». Напрасные надежды.

— Что ж, выкладывай свои вести, — злорадно сверлил его глазками разбойник, — потому что Харитон — это я.

— Но как же Хремил? — вырвалось у пленника.

— А твоему дружку я выбил мозги так, что они брызнули из ушей, — подбросил Гемофил свою тяжёлую дубовую палицу.

Внезапный испуганный вопль заставил главаря обернуться. Огромный чёрный пёс стремительной тенью вылетел на поляну, свалил ближайшего к нему разбойника и сомкнул зубастые челюсти на горле обречённого.

— Спартиаты! — раздался истошный крик, и не успел он умолкнуть, как несколько человек с обнажёнными мечами вслед за угрюмым зверем атаковали шайку. Разбойникам стало не до пленников, и Леоника тут же оказалась рядом с Ксандром.

— Кинжал! Возьми у меня за пазухой кинжал! — крикнул молодой человек, и через мгновение острая сталь рассекла крепкие путы.

— Бежим! — Ксандр схватил девушку за руку и увлёк её вниз по склону.

— За ними, Навбол! — выкрикнул Лисикл, уворачиваясь от дубины главаря. Разбойники сообразили, что спасения искать негде, и сопротивлялись с бешенством обречённых.

Ксандр споткнулся в самом конце спуска, упал на четвереньки, да так и выскочил на дорогу почти в том самом месте, где они с Леоникой подверглись нападению. Его посох лежал в пыли — никто не обратил внимания на чёрную палку, казавшуюся такой обычной. Чуть подальше перетаптывался живой круг из шести связанных поводьями лошадей. Охранявший их спартиат, услышав шум и треск ветвей, повернул голову. Взгляды встретились. Они снова один на один, и снова на дороге. Но на этот раз Ксандр не собирался бежать от обнажившего меч Килона. Напротив, он устремился вперёд, успев подхватить посох, сорвать скрывавшее остриё рукоятку и встретить противника.

Круглое древко легло на плоскость атакующего клинка и отклонило его в сторону, а стальной наконечник вонзился в сердце спартиата. Килон так и не успел понять, что же произошло. Ксандр нанёс укол так, как сотни раз проделывал это с глиняным манекеном, вырвал оружие и ушёл назад, готовый к новой схватке, но противник рухнул, не подавая признаков жизни. Победитель оглянулся: Леоника стояла, глядя на него широко раскрытыми глазами. Она не видела, как чёрный пёс упругим прыжком вылетел из кустов маквиса, но Ксандр вовремя взмахнул рукой. Пёс перевернулся через голову и с визгом забился в пыли, суча лапами.

— К лошадям! — окрик Ксандра вывел девушку из оцепенения. Молодой человек быстро распутал поводья, выбрал двух лучших скакунов и разогнал остальных.

— Далеко собрались? — остановил их насмешливый голос.

— Навбол? — удивлённо воскликнул Ксандр. — Дай нам уйти, вспомни, мы были приятелями там, на корабле.

— Знал бы ты, сколько денег я получу за тебя, живого или мёртвого, так не просил бы, — насмешливо улыбнулся наёмник. — Не вздумай бежать: всё равно догоню!

Сирийский клинок Ксандра с металлическим шелестом покинул пояс-ножны.

— Что ж, ты сам этого хотел, — сузил глаза Навбол и взмахнул мечом, поражая пустоту. Он не успел повторить атаку — ответный удар Ксандра был молниеносен и точен.

Звякнул о дорожный камень меч с уже мёртвыми пальцами на рукояти, а наёмник, не веря своим глазам, смотрел на фонтан крови, хлынувшей из обрубленной по запястье руки.

— О, Ксандр, — выдохнула Леоника; молодой человек посадил её на чепрак и сам одним махом взлетел на конскую спину.

— Прощай, пёс войны, — крикнул он Навболу, — учитель был прав. Ты действительно очень плохой человек!

Протяжный тоскливый вой заглушил топот рванувших галопом лошадей: наёмник осознал необратимость того, что случилось. Проскакав пару стадий, Ксандр перевёл коня на рысь. Леоника очень плохо ездила верхом, только ловкость и сила спартиатки позволили ей удержаться на чепраке.

— О, Ксандр, — воскликнула девушка, — ты скачешь подобно кентавру! — Её глаза светились восхищением. — А как ты разделался с этими... я думала, ты способен разве что болячки лечить.

«Я могу декламировать поэмы, изложить теорию шарового космоса Евдокса, решать задачи с числами и геометрическими фигурами, — невольно подумал Ксандр, — но потребовалось убить одного человека, искалечить другого и проткнуть чёрного пса дротиком, чтобы изменить выражение этих глаз».

— Мне повезло с наставником, — сказал он вслух, натягивая поводья. — Постой, послушаю, нет ли погони, — соскочил с коня и припал ухом к дороге.

Топот! Из-за поворота с ревнивым ржанием выбежал Рахш! Умница, ускакал от разбойников.

— Возьми его, — сказала Леоника, — ты нравишься ему больше, чем я.

Необходимо было поспешить — не следует рассчитывать на то, что все спартиаты пали в схватке с разбойниками. Хорошо бы также свернуть с главной дороги, чтобы не попадаться на глаза встречным. Неужели он, Ксандр, не найдёт путь к родным местам меж этими холмами и рощами?

— Смотри, Леоника, здесь начинаются земли твоего отца, — сказал молодой человек и тут же осёкся.

— Как думаешь ты, скоро ли он даст знать о себе? — печально спросила девушка.

— Конечно, — с деланной беззаботностью ответил Ксандр, — завтра или послезавтра.

Сам же почувствовал противный липкий холод в груди, сообразив, что Лисикл начал погоню после того, как участь господина Эгерсида была решена!

— Деревня, где прошло моё детство, уже недалеко, — заговорил он, пытаясь отвлечь девушку от мрачных мыслей, — но мы обогнём её слева; кто знает, вдруг нравы моих односельчан изменились не в лучшую сторону? Разве что подъедем к одному дому. Он стоит на отшибе. Попробую купить там какую-нибудь еду.

— Делай, как знаешь. Я никогда не была здесь. Клер, оказывается, процветает! Взгляни, какие стада. Вот что привлекает Лисикла!

— Война миновала эти места, — ответил Ксандр. — Думаю, немало сделал для благополучия клера и Этион; должно быть, вложил в него свои средства. Прежде здесь даже козы были редкостью, а сейчас...

— Похоже, люди живут в деревне безмятежно. Отчего бы нам не остановиться в ней?

— Тебе ли, спартанской аристократке, бояться ночлега под открытым небом? Лишь жалкие, изнеженные дочери периэков не могут обойтись без тепла и уюта.

— Издеваешься? Подожди, слезем с лошадей, и ты узнаешь разницу между рукой спартиатки и прочих женщин!

— Знаю, — смеялся Ксандр. — Давно знаю!

Он не хотел заезжать в деревню. Безмятежная жизнь? Да, фиванская угроза заставила спартиатов прекратить войну против илотов, и те, как болтали на улицах, расплодились сверх всякой меры. Но было нечто, будившее смутную тревогу: запущенные поля. Слишком запущенные, для того, чтобы упорный крестьянский труд мог быть источником достатка.

Молодой смех угас так же внезапно, как и вспыхнул: вот она, обвалившаяся ограда, а за ней родной дом. «Сейчас не время, — сказал себе Ксандр, — но клянусь, я обязательно вернусь сюда, разыщу могилы близких и украшу их достойными надгробьями». Всадники спешились и держа лошадей под уздцы вошли в пустой проём калитки. Некто костлявый, сутулый, в грязном хитоне испуганно вскрикнул, обратив к ним слезящиеся глаза — неужели Пистий?

— Привет тебе, старец, — воскликнул Ксандр. — Не бойся, мы мирные путники и нуждаемся лишь в пище. Нет ли в этом доме съестного? Я хорошо заплачу.

Блестящие серебряные кружочки заставили неопрятного старика засуетиться, забегать на подгибающихся сухих ногах.

— Почти ничего нет... эти неблагодарные... я их вырастил, обогатил, — бормотал он, дёргая головой и кося полубезумным взглядом в сторону серебра.

— Скажи, почтенный, как оказался ты на склоне лет один в этом доме? — спросил его Ксандр. — Признаюсь, я весьма удивлён, ибо достоинства твои очевидны.

Слова упали на благодатную почву: видно, Пистий давно хотел излить переполнявшую его горечь.

— Да, я был старостой этой деревни! У тебя острый глаз, юноша. Завистник хитростью занял моё место, а ничтожные, неблагодарные сыновья подлизываются к нему, ходят вместе с ним, кровожадным, промышлять к Гифию и даже к Спарте! Жестокосердные, они выгнали из дома родного отца, да будет над ними проклятие!

— Кто же теперь староста?

— Полифем, лживый, жестокий Полифем.

Руки Пистия тряслись, пальцы дрожали, но полученное серебро он держал крепко. В обмен Ксандр получил старую корзинку с несколькими засохшими ячменными лепёшками, оливками, куском недоеденного сыра и сушёными фигами.

— Что ж, рано или поздно зло оборачивается против того, кто его содеял, — сказал молодой человек, покидая двор. — Пусть эта мысль будет тебе утешением, старец.

Пистий самозабвенно наслаждался вкусом аттического серебра, пробуя монеты уцелевшими зубами, а потому слишком поздно заметил новых посетителей, мужчину лет тридцати пяти и подростка с наглыми вороватыми глазами.

— Чем лакомишься, отец? Ну-ка дай взглянуть, — произнёс почтительный сын, отбирая у бывшего старосты выручку, — говори, где взял?

— Продал немного еды путешественникам, — с плачем ответил Пистий, безуспешно пытаясь вернуть деньги.

— Тем? — указал пришедший в сторону удалявшихся всадников. — Должно быть, им серебро некуда девать. Проследи за ними, сынок, узнай, где остановятся на ночлег эти двое. День кончается, далеко не уедут.

Подросток с пониманием кивнул и бегом пустился исполнять приказание.

* * *

Тьма понемногу рассеивалась. Ксандр сидел на расстеленном у догорающих углей чепраке; в эту ночь он не сомкнул глаз, охраняя сон Леоники.

Позади самая трудная часть ночи, когда Гипнос незаметно заключает людей в свои мягкие, но плотные объятия. Молодой человек благополучно избежал их благодаря приобретённой в Академии привычке рассуждать в отведённые для сна часы.

Пистий. Судьба его незавидна, но не показывал ли бывший староста дурной пример всем, прежде всего своим сыновьям? Вот и расплата. Замкнулось кольцо зла, одно кольцо, потому что сыновей Пистия также ждёт расплата, и быть может более суровая, ведь они сменили плуг и мотыгу земледельца на дубину и нож разбойника. Смысл речи бывшего старосты понять нетрудно.

Родная деревня Ксандра превратилась в логово грабителей — могло ли быть иначе? После гибели его отца и дяди Форкина верх взяли те, кто никогда не любили работать, более того, стремились уладить свои дела за счёт односельчан, пользуясь дружбой и покровительством старосты. Они сбились в разбойничью шайку сразу же, как только исчезла тень висевшей над ними спартанской палки.

О, Зенон, как же ты мудр! Ксандр вздохнул, вспомнив учителя, мысленно обратился к Гермесу с молитвой — ведь хитроумный бог покровительствует также и учёным.

Леоника зашевелилась во сне, подтянув коленки к подбородку: утренняя прохлада достала закалённую спартиатку даже под конским чепраком. Дубрава на склоне холма слишком плохое убежище и им надлежит ехать дальше. Для начала стоит перебраться с горящей земли Лаконии в более спокойную Мессению, а оттуда...

Он обещал Эгерсиду доставить Леонику в лагерь царя Агесилая, но главное — поскорее убраться из окрестностей родной деревни. Здесь слишком опасно.

Ксандр придвинул к себе лук; к его удивлению и радости оружие прекрасно сохранилось в умело выбранном тайнике. Жаль только, стрел маловато; коротая время, он заточил наконечники о камень так же, как и лезвие неуклюжего бронзового меча.

Учитель предостерегал, что человек с оружием в руках может легко, незаметно для себя переступить тонкую грань между добром и злом. Интересно, что сказал бы философ сейчас, когда его ученик оружием спас царевича Филиппа, воздал по заслугам Килону, получил своё и Навбол, которого сам Зенон считал очень плохим человеком. Ксандр впервые усомнился в словах наставника: ведь оружие в его руках не только служило добру, оно делало добро сильным и торжествующим!

Рахш вдруг всхрапнул, брыкнул спутанными ногами и тревожно заржал; остальные лошади дружно поддержали его. Ксандр, схватив лук и колчан, метнулся к старому дубу; одна стрела на тетиве, другая под пальцами левой руки, третья в зубах, взгляд устремлён на ведущую к месту ночлега тропу. Самое подходящее время для нападения. Умница Рахш!

Скрипят, шуршат камушки под торопливыми ногами, узловатые руки сжимают дубины и короткие копья; четверо двуногих хищников идут на добычу. Двадцать шагов, восемнадцать, пятнадцать...

Первые лучи солнца просекли заросли смилака, и одновременно наперерез им прянула смертоносная стрела. Одна, другая, третья... на тетиве четвёртая. Ксандр стрелял от груди, почти не целясь. Хромой Форкин мог бы гордиться своим учеником.

Раздался рёв — это надрывается лишённый последнего глаза Полифем. Ему вторит жалобным воем другой добытчик, зажимая пробитую печень. Ещё один илот корчится на тропе, пытаясь вырвать пронзившую грудь стрелу. Четвёртый из нападавших, ошеломлённый внезапностью собственного превращения из охотника в добычу и быстротой расправы, застыл, подобно изваянию. Словно зачарованный смотрел илот, как лучник молниеносным движением извлёк очередную стрелу из колчана и наложил её на тетиву...

— Ксандр! — неожиданно для себя воскликнул он с испугом и удивлением.

Стрелок опустил оружие — то ли от неожиданности, то ли оттого, что узнал в противнике младшего сына Пистия. Илот бестолково, как палку, метнул копьё, повернулся и бросился бежать. Ксандр всё же успел пустить стрелу ему вслед прежде, чем беглец ушёл по спуску за скрытый листвой смилака поворот. Короткий вскрик возвестил о встрече пернатой хищницы с целью.

Только теперь молодой человек оглянулся; босоногая Леоника стояла чуть поодаль с бронзовым мечом в руке.

— Ты могла погибнуть! — воскликнул Ксандр, увлекая её к месту ночлега.

— Ты тоже. Мы оба могли погибнуть. Но кто это был?

— Озверевшие илоты. Собирайся, скоро сюда пожалует вся деревня.

Молодой человек быстро распутал коней. Леоника тем временем завязала ремешки сандалий и собрала в узелок скудные остатки снеди.

Кони были уже взнузданы, когда затихший было рёв Полифема грянул с новой силой; староста разбойничьей деревни с торчащей из глазницы стрелой и залитым кровью лицом медленно приближался к стоянке, ощупывая воздух вытянутыми руками. Глаза Леоники недобро сузились, рука потянулась к бронзовому мечу: грязный илот...

— Не надо, — остановил её Ксандр. — Он уже получил своё.

Полифем угодил ногой в угли костра, завертелся, в последний раз проревев во всю мощь своих лёгких, затем осторожно присел на землю и жалобно заскулил…

— Куда мы теперь? — спросила, сев на коня, Леоника.

— Остаётся один путь: в Мессению.

* * *

Лисикл быстрым свирепым взглядом окинул поляну. Схватка закончилась после того, как он страшным боковым ударом снёс предводителю разбойников верхушку черепа. Сейчас те, кто совсем недавно упивались собственной силой, с криками и стонами уползали в кусты, волоча выпавшие внутренности, или валялись бездыханными там, где их настигли удары спартиатов.

Победители тоже понесли потери — товарищ Кебета, хозяин сурового пса-людолова, лежал, раскинув руки, с проломленной головой, а верный Мелест получил опасную рану в подреберье. Именно Лисикл и он сделали основную работу — Кебет старался держаться позади, хотя и уложил одного из разбойников удачным броском тяжёлого ножа.

Лохагос умело перевязал раненого, приказал Кебету: «Неси!» Негодуя на растяпу Мелеста за пропущенный удар, спустился к дороге. Каково же было вместо пойманных беглецов обнаружить искалеченного наёмника и убитого Килона! Насквозь пробитый дротиком пёс-людолов валялся в пыли, лошади разбежались неизвестно куда.

Кебет усадил Мелеста на обочине в тени кустарника и занялся другим раненым. Он перетянул руку Навболу, собрал пучок сухих веток, высек огонь и прижёг наёмнику обрубленное запястье. Тот вскрикнул и потерял сознание.

— Пойду ловить лошадей, — бросил он склонившемуся над телом Килона лохагосу.

Плохи дела спартиата: его отряд перестал существовать, а добыча ускользнула. Позор на всю Спарту, Лисикла засмеют! Придётся ему также отвечать за потерю двух воинов, не в бою, а в погоне за собственной невестой. Делать нечего, придётся поворачивать обратно, чтобы доставить Мелеста и тело Килона в город...

— Лови, да поскорее. Беглецы не могли уйти далеко.

— Но послушай, лохагос, — попробовал было возразить Кебет.

— Делай, что я говорю.

Кебет лишь пожал плечами: если лохагос хочет ухудшить своё положение, пусть так и будет. Закон обязывает командира устроить достойное погребение павшим бойцам или доставить их тела на родину; нарушить его — значит совершить постыдное преступление, и тогда уже не только всеобщее осмеяние, но осуждение и наказание будут ожидать виновного.

Прошло немало времени, прежде чем Кебет отловил четырёх скакунов из шести. Навбол успел прийти в себя и с безучастным лицом слушал указания Лисикла:

— Доставить их к дому архонта Поликрата. Скажешь, мы подверглись нападению разбойников и в схватке уничтожили всю шайку Харитона. Получишь большую награду!

Кебет лишь покачал головой: безумие. Искалеченный наёмник и раненый спартиат могут стать жертвой любого бродяги, но отговаривать Лисикла было бесполезно. Труп Килона уложили поперёк конской спины, позади водрузили Навбола, на другую лошадь усадили безмолвно страдавшего Мелеста. Полуживые всадники медленно двинулись к Спарте.

Лисикл же, стараясь наверстать упущенное время, приказал Кебету скакать галопом. Всю ночь они провели в пути, но пределов имения Эгерсида удалось достичь лишь утром следующего дня.

Деревня встретила их плачем и стенаниями: некий злоумышленник совсем недавно перестрелял из лука чуть ли не половину взрослых мужчин общины.

— Ну а вы конечно же шли собирать полевые цветы, — поддел Кебет младшего сына Пистия; тот отделался сравнительно легко, стрела вошла в спину под углом, распоров лишь мышцы под лопаткой. А вот его старшему брату с пробитой печенью не выжить.

— На колени, несчастные! Перед вами новый хозяин, господин Лисикл!

Спартиат был настолько грозен, дышал такой неумолимо свирепой силой, что привыкшие к разбою илоты и не подумали браться за дубины и копья. Привычно подогнулись ноги, корявые руки потянулись к лохагосу:

— Спаси, милостивец...

— Это был Ксандр из нашей деревни, я узнал его! — поспешил сообщить сын бывшего старосты, демонстрируя свою преданность.

Первое, что увидели преследователи на дороге в портовый Гифий, был обоз гружёных пшеницей повозок; торговля продовольствием в голодной Лаконии — дело выгодное.

— Смотри, — указал Кебет Лисиклу на крупного фессалийского жеребца.

Как не узнать красавца с белыми отметинами на лбу и ногах из конюшни архонта Поликрата? Один из торговцев объяснил, что приобрёл коня за выгодную цену у молодого спартиата. Да, с ним была женщина, они только что поженились и направляются в Гифий, а деньги им нужны, чтобы оплатить места на корабле и отплыть в Сицилию.

Не время препираться с купцом из-за краденого коня, потом...

— Постой! — окликнул Кебет устремившегося вперёд лохагоса. — Нас хотят обмануть! Ксандр специально продал этого заметного коня и столько всего наговорил периэку. Уверен, он хочет пустить нас по ложному пути.

— Куда же ещё они могли поскакать? — спросил спартиат, сдерживая танцующего жеребца.

— Думаю, беглецы и в самом деле пытаются убраться из Лаконии, но не морем, а сушей, через южные отроги Тайгета.

— На всех дорогах в Мессению стоят наши сторожевые заставы!

— Лисикл, мы недооценили противника. Вспомни, ведь он сумел убить Килона и расправиться с Навболом. Я перевязывал наёмника и видел: удар был мастерский. А что он устроил со своими односельчанами? Самая настоящая криптия!

— Довольно расхваливать этого ничтожного. Лучше скажи, как его заполучить!

— Есть одна заброшенная дорога на Феры Мессенские. Какая дорога, тропа, а в горах и осёл не пройдёт. Не представляю, откуда Ксандр знает о ней, но туда можно свернуть с Гифийской дороги примерно там, где, по моим расчётам, этот хитроумный продал коня периэку. Помни, Лисикл, он где-то обзавёлся боевым луком, которым неплохо владеет...

* * *

Заросшая чахлой травой и цепким кустарником дорога забирала на северо-запад, туда, где за снижающимся к югу хребтом неприветливого Тайгета лежали плодородные земли благодатной Мессении. Пока же под копытами коней похрустывала жёлтая каменистая крошка, способная дать жизнь разве что самой жалкой поросли.

Скоро, припоминал Ксандр, им предстоит пересечь мутные воды ручья, и до гор останется совсем немного. Он взглянул на молчаливо ехавшую рядом Леонику. Сегодня после схватки с илотами девушка назвала его защитником. Дорогое слово в устах спартиатки. Всё же следовало бы оглядываться чаще: два скачущих галопом всадника не могут быть друзьями. Они уже менее чем в пяти стадиях, и расстояние быстро сокращается.

Ручей — вот он, в какой-нибудь сотне шагов впереди. Сколько лет прошло с тех пор, как поздним осенним вечером они с учителем переправились здесь, уходя из Лаконии, а память между тем точно прочертила ось брода. Правда, тогда быстрые воды были всего лишь по пояс; теперь же мутно-жёлтый поток почти касается корней мелкого, но густого ивняка на противоположном берегу. Где-то в горах прошли дожди, наполнив высохшие русла, превратив тихо журчавшие ручьи в шумные мутные потоки.

Что ж, быть может, это к лучшему...

— Не оборачивайся, — сказал Ксандр девушке, — кажется, нас преследуют. Веди себя, как ни в чём не бывало и держи коня на прогал в ивняке. После переправы отъедешь шагов на сто вправо за поросли, а я останусь у брода...

Благородный Рахш без малейших колебаний вошёл в поток; конь Леоники немного потоптался и пошёл за ним. Напор воды был так силён, что едва не оторвал копыта животных от скользкого каменистого дна. К счастью, лук и четыре последних стрелы удалось сохранить сухими.

Хорошо бы расположиться слева от брода; взоры преследователей будут невольно обращены вправо, на скрывшую беглецов кромку ивняка, что позволит нанести первый удар неожиданно, да только любое неосторожное движение немедленно привлечёт внимание врагов.

Ксандр мягко скатился с чепрака под ниспадавшие к земле ветви ивы. Леоника, держа Рахша за поводья, отъехала дальше. Преследователи стремительно приближались: ещё бы, желанная добыча почти в руках! Один из них, несомненно, Лисикл, другой неизвестен.

Хвала тебе, Гермес, хвала тебе, о Случай! Конь незнакомца споткнулся в полусотне шагов от переправы, упал, мелькнув копытами, забился с болезненным ржанием. Всадник кубарем покатился по земле, но, судя по всему, отделался лишь ушибами, так как вскоре уже стоял на ногах и пререкался со спартиатом.

Ксандр одним рывком перелетел через прогал. Лисикл между тем заставил напарника взобраться на коня впереди себя и двинулся к воде.

Несколько часов назад он, Ксандр, за считанные мгновения одержал победу над группой сильных мужчин и поверил в могущество лука. Нет, не зря отец и дядя Форкин с детства привили ему умение владеть этим оружием, не зря царевич Филипп заставлял его подолгу расстреливать тростниковые манекены с земли и с коня.

Эллины стреляют от груди, персы же и египтяне оттягивают тетиву к уху — лук сгибается сильнее, стрела летит дальше, а прицел получается вернее. Первый выстрел должен быть именно таким...

Кебет задохнулся от внезапной боли — коварная стрела ударила под ключицу, прилетев оттуда, откуда её ждали меньше всего. Не зря хотел он воспользоваться потерей коня и прервать своё участие в погоне.

Бешеный Лисикл потребовал провести его через брод, а там обещал отпустить куда угодно — зачем ему проводник, если беглецы совсем близко? Дорого же обошлось согласие. Вторая стрела угодила в левый бок, расколов ребро, третья с хряским стуком глубоко вонзилась в шею коня.

Лисикл исчез раньше, чем стрелок в четвёртый раз отпустил тетиву. Бился в потоке раненый жеребец, появлялась и вновь погружалась в мутные струи голова получившего два попадания незнакомца, а самый опасный преследователь словно растворился в воздухе! Или скрылся в грязно-жёлтой воде?

Спартанский лохагос — это не вышедший пограбить на большую дорогу илот, а противник куда более грозный. Похоже, он плавает как рыба.

Ксандр, держа лук натянутым, внимательно следил за береговой чертой и даже вошёл по колени в воду, чтобы улучшить обзор.

Далеко же уплыл противник! Лисикл выскочил из потока и с быстротой зверя скрылся в ивняке чуть ли не в ста шагах ниже по течению, не оставив лучнику времени на прицельный выстрел.

Ксандр бросил в воду бесполезный лук и побежал туда, где ждала с лошадьми Леоника. Он не боялся рукопашной схватки, просто сейчас она была не нужна: его гибкий клинок выкован не для прямого противоборства с лаконским мечом, а при неблагоприятном исходе поединка девушка окажется во власти Лисикла.

— Гони! — воскликнул молодой человек, взлетев на чепрак.

Лошади рванули; обернувшись, Ксандр увидел оскаленные зубы, вылезшие из орбит глаза, искажённое чудовищным напряжением лицо преследователя, вздувшиеся на его лбу и шее вены. Спартиат мчался с такой быстротой, что расстояние ещё некоторое время продолжало сокращаться, затем лошади взяли своё.

Ксандр озабоченно поглядывал на Леонику: если бы она чуть лучше ездила верхом!

Может быть, Лисикл понял, что беглецы не могут скакать во весь опор, а может быть, его гнало упрямство, но он не отказался от преследования, лишь перешёл на мерный, ровный бег, тот самый, что позволял спартанской пехоте соперничать на марше с идущей лёгкой рысью кавалерией.

— Как ты? — спросил Ксандр девушку.

— Хорошо, только отбила себе то, на чём сидят, о спину этого костотряса. Не дождусь, когда же снова пойду по земле своими ногами.

— Потерпи немного, мы должны выиграть как можно большее расстояние, прежде чем войдём в горы, а дальше — пешком!

Путь пошёл вверх по подошве горы. Тропа была незаметна, но опытный глаз угадывал её там, где кустарник был ниже и обладал менее цепкими ветвями. Как далеко отстал преследователь? На пять стадий, на десять? Во всяком случае, отсюда он не виден, а лошадиные ноги уже не дают выигрыша в скорости, больше надежды на собственные. Прощай, благородный Рахш. Счастлив будет тот, кого понесёшь ты в путь или в бой!

— Посмотрим, кто лучше теперь! — воскликнула Леоника и грациозно устремилась вверх по склону. Умница, как безошибочно определяет она направление по высохшему водосливу, играючи уклоняется от хлёстких ветвей, перепрыгивает через камни и промоины. Правда, если девушка угадывает путь на ходу, то такой воин, как Лисикл, отыщет его ещё легче...

Водослив переходил в русло, ныне высохшее, но коварное и опасное в сезон дождей или таяния горных снегов. Ещё немного вперёд, и берега станут выше, круче, а сама лощина превратится в ущелье меж двух украшенных жёлтыми проплешинами скал. Тропы есть под каждой из них — слева удобнее, шире, заметнее, справа такая, что местами не разминёшься со встречным, и обе ведут в Мессению. Первый путь удобнее и безопаснее, второй же выводит прямо на Феры Мессенские.

— Туда! — указал Ксандр на правый берег русла, и девушка ловко, как кошка, взобралась на едва заметную кромку водослива. Если преследователь изберёт другой путь, то можно будет поздравить его с поражением.

Горы обманчивы, расстояния здесь всегда больше, чем кажутся. Беглецы уже долго идут по забирающей вверх тропе. Справа бесконечной стеной нависла скала, слева — страшно глянуть — ущелье немалой глубины с отвесными склонами в каменных зубьях. Ширина пропасти, здесь наверху, шагов пятьдесят, на её противоположном краю — удобный карниз, где смогут разъехаться два всадника. Надо преодолеть ещё двадцать пять стадий, и каменная стена повернёт направо, открывая выход на широкое плато с обращённым на Феры Мессенские скатом. Лишь бы Гермес сохранил тропу над ущельем...

Внезапно Ксандр прижался к скале, охватив рукой вздрогнувшую Леонику: яростный крик атакующего спартиата звучит страшнее рёва вышедшего на добычу хищника. Но, впрочем, кричи, Лисикл, изводи себя в бессильной злобе, что ещё остаётся тебе там, на противоположной стороне ущелья?

— Где твои спутники, лохагос? — в голосе Ксандра звучала откровенная издёвка. — Не к ним ли спешишь ты с таким рвением?

— Мерзкий илот! Ужасной смерти предам я тебя! Леоника, ты не дочь Спарты, а гнусная тварь, коль связалась с подобным!

— Прыгай сюда, Лисикл. Не хочешь? Тогда прости, нам некогда слушать твои упражнения в риторике. Но, если желаешь знать, за такие успехи в Академии тебя бы просто высекли. Идём, Леоника.

Беглецы двинулись дальше, а спартиат нагнулся, заметив подходящий обломок камня. Ксандр едва успел сорвать плащ и растянуть его на руках; зазубренный снаряд надсёк ткань, утратил силу и упал в ущелье.

Лохагос повторил попытку несколько раз, но лишь однажды сумел задеть рикошетом ненавистного противника. В ответ ему летели обидные насмешки.

Пока доведённый до состояния быка на тавромахии[147] спартиат выискивал подходящие метательные снаряды, беглецы продвигались вперёд; ширина ущелья возрастала, а возможность удачного попадания становилась всё меньше. Наконец, Лисикл, осознав бесплодность усилий, быстро пустился в обратный путь.

— Нельзя недооценивать упорства лохагоса, — заметил Ксандр, — через час он будет на правой стороне ущелья.

Леоника прекрасно поняла смысл манёвра Лисикла и ускорила шаг, так что молодому человеку не раз пришлось призывать её к осторожности. Он шёл позади, чтобы оказаться между преследователем и девушкой, с тревогой поглядывая на солнце: если ночная тьма застанет их на карнизе, то следующий восход они могут и не встретить...

Удивление и восхищение смешались в голосе Леоники: каменная стена поворачивала вправо почти под прямым углом, внезапно явив взору не только просторное плато, но и вид на прекрасную долину, чьё цветущее великолепие подвигло спартанских аристократов на многолетнюю упорную борьбу за обладание ею.

Роскошные сады зазеленели там, где пологий спуск переходил в равнину; они окружали деревню, огороженную прочной каменной стеной. Должно быть, её жителям принадлежали пасущиеся на плато стада. Там люди, там спасение! Всего каких-нибудь пятнадцать стадий, и так хочется преодолеть их поскорее.

Здесь, на ровной травянистой поверхности плато, Леоника показала, на что она способна. Это был не бег, но лёгкий полёт, красивый, свободный и быстрый. Ксандр часто молотил ногами, стараясь держаться рядом. Сколько стадий позади? Две? Две с половиной? Кажется, на какое-то время он забыл обо всём, любуясь атлетическим искусством дочери Эгерсида. Стада же, подобные отсюда спустившимся на землю облакам, упорно не желали приближаться.

Молодой человек оглянулся, чтобы измерить пройденное расстояние; там, где узкая тропа над ущельем выходила из-за массива скалы на простор плоскогорья, злым огнём полыхнул алый плащ Лисикла.

— Быстрее!

Леоника поняла и устремилась вперёд, словно подхваченная порывом ветра. Теперь Ксандру приходилось напрягать все силы, чтобы не отстать. Кровь застучала в ушах, жар охватил грудь, ноги тяжелели. Нет, недолго сможет он держать такую скорость.

Лохагос между тем приближался.

— Лео... Леоника... беги... если я... отстану, не... — задыхался Ксандр. — Не обращай внимания... я... его... задержу.

В ответ девушка молча схватила своего спутника за руку. Только сейчас, увидев лицо Леоники, он понял, чего стоит эта лёгкая стремительность бега, но дочь Эгерсида нашла в себе силы и прибавила скорость!

Пять, десять, двадцать шагов. Красные круги перед глазами, жжение в груди нестерпимо, лишь помощь молодой спартиатки заставляет перебирать ногами. Ещё, ещё... Чудо!

Струи живительного воздуха, словно прорвав некую плотину, хлынули в грудь, соединились с горячей кровью, гонимой сильными ударами сердца, и родили новые силы; ноги, только что чужие, свинцовые, вновь обрели упругую лёгкость.

Ксандр знаком поблагодарил девушку и пошёл рядом, теперь уже сам. Та, уловив перемену, вымученно улыбнулась одними глазами...

Разрыв с преследователем перестал сокращаться — надолго ли? К сожалению, он уже опасно мал, зато и стада ближе, отчётливо видны пастухи, собаки! Бегущие привлекли внимание людей, они собрались в группу, наблюдают за погоней, машут руками, уже слышны их крики!

Но что это? Рана Земли, бездонная трещина-кеад ломаной косой линией пересекла плато, словно желая отделить его от плодородной долины и прекрасной Мессении.

Когда-то Аполлон сбросил в кеад труп побеждённого им змея Пифона, отчего из таких трещин и поныне исходит невыносимое зловоние. Спартиаты хоронят умерших рабов, бросая их тела в кеады, сталкивают туда приговорённых к смерти государственных преступников.

Зловещие трещины образуются оттого, что Посейдон трясёт Землю. Зенон говорил, что могущественный брат Зевса делает это не своими руками, но отдаёт приказ подчинённым ему силам, а те приводят в действие некий механизм, над постижением которого ещё немало потрудятся учёные следующих поколений. Но сейчас было некогда размышлять. Кеад слишком широк, не перепрыгнуть...

— Помогите! — в хриплом крике-мольбе выжал Ксандр из груди остатки горячего воздуха.

Крепкий жилистый мужчина с чёрной седеющей бородой, одетый, как и прочие пастухи, в козью шкуру и круглую войлочную шляпу — петас с обвисшими полями, бросил молодому человеку конец прочной верёвки.

Вот когда пригодились корабельные навыки! Руки непослушны, но всё же сумели сделать две петли; одна из них легла на талию Леоники, другую Ксандр обвязал вокруг своего пояса.

Пастухи на противоположном краю трещины возбуждённо галдели, упираясь ногами в землю, разом вцепившись в верёвку.

Девушка с восхитительной решительностью подошла к бездне... Лисикл был почти рядом, уже сверкнул выхваченный спартиатом меч. Ксандр и Леоника взглянули в глаза друг другу и вместе прыгнули в зловещую чёрную глубину.

Резко и сильно рванула петля, обдирая кожу с рёбер, верёвка обожгла ладони. Тяжкий удар о камень стены, невольный крик отважной Леоники, но добрая сила уже несёт их к яркому голубому небу. Крепкие руки — сколько их! — подхватывают, извлекают из бездны, ставят на землю.

— Ты не ранена, Леоника?

Девушка лишь что-то прошептала, указывая на плечо: пустяки, лёгкая ссадина. В последний момент Ксандр изловчился, прикрыл её собой от удара о каменную стену кеада. Собственные ушибы и царапины не в счёт: кости целы, остальное заживёт за несколько дней.

— Я фиванец, — сказал он, прерывисто дыша, обступившим его людям. — Это моя жена. Нас преследует спартиат.

Впрочем, красный плащ спартиата говорил сам за себя, а отношение мессенцев к этому цвету было таким, что самые свирепые быки могли бы позавидовать.

Длинные посохи угрожающе подняты, руки потянулись к пастушьим сумкам — среди прочего там всегда найдётся праща и несколько метательных камней, припасённых для волка. Огромные псы пастухов надрываются злобным лаем, досадуя на преграду, отделяющую их от беснующегося лохагоса.

— Ты, недорезанный ублюдок грязного илота, не радуйся своему спасению! Клянусь, я доберусь до тебя, своими руками оторву то, чем ты ублажаешь эту шлюху, и заставлю сожрать! А потом сдеру твою грязную шкуру, и ты будешь подыхать на жаре, будешь молить о последнем ударе! — кричал спартиат, заглушая лай собак; его искажённое злобой лицо испугало бы даже титана. — Слушай и ты, подстилка грязного илота, смерть твоя предрешена! Скоро, скоро последуешь ты за своим отцом в царство Аида!

Руки Ксандра невольно сжались в кулаки. То, о чём он догадывался, но боялся сказать Леонике, всё же произошло. Они убили господина Эгерсида.

— Дам клятву и я, спартанский пёс, — голос молодого человека был ещё прерывист, но звонок и твёрд, — клянусь памятью моих родителей, брата и сестры, подло убитых тобою, клянусь памятью моих друзей и господина Эгерсида встретить тебя с мечом в руке! Пусть рассудят нас боги!

Как ни кипела ярость Лисикла, пращи заставили его убраться от кеада подальше.

— Вот что, сынок, сбегай за луком, — обратился старший пастух к одному из своих помощников. — Уж очень надоел мне этот громогласный.

Вид грозного оружия заставил лохагоса отбежать, выписывая зигзаги, ещё на добрую сотню шагов. Обернувшись, он погрозил кулаком стоявшим у кеада людям и побрёл к скале, за которой скрывалась тропа в Лаконию.

— Подобен волку, отогнанному от стада, — воскликнул чернобородый. — Мы, мессенцы, двести лет лишённые родины, вернулись на отвоёванные великим Эпаминондом земли не для того, чтобы терпеть выходки спартиатов. Вижу, молодые люди, у вас был нелёгкий день. Отдохните, подкрепитесь, а затем продолжите путь.

Ксандр с благодарностью пожал протянутую ему руку и молча обнял вздрагивающие плечи Леоники. Пеплос девушки был мокрым от пота и слёз. Спартиатка рыдала! Она не отодвинулась от илота, напротив, прижалась, как бы ища защиты. Господин Эгерсид любил Спарту и хотел помочь ей, но обречённое волей богов государство отторгает и уничтожает тех, кто пытается его спасти. Так говорил Зенон!

— Криптия, — шептал Ксандр, гладя едва отросшие, ещё колючие, выгоревшие на солнце до золотого блеска волосы Леоники. — Это была криптия. Мы оба её жертвы. Ты и я.

XVI

Вся Эллада собралась под Мантинеей, чтобы с оружием в руках оспорить право на власть в стране. Войска беотийского союза во главе с фиванцами поддерживали фессалийцы, как подвластные тирану Александру, так и его противники, аргивяне, мессенцы, мегалопольцы и паллантийцы. Группировка была сильна не только численностью, но и верой в способности единого главнокомандующего, прославленного стратега Эпаминонда.

Противник был полон решимости защитить Лаконию от нового разрушительного вторжения. Спартиаты по-прежнему считали себя лучшими бойцами Ойкумены, а былые неудачи относили на счёт плохого командования; но теперь их вёл сам старый лев Агесилай. Да, они понесли немалые потери в недавних боях за Спарту и даже со своими союзниками — ахейцами, тегейцами, элейцами и частью аргивян — не могут рассчитывать на преимущество перед врагом; но положение изменилось, когда на помощь прибыли афинские гоплиты и пельтасты под водительством искуснейшего Ификрата.

Население Мантинеи дружественно, а в самом городе стоит пусть потрёпанная, но вполне боеспособная кавалерия афинян.

Агесилай, Ификрат, Эпаминонд... Три самых громких военных имени Эллады. Некогда афинский военачальник доставил немало хлопот Спарте; теперь же он был принят с почётом. Бывалые вояки, прежде скрежетавшие зубами при одном лишь упоминании о нём, ныне воздавали хвалу Ификрату, радуясь, что будут сражаться бок о бок с таким мастером войны.

Войска Лаконии и Афин имеете значительно превосходили численностью группировку Эпаминонда, поэтому некоторым казалось, что противник уйдёт из Аркадии, не приняв сражения.

Ификрат счёл необходимым рассеять необоснованные надежды.

— Нет, напротив. По моим сведениям, установленный законом срок военной службы Эпаминонда заканчивается через несколько дней. Он будет вынужден сдать командование и вернуться в Фивы, — объяснял свою точку зрения афинский стратег. — Поэтому в самое ближайшее время с его стороны возможны действия неожиданные и решительные.

— Решительные действия Эпаминонда? Его войскам ещё следует оправиться после жестокой неудачи под Спартой, — воскликнул пылкий Архидам.

Ификрат лишь пожал плечами. Сам он был склонен к гораздо более скромной оценке успеха спартиатов. Сын Агесилая показал себя хорошим командиром, но до настоящего стратега ему ещё далеко...

— Мои разведчики не раз доказали своё искусство, — заговорил афинянин. — Так вот, в лагере противника они не нашли и следа уныния, зато обнаружили порядок и дисциплину.

Ификрат внимательно и долго изучал деятельность фиванского полководца, ибо чутьё стратега подсказывало, что их военные судьбы рано или поздно пересекутся. Отрывочные сведения складывались подобно камешкам мозаики в общую картину, и однажды он увидел своего будущего противника словно живого. Более того, возникло ощущение давнего знакомства, возникло уважение!

Вот и сейчас Эпаминонд внушил своему врагу-почитателю восхищение тем, как всего за несколько дней после неудачи под Спартой сумел так воодушевить свои войска, дать им уверенность в собственных силах, жажду битвы и победы! Беотарху удалось решить очень сложную задачу, так как рядом с фиванскими демократами были всадники фессалийского тирана Александра, известного всей Элладе самодура, и тут же — кавалерийские подразделения фессалийских борцов против тирании; в одном строю с мессенцами, благодарными Эпаминонду за возвращённую родину, стоят аргивяне, которым всё равно, кто их союзник, лишь бы он был против Спарты, а также демократы Аркадии, имевшие самые смутные представления о демократии, но твёрдо обещавшие фиванскому стратегу установить в своих городах эту самую демократию, как только он приведёт их к власти.

Впрочем, не сам ли Ификрат привёл сюда закованных в доспехи афинских демократов, чтобы помочь аристократам Спарты избавиться от демократии, которую несёт на копьях своей фаланги Эпаминонд? Более того, спартанские аристократы и афинские демократы оказались настолько спаяны единой целью, что — случай в военном искусстве редчайший — прекрасно обходились без общего главнокомандующего и действовали слаженно, без малейших разногласий, подчиняясь не твёрдым приказам, но самой логике развития событий.

Фиванский стратег, со своей стороны, тоже внимательно следил за противником и полностью отдавал себе отчёт в его силе. Победа здесь будет стоить немалых трудов и крови, но всё же она вполне достижима, если только... если только какой-нибудь одержимый Архидам в сопровождении себе подобных не перечеркнёт его, Эпаминонда, точные расчёты.

О, как не хватает боевой ярости и всесокрушающей воли Пелопида! Кто поведёт бойцов в направлении главного удара и претворит в жизнь замысел стратега? Беотарх снова перебрал в памяти имена командиров: нет, такое дорогое детище, как победа, он доверит лишь собственным рукам!

Эпистолярий, единственный, с кем стратег поделился своими мыслями, пришёл в ужас и долго отговаривал главнокомандующего от намерения лично встать в боевой строй. Безуспешно!

— Откажусь, если найдёшь кого-нибудь подобного Пелопиду, — пресёк его попытки Эпаминонд.

Начальник походной канцелярии замолчал, подыскивая новые убедительные доводы, но в это время в палатку без предупреждения вошёл Эриал; глава лазутчиков пользовался правом доклада в любое время дня и ночи.

— Приятная новость, стратег. В лагерь прибыл Ксандр! Не хочешь ли сам выслушать его?

Доклад лазутчика вызвал интерес и не раз прерывался вопросами.

— Да, к сожалению, наши сведения также подтверждают гибель Эгерсида, — с печалью произнёс Эпаминонд, — и я скорблю о достойнейшем из спартиатов. Но с тобой его дочь; почему же ты не доставил её в лагерь Агесилая?

— Она сама не захотела, стратег... — смутился Ксандр.

— Ну, не стоит краснеть. Вижу, девушка имела веские основания для столь важного решения. Сегодня она будет моей гостьей, а завтра мы отправим её в Фивы, в дом Пелопида. Ксения сумеет позаботиться о дочери Эгерсида. Ты проявил себя как должно, хотя и не сумел оставить Спарту тихо, нераскрытым, и заслуживаешь награды. Не так ли, Эриал?

— Стратег, если хочешь меня наградить, то позволь с оружием в руках сражаться в рядах твоих войск! — воскликнул молодой человек.

— Достойный ответ. Ты получишь такое право, ибо... данной мне властью и опираясь на решение Совета беотархов, объявляю, что город Фивы дарует тебе своё гражданство!

Сердце на миг остановилось, замерло дыхание в груди: отныне он не беглый илот, но свободный гражданин свободного города!

— Определи Ксандра в кавалерию, — велел тем временем эпистолярию стратег, — наш герой прошёл школу верховой езды вместе с молодыми македонянами, терять такого всадника мы просто не можем. Кстати, царевич здесь и будет рад тебя видеть...

Филипп и в самом деле просиял радостной улыбкой, заключая его в объятия:

— Слышали о твоих подвигах, новоявленный Одиссей! Проник во вражеский стан, добыл и передал важные сведения, да ещё перебил множество лучших бойцов Спарты!

— Говорят, ты вернулся с ценной добычей, — хохотал, стискивая Ксандра в своих руках, Лаг.

Македоняне, следуя примеру царевича, обнимали вновь прибывшего, хлопали его по спине, поздравляли с благополучным возвращением и фиванским гражданством.

— Я упросил Эпаминонда взять нас в поход, чтобы получить практический урок военного дела в школе знаменитого стратега, — говорил Филипп, — правда, он запретил нам участвовать в сражении. Мы всего лишь зрители в этом театре, не то что ты, счастливчик!

Беседа у костра близ палатки затянулась до полуночи. Ксандр поведал о своём бегстве из Спарты, а в ответ услышал рассказ о побеге господина Эгерсида и странной роли, которую сыграла в этом загадочная кухонная замарашка...

* * *

Колонна повозок была готова двинуться в Фивы — Эпаминонд отправлял домой раненых, освобождая походный госпиталь. Небольшая задержка возникла из-за самого начальника охраны. Молодой воин, обладавший несомненным поэтическим даром, не без оснований решил, что стратег под благовидным предлогом освобождает его от участия в дальнейших событиях, обиделся и пошёл добиваться справедливости. Всадники и пехотинцы конвоя скучали, раненые ждали, и только Ксандр хотел, чтобы воин-поэт улаживал свои дела как можно дольше.

— Ксения понравится тебе, а ты ей. Уверен, вы станете подругами, — говорил он готовой в дорогу Леонике.

— Эпаминонд рассказал о дочери Пелопида столько хорошего, что мне не терпится познакомиться с ней, — ответила девушка, — удивительный человек беотарх! Принял такое участие в судьбе дочери спартанского полемарха, своего заклятого врага... Я точно знаю, ведь отец бежал из плена, чтобы сражаться с фиванцами!

— Два достойных человека, волею судеб оказавшиеся в разных лагерях, — вздохнул молодой человек, досадуя, что не может перевести разговор в иное русло. — Противники политические и военные, в личных отношениях, как я понял, всегда испытывали взаимное уважение...

— А знаешь, он предложил мне подумать, не хочу ли я отправиться к Агесилаю в сопровождении вестников с оливковыми ветвями! — вдруг помогла ему девушка.

— Что же ты ответила?

— Не хочу! Не хочу, чтобы кто-то решал, как мне жить, с каким мужчиной спать, от кого рожать ребёнка! Я что, телка или кобыла? Поеду в Фивы!

— Ты всё это сказала беотарху? — изумился Ксандр, глядя в сверкающие искрами глаза Леоники.

— Конечно, только другими словами. О, взгляни, начальник охраны!

Поэт медленно брёл вдоль повозок, излучая согбенной спиной всю скорбь мира. Видно, горячие слова не смогли растопить ледяную непреклонность стратега. Но вот исполненный горя взгляд случайно скользнул по красивому лицу девушки, проскочил дальше, упёрся в колесо повозки, остановился, будто что-то припоминая, и вернулся обратно, чтобы утопить обиду в волнах восхищения. Мгновение — и забыта жестокая несправедливость, небо вновь радует волшебной синевой, а мир необъяснимо прекрасен!

Ксандр было развеселился, наблюдая за столь разительной переменой, но тут же помрачнел: он-то не раз слышал, что иногда самые неказистые из поэтов в борьбе за женское сердце одерживают верх даже над олимпиониками!

Чем и как уловила Леоника чувства других мужчин? Словно желая успокоить, положила она руку на покрытую бронзой кирасы грудь молодого человека:

— Со щитом, Ксандр. Я не оставляю тебе выбора. Мне нужен живой победитель! — и порывисто поцеловав его, вскочила в проезжавшую повозку.

Ксандр шёл рядом, провожая её до ограды лагеря. Молодые люди молча смотрели друг другу в глаза, меньше всего думая о буре страстей, охватившей начальника охраны. Эпаминонд спас его от боевой стрелы, но та, что вылетела из лука Эрота, кажется, вонзилась по самые перья, и поэт немедленно принялся терзать свежую рану, наслаждаясь собственными страданиями.

Створки прочных ворот сомкнулись за последней повозкой и свежеиспечённый кавалерист поспешил к своей иле, чтобы получить нагоняй от сурового командира:

— Где ты бродишь, нерадивый!? Что, приказ чистить оружие[148] до тебя не дошёл?

Лагерь и в самом деле оживился. Звенела и скрежетала о точильные камни сталь клинков, до зеркального блеска полировалась бронза доспехов, покрывались белой краской шлемы — а как же иначе отличишь в давке рукопашной схватки своего от чужого, если в стане противника, помимо спартиатов с их красными плащами, есть ещё афиняне, ахейцы, элейцы и аркадяне — точно такие же, как те, что сидят неподалёку и украшают щиты изображениями скрещённых палиц, боевым символом фиванских гоплитов. Тяжеловооружённые пехотинцы трудятся над своими копьями, при помощи железных рукавов и дополнительных древков превращают их в грозные сариссы, таинственное оружие фаланг Эпаминонда.

Воодушевление было всеобщим — стратег знает пути к победе, и если решил дать сражение, то наверняка готовит противнику вторые Левктры. Нужно только как следует постараться, и Ника осенит их тенью своих крыльев...

Сумерки принесли с собой звуки флейт, кифар и тимпанов. Ксандр, рискуя вновь навлечь гнев командира, вместе с царевичем Филиппом, Лагом и увязавшимся за ними Парменом отправился к кострам гоплитов. Здесь было на что посмотреть: вот полуобнажённые воины, почти целая эномотия, под монотонно-зловещую мелодию флейты застыли, как изваяния, в позе атакующего копьеносца. Руки словно сжимают оружие, полусогнутая левая нога впереди, правая твёрдо упирается в землю.

Наивысший момент схватки. Держись, гоплит, дави, что есть сил, вперёд, и сдерживай напор противника. Тело твоё должно быть воистину железным, иначе сокрушатся рёбра, сплющатся лёгкие, лопнет сердце под страшным давлением стиснувших со всех сторон человеческих тел.

Флейта меняет тональность, и танцоры делают медленный шаг вперёд, словно преодолевая тяжесть фаланги противника, застывают в промежуточной фазе, проверяя свою устойчивость, принимают новую позу и опять напрягают мускулы так, что они, кажется, вот-вот лопнут. Оскал сжатых до хруста зубов, налитые кровью глаза....

— Не навестить ли нам вторую синтагму? — предложил жизнерадостный Лаг; очевидно, мелодия, рисунок и мрачный характер танца-упражнения пришлись ему не по вкусу.

Филипп рассудил иначе. Он смотрел внимательно, серьёзно, и, как показалось Ксандру, размышляя о чём-то важном.

Гоплиты второй синтагмы не обманули ожиданий Лага: кифары, флейты, тимпаны и кимвалы — целый оркестр играли бойко и весело, так, что ноги сами собой отбивали такт. Зрители помогали музыкантам ритмичными хлопками ладоней, а шеренги воинов, положивших руки на плечи друг другу, неслись в стремительном танце, словно одно тело.

— Таким путём вырабатывается чувство соседа в боевом строю и единства в фаланге, — объяснил Ксандр.

— Неплохие ганцы, — отметил Филипп. — Пожалуй, нашим македонянам стоит их разучить!

— Я слышал, самые интересные развлечения в «священном отряде», мой господин, — заискивающе склонился перед царевичем Пармен. — Представь, его бойцы устраивают соревнования в борьбе, и победитель тут же насилует побеждённого!

— Довольно! — прикрикнул Филипп. — Уже поздно, а нашему другу необходимо хорошо отдохнуть. Увидите, Эпаминонд поднимет войска ещё до рассвета! Удачи тебе и победы, — обнял он Ксандра, прощаясь.

— Счастливец, — с завистью произнёс Лаг, глядя вслед молодому кавалеристу. Как хочу я быть на его месте!

— Зачем, Лаг? — удивлённо взглянул царевич. — Это не наш праздник. Ксандр теперь фиванский гражданин и сражаться за отечество его обязанность, ты же смотри, запоминай и готовься... действовать по моему приказу в нужный час!

— Так мы не пойдём к «священному отряду»? — вновь с робкой надеждой спросил Пармен.

— Хватит гнуть передо мной спину, я не восточный деспот. Завтра посмотришь на своих любимцев. После битвы за Спарту их упрекали за то, что они не ворвались в город, так как тут же, на поле боя, принялись удовлетворять свои противоестественные страсти с пленными и ранеными врагами. Поэтому завтра бойцы «священного отряда» будут сражаться, как львы.

* * *

Филипп оказался прав — войска подкрепились скудным завтраком ещё в темноте, а перед восходом солнца длинными колоннами уже тянулись из лагеря. Четырнадцатитысячная фаланга зависла с севера над лагерем спартиатов и афинян, а фиванские и фессалийские всадники гарцевали близ позиций боевого охранения противника.

Ификрат и Агесилай не стали медлить с ответом: колонны афинской и лаконской пехоты бегом покидали лагерь и устремлялись к некой только им известной линии, где один лохос с завидной чёткостью примыкал флангом к другому, образуя монолит. Видно, порядок действий союзников был давно и тщательно согласован.

Длинная, поблескивающая густой щетиной копий стена была недвижима — что за любезность со стороны Эпаминонда? Не использовал преимущество в боевой готовности, позволил беспрепятственно сформировать боевой порядок, предоставляет возможность противнику атаковать первым... что задумал его изощрённый ум?

Ификрат и Агесилай переглянулись — каждый из них слишком хорошо помнил судьбу Клеомброта.

— Ну, нет, благодарю, от меня он подарка не дождётся, — высказался афинянин.

Спартанский царь величаво кивнул:

— Согласен. Тем не менее выдвинем лёгкую пехоту немного вперёд, пусть отгонит стрелами этих конных наглецов...

Фиванская конница, к удивлению обоих командующих, вдруг сама отошла к главным силам, а с правого фланга монолита противника потянулась колонна тяжёлой пехоты. Она двигалась на запад, к расположенной против Тегеи горной гряде.

Неожиданный шаг фиванского полководца озадачил не только противника.

— Не понимаю, что делает Эпаминонд, — пожаловался Лаг царевичу Филиппу; молодые люди ехали справа от колонны, наблюдая за её движением.

— Подожди немного, — ответил тот с хитрой улыбкой. — Кажется, скоро ты получишь блестящий урок военного дела!

Марширующая колонна издали казалась лёгкой добычей, и пылкий Архидам убеждал отца немедленно атаковать её. Царь промолчал, зато Ификрат не упустил возможность поучить молодого командира:

— Прими во внимание расстояние, определи, сколько времени потребуется нам, чтобы преодолеть его, и ты поймёшь, что противник успеет перестроиться и пойти вперёд в плотном монолите, тогда как наши ряды будут расстроены движением...

Архидам с недовольным видом слушал афинского ментора, но вдруг его зоркие глаза обнаружили вереницу повозок, таившихся под прикрытием походной колонны противника:

— О, смотрите, что это?

Похоже, фиванский стратег специально задался целью удивлять лаконцев и афинян непрерывной чередой неожиданностей. Голова колонны, очевидно достигнув известного командующему пункта, остановилась, и воины стали... снимать доспехи!

— Каков хитрец! — воскликнул Ификрат. — Он меняет лагерь. Известно, фиванцам в последнее время не хватало продовольствия, и вот теперь враг стоит тылом к Мегалополю, своему союзнику. Теперь он беспрепятственно будет получать всё необходимое. Кроме того, Эпаминонд приобретает удобные пути сообщения с Мессенией, ведь переправиться через Алфей близ Мегалополя нетрудно. Мы не сможем ему помешать, так как уступаем в кавалерии.

— Мы не могли занять эту позицию раньше, — мрачно произнёс Агесилай, — иначе противник отрезал бы нас от Спарты.

Военачальники посовещались и решили увести войска обратно в лагерь. Многие из стоявших в боевом строю воинов облегчённо вздохнули: жестокое испытание состоится, по крайней мере, не сегодня.

Гелиос достиг вершины своего дневного пути, лагерная жизнь возвращалась в обычное русло, когда вновь тревожно запели трубы, а к шатрам стратегов, не разбирая пути и сваливая палатки, помчались конные вестовые:

— Фиванцы наступают!

Тревогу никто не объявлял, она вспыхнула сама по себе. Беспорядочный топот множества ног, бестолковая суета, громкие крики и звон металла...

Только сейчас спартанский царь и афинский стратег поняли губительное коварство Эпаминонда: хитроумный фиванец сумел усыпить их бдительность и вызвать душевное расслабление воинов — не каждый сможет вновь настроить себя на встречу с ужасом битвы.

Агесилай пытался как можно скорее взять бразды управления в свои железные руки, отдавая распоряжения точные и строгие. Гонцов не хватало, приходилось посылать телохранителей, царь делал всё что мог, и тем не менее опытным взором полководца видел, что одни толпой бегут на свои места в строю, другие взнуздывают лошадей, третьи только застёгивают доспехи. Суматоха перед битвой не сулила ничего хорошего.

Пельтасты Ификрата, бравые вояки, ещё раз доказали, что не зря отечество тратит на них столько серебра: на указанную стратегом позицию бежали в ногу, эномотия за эномотией, в полном вооружении и тщательно подогнанном снаряжении. Лица серьёзны — любимый полководец не одобрил их, как обычно, солёной шуткой, это не к добру...

Действительно, афинскому стратегу стало не до шуток, едва лишь он увидел боевой порядок противника. Нет, это была не привычная глазу стройная эллинская фаланга и не азиатская толпа, но ударный клин, хищно вытянутый вперёд наподобие носа триеры. Неумолимо приближается закованное в тяжёлую бронзу остриё: конечно же там шагает знаменитый «священный отряд». Вправо и влево от широкого основания клина крыльями отходили монолиты-фаланги.

«Там, должно быть, менее боеспособные союзники фиванцев, — подумал Ификрат, — крылья-фаланги нужны, чтобы добить остатки рассечённых и смятых ударным клином войск противника».

Кавалерия двумя тёмными массами примыкала к флангам, шла неспешно, шагом, поблескивая наконечниками пока ещё поднятых копий.

Огромная живая боевая машина, построенная специально для одного сражения, притягивала взгляд, завораживала, так, что внимания на рассредоточенную перед нею лёгкую пехоту уже не хватало; между тем её количество обещало самый густой град стрел, дротиков и свинцовых пуль из пращей.

Копья, копья... Их необычайно длинные древки колышутся, словно пшеница на хорошем поле в урожайный год.

Остриё ударного клина нацелилось туда, где торопливо строились в шеренги воины в красных плащах. Эпаминонд хочет в первую очередь разделаться со своими старыми врагами, спартиатами. Что ж, расчёт его верен — поражение Спарты определит исход битвы, а быть может, и всей войны.

Несколько стадий и несколько шеренг спартиатов — вот и всё, что отделяет Эпаминонда от господства в Элладе, и помешать ему уже невозможно. Ификрат и Агесилай, пожалуй, смогли бы найти верное решение, но вот успеть претворить его в жизнь...

Афинский стратег удручённо взглянул на золотисто-алые шеренги. Мужество обречённых невольно внушало уважение. Будь что будет, он выведет своих пельтастов им в тыл, увеличит общую глубину боевого строя. Победа Эпаминонда, если она ему суждена, не будет такой лёгкой.

Ификрат хотел отдать приказ, но на близлежащих холмах появились илы закованных в броню всадников, сверкнули панцири гоплитов. Откуда они здесь? Впрочем, сейчас важно другое. Противник изготовился к атаке, но не двигался, словно говоря: «Стойте на месте, афиняне. Стойте там, где стоите, и не вздумайте помочь спартиатам — получите удар сразу же, как только попытаетесь перестроиться. Фиванская демократия сегодня сводит счёты не с вами, смотрите, куда направлен главный удар её войск. Стойте на месте, афиняне, и победитель протянет вам руку дружбы. Сильную руку, руку панэллинского гегемона!

Справа донеслось стройное пение могучего хора; старый царь поднял меч и затянул пеан, тут же подхваченный множеством голосов.

Наступающий противник ответил зловещим шумом опускаемых сарисс. Длинные копья падали волна за волной, окаймляя ударный клин острой, необычайно густой стальной щетиной.

Лёгкая пехота противоборствующих сторон тем временем вошла в боевое соприкосновение, и схватки, подобные предваряющим большой пожар вспышкам, заполнили разделяющее главные силы пространство. Беотийцы со своими союзниками одерживали верх. Вскоре они оттеснили, прогнали, а частью уничтожили лаконских скиритов, афинских фетов, вышли на дальность стрельбы из лука, и первые стрелы нашли своих жертв в золотисто-алых рядах.

Подразделения фиванских лучников быстро смыкались в шеренги и спешили опорожнить колчаны до подхода своей тяжёлой пехоты. Теперь уже тысячи стрел одновременно рассекали воздух, смертоносными потоками устремляясь прежде всего туда, куда должен вонзиться наконечник ударного клина Эпаминонда.

Агесилай не стал ждать, когда убийственный град проредит строй его воинов, а взмахнул мечом и повёл монолит в атаку. Афинская фаланга качнулась и тоже пошла вперёд, подхваченная порывом духа. Неподвижно застывшие на холмах всадники и гоплиты противника тут же пришли в движение, нацеливая удар в левый фланг и тыл афинян.

Опасный манёвр, так как кавалеристы Ификрата уже неслись навстречу фивано-фессалийским конным массам. О, если бы могли они сквозь бешеный стук копыт и лошадиное ржание услышать слова своего стратега!

Конница противника двинулась навстречу неспешной рысью, чтобы приданные пехотинцы, бежавшие в интервалах между бронированными всадниками, не отстали до времени.

Лучники Эпаминонда ещё пятились перед золотисто-алыми шеренгами спартиатов и, беспорядочно стреляя, уходили за правый скос ударного клина, чтобы, просочившись меж рядов своей тяжёлой пехоты, очистить поле боя для главных сил. Путь в стороны флангов был закрыт — там уже закипели жаркие кавалерийские бои.

Напрасно афинские и лаконские наездники пытались опровергнуть расчёты вражеского полководца. Тяжёлые копья валили их с конских спин, длинные мечи секли в круговерти схватки, клинки пехотинцев вонзались в незащищённые бока людей и лошадей. Противник превосходил числом, вооружением и воинским умением.

Исход кавалерийских боёв был решён прежде, чем остриё фиванского ударного клина с лязгом, грохотом и хрустом врезалось в красные шеренги спартанского монолита. Вскоре уцелевшие афинские и лаконские всадники скакали к югу, ища спасения в бегстве.

Фивано-фессалийская кавалерия начала преследование, приданная ей средняя пехота сгоряча рванулась следом, но скоро отстала. Разгорячённые боем, гордые победой, но потерявшие управление и лишённые строя пехотинцы возвращались на поле сражения. Беспорядочная толпа двинулась туда, где отражали наскоки всадников и атаки гоплитов пельтасты Ификрата.

Афинский монолит был подобен медведю, взятому за окорока собаками. Машет разъярённый зверь смертоносными лапами, крушит злобную зубастую мелочь, чьё дело — всего лишь удержать его до подхода охотников.

Тяжеловооружённые воины окаймляли боевой прямоугольник фаланги бронзовой стеной своих доспехов. Спокойно, без суеты, словно делая самое обычное дело, встречали вражеских конников, уткнув башмак копья в землю и подперев его ногой, а пехотинцев — взяв оружие наперевес. По сигналу трубы закованные в металл бойцы опускались на колено, и стоявшие меж их рядами феты осыпали противника градом стрел в упор. Когда же волна атаки откатывалась, оставляя убитых и раненых, гоплиты делали пол-оборота вправо-влево, выпуская вслед противнику колонны-змейки пельтастов — те совершали вылазки, словно из осаждённой крепости. Настигнуть дезорганизованного противника, нанести несколько удачных ударов, и быстро, прежде, чем он сможет опомниться и сковать дерзких схваткой, вернуться за большие и надёжные щиты гоплитов.

«Сегодня они отработают своё большое жалование с лихвой», — подумал Ификрат, глядя на очередную удачу своих бойцов.

Настоящее сражение только начиналось, и самые грозные испытания впереди. Пристроенное к основанию ударного клина крыло-фаланга приближается, как грозовая туча.

Мощный фронтальный удар возможен уже скоро — как только фиванский клин разрежет, сокрушит, опрокинет, растопчет монолит спартиатов, а затем, словно пилой, пройдётся своим правым скосом по флангу боевого порядка афинян.

Тяжёлая кавалерия противника рано или поздно вернётся и зайдёт в тыл, а на левом фланге повиснет вот эта толпа, что с таким безрассудством бежит навстречу стрелам его фетов. Стратег дал команду сигналисту и, не обращая внимания на пули беотийских пращников, обратил взгляд туда, где решалась судьба сражения и... Эллады.

Ударный клин, встретив первые шеренги лаконской фаланги, лишь ненадолго замедлил своё движение. Заряженный и ведомый непреклонной волей, он напряг силу тысяч образующих его человеческих тел и вновь двинулся вперёд, прогибая, продавливая, сокрушая спартанскую фалангу, скашивая остриями сарисс воинов в красных плащах, топча их крытыми бронзой высоких кнемид ногами.

Спартиаты погибали десятками и сотнями. Гибли в бесплодных попытках остановить эту громадную живую боевую машину или прорваться сквозь чащу острого железа к тем, кто крепко держал в руках древки страшного в своей массе оружия.

Бесполезно. Бесполезно всё — проведённое в лишениях детство, долгие занятия в палестрах и на стадионах, жестокие кулачные бои на Платанистах, кровь, обагрившая алтарь Артемиды-Орфии, где тебя пороли до потери сознания, проверяя способность переносить боль, охоты на несчастных илотов и суровая добровольная бедность многих поколений, принятая ради одоления врагов Спарты. Всё это оказалось ничем по сравнению с исполинской силой страшного детища военного гения Эпаминонда.

Фронт спартанской фаланги изогнулся червяком и опасно истончился в том месте, где его дробил «священный отряд», напрягся в последнем отчаянном усилии, разорвался и лопнул. Союзники спартиатов оставили строй и бежали, бросая щиты, прочь, подальше от неуязвимого фиванского чудища, прямо под мечи и грохочущие копыта фивано-фессалийской конной лавы — закончив преследование, она возвращалась на поле сражения.

Сотни две спартиатов, каждый сам за себя, ещё отчаянно бьются перед притупившимся наконечником ударного клина и падают, устилая красными плащами дорогу победителям. Правый фланг лаконского монолита — вернее, его остатки — был свернут в бесформенную массу, и скос ударного клина беспощадно строгал её сталью, готовя к окончательному уничтожению ударом короткого левого крыла-фаланги.

Сердце Ификрата сжалось — нет, не от вида множества павших, но от сознания неуязвимости вражеского боевого порядка. С ним невозможно бороться. Что могут противопоставить страшной ударной силе афинский стратег и его бойцы? Только решимость стоять насмерть, достойную славы Афин и своей воинской чести.

Левое крыло у основания фиванского клина уже подходит к остаткам спартанского войска, а правый скос вот-вот ударит по его пельтастам. Разрозненные группы противника, того, что ещё недавно бесновался перед афинскими шеренгами, поспешно убираются, освобождая место для забрызганных лаконской кровью сариссофоров[149].

— Дети мои! — во всю мощь лёгких закричал Ификрат. — Будем достойны славы отечества!

Напряглись гоплиты, изготовились пельтасты, феты достали последние стрелы из опустевших колчанов...

Тяжёлый гул, похожий на раскаты приближающейся грозы, заставил стратега обернуться назад: там, в клубах пыли, фивано-фессалийская кавалерия рубила мечами, колола копьями и топтала копытами коней бежавших с поля боя союзников спартиатов. Скоро она закончит свою кровавую работу и будет здесь. Это конец!

Между тем горсть воинов в красных плащах тесным строем шла в последнюю, безнадёжную атаку. Это полемарх Антикрат сумел собрать немногих живых бойцов своей моры и теперь вёл их на героическую гибель во имя Спарты.

— Славная доля, в передних рядах с врагами сражаясь, смерть за отчизну принять! — хриплым голосом выкрикивал полемарх слова боевого гимна, сжимая рукоять короткого меча.

О, если бы рядом был Эгерсид, убитый теми, у кого боги отняли разум! Вот кто умел врубиться в ряды сариссофоров. Как он сделал это при Левктрах?

Косым ударом щита влево Антикрат отбил несколько устремлённых к нему копий, клинком и закованным в бронзу предплечьем отразил ещё одну сариссу вправо и, не обращая внимания на скользнувшее по бедру лезвие, вломился в фиванский строй.

Его воины, шедшие рядом и следом, гибли на копьях, склоняли их тяжестью своих тел, выигрывая для полемарха драгоценные мгновения. Тот действовал молниеносно — недаром в своё время уступал в рукопашной схватке разве что самому Эгерсиду.

Прежде чем бойцы «священного отряда» поняли, что произошло, Антикрат сразил ближайшего сариссофора и с разворотом влево всадил меч в бок фиванцу в чёрном хитоне, голосом и жестами увлекавшему копьеносцев вперёд. Он был так занят своим делом, что даже не заметил прорвавшегося к нему спартиата.

Лёгкий панцирь фиванца окрасился кровью; захлебнувшись на полуслове, он осел на землю, и в тот же миг несколько одновременных ударов повергли нападавшего рядом.

Ближайшие воины побросали копья, подхватили раненого фиванца и, уложив на щит, подняли над строем.

— Эпаминонд убит! Стратег погиб! — волнами летела по шеренгам тревожная весть, обгоняя плывущее над шлемами тело — его передавали на руках от остановившегося в замешательстве острия ударного клина в тыл боевого порядка.

Двое израненных спартиатов, чудом уцелевших в отчаянной контратаке Антикрата, воспользовались расстройством в рядах противника и утащили за ноги своего командира — оглушённого, окровавленного, но живого.

Ификрат не понял, почему живая боевая машина фиванцев прекратила убийственный ход. Только что ударный клин своим скосом легко, словно триера рыбачью лодку, отбросил и изогнул правый фланг фиванского монолита. Самое время развивать успех! Стратег мысленно приготовился к худшему, но ужасное детище Эпаминонда вдруг остановилось, как бы исчерпав отпущенный ему запас движения. Ещё грозит острой стальной щетиной, ещё дышит тысячами разгорячённых глоток, но опытный полководец чувствовал, как угасает в этом чудовище то, что заставляло его неумолимо идти вперёд, сокрушать и убивать.

Афинский командующий видел плывущий над строем противника щит с распростёртым телом, но придал этому гораздо меньше значения, нежели копьям ударного клина, нависшей с фронта фаланге фиванских союзников и тяжёлой коннице в своём тылу. Почему противник бездействует? Ведь положение афинян безнадёжно, и как бы доблестно ни сражались пельтасты, они обречены. Всего лишь сотня шагов отделяет Эпаминонда от цели, к которой он шёл так долго...

Между тем главные силы фиванцев стояли на месте, и хотя то здесь, то там ещё вспыхивали отдельные схватки, это были огни уже догорающего пожара.

Кавалеристы и легковооружённые пехотинцы охотились за отдельными спартанскими и афинскими бойцами, нападали на небольшие группы, отрезанные от общего строя, и не трогали тех, кто мог оказать достойное сопротивление.

Остатки правого крыла лаконской фаланги сбились в ощетиненный копьями круг. Здесь были отменные воины во главе с самим Агесилаем, и они приготовились как можно дороже отдать свою жизнь.

Фиванские всадники гарцевали в нескольких шагах, выкрикивали оскорбления и насмешки, метали в людскую массу дротики, но дальше дело не шло. Один из них погнал коня рысью в обход оборонительного круга так близко, что лишь поднятая вперёд ладонью правая рука да слова, что выкрикивал он молодым голосом, удержали многих от соблазна достать его копьём.

— Лисикл! Лохагос Лисикл! Я, Ксандр, ищу тебя!

Спартиаты передавали слова соседям в глубину строя: кажется, кому-то из них хотят предложить поединок. Что ж, одним фиванцем будет меньше...

Резкий злой голос заставил всадника натянуть поводья:

— Стой, грязный илот! Стой, я сделаю с тобой то, что обещал у кеада!

Выступивший вперёд спартиат выглядел куда более грозно, чем при последней встрече, но Ксандр твёрдо выдержал полный холодной ненависти взгляд.

— Где твой шлем лохагоса? — уязвил он врага. — Сменил для безопасности?

Издёвка попала в цель: отсутствие во время битвы за Спарту не прошло для Лисикла даром — Агесилай без колебаний лишил его ранга лохагоса, а неудачная погоня за невестой сделала предметом насмешек для тех, кто ещё недавно завидовал многообещающему командиру. Но всё это было ничто по сравнению с исчезновением Навбола. Быть может, искалеченный наёмник пал жертвой другого искателя лёгкой добычи, а может быть, продал дорогих лошадей в ближайшем порту и оставил Лаконию. Так или иначе, тела Мелеста и Килона не были доставлены в Спарту и погребены согласно обычаю. За такое обычно отнимали красный плащ, а вместе с ним и гражданское состояние. Решение отложили до окончания битвы, дав бывшему лохагосу возможность искупить вину подвигом.

Не вышло! Но Арес всё же внял его просьбе: грязный, недобитый илот, виновник всех несчастий — вот он, сам пришёл!

Ксандр соскочил с коня, дал знак кавалеристам; те потеснились, освобождая место для схватки. Качали гребнями шлемов: бывалые рубаки сразу поняли, как опасен в поединке этот спартиат. Правда, их боец тоже ведёт себя уверенно, даже отказался от копья, но, может, это лишь уверенность новичка, ещё не встречавшего подлинного мастера боя?

Противники медленно сближались по кругу. Лисикл хотел действовать наверняка — он слишком хорошо помнил судьбу Килона и Навбола, недооценивших илота.

Спартанский гоплит владеет копьём, как оса жалом: ложный укол в голову (пусть небольшой кавалерийский щит противника поднимется ещё выше) и укол в ногу последовали один за другим. В следующее мгновение меж рядами фиванских конников пронёсся одобрительный гул: Ксандр сумел уклониться, отбить остриё к земле, наступить на древко и контратаковать противника так стремительно, что тот был вынужден бросить оружие, чтобы отпрянуть, спасаясь от мелькнувшего у самых глаз клинка. Новичок и в самом деле неплох!

Длинные сильные ноги позволили спартиату быстро разорвать дистанцию и выхватить меч, но лаконский строй разразился возмущёнными криками:

— Хватит бегать от мальчишки, Лисикл!

— Смотри, он отнимет твой красный плащ!

— Не зря тебя погнали из лохагосов, злосчастный!

Теперь пришёл черёд Ксандра защищаться от града ударов и уколов, каждый из которых мог оказаться роковым. Присев в низкую стойку, он медленно отходил, напряжённо работая клинком и щитом. Кто-нибудь другой был бы уже наказан за столь бурный натиск, но Лисикл очень силён, опытен, подвижен, ловок. Меч в его мощной руке летает легко и послушно. Казалось, верные удары Ксандра встречают пустоту, или бронзу щита, или сталь клинка; при этом сам он дважды с трудом избежал коварных зацепов ногой искушённого в панкратионе спартиата.

Воля и внимание напряжены до предела, но страха нет; правда, утром был неприятный внутренний холодок, да и тот прошёл, когда его ила, загрохотав копытами, покатилась на лаконских всадников. Один из них преградил путь Ксандру и остался лежать с обломком фиванского копья в насквозь пробитой груди.

Вместе с победой пришли ощущения силы и вера в своё воинское умение. Ксандр вспомнил о данной у кеада клятве, рискуя получить тяжёлое наказание, отбился от подразделения и двинулся разыскивать Лисикла, благо всё пространство сражения было уже за беотийцами. Противник занимал лишь небольшие участки земли, где ещё держалась его тяжёлая пехота...

Удача! Спартиат вновь пытался применить зацеп, но Ксандр поймал его ногу клинком так, что лишь бронза кнемиды спасла Лисикла от увечья. Тем не менее самый опасный миг неумолимо приближался. Отбитая левая рука повиснет под тяжестью щита, меч в обессилевшей правой покажется неуклюжим бревном, откажутся служить сведённые судорогой напряжения ноги, и победа сама собой достанется более выносливому.

Лисикл тоже ждёт момента надлома сил противника, чтобы оказаться полным господином положения — Ксандр уловил это чутьём бойца. Молодой человек отскочил далеко назад, сбросил шлем, распрямил ноги. Едкий солёный пот густыми ручьями тёк по лбу, щипал глаза.

— Подохнешь, собака, — в голосе Лисикла уже звучало злорадное торжество. — Но лёгкой смерти не жди. Я сделаю то, что обещал!

Спартиат вновь атаковал, осыпая ударами и тесня, к счастью, не столь стремительно — удар по ноге научил осторожности. Фиванцы теснились, давая Ксандру путь отхода.

«Что ж, моя голова обнажена, щит опущен... — думал он. — Сейчас, или будет поздно. Вперёд, спартиат!»

Вот он, этот миг. Молодой человек уловил его по едва заметно изменившемуся выражению глаз Лисикла чуть раньше, чем тот метнул своё тело в сокрушительный выпад.

Ноги Ксандра пошли в сложном, похожем на танец движении, вихрем занося его за правый бок спартиата. С коротким блеском взвился клинок и в рубящем ударе опустился на вытянутую руку поразившего пустоту Лисикла.

Враги стояли, глядя во все глаза. Спартиат в мокром от крови красном плаще придерживал левой рукой с бесполезным уже щитом правую, почти отсечённую у самого плеча. Бессильная злоба, недоумение жестокости и насилия, остановленного ответной жестокостью и насилием, — что ещё было во взоре Лисикла?

— За моих родителей! — прерывисто выкрикнул Ксандр. — За брата и сестру... за Форкина и Состена... за господина Эгерсида! — и, перехватив меч двумя руками, вонзил остриё в шею спартиата чуть выше панциря.

— Замкнулось кольцо зла, — прошептал он, глядя на поверженного врага. История, начавшаяся много лет назад у берегов Эврота, закончилась...

Напряжение схватки выходило с противной, крупной дрожью, ноги подкашивались.

Кто-то поддержал его, обняв за плечи.

— Ты был великолепен, — услышал Ксандр голос македонского царевича, очевидно, пожелавшего следить за развитием событий вблизи. Верный Лаг был рядом и сиял от восхищения.

— Я глазам своим не верю, — покачивал он головой, осматривая распростёртого на окровавленной земле Лисикла. — Такого бойца уложил!

Фиванцы разразились торжествующим криком, спартиаты хранили угрюмое молчание. Двое гоплитов вышли из строя с намерением забрать тело убитого.

— Не спешите, — преградил им путь фиванский кавалерист, — пусть сначала победитель заберёт доспехи. Они принадлежат ему по праву войны!

Спартиаты не возражали, оговорив только щит: всё-таки Лисикл пал в бою и сражался достойно.

«Точно зверя свежуют», — невольно подумал Ксандр, глядя, как добровольные помощники с поистине охотничьим азартом освобождают мёртвого спартиата от боевого металла.

— Хитон брать будешь? — спросил кавалерист. — Нет? Ну, как знаешь. Я бы и набедренную повязку с него содрал. Вот, держи, — вручил он молодому человеку липкий от крови панцирь, шлем, поножи, наручи, меч и кинжал. — Всё это стоит недёшево.

Гоплиты уложили тело Лисикла на его большой круглый щит, накрыли красным плащом и торжественно-скорбно внесли в строй уже взявших оружие по-походному спартиатов.

— Едем с нами, — предложил Филипп. — Битва окончена.

Только сейчас молодой человек заметил, что фиванцы также подняли вверх свои копья, а их ударный клин, покачивая лесом сарисс и на глазах теряя грозную форму, пополз в сторону лагеря..

— Но почему?

— Эпаминонд ранен и, говорят, тяжело. Похоже, он был не только создателем, но и главной движущей силой этого гигантского живого тарана, иначе фиванцы остановились бы разве что в самой Спарте.

Ксандр оцепенел: Эпаминонд, его покровитель, в какой-то степени заменивший Зенона...

— Что же теперь будет? — после долгого молчания спросил он царевича, когда они подъезжали к лагерю.

— Как что? Уверен, те, кто вместо того, чтобы воспользоваться плодами безусловной победы, собрались сейчас в палатке раненого стратега (кстати, мне тоже следует там побывать), не придумают ничего лучше, чем увести войска в Фивы. Ну а дальше — увидим. Скажу одно: Эпаминонд — величайший муж Эллады, и я никогда не забуду то, чему он меня научил. Особенно сегодня... Но поспешим — я должен видеть его ещё живого.

Стратег умирал. Беотархи и военачальники окружили простое походное ложе, глядя на побелевшее лицо полководца. Он потерял слишком много крови и понимал, что сочтены не только последние часы, по и минуты жизни, и лишь усилием воли удерживал себя от провала туда, откуда не бывает возврата.

— Скажи, Горгид... что было после? — чуть слышно спросил умирающий.

— Лаконцы бежали, поле сражения усыпано красными плащами спартиатов и осталось за нами. Победа полная. Она одержана благодаря тебе, Эпаминонд.

— Немедленно... немедленно преследовать... идти на Спарту. Наши потери?

— Крайне малы. И огромны, если считать...

— Афиняне?

— Их не трогали.

Стратег удовлетворённо закрыл глаза.

— Правильно... так надо Фивам. Обещайте, — напряг он последние силы, — довести дело до конца. Без меня.

— Ты поправишься, Эпаминонд, непременно поправишься, — утешал его Горгид.

Голова полководца бессильно откинулась на подушку.

— Не покидай нас, Эпаминонд, — воскликнул Мелон, — ведь ты даже не оставил Фивам своих детей!

— Ошибаетесь, — умирающий заставил себя приподнять руку. — Ошибаетесь. Я оставил вам... двух дочерей, — в глазах его мелькнуло что-то тёплое и лукавое. — Имя одной Левктры, а другой — Мантинея!

Рука безжизненно упала, и полководец закрыл глаза навсегда.

Филипп незаметно оставил палатку, вместе с ожидавшими его Лагом, Ксандром и Парменом неспешно прошёл к окраине лагеря, далеко не похожего на стан победителей, остановился, глядя на усеянную белевшими трупами равнину меж холмов. Особенно много было их там, где прошёл, круша ряды спартиатов, ударный клин Эпаминонда и промчалась фивано-фессалийская конница. Лишённые доспехов победителями и догола раздетые мародёрами, они ждали своих живых товарищей, чтобы как полагается, на щите, отправиться в последний путь к месту упокоения.

Успех фиванских войск был отмечен высоким трофеем; увешанный лаконским оружием сверху донизу, он сверкал в лучах заходящего солнца словно золото. Близ лаконо-афинского лагеря возвышался ещё один трофей — противник воздвиг его, чтобы подсластить горечь поражения, а главное, ради оправдания перед соотечественниками. Правда, выглядел этот символ воинской славы куда беднее фиванского — так, голый ствол дерева.

— К чему всё это? — спросил Лаг, указывая рукой на поле недавнего сражения. — К чему трупы и жертвы, если враг остался в своём лагере, а фиванцы, ещё вчера готовые отдать жизнь за победу, говорят о возвращении на родину. Да и победили ли они в таком случае?

— Глубокий вопрос, Лаг, — задумчиво ответил Филипп. — Труды не пропали даром, хотя фиванцы, скорее всего, уже не смогут закрепить успех ни в области военной, ни в политической. Спарта же лишилась своего цвета, здоровых и сильных мужчин. Сколько их осталось? Жалкая горсть! Лишённая Мессении, полная шаек отвыкших от работы илотов, бродяг и разбойников, с расстроенным вконец хозяйством, Спарта никогда не возродит былого могущества. Эпаминонд победил, несомненно, победил, — убеждённо произнёс царевич, глядя на усыпанную мёртвыми телами равнину, и мысленно добавил: — Для меня...

Филипп оказался прав: через несколько дней после смерти Эпаминонда фиванцы в стыдливой тишине свернули лагерь и двинулись в Беотию. Союзные контингенты ушли ещё раньше; никто не чинил им препятствий.

Фивы встретили победителей со сдержанным — ввиду гибели стратега и беотарха — торжеством. В отличие от времён ещё недавних, радость каждого не стала общей радостью всех. Общим было разве что чувство невысказанной вины за оставленное великое дело, на завершение которого уже не оставалось ни духовных сил, ни желания.

Ксандр пришёл в Фивы вместе со своим подразделением; не связанные воинской дисциплиной македоняне двигались самостоятельно и опередили его на пару дней. Молодой человек, досадуя на потерю времени, сдал в арсенал государственное оружие и доспехи, а затем чуть ли не бегом пустился к дому Пелопида.

Старый привратник направил его в сад, где в павильоне близ грота о чём-то беседовали царевич Филипп, Лаг, Ксения, её сестра София и... Леоника! Увидев Ксандра, девушка побежала к нему, путаясь в подоле подаренного Ксенией пеплоса. Казалось, Леоника заключит новоиспечённого фиванского гражданина в объятия, но в последний момент вдруг остановилась, смущённо теребя пеплос:

— Слишком длинный... никак не привыкну, — вдруг произнесла она вместо слов приветствия.

— Вот видите, наш герой здесь, как я и обещал, — весёлый голос Филиппа прервал возникшую паузу. — Мы тут как раз говорили о твоих подвигах. Но хватит о делах военных; лучше ответьте, почему так сияет наш друг? Думаю, причина не только в недавно полученном фиванском гражданстве...

Молодые голоса и смех звучали в саду до самого позднего вечера, Ксения распорядилась устроить праздничный ужин под открытым небом.

«Веселимся, — вдруг подумал Ксандр, случайно заметив потаённую печаль в глазах старшей дочери Пелопида, — а ведь прошло не так уж много времени со дня смерти господина Эгерсида и ещё меньше — Эпаминонда. Почему так?»

Ответ он нашёл много позже: бьющие через край силы молодости способны быстро заживлять раны не только телесные...

Вместе с даром гражданства Ксандр получил право заботиться о своём пропитании.

Нестор помог, и вскоре у него была своя медицинская практика. Год упорной работы позволил собрать сумму, необходимую для покупки небольшого дома; ещё до сбора урожая Ксандр своими руками привёл в порядок и украсил жилище, а месяц спустя порог единственной комнаты переступила его молодая жена.

— Конечно, он невелик, — говорил счастливец, показывая здание, разве что отчасти превосходившее размерами и добротностью хижину, где прошло его детство, — но ведь это первый наш дом.

— Я спартиатка, дорогой, — сверкнула ослепительной улыбкой Леоника. — Не забывай об этом.

Крохотный дворик не мог вместить всех, кого хотелось бы видеть на брачном торжестве, и оно — благодаря Ксении — состоялось в доме Пелопида. Ксандр очень хотел угостить друзей на славу; между тем деньги были потрачены, а долги в его планы не входили.

Взгляд молодого человека упал на доспехи Лисикла. Пустая бронзовая скорлупа — вот и всё, что осталось от честолюбивого ирена, а потом лохагоса. Скольким людям кроме него, Ксандра, принёс он горе?

Зловещий образ, что прежде не раз являлся в страшных сновидениях, перестал тревожить после удара мечом на мантинейской равнине. Так ли был прав Зенон, предостерегая от искушения уничтожить зло оружием? Да и прав ли вообще? Наказаны Килон, Навбол, бывшие односельчане — может быть, они поймут, что грабёж и насилие — занятие не столь уж безопасное и выгодное. Наконец, жестокий Лисикл... Правда, был ещё незнакомый всадник в красном плаще, сбитый копьём при Мантинее, но разве он не помогал злу, пресечённому ныне?

Как же иначе? Ждать сотни лет, пока далёкие потомки Лисикла, Килона, Навбола достигнут нравственного совершенства? Да и достигнут ли? Ныне живущий смертный никогда не узнает ответа.

Вздохнув, Ксандр вернулся к своим насущным заботам, как следует начистил потемневший металл и продал доспехи Лисикла вместе со своим упругим сирийским мечом лазутчика. Всё это действительно стоило недёшево, но настоящую цену взять не удалось — за минувший год спрос на оружие изрядно упал.

Обескровленная, лишённая даже тени былого могущества Спарта приходила в упадок, и хотя мир с нею так и не был заключён, все понимали, что лаконская угроза перестала существовать. Афиняне были рады избавлению от большой разорительной войны; они с упоением препирались с партнёрами по вновь созданному морскому союзу, создавали колонии в Потидее и на Самосе, захватив между делом при помощи флота Херсонес Фракийский. Беотия, коль скоро она перестала предпринимать дальние походы в чужие земли, их больше не волновала.

Фиванцы медленно выходили из оцепенения, сменившего героическое военное напряжение последних лет, и осторожно, как бы с оглядкой, брались за повседневные дела.

Беотархи с ужасом обнаружили, что казна пуста, а крестьянские хозяйства выжаты, словно гроздь винограда под прессом. Гружёные золотом ослы, столь успешно бравшие города противника, обратно не вернулись, в то же время военная добыча исчезла неизвестно куда, утекла, словно вода между пальцами, будто её и не было. Предельная экономия привела лишь к тому, что знаменитая фиванская конница, детище и гордость Эпаминонда, перестала существовать.

Суммы, вырученной Ксандром от продажи доспехов, оказалось достаточно, чтобы при деятельном участии Филиппа и Ксении устроить самый настоящий праздник.

Дочь Пелопида, кроме того, снабдила Леонику приданым, не остался в долгу перед новобрачными и македонский царевич. С тех пор как его старшие братья всё же расправились с узурпатором Птоломеем Алоритом и заняли трон Македонии — сначала Александр, а после его безвременной кончины Пердикка, — положение Филиппа явно улучшилось.

Новый царь сумел прекратить внутренние смуты, укрепить внешние границы, а деньги на содержание брата-заложника высылал бесперебойно и щедро, так, что тот мог оплачивать учёбу своих спутников и даже содержать для них лошадей.

Филипп был весел, от души желал счастья новобрачным. Смеялся над лаконскими шутками Леоники и любовался пышной бронзово-золотистой гривой её волос. Молодая спартиатка и в самом деле была на редкость хороша в сиянии своей природной красоты, удачно оттенённой праздничным убранством.

Правда, жизнерадостное настроение покинуло царевича, как только он вернулся в дом Эпаминонда. Озорные искорки в глазах угасли, уступив место выражению несвойственной ему грусти, а грудь время от времени невольно испускала глубокие вздохи.

Пармен тут же заметил состояние своего господина:

— Красивая женщина... Очень красивая, — вкрадчивым голосом заговорил он, улучив момент. — Дочь Пелопида сказала, что хочет стать жрицей в храме Асклепия, так стоит ли жалеть о ней? Ты ведь умеешь ценить красоту женщин, мой повелитель...

Взгляд Филиппа тут же стал острым:

— Я ценю красивых женщин... но ещё выше ценю умных, способных, образованных и преданных мужчин. Они нужны мне гораздо больше, чем красивые женщины. Запомни это, если хочешь служить мне, Пармен...

Оставшись один, царевич поднял ладони к своим пылающим щекам: «Отец Леоники... что же ты был за человек, если даже твоя тень безраздельно владеет Ксенией?»

Неожиданное решение старшей дочери Пелопида уйти в стены храма, чтобы посвятить всю жизнь медицине, поразило многих, в том числе и Леонику:

— Она не хочет мешать младшей сестре, Софии, — говорила молодая женщина Ксандру. — Но почему бы ей не выйти замуж за Филиппа? Царевич влюблён в неё, уж я-то вижу! Не могу представить, что такая красивая, умная и тонкая женщина, как Ксения, на всю жизнь откажется от радости любить и быть любимой — и это при её чуткой душе! Помню, как она рыдала, узнав о смерти моего отца — ну кто ещё мог бы так сочувствовать чужому горю?

Ксандр лишь вздохнул, навсегда оставляя Леонику при её мнении. Сам он был занят напряжённой работой днём и ночью, так как врач обязан поспешить к больному в любое время. Кроме того, нужно было самому готовить лекарства и собирать травы, а также вести записи, наблюдая за пациентами, и постоянно обобщать свой опыт — так учил Зенон.

Встречи с друзьями были небольшими тёплыми праздниками; иногда Ксандр заходил в дом Эпаминонда, иногда Филипп и Лаг сами заглядывали к нему. Царевич разгонял свою тоску в учёных беседах с Ксандром, а кроме того, он очень любил острый язычок Леоники, сравнивая его с лаконским мечом, хотя и побаивался её спартанской кухни.

— С такой похвально экономной женой наш врач, пожалуй, скоро переберётся в двухэтажный дом, — шутил Лаг по поводу кулинарных талантов лаконской красавицы.

Ксандр действительно всерьёз подумывал об этом, но вовсе не из-за мнимой бережливости Леоники; просто за два года добросовестной работы пришли известность и доверие, а главное, слабеющий Нестор уступил ему часть своих богатых пациентов. Как врача же его волновало состояние царевича Филиппа, бледневшего и худевшего с тех пор, как за Ксенией закрылись тяжёлые двери святилища; не было дня, чтобы сын и брат македонских царей не пришёл в храм, надеясь хотя бы издали увидеть прекрасную жрицу.

Мысленно подготовив себя к деликатному разговору, Ксандр выбрал время и посетил дом покойного беотарха. К своему удивлению, он увидел не бледную печальную тень, но прежнего, бодрого и энергичного Филиппа, полного знакомого боевого задора.

— О, Ксандр! Сам пришёл! А я как раз собрался послать за тобой.

— Рад видеть тебя в добром здравии... но что случилось?

— Я ждал денег из Македонии, но вот что привезли мне сегодня вместо серебра, — воскликнул Филипп, потрясая свёрнутым в трубку пергаментом. — Мой брат Пердикка, царь Македонии, доблестно пал в бою с иллирийцами! Теперь на престоле его сын и мой племянник, малолетний Аминта. Знаешь ли ты, что такое мальчик на троне в такой стране, как Македония? Это новые междоусобицы, кровь, вторжение алчных соседей... Ксандр, я решил оставить Фивы и бежать на родину, так как никто не посмеет оспаривать моё право быть опекуном при малолетнем властителе!

Предлагаю тебе уехать вместе со мной; я нуждаюсь в помощниках, не в простых исполнителях моей воли, но в единомышленниках, умных, образованных, верных, отважных, быстрых мыслью и делом. Мы прекратим междоусобицы, усилим власть, укрепим экономику, будем чеканить свои золотые и серебряные монеты — в горах Пангея есть золото, я знаю. Создадим армию, да такую, что самому Эпаминонду не пришлось бы краснеть за своих учеников! Дела важные и интересные ждут тебя; поговори с Леоникой, и завтра утром дай ответ. Учти: согласие должно означать также и готовность к побегу, медлить нельзя. Впрочем, какой побег? Мы просто уедем. Фиванскому правительству давно уже нет дела ни до нас, ни до событий в далёкой Македонии...

Поговорить с Леоникой? Конечно, хотя Ксандр заранее предвидел мнение спартанской аристократки, и не ошибся:

— Скажи, Филипп даст нам лошадей? Если да, то я опять отобью себе то, на чём сидят. Если нет, мне снова придётся тянуть тебя за руку. Так что вполне хватит одной, для тебя. Ручаюсь, что прибегу в Македонию раньше вас, кавалеристов!

— Ты самый прелестный пехотинец в мире, — поцеловал жену Ксандр. — Будем собираться?

Нехитрые приготовления в путь были закончены задолго до захода солнца.

— Проведём последний вечер в этом доме, — с лёгкой грустью сказал Ксандр, — всё же мы были счастливы здесь.

— Проведём вдвоём, — тряхнула пышной бронзой волос Леоника. — Выйди, я переоденусь. Хочу быть красивой сегодня. Для тебя.

Небольшой двор был превращён фантазией и руками спартиатки в поистине чудесный уголок: старые магнолии, камни, земля и цветы, объединённые замыслом в чудесную картину, способную снимать усталость и успокаивать душу.

Ксандр собрался было предаться умиротворяющему любованию, но тут его внимание привлёк шум за оградой — цокот копыт, гортанные возгласы... и сразу же вслед за ними — громкий стук в узкие ворота.

Открыв створки, он застыл в изумлении — что и говорить, не часто увидишь в Фивах подобное зрелище!

Напротив дома стоял роскошный паланкин, обтянутый блестящей серской тканью; рядом застыли одетые в богатые восточные наряды носильщики. Несколько всадников в лёгком защитном вооружении, на великолепных скакунах держали толпу зевак в почтительном отдалении.

— Ты ли Ксандр из Лаконии? — спросил крупный осанистый мужчина в длиннополом одеянии и, получив утвердительный ответ, важно изрёк: — Тира, повелительница Лампсака[150], дочь славного Фарнабаза, жалует к тебе!

Знакомое имя. Сколько раз он слышал его в доме Поликрата...

Слуги изогнулись в низком поклоне. Сановник откинул полог носилок, и оттуда, сверкнув драгоценными камнями, показалась изящная холёная рука, тут же нашедшая опору в услужливо подставленном локте. Глаза Ксандра вновь широко раскрылись, но не только от необычной красоты и изысканной роскоши наряда женщины, ступившей на пушистый ковёр, что лёг узкой алой лентой до самых ворот; нечто неуловимо-знакомое было во всём облике прекрасной, как Астарта, гостьи.

— Диона?

— Когда-то я носила и это имя... в числе других, — звёздно-синие глаза величавой красавицы лучились тёплым светом, но где-то в глубине их притаилась неизбывная грусть. — Ты возмужал, Ксандр, и похорошел. Быть может, всё же впустишь меня в свой дом?

Оторопевший хозяин с поклоном уступил путь:

— Боюсь, повелительнице Лампсака моё жилище покажется слишком скромным...

— Зато для Дионы, прислуги в доме Эпаминонда, это настоящий дворец. О, какой чудесный цветник! Должна сказать, всегда предполагала в тебе хороший вкус.

— Благодарю, но всё это дело рук моей жены Леоники.

— Она дочь спартанского полемарха Эгерсида, не так ли?

— Да, моего господина и человека, которому я обязан столь многим.

— Не ты один, Ксандр, не ты один. Собственно, я пустилась в далёкое путешествие, чтобы передать Леонике вещь, принадлежавшую её отцу, и вручить подарок в память о человеке, которого мы с тобой знали так хорошо.

Двое слуг по её знаку приблизились; один из них держал на вытянутых руках лаконский меч в алых ножнах, с украшенным кроваво-красным рубином эфесом, другой — резную шкатулку драгоценной слоновой кости.

Скрипнула дверь, и на пороге появилась Леоника в праздничном зелёном пеплосе, похожая на стройный стебель, увенчанный пышным золотисто-бронзовым цветком. Лукавые искры в её глазах, блестевшие в ожидании восторга мужа, исчезли, сменившись тревожным недоумением. Впрочем, ненадолго: взгляд гостьи быстро рассеял мелькнувшую было тень недоверия.

— Львица, — с гордостью, похожей на материнскую, произнесла Тира, открывая резную шкатулку; каскад изумрудов, ярких, как глаза Леоники, мерцая волшебными огнями, лёг на грудь молодой женщины. — Львица. Такой и должна быть дочь Эгерсида!

ЭПИЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Узкая каменистая дорога, дважды вильнув у крутых, покрытых зеленью и украшенных белыми пятнами известняка горных склонов, вывела небольшой отряд всадников в прекрасно-строгую долину Галиакмона.

— Вот мы и в твоих землях, Ксандр, — обратился к своему спутнику молодой воин, чьи уверенные манеры отдавать приказы делали его старше, а роскошные доспехи указывали на высокое положение. — Должен сказать, я до сих пор под впечатлением атаки твоих конных сариссофоров[151] в последнем сражении с иллирийцами. Построить тяжёлую кавалерию в ударные клинья и сообщить ей невероятную ударную силу, — такого не знал даже Эпаминонд. Нет, не зря заслужил ты милость нашего любимого монарха!

В ответ сверкнула улыбка — небольшие аккуратные, как у царя Филиппа, борода и усы делали её особенно белозубой:

— Сколько я знаю тебя, благородный Лаг, столько и восхищаюсь твоим великодушием. Ведь моим всадникам просто ничего не оставалось делать после того, как противник бежал, едва лишь увидел длинные сариссы[152] твоих таксисов[153]. Но уж коль скоро мы здесь, приглашаю тебя погостить в моём замке. Леоника будет очень рада!

— Благодарю, но прости и пойми — спешу обнять жену и подхватить на руки маленького Птоломея. Кажется, наш отдых будет недолгим: в то время как ты был занят преследованием разбитых иллирийцев, царь получил важное сообщение из Фессалии.

— Что же там произошло?

— Ты конечно же знаешь о тиране Александре, жестоком и кровавом чудовище?

— Даже больше, чем хотелось бы, — вспомнил Ксандр свои странствия с философом Зеноном.

— Так вот, злодей был женат на дочери покойного фессалийского тирана Ясона. Её зовут Фива.

— Был?

— Слушай дальше. Этот мерзкий заставил её братьев — Тисифона, Питолая и Ликофрона делить с ним ложе. Фессалийцы несмотря на сикофантов[154] шутили, что спальня тирана слишком мала, чтобы вместить всё потомство славного Ясона. Несчастная женщина, судя по всему, была доведена до отчаяния и наконец решилась — заставила братьев вломиться в спальню пьяного тирана и покончить с ним ударами мечей!

— Замкнулось кольцо зла, — прошептал Ксандр.

— Труп чудовища, одно имя которого заставляло трепетать жителей Фер, да и не только их, долго валялся на улице — над ним глумился каждый, кому не лень. Никто о нём не жалел, никто не пытался защитить тело — кроме верного пса-людоеда, такой же твари, как и его мёртвый хозяин. Зверя пришлось забить камнями.

— Любой тиран должен быть готов к подобной участи. Думаю, сейчас в Фессалии беспорядки?

— Ты угадал. Кто-то хочет занять место Александра, кто-то — установить демократию. Все принялись колотить друг друга, и непонятно, что лучше — прежняя жестокость или нынешняя неразбериха.

— Лучше всего конечно же правление разумного и просвещённого монарха. Внешняя угроза Македонии перестала существовать, и мы можем позволить сделать доброе дело для соседей...

Всадники за беседой не заметили, как выехали к дорожной развилке; здесь они, обнявшись, простились. Отряд разделился. Оставшийся путь Ксандра был не так уж долог вот он, новый замок, красуется на поросшей кипарисами вершине.

Башни и куртины так искусно вписываются в местность, что кажутся естественным продолжением природы, образуя с ней удивительную гармонию. Ксандр сам проектировал жилище-крепость и, разумеется, думал не только об архитектурных достоинствах — ведь оборонительные свойства сооружения во многом определяются именно тем, насколько удачно фортификатор выявит и учтёт защитные свойства рельефа.

Пропела труба, громыхая цепями, опустился подъёмный мост, и копыта коней зацокали по камням внутреннего двора. Лестница главного здания, в котором лишь искушённый глаз мог разглядеть достоинства цитадели, озарилась вспышкой золотисто-бронзовых волос; Ксандр, придерживая сверкнувший рубином эфеса меч, соскочил с коня и заключил Леонику в объятия.

«Не зря она считается одной из самых красивых женщин Македонии, — подумал он, целуя жену. — Впрочем, Елена Прекрасная тоже была спартиаткой».

— Подожди... у нас гость, — едва смогла вымолвить Леоника.

— Кто же?

— Он приехал из Афин, очень умный, а речь и манеры его так безупречны, что становится не по себе.

— Один мой знакомый — кстати, это было в Афинах, — говорил, что в присутствии истинного аристократа люди чувствуют себя легко и свободно. Помню, звали его... Аристотель! — воскликнул Ксандр.

Философ, чья слава уже шагнула за пределы Афин, спешил к нему, широко раскинув руки. Что осталось в этом красивом мужчине с приятной улыбкой и одухотворёнными глазами от прежнего худенького слушателя Академии? Любовь к ярким нарядам конечно же! Но теперь роскошь его одеяний вовсе не кажется вычурной.

Был уже поздний вечер, когда Леоника оставила расположившихся на пиршественных ложах мужчин.

— Скажи, Аристотель, должно быть, не только желание увидеть старого друга, но также иная, важная, и пока не ясная мне причина подвигла тебя на это нелёгкое путешествие? — спросил гостя Ксандр.

Философ полюбовался игрой напитка в кубке тонкого египетского стекла и неспешно произнёс:

— Помнишь, некогда юный слушатель Академии Платона был схвачен афинской полицией и ввергнут в каменный мешок на морском берегу, а стоявший на часах пельтаст спас его?

— Мой долг до сих пор не оплачен.

— Теперь мне нужна твоя помощь, Ксандр.

— Я к твоим услугам, говори.

— Известно, что у царя Филиппа есть маленький сын Александр. Я также знаю, с каким вниманием повелитель Македонии прислушивается к твоему мнению. Так вот, прошу тебя употребить своё влияние, чтобы обеспечить мне место воспитателя царевича!

— Я просто обязан исполнить твоё желание. Конечно, быть воспитателем наследника почётно и лестно, думаю, какой-нибудь софист мог бы вполне удовлетворить своё честолюбие. Но ты, образующий будущих государственных мужей в центре политической жизни, в Афинах! Зачем тебе Македония, затерянная едва ли не на краю Ойкумены?

— Ты был прилежным слушателем Академии и хорошо знаешь, что есть цель и что есть средство. Я давно наблюдаю за деятельностью умного энергичного царя Филиппа и знаю, в своё время он будет гегемоном Эллады. Знаю не хуже тех, кто пока лишь только шепчется об этом в дворцовой тиши.

— Охотно верю, — взгляд хозяина стал внимательным и собранным. — Македония расцвела под властью Филиппа. Разве плохо распространить разумный порядок вещей? На мой взгляд, это лишь послужит добру.

— Наши взгляды не противоречат друг другу, Ксандр, но посмотри на Элладу, на прекрасную Элладу. Долгие годы её сотрясала разорительная беотийская война, да и сейчас то здесь, то там полыхает пламя, гремят мечи, раздаются боевые кличи. Эти войны породили множество людей, не знающих другого дела, кроме той же войны и не желающих заниматься ничем, кроме войны. Они сбиваются в шайки и перекрывают дороги, поражая тем самым торговлю и ремёсла; разоряют селения, чем разрушают земледелие, и даже захватывают небольшие города!

Аристотель, оставив ложе, ходил по залу, голос его то поднимался и звенел металлом, то переходил в трагический полушёпот.

— Но вот что опаснее всего, — воздел он украшенные перстнями руки, — подобные люди готовы откликнуться на призыв любого демагога, если он обещает дать волю их низким чувствам! Дерзкие, сильные, предприимчивые и жадные, но совершенно не воспитанные нравственно, они подобны вязанкам сухого хвороста, готового вспыхнуть в любой момент, и тогда Эллада погрузится в хаос бессмысленной гражданской войны всех против всех. Толпы безумцев ринутся свергать существующий общественный порядок, но ведущие их какократы заменят его или жестокой тиранией, или не менее жестокой анархией. Я же хочу спасти Элладу от подобной участи!

«Так вот она, цель, достойная Аристотеля, — подумал Ксандр. — Спасение Эллады, ни больше ни меньше».

— Но каким путём? — спросил он вслух.

— Организовать опасные массы в могучее войско и отправить их за пределы Эллады для покорения новых земель и людей, которым самой природой предначертано быть рабами! Вот почему я должен воспитать властелина, достойного великой цели!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Ликующие крики нашедших ценную добычу победителей смешивались с воплями несчастных, потерявших близких в безнадёжно проигранном сражении, а сейчас вынужденных под страхом смерти до основания разрушать свои дома. Но этим наказание мятежного города ещё не исчерпывается: горожане, после того как сроют очаги своих жилищ и сравняют с землёй общественные здания, будут обращены в рабство. Все до единого.

Город Фивы, чьё прошлое могущество ещё хорошо помнили в Элладе, с математической точностью был разделён на секторы для грабежа и проворно опустошался. Вереницы пехотинцев торопливо тащили добычу в Кадмею; никто не имел права ничего утаить или присвоить — всё будет оценено, поделено на доли, и каждый получит награду соответственно своей доблести и заслугам.

Стены домов рушились с грохотом, вздымая клубы пыли, оседавшей на шлемы победителей и непокрытые головы фиванцев, так что слёзы оставляли глубокие борозды на лицах тех, кто орудовал ломами и рычагами. Ведь в этих стенах, построенных предками, они впервые увидели свет, здесь они жили и были счастливы — семейные неурядицы и ссоры с соседями казались счастьем но сравнению с грозой, ныне нависшей над Фивами.

Шестеро аргераспидов[155] насиловали женщину прямо на улице близ углового дома. Рядом в луже крови лежал труп мужчины — возможно, он пытался защитить жену, или дочь, или сестру.

Всадник, сопровождаемый целой илой катафрактариев[156], равнодушно проехал мимо — обычные картины войны. Неразумные фиванцы! Напрасно думали они, что гибель Филиппа от руки убийцы позволит им возвратить ускользающую независимость. Дело покойного царя давно уже стало делом, целью и смыслом существования всей созданной им государственной машины, и она, эта машина, не остановится подобно фиванскому ударному клину при Мантинее из-за гибели полководца! Кроме того, убитому царю тут же нашлась достойная замена. Спасибо Аристотелю, хорошего преемника воспитал!

Ехавшие шагом вслед за военачальником катафрактарии в своём невозмутимом спокойствии напоминали железные статуи: пусть они и не принимали участия в штурме, без награды не останутся. Ведь именно под их копьями и мечами лёг «священный отряд», фиванская военная гордость, все сто связанных противоестественной склонностью пар.

Колышутся длинные древки, увесисто стучат копыта тяжёлых жеребцов в металлических налобниках и нагрудниках.

Военачальник передёрнул плечами, отбросил за спину алый плащ: всё-таки он лаконец. Солнечный свет заиграл в затейливой чеканке и зеркальной полировке железных доспехов, кровавым огнём вспыхнул рубин, украшающий эфес меча.

«Неразумные фиванцы, — ещё раз подумал он. — Дерзнули встать на пути великих свершений. Хороший урок другим, хотя, надо отдать должное, успех дела Филиппа во многом объясняется тем, что смысл его поняли и приняли многие граждане многих полисов Эллады...»

Немолодой пехотинец захлопал бичом, чтобы прижать к стене колонну пленных горожан и освободить дорогу гетейрам. Возникла давка. Несчастные прянули под ударами, словно испуганные овцы, сбив с ног высокого седого мужчину; тот не успел подняться и сразу же вызвал ярость конвоира.

Взгляд военачальника невольно остановился на лице молча сносившего удары старца; руки натянули поводья.

— Прекратить! — велел он, соскочив с коня. — Зенон? Как ты оказался в Фивах?

— Привет тебе, Ксандр, — усмехнулся, вытирая кровь, учёный. — Много слышал о твоих успехах. А теперь увидел.

— Мы разыскивали тебя до самой гибели Эпаминонда. Как удалось тебе вернуться в Элладу?

— Долгий рассказ, ты же сейчас слишком занят, не так ли?

— Думаю, случай побеседовать не торопясь ещё представится нам. Могу лишь догадываться о выпавших тебе испытаниях; но знай, царь Филипп высоко ценил знания и пытливый ум. Александр ничуть не уступает отцу. Ты займёшь достойное место при его дворе!

— Согласен с тобой, Ксандр, но только в одном: Филипп действительно нуждался в знающих людях с пытливым умом, чтобы подмять всю Элладу. Кто-то хорошо помог ему в этом. Когда-то я отказался служить Дионисию Сиракузскому, не стал также помогать Эпаминонду. Мой ответ тебе известен...

Полководец отступил на шаг, в задумчивости поднёс руку к аккуратно подстриженной, как у покойного царя Филиппа, украшенной проседью бороде.

— Всё же я очень хочу сделать что-нибудь для тебя.

— Даже ты при всём своём желании не можешь вернуть свободу этим людям, но среди них есть мой ученик, почти мальчик...

— Освободить этих двоих, — приказал Ксандр подобострастно смотревшему на него конвоиру, когда худой испуганный подросток в рваном хитоне занял место подле своего наставника. — Скажи, Зенон, тебе действительно не нужно ничего больше? Что ж, мой адъютант проводит вас до афинской дороги...

Пыльная лента пленных потянулась в одну сторону, сверкающая металлом колонна всадников — в другую. Философ положил руку на плечо мальчика и, качая головой, смотрел на широкие, покрытые железом и бронзой спины воинов, на могучие лоснящиеся крупы боевых коней.

— Нескоро... о, как нескоро, — шептали его губы.

Примечания

1

Борей — северный ветер (здесь и далее — примечание автора).

2

Терпсихора — муза танцев.

3

Кадмея — крепость в Фивах.

4

Гоплит — тяжеловооружённый пехотинец.

5

Олигархия — власть немногих в государстве. Олигарх — представитель узкой правящей группы.

6

Вольноотпущенник — раб, получивший свободу.

7

Гермес — бог древнеэллинского пантеона, покровитель путешественников, торговли, изворотливости, обмана и даже воровства.

8

Гинекей — женская половина дома. Там же находились и дети.

9

Фиал — род кубка.

10

Астарта — финикийская богиня любви, почитаемая также в ряде районов древней Азии.

11

Дионис — бог виноделия, плодородия и растительности.

12

Хитон — мужская одежда в виде рубашки. Носился с поясом.

13

Случай — древние эллины представляли его бегущим человеком с длинной прядью волос впереди и голым затылком. Успел «поймать» случай — хорошо, нет — убежит и не вернётся.

14

Беотарх — выборное должностное лицо в Беотийском союзе (14 городов во главе с Фивами).

15

Гармост — начальник спартанского гарнизона в оккупированном или союзном городе. Исполнял также функции наместника.

16

Онагр — метательная машина с навесной траекторией броска.

17

Палинтон — метательная машина с отлогой траекторией броска; станковый лук.

18

Пеплос — женское платье.

19

Афродита — богиня любви.

20

Стадия, стадий — около 200 м.

21

Гелиос — бог Солнца.

22

Ламия — мифическое кровососущее существо, умевшее прикинуться обольстительной женщиной.

23

Эмпуза — питалась тем же, что и Ламия, но в отличие, от неё принимала пищу в своем собственном малопривлекательном образе.

24

Илоты — государственные крестьяне в Спарте. Полноправный спартиат получал от государства участок земли с прикреплёнными к нему илотами.

25

Периэки — так же, как и илоты, потомки коренного населения Лаконии, покорённого предками спартиатов. Лично свободные, но лишённые политических прав, занимались торговлей и ремёслами.

26

Пифос — керамическая бочка.

27

Полифем — один из циклопов, мифических одноглазых велика.

28

Фет — в афинской армии легкий пехотинец, лучник.

29

Пентекостис — подразделение спартанской армии, 128 пехотинцев.

30

Эфор — высшее должностное лицо в Спарте.

31

Лохагос — командир лохоса; лохос — подразделение спартанской армии, 256 гоплитов.

32

Эномотия — подразделение в 32 гоплита.

33

Монолит — фаланга.

34

Фила — подразделение в 12—16 бойцов.

35

Чёрная лямбда — эмблема лаконских воинов.

36

Пентеконтер — командир пентекостиса.

37

Кнемиды — поножи, ножные латы.

38

Герусия — совет старейшин.

39

Архонт — старейшина.

40

Ликург — спартанский законодатель.

41

Сессития — совместный обед в подразделении.

42

Клер — земельный надел с закреплёнными на нём государственными рабами, которым владел свободный спартиат.

43

Спартиат мог подвергать свою жизнь боевому риску только после рождения наследника.

44

В битве при Лехее спартанцы потерпели жестокое поражение от афинян.

45

Рана в спину считалась позором и бесчестием.

46

Парнон — горный хребет, отделяющий с востока Лаконию от морского побережья.

47

Тайгет — горный хребет, отделяющий Лаконию с запада от остального Пелопоннеса.

48

Ирен — юноша старшего возраста, отвечавший за порядок в агеле. Агела — молодёжная группировка, цель которой — организация физической культуры и спорта, а также подготовка к политической и военной деятельности.

49

На камне у храма богини Артемиды Орфии спартанских мальчиков проверяли на умение терпеть боль, часто запарывая их до потери сознания.

50

Драхма — серебряная монета весом в 4,366 г; ей соответствовали шесть оболов.

51

Педоном — должностное лицо, ведавшее воспитанием подрастающего поколения.

52

Гиматий — верхняя одежда в виде прямоугольного куска ткани; надевался обычно поверх хитона.

53

Тиссаферн — персидский сатрап, с которым Спарта вела борьбу за гегемонию над греческими городами Малоазийского побережья.

54

Сузы — тогда столица Персии.

55

Анталкид — глава спартанской делегации на мирных переговорах с Персией 387 г. до Р.Х.

56

Сатрап — в древней Персии правитель области.

57

Литургия — общественная обязанность, поручение.

58

Гипомейоны («опустившиеся») — свободные спартиаты, утратившие свой клер (земельный надел) и не способные делать взносы на общие обеды.

59

Гифий — порт на юге Пелопоннеса, в Лаконском заливе.

60

Три тысячи драхм — около 13 кг. серебра.

61

Полемарх — командир моры, высшего соединения спартанской армии численностью в 1024 тяжеловооружённых пехотинцев.

62

Эномотарх — командир эномотии.

63

Гемма — небольшое рельефное изображение на камне.

64

Амиклы — пригород Спарты.

65

Каллий — афинский военачальник.

66

Ификрат — афинский стратег, создатель профессиональной армии.

67

Пеан — хвалебный гимн, исполнялся также перед атакой.

68

Фибула — застёжка.

69

Обол — мелкая монета, 0,728 г. серебра.

70

Алабастр — род сосуда, похожий на современный флакон.

71

Цикута — ядовитое растение семейства зонтичных. Содержит яд — цикутотоксин, которого особенно много в корневище.

72

Эргастерий — мастерская, где трудились рабы.

73

Дарик — персидская золотая монета.

74

Сепия — коричневые чернила из желёз каракатицы.

75

Медуза горгона — мифическая женщина-чудовище со змеями вместо волос на голове.

76

Так эллины называли торговые суда в отличие от крутобоких боевых кораблей.

77

На вёслах сидели свободные граждане.

78

Баллистиарий — специалист, обслуживавший метательные машины.

79

Гера — богиня, супруга Зевса, покровительница домашнего очага.

80

Хламида — длинная просторная одежда.

81

Кампания — часть войны; боевые действия, объединённые общей стратегической целью и проводимые в определённый период времени либо на обособленном театре военных действий.

82

Брасид — спартанский военачальник. В 424 г. до Р.Х. отличился, командуя двухтысячным отрядом, состоявшим главным образом из освобождённых илотов.

83

Павсаний — царь Спарты (408—394 гг. до Р.Х.). Отступил без боя, за что был осуждён на смерть. Бежал в Тегею.

84

Асклепий — бог медицины.

85

Диамантный овал (тип) лица — сужающийся к подбородку.

86

Дионисии — праздник в честь бога вина и виноделия Диониса.

87

Парис — легендарный герой, ради которого Прекрасная Елена бежала от мужа в Трою.

88

Платанисты — платановая роща в Спарте, давшая имя жестокому состязанию.

89

Эфебы — здесь: юноши допризывного возраста.

90

Вакханки — женщины, особо чтившие Диониса. На праздниках в его честь сбивались в стаи, доводили себя до неистовства.

91

Тирс — жезл, обвитый плющом и увенчанный кедровой шишкой.

92

Силен — старец, учитель Диониса, большой любитель вина.

93

Гарпии — крайне неприятные, злобные и неопрятные существа женского пола.

94

Скитала — «шифровальная машина» древней Эллады. Другое значение слова — дорожный посох; отсюда русское «скиталец».

95

Кадм — легендарный основатель и первый царь Фив.

96

Намёк на подвиг трёхсот спартанских воинов во главе с царём Леонидом, в 480 г. до Р.Х., защищавших Фермопильский проход от персидских войск.

97

Полис — город-государство.

98

Великий философ античности не оставил письменных трудов.

99

Кобыла — деревянное приспособление для порки.

100

Гастрафет — метательное оружие, похожее на арбалет, и его ближайший предшественник.

101

Посейдон — бог моря.

102

На полчаса.

103

Эпистолярий — должностное лицо, прообраз начальника штаба.

104

На один час.

105

Ила — эскадрон; кавалерийское подразделение в 64 всадника.

106

Наварх — командующий флотом.

107

Лекиф — кувшин с узким горлышком и ручкой.

108

Пирофор — носитель священного огня.

109

Синтагма — тактическое и административное подразделение в 256 человек.

110

Гиппархия — кавалерийская часть в 512 всадников.

111

Эмбалон — таран.

112

Катафракта — сплошной кавалерийский доспех.

113

Против Варвара — против персов.

114

Лаконофилы — сторонники Спарты.

115

Вызов — в фехтовании намеренная ошибка с целью вызвать атаку противника.

116

Ментор — учитель Телемаха, сына легендарного Одиссея. В переносном смысле — педантичный и скучный наставник.

117

Тихон — бог удачи.

118

Три таланта — около 90 кг.

119

Гекуба и Андромаха — героини трагедии Эврипида «Троянки».

120

Ахемениды — династия персидских царей.

121

В 583 г. до Р.Х.

122

Длина стен Вавилона составляла 8150 м.

123

Вавилон представлял собой в плане гигантский квадрат со стороной в 22 км.

124

Автор счёл возможным использовать данный термин для обозначения первого министра, ибо персидский «Глаза и уши государя» — представляется несколько громоздким.

125

Так называемый Анталкидов мир. Спарта, опасаясь усиления Афин, от имени всей Эллады отказалась от завоеваний времён грекоперсидских войн и некогда освобождённые малоазийские города вновь перешли под власть персидского царя. Взамен Персия подтвердила, что в Элладе не может быть иных союзов, кроме Пелопоннесского во главе со Спартой. Таким образом, закреплялась политическая раздробленность Эллады.

126

Битва при Платеях произошла в 479 г. до Р.Х., во время Третьего похода персов в Элладу (480—479 гг. до Р.Х.), где они были разбиты.

127

Митра — бог персидского пантеона, соответствовал Аполлону Эллады.

128

Ойкумена — известный мир.

129

Керамик — пригород Афин.

130

Первая поездка Платона в Сицилию (389—387 гг. до Р.Х.) закончилась продажей его в рабство. Некий Аннекерид из Эвбеи прославил своё имя, за огромную сумму выкупив уже тогда знаменитого философа.

131

Схоласт — несколько позже слово стало применяться в значении «оторванный от жизни кабинетный учёный».

132

Идиот — первоначально так называли тех, кто не интересуется политикой.

133

Собрание (совет) пятисот — высший законодательный и судебный орган в древних Афинах.

134

Девять архонтов (старейшин) — высшие должностные лица афинской демократии.

135

Софисты — представители одного из философских направлений древней Эллады. Выступали в роли профессиональных учителей «мудрости и красноречия». В споре прибегали ко всякого рода уловкам, замаскированным внешней, формальной правильностью.

136

Пир — «симпозион», отсюда современный симпозиум. Философские беседы за чашей лёгкого разбавленного вина постепенно превратились в форму выяснения научных точек зрения, обмена знаниями, идеями.

137

Агон — состязание, соревнование.

138

Утопия — «место, которого нет». Вымышленная искусственная модель человеческого общества. Все исторические попытки построить утопию на практике закончились провалом.

139

Важнейшие береговые коммуникации Афин были прикрыты тремя «Длинными стенами»: Северная и Средняя защищали Пирейскую дорогу, Южная под углом отходила на Фалер.

140

Тезей — легендарный правитель Афин, современник Геракла.

141

Маквис — вечнозелёный кустарник.

142

Филемон и Бавкида — за высокую любовь были награждены богами долгими годами счастливой жизни и одновременной кончиной.

143

Лотофаги (пожиратели лотоса) — мифическое племя, питавшееся цветами лотоса. Отведавший это блюдо испытывал наслаждение, благодаря которому забывал всё — родину, дом, близких — и навсегда оставался в стране лотофагов. Миф говорит о воздействии наркотических веществ, известных еще в глубокой древности.

144

Легендарный герой Одиссей, возвращаясь с Троянской войны, провёл девять лет на острове полюбившей его нимфы Калипсо.

145

Пятьдесят стадий — около 10 км.

146

Акинак — короткий легкий скифский меч.

147

Тавромахия — эллинская забава с быком, позже распространённая во многих странах Средиземноморья. Предшественница корриды.

148

Чистить оружие — готовиться к бою.

149

Сариссофор — воин, вооружённый сариссой — длинным составным копьём.

150

Лампсак — город в Малой Азии на подвластных Фарнабазу землях.

151

Конные сариссофоры — в македонской армии — тяжеловооруженные кавалеристы с длинными копьями — сариссами.

152

Длина македонских сарисс достигала четверти плефра (около семи метров).

153

Таксис — соединение в 4092 человека; четыре таксиса образовывали большую фалангу глубиной в 24 шеренги (отсюда «тактика»).

154

Сикофант — доносчик.

155

Аргераспиды — «Сереброщитные» — гвардейская пехота македонской армии.

156

Катафрактарии, гетейры — гвардейская тяжелая кавалерия македонской армии.

Content

Красные плащи

ПРОЛОГ

Часть первая КРИПТИЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть вторая ЛЕВКТРЫ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

Часть третья МАНТИНЕЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

ЭПИЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Примечания