Сергей Богачев

Аляска – Крым: сделка века

© Богачев С., 2019

* * *

Глава I

18 февраля 1855 г. Зимний дворец. Санкт-Петербург.

Казалось, даже придворные и высокопоставленные чиновники в этот день передвигались по просторным залам и коридорам дворца подобно теням – беззвучно, без малейшего шороха, а что уж там говорить о лакеях – у тех это умение в крови.

Дворецкие и камердинеры безмолвно, с озабоченным видом сновали теми же коридорами, выполняя поручения, известные только им самим и тем, кто их дал.

Дневной свет, яркость которого усиливалась выпавшим за ночь снегом, подчёркивал изысканность внутренней отделки императорского дворца, проникая сквозь громадные окна в каждый угол и вместе с тем беспощадно отражал мертвенную бледность на лицах ограниченного круга присутствующих, собравшихся в небольшой угловой комнате первого этажа Зимнего дворца, ставшей центром сегодняшних событий.

Царское семейство, лейб-медик Мандт с коллегами и граф Павел Дмитриевич Киселёв с самого утра, иногда ненадолго удаляясь в коридор, чтобы позволить себе в одиночестве дать выход своей скорби, не оставляли надежд на благой исход скоротечной болезни Государя Николая Павловича[1], однако, даже неискушенному в медицинских знаниях человеку уже было понятно, что это скорее упование на чудо.

Уже будучи больным гриппом, Император посчитал нужным лично проводить своих солдат на театр боевых действий в Крыму. В лютый мороз лейб-гвардии Преображенский, Измайловский и Егерский полки в Экзерциргаузе[2] имели честь наблюдать своего главнокомандующего в парадном мундире и без шинели. Газа его горели, речи соответствовали моменту – лучшие воины России отбывали на фронт для спасения Севастополя.

– Государь, это хуже, чем смерть. Это самоубийство! – лейб-медик Мандт пытался воззвать царя к благоразумию, но и без того раздраженный вестями с фонта, монарх лишь отмахнулся от доктора, как от назойливой мухи. Сейчас от него, от Императора, зависит боевой дух русских полков, отправлявшихся на главную баталию его жизни, а немец всё бегает вокруг, да стращает болезнью.

Полки ушли и Государь слёг окончательно. Управление государственными делами было возложено на Наследника. Ему же адресовались военные сводки и штабные донесения. С того дня ожидание личного доклада придворных медиков о состоянии Самодержца стало ежедневной тревогой всех членов его семьи – в бюллетенях правды не писали, дабы не вводить подданных в сумятицу.

Появление на первом этаже дворца перед царскими покоями митрополита Новгородского, Санкт-Петербургского, Эстляндского и Финляндского Никона вызвало сдержанный шепот придворных, окончательно удостоверившихся в том, что их худшие опасения сбываются. Владыка прибыл для причащения Императора.

Металлическая койка, на которой монарх, накрытый шинелью, доживал свои последние часы, стояла между креслом и камином, под портретом покойной его дочери Александры. Интерьер этого помещения целиком соответствовал аскетичному характеру хозяина – никакой роскоши и любимые истоптанные туфли возле кресла.

– Сын мой, дай руку… – Государь пришел в себя после очередного приступа удушья, причинявшего ему тяжёлые страдания.

С десяти часов утра он уже не мог разговаривать и впал в беспамятство, посему слова эти стали неожиданностью – Самодержец произнёс их, не открывая глаз.

Великий князь Александр Николаевич, пройдя сквозь расступившихся своих родственников – членов семьи Романовых, преклонил колено перед солдатской койкой и взял отцовскую руку в свою. Будущий правитель Российской империи ощутил в своих ладонях холод – могучий некогда организм его отца, угнетаемый инфекцией и трагическими событиями Крымской войны, уже не имел сил сопротивляться.

– Я здесь… – почти шепотом произнёс Великий князь, но больной его услышал.

– Прошу тебя… Не в лучшем виде оставляю тебе своё наследие… Ты сможешь… Ты должен… Держи крепко…

Глаза Государя так и не открылись – каждое слово он произносил через силу, сопротивляясь горячке и с трудом находя в пораженных воспалением лёгких воздух. Следующие слова его были уже неразличимы из-за хрипа.

– Владыка, пришло время… – императрица Александра Фёдоровна, урождённая принцесса Гогенцоллерн, полная прусского достоинства и русской воли, подавила в себе слёзы, выровняла спину, как подобает супруге Императора и жестом пригасила митрополита пройти к койке умирающего мужа…

Глава II

27 августа 1855 г. Севастополь.

– Бомба! – крик часового заставил пригнуться всех на батарее – и офицеров, и обслугу орудий.

Последние сутки артиллеристы отбивали эти поклоны несколько раз в минуту – бомбардировка сил союзников не прекращалась уже много часов. На южной стороне над оборонительной линией русских войск в воздухе рвались заряды, оставляя после себя серые облака дыма в небе и стонущих, искалеченных и израненных защитников Севастополя на земле.

– Вашблагородь, ты как? – канонир Сухомлин с брига «Язон» сбил с кителя артиллерийского подпоручика Толстого землю, обильно просыпавшуюся из разбитого осколками тура[3].

– Нормально, Иван Семёныч! Сам-то пригнись! – подпоручик собрал на своей батарее всех уцелевших, чтобы оставшиеся целыми три из пяти орудий могли огрызаться в сторону англо-французских войск. – Заряжай! – громко скомандовал двадцатисемилетний артиллерист.

– Есть! – по очереди доложили расчёты.

Сегодня было не до церемоний: моряки, считавшие всегда себя отдельной кастой и свысока иногда глядевшие в сторону пехотных мундиров, показывали образцовую сноровку и чудеса храбрости наравне со своими сухопутными братьями. Можно было подумать, что остервенение, с которым они дрались, стало местью за то, что сами они спешились, а корабли их затопленные собой закрыли для вражеской эскадры вход в бухту Севастополя.

– Пли! – три громких хлопка на фоне общей канонады оповестили о том, что Янозовский форт жив, упирается и бьётся.

– Есть! Уложили! – наблюдатель победно крикнул, махнул рукой в сторону находящихся сзади своих сослуживцев и тут же обмяк, ужаленный пулей, прорвавшейся сквозь изрешечённый щит из корабельных канатов. Одним защитником Севастополя стало меньше, но оплакивать смерть товарища было некогда. Тело моряка оттащили от орудия и перенесли в окоп – рваная рана на горле не оставляла морячку шансов повидать родных.

Четвёртый бастион даже среди отчаянных вояк считался местом не самым удачливым. Вся мощь вражеской артиллерии казалось, была сконцентрирована именно здесь – углом выступая в сторону французов, четвёртый нещадно поливал огнём всех своих стволов окопавшиеся внизу неприятельские войска, нанося им ежедневно гигантский урон. Ценой этого главенствующего положения на высотах были сотни жизней в день.

– Заряжай! – очередной залп батареи Толстого добавил настроения и соседним батареям – отстреливаются братки – значит, стоим, держимся.

– Николаич, неуж-то полезут, а? – Сухомлин вытер пот со лба и хитро прищурился, примыкая штык.

– Непременно, мичман! Непременно полезут! А мы им, что?

– А мы им всыпем, Вашблагородь! – отрапортовал канонир, втягивая шею после очередного хлопка за бруствером.

Артиллерийский подпоручик Лев Николаевич Толстой на четвёртом бастионе стал уже давно своим – еще весной его 3-я лёгкая батарея 11-й артиллерийской бригады получила предписание прибыть в Севастополь. Квартирмейстер Толстой заранее прискакал в город для выполнения служебных поручений и первым из своих однополчан получил исчерпывающее представление о том, как отличается военная действительность от бравурных журнальных статей и геройских рассказов демобилизованных по ранению офицеров в обществе юных барышень с бантами на шляпках.

О том, как мужики делили под непрерывными бомбёжками с дворянами блиндажи, а потом помирали вместе с ними от боли на соседних койках в гошпитале, в газетах не писали. О том, каким запахом несёт из операционной, где падающие от усталости хирурги сотнями в день ампутируют конечности, нельзя было рассказать никакими эпитетами, как и описать выражения лиц медицинских сестёр, просыпавшихся и валившихся с ног от усталости под стоны и крики изуродованных осколками солдат.

После всего увиденного у подпоручика и его артиллеристов, как и у всей линии обороны, имелось только одно желание – «всыпать» как следует и англичанам, и французам, и примкнувшим к ним сардинцам, от чего дрались они еще злее и яростнее, осыпая ядрами всё ближе подбиравшегося своими траншеями врага. И в порыве этом они гибли, калечились, прибавляя работы хирургам Пирогова на Южной стороне. Это был замкнутый круг.

– А Малахов – то, пуще нашего утюжат… – Сухомлин достал трубочку и раскурил, прислушиваясь к канонаде слева от четвёртого бастиона.

Звуки, доносящиеся оттуда, с Малахова кургана, слились в единый, монотонный гул разрывов и пушечной пальбы. Такой шум издаёт фейерверк в последней своей стадии, когда требуется закончить праздник на мажорной ноте и оставить у гостей неизгладимое впечатление – грохот хлопков, облака дыма и непрекращающийся поток света.

– Не сладко там сейчас, да… И отстреливаются всё реже… – заметил подпоручик, вглядываясь в густое облако пороховых газов, накрывшее собой позиции защитников на вершине кургана.

– Ты глянь-ка… замолкли… – заметил Сухомлин спустя минут десять после полудня.

Подпоручик Толстой, аккуратно расположившись между турами, вглядывался в бинокль на подножие Малахова кургана, до которого по прямой от их батарей было не более, чем две с половиной версты[4]. Во вражеских окопах отчётливо наблюдалось необычное движение – французы группировались в боевые порядки, впереди которых появилось трёхцветное знамя.

Часовой, тоже следивший за французами у подножья четвёртого редута, чертыхнулся, упомянул грешным словом чью-то матушку и ринулся к орудиям:

– Штурм! Штурм!

– Картечью! Заря…жай! – подпоручик Толстой не стал ждать общей команды. Его пушки заговорили первыми.

… К вечеру, когда жаркое августовское солнце уже уходило за далёкую и невидимую линию, где небо сливается с морем, поле боя, покрытое коричневой, пропитанной кровью грязью, по всей линии обороны было усеяно трупами.

Синие мундиры откатились вниз, оставив перед брустверами несчетное количество погибших и смертельно раненых – редкие стоны пробивались сквозь груды тел, заполнивших траншеи и подходы к оборонительным сооружениям.

Вестовой прошёл по редутам и батареям, отыскав командира или того, кто принял командование вместо погибшего офицера, довёл до сведения приказ командующего.

– Что, вашблагородь?… – выжившие артиллеристы вопросительно смотрели на своего подпоручика, весь вид которого выражал недоумение и озабоченность.

– Получен приказ отходить ночью на Северную… Малахов курган пал…

Сухомлин сорвал бескозырку и рукой, перемотанной бинтами, бросил её оземь, забыв напрочь о своей ране. Мичман взвыл не столько от боли в руке, которую чудом не оторвало, а только прошило осколками, сколько от досады и злости:

– Для чего?! Пошто стояли?! Одиннадцать месяцев! От «Язона» остался только колокол да я! Все полегли! Для чего, я тебя спрашиваю, ваш благородь?

Ещё секунда, и полный ярости Сухомлин ухватил бы Тостого за лацканы мундира, но мичман опомнился, уразумев, что артиллерийский подпоручик этого приказа не давал и сам сейчас не имеет ответа на его вопросы.

– Лев Николаич, Малахов пал, там всех перебили, но мы-то живы! Мы-то не отступили! И никто не отступил… Для чего гибли-то?!

– Не бывает смерти для чего-то. Она бывает только во имя – отвечал Толстой мичману. – И у каждого это имя своё. Из многообразия этих имён складывается воля полков, смысл их общей жертвы.

Сухомлин пристально глянул в глаза графа, желваки его ходили, и припорошенные пылью густые брови нависли над колкими маленькими глазами:

– Ты, вашблагородь… Много умных слов знаешь… Костромские мы. Такому не обучены. Не ответил ты мне, зачем экипаж мой тут полёг. Остаюсь я. Моё имя – «Язон».

Весь путь до Александровской батареи подпоручик Толстой проделал молча. У него не было ответа на простой вопрос мичмана Сухомлина. Он не понимал, почему костромской мужик, волей случая и рекрутёров ставший военным моряком, этим самым вопросом вогнал его в ступор и заставил чувствовать себя виноватым за это поражение. А главное, чем терзался подпоручик – это понимание бессмысленности всех этих жертв. Почти год. Войско на войско. Батальон на батальон. Батарея на батарею. Действительно, зачем?

«Каждый день убирать из войска по одному солдату. Ведь это во власти главнокомандующих… Настанет день, когда на поле боя останутся двое. И сколько жизней можно было спасти…» – спускаясь к морю, граф искал для себя правду, которая располагалась где-то между долгом и человеколюбием.

– Поберегись! – шальной всадник, скорее всего – гонец из штаба зачем-то прорывался против потока отступающих по мосту войск на Южную сторону. По всей видимости, оставались ещё какие-то приказы, не доставленные на линию обороны.

Связанные между собой плоты, заякорённые в одну линию, приказал установить между Константиновской и Александровской батареями генерал-лейтенант Бухмейер. За пару недель до отступления понтонный мост длиной 450 саженей[5] через Большую бухту связал Северную и Южные стороны. Со стороны моря вдоль моста были затоплены в ряд корабли Черноморского флота. Бухта надёжно была закрыта от вторжения флота интервентов, но всё же, находилась в пределах досягаемости их корабельных пушек. Константиновская батарея, державшая пол прицелом рейд Севастополя, огрызаясь пушечным огнём, отгоняла флот союзников, но редкие ядра всё же до переправы долетали.

«Откуда они???» – удивлённо подумал подпоручик, отвлёкшись от своих тяжких мыслей и обратив внимание на гражданских, сбившихся в кучу вместе со своими повозками и скудными пожитками возле входа на переправу. Дородного вида баба с повязанным на голове красным платком зычным голосом орала на часового, стоявшего на входе в мост. Солдатик с ружьём ничего не мог противопоставить женщине, за спиной которой стояли несколько мужичков в потрёпанных картузах. На первый взгляд невозможно было определить, чья это жена – они одновременно кивали головами в такт её эмоциональным взрывам, а часовой только растерянно оправдывался, мол, приказ и он не может ослушаться офицера.

«Зови своего офицера!» – надрывалась женщина, набрав своей большой грудью как можно больше воздуха.

Над переправой, на холмах южной стороны раздались подряд два мощнейших взрыва. Место их определить можно было только по зареву, осветившему акваторию бухты. Наверное, пороховые погреба были единственными уцелевшими строениями на этой части города, и то, благодаря своей скрытости от огня противника. Больше ни одного целого дома там не осталось, тем более неестественным выглядело появление мирных жителей среди отступающих войск. Где они прятались? Зачем? Почему не ушли хотя бы во время штурма на другую сторону? Воистину, не исследована душа человеческая, её привязанности и странности…

– Где старший переправы? – спросил подпоручик Толстой караульного и этот его вопрос заставил женщину хоть на мгновение замолчать.

– Не могу знать, Ваше благородие! – отрапортовал солдат. – Может на ту сторону подался, почём мне знать?

– Под мою ответственность, приказываю пропустить эти три повозки! – граф, не отводя взгляда от опешившего солдата, указал рукой назад, где почти на самом краю набережной, теснимые военными подводами, стояли три арбы с несколькими тюками пожитков этих семей.

– Никак нет, ваше благородие! У меня начальство и приказ! Давай, не стопори! Чего рот разинул, земеля! Давай, веселее! – возле входа на мост образовалась пробка из-за остановившегося на минуту движения – в воду недалеко от переправы упали два ядра, причинив ранения нескольким возницам и морякам.

– Подпоручик Толстой! Третья лёгкая батарея! Приказам офицера подчиниться обязан! Фамилия?! – граф не ожидал от себя такой громкости голоса после всех тех упаднических мыслей, что он передумал, спускаясь к бухте. Скорее всего, безнадёжность, сутолока и всеобщее раздражение от вынужденного отступления должны были найти свой выход. Этим громоотводом стал караульный, растерявшийся от неожиданного напора артиллерийского подпоручика.

– Чёрт с вами… – еле слышно произнёс рядовой неуставную фразу и махнул мужикам, пропустив сначала телегу с ранеными, уложенными на жидкую подстилку из остатков сена. Мужички с благодарностью кивнули подпоручику и сразу же пнули двух осликов, неведомо как выживших в этой мясорубке. Третий же, самый из них тщедушный, и оказался мужем голосистой женщины. Он сам взял в руки оглобли и потащил свою арбу. Крепкая баба в это время быстро поклонилась графу и коротко крикнула ему, толкая уже сзади свою повозку: «Воздастся тебе, милок! Господь всё видит! Спаси тебя Бог!».

Среди ночи, под грохот взрываемых укреплений и складов, батарея Толстого переправилась на северную сторону. На той стороне переправы несколько офицеров указывали, кому куда следовать – перед ними стояла задача максимально быстро очистить выход с моста, чтобы не создавать заторов при движении.

Мокрые от морской воды, периодически заливавшей переправу волнами, артиллеристы шли к шестнадцатой батарее. Уже на подходе, когда пространство позволило двигаться не в колонне, подпоручик обратил внимание на гомонящую толпу солдат и матросов, собравшихся вокруг каменного парапета, на котором стоял человек в генеральском мундире, пытавшийся своим командным голосом перекричать толпу.

– Сдались на милость супостатам! Струсили! – перекрикивали друг друга озлобленные защитники Севастополя.

Генерал поправил пенсне, снял фуражку и громко продолжил:

– От того, что Москва сгорела в двенадцатом[6], Россия не погибла! Москва возродилась, отстроилась, и казаки таки вошли через два года в Париж! Севастополь не сдан! Я приказал войскам отступить с позиций на Южной стороне, потому как не вижу смысла в дальнейших жертвах после падения Малахова кургана!

Толпа притихла, слушая своего командующего.

– Наши главные победы впереди! И я, как главнокомандующий, должен думать не только о сиюминутных тактических выгодах, но и том, что я буду делать завтра! Кем буду командовать, какими силами противостоять неприятелю! Сегодня я сохранил войско, уступив несколько высот, завтра это войско, окрепшее и перевооружённое, продемонстрирует силу русского оружия снова и снова! Нам нужно жить, братцы, нам нужно окрепнуть!

– А что, Нахимов даром погиб? Так выходит? – вскрикнул моряк в боцманском кителе.

– Недаром! Его отвага и бесстрашие вдохновляли нас на ратные подвиги, а его знания и раздумья нам в помощь будут, когда флот будем строить заново. Новый флот, с портом в Севастополе!

– Эх, Ваше высокопревосходительство… Когда это будет? – раздалось из толпы.

– Будет, братцы, будет! Столько крови пролито на этом месте, столько братков наших полегло! Не имеем права сдаться, не можем смириться! А сейчас – раны лечить, да отдыхать. Сил набираться!

Воины, кто молча, кто – безнадёжно махнув рукой, стали расходиться и подпоручик Толстой направился к генералу, пробираясь сквозь толпу.

– Граф, рад вас видеть в здравии! – генерал обнял подпоручика, и, держа его за плечи, окинув взглядом с ног до головы. – Цел?

– Как видите, Михаил Дмитриевич! Можно сказать, повезло… – ответил граф Толстой генералу Горчакову. Именно Горчаков, будучи командующим войсками в Крыму, удовлетворил прошение своего дальнего родственника, подпоручика Льва Толстого о переводе на позиции.

– То, что выжил – это хороший знак. Значит нужен ещё, значит у высших сил на тебя планы… Сказывают, государь читывал твой «Севастопольский рассказ». Передали мне даже волю Высочайшую, мол, беречь следует Толстого. Талантлив.

– Премного благодарен, Ваше высокопревосходительство, что не спрятали в тылу. Теперь, думаю, впечатлений у меня набралось предостаточно, чтобы написать об этом еще кое-что…

– Лев Николаевич, только попрошу тебя… Ты с этими своими памфлетами, поосторожней[7].

– Пожалуй, памфлетами тут дела не решить, да, Михаил Дмитриевич… Как же так? Почему так получилось? – Толстой смотрел в глаза генерала и тот взгляда не отводил. Напротив – выражение лица Горчакова сменилось с благостного, от встречи с выжившим родственником, на суровое, какое бывает у генерала, вычитывающего своего подчинённого.

– И ты туда же, граф! Рассказать, как? Тут вот меня Нахимовым попрекают, мол, сгубили народного героя! Скажу тебе: адмирал искал своей доли. Все знают – он единственный, кто по позициям в золотых эполетах ходил под прицельным огнём! А почему, знаешь? От отчаяния. Никто ему был не указ. Раз уж, флота лишился, так решил на суше восполнить с лихвой. Понимал он, что с таким флотом не одолеем эскадру. Куда нашим парусам против их паровых машин? Куда нашим пушкам с их дальностью тягаться? Всё, закончилось время деревянных парусников. И мы проиграли не сегодня. Мы проиграли, когда не думали о бронировании корпусов, о новой артиллерии. И Нахимов это понимал лучше всех. Только не хотели его слушать в Петербурге. Одна надежда – если новый Государь наш, Александр Николаевич, тем, что батюшка его покойный упустил, озаботится… Оказалось, что подкрепление к Севастополю англичанам было легче привести морем, за тысячи миль, чем нам по суше три месяца идти… Пиши, Лев Николаевич, пиши… Ты всю правду здесь повидал. Пиши. Пусть читают…

… Французы долго не решались подняться на четвёртый бастион, и другие позиции, поначалу не поверив, что русские после такого ожесточённого сопротивления оставили Южную сторону и полностью разрушенный город.

Только через три дня вперёд пошли сапёры, ожидавшие каждую минуту, что вот-вот рванёт заложенная где-то мина или пороховой погреб, но всё уже взорвали ночью при отступлении, а сапёров тех встретил мичман Сухомлин с 12-ти пушечного брига «Язон». С собой он забрал четверых.

Глава III

3 января 1856 г. Рабочий кабинет Александра II. Зимний дворец. Санкт – Петербург.

Государь Александр Николаевич пребывал в прескверном расположении духа. Метель, разбушевавшаяся к вечеру этого дня в Санкт-Петербурге, протяжно подвывала, бомбардировала столицу снежными зарядами и, казалось, была намерена лютовать до утра. Погода за окном кабинета императора полностью соответствовала положению дел в стране, в дипломатии, на фронте.

Получив от отца не самое завидное наследство – пустую казну, политическую изоляцию в Европе, войну на нескольких театрах боевых действий, он поклялся перед Государственным Советом и всей Империей, что денно и нощно единственной его заботой будет беспокойство о благоденствии страны. Господь пока явно не благоволил новоиспечённому Государю в реализации его намерений.

Ровно в восемь вечера камердинер, как обычно торжественно, распахнул обе створки высоких дверей его кабинета:

– Ваше Императорское Величество! Великий князь Константин Николаевич и прочие приглашённые прибыли для аудиенции!

– Зови… – Александр II продолжал стоять у окна, вглядываясь в стекло, покрытое морозными узорами, сквозь которые уже с трудом просматривались контуры дворцового ансамбля.

Камерная обстановка рабочего кабинета царя полностью соответствовала моменту. Портреты государей, картины, изображающие батальные сцены, даже фигурки солдат разных полков, накрытые стеклянными колпаками – всё наталкивало только на мысли о войне и её последствиях.

– Ваше Императорское Величество, – прервал неловкую паузу младший брат царя, адмирал, управляющий морским ведомством, Великий князь Константин Николаевич. – По Вашему приказу прибыли все, кто необходим для сегодняшнего совета. Мы в Вашем распоряжении, государь…

Чести быть в советниках у Императора в такой тяжёлый час удостоились кроме Великого князя Константина, военный министр, князь Василий Андреевич Долгоруков, бывший российский посол в Вене барон Мейендорф, министр иностранных дел граф Нессельроде, князь Воронцов, графы Блудов, Орлов и Киселёв.

– Располагайтесь, господа… – произнёс Александр II на французском языке. – Протоколов вести не будем. Сегодня мы с вами обязаны принять решение, во многом, возможно, судьбоносное. Мне нужно знать мнение каждого из вас. Необходимость именно коллегиального решения продиктована вашей компетенцией и моим безусловным доверием.

Все восемь приглашённых, конечно, были посвящены в канву событий, но именно сам факт этого почти ночного совещания подталкивал их к мысли, что произошло нечто неординарное.

– Мы получили удар в спину. – Александр II, заложив руки за спину, стал между своим столом, располагавшимся посередине кабинета и окном, так, чтобы видеть каждого из присутствующих, ни один из которых не принял предложение государя располагаться. В присутствии венценосной особы они все продолжали стоять.

– Австрийский посол Эстергази передал нашему министру иностранных дел Нессельроде ультиматум коалиции. Карл Васильевич, конечно, знаком с его содержанием, но не вы, – продолжил царь. – Срок сего ультиматума истекает через три дня. Как поведёт себя Австрия в случае его неприятия, мы можем только гадать, но я не припомню ни одного случая в истории дипломатии, когда такие событии заканчивались бы пира́ми. Итак… Ультиматум содержит пять пунктов. Поправьте меня, министр, если я недостаточно точно выражу их.

Нессельроде поправил пенсне и покорно кивнул – в его возрасте такие треволнения давались слишком тяжело, последние дни он стал замечать некоторую слабость в ногах, и порой приходилось усмирять лёгкий тремор. Даже его любимые изысканные ужины при свечах не доставляли никакого удовольствия и не приносили такого желанного душевного равновесия.

– Первое: противостоящая нам коалиция требует уступить в их пользу протекторат над Сербией и Валахией. Второе: в устье Дуная они требуют полную свободу судоходства.

Государевы советники, каждый из которых в силу своих обязанностей владел лишь частью общей картины, внимательно слушали своего царя – каждое его слово рисовало ситуацию в целом.

– Третье: нам предложено отказаться от покровительства православных подданных турецкого султана.

Граф Блудов, считавший, что двуглавый орёл – единственный истинный защитник православных, на этих государевых словах не смог сдержать эмоций и своим хмурым выражением лица ясно выразил своё неудовольствие.

Император говорил медленно, отчётливо, делая паузы между словами, будто ему было нужно сформулировать следующую мысль, и при этом внимательно следил за реакцией приглашённых. Кроме старика Блудова никто своего душевного беспокойства не выказал.

– Четвёртое: уступить Молдавии часть Бессарабии вдоль русла Дуная.

Нессельроде еще раз кивнул, подтверждая истинность слов Государя, но выглядело это несколько нелепо – он будто оправдывался. Все присутствующие отлично знали историю австрийского вопроса и понимали, что такой резкий разворот союзника – это в первую очередь – катастрофический провал министерства иностранных дел.

– И пятое, – Александр II от нервного напряжения сам не сдержался и изменился в лице – челюсти его сжались, заставив желваки вздуться, а взгляд стал острым, с прищуром. – Сим трактатом нам запрещается иметь на Чёрном море военный флот, а на берегах – арсеналы и укрепления…

Государь окончил свою короткую речь, но никто пока не решился взять слово.

– Как, впрочем, и Турции, но это мало что меняет. И через Босфор также воспрещается проход всяких эскадр независимо от флага.

Александр II проследовал к своему креслу у стола и сел, положив ногу на ногу. Члены этого импровизированного совета при дворе после жеста хозяина кабинета таки сели на подготовленные для них места, но министру иностранных дел, борющемуся в этот момент со своим пульсом, всё же пришлось опять подняться.

– Карл Васильевич… Потрудитесь сформулировать мне и всем присутствующим мнение вашего ведомства. Попытайтесь при этом не растекаться мыслью по древу. О лаконичности прошу и всех остальных. Мне нужно знать ответ только на один вопрос – принимаем мы ультиматум или нет. Как следствие – сможем ли мы оправиться от такого удара… Прошу…

– Ваше Императорское Величество, я буду краток… Союзники недовольны содержанием этого документа. Они считают, что эти условия не удовлетворяют их амбиций и они в праве требовать большего.

– На основании чего? В войне определился победитель? – перебил своего министра Император.

– После падения Севастополя они себя таковыми считают. Я не уверен, что дальнейшее наше сопротивление не приведёт к ухудшению положения на театре военных действий, и тогда уж точно условия мира буду иными. Более тяжёлыми.

Рассматривая поверхность стола, Александр II провёл рукой по усам, будто проверяя их и без того идеальную линию.

– Михаил Семёнович, соблаговолите высказаться… – слово переходило к наместнику Кавказа, светлейшему князю Воронцову.

– Вижу в принятии условий тяжёлый, но такой нужный нам выход. Можем потерять Польшу или Финляндию. Или и Польшу и Финляндию. Сейчас поступившись гордыней, сможем голову поднять со временем. Время – наш друг и союзник.

– Генерал-адъютант Орлов… – Государь выслушивал своих советников в том порядке, в котором они расположились в кабинете.

– Ваше Императорское Величество… Верхом самонадеянности я считал бы слепую веру в нашу победу, когда ни одна из держав нам не подставит плечо. Согласен с князем Воронцовым. Польша и Финляндия меньше пятидесяти лет в составе Империи. Это одно поколение. Союзники долго думать не будут. Это они сейчас не решились – еще год войны, и условия будут другими. По сравнению с такими опасностями, жертвы, которых от нас теперь требуют, ничтожны, минимальны и на них должно согласиться…

– Барон Мейендорф.

– Дальнейшее ведение войны ослабит казну настолько, что мы неизбежно придём к банкротству. Не вижу в этих условиях ничего такого, что помешало бы за некоторое время восстановить состояние казны и армии. Пусть потешатся. Пока что…

– Граф Киселёв.

– Народ истощён и зол. В каждой войне есть смысл, если она ведёт к победам. Викторию же в одиночку не одержать. Следует согласиться и искать союзников в Европе. Союзников против Британии в первую очередь. Те никогда не успокоятся. Мир с Англией – всегда явление временное, пока лев не отоспится и не залижет раны.

– Граф Блудов.

– Ваше Императорское Величество, моя позиция Вам хорошо известна. Быть в числе великих держав – значит нести крест ответственности. Я не знаю, что мы потом скажем сербам. Я не найду слов для наших моряков. И не сумею оправдаться перед православными, что в Турции осеняют себя таким же как и мы крестным знамением. Условий не принимать. Таково будет моё слово.

Император встал с кресла и, всё так же держа руки за спиной, опять подошёл к окну – теперь ему следовало принять решение. После долгого молчания, за время которого каждый из выступивших продумал сказанное ним еще раз и убедился в собственной правоте, Император огласил свой вердикт:

– Посему и быть. Каждый из вас сказал слова, ведомый искренним желанием благополучия России. Нессельроде – повелеваю вступить в переговоры и готовить мирную конференцию. Всем спасибо. Великий князь, останьтесь…

Константин Николаевич всё это время не сказал ни слова, но он был посвящён в тему вечернего собрания в Зимнем.

– Скажи мне, брат… – Император обратился к Великому князю, когда дверь кабинета закрылась за графом Орловым, выходившим последним. – Ты, как адмирал, как управляющий морским ведомством, сможешь ли повторить то чудо, что сотворил вместе с Путиловым[8]?

– Ваше Императорское Величество, как это сделать, мы понимаем. Но как же запрет на флот в Чёрном море?

– Пока Нессельроде будет торговаться, нам нужно уже размышлять на десять лет вперёд. Как запретили, так и отменят. Не бывает вечных договоров. Вон, Австрия – тому пример.

– Только наш великий предок мог с мужиками флот на Плещеевом озере заложить, – князь Константин взглядом указал на портрет Петра Первого. – Времена другие. Топором да сноровкой уже не управиться. Слова Горчакова мне запомнились: пока мы три месяца полки в Крым ведём, пока порох на подводах тащим, англичане всю Европу на судах за месяц обходят.

– И флот будет, и Севастополь. Пусть дипломаты свои интриги плетут. Наше дело – быть готовыми, когда они одержат победу на своём фронте, а для этого… Ты готов, брат? Только тебе могу доверить.

– Не впервой, государь. Мужики на путиловских верфях говорили – сдюжаем. На тот случай план уже продуман в общих чертах: была бы железная дорога до Севастополя, разве решились бы союзники на осаду? Нет. Был бы флот броненосный, подошли бы на рейд? Точно нет. Металл нужен. Наш металл. Тогда и лист броненосный сделаем, и рельс. Немногим больше мы, чем Англия, нам без дорог будущего не видать.

– Ну что ж… Чем сложнее цель, тем интересней к ней идти. Я так понимаю, ты, Константин Николаевич, согласен. Теперь с тебя спрос будет и за флот новый, и за дороги железные…

Глава IV

11 ноября 1863 г. Форт Константин. Кронштадт.

Порывистый ветер с моря гнал коричневые волны с залива в сторону Маркизовой лужи[9]. Еще немного – и лёд покроет поверхность Невской губы хрупкой коркой, которая затем за пару ночей превратится в прочный панцирь, делая невозможным полноценное судоходство.

Суета в форте «Великий князь Константин», как это обычно бывает в частях, предвосхищала визит высокой инспекции. Матросы сновали поодиночке и группами, передвигая необычного вида деревянные конструкции с подвешенными на них цепями железными листами, опиравшимися на дощатую стену. Со своих позиций были сняты два орудия – одно, английское, 68-фунтовое, системы Дандаса, другое, только поступившее в форт, производства завода Круппа. Пушки установили на расстоянии двухсот метров от железных щитов, служивших в данном случае мишенями.

Командир форта, полковник артиллерии Мельников с удовлетворением принял доклад офицера о полной готовности к испытаниям – к берегу уже причаливал катер из Санкт-Петербурга.

На берег, придерживая фуражки от ветра, сошли генерал-адъютант, товарищ[10] генерального инспектора по инженерной части Эдуард Иванович Тотлебен; полковник, военный инженер Оттоман Борисович Герн и еще несколько офицеров, представлявших военное и инженерное ведомства.

Тотлебен, ступив на сушу с палубы колыхаемого волнами небольшого катера, уверенным шагом, не ожидая встречающих (он категорические не принимал разного рода формальностей и лести) двинулся в направлении форта Константин. Генеральский мундир был виден издалека, так что, встречающая сторона вполне была осведомлена о прибытии комиссии во главе с гением военной инженерии.

Тот самый Тотлебен, который, исправил непредусмотрительность Меньшикова, успел в спешном порядке возвести укрепления в Севастополе, который спас город от штурма союзного десанта, теперь руководил переоснащением фортификаций. Поручение это генерал получил от Великого князя Константина и первым стал форт, названный в честь самого брата Императора.

Мощь артиллерии английского и французского флотов, получивших в своё распоряжение нарезные орудия, требовала принятия срочных мер. Как и всё в России, модернизация происходила авральным порядком.

– Итак, полковник, как наши дела? – генерал, не останавливаясь, проследовал к металлическим щитам.

– Ваше Высокопревосходительство, всё готово! – отрапортовал командир форта.

Тотлебен снял перчатки и руками принялся ощупывать холодный металл. За его действиями и реакцией наблюдали два человека, одетых не по российской моде.

– Англичане? – кивнул в сторону тех двоих генерал.

– Так точно, Ваше высокоблагородие! Прибыли с Британских островов, сопровождая груз!

– Пригласите их, чего они там мёрзнут? – ухмыльнулся Тотлебен, обратив внимание, что англичане одеты явно не по погоде. Лондонский климат от здешнего в это время года выгодно отличается мягкостью и официальные гости явно не учли этого обстоятельства.

Лейтенант, стоявший позади командира форта, по армейской привычке приказным жестом махнул рукой, чтобы не терять времени, но англичане продолжали стоять на месте.

– Эх, черти… – молодому офицеру пришлось пробежаться.

– Что эти русские о себе возомнили? – негромко сказал один из англичан своему помощнику, которого он взял в поездку в качестве переводчика – у того были русские корни и он сносно владел языком.

– Как обычно, мистер Хьюз… дремучие, некультурные люди… – ответил ему помощник, сопровождая к генералу.

Среднего роста, розовощёкий, англичанин с седыми бакенбардами, спускающимися вниз от котелка, своей искренней улыбкой произвёл на Тотлебена обезоруживающе приятное впечатление. Этот подданный Британской короны не вписывался в стереотипы того, как должны выглядеть островитяне: он был не бледным, не худым, не имел острых черт лица и не изображал аристократскую невозмутимость. Полная противоположность.

– Разрешите представиться, господин генерал. Управляющий Мильвольским железопрокатным заводом, Джон Джеймс Хьюз, – переводчик с ужасным акцентом, свойственным англичанам при русском произношении, прокартавил первую фразу своего шефа, произнесённую в адрес русского генерала.

– Это та самая броня, которую ваше Адмиралтейство так нахваливало?

– Абсолютно так.

– Проводились ли испытания? – строгим голосом испросил Тотлебен. Ему было интересно, насколько искренне поведет себя английский промышленник. На самом деле, генерал-адъютант знал о результатах контрольных отстрелов, проведенных в Англии, всё в мельчайших подробностях.

– Проводились, конечно. Британское Адмиралтейство не имеет привычки верить на слово. Именно поэтому, наш флот – лучший в мире, – тон англичанина изменился с благостно-мягкого на уверенный, с нотками некоторой, допустимой приличиями, жёсткости.

– Ну, это временно… С какого расстояния расстреливали броню?

– Со ста саженей[11], господин генерал.

Тотлебен, повернувшись в пол-оборота, искал глазами командира форта:

– Полковник Мельников, прикажите подкатить орудия на четверть расстояния. Будем расстреливать с семидесяти саженей.

– Есть! – кивком головы полковник отправил своего лейтенанта выполнять приказ.

Пока столичная комиссия, англичане и военные шли под специальный навес, оборудованный за каменным бруствером, артиллеристы под командованием своих младших офицеров перекатывали пушки.

– И-и-и… Раз! – одновременно приложенные усилия десятка рук заставили сдвинуться с места лафет и, скрипя небольшими деревянными колёсами, орудие постепенно стало приближаться к отметке семьдесят саженей, на которой стоял лейтенант.

«Хитрый лис… Они не только разметили дистанцию, но и установили орудия сразу на семьсот футов…» – отметил про себя Джон Хьюз, удовлетворённый результатами проверки, устроенной ему генералом.

– Готовы? Командуйте, полковник. Заряжать в соответствии с протоколом испытаний, – скомандовал Тотлебен.

– Заряжай! Товсь! Пли! – оглушительный выстрел английского орудия почти слился со звонким ударом ядра о лист.

– Заряжай! Товсь! Пли! – следующий лист сорвало с цепей, и командир форта недовольно поморщился.

– Полковник, теперь из Круппа, – скомандовал Тотлебен. Новое орудие было нарезным и имело гораздо большую пробивную силу.

– Заряжай! Товсь! Пли! – Крупп звучал ещё мощнее. Гулко, низким тоном пушка выплюнула ядро и бронированный лист, поддавшись его удару, передал всю энергию станине, которая, качнувшись, будто потерявший равновесие пьяный матрос, хрустнула опорными балками и рухнула на булыжную мостовую форта.

– Пойдёмте… – генерал Тотлебен не стал дожидаться ответа англичан, славившихся своей приверженностью к этикету, а, быстро развернувшись, направился к мишеням.

Первые два листа повреждений не имели, лишь небольшие вмятины в месте попадания, которое пришлось точно по центру. Полковник Мельников в этот момент в душе испытывал ликование – недаром они вчера всадили в специально изготовленные дощатые щиты по десятку зарядов из каждой пушки. Не было сомнения, что попадут – Мельников требовал всадить заряд в пересечение диагоналей, которые он нарисовал лично. В самый центр.

– Господин полковник, моя благодарность батарее. Отличное попадание! – заметил Тотлебен. – Что скажете, полковник Герн?

Военный инженер присел так, чтобы место удара располагалось перед глазами, некоторое время рассматривал вмятину, зачем-то ощупал лист с торца и вынес свой вердикт:

– Достойно.

Такому же тщательному обследованию были подвержены и остальные образцы, в том числе, и поваленный выстрелом крупповской пушки. На этой, последней мишени, повреждения были наиболее значительны, но лист не порвался и не треснул – лишь глубокая отметина, будто от удара кувалды, так же как и на остальных, располагалась в самом центре.

– Я удовлетворён, Ваше высокоблагородие. К качеству брони у меня претензий нет. Возможно, оно даже превзошло мои ожидания. Если учесть, что листы будут укладываться поверх гранитных плит, то можно считать бруствер форта Константин неприступным перед современной корабельной артиллерией.

Несколько поразмыслив, обойдя опять медленным шагом образцы, Тотлебен обратился к англичанину:

– Скажите, мистер Хьюз… Эта броня производится на вашем заводе в Мильволе?

– Точно так, господин генерал. Это плоды моего труда и экспериментов. Я потратил на это изобретение несколько лет.

– Вы гарантируете, что с первым пароходом из Англии придут точно такие же?

– Господин генерал, доставленные нами образцы полностью идентичны тем, что испытывались нашим Адмиралтейством. Иначе и быть не может. На кону стоит моё имя. Читаю в Ваших глазах некоторое сомнение, потому могу заявить: лучшей стали в Англии не производят. Даже, если бы я имел коварный план, то найти бронированный лист лучшего качества просто негде. Я привёз свой.

– Я удовлетворён Вашим ответом. Можете считать, что вы получили подряд на бронирование форта Константин. Все подробности прошу Вас обсудить с полковником Герном. До скорой встречи. Принимать приеду лично.

– Можете не сомневаться, господин генерал. Вам не придётся расстреливать бруствер собственного форта, чтобы удостовериться в качестве листа, – Хьюз в знак почтения приподнял котелок, и комиссия во главе с генералом удалилась на причал.

Уже на катере полковник Герн, держась за поручни рядом с генералом, стоящем на палубе, решился оторвать его от раздумий.

– Я понимаю, о чём Вы думаете, Ваше Высокопревосходительство. Я думаю о том же…

– И что вас тревожит, полковник Герн? – вопросительно взглянул на того Тотлебен.

– Семь лет назад такими ядрами эти же англичане разрушили наш Севастополь, а теперь они нам продают броню для защиты от собственных пушек. Чудны дела твои, Господи… – ответил Герн.

– Да уж, в хитросплетении политики и коммерческих интересов могут возникать самые замысловатые сюжеты… Вот привезёт он завтра другой лист, что лопнет от плевка 38-дюймовой пушки, и как я буду в глаза князю Константину смотреть?

– Выход здесь один, Ваше высокоблагородие. Самим броню делать. Тогда взгляд Ваш всегда будет полным уверенности.

Глава V

16 декабря 1866 г. Резиденция Министерства иностранных дел. Дворцовая площадь. Санкт – Петербург.

– Ваша светлость, извольте чаю! – секретарь, державший поднос на пальцах одной руки, как заправский лакей, сохраняя равновесие, приоткрыл массивную дверь и полубоком проник в кабинет.

– Благодарю, Александр Карлович. Вы как всегда кстати… – промолвил человек, восседавший за громадным рабочим столом, обитым зеленой тканью, на котором согласно только одной ему известной системе были разложены бумаги, большая часть из которых составляла государственную тайну.

Сторонний взгляд непосвященного человека мог бы сложить мнение о хозяине кабинета, как о человеке чиновничьего племени, добряке из какой-нибудь столичной конторы, которого прислали в некий забытый богом уездный городишко с ревизией кипучей деятельности проворовавшегося градоначальника.

Немного полноватое, соответствующее возрасту лицо; небольшие, но живые глаза, уголки которых несколько приопущены, с интересом обращали внимание на все подробности окружающего мира из-за стёкол очков; слегка ироничная улыбка, сопровождавшая мыслительный процесс в ходе прочтения бумаг; ухоженные руки, с профессиональным проворством справляющиеся с пером – все эти подробности указывали на аккуратного и спокойного государева человека. Мнение это, однако, стало бы чрезвычайно обманчивым, только его обладатель смог бы глянуть на князя в деле – то ли на приёме посольском, то ли на переговорах. За этим добродушным и покладистым видом скрывался напористый и неуступчивый человек, державший в уме сотни вариантов развития событий, знавший всех влиятельных особ Европы, сам влиявший на принятия решений при русском дворе и не только.

– Соизвольте, пока горячий… – Александр Карлович за годы своей службы успел изучить вкусы и пристрастия своего неизменного начальника и безошибочно научился их предугадывать. В этой черте секретаря просматривалось не плебейство, но искренняя преданность и уважение. Нынче у князя разболелось горло, он страдал сухим кашлем и старался не выходить за пределы здания на Дворцовой площади, где располагалось министерство иностранных дел. В очередной раз, услышав за дверью приглушенный кашель, секретарь министра Александра Михайловича Горчакова принялся собирать поднос, истребовав кипятка у кухарок снизу.

– Замечательно, замечательно… – задумчиво произнёс Горчаков, оторвав взгляд от бумаг, которые он внимательно изучал перед этим.

– Намедни с матушкой советовался, она бруснички велела передать. Сказала – кашель как рукой снимет. Велела вприкусочку, вместо сахара.

– Вы, Александр Карлович, печётесь обо мне лучшим образом, чем моя покойная супруга в своё время, – с нотой благодарности произнёс министр.

– Как же иначе, Ваша светлость, как же иначе…

Секретарь бесшумно поставил хрустальную вазочку с брусничным вареньем возле чашки с чаем на полированный столик рядом с диваном, и, между прочим, добавил:

– Из Зимнего корреспонденцию доставили ответную, от Государя. Сей момент принесу.

Через минуту на другом, меньшего размера, серебряном подносе, специально предназначенном для почты, секретарь принёс запечатанный сургучом конверт.

– Очень хорошо. Этого ответа я третий день жду, – Горчаков посмотрел сквозь конверт на окно, определив расположение депеши, и уверенный в её последующей целости, вскрыл конверт канцелярским ножом с ручкой слоновой кости, сломав предварительно сургучную печать с царским вензелем.

Не привыкший к назойливости, секретарь министра иностранных дел удалился к своему рабочему месту, оставив Горчакова наедине с документом.

До чая дело не дошло. Следовало царскую резолюцию вычитать и обдумать дальнейшие действия.

«В час пополудни пятницы в соответствии с указанным списком следует созвать весьма секретное совещание. Если здоровье Ваше не позволяет, можно у Вас, в Министерстве иностранных дел» – почерк у государя неразборчив, да и написано было, скорее всего, в спешке – читать пришлось пару раз.

Горчаков немного улыбнулся, отпив таки чай, который еще не успел остыть. Государь проявил почтение к его возрасту и состоянию здоровья, что было не только лестно, но и свидетельствовало о предрасположенности Его Императорского Величества к позиции Министерства иностранных дел в предстоящей дискуссии. Александр II в приближенном кругу не утруждал себя условностями и требовал от своих чиновников и единомышленников того же – искренности и честности, потому этот его выбор места для совещания говорил о многом.

Неспешно подойдя к столу, министр иностранных дел снял очки и принялся протирать линзы бархаткой, глядя в окно. Он так делал часто, когда задумывался, будто чистота стёкол непосредственно влияла на чистоту мысли.

Перед решающим раундом ум седого дипломата, словно в поисках подтверждения справедливости и взвешенности всех сделанных ранее шагов, возвращался к истории вопроса. Наконец Горчаков присел к полированному столику, на котором по-прежнему лежало его письмо государю с собственноручно наложенной высочайшей резолюцией. В подтверждение правильности своего хода мысли министр вернулся к его прочтению:

«… однако, взять на себя ответственность за «une conclusion isolée»[12], не рискну…»

Да, это был правильный ход. Нельзя забирать инициативу у Великого князя Константина Николаевича. Его позиция последовательна, известна, но излишним рвением можно было бы поставить его в арьергард. А это как минимум – не вежливо.

«Я хотел бы иметь возможность обсудить его в присутствии в. в-ва. Быть может, Вы соблаговолите разрешить, чтобы вопрос был обсужден под Вашим высоким председательством в узком комитете ввиду необходимости соблюдения непременной секретности, который будет состоять только из вел. кн. Константина, г-на Рейтерна и меня. Г-н Стекль мог бы быть приглашен ввиду своего знания местных условий».

– Александр Карлович! – Горчаков позвонил в маленький колокольчик, и практически сиюминутно грузная фигура секретаря появилась в проеме двери. – Александр Карлович, позаботьтесь, чтобы министр финансов, и наш посланник в Вашингтоне были оповещены о том, что Его Императорское Величество назначил коллегию на завтра пополудни. В нашем зале. Великому князю Константину Николаевичу пошлите эту мою записку, – Горчаков сложил вдвое лист с только что написанным текстом приглашения к собранию.

– Будет исполнено, Ваша светлость… – секретарь медленно удалился восвояси, даже не воспользовавшись листом для записей.

Следующим днём, когда пурга накрыла Санкт-Петербург, Горчаков еще не раз вспомнил о великодушии Государя, проникшегося его состоянием здоровья. Проклятое горло болело настолько, что он практически не мог высказать вслух ни одной мысли. Александр Карлович, переложив на завтра некоторые из не слишком срочных дел министра, отменил и все аудиенции – главной его заботой стала простуда князя. Жара еще не было, но в таком почтенном возрасте любая болезнь может стать роковой.

– Чего там говорить – уж насколько император Николай I, покойный батюшка Его Величества, крепкого сложения был, а видите, как скоропостижно… И еще вот это полоскание, прошу, Александр Михайлович, что Вы, право, как ребенок… – секретарь всё никак не мог уговорить Горчакова к процедуре, прописанной лекарем Ленцем – тот всё никак не отрывался от бумаг – внимательно прочитывал отчёт о деятельности Русско-Американской кампании.

– Не к месту, Александр Карлович, не к месту… – не отрываясь от документа, сиплым голосом ответил секретарю Горчаков. – Всё после. Вот вернусь, и я в вашем распоряжении… Государь на совещание отвёл три четверти часа, не более. У него в два пополудни следующий приём… И неплохо было бы брусники с чаем, а, Александр Карлович?

– Сделаем в лучшем виде! – секретарь смягчился в своих требованиях, получив удовлетворительный ответ и, глянув на большие напольные часы, показывавшие без четверти час, проследовал за парадным мундиром министра.

За десять минут до назначенного времени возле парадного зала Министерства иностранных дел в ожидании Государя находились все приглашенные на «особое собрание».

Михаил Христофорович Рейтерн, министр финансов Российской империи, один из приближенных к Великому князю, еще со времен работы в морском ведомстве, негромко беседовал со своим давним покровителем, обсуждая перспективы сделки. О том же разговаривали Горчаков с адмиралом Краббе, тоже одним из близких к Константину Николаевичу людей, приглашенным в последний момент и посланник России в Вашингтоне Стекль, пребывавший в столице с осени прошлого года.

– Господа, рад видеть вас в добром здравии! – император быстрым шагом вошел в зал, где его ожидали в сопровождении двух адъютантов. – Как Ваше недомогание, Александр Михайлович?

– Спасибо, Ваше императорское величество, иду на поправку, – на правах хозяина министр иностранных дел сделал жест в сторону зала заседаний, готового к приёму высоких гостей.

Без лишних церемоний приглашенные проследовали на свои места вслед за царём. Александр II по привычке присаживаться не стал, а «с места в карьер» начал «особое совещание»:

– Итак, господа, Вы все приглашены на особо секретное собрание, целью которого является принятие решения о судьбе Русской Аляски. Еще мой батюшка был озабочен этими территориями, их судьбой и развитием. Каждый из вас имеет соображения по указанному вопросу. Каждый из вас их обозначил в переписке, с которой я ознакомлен.

Пока государь молвил слово, Великий князь Константин Николаевич, младший брат императора Александра II, внимательно по очереди окинул взглядом каждого из присутствующих, словно провёл рекогносцировку перед боем.

Министр иностранных дел Горчаков сидел на своем кресле ровно, держа возле лица платок на случай приступа кашля. Лицо его выражало исключительное внимание и сосредоточенность. На Горчакова можно было положиться, но он, как всегда, сначала выслушает остальных, чтобы триумфально возглавить большинство, если оно окажется с ним в одной лодке.

Министр финансов Рейтерн, как обычно – в бабочке и мундире с черным отворотом, просматривал какой-то конспект. Очевидно, это были тезисы к последующему монологу. Опустив голову, граф разглядывал свой мелкий почерк сквозь стекла очков, обнажив миру масштабы своих залысин, наличие которых он пытался компенсировать довольно жиденькой и какой-то пегой бородой. Злые языки поговаривали, что барышни Михаила Христофоровича смолоду не баловали вниманием, от того в работе его с цифрами и финансами никакого сбоя от душевного волнения никогда не наблюдалось, а других причин для провалов в карьере у блестяще образованного Рейтерна быть не могло. Вот и сейчас каменное лицо министра не отражало ни одной эмоции, прочесть на нем мысли министра невозможно было в принципе. Послужной список Михаила Христофоровича и мечты о графском титуле исключали всякие неожиданности с его стороны, да и объективные интересы его ведомства не противоречили его личной позиции в вопросе сделки с Северо-Американскими Штатами.

Посланник в Штатах, господин Стекль, расположившийся возле своего начальника Горчакова, излучал всем своим франтоватым видом уверенность и некую бесшабашность, хотя, его бакенбарды подчёркивали уже далеко не юношеский возраст. Именно его присутствие в столице стало катализатором темы сделки с американцами. Будучи вдалеке от родины (если так можно было бы сказать о сыне итальянки и австрийца, родившегося в Османской империи), Эдуард Андреевич уверенно двигался по карьерной лестнице в полном соответствии со своими способностями и талантами. Чрезвычайно общительный, воспитанный и образованный, русский посланник в Вашингтоне быстро вошёл в нужный круг элиты, где оставил о себе хорошее впечатление, но всю свою значимость ему было суждено постичь лишь после прибытия в Санкт-Петербург, где он докладывал о настроениях в американских высших кругах со свойственной ему обстоятельностью.

Самым настороженным, если не сказать – растерянным, выглядел морской министр Краббе. Приглашение он получил лишь за день до указанного события. Скорее всего, его, как ближайшего соратника Великого князя Константина, вызвали для поддержки оного в случае возникновения вопросов у государя по военно-морской тематике. Понимая, что всей глубиной вопроса в политическом смысле не владеет, Николай Карлович весь вечер прошлого дня посвятил штудированию материалов по своей части – в конце концов, пушки говорят тогда, когда у дипломатов запас слов и аргументов заканчивается. Так справедливо рассудил адмирал, отправляясь на это важное заседание в парадном мундире, под левым эполетом которого красовалось множество заслуженных орденов.

– Для каждого правителя, для каждой страны, уменьшение территории – это, если не катастрофа, то факт крайне нежелательный, противоестественный. Мне недостаточно собственных умозаключений для принятия решения по столь судьбоносному вопросу. Каждый из вас имеет точку зрения, основанную на личной интуиции, опыте и знаниях, – Александр II прохаживался позади кресел, в которых расположились приглашённые, но говорил, как обычно, громко и отрывисто, так, что его было очень хорошо слышно.

– Сейчас попрошу всех высказаться. Для принятия государственного решения необходимо удостовериться, что чаши весов не колеблются, а уверенно перевешивает здравая и разумная позиция. Прошу быть немногословными и помнить: от того, что вы сейчас скажете, зависит, каким словом нас будут упоминать потомки. Михаил Христофорович, прошу Вас начать первым, – государь дал слово министру финансов.

Привстав так, что кресло немного подвинулось, издав скрипящий звук, Рейтерн раздражённо отодвинул его рукой и, взяв со стола свой конспект, ровным голосом начал доклад:

– Ваше Императорское Величество, Ваше Императорское Высочество, – министр финансов слегка поклонился сначала государю, а потом Великому князю Константину, – мой род занятий предполагает полную отрешенность от эмоций. В нашем ведомстве поклоняются цифрам, посему попытаюсь обрисовать ситуацию в наших северо-американских колониях с их помощью.

– Извольте, – последовало со стороны Александра II, так и не присевшего в главе стола.

Неспешно надев очки, Рейтерн просмотрел первую страницу своего конспекта, но, в связи с приказом быть лаконичным, пропустил его и начал доклад со второго.

– Имеем ведомости долгов Российско-американской компании[13] общей суммой 1 127 670 рублей, которые немедленно подлежат уплате. Имущества же в колониях на 1 747 652 рубля. Имеем также… – Рейтерн перелистал конспект в поисках нужной цифры, – имеем положительное сальдо по годовому отчёту – 43700 рублей.

Государь от обилия цифр и монотонного доклада Рейтерна едва заметно поморщился, что не ушло от внимания Великого князя Константина:

– Михаил Христофорович, с позволения Его Императорского Величества замечу, что почтенному собранию цифры эти знакомы. Вы, как министр финансов, могли бы ознакомить нас со своим резюме по этому щекотливому делу?

– Безусловно… – Рейетерн продолжал переворачивать листы, будто в поисках самого сильного аргумента. – Обращаю внимание высокого собрания, что означенная компания пользуется ежегодной дотацией, дарованной правительством, в размере 200 000 рублей. С точки зрения экономии – компания эта, без сомнения, тягостна для державы. Можно было бы требовать от неё большей продуктивности, но они будут правы, потребовав сначала немалых денег для освоения суровых земель русской Америки.

– Позволите, Ваше Величество? – Константин обратился к брату, взяв инициативы в свои руки. После утвердительного кивка государя Константин продолжил.

– Я также ознакомлен с докладом адмирала Тебенькова, на который опирается министр. В силу необходимости быть лаконичным, господин Рейтерн не упомянул еще об обращении Русско-американской компании, в котором они просят еще 1 120 000 рублей серебром. По всей видимости, это именно те деньги, которые они планируют истратить на экспансию в этих землях. Но! Почти за семьдесят лет нашего там присутствия до сих пор не удалось достаточно основательно закрепиться в Америке. Никакого обрусения местного населения не произошло. Так каков же Ваш вердикт, Михаил Христофорович! – Великий князь вернул слово министру финансов.

– Для нормального функционирования экономики в ближайшие три года нам потребуется не меньше 45 000 000 рублей. По пятнадцать миллионов в год. Продажа русской Америки поможет уменьшить сумму внешнего займа и выплаты процентов по ним. Считаю сделку полезной для казны. Сумму следует оговаривать отдельно. По нашим калькуляциям, это должно быть не менее пяти миллионов американских долларов.

– Итак, господа, мнение Великого князя и министра финансов нам ясно. Попрошу высказаться нашего Вашингтонского посла. Эдуард Андреевич, мы Вас слушаем, – резюмировал царь.

Стекль в свою очередь поднялся со своего места и в свойственной ему эмоциональной манере довёл до почтенного собрания своё мнение:

– Не единожды императорское посольство в Вашингтоне подавало письменные обращения федеральному правительству штатов с жалобами на действия их флибустьеров. Реакции никакой! Фактически, громадные территории не обжиты и не освоены, а те, где стоят наши немногочисленные гарнизоны, часто и безнаказанно подвергаются грабежу. Соединённые Штаты хитрят, когда утверждают, что не могут образумить своих мародёров, но юридически они правы. Берега наши – нам их и охранять. Учитывая длину береговой линии и удаление островов от материковой части, мне даже тяжело представить, какую флотилию и корпус там следует держать. Я не военный. При любой интервенции североамериканские наши земли наиболее уязвимы и могут стать поводом для очередного обострения. Итак, имеем возможное место конфликта с Британским флотом и полную невозможность отстоять эти территории. Замечу, Ваше Императорское Величество, что американцы, со свойственной им прагматичностью, после заявления о том, что они не обязаны охранять берега Аляски, тут же указали, что не прочь получить их себе на условиях взаимовыгодной сделки. Как это было с Луизианой и Флоридой, как они купили у Мексики Техас и Калифорнию.

– То, что инициатива исходит от американцев, это очень хорошо. Не самое лучшее финансовое положение нашей казны (государь бросил взгляд с упреком в сторону Рейтерна, и это не ускользнуло от внимания присутствующих) не может служить фундаментом для принятия нами этого решения. Аргументы господина Стекля весомы и понятны, имеете ли что-то еще добавить к вышесказанному? – Александр II сделал жест рукой, предлагая посланнику присесть после его отрицательного ответа.

Государь, как он часто это делал, подошёл к окну, создав в совещании паузу.

– Что же… Князь Горчаков, попрошу Вас высказаться…

Мнение министра иностранных дел, без сомнения, было самым весомым в этом обществе, практически, наравне с точкой зрения Великого князя, который, как член императорского дома, естественно, находился вне конкуренции. Прокашлявшись, Горчаков медленно поднялся со своего кресла.

– Воистину, тяжка ноша государева, и принять такое решение Его Императорскому Величеству единолично – тяжело и рискованно. Выслушав предыдущих ораторов, прихожу к мнению, что, вполне возможно, консолидированная позиция всех, от кого зависит недопущение роковой ошибки, поможет Его Величеству крепко почувствовать свою правоту и не терзать себя сомнениями. Ваше Императорское Величество, моё мнение Вам известно: продажа Аляски – дело нужное и своевременное. Тянуть больше некуда. Уверен, что тут мы еще одного зайца убьём. Наши добрые отношения с североамериканскими штатами получат последующее развитие. Нам нужно иметь союзника на американском континенте, памятуя о присутствии там Британии. Пока нам это удаётся. Со всем вышесказанным я согласен, Ваше Величество. В случае войны наши колонии будут зависеть от милости любой враждебной державы. Если вовремя Крымской войны Англия согласилась объявить о нейтрализации нашей территории, то это было потому, что она опасалась, что мы продадим её американцам, что дало бы англичанам на севере, как это существует к югу от их владений, неудобных и опасных соседей. Это соображение является, быть может, для нас мотивом продать наши колонии Соединённым Штатам. Оно, конечно же, служит основанием для американцев, чтобы их приобрести.

Горчаков, ожидая разрешения сесть, не отрывал взгляд от императора.

– Князь, вы ладно доложили… – в раздумьях произнёс Александр II. Все точки зрения были ясны и царь, если и имел сомнения ранее, то теперь, похоже, они были полностью развеяны докладами его чиновников. – Господин Рейтерн упомянул, что нам будет нужно пятнадцать миллионов в год, и это – без учёта наших планов на развитие сети железных дорог, которые, без сомнения, потребуют основательных капиталов. К тому же, держим в уме, что рельса собственного для этих целей у нас в нужном количестве изготовить невозможно. Посему, господа…

Все присутствующие, в тишине ожидали Высочайший вердикт.

– Посему, считаю, что нужно нам входить в сделку с американцами. Вопрос в цене. Господин Стекль, как быстро Вы сможете отправиться в Вашингтон для завершения дела? – обратился к посланнику император.

Ответ не замедлил себя ждать:

– Завтра же, после получения всех необходимых инструкций, Ваше Величество…

На самом деле, Стекль с осени пребывая в Петербурге, прощупывал почву для своего нового назначения в Европу, посчитав, что на закате карьеры заслужил спокойную службу где-нибудь в Гааге. Оказалось – не суждено…

– Господа, прошу вас завтра же снабдить нашего посланника в Вашингтоне необходимыми бумагами. Моё слово – не меньше пяти миллионов. Ваше проворство, господин Стекль, мне известно… Поторгуйтесь. Американцы скупы, но могут дать больше. Благо, телеграф делает наше сношение с Вашингтоном не таким долгим как раньше…

Глава VI

5 марта 1868 г. Лондон.

– Мистер Хьюз, вам телеграмма! – посыльный, мальчик лет тринадцати в худом пальто, в кепке, явно из гардероба старшего брата или отца, замотанный в длинный шерстяной шарф, протянул дрожащими от холода руками бланк с текстом, отбитым на ленте.

– Вы не бережёте себя, мой милый Роберт, – спокойный и доброжелательный тон седовласого управляющего резко контрастировал с обстановкой – окна его кабинета выходили на цех, где лязгали станки, грохотали падающие на валки заготовки, ругались нецензурными выражениями рабочие.

Юный Роберт Дэвис, подрабатывавший в пост-офисе[14] курьером, всегда с радостью бегал на завод. Еще не было ни одного раза, чтобы мистер Джон Хьюз не наградил его щедро чаевыми, а иногда, когда управляющий был в особо хорошем распоряжении духа, мальчику перепадал чай с молоком и овсяным печеньем, которое не переводилось в кабинете. И в этот раз паренёк бегом отправился к своему благодетелю в расчете на вознаграждение.

– Друг мой, чтобы следующий раз я Вас видел у себя в новом шерстяном кепи. Вот вам пара шиллингов, – толстяк двумя пальцами ловко извлёк две серебряные монеты из небольшого кармана жилетки.

Мальчик расплылся в улыбке – этих денег хватит не только на кепи, но и на ужин в трактире старого боцмана Крэга. Стоило зайти туда перед возвращением домой – отец всё равно заберёт деньги, чтобы купить себе очередную бутылку рома, так пусть же ему достанется только сдача.

– Мистер Хьюз, всегда к Вашим услугам! – кивком головы юный курьер откланялся, подтвердив тем самым особый статус своего клиента.

– Погодите, юноша… – через пару секунд Роберт уже держал в своих руках картонную коробку, полную овсяного печенья. Сквозь щели упаковки просачивался дурманящий запах сегодняшней выпечки, и у голодного с утра ребёнка заурчало в животе.

Явно стесняясь звука, который он не мог сдержать, Роберт попятился спиной к входу, будто боясь спугнуть удачу – день был явно счастливым.

Конечно, причины такой щедрости мистера Хьюза мальчика не интересовали. Его больше тревожило печенье, которое остынет по пути на почту, куда он сейчас должен был отправиться в ожидании новых поручений, потому Роберт принял волевое решение успеть съесть десяток небольших ароматных кругляшей за те восемь минут, которые он должен был потратить на обратную дорогу.

Довольный своим богоугодным поступком, мистер Джон Джеймс Хьюз, держа левой рукой телеграмму, принялся шарить по карманам в поисках очков. Окуляры оказались на столе, среди вороха бумаг и чертежей.

«Достопочтенный мистер Хьюз! Прошу Вас прибыть в здание Адмиралтейства на Уайтхолл к 13:00 завтрашнего дня. Сэр Хью Чайдлерс.»

«Ну, вот и воздалось. Господь всё видит…» – удовлетворённо подумал управляющий, присев за свой рабочий стол. Чашка чая, заваренного из отборного индийского листа, ещё слегка парила – хозяин этого кабинета не любил излишне сухого и тёплого воздуха, потому температура в его конторе почти равнялась той, что была в цеху.

Пригубив божественного напитка, Хьюз погрузился в размышления о завтрашнем своем визите в почтенную организацию, курирующую в королевстве все дела военно-морского флота.

Новый военно-морской министр, сэр Хью Чайлдерс, слыл в высших кругах Британской Империи ушлым политиком, не бросающим слов на ветер. Не так давно он занял этот пост, и отзывы о нём были одинаковыми с разных сторон: в общении краток, иногда резок. Не любит пространных речей от собеседника, ценит своё и чужое время. В Адмиралтействе первым делом занялся ревизией расходов и их обоснованностью – прошлая должность секретаря казначейства досталась ему недаром. Человек щепетильный и дотошный, сэр Чайлдерс любил деньги и умел с ними рачительно обращаться, пусть даже, если они и были не его личными.

Такой портрет нарисовал для себя мистер Хьюз по результатам наведения справок о новом министре. Благо, достаточное количество связей в верхах позволяло это сделать не слишком навязчиво.

Кадровые перемены в Адмиралтействе тревожили инженера Хьюза: не так давно в министерство было подано письмо, где детально излагалась предложения по дальнейшему усовершенствованию его недавнего изобретения – орудийного лафета для корабельных дальнобойных пушек и теперь имелись большие шансы, что придётся заново проходить все семь кругов бюрократического ада.

«Ничего… сэр Чайлдерс гражданский, пусть даже и с повадками солдафона, до сих пор мне с такими удавалось сговариваться и здесь, и в России… Завтрашний день покажет» – с такой мыслью управляющий свернул в тубус несколько чертежей, которые вполне могли ему пригодиться для ответственной беседы с министром и отправился домой, справедливо рассудив, что пару рюмок любимого портвейна стоит пропустить сегодня пораньше. Завтра ему будет нужен обаятельный вид и блеск в глазах, перед которым еще не устоял ни один чиновник, служивший короне.

Без четверти час экипаж Хьюза остановился на мостовой возле здания военно-морского министерства. Кучер Томас, знавший Лондон наизусть, как свою маленькую комнатушку в подвале, воспринял приказ хозяина буквально и для точного исполнения времени прибытия сделал небольшой крюк. Явиться за тридцать минут и ожидать в холле – это не грамотно. Не он, Хьюз, просит встречи, а его пригласили. Опоздать же было бы верхом неприличия, и Томас, привыкший к таким тонким расчетам мистера Хьюза, исполнил его пожелание минута в минуту. За то его и ценил управляющий железопрокатного завода.

Проследовав через арку во двор Ripley Building, закрытый с трёх сторон собственно, зданием, инженер, выполнив необходимые формальности по уточнению его личности и цели визита, поднялся на второй этаж, где он уже не раз бывал на различного рода технических советах и высоких докладах.

– Рад видеть Вас, мистер Хьюз, в добром здравии! – лорд Клиффорд, завидев розовощекого валлийца с бакенбардами, ускорил шаг, чтобы обратить на себя внимание.

– Лорд, Клиффорд, очень рад, взаимно! – откланялся Хьюз, придерживая тубус с чертежами.

– Вы, как обычно, во всеоружии, – улыбнулся Филипп Клиффорд, кивнув на чертежи.

– Ещё не знаю, пригодятся ли, но на всякий случай – посчитал нужным взять. Иначе, по какому же вопросу министр хотел меня видеть?

Лицо лорда Клиффорда приобрело несколько заговорщицкое выражение и он, взяв Хьюза под локоть, медленно повёл в сторону приёмной военно-морского министра.

– Я, по всей видимости, должен был предупредить Вас заранее, но только час назад прибыл с верфи. Чертежи конструктивных дополнений вашего знаменитого лафета сегодня не понадобятся… Попрошу Вас восстановить в памяти события последних месяцев, это поможет Вам быстрее сориентироваться в разговоре с министром. Это я рекомендовал сэру Чайлдерсу задать Вам несколько вопросов. Уж простите, мой друг, что всё произошло так скоро.

– Жаль, я думал, что мои предложения получат должную оценку, – с некоторой горечью в голосе ответил Хьюз.

– На этот счёт не волнуйтесь. Все процедуры проходят без задержек, ближайшее время Вас пригласят на технический совет. Сегодня не об этом…

Посетители, между тем, уже оказались возле высоких дубовых дверей кабинета.

– Лорд Клиффорд? – слова дежурного офицера практически совпали с боем часов, располагавшихся в приёмной.

– Мистер Джон Джеймс Хьюз, – представил своего спутника лорд и оба с разрешения офицера зашли в «святая святых» Адмиралтейства – место, где рождались коварные и сложные планы, где выстраивалась стратегия доминирования королевского флота и обсуждались самые запутанные политические сюжеты и перспективы – в кабинет военно-морского министра.

Благородного вида человек с бородой, одетый в смокинг, курил трубку, стоя возле громадного стола, почти полностью занятого картами.

– Прошу, господа… – министр Чайлдерс не глядя на гостей, рукой указал на место напротив того, где стоял сам.

– Сэр Чайлдерс, по Вашему приказанию, прибыл в сопровождении мистера Хьюза – отрапортовал лорд Клиффорд. Сейчас он был в статусе подчинённого офицера и скрупулезно соблюдал тонкости этикета.

Некоторое время, растягивая трубку, министр так и не отрывал глаз от карты. Пауза затягивалась, но прервать её визитёры не имели права.

– Мистер Хьюз, – резко подняв глаза, сэр Чайлдерс впился взглядом в валлийца, будто пригласил того не на встречу, а на допрос.

– О Ваших инженерных талантах я наслышан. Посвящен в историю ваших экспериментов с бронёй. Лорды военно-морского министерства дали самую высокую оценку результатам ваших изысканий и вашим предложениям по конструкции лафетов корабельной артиллерии.

Предпочитая не перебивать, Хьюз лишь кивнул в знак признательности за комплименты.

– Вы приглашены сюда не для награждения за прошлые, несомненно, весомые заслуги. Лорд Клиффорд вкратце описал ваши деловые интересы за последний год и у меня возникли вопросы, на которые лорд ответить не смог. Для этого Вы здесь, мистер Хьюз.

– Я весь во внимании, сэр… – валлиец уже стал догадываться о теме разговора, но тон, которым держал свою речь сэр Чайлдерс, оставлял некоторые сомнения в его благополучном исходе.

– Взгляните на карту, мистер Хьюз… Ваше последнее путешествие имело своей целью исследование этого района? – в руке министра появилась длинная указка, покоившаяся до этого момента на краю стола. Её металлический, отполированный до блеска наконечник остановился в точке, расположенной немного севернее восточной части Азовского моря.

– Точно так, сэр, – отвечал Хьюз по-военному чётко и громко.

– Скажите, к каким выводам Вы пришли после своей экспедиции?

– Используя справочник, составленный ранее, тридцать лет назад, французским геологом Ле Пле, я пришёл к выводу, что изыскания его были несколько поверхностны. Ресурсы, заложенные в этой земле, гораздо более обширны и качественны, нежели описано в указанном документе.

– Не удивительно. Скрытность и коварство французов известны так же, как и их слабость к хорошему вину.

Хьюз вопросительно взглянул на министра, не вполне разделяя его точку зрения в первой части утверждения.

– Я о дипломатии и военном деле. Вам, я уверен, французская натура известна с другой стороны, – сэр Чайлдерс обратил внимание на немой вопрос валлийца и сразу ответил, чтобы не ставить собеседника в неудобное положение. – Каковы были Ваши истинные мотивы поездки? У Вас уже есть планы? Мне нужны подробности.

– Сэр… Мне нужно было убедиться, что некоторые коммерческие предложения имеют перспективу.

– Предложения со стороны русских? – министр произносил слова резко, будто стрелял залпами из пушек. В какой-то момент Хьюз даже почувствовал себя виноватым, но не в его правилах было ставить кого-либо в известность о своих планах до того момента, пока в нем не появлялась непоколебимая уверенность в успехе замысла.

– Абсолютно так. Предложение поступило от русского полковника, инженера Герна.

– Вы на короткой ноге с русскими полковниками? – министр одарил Хьюза саркастичным взглядом, позволив предварительно своему моноклю упасть на цепочке вниз.

– Имел честь поставлять броню на один из фортов Кронштадта.

– И об этом я информирован… – сэр Чайлдерс опять углубился в изучение карты. – Не встречали в тех краях ещё французских геологов?

– Нет, сэр. Глухая провинция. Там любой чужеземец как на ладони.

– Это хорошо. Имеем данные, что наши французские «друзья» отчаянно интересуются этими землями Малороссии. К Великому князю Константину Николаевичу посол в Петербурге ищет подходы. Как думаете, что их там может интересовать?

– Вопрос проще простого, – Хьюз, славившийся своим простецким характером и нелюбовью к церемониям, перешёл грань дозволенного, за что получил неодобрительный взгляд со стороны лорда Клиффорда. Укол этот был не замечен – Хьюз уже находился в своей стихии, и теперь его было не остановить. – Уголь, заложенный в этих недрах, вполне подходит для топок паровых котлов. Его даже обогащать не нужно, стоит только грамотно отладить добычу, чтобы исключить примесь породы. Это, сэр, отменное топливо для пароходов. И, как Вы правильно смотрите на карту, до моря всего-то немногим более пятидесяти морских миль[15].

Чайлдерс принял задумчивую позу, осмысливая тираду валлийца, которую тот выпалил, будто боясь быть перебитым.

– Но ведь, предложение русских заключалось не в добыче угля, не так ли? – каждый вопрос министра подразумевал, что он полностью посвящен в курс дела.

– Я ответил на Ваш вопрос о возможном интересе французов.

– Поговаривают, Вы, мистер Хьюз, развили в Лондоне бурную деятельность по поиску инвесторов в некий металлургический проект?

– Пока всё сырое, сэр Чайлдерс. Только теперь, после того, как я лично убедился в качестве залежей, я могу просчитать предложение компаньонам.

– Вы чуть было не совершили непростительную ошибку, мистер Хьюз. Но мы спишем это на вашу известную склонность к авантюрам. Помня о Ваших заслугах перед Адмиралтейством, мы подставим Вам плечо в этом вопросе. У Вас будут акционеры, которые смогут достойно представить интересы Великобритании на этой Богом забытой земле. Лорд Клиффорд представит Вас эсквайру Брасси младшему, влиятельному члену Парламента. Остальное – дело техники. Считайте, что список акционеров уже согласован. Вас с ним ознакомят.

Такой разворот событий был подобен внезапно налетевшему шторму.

Слева от Хьюза стоял лорд Клиффорд. Многозначительная улыбка этого ушлого авантюриста, известного своими подвигами не только на любовном фронте, но и на ниве шпионажа, свидетельствовала, что Адмиралтейство было в курсе каждого шага валлийского инженера. Им были неведомы лишь точные результаты его поездки и вот теперь они их выяснили из первоисточника.

Довольный своей проворностью, Филипп Клиффорд в душе испытывал чувство, подобное ликованию. Пришедший десять дней назад в кабинет военно-морского министра, сэр Чайлдерс, с подачи заклятых врагов лорда в Адмиралтействе, уж было усомнился в деловых качествах и полезности Клиффорда. Почуяв опасность, лорд Клиффорд сам запросил аудиенцию, где взял на себя некие обязательства – в течение двух дней предоставить министру предложения по противодействию планам русских по возрождению военного флота в Чёрном море.

И вот настал момент триумфа для Клиффорда. Слово своё он сдержал. Первый шаг сделан – Хьюз, сам о том не догадываясь, органично вписался в его план, одобренный самим военно-морским министром.

– И ёщё одно, мистер Хьюз, – сэр Чайлдерс прервал поток мысли задумавшегося инженера. – На Вас мы делаем большую ставку. На Ваши организаторские способности и коммерческую хватку. За Вами – согласование русской части акционеров. Если наш список пройдёт – то соглашайтесь с любыми их кандидатурами в рамках расписанных долей акций. Для нас это не существенно, а русские, наверняка, привлекут не самых последних людей. Скорее всего, это будут влиятельные в Петербурге фигуры. Тем лучше для нас. Лорд Клиффорд продолжит все контакты с Вами по данной теме. Если у Вас больше нет вопросов, то не задерживаю…

Мистер Джон Хьюз справедливо рассудил, что прежде, чем задавать вопросы, следует всё хорошенько обдумать, сформулировать и взвесить, тем более, что фактически, благодаря своему старому знакомому – лорду Клиффорду, он имел теперь возможность это делать.

– Моё почтение, сэр Чайлдерс… – дежурный поклон завершил приём, который, в общем-то, для него завершился наилучшим образом – теперь не нужно было тратить время на бессмысленные светские рауты и бесконечные аудиенции в поисках влиятельных инвесторов. Удача сама зашла в его гавань. Теперь следовало хорошенько подумать о размере уставного капитала и его собственной доле.

– Что же, мой друг… Вы позволите Вас так называть, лорд? – Чайлдерс направился к своему столу и пригласил Клиффорда расположиться в громадном кожаном кресле напротив.

– Почту за честь, сэр Чайлдерс… – лорд принял в кресле несколько вальяжную позу, свойственную победителю, вознесенному на гребень славы.

– Премьер-министр Гладстон, несмотря на короткий срок пребывания на Downing Street, проникся нашей идеей.

Акцент на слове «нашей» заставил лорда несколько собраться и принять в кресле положение, более соответствующее посетителю, приглашённому на аудиенцию к военно-морскому министру. Сэр Чайлдерс, как опытный политик, заметил внезапную метаморфозу во внешнем облике лорда и, удовлетворённый своим талантом ставить людей на место одной фразой, продолжил:

– Глава Кабинета разделяет мою тревогу по поводу возможной активизации России в Чёрном море, но он пошёл еще дальше. Вступая в концессию, контролируемую Хьюзом и нашими акционерами, Корона не только упреждает все возможные поползновения в этом направлении французов и бельгийцев. Данные, которыми располагает Премьер, позволяют утверждать со стопроцентной уверенностью, что русские ближайшее время пойдут на всё, чтобы обеспечить к себе приток капитала. Эпоха их купечества подошла к концу, Императору Александру нужны железные дороги. А это громадные деньги. Имея долю в металлургическом производстве, мы будем не только в курсе их основных планов, но и сможем опосредованно влиять на их реализацию. Вы меня понимаете, лорд Клиффорд?

– Прекрасно понимаю, сэр! Акционеры? Потенциальные убытки?

– О, об этом не беспокойтесь. Они в накладе не останутся. Для многих из них наше предложение оказалось подарком. В Вашей компетенции – обеспечить возможность такого влияния.

Глава VII

10 октября 1869 г. Санкт-Петербург.

Фыркая и сердито качая головой, конь подчинился вознице, натянувшему поводья и экипаж, прибывший со стороны Фонтанки, остановился на Набережной обводного канала на некотором расстоянии от входа в Варшавский вокзал.

Щегольского вида мужчина, на вид – лет тридцати, тридцати пяти, одетый по последней европейской моде, оставил извозчику монету и тот, довольный достойной оплатой от состоятельного пассажира, подкинул её и негромко присвистнул, поднимая в знак благодарности потёртую, видавшую виды шапку.

– Оставь себе сдачу, милейший! – сказал пассажир вознице, после чего франт переложил жёлтый саквояж в свободную руку, поправив такую же жёлтую кожаную перчатку. Неспешным шагом он отправился в здание вокзала, обминая также медленно движущихся барышень в пышных платьях, озабоченных только тем, чтобы пронести в вокзальной сутолоке купола своих платьев неповрежденным мимо снующих с тележками носильщиков, самовольных купцов, их пышнотелых жён и разного другого люда, прибывшего сюда к отправлению поезда на Варшаву.

Зайдя в здание вокзала, путешественник поёжился – здесь хоть не настигал пронизывающий осенний ветер, превращающий любой, даже самый мелкий дождь, в орудие пыток.

Двумя пальцами извлекая из кармана жилетки часы на цепочке, путешественник огляделся вокруг и поспешил проследовать мимо касс и зала ожидания на перрон. Часы показывали без четверти три пополудни и до отправления поезда № 5 «Санкт-Петербург – Варшава» оставалось еще немногим менее часа. Состав еще не подали, потому мужчина с саквояжем решил скоротать время в салоне первого и второго классов, вывеску которого он заметил справа, сразу за буфетом.

– Желаете в дорогу альманах? – обратил на себя внимание лоточник с заискивающим взглядом, расположившийся при входе в салон. На его лотке невысокими пачками были разложены периодические издания, в том числе – и не первой свежести. – Чем господин интересуется? Сатира, карикатуры, есть свежий «Будильник».

Не получив ответа, торговец принялся еще оживлённей перечислять содержание стопок:

– «Библиограф» рекомендую – самые свежие рецензии на литературные творения, может быть, «Богословский вестник», если о душевном покое помышляете… Или вот, «Военно-медицинский журнал» – Вы очень похожи́ на доктора, образование Ваше, прямо в глазах светится! – лоточник явно предлагал залежалый товар и суетился, пытаясь поймать настроение редкого покупателя.

Серебряный шарик, размером с очень крупный грецкий орех, расположенный на вершине трости мужчины, лег на журнал «Вестник Европы», а затем указал на альманах «Вокруг света».

– Сей момент, – ловким движением продавец зацепил оба экземпляра и в обмен на пару медных монет передал покупателю. – Мерси, господин хороший, – газетчик на вокзале, с которого отправляются поезда в Европу, блеснул манерами, кивнув в знак благодарности, после чего путешественник с тростью и саквояжем расположился на одном из ближайших диванов.

Ожидание путешествия, предчувствие перемен, новых впечатлений и знакомств приводит любого человека в приподнятое настроение, если только предстоящая дорога не связана с исполнением каких-либо обременительных обязанностей.

Похоже, что из всех присутствующих в салоне для пассажиров первого и второго классов ни один не имел целью своего путешествия таковые.

Вокруг какого-то чиновника (именно так наш наблюдательный герой определил для себя его типаж) и его супруги постоянно сновали двое близнецов лет не более десяти. Такие непроницаемые лица бывают только у чиновников, но у этого строгий взгляд временами сменялся умилением от детей и воркования супруги. Если бы они ехали к месту новой службы главы семейства, то, скорее всего, лицо его спутницы выражало бы некую озабоченность – женщине с детьми чего не обещай, пока она сама не убедится, что новое семейное гнездо её устроит – не расслабится, и улыбке не будет места на её лице. Кроме того, наш путешественник внимательно осмотрел и его костюм, и качественные туфли, которые люди этого сословия подбирают себе в точно известных местах. Гардероб его супруги, как и внешний вид парадно одетых детей свидетельствовали о достатке в семье, которым было не принято кичиться – всё достаточно дорогое и качественное, но совершенно не безвкусное и броское, а скорее – изысканное.

Усатый, с аккуратными и ухоженными бакенбардами полковник явно собирался в отпуск. В его громадных руках, привыкших к полевому биноклю и сабле, как-то неестественно смотрелась большая багажная квитанция на заблаговременно сданный кофр в количестве одной единицы, а фуражку свою он небрежно, словно юнкер, возложил на колено ноги, закинутой на другую. Этот человек явно сбросил с себя груз забот и собирался ехать на воды – мешки под его глазами на заметно отёчном лице имели вид нездоровый и могли дать почву для предположения, что поездка эта для полковника – событие долгожданное. В свой новый полк с таким лицом не ездят. Да и багажа должно было бы быть поболе, чем одно место.

Два излучавших счастье студента, сидевшие неподалёку, негромко обменивались мнениями о том, что теперь им будет гораздо проще читать Герцена и его «Колокол», который сейчас издаётся на французском, из чего человек с тростью сделал вывод, что юноши держат путь не иначе, как в Швейцарию, как и он сам. Герцен редактировал свой журнал именно там, после многочисленных вежливых, но настойчивых просьб Великобритании, указавшей ему на дверь, вернее – на ближайший пароход. Невдомёк было озабоченным вольнодумием юношам, что это издание ко времени их триумфального путешествия за свободой ума прекратило своё существование. Раньше наш герой открыл бы им глаза, может даже, блеснул бы знанием вопроса, и позволил бы себе подискутировать, но не сейчас.

Только путник с тростью принялся разбираться в типаже барышни в фиолетовом платье, меховой накидке и кокетливой шляпке, как под сводом вокзала послышался свисток паровоза. Дежурный по станции, открыв дверь, торжественно объявил, что поезд подан и пассажиров просят занять места согласно приобретенных билетов, обратив внимание отъезжающих, что вагоны первого класса синего цвета, а второго класса – красные.

В попутчики обладателю жёлтого саквояжа достался священнослужитель, взявший с собой в вагон туго перевязанную стопку книг, та самая семья чиновника с близнецами, барышня в фиолетовом платье и еще несколько неприметных персонажей.

До отправления поезда оставались считанные минуты, и мужчина вышел на посадочную площадку вагона, чтобы успеть выкурить папиросу. Двумя свистками машинист оповестил всех, кто находился в составе и на перроне об отправлении. Некоторые из провожающих прослезились, помахивая платками в сторону вагонных окон. Кондуктор повесил цепочку на перила площадки и поезд плавно сдвинулся с места. Только это произошло, с перрона послышались крики «Стоп! Стоп!» и внизу показался бегущий за вагоном молодой человек с маленьким саквояжем.

Кондуктор вопросительно на него уставился в тот момент, когда опоздавший что-то быстро кричал на чужеземном языке. Единственное, что понял служащий дороги – это именно слово «стоп», но остановить отправление поезда он был не в силах. Да и не понятно было, чего хочет иностранец – может просто с любимой не успел попрощаться, вон, какая фифа едет в его вагоне.

Быстро разобравшись, что кондуктор ничего не понимает, а сочувствие и интуиция – не его конёк, куривший на площадке пассажир грубым движением отодвинул его в сторону, снял цепочку и протянул руку опаздывающему пассажиру, у которого уже не хватало духу гнаться за набирающим ход вагоном. Одно мгновение – и прыткий, но не пунктуальный пассажир первого класса, оттолкнувшись от перрона, оказался сначала на ступени, а затем – на площадке вагона.

– Эх, господа! Что ж вы творите! – громко кричал кондуктор, оттиснутый к двери. – Меня же выгонят! Выгонят со службы без содержания!

Совершенно невежливо оттолкнув плечом пассажиров первого класса, устроивших при отправлении такой эффектный гимнастический этюд, кондуктор спешно повесил цепочку на место, будто её положение, соответствующее инструкции, было сейчас залогом его дальнейшей работы на железной дороге.

– О! Вы спасли меня! – громко воскликнул по-английски молодой человек в клетчатой жилетке и уже без головного убора, который остался на перроне.

– Не преувеличивайте, я сделал первое, что пришло мне в голову, – тоже на английском ответил его спаситель.

Кондуктор продолжал стоять на площадке, ни слова не понимая, о чём говорят его пассажиры, и озабоченно размышляя, как им объяснить без дерзостей, что уже следует проследовать в вагон. Первый класс всё-таки, да и господа – иностранцы. Служащий обратил на себя внимание лёгким прикосновением руки к плечу одного из собеседников:

– Месье… Соизвольте… – красноречивым жестом кондуктор открыл дверь и пригласил пассажиров проследовать внутрь.

– Чертовски приятно встретить земляка, надеюсь, Вы с островов?! Генри Томсон! – представился опоздавший.

– К Вашим услугам. Джеймс Кларк, – протянул руку новому знакомому его спаситель.

– Месье… Вагон застудите! Да что ж за напасть такая… – продолжал причитать проводник.

Направившись вдоль прохода, расположенного по центру, вглубь вагона, новые знакомые, уклоняясь от носящихся со скоростью породистых скакунов близнецов, выяснили, что к тому же, у них и места рядом.

– Чувствую, выспаться нам не удастся, – кивнул в сторону детей Генри Томсон, расплывшись в улыбке.

– Можно? – Завидев подол знакомого фиолетового платья, Джеймс Кларк для приличия постучал по перегородке.

– Войдите, – прозвучало в ответ по-французски.

– Мадемуазель француженка? – восхищенно промолвил Кларк.

Несколько смутившись, барышня ответила:

– Нет, вы ошиблись. Я родилась и выросла в Санкт-Петербурге. Просто правила приличия…

– Не утруждайте себя правилами приличия! – на ломаном русском почти прокричал Томсон. – Этот французский… Терпеть его не могу. Насколько русский говор сложен, настолько он мне приятен. Вам, Кларк, надеюсь, тоже?

– Соглашусь. Если мы находимся на гостеприимной земле России, то давайте говорить на этом языке. Разрешите представиться, Джеймс Кларк.

– Генри Томсон, корреспондент «Морнинг пост». Хоть моё имя имеет французские корни, как Вы понимаете, я англичанин. Кстати, Джеймс, вы так и не оправдали моих надежд! Вы англичанин? Я догадываюсь только по отсутствию этого бешеного американского акцента, да и встретить янки[16] в этих краях, вот так, в поезде, было бы весьма неожиданно.

– Я из Лондона. А Вам, Томсон, все потеря американских колоний покоя не даёт? – усмехнулся Кларк, подбирая с дивана свою небрежно брошенную трость с серебряным шаром. – Впрочем, для подданных королевы Виктории мы себя ведем не слишком учтиво, не дав возможности леди представиться. Не так ли?

Согласившись, Генри Томсон рассмеялся и принял стойку «смирно», как заправский вояка, демонстрируя новой знакомой свою готовность услужить:

– С кем же судьба свела нас, уже сделав путешествие в Варшаву незабываемым?

Барышня, поборов смятение от такого напора, к которому она не привыкла, воспитываясь в стенах родного дома, взяв двумя пальцами краешек платья, представилась:

– Татьяна Борисовна Данзас. К вашим услугам.

Томсон щёлкнул каблуками и уселся на положенное ему место, поставив рядом с собой саквояж. Его новоиспечённый товарищ, все же, остался стоять, задумавшись о чём-то своём, и потом промолвил:

– Прошу меня простить трижды, как минимум… Это Ваш батюшка был секундантом на дуэли Пушкина?

Неловко улыбнувшись, юная девушка ответила:

– Мне этот вопрос задают почти каждый раз, когда узнают мою фамилию… Нет, секундантом был мой дядюшка, Константин Карлович, он в чине генерал-майора, а папа́ мой скончался год назад… Его звали Борис Карлович, он служил обер-прокурором.

– О… Простите меня, я имел неосторожность затронуть трагические события вашей судьбы, это непростительно… – принялся оправдываться Кларк.

– Что вы, что вы, не волнуйтесь. Боль уже уходит. Тем более, что я самая младшая в семье, и всё внимание отца всегда и так доставалось мне…

В силу ограниченности пространства и отсутствия дверей, салон вагона напоминал светский раут, за исключением носившихся по проходу детей. Немногочисленные пассажиры первого класса быстро познакомились, после того, как кондуктор предложил чай. Как и предполагал Джеймс Кларк, отец сорванцов, не смотря на его свирепые взгляды, не дававших покоя никому вокруг, оказался действительным статским советником в отпуске по фамилии Обухов. На обращение в соответствии с правилами этикета «Ваше превосходительство» господин Обухов поморщился и ответил Томсону:

– Оставьте эти ваши условности. Я мог и не говорить, а петлиц у меня нет, так что, я в отпуске, и в путешествии можно и без этого.

– Какие же петлицы на вашем мундире? – нескромно поинтересовался корреспондент.

– Министерства путей сообщения.

Кондуктор, разносивший из буфета выпечку к чаю, чуть не поперхнулся, схватившись за перегородку:

– Нижайше извиняюсь, – покачнувшись с подносом в одной руке, проводник наступил на ногу «Его превосходительству» и, не дожидаясь ответа и проклиная судьбу, от греха подальше отправился в дальний конец вагона.

К вечеру атмосфера в вагоне уже напоминала домашнюю, выбивался из неё только святой отец, погрузившийся в чтение теологической книги.

Томсон всё вился вокруг действительного статского советника, выпытывая всякие подробности устройства железных дорог в России, но того постоянно отвлекали дети и разговор не клеился, в отличие от беседы его супруги и милой попутчицы англичан, Татьяны Данзас. Так прошёл целый день пути.

– Джеймс, всё же чувствую, что бесконечно обязан вам. Предлагаю проследовать в вагон-ресторан, где с меня угощение.

– Думаете, откажусь? Нет уж. В обществе столичной русской элиты чувствую себя неловко. Мне не о чем с ними говорить. Пойдёмте, Генри! Отдадимся в руки Бахуса! Но я не настолько поизносился и за себя заплачу.

– Ну, хотя бы выпивкой могу угостить? – Томсон не унимался.

Новинка железных дорог – вагон-ресторан, имел внутри вид весьма презентабельный, если не сказать – шикарный. Стены и потолок были отделаны тяжелыми бежевыми обоями в вертикальную полоску, столы накрыты белоснежными накрахмаленными скатертями, мягкие стулья обиты малиновым трипом[17], как и диваны в первом классе, окна драпированы подвязанными по бокам широкими лентами шторами и ламбрекенами, пол покрыт ковром с высоким ворсом, заглушающим не только звук шагов, но и стук колёсных пар.

– Ого! Я здесь готов провести весь остаток пути до Варшавы! – резюмировал своё первое впечатление Томсон, оглядываясь вокруг.

– Изволите отобедать? – в проходе между столами салона для курящих появился официант в отутюженном белом переднике с таким же безупречным полотенцем на левой руке.

Одновременно кивнув в ответ, англичане проследовали к крайнему столику, что располагался возле буфета с хрусталём и шкафа с книгами.

Через десять минут человек принёс запотевший графинчик водки и холодные закуски.

– Извольте… – официант налил холодную жидкость в рюмки на высоких ножках и отвесил поклон. – Горячее как скоро подавать?

– Не торопитесь, милейший… Времени у нас предостаточно, в вагоне тоскливо, дорога длинная. Посматривайте, – поручил официанту Джеймс Кларк, заправляя за воротник специально для этого поданную салфетку.

– Как будет угодно, господа… В таком же подобострастном поклоне, пятясь задом, человек удалился на свой пост при входе, чтобы не пропустить следующих гостей.

– Положено коснуться бокалами так, чтобы несколько капель напитка, всколыхнувшись, перелились в бокал человека, с которым ты пьёшь. Это значит, что питьё не отравлено. И русские желают при этом здоровья, вы знали об этом, Джеймс? – держа рюмку за ножку, спросил журналист.

– Наслышан. Ваше здоровье! – Кларк тоже поднял рюмку и ритуал пития начался согласно русского обычая.

Наколов вилкой кусочек прекрасной балтийской сельди, корреспондент картинно поморщил лицо, но закусил всё же с удовольствием:

– Я так скучаю за хорошим виски. С трудом переношу эту их водку и всё, чем требуется её заедать. Ну, ничего, еще неделя-другая, и я дома. Там уж ни в чём себе не буду отказывать.

– Счастливец. Мне еще долго по Европе каблуки сбивать.

– Я так и не знаю вашего рода деятельности? Какими ветрами вас занесло в Россию? – не отвлекаясь от замечательного жульена, продолжил беседу Томсон.

– Нечто приближённое к коммивояжеру. Контакты налаживаю. Еще не решил для себя, где можно тут заработать. За то вас, Генри, видно издалека… Настоящий репортер. Ушлый и хваткий.

Официант, обратив внимание на пустые рюмки гостей, тут же их опять наполнил, профессиональным движением не дав капле, повисшей на горлышке графина упасть на девственно чистую скатерть.

После очередного тоста, после того, как путешественники утолили голод, Томсон достал из кармана портсигар и предложил своему новому знакомому закурить.

– У меня свои, спасибо… – чиркнул спичкой Джеймс Кларк, дав прикурить собеседнику.

Приняв расслабленную позу, Томсон опёрся на спинку дивана и наслаждался хорошим табаком, глядя в окно. Состав замедлил ход, и в свете вокзальных масляных фонарей прямо напротив вагона-ресторана появилась вывеска станции – «Бѣлая».

– Смотрите, Генри. Наша пресловутая пунктуальность, оказывается, не является исключительной, – Джеймс Кларк обратил внимание собеседника на название станции. – По расписанию, мы должны прибыть сюда в 9:40 вечера. Полюбуйтесь, – часы на цепочке показывали ровно обозначенное в расписании время.

– Это Вы, Джеймс, говорите человеку, которого втянули почти за шиворот на подножку уходящего поезда?! – корреспондент громко рассмеялся, да так, что сидевшие за соседним столом пассажиры вынуждены были одновременно окатить его презрительным взглядом.

Заметив это, журналист негромко продолжил:

– Вот за эту чванливость и не люблю русских. Такое впечатление, что цель их жизни – соответствовать костюму. Даже не могу себе представить ситуацию, при которой они искренне смеются.

– Это вы зря, Кларк. Русские достаточно искренни. Порой даже, эта искренность перестаёт быть трогательной и становится навязчивой.

Кларк налил остатки водки по рюмкам, опередив официанта, и поднял одной рукой графин вверх, чтобы тот заменил его на полный.

– Не торопитесь, Томсон? Ещё горячее не подали, а вы уже навеселе.

– Да, навеселе! Есть повод! Самый непунктуальный англичанин таки впрыгнул в уходящий вагон и его репутация спасена. Благодаря вам, Джеймс. Дайте свой лондонский адрес, я пришлю вам лучшего эля! – голос журналиста опять стал неприлично громким – недаром водке он предпочитал виски. Любимый спиртной напиток русских делал его гиперобщительным и неудержимо жизнерадостным.

– При расставании, непременно… – несколько задумавшись, ответил ему Джеймс. – А что там с вашей репутацией, мой друг?

– Ооо! Вы не представляете, что сделали для меня. Это поезд везёт не корреспондента – он везёт данные особой важности для Адмиралтейства, – почти шепотом заговорщицким тоном прошипел журналист. – Когда меня представят Её Величеству в связи с наградой, я непременно упомяну вас, мой друг.

– Ммм… Боюсь, мой вклад в это дело слишком скромен. На что рассчитываете? Орден святого Георгия и Михаила? Или сразу на Орден подвязки замахнётесь? – с ухмылкой спросил Джеймс Кларк.

– Вот зря вы так, мой друг. Какой награды, по-вашему, достойна информация о планах укрепления форта Константин в Кронштадте? – голос корреспондента стал опять тихим и загадочным.

– Это зависит от их правдоподобности и глубины. Поверхностные сведения никому не интересны. Вся Европа знает, что после Крымской войны русские занялись и своим флотом, и своими береговыми укреплениями.

– Коммивояжер, говорите, Джеймс? – ухмыльнулся Томсон. – Гражданским, чтобы подобрать слово «береговые укрепления», нужно время. А вы выпалили его, не задумываясь. Раскрывайте, Кларк, свои карты, какого рода ваша коммерция?

Выдержав паузу, для того, чтобы насладиться вкусом запеченного перепела, Джеймс протёр салфеткой уголок рта и ответил:

– От вас ничего не скрыть, мой друг. Да, я знаком с фортификацией и пребывал в Петербурге в поиске контактов со здешним морским ведомством. Подряды ищу.

– И как, безуспешно?

– Пока да. Надежд не оставляю.

– У них всегда так. Долго запрягают, но быстро едут. А что касается ордена – ну, не знаю. О титуле даже не думаю. Этот Клиффорд такой скряга, будто со своим всегда расстаётся.

– Кто это? – вытерев руки салфеткой, Джеймс испил из высокого стакана квас и сразу же опять долил себе из кувшина прохладного напитка.

– Ооо, мой друг… давайте выпьем.

Кларк не стал отговаривать своего собеседника, только в отличие от него едва выпил треть рюмки.

– Клиффорд – это серый кардинал. Его нигде нет, но он вездесущ. Спросите, где он служит – и я вам точно не отвечу, Джеймс. Вхож в Адмиралтейство. Причём, не только вхож. Но и уважаем. Даёт распоряжения, приказы.

– Вы журналист, говорите, Генри? – уколол его Кларк. – Раскрывайте карты, какого рода ваша журналистика!

За окном плавно покачивающегося вагона была кромешная тьма. О том, что поезд движется, напоминал только перестук колёс на стыках, да резкое качание состава на стрелках. Несильно ударившись о декоративную перегородку, разделяющую диваны, Генри взялся за голову:

– Да, это не Саутгемптонская линия, точно… Один один, ничья, Джеймс.

Теперь для силы голоса крепко выпившего лондонского корреспондента не было никаких помех – дело шло за полночь, салон ресторана опустел, поужинавшие пассажиры отправились опочивать, и лишь одинокий и уставший официант сидел в дальнем углу, изредка поглядывая в сторону задержавшихся гостей.

– Еще водки, официант! – неловко махнул ему Генри и в ответ ему прозвучало неизменное «Сей момент».

– Я всё-таки репортер. Это моё призвание. А лорд Клиффорд – это моя удача. Кстати, Джеймс, могу представить вас ему. Знаете, по крайней мере, ваши поездки в поисках подряда от морского ведомства могут быть щедро оплачены. Фунты лишними не бывают. Не обижаетесь?

– Нисколько. Такое connaissance[18] было бы весьма кстати. Только почему он должен мной заинтересоваться? – справедливо заметил коммивояжер.

– Потому, Джеймс, что ему нужны глаза и уши в России. Он знает, как здесь всё устроено. Советом может помочь. А главное, – корреспондент издал неприличный звук, какой иногда случается после обильного возлияния, – простите… Главное – что ваши наблюдения будут оплачены. Иногда он будет просить где-то побывать, что-то осмотреть. В рамках разумного, да и это совершенно не опасно.

– Шпионить что-ли?

– Ну зачем же так… Разведывать во благо Королевства.

– Такого рода деятельность мне не ведома, – задумчиво ответил Кларк.

– Мне тоже казалось, что это немыслимо, но после того, как я побывал в Константинополе в паре нужных мест и получил десять фунтов только лишь за то, что внимательно огляделся вокруг, я понял, что «не Боги горшки обжигают». Вы меня понимаете? – в тоне репортёра появилось нечто высокомерное, отеческое. – Судьба благоволит мне. Я ещё и в пути смогу выступить! Действительный статский советник – милейший человек, а по должности, судя по всему – знатная шишка из нужной сферы, да и леди эта, как её имя? Татьяна? Дочь обер-прокурора… очень перспективно.

– Побойтесь Бога, Генри… – заметил Кларк, расправляясь с гарниром. – Её батюшка скончался год назад, разве вы не расслышали? Но я уже начинаю понимать, да… Смогу ли так, не знаю. Я больше по части металла, пока что мне покорились пороги разных министерств и комитетов. Только лишь пороги. Дальше не продвинулся.

– Чёрт с ней, с этой леди тогда. Действительным статским советником займусь. А лорд Клиффорд – это ваш шанс, Джеймс. Направит, оградит от ошибок и лишней траты времени. Точно вам говорю. При удачном раскладе – ещё и протекцию составит.

– Протекцию? У русских в министерстве? – искренне рассмеялся Кларк.

– Ну, может не в самом министерстве, но говорю же вам, серый кардинал. О его реальных возможностях можно только догадываться. Скрытный, нарочито вежливый, внимательный и с чертовски глубокой памятью. Текст воспринимает на слух и способен его воспроизвести в точности.

– Демоническая личность на фоне наших либералов?

– Так точно. Однажды я ему статью прочёл, так он через две недели её развернуто процитировал и указал, где у меня фактическая ошибка.

– В заботе о моём успехе вы совершенно забыли о своем. Поделитесь радостью, Генри, может я проникнусь и буду готов к разговору с вашим лордом.

– Всё проще простого, Джеймс. В Кронштадт, как вы знаете, гражданскому просто так не попасть, что уж говорить о подданных Её Величества королевы Виктории. Вот, Клиффорд и попросил меня посмотреть на остров с разных сторон и точно описать береговую линию. Но я же пошёл дальше! На одном из приёмов случай свёл меня с морским офицером, который там служит. Некто Рязанов. Капитан-лейтенант, если я разбираюсь в погонах. Парень разговорчивый, да и выпить не дурак. По всему вижу – не из состоятельных дворян. Хорохорится, но не шикует. Налейте, а, Джеймс?

– Если от этого зависит красочность вашей истории, то – пожалуйста, – Кларк недрогнувшей рукой наполнил рюмку напротив, а себе долил лишь до половины, но Томсон на такие подробности уже не обращал внимания, он был не в той поре.

Залпом выпив очередную порцию, журналист шумно выдохнул, как его научил Рязанов на приёме, и, не закусывая, эмоционально продолжил:

– Лорд Клиффорд наставления как-то мне давал, о том, что одежда говорит о человеке очень многое. Даже, если это форменный мундир. Познакомившись с Рязановым, я быстро его к себе расположил. Знаете, это не часто удаётся. Так вот, разговаривая с капитан-лейтенантом о манерах высшего света Петербурга, я обратил внимание на галуны[19] его мундира.

– И как галуны помогли вам? – Джеймс искренне и заинтересованно слушал историю приключений лондонского журналиста в высшем свете Петербурга.

– Да очень просто, Джеймс! Это был парадный мундир. Молодой офицер, находящийся на действительной службе одевает его крайне редко. А галуны слегка подтёрты. Значит – их давно не переставляли, а уж новый китель этот офицер позволить себе и подавно не может. А? Как вам, друг мой?

– Интересное умозаключение. Я вообще не догадывался, что столь пристальное изучение верхней одежды может привести к каким-то логическим выводам.

– Вот-вот, а ведь это на поверхности, не правда ли? – ликовал журналист.

– И что было дальше? Я заинтригован.

– Дальше, я пообещал капитан-лейтенанту, что он будет упомянут в моём репортаже о высшем свете русской столицы и спросил, насколько велики его финансовые затруднения.

– Думаю, это дуэль.

– Знаете, он побагровел поначалу, но сдержался. А потом неожиданно спросил, с чем связан вопрос. И я ему в лоб – с желанием помочь деньгами взамен на мелкую услугу. Он ходил до окончания приёма в раздумьях, а потом поинтересовался, в какого рода услугах я нуждаюсь. Ну и я его попросил перерисовать план батарей. Парень оказался падок на деньги и спросил, сколько будут стоить планы перспективных сооружений форта Константин. О такой удаче и мечтать не приходилось! О сумме сговорились, Рязанов попросил три дня. И вот я в поезде! – с нескрываемой радостью Томсон погладил свой саквояж, с которым он не расставался.

– Я так понимаю, предмет вашей гордости внутри? – Кларк изобразил неподдельное удивление.

– Так точно, господин Кларк! – ликующе ответил репортер. – План будущего расположения пункта наблюдения с оптическим дальномером системы Петрушевского, схема прокладки кабелей до фортов Александр I и Павел I и главное – место проведения работ для строительства колодцев под орудия системы Паукера!

– Потрясающе. Так просто с ваших слов, что я уж и не знаю, кто войны выигрывает, генералы или шпионы… – И дорого взял капитан-лейтенант?

– Пять фунтов.

– Это везение, Томсон.

– Везёт сильнейшим, вы помните? Немного наблюдательности, в меру напора и решительности – и вот он, результат – перевязанная стопка сложенных вчетверо чертежей.

– Так давайте же поднимем бокалы за сильнейших! – Джеймс, искренне восхищенный блестящим экспромтом, который провернул Томсон в Петербурге, поднял руку и человек тут же оказался рядом. – Счёт, пожалуйста.

Официант облегчённо выдохнул – его глаза уже слипались. Часы над входом показывали час и двадцать минут ночи.

– Скоро ли Вильна[20], голубчик? – с акцентом спросил Кларк.

– Через пять минут.

– Долго стоим?

– Час и десять минут. Паровоз наберет воду и уголь, после этого отправимся дальше.

– Отлично. Мы с другом хотели бы подышать свежим ночным воздухом, тем более, он несколько не в форме, – Кларк кивнул в сторону своего собеседника, который только что был полон ликования, а теперь клевал носом. – Ты нас выпустишь из своего вагона, чтобы мы не шли в обход?

– Не положено… – прозвучало в ответ, но фраза «оставьте себе на чай» произвела магическое воздействие.

Только состав остановился на перроне вокзала Вильны, как из вагона-ресторана на него спустились два нетрезвых, но хорошо одетых путника, нечленораздельно, но громко напевавшие какую-то английскую песню. Оба тут же попали в поле зрения городового, уже потянувшегося за блестящим свистком, но один из них, тот, что был одет в длинное пальто и желтые перчатки, тут же приложил палец ко рту своего друга и, улыбнувшись, кивнул полицейскому. Страж порядка смилостивился – с кем не бывает.

– Поезд отправляется через час и пять минут! – строго сказал городовой, на что в ответ получил еще один поклон и временные гости Вильны отправились через здание вокзала на ближайшую площадь для ознакомления с местной архитектурой и в поисках свежего воздуха.

Спустя час Джеймс Кларк, соблюдая максимальную осторожность, чтобы не разбудить своих спящих попутчиков, добрался до своего кресла, так любезно разложенного в ночное положение кондуктором. Два коротких паровозных свистка возвестили об отбытии поезда № 5 до Варшавы…

– Уж не знала, как вас разбудить, мистер Кларк! – Татьяна Борисовна (хотя для барышни немногим более двадцати отчество не к лицу) отпустила своему попутчику по креслу взгляд такой энергетической силы, что казалось, он мог бы прожечь штору на вагонном окне, окажись Джеймс Кларк позади неё.

– Простите, я доставил вам неудобство? – англичанин старался говорить не слишком сильно, явно ощущая характерный запах, исходивший от него.

– Неудобство? Вы, милый государь, так храпели, что близнецы, измученные вашими ночными трелями, только пару часов назад заснули и теперь спят без задних ног, несмотря на солнечную погоду.

За окном действительно распогодилось, от чего в вагоне стало заметно теплее.

– Один момент… – Кларк удалился в клозет, где пребывал довольно долго. Спустя почти четверть часа перед Татьяной Борисовной предстал совершенно другой человек – гладко выбритый, с расчёсанными усами и благоухающий не дешевым одеколоном.

– Где же ваш жизнерадостный друг? – удивлённо кивнула барышня на пустое кресло.

Несколько замявшись, Кларк ответил:

– Он посчитал нужным выйти в Вильне. У него неожиданно изменились планы. Творческий человек, как перекати-поле. Так у вас называют это растение? Ветер им хозяин.

– Ветер в голове? – с укором заметила девушка.

– Я не знаю. Мы с ним вчера при отправлении познакомились.

– И что же, вы вот так его запросто отпустили? – немного тише произнесла барышня, обратив внимание, что батюшке мешает их разговор, отвлекает от чтения.

– Думаю, мне он тут не нужен… Слишком с явным благоговением он на Вас смотрел.

Лёгкий румянец тут же проявился на щеках Татьяны Борисовны, и она демонстративно развернула перед собой книгу. Все дальнейшие попытки мистера Кларка обратить на себя внимание – остроты, диалоги о моде и современных веяниях в живописи будто упирались в стену. Барышня Данзас демонстративно соблюдала дистанцию, с одной стороны, пытаясь не обидеть навязчивого иноземца, а с другой – не позволяя ему перейти черту, которую она сама для себя установила.

– Варшава через тридцать минут! – посреди ночи кондуктор принялся вежливо будить дремавших пассажиров. Состав прибывал в Варшаву точно по расписанию – в 4:03 утра.

– Вас встречают? Еще практически ночь… – на чистом русском языке, уже без акцента произнёс Джеймс Кларк, чем обратил на себя внимание Татьяны Борисовны.

– Да, встречают, удивленная произошедшим переменам, девушка говорила медленно, пристально рассматривая мистера Кларка.

– Ну, тогда я спокоен. И прошу Вас, Татьяна Борисовна, не рассказывайте первому встречному о себе и своей семье. Даже в первом классе. Здесь встречаются негодяи, – «англичанин» двумя руками взял её холодную ладонь и, не отрывая взгляда от грациозной, словно выполненной в мраморе, кисти руки, уж было решился на поцелуй, но затем, быстро совладав с собой, отдалился.

Онемев от удивления, барышня одарила «англичанина» вопросительным взглядом.

– Да, я русский, не пугайтесь. Так вышло. Случайно, – мистер Кларк двумя пальцами достал из кармана жилетки визитную карточку и протянул её оробевшей девушке.

Лузгинъ

Леонидъ Павловичъ

Капитанъ-лейтенантъ

Глава VIII

16 октября 1869 г. Миссия русского чрезвычайного посланника. Берн. Швейцария.

Николай Карлович Гирс, чрезвычайный посланник России в Швейцарии, находился весь во внимании, слушая Великого князя Константина, читавшего вслух доклад министра иностранных дел о «…не лояльных императорскому двору публицистах и журналистах, нашедших пристанище в Швейцарии», когда его секретарь, постучав предварительно в дверь кабинета, вошёл с объявлением:

– Ваше Императорское Высочество, – по-военному щелкнул каблуками секретарь, – прибыл посланник Государственного Совета из Санкт-Петербурга! При себе имеет секретную депешу для Вашего Высочества! Предписано вручить лично в руки! Велите пригласить?

– Николай Карлович, останьтесь. Ничего слишком секретного, – остановил уже собравшегося выйти посланника князь Константин. – Зовите.

В рабочий кабинет посла вошёл среднего роста усач с явно военной выправкой и тростью с серебряным шаром. Саквояж он оставил в приёмной.

– Ваше Императорское Высочество! Капитан-лейтенант Лузгин. Прибыл для доставки секретной корреспонденции, – офицер покосился на посла, имея в виду, что поручение лично к князю.

– Да, да… не отвлекаясь от чтения, сказал князь. Давайте же…

Лузгин достал из скрытого кармана продолговатый конверт с сургучной печатью в виде двуглавого орла и, сделав три шага к столу, за которым работал Великий князь, положил его перед ним на стол.

Константин Николаевич, не глядя на курьера, проверил целостность печати и благодарно кивнул в его сторону:

– Замечательно. Проездные получите в канцелярии на первом этаже. Благодарю за службу.

– Служу Его Императорскому Величеству! – приложив два пальца правой руки к виску отрапортовал курьер, но затем не развернулся, а продолжал стоять, сверля глазами Великого князя.

– Что-то еще забыли отдать? – сверкнул глазами Константин Николаевич.

– Так точно, Ваше, Императорское Высочество! Разрешите доложить?

– Докладывайте, капитан-лейтенант, – тон председателя Государственного совета был официально твёрд, голос с оттенками металла, что свидетельствовало, что он находится в раздражении – к этому моменту Великий князь уже вскрыл конверт и принялся читать депешу, в которой, судя по всему, были не самые хорошие новости.

– Считаю невозможным откладывать доклад до прибытия к непосредственному начальству, считаю вопрос срочным.

Константин Николаевич, прочитав лист до конца, сделал на нём какую-то пометку карандашом и только после этого поднял взгляд на капитана, продолжавшего в стойке «смирно» ожидать высочайшего соблаговоления к докладу.

– Ну-с, что там у вас такого срочного?

– По пути следования волей случая добыл некоторые документы государственной важности! – продолжал громко докладывать капитан-лейтенант, на что Великий князь сделал успокаивающий жест рукой, означавший, что можно говорить потише – с самого утра Константин Николаевич страдал приступом мигрени.

– Вот, Ваше Императорское Высочество… – Лузгин положил на стол аккуратно перевязанный тесьмой пакет.

– Интересовались содержимым? – Князь хитро глянул в сторону капитана.

– Так точно. Убедился в важности.

– Ну что же, по крайней мере – честно, – князь Константин развязал тесьму и развернул два больших листа, расчерченных планами крепостных сооружений.

Некоторое время понадобилось князю для рассмотрения подробностей плана, после чего на его лице появилась некоторая, слегка саркастичная улыбка.

– Как эти планы попали к вам, Лузгин?

– Случайно, Ваше Высочество. В пути встретился мне английский шпион по фамилии Томсон. Журналист. Дорога долгая, вот и добыл. Его длинный язык подвёл. Имею еще данные о том, как он эти карты получил.

– И как же? – заинтересованно спросил князь.

– Ему их за плату передал предатель, опорочивший честь русского офицера. Флотский лейтенант Рязанов, который несёт службу в форте «Константин» в Кронштадте!

– Браво, капитан-лейтенант, браво! – воскликнул Константин Николаевич, обнажив из-под усов белоснежную улыбку.

Не понимая, о чём идёт речь, Лузгин выпрямился и застыл в напряжении.

Сдерживая смех, Великий князь обошёл вокруг офицера, окидывая его взглядом с ног до головы:

– Ну да, так и есть… А где ваш головной убор?

– В приёмной… – уже совсем ничего не понимая, ответил Лузгин.

– Котелок на манер английского? С узкими полями?

– Так точно, Ваше Высочество…

– А так же желтые перчатки и почти такого же цвета саквояж, я прав? – великий князь изо всех сил путался быть серьезным.

– Абсолютно… – капитан окончательно растерялся, совершенно не понимая, что такого смешного в его котелке и как он связан с этими картами.

– А шпион этот, он где?

– В Вильне я его оставил. Усадил спать на лавке. Последняя рюмка на него подействовала почти смертельно. Заснул.

Великий князь уже себя не сдерживал, а громко смеялся. Будто и не раскалывалась с утра его голова.

– Ну, он жив? Жаль же англичанина! – хохот Константина Николаевича становился подобен гомерическому, от чего не мог сдержаться и посланник, невольно присутствовавший при этой сцене. – А я министру выволочку второй день устраиваю, они уж с ног сбились, а оно вот как повернулось!

Обратив внимание на смущенность капитана, Великий князь всё же решил прояснить ситуацию, вытерев правой рукой слезу из края глаза:

– Представляешь, Николай Карлович, заявляется этот лейтенант Рязанов к командиру, кладёт на стол два фунта и докладывает, что ему дал аванс некий англичанин за копии карт наших фортификаций в Кронштадте. После передачи обещает еще три. Командир, не будь дурак, доложил в Главный штаб, после чего они с Рязановым две ночи эти самые карты рисовали! Думали присмотреть за англичанином, куда отправится, кому передаст… Рязанову этому уже капитан-лейтенанта присвоили, представляешь, Николай Карлович! А пять фунтов ему оставили в виде премии!

Константин Николаевич и посланник Гирс продолжали вместе хохотать, а капитан Лузгин, смущенный вновь открывшимися обстоятельствами, стоял посреди кабинета, и ему было не до смеха – во-первых, он нарушил инструкцию, запрещавшую при доставке секретной депеши вступать в разговоры с любыми посторонними, во-вторых, категорически возборонялось употреблять спиртное, и в – третьих, всё это было даром. Подвига не случилось, а напротив, он навредил заранее продуманной и устроенной операции Главного штаба.

– Так это ты его споил, что ли?

– Так точно. Это было не сложно. Журналист слабоват оказался, по полной пил и не закусывал. Всё жаловался, что водку не любит…

Ещё громче разразился хохотом Великий князь, что вызвало искреннее удивление секретаря в приёмной. Неужели секретные депеши могут быть настолько смешными?

– Лузгин! Ты просто настоящий вояка! Вот взял и обезоружил врага!

– Ваше Императорское Высочество, не считал возможным допустить попадания секретных карт в английское Адмиралтейство!

– Ну, говорю же, молодец! Принял решение согласно ситуации, результат – вот он, – князь хлопнул рукой по картам, лежавшим на столе. Всё придумали штабисты, только не предусмотрели, что Томсон этот тебя в вагоне встретит. Ну, умора… Жаль, не получилось, но ты всё же, молодец, служака!

Несколько придя в себя, капитан-лейтенант Лузгин решил прояснить некоторые обстоятельства.

– Разрешите обратиться, Ваше Высочество! Как вы узнали моё описание?

Великий князь опять расхохотался:

– Да с тобой батюшка в одном вагоне ехал, они его подсадили, когда узнали, куда англичанин билет купил. Не батюшка это, а полковник целый, Должанский его фамилия! – сквозь приступы смеха Константин Николаевич продолжил.

– Городового в Вильне потом опросили, он сказал, что англичанин не один уходил, а с тобой. А бумаг при нём не нашли никаких, как впрочем и всего саквояжа. Пока он отсыпался в том глухом углу, куда ты его затащил, у него кто-то саквояж этот и утащил. Вот все и подумали, что корреспондент по неумению своему пить, поручение-то и не выполнил… Ну, поохали, да успокоились. Не получилось узнать, кому он карты вёз…

– Ну почему же, не получилось, Ваше Высочество. Очень даже получилось. Корреспондент «Монинг Стар» Томсон действовал по поручению некоего лорда Клиффорда. В его задачу входило зарисовать береговую линию Кронштадта, но он решил проявить инициативу, и вот так случилась эта история. Всё остальное я уже доложил.

Одев пенсне, Великий князь подошёл вплотную к офицеру и, окинув его взглядом, уже более, чем серьёзным тоном, объявил:

– Капитан второго ранга Лузгин, слушайте приказ. По месту службы написать рапорт о переводе в мою свиту адъютантом. Сдавайте все дела по службе. Поступаете в моё личное распоряжение. Всё ясно?

– Так точно. Ваше высочество… Только…

– Что? – сдерживая всё же смех, спросил его князь.

– Капитан – лейтенант…

– Капитан второго ранга Лузгин! Запомните на всю жизнь, вам пригодится – Великий князь никогда не ошибается, тем более – в мелочах.

Глава IX

Август – декабрь 1870 г.

Проклятая качка доводила до изнеможения. Из всех, кто находился на борту, казалось, только капитан сохранял здоровый вид.

До сих пор природа стояла на стороне путешественников, державших путь с Британских островов в неведомые им земли юга Российской империи. Восемь кораблей под Британским флагом шли водами Атлантического океана на юг, туда, где пролив шириной немногим более семи морских миль[21] отделял Европу от Африки[22].

На борту пароходы имели оборудование, станки, паровые машины, металл, инструмент, но главное – специалистов и инженеров, которым предстояло продемонстрировать всю силу своего валлийского характера, чтобы выполнить поставленную задачу.

Начавшись меньше месяца назад, эта эпопея поначалу пошла на удивление гладко, будто высшие силы пророчили ей несомненный успех, но ушлые валлийцы, знавшие благодаря опыту предков о способности судьбы наносить удары неожиданно, исподтишка, от того лишь еще больше собрались.

Ожидания подданных Её Величества оправдались, как только корабли прошли Гибралтар. Казалось бы, открытое пространство буйного временами Атлантического океана уже оказалось позади, капитан холостым выстрелом из единственной находившейся на борту пушки приветствовал гарнизон британской крепости на входе в Средиземное море и можно было считать, что самая рискованная часть пути пройдена. У богов, ведавших волнами и ураганным ветром, однако, на этот счет имелось другое мнение.

В то время, когда глубоким вечером англичане опять коротали время за игрой в три семерки или в кости, на подходе к Сардинии среди ночи усилился западный ветер. Океан, словно почувствовав, что упустил добычу, послал им вдогонку ураганный шторм.

– Кинь шестерку! Давай, Генри! – тучный плотник громадной ладонью накрыл деревянный стакан и принялся основательно перемешивать в нём кости.

В трюме, освещенном скудным, едва пробивающимся сквозь облако табачного дыма светом керосиновых ламп, было жарко в прямом и переносном смыслах. Капитан приказал задраить люки, чтобы накатывающая волна не попала в чрево корабля, но ни качка, ни душный и спёртый воздух не мешали игрокам и их болельщикам пребывать в состоянии возбуждении и азарта.

– Теперь О'Гилви! – кричали зрители, свесив ноги с полок, служивших кроватями – кают-кампания не отличалась уютом и изысканностью обстановки.

Отпив из бутылки пару глотков своего любимого виски, рыжий работяга принялся шептать какие-то, только ему известные заклинания, после чего резким движением привёл в движение кубики, находившиеся в стакане, и так же быстро выкинул их на стол, будто выплеснул туда воду.

Кости, со свойственным им стуком, подскочили несколько раз и один из кубиков стал углом в небольшую щель между досками стола.

Ирландец схватился за голову – на кону стояла гигантская для него сумма, и для победы недоставало только той самой шестёрки, что виднелась на одной из граней замершего в неестественном положении камня.

Плотник Генри подскочил, сопровождая своё ликование радостными воплями, но пол кают-кампании предательски качнулся влево, от чего тот потерял равновесие и рухнул возле стола, споткнувшись о табурет. Следующий удар волны в борт заставил кубик вывалиться из щели и лечь на ту грань, где была одна точка и теперь шестерка оказалась сверху. Пришла очередь ликовать ирландцу О'Гилви, который, не стесняясь в выражениях, принялся восхвалять провидение:

– Есть на свете справедливость, есть! Это высшие силы мне помогли!

Удивленный плотник, поднявшись на ноги, быстро оценил ситуацию и, взревев от гнева, кинулся на соперника, вызвав ликование публики:

– Аферист! Ты подбил камень!

Схватка моментально локализовалась вокруг банка – нескольких монет, лежавших на столе. Попытавшись отстоять справедливость, рыжий ирландец уж было схватил их, но тут же его рука была сверху прихлопнута ручищей плотника Генри. Следующим движением оскорбленный плотник вывернул запястье ирландца с такой силой, что казалось, хруст его суставов был слышен всем поблизости даже сквозь шум и гиканье англичан, жаждавших зрелища.

Совладав с неимоверной болью, и даже не поморщившись, ирландец продемонстрировал недюжинную силу воли, чем привел своих поклонников в этой схватке в совершеннейший восторг.

– Навали ему, рыжий! Покажи-ка ему как следует! – раззадоривали драчунов зрители.

Схватив свободной рукой деревянную кружку, ирландец, как-то извернувшись, освободился от захвата и с треском опустил её на голову ревевшего от злости Генри. Любой нормальный человек от такого сотрясения потерял бы ориентацию, но не этот валлиец. Вцепившись в горло сопернику, которого он уже люто ненавидел, плотник принялся большими пальцами рук выдавливать его кадык. Тут уж О'Гилви никак не смог противостоять и поплыл под натиском здоровяка, теряя сознание от боли и недостатка воздуха.

– Эй! Эй, Генри! Не удави его! Оно того не стоит! – некоторые из рабочих спрыгнули со своих полок и повисли на руках плотника, рискуя переключить его ярость на себя.

В сильной качке устоять на ногах было уже невозможно – клубок из человеческих тел, в центре которого находился так и не выпустивший из рук свой выигрыш ирландец, под оглушительный треск ломающегося дерева покатился под иллюминатор.

В пылу драки ни её участники, ни товарищи, пытавшиеся их разнять, ни продолжавшие орать болельщики на этот звук внимания не обратили. От схватки их отвлёк только истошный крик боцмана, кидавшегося непонятными морскими терминами и отборными флотскими ругательствами.

– Аврал! Все в трюм! Мне нужны руки! – валлийцы услышали сквозь громкую брань моряка хоть какие-то понятные для них слова и тут же ринулись выполнять её, почуяв, что дело действительно не ладно.

Спустя какую-то минуту до сражавшихся за выигрыш соперников не было уже никому никакого дела – О'Гилви, откашливаясь, судорожными движениями засовывал монеты в карман, освобождаясь от лежавшего на нём плотника, получившего нокаут от удара головой о переборку.

– Чёртов Генри! – ирландец с трудом поднялся на ноги и, раскачиваясь в такт усилившейся болтанки, посчитал необходимым отправиться на помощь товарищам. В глазах его, то ли от удара о палубу, то ли от удушья, крутились звёзды, которых он до сих пор никогда не видывал, даже когда в боксёрском клубе пропускал прямые удары.

Добравшись до узкой лестницы, ведущей вниз, в трюм, ирландец с таким же напряжением переставляя ноги, заставил себя спуститься, вцепившись в поручни обеими руками. Снизу раздавались теперь уже не одиночные ругательства, а их целый хор, где по-прежнему солировал боцман.

– Ты! Давай брус! Сюда его! – орал бородач в боцманском мундире, отдавая указания. Весь его личный состав занимался спасением корабля – кто на капитанском мостике, кто в машинном отделении, самые опытные и отчаянные – на палубе, а здесь в трюме, матросов не хватало. – Ты! Эй, хлюпик! Тащи конец каната! Да! Из той бухты! Крепи его здесь! Тысяча чертей! Где вас таких безруких понабирали! Эх, мистер Смит (так звали капитана, который на месте описываемых событий лично не присутствовал, а стоял, как положено, возле штурвала), говорил же я вам, еще нужно было растяжки ставить! Чёртовы железяки! Откуда вы все взялись на мою старую голову!

То ли волны и ветер за бортом набрали еще большую силу, то ли капитан предпринял какой-то маневр, уходя от очередного вала солёной морской воды, но в трюме казалось, что до сих пор внушавший своим видом спокойствие корабль вот-вот либо сам перевернется, либо зачерпнет такое количество забортной воды, что его вполне хватит, чтобы затопить трюм.

На лицах только что наблюдавших увлекательную игру в кости англичан появились первые признаки паники. Тяжёлая станина от паровой машины, поставленная для удобства погрузки на круглые брёвна, сорвалась с креплений и теперь с каждым наклоном корпуса судна двигалась по полу трюма, издавая пренеприятный звук, который вполне мог бы сопровождать вход грешников во врата адские.

Очередной раз корабль преодолел, судя по всему, гигантскую, волну, от чего пошел носом вниз, вызвав в трюме очередное движение станины, грозившей своим весом разрушить борт. К счастью, на её пути оказались несколько больших ящиков, стоявших один на другом, сбитые между собой и накрытые сетью из пенькового каната. Звук, подобный тому, что первым услышал боцман, на этот раз сопровождался грохотом выпадающего из раздавленных ящиков инструмента, да еще и под аккомпанемент звонкой россыпи гвоздей.

– Дьявол! – воскликнул боцман, откидывая ногой в сторону острые кованые шипы, на один из которых он таки наступил и взвыл от боли, почувствовав в правом ботинке теплую кровь.

– Ты! Чего стоишь? – боцман обратился к пожилому валлийцу, оказавшемуся у него под рукой. – Тяни канат вдоль борта! Быстро! Сейчас обвяжем, и сразу распорки можно ставить новые!

Ухватившись за конец, мастер Вильямс попытался его протянуть в указанном направлении, но бухта, находившаяся метрах в семи от него, не разматывалась – туда ринулся боцман, чтобы столкнуть упавший сверху ящик.

– А ну-ка! Взяли! – с помощью нескольких валлийцев боцман таки скинул его вниз, и канат резко дал слабину, от чего Вильямс вместе с ним кубарем покатился под станину, которая со скрипом продолжала двигаться по нижней палубе.

Щель между бортом и станиной, сквозь которую предстояло протянуть канат, стала критически узкой и теперь мастер Вильямс, лежа на палубе, прямо перед ней, понимал, что даже при всем желании, туда не протиснется.

– Позвольте я, мистер Вильямс! – рядом с мастером появилась щуплая фигура Роберта Дэвиса – того самого мальчика – посыльного из пост – офиса, которого мистер Джон Джеймс Хьюз, прослышав о его бедственном положении и любви к грамматике с разрешения непутёвого отца взял с собой в дальнее путешествие в качестве писаря.

– Уйди, Роберт! Как ты здесь вообще оказался?! Иди отсюда! – Вильямс попытался встать, но ему это не удалось – кто-то из его земляков, споткнувшись о его сапоги, навалился сверху на ноги.

– Я проскочу, мистер Вильямс, у меня получится! – Роберт подхватил конец каната и, не дожидаясь ответа мастера, намотал его на правую руку и юркнул в щель.

Чертыхающийся Вильямс раздраженно пнул ногой Алана Нила, который ко времени событий успел крепко выпить и теперь не мог быстро подняться. От этого Вильямс не успел ухватить мальца за его старый пиджак, чтобы не пустить того дальше.

Гулкий удар кулака мастера Вильямса о палубу утонул в том скрежете, который издала станина, поддавшись очередному качку корпуса судна. Тяжелая чугунная конструкция, словно подталкиваемая неведомой дьявольской силой, двинулась в сторону борта, превращая узкий проход в который устремился Роберт, во всё более узкую щель.

– Нет! – здоровяк Вильямс попытался упереться спиной в борт и руками в массив станины, но разве мог он противостоять в одиночку такой силе? – Брус! Брус давай! – заорал Вильямс Алану Нилу, который струшивал со своих штанов свежий отпечаток ботинка. Заглянув в неумолимо сокращающийся просвет между бортом и станиной, Нил всё-таки успел рассмотреть спину юноши и, решив, что еще не поздно, Алан, собрав все силы, подал Вильямсу обломок распорки, которая треснула первой под натиском груза.

– Назад! Роберт, назад! – став на ноги, Вильямс упер один конец бруса в угол между палубой и бортом, а другой его конец вставил в выемку чугунного корпуса.

Упершись в шпангоут, преградивший ему путь, Роберт Дэвис понял, что вперед дороги нет, но и развернуться он уже не мог, потому принялся пятиться спиной вперед. Вильямс всем своим весом навалился на распорку, которую удалось так вовремя установить, оставив юноше путь к отступлению.

– Сюда! Ложись сверху! – старик кричал Алану Нилу, чтобы тот помог ему удержать срывающийся с места брус, но тот не успел. Поддавшись давлению, обломок распорки выскочил из углубления, и станина, двинувшись к борту, издала истошный скрипящий звук, заглушив крик юноши…

С рассветом, когда капитан с боцманом провели полную ревизию корабля, мистеру Хьюзу было доложено, что один из членов его экспедиции скончался от полученных травм. Его имя – Роберт Дэвис.

До тех пор, пока тело писаря, завернутое в плотную ткань, не опустили за борт, мистер Хьюз не промолвил ни слова. Лишь, когда похороны состоялись согласно морскому обычаю и все мужчины надели головные уборы, Джон Хьюз пробормотал:

– Жаль, Роберт, что ты так хорошо умел писать… Могло всё случиться иначе…

Надев свою фетровую шляпу, мистер Хьюз обернулся в сторону молодого мастера Алана Нила, обратившегося к нему из-за спины:

– Мистер Хьюз, писать умею, почерк у меня каллиграфический. Да и от прибавки к жалованию не откажусь.

– Well, Алан… Найди письменный прибор, что был у Роберта. Забери себе и далеко от меня не отходи. Переберешься в соседнюю каюту.

… В середине сентября 1870 года 164 англичанина сошли на берег с восьми английских кораблей в Таганроге, выгрузили на сушу все инструменты и оборудование, привезенное с собой, и отправились в дальний путь на северо-запад от порта.

За два месяца следования в обозе, состоящем из повозок, запряжённых волами, англичане, а если быть точным, то в основном – валлийцы, познали все прелести местного климата. В начале пути, в Таганроге, испепеляющее солнце доводило их до изнеможения, заставляя контролировать запасы воды, а в месте назначения на берегу реки Кальмиус им уже приходилось выталкивать перегруженные телеги из размокшей и разбитой узкими колёсами колеи – дожди практически остановили и без того медленное движение колонны.

Чужеземцы, ни слова не понимавшие на местном наречии, вызывали искреннее любопытство местных жителей. Диковинный фасон одежды, неведомый язык, которым они пользовались и накрытые грубой тканью грузы на подводах заставляли селян терзаться в догадках о цели прибытия в их спокойные края этой необычной делегации. Ответы на свои вопросы они получали от проводников, заблаговременно нанятых Новороссийским обществом – двух русских морских офицеров, владевших английским и топографией.

Слухи о том, что на берегу Кальмиуса в Бахмутстком уезде англичане будут ставить завод, оказались правдой, и весть о первом обозе шла далеко впереди него.

– Эх, как бывает, ты ж гляди… Сколько годов-то прошло… Когда энто они нас бомбили?

– В 55-м… В Крымскую войну… – старшие из Таганрогских рыбаков, заставшие на своём веку бомбардировку города англо-французской эскадрой, пришли к выводу, что пути Господни неисповедимы. Минуло всего пятнадцать лет и те, кто приходили на своих военных кораблях разрушать их город, вернулись, чтобы строить. В этот раз десант англичан имел диаметрально противоположную цель.

– А скоки их было-то? – интересовались внуки у своих дедов.

– Да кораблей несколько десятков, а тех, что в город высадились – говорят, почти двести штыков. Генерал-то наш, Толстой, как ультиматум от пришельцев тех получил, так взбеленился не на шутку. Они с атаманом Красновым отвечали, что, мол, город – не крепость. Какие ж вы воины, если с безоружным людом воевать собрались. Выходите в поле, коли ваша возьмет, так мы тут все и поляжем, а англичане те вместе с хранцузами хитро выступили – подкрались на лодках к Депальдовской лестнице, да и решили подняться в город. Казачки наши их с обрыва назад к лодкам скинули, так те и ушли на Мариуполь. Да… пожгли они тогда нас люто… – англичане ловили на себе недобрые взгляды стариков, но разобрать слова проклятий, брошенных вслед, они, конечно, не были не в состоянии.

В октябре пришли на место, по пути предав земле первого рабочего, сгоревшего за четыре дня от какой-то лихорадки. Мастера после похорон велели брать воду только из тех колодцев, что не заброшены, из которых пьют местные жители. Это спасло остальных. Из ручьев поили только волов.

Редкие солнечные дни давали возможность просушить одежду и обувь – со дня прибытия обоза дожди шли непрерывно, то усиливаясь, то мелкими каплями досаждая англичанам. Конечно, дождь напоминал им о родине, но здесь от него спрятаться было некуда. Ни камина, ни паба, ни семьи.

Первым делом принялись собирать бараки. Малочисленные хутора и поселения, разбросанные в округе, были не в состоянии принять такой десант. Редкие свободные хаты, купленные по поручению Хьюза отправленными заранее квартирьерами, стали первым убежищем англичан.

Сам управляющий еще в свой первый визит озаботился вопросом жилья и арендовал на землях Смольяниновых в качестве временного убежища небольшой домик с соломенной крышей, который на первое время превратился в штаб строительства.

В пустынной степи, открытой всем ветрам, ближе к руслу Кальмиуса, закипела работа. Каждый день прибавлял рядов в кирпичной кладке, постепенно вырисовывались контуры мастерских, складов и через некоторое время, с наступлением зимы, над ними стал подниматься вверх металлический корпус домны.

– Мистер Хьюз, я с ума сойду с этими крестьянами! – Алан Нил, мастер с Мильвольского завода, решившийся отправиться в рискованное путешествие вслед за своим управляющим, был одним из тех англичан, что испытывали тягу к перемене мест и получали от этого удовольствие. О том, что будет нелегко, Алан знал, но это его нисколько не смущало. Со всей своей самоотдачей он приступил к действию.

– Что на этот раз, Алан? – Хьюз отвлёкся от документа, над которым работал, отреагировав на слова мастера, мявшего в руках свою шапку, словно школяр. – Струсите снег с плеч, мастер Нил. Я тут печь натопил, ваша одежда моментально промокнет. Я не хотел бы, чтобы вы оказались в числе тех несчастных, что легли на кладбище от простуды.

– В моём распоряжении пятнадцать крестьян. Ни один из них меня не понимает, я им всё показываю жестами и своим примером, но это понятно. Хуже другое. Они абсолютно не знакомы с дисциплиной и не имеют представления о времени. С началом смены я приказал бить склянки, вернее – бить кувалдой в рельс. Только на третий день удалось им объяснить, что пока такой же звук они не услышат, нужно продолжать работу.

– А, так это вам я обязан своей головной болью по утрам? – улыбнулся Хьюз.

– Абсолютно так, мистер Хьюз. Местные рабочие имеют обыкновение куда-то исчезать посреди работы. Потом они так же неожиданно появляются, и лица их выражают полную невинность. Нельзя ли как-то разбавить эту странную компанию? Вон, у Вильямса, только наши работают, так у него и дело движется.

– Видите ли, мой друг, Эд Вильямс ставит фундамент под домну. Согласитесь, этот фронт работы слишком ответственный, чтобы поручить его вашим подопечным. Других людей у нас нет. Чем быстрее вы найдете с ними общий язык, тем больше шансов на успех.

– Я займусь этим, мистер Хьюз. А пока могу ли я накладывать на них штрафы? Как это было всегда заведено у нас. Вот мои предложения, – на стол инженера легла бумага, в которой неуверенным почерком был начертан список нарушений и соответствующие им вычеты.

– Ну что же, ваша идея не нова, сам думал над этим. Скорее всего, вы правы, Нил. Уже пора. Проследите, чтобы штрафы не превышали дневной заработок.

– Спасибо, мистер Хьюз. Это поможет.

– Нил, не уходите… Попрошу Вас забрать письмо для отправки в Санкт – Петербург… – Хьюз обмакнул кончик пера в стеклянную чернильницу и, сосредоточившись, дописал последние несколько слов, после чего поднялся из-за единственного в комнате стола, служившего и письменным, и обеденным. Прохаживаясь по узкому проходу между печью и кроватью, инженер, нечленораздельно произнося себе под нос некоторые слова, декламировал текст письма:

«Милостивейший государь, настоящим спешу сообщить о положении дел на строительстве железоделательного завода Новороссийского общества.

Большие поддерживающие пилоны, ровно, как и железный наружный кожух печи, ныне собраны и установлены, так что внутренняя кладка из огнеупорного кирпича единственная работа, остающаяся для окончания печи, может быть проделана теперь под крышей, в укрытии от неблагоприятных влияний погоды, причем во время морозов внутри домны разводится и поддерживается огонь. Кирпичный фундамент под воздуходувную машину почти окончен, три котла для этой машины, которые я впоследствии, из-за больших размеров, прислал из Англии в разобранном виде – собраны и склепаны на местах и готовы к устройству…»

Вычитывая послание Великому князю Константину Николаевичу, Хьюз ясно представил себе, будто докладывает лично, и настолько вжился в роль, что кивал сам себе головой, соглашаясь с только что написанным на бумаге, размахивал свободной рукой и, удовлетворённый результатом, в конце щёлкнул пальцами. Потом же, поразмыслив меньше минуты, управляющий опять присел за стол и, быстро скрипя пером, дописал еще один абзац:

«Я возобновил разработку в угольной шахте № 1, которая была изначально вырабатываема князем Ливеном, и затем оставлена вследствие предполагаемого истощения. Насколько позволили обстоятельства, я применил к ней английскую систему разработки, я протянул внутри рудника узкоколейную железную дорогу, для более удобного подвоза угля. Такое устройство, насколько мне известно, впервые применяется в этой части южной России».

– Да, пожалуй, так будет лучше… – вслух размышлял Хьюз, не обращая внимания на присевшего на лавку возле входа мастера. – Пусть Великий князь привыкает к мысли, что английская система разработки – самая эффективная. Настанет время, когда нужно будет объясняться, зачем мы скупаем земли в округе и я смогу на пальцах показать, что лучшего распорядителя залежами угля, чем я, в Малороссии не найти… Да.

Сургуч поплыл в пламени свечи и капли его упали на конверт.

– Алан, положите это в нашу почту и, прошу вас, позаботьтесь о том, чтобы посыльный отправился немедленно.

Глава X

12 февраля 1871 г. Бахмутский уезд Екатеринославской губернии.

Новый, 1871 год начался с лютых морозов и метелей. Обжиг кирпича становился всё более затруднительным – наружная температура замедляла изготовление огнеупорного материала настолько, что мастер Вильсон практически постоянно находился в состоянии бешенства.

– Алан, чёртов выродок! Что мне делать с людьми? Где твой кирпич? – возле печки в домике мастеров, что стоял рядом с домной, раз в час по очереди собирались строители, чтобы отогреться и хоть как-то за положенные десять минут нагреть одежду и рукавицы. Эд Вильсон разразился гневной тирадой, как только в облаке пара, образовавшемся в дверном проёме после того, как дверь внезапно распахнулась, появилась долговязая фигура Нила.

– Можешь их распустить. А что? В домне тепло, сидишь себе возле костра, ноги в сухости… Они еще не согласятся уходить. И хватит орать, Эд! Я устал от тебя больше, чем от этого проклятого мороза.

– Сосунок! Я тебе неделю назад говорил, накрой уголь навесом! Чем ты теперь печь для обжига топишь? Ледяными глыбами? Это из-за твоей дурости мы стоим второй день! Мистер Хьюз в ярости, что я ему должен объяснить? Что Алан не услышал старшего мастера?

Нил снял шапку, сбил с неё ледяную корку, образовавшуюся от постоянного хождения из тёплого помещения кирпичного завода на улицу, где снежило уже который день, и приложил руки к печи, разглядывая свои узловатые, покрасневшие пальцы:

– Ты? Старший мастер? Ну, тогда ты, Эд, обязан знать всё!

Присутствующие при этой сцене рабочие с интересом наблюдали за развитием событий – всем на стройке было известно, что Нил и Вильямс друг друга на дух не переносят.

Алан Нил по молодости своей был горяч, но талантлив в металлургическом деле. На редкость талантлив. Зная это, мистер Хьюз, периодически задавая ему прилюдно трёпку за проступки, всё время затем прощал. Эдвард Вильямс, глядя на такое положение дел, не единожды предлагал своему управляющему понизить Нила до рабочего:

– Ему можно только коровник доверить, мистер Хьюз! И то, молоко прокиснет быстрее положенного.

– Эдвард, старик… В тебе говорит ревность к следующему поколению, которое наступает на пятки. Скольких ты не досчитался за месяц? Дик Пауэл – кровью харкал, сгорел в бреду, закопали. Стивен Невилл, наш молодчага Стивен… Рухнул с домны. Крис Эридж… Какой чёрт понёс его одного в степь в такой мороз? Я тебя просил, Эд, присматривай за Крисом, он тоскует, он подружился с бутылкой. Ты не уследил.

Вильямс повинно склонил голову. Да, он просил Стива не подниматься к колошнику, подождать, пока солнце растопит наледь на мостках… И виски он у Криса забрал, но тот нашёл в Александровке у какой-то бабки винокурню и таки напился этого их отвратительного, вонючего зелья.

– Кто у нас остался, Эд? Ответь мне, и тогда я, может быть, приму твои аргументы.

Поза старшего мастера не изменилась. Он стоял перед управляющим, потупив взгляд в пол, широко расставив ноги в грязных сапогах, и шумно дышал, плотно сжав губы в тонкую линию.

– Молчишь? Парень с металлом на «ты». Он его чувствует. Пока стройка идёт, может быть он и не из лучших, а как плавка начнётся – помянешь моё слово… Ну не стоять же тебе у домны одному круглосуточно?

Только этот последний разговор с управляющим, состоявшийся несколько дней назад, сдерживал сейчас Вильямса от решительных действий.

– А если старший мастер знает всё, то пусть он объяснит, кто залил позавчера угольную кучу водой? А главное, зачем? А может это ты, Эд? – неторопливо сказал Нил, не отрывая взгляда от своих рук. – Ты же ходишь к мистеру Хьюзу, поливаешь меня грязью… А теперь, вот, кучу полил, и Нилу кранты пришли – есть следующий повод жаловаться. Почему бы нет?

Несмотря на свой почтенный возраст – Вильямсу было уже под шестьдесят, он выделялся среди земляков крепостью руки и размером кулака, который тут же с размаха влетел в челюсть Алана Нила.

– Ставлю шиллинг на старого! – воскликнул один из рабочих, резко вскинув вверх руку.

Нил от неожиданного удара отлетел к печи, но на ногах устоял, и тут же, головой вперед ринулся на обидчика. Пытаясь увильнуть от такой неординарной атаки, Вильямс сделал шаг в сторону, опрокинув ногой ведро с водой, но это его не спасло – старший мастер после борцовского приёма Нила свалился на мокрый пол, где его и дальше настигали молодецкие удары Алана.

Толпа вокруг взревела, и звук этот в небольшом помещении мастерской, многократно отразившись от стен, создал ощущение присутствия на арене.

Руки взметались то тут, то там, и рыжий работяга, первый поставивший шиллинг, уже не следил за схваткой, а запоминал ставки.

– Сверху, сверху!

– Вставай, Эд, я поставил на тебя!

– Только руками, только руками!

Крики со всех сторон раззадоривали и без того разозлённых участников так неожиданно случившейся схватки.

Вильямс, сумев таки подняться на ноги, яростно откинул ногой кадку из-под воды и принял боксерскую стойку, но Нил, понимая, чем ему грозит прямое попадание «кувалды» Вильямса в голову, предпочитал держать дистанцию. Тем более, что борьба ему была больше по душе – он считал этот вид спорта более умным, чем бокс и владел несколькими эффективными приёмами.

Так, отступая, Нил незаметно для себя, упёрся спиной в угол. Поняв, что оказался в ловушке, молодой англичанин предпринял еще одну попытку атаковать Вильямса в ноги, но его постигла неудача – правый кулак старшего мастера угодил ему в ухо, по касательной, сверху вниз. Этого было достаточно, чтобы Нил, сцепив зубы от боли, схватился за ухо и немного выровнял корпус, открыв голову. Тут его и настиг решающий удар Вильямса, в который он вложил весь свой долгий боксерский опыт, оставшиеся силы и накопившуюся за многие месяцы злость. Алан не успел никак отреагировать, а лишь свалился на пол со специфическим звуком, и только спустя пару минут смог прийти в себя, даже после того, как его окатили водой.

В это время рыжий букмекер быстро собрал ставки, раздал причитающееся победителям и удовлетворённо подсчитал свой выигрыш.

Вильямс, отпив воды из большой кружки, смыл кровь с костяшек кулаков, даже не разобравшись, его она, или поверженного ним наглеца:

– Сегодня тут сидишь, щенок! Обсыхаешь! Не хватало мне ещё, чтобы ты воспаление подхватил, – рявкнул старший мастер в сторону Нила, с безразличным выражением лица вытиравшего кровь, сочившуюся из разбитой нижней губы.

– О’Гилви! – Вильямс окликнул того самого любителя ставок, единственного ирландца среди всех, кто прибыл на стройку. – Бери своих ребят, ломы и бейте кучу. До заката перетащить всё внутрь. Там печь, за ночь более-менее оттает. Уголь из шахты не привезут – волы вязнут в снегу. И чтобы завтра был кирпич. Хоть сдохни там, понял? А за доверие спасибо. Следующий раз ставь перед ударом.

– Сделаем, мастер Вильямс! – весельчака О’Гилви, казалось, больше всего расстроила в этой истории не перспектива провести остаток смены с ломом на морозе, а то, что сорвался неплохой куш.

Наступил черёд греться для следующей смены и джентльмены направились к выходу, уступив место возле печки своим промёрзшим насквозь коллегам.

Удовлетворённый своей физической формой и тем, что руки помнят навыки, полученные в боксёрском клубе много лет назад, Вильямс направился в сторону саней, чтобы прибыть к мистеру Хьюзу быстрее, чем до того донесется весть о стычке с Нилом.

Проворный и поворотливый О’Гилви уже громко кричал на весь двор, отдавая команды своим парням – будто из ниоткуда появились «козы»[23], изготовление которых уже началось в механической мастерской – наспех сооруженном, но хорошо оборудованном с точки зрения слесарного дела сарае. Двое вооружились кирками, двое – ломами, остальные стояли с лопатами, готовые нагружать передвижные бункеры.

Уж было собрался Вильямс отправиться в путь, как его взгляд задержался на маленькой точке, медленно продвигавшейся от линии горизонта в сторону стройки по тому месту, где до снегопада была дорога, ведущая на восток.

Пара коней, запряжённая в сани, с трудом пробиралась через высокий снег, понукаемая хлыстом извозчика. Через три четверти часа, ориентируясь на башню домны, возница доставил своих пассажиров к нужному месту.

Путники являли собой печальное зрелище – пассажир и его извозчик были защищены от холода громадными овчинными тулупами до самых пят, однако, лица их, прикрытые лишь шерстяными платками, явно пострадали от колкого зимнего ветра.

– Кто здесь старший? – довольно прытко спрыгнув с саней, пассажир с удовольствием нагнулся сначала вперед, а потом назад, разминая спину после долгого пути, отчего Вильямс сделал умозаключение, что ехали эти сани с самого утра. Чтобы отправиться в такую погоду в путь ночью, нужно было быть форменным самоубийцей.

Оглядев гостя, старший мастер обратил внимание, что под тулупом тот носит мундир русского морского офицера.

– Don’t understand[24]! – развел руками Вильямс и, к своему удивлению, тут же услышал родную речь в ответ.

– Where is mister Hughes[25]? – спросил почти без акцента офицер.

– Он у себя в конторе, которая служит ему и домом, только час назад отбыл работать с бумагами, – ответил мастер на английском.

– А вы…? – вопросительный взгляд визитера поставил мастера в неудобное положение, хотя сам гость тоже не представился.

– Старший мастер Вильямс, – Эдвард сделал движение вперед, пытаясь подать руку, но офицер совершенно не отреагировал на его душевный порыв, чем смутил англичанина вторично.

– Скажите, старший мастер Вильямс, я не слишком вас отвлеку от текущих дел, если попрошу сопроводить меня к управляющему, мистеру Джону Хьюзу?

– Я как раз собирался к нему с докладом о проделанной за прошлую смену работе. Следуйте за мной, тут не далеко, – англичанин показал рукой на пригорок, где под слоем снега угадывалась группа строений.

Выезжая со двора мастерских, офицер остановил свой взгляд на группе рабочих, усердно разбивавших промерзший уголь – те рубили его так, будто вторично добывали из пласта.

Спустя четверть часа кони притащили сани к неказистой с виду хате, больше похожей на сторожку, чем на постоянное жилище. Однако, наблюдательный взор офицера отметил, что ночной снег убран, и повсюду, где сугробы были навалены вдоль плетеной ограды, были собачьи следы – не иначе, животные резвились, перепрыгивая через ранее недоступную ограду.

Предположение визитёра оказалось справедливым – только Вильямс провёл его за ограду, как в ближнем сарае раздался лай нескольких собак, почуявших чужака.

– Мистер Хьюз, вас спрашивает господин… – теперь уже Вильямс вопросительно смотрел на гостя, отдавая ему должное.

– Лузгин. Адъютант Великого князя Константина Николаевича, капитан второго ранга, – представился офицер, и тут же продолжил, не давая Хьюзу даже малейшей возможности проявить гостеприимство. – Имею предписание Его Императорского Высочества, Великого князя Константина Николаевича о проведении инспекции строящегося завода Новороссийского общества в соответствии с указанным перечнем вопросов. Прошу.

Лузгин протянул управляющему бумагу, написанную на русском языке и скрепленную печатью канцелярии Военного министерства.

Хьюз учтиво улыбнулся, по достоинству оценив весь официоз, произнесённый капитаном на английском, и, для приличия взглянул на бумагу.

– Можете не сомневаться, господин Хьюз, я могу перевести вам содержимое этого документа, подтверждающего мои полномочия.

– Нет, что вы, что вы… Я вижу, что передо мной стоит морской офицер, а кроме того – посланник Великого князя.

«Пока почта дошла в Петербург, пока этот капитан добрался в наше захолустье… а конверт свой я отправил в начале декабря. Получается, Великий князь направил инспекцию практически сразу после получения моего письма с отчётом… Интересно, это гнев или недоверие?…» – размышлял Хьюз, учтиво улыбаясь Лузгину.

– С чего желаете начать, господин адъютант Его Императорского Высочества? Может с чая? Вы проделали долгий путь…

– Не стоит беспокоиться, у меня мало времени. Буду признателен получить от вас лично ответы на мои вопросы. Для этого нужно вернуться на завод, пока не стемнело.

– Воля ваша. Я вашем распоряжении, – с готовностью отреагировал управляющий, надевая тулуп.

Глава XI

13 марта 1871. Лондон.

Лица присутствующих в зале дипломатов, как положено в их профессии, не выражали ровным счётом ничего. Учтивые улыбки, протокольные рукопожатия, пристальные взгляды сквозь пенсне и монокли – все эти обязательные атрибуты международной конференции были в наличии в этот день в Лондоне.

Два месяца подряд эти люди воевали друг с другом, используя весь дипломатический арсенал. От того, что в этих боях не проливалась кровь, не топились корабли, не разрушались редуты, упомянутое сражение не стало менее драматичным.

«Во имя бога всемогущего. Е.в.[26] император всероссийский, е.в. император германский, король прусский, е.в. император австрийский, король богемский и пр. и апостолический король венгерский, глава исполнительной власти Французской республики, е.в. королева Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, е.в. король итальянский и е.в. император оттоманский почли необходимым собрать своих представителей на конференцию в Лондоне, дабы сговориться, в духе согласия, о пересмотре постановлений трактата, заключенного в Париже 30 марта 1856 года, относительно мореплавания на Чёрном море…»

Ежедневные депеши действительного тайного советника, посла России в Великобритании Бруннова в адрес министерства иностранных дел для доклада императору свидетельствовали о том, что «дух согласия» частенько обходил зал переговоров стороной.

Истощенный перипетиями последних двух недель, лорд Клиффорд стоял неподалёку от Уполномоченного Её величества, королевы Виктории, лорда Градвилля, оглядывая присутствующих, обращая внимание на самые мелкие детали: кто с кем перешёптывается, как ведут себя русские, где в этот момент французы.

Казалось, в этот час в зале переговоров сконцентрировалась энергия всех европейских монархов, дипломатов и шпионов.

– Лорд… – вполоборота обратился к Клиффорду Британский уполномоченный, улыбаясь попутно кому-то из коллег. – Как долго мне ещё ждать от Вас вестей? Дипломатия не терпит молчания. У нас в распоряжении всё меньше времени. Мне нужно принимать решение…

Члены делегаций сосредоточенно перечитывали переводы статей Конвенции, отменявшей некоторые положения Парижского мира.

– У меня нет для вас вестей. Пока нет.

– Лорд… – повернувшись к окну, Грандвилль уже не скрывал своего раздражения: этого авантюриста Клиффорда ему навязал кабинет, и всё, чем он, Грандвилль, занимался последние два месяца, вгрызаясь в каждую букву, предложенную русскими, зависело от того, выполнит Клиффорд свою миссию, или нет. Меньше всего Грандвиллю нравилось то, что он, известный переговорщик, имел своей задачей тянуть на переговорах время, тогда как шпионы Клиффорда должны были дать Форин-оффису[27] хоть какие-то аргументы для давления на только что занявшего свой пост главу исполнительной власти Франции Луи Адольфа Тьера.

– У вас был месяц, лорд, и теперь вы хотите сказать, что дело в считанных часах? – шелест бумаг в зале переговоров естественно, не смог заглушить слова британского Уполномоченного, но на них никто не обратил внимание. Его раздражение сквозило последние дни во многих речах и жестах, пробивалось сквозь витиеватый язык дипломатии и вызывало хорошо скрываемую радость русских и немцев.

– Я ничего не хочу сказать. У Вас своя работа, у нас – своя.

– Если в течение ближайших полутора часов я не получу от Вас никакой информации по событиям в Париже, то документ будет подписан, – прошипел Грандвилль, выражая своим тоном всю нелюбовь профессионального дипломата к шпиону военного ведомства.

Оба упомянутые лорда ждали срочную депешу из Парижа, куда с секретной миссией отправился лорд Грэхем.

В эти дни в столице Франции было не до протоколов. Поражение в кратковременной схватке с Пруссией и фактическое пленение Наполеона III родили Третью республику, которая разрушила всё, что связывало французов с империей, и первыми пали условности.

В назначенное время английский морской офицер Грэхем, принадлежность которого к флоту выдавала только неизменная выправка, прибыл на аудиенцию к Главе исполнительной власти Франции, месье Луи Адольфу Тьеру.

– Месье Тьер, моя миссия имеет своей целью открыть ворота для будущего сотрудничества двух великих европейских держав, – Грэхем, понимая, насколько сложна его миссия, предпочёл начать комплимента.

– Не скрою, лорд, я удивлён вашим визитом. Британия, без сомнения, великая европейская держава, но слышать от вас такие речи в адрес мой родины на фоне нашей многолетней вражды – это удивительно. Британский лев попал в мышеловку? – очень невысокого роста, слегка полноватый Тьер рассматривал англичанина сквозь стёкла своих очков с нескрываемым превосходством.

– Меня предупреждали о том, что с некоторого времени в Париже не церемонятся в выражениях, и я к этому был готов, мсье… – откровенный укол главы исполнительной власти Франции, опытнейшего политика демонстрировал не столько ненависть к англичанам, сколько некоторое пренебрежение. Цель отдалялась, даже еще не замаячив на горизонте.

– Кабинет Её Величества уполномочил меня выступить с предложением, возможно, несколько неожиданным, но от того не менее актуальным, – продолжил Грэхем, проглотив обиду. Сейчас было не до сантиментов.

– Готов выслушать Вас, лорд! Последний французский посол, граф Гренвиль, покинул берега Сены ровно тридцать лет назад. Я успел соскучиться за британским акцентом! – энтузиазмом и острым языком Тьер, казалось, пытался компенсировать свой катастрофически малый рост. Необходимо заметить – это ему удавалось блестяще.

– Господин Глава, если позволите, я обращусь к сути вопроса… – попадись ему этот карлик на поле боя, от него остались бы для истории только запачканные кровью дужки очков, а сейчас он, потомственный военный, единственный мужчина, оставшийся в живых в роду Грэхемов, должен, проглатывая колкости, соблюдать некие условности, навязанные его положением просителя. Будь проклят этот Клиффорд, заславший его сюда в штатском костюме!

– Да, да, конечно. Я весь во внимании, – в каждом слове Главы сквозил сарказм.

– Вам, месье, прекрасно известна обстановка в Европе. Все против всех. Равновесие шаткое и может быть нарушено в любой час, в любую минуту.

– Эффект бабочки! – многозначительно заметил француз. От того, к кому она прилетит, зависит, куда склонятся весы. Вы, Грэхем, сейчас сами в роли этой бабочки, или намерены поделиться мыслями, как её приманить?

– Для такого хрупкого насекомого я великоват, месье Тьер, но, похоже, у меня есть ответ на Ваш вопрос.

– Обещаю больше не перебивать, – Тьер уселся за свой громадный стол, и принялся перебирать бумаги.

Это было уж совсем откровенным плевком в сторону посланника кабинета Её Величества. Грэхем встал и продолжил, возвышаясь над ненавистным собеседником. С высоты его почти двухметрового роста человек, сидящий за письменным столом первого человека Франции, постоянно подёргивающий плечами, будто сюртук доставлял ему постоянное неудобство, казался теперь беспомощной жертвой. Один удар по голове массивной чернильницей, и ход истории, возможно, кардинально изменится. А Грэхемам не привыкать жертвовать жизнью. Их род весь полёг в морских баталиях.

Британский посланник вовремя вернул себя в реальность и наступил на горло своему самолюбию:

– Конечно, Франция сейчас на перепутье, и количество внутренних проблем может на некоторое время ослабить позиции Парижа на международной арене…

– Уверяю вас, Грэхем, со своими проблемами мы справимся сами. Ваша излишняя дипломатичность может служить примером того, как не нужно проводить переговоры. Ах, да… Я же обещал не перебивать.

– Ни для кого не секрет, что свергнутый Наполеон III симпатизировал России вопреки официальной позиции Франции. Значит ли установление республики, что Британская корона вправе рассчитывать на военный союз против русских сродни тому, что помог сокрушить их в Севастополе?

– Корона ищет союзников? – вопросил Тьер, глядя на англичанина поверх своих больших очков.

– Корона рассматривает различные варианты. Обострение не исключено. Особенно в свете проходящей в Лондоне конференции. Заключив тайный союз, две великие морские державы могли бы, во-первых, сдержать Пруссию в северных морях, а во-вторых, это развязало бы нам с вами руки на переговорах. Право силы еще никто не отменял, и Вильгельм, диктующий условия Парижу, тоже явление временное. Возможно, заручившись взаимной поддержкой, мы смогли бы диктовать условия русским.

– На что вы намекаете, Грэхем? – удивлённо спросил Глава.

– Объединив усилия, Франция и Англия смогли бы сорвать подписание Конвенции. Только наших усилий для этого не достаточно.

– Но конференция завершается уже сейчас, сегодня!

– Документ не подписан. У нас есть ещё несколько часов для согласования общей позиции, месье Тьер.

– Скажите, Грэхем, вы специально просили аудиенцию в этот день? Вы правда считаете, что я могу пойти на этот скорый и необдуманный шаг из-за прилива ностальгии по Крымской коалиции?

– Лучшие решения, и особенно в политике, принимаются спонтанно. Ни один враг их не просчитает и не успеет отреагировать.

– В вас сейчас говорит военный, а мы не на поле боя. Уверен, что вы наслышаны о моём дипломатическом опыте, – Тьер, по-прежнему нервно подёргивая плечом, встал и, заложив руки за спину, подошёл к британскому посланцу. Глядя на того снизу вверх, Глава продолжил.

– Так вот, мой опыт подсказывает мне обратное – всякий экспромт в дипломатии чреват разрушительными последствиями. Может быть, вы имеете иллюзию, что письмо Горчакова, с требованием вернуть им право иметь флот, разосланное коалиции, тоже было экспромтом?

Грэхем молчал, опасаясь сказать лишнего.

– Да, вы молчите так же, как и тогда, когда немцы громили нас под Седаном. Где же были тогда ваши союзнические устремления? Нееет… – протяжно ответил сам себе Тьер. – Вы ждали, чем закончится самонадеянная выходка нашего императора. Вы со своих островов наблюдали за тем, как Пруссия громит Францию, вы наслаждались. И теперь вы заплатите за просмотр этого представления. Ни на какое письмо русские не решились бы, не получи они поддержку пруссаков. Хотя бы на словах. Итог: Франция потерпела унизительное поражение от Пруссии и теперь ввергнута в хаос, а Россия вполне прогнозируемо воспользовалась ситуацией и навязывает условия. Браво, император Александр, браво, Горчаков! Где была Корона?

– Могу я считать эту вашу убедительную речь отрицательным ответом?

– Меня это удовлетворит. Можете так считать.

– Тогда, господин Глава, разрешите откланяться… – Грэхем щелкнул каблуками, кивнул головой, и с нескрываемым раздражением, не дожидаясь ответа хозяина кабинета, направился к двери.

Через час в зал заседаний Лондонской конференции, не издавая лишнего шума, зашёл клерк, держащий в руке телеграмму. Незаметный чиновник нашёл глазами лорда Клиффорда и, обходя стороной присутствующих, практически вдоль стены подошёл к окну, возле которого стоял лорд.

Ни слова не сказав, клерк отдал лорду бланк и удалился, не обращая на себя внимания присутствующих.

Клиффорд поймал себя на мысли, что он последнее время теряет самообладание – руки мелко подрагивали, предательски выдавая тремор через тонкую бумагу бланка телеграммы.

«В Париже провал. В Малороссии действуйте согласно утвержденного нами плана. Подробности согласуйте с новым военно-морским министром. Беру отставку. Чайлдерс.»

Подняв глаза, Клиффорд встретился с вопросительным взглядом британского Уполномоченного на конференции Грандвилла. Красноречивым кивком головы лорд обозначил суть телеграммы.

– Уважаемые господа, на правах принимающей стороны, если у делегатов не возникло вопросов к переводу и все удостоверились в том, что текст, изложенный на бумаге, соответствует достигнутым договоренностям, предлагаю перейти к церемонии подписания итогового документа. Уверен, что настоящая конференция останется в истории дипломатии, как мероприятие, пропитанное духом согласия и взаимопонимания, как пример мирного решения всех спорных вопросов. Воистину, нет ничего невозможного за столом переговоров, если стороны руководствуются искренними добрыми намерениями.

Глава XII

24 апреля 1871 г. Бахмутский уезд Екатеринославской губернии.

Мастер Вильямс наконец-то нашёл время набить трубку табаком из своего кисета.

Последние несколько суток он провёл на ногах. Несколько раз поднимался к колошнику[28], контролировал загрузку домны, прислушивался к равномерному звуку, издаваемому воздуходувной машиной, пытаясь найти в тонах этих металлических звуков какой-то изъян, пробовал на ощупь шихту[29], велел вызвать еще одну смену в резерв и уволил пьяного крестьянина из Александровки, напившегося еще до розжига домны.

– Эдвард, вы мне категорически не нравитесь. У вас красные глаза и озабоченный вид. Отдохните. Не хотите идти домой, отоспитесь в комнате мастеров, – управляющий положил ему руку на плечо, заглядывая в глаза.

Вильямс, раскуривая трубку, глубоко закашлялся.

– Как я скучаю за правильным табаком, мистер Хьюз… И за чаем.

– Уж и не знаю, когда в Таганрог придёт корабль. Давно не было. Просил передать мне запасов. Вам перепадёт, Эдвард.

Управляющий Новороссийского каменноугольного, железного и рельсового производства кардинально отличался сегодня своим внешним видом от того, каким его привыкли видеть за последние полгода – он был одет в новый костюм и туфли, которые он поклялся надеть именно в этот день. Сегодня, после шести месяцев работы на износ, ежедневного напряжения и нервотрёпок, должен был настать новый этап его жизни, к которому уже немолодой, но энергичный валлиец шел несколько лет.

– Я спал, мистер Хьюз, в мастерской спал… – Эдвард Вильямс налил себе из чайника воды и выпил её залпом, будто своё любимое прохладное пиво, вкус которого он вспоминал ежедневно.

– Смотри, Эдвард, чтобы глаза от усталости не закрылись в самый нужный момент. Сейчас идёт дутьё, Нил отлично и сам справится.

– Мистер Хьюз! – в глазах Вильямса загорелась та самая валлийская искорка, которая появлялась в момент наивысшего раздражения, – я домну грузил, я и металл пущу! Этот выскочка пусть учится, мал еще сосунок на домне командовать.

– Прекратить! – негромко сказал Хьюз, но при этом его обычно добродушное лицо моментально налилось кровью, и без того круглые глаза стали ещё выразительнее, а руки сжались в кулаки, почти не уступавшие в размере кувалдам Вильямса. – Здесь я буду решать, кто и чем будет командовать!

Голос управляющего стал угрожающе низким, и взгляд исподлобья усиливал этот эффект.

– Ты зарываешься, Эд… Последнее время ты стал невыносим! До сих пор я списывал это на твою усталость, но всё же вижу, что здравый смысл и рассудок покидают тебя с каждым днём всё больше. Только многие годы нашей совместной работы сдерживают меня от резких решений, но ты постепенно теряешь моё доверие, Вильямс, и это – самое худое, что может произойти…

Вильямс встал, заправил в голенища сапог штаны и, приняв стойку военного на параде, набрал полные лёгкие воздуха, но потом выдохнул, как та воздуходувная машина, и, ненадолго задумавшись, таки изрёк свою мысль:

– Мистер Хьюз! Я давно заметил, что вы на меня косо смотрите последние месяцы. С чего это? С тех пор, как Нил в мастерской получил от меня своё, вижу, всё стало не просто. Да что вы хотите он меня? Простите, не сдох как Невилл, не спился, как Эридж, что ж теперь?

– Ты идиот, Эд! К тому же, еще и неблагодарный идиот! Нет хуже порока, чем глупость, Эд! – Тут же приструнил разбушевавшегося земляка Хьюз, тем более, что в помещение для мастеров без предупреждения ворвался О'Гилви, глаза которого выражали, мягко говоря, обеспокоенность:

– Мистер Хьюз! К нам гости! Целая делегация!

Управляющий раздосадовано глянул в сторону Вильямса и процедил сквозь зубы:

– Свою полезность делом надо доказывать, а не кулаками, или языком… Пошли! Кажется, я догадываюсь, кто к нам прибыл…

Не дожидаясь, пока Вильямс наденет кепку и проследует за ним, Хьюз решительно двинулся к выходу, где, практически лицом к лицу, столкнулся с официальными лицами, прибывшими к пуску первого металла.

В своих предположениях управляющий не ошибся: возглавлял комиссию тот самый морской офицер, посетивший строящуюся домну два месяца назад, в конце зимы. Это было очевидно по тому, как эмиссар Великого князя Константина задавал тон в разговоре и по тому, что он постоянно находился на шаг впереди остальных.

Вильямс, проследовавший следом за своим шефом, сделал над собой громадное внутреннее усилие, чтобы сменить гневное выражение лица если не на благостное, то хотя бы, не выдавать посторонним своего душевного волнения. Действительно, сегодня такой день…

– Господа, позвольте представить, – Лузгин снял желтые перчатки, сложил их вместе и повернулся к своим спутникам. – Господин Хьюз. Управляющий Новороссийским обществом каменноугольного и железоделательного производств.

Ни от одного из присутствующих не ускользнуло то, какими колкими взглядами обменялись адъютант Великого князя и управляющий заводом, однако, это заняло всего лишь мгновение, и последующие интересы дела оставили эту тонкость в прошлом.

Заложив руки за спину, Хьюз, едва уловимо покачиваясь, отпустил в сторону Лузгина кивок, предусмотренный этикетом, и с интересом стал ждать развития событий, ибо, если в прошлый раз капитан Лузгин прибыл один, то теперь с ним были несколько человек, одетые в мундиры горного департамента.

Прочитав вопрос в глазах управляющего, Лузгин продолжил на официальной ноте и английском языке:

– Господин управляющий, разрешите отрекомендовать вам моих коллег, уполномоченных как и я, лично удостовериться в ваших успехах и дать им объективную и непредвзятую оценку.

– Буду польщён… – управляющий на секунду отвлёкся и, едва повернув голову в сторону Вильямса, дал том указание к пуску металла собрать людей.

– Что-то не так? – поинтересовался адъютант, провожая взглядом удаляющегося быстрым шагом Вильямса.

– Нет, что вы… Вы как раз вовремя, господин Лузгин. Вовремя… – Хьюз со свойственной ему жизнерадостностью потёр руки, будто в предвкушение чего-то очень желанного и затем, расплывшись в улыбке, снова заложил их за спину, слегка подал вперед голову, подняв вопросительно брови в ожидании продолжения речи офицера. От этого фигура его приобрела вид несколько комичный, но вместе с тем, доброжелательный.

«Экий хитрец… Только с виду простак провинциальный. Играет как на лучших питерских подмостках… Давно ли взглядом сверлил…» – капитан, отступив на шаг в сторону, представил управляющему специалистов, которые с ним прибыли:

– Надворный советник Летуновский, начальник Луганского горного округа, Мещерин, Иван Фёдорович, насколько я знаю, мистер Хьюз, вы знакомы…

– Точно-с… – инженер Мещерин ответил за англичанина, – имел честь сопровождать мистера Хьюза в его геологических изысканиях.

– Господин Горлов, Пётр Николаевич. Горный инженер и известный у нас строитель железных дорог, – невысокий человек с пышными усами и уже поседевшей бородой кивнул в сторону англичанина. – А это – коллежский советник Желтоножкин, управляющий Горной и Соляной частями в Области Войска Донского.

– Мне лестно видеть в столь торжественный для нас день таких почтенных гостей, – мистер Хьюз говорил на английском и Лузгин делал перевод для коллег, потому их реакция, выраженная в обязательных улыбках, полных официального почтения, следовала с некоторым опозданием.

Лицо самого адъютанта не выражало ничего кроме желания как можно скорее покончить с этими, обязательными в данном случае реверансами и побыстрее преступить к делу.

Два месяца назад, когда он нагрянул сюда без предупреждения, ему удалось увидеть состояние дел в том виде, в каком оно велось ежедневно. Из правил военной тактики и своего личного военного опыта Лузгин хорошо усвоил, что противник, застигнутый врасплох, пребывает некоторое время в растерянности.

Конечно, имея задачей своей миссии разобраться в делах Новороссийского общества, адъютант Его Императорского Высочества понимал, что едет не на войну, но ни на секунду капитан Лузгин не упускал из вида, что иметь дело будет с англичанами – заклятыми врагами флота, в котором он служил. А уж если говорить об истинной и скрытой цели – обеспечить Николаевские верфи качественным бронированным листом, так и вообще можно было считать руки капитана связанными – испортить отношения с англичанами, значило бы совершеннейшим образом навредить Морскому министерству: «… в отношениях с господином Хьюзом вы будете соблюдать достаточную осторожность…» – значилось в командировочном предписании адъютанта.

– Могу я поинтересоваться целью визита столь представительной делегации? – в голосе управляющего сквозила некоторая ирония, не поддававшаяся тонкостям перевода.

Хьюз отлично помнил текст того доклада, который капитан Лузгин подал Великому князю Константину после своей инспекционной поездки на строящийся завод. Каждую строчку помнил. И по каждой из них ему пришлось отчитываться, оправдываться, применять все свои дипломатические и ораторские способности, чтобы убедить Великого князя, что дело не провалится, что металл будет. Один только Бог знает, чего ему это стоило в прямом и переносном смыслах.

– Сегодня 24 апреля, мистер Хьюз. Нет ничего удивительного, что мы здесь, не так ли? Именно эта дата обозначена в ваших обязательствах перед Государем. Сегодня должен быть чугун.

– О, господин капитан второго ранга, наша последняя встреча отложилась у меня в памяти. Я не сомневался, что мы сегодня увидимся. Даже не решался металл пускать без вас… – хитрая улыбка повисла на лице управляющего. – Нужно еще немного подождать, не более часа. Пока извольте проследовать за мной – небольшой экскурс по предприятию, так сказать.

Спустя час на небольшой площадке перед домной присутствовали все члены комиссии, сопровождаемые Хьюзом, и несколько десятков местных жителей, экстренно созванных Вильямсом для придания событию некоторого оттенка торжественности.

Сияющий мистер Хьюз, пошептавшись с Аланом Нилом, совершенно не боясь запачкать парадный костюм, взобрался на подводу, предусмотрительно доставленную к месту импровизированного торжества и, глянув на часы своего хронометра, будто убедился в том, что уже пора держать речь.

– Друзья мои, я помню каждый день с прошлой осени, прожитый вместе с вами в этой степи! Я помню каждого, кто шёл со мной сюда, кто оставил милую родину и рискнул вместе со мной! Да, некоторые не выдержали испытаний и вернулись, но судить я их не в праве!

Лузгин негромко пересказывал своим спутникам суть сказанного, но слова его не доносились до крестьян, ни слова не понимавших из речи англичанина.

– И еще я помню тех, кто нашел на этой земле своё последнее пристанище…

Валлийцы сняли кепки и склонили головы и вместе с ними на минуту замолчали все присутствующие.

– Лучшей памятью для наших земляков будет металл, который сейчас мы выпустим на свободу! Это первый металл, это первый шаг на большом пути! У нас всё с вами впереди! Много работы, очень много! Мы будем плавить по триста пудов в сутки! – эти слова, сказанные скорее в адрес капитана, вызвали в среде англичан оживление и аплодисменты.

– И для этого… – Хьюз буквально пальцем указал в сторону Лузгина, – мы выписали из Англии дополнительные механизмы и машины!

– Шо він каже? – шептались мужички, сорванные со своих подворий на торжественное мероприятие.

– Та може шось за завод той…

– А теперь – пришла пора, друзья мои, увидеть плоды нашего труда! – управляющий махнул рукой и Алан Нил передал эту команду рабочим, принявшимся выбивать глиняную пробку.

Со второго удара затвор был разрушен, и по желобу потекла яркая, солнечного цвета лава. Жидкий металл шёл поначалу нехотя, лениво, но потом, сформировав ручей, полился равномерным потоком, вызывая на лицах металлургов радостные улыбки.

– Ну вот, господин Лузгин, изволите с коллегами скромно отобедать в узком кругу? Отметить нашу маленькую совместную победу. У меня на этот случай есть запас прекрасного портвейна из самой Португалии, – Хьюз излучал радость и готов был расцеловать адъютанта.

– Так вы же сами сказали, мистер Хьюз, всё только начинается. С удовольствием составлю вам компанию, когда мы закончим свою работу. Если вы не против, мы еще походим, посмотрим, поговорим с людьми… Искренне рад за вас, искренне, – рука капитана, протянутая управляющему, означала перемирие, но англичанин понимал, что этот офицер не из тех, кто собираёт пену и тем удовлетворится. Этот не успокоится, пока не разберет всё по косточкам.

– Ну, воля ваша. Вас будет сопровождать мастер Вильямс, – решение это Хьюз принял спонтанно, поддавшись эмоциям. Он лично целый час водил гостей вокруг домны, отвечал на вопросы спутников капитана, рассказывал о руде, нахваливал английские механизмы. Они побывали в каждом помещении, узнали в деталях ближайшие планы строителей завода, понимающе кивали головами, когда управляющий рассказывал обо всех перипетиях доставки грузов из Таганрога и тех жертвах, которые случились за время возведения доменной башни, но этого оказалось недостаточно.

Управляющий, с трудом скрывая раздражение, откланялся и с несвойственной тучным людям лёгкостью запрыгнул в двуколку. Парадный сюртук, который он не одевал уже несколько месяцев, был явно великоват и сидел на мистере Хьюзе мешковато и некрасиво, образуя складки и бугры. Пытаясь их расправить, Хьюз сильно дёрнул полу сюртука вниз, от чего отлетела золочёная пуговица. Чертыхнувшись на родном языке, англичанин хлестнул коня и тот, резко взяв с места, опрокинул наездника на спинку двуколки. Только экипаж отъехал с места и ругательства Хьюза стихли, заглушаемые топотом копыт его коня, как несколько чумазых пацанов, живо интересовавшихся жизнью завода, кинулись искать в дорожной пыли яркую пуговицу.

«Копает, чёртов капитан, копает… Нет доверия у великого князя…» – мистер Джон Джеймс Хьюз, славился не только своим обаянием и широтой души, но и взрывным характером. Сейчас оставлять почтенную комиссию в одиночестве было верхом безрассудства, но управляющий себя хорошо знал – ему следовало остыть, чтобы не «наломать дров», как говорят эти русские.

«Ну, раз так, то ладно… В Англии одной моей телеграммы куда следует, было бы достаточно, чтобы успокоить этого ретивого служаку. Тут иначе, тут я в чужаках хожу. Пока что в чужаках… Хьюз обещал – Хьюз сделает…» – все мысли управляющего катастрофически портили ему настроение, заставляя мрачнеть и всё чаще хлыстать коня.

Глава XIII

25 апреля 1871 г. Завод Новороссийского общества каменноугольного, железного и рельсового производств. Бахмутский уезд Екатеринославской губернии.

Ранним утром, прибыв к домне с целью продолжения инспекции, капитан Лузгин с коллегами обнаружили некоторое оживление, не свойственное плановой работе металлургического предприятия.

Первое, что бросилось в глаза – полное отсутствие местных рабочих.

– Где батька твой? – строгий вопрос капитана нисколько не смутил босоного хлопчика, одетого в длинную рубаху с кепкой на голове, которая была ему явно велика, отчего постоянно валилась набок.

– Так, а как вчера вы, господин хороший, со своими анженерами как в опочивальню проследовали, так Вильямс тут так орал, что крыша подымалась.

– А ты что, слышал? – Лузгин уже нащупал в кошельке копейку и сорванец это заметил.

– А як жеж! Мы тута завсегда глазеем. Коров наших вон, Ванька пасёт, а мы тута. Завтра я пасти буду, а Ванька глазеть будет. Анженером стану, точно вам говорю, господин хороший! – пацанёнок свистнул, отработанным движением вставив два пальца под язык, и откуда не возьмись, появились еще несколько таких же как он, лихих местных сорванцов. Пока друзья приближались к месту сбора, малой выразительно взглядом указал на монету в руках капитана.

– Дядь, не жмись! Господь всё видит! – раздалось из-под кепки.

Оценив напористость и обаяние собеседника, Лузгин с одобрения своих спутников достал еще один медяк.

– А ну-ка хлопцы, что там вчера дома было? У кого отцы на домне работают?

Детские голоса наперебой стали выкладывать все разговоры, что слышали дома.

– Мой злой пришёл, шо тот змей!

– А у нас матушка попробовала самогон спрятать, так батя её потом вдоль ограды граблями гонял!

– А мой сказал, ежели так, то на ру́дник уйдёт, как раньше – всё же, копейка падает.

– Тихо, тихо, народ! – капитан был вынужден остудить пыл своей новой агентуры – что-то понять в этом гаме было невозможно. – Вот ты. Как тебя звать-то? – обратился Лузгин к тому мальчонке, что попался ему на пути первым.

– Михась. Протопоповы мы.

– Слышал, что батя рассказывал за ужином?

– А то! Сказал – Вильямс лютовал, всем нашим, кто работает у них, сказал, головы поотрывает, если еще с вами заговорят. И велел дома сидеть до его приказа.

– И ещё сказал, денег не будет у всех, если кого одного на домне увидит сегодня! – вторил своему другу другой паренек.

– Только на похороны разрешил, а с кладбища – домой сразу! – доложил ситуацию третий.

– Ага! Орал дюже сильно! Пальцем в батю моего тыкал, тот аж взбеленился! А потом Вильямс с Нилом сцепились, опять морды друг другу били!

– Стоп, стоп! По одному, господа! – Лузгин опять был вынужден остановить этот гомон. – Что за похороны?

Как глава местной босоты, слово взял Михась:

– Звать вас как?

– Леонид Павлович.

– Так вот, Леонид Палыч… – мальчик многозначительно почесал затылок и водрузил свою громадную кепку на место. – Вчера Пашку Крапиву достали из колодца. Совсем мертвого. В двенадцать отпевают, а потом схоронят на холме, как заведено… – Рукой мальчик показал в сторону кладбища.

– А кто такой Пашка Крапива? – спросил капитан.

– Из каталей, дядь. Вы с ним вчера гутарили. С заячьей губой такой.

– Так вроде трезвый Пашка тот был, на заводе нельзя пить, что ж он так-то, как в колодце оказался? – продолжил разговор Лузгин.

– Да не пил он вовсе. Дюже верующий, матушка его, ежели прознала бы – сама в тот колодец скинула. Никитична у нас такая, да… – голос Михася звучал очень серьезно и убедительно. О том, что он говорил чистую правду, свидетельствовали и светлые глаза его соплеменников по посёлку.

– Хорошо. А Вильямс этот? С чего он биться полез?

– А вы не знаете, что-ли? Они с тем Нилом сильно не дружат. Бывает, и до драки доходит. В этот раз Иван Иваныч их разогнал, – Михась продолжал солировать, как самый осведомлённый из местных.

– Это кто такой? – удивлённо спросил капитан. За всё время своего пребывания здесь, ни один Иван Иванович ему не встречался.

– Ну как хто? Управляющий. Его так все зовут. Он сказал, что Джон – это Иван по-нашему, да и нам так сподручней, – мальчик проговорил свою речь таким поучительным тоном, что Лузгин невольно улыбнулся.

– Понял, понял… Так управляющий вчера вечером приехал, да?

– А тут, Леонид Палыч, все удивились, чего это он вообще домой подался, – доверительным тоном сообщил пацаненок. – Он с домны, когда её строили, уходил последним, а тут, как дымить стали – домой поехал. Вы как ушли, он сразу и объявился. Только пришёл – а тут мастера в пыли валяются.

– Где Крапива живёт? – последний вопрос капитана подразумевал скорое вознаграждение.

– В-о-о-он там. Вторая хата с краю. Да увидите, народу там много будет…

Будущий «анженер» получил щедрую дополнительную награду и исчез со своими малолетними земляками так же быстро, как и появился. Тем более, что в поле их зрения появился Вильямс, громко ругающийся по-английски.

– Коллеги, не находите эту цепь событий странной? – обратился Лузгин к своим спутникам.

– Крайне странно-с, да… – инженер Горлов поглаживал окладистую свою бородку, пытаясь припомнить в деталях события вчерашнего вечера, но его опередил надворный советник Летуновский.

– Парнишка этот, с заячьей губой, в подробностях отвечал, как домну загружали. Знаете, господа, много интересных подробностей вскрылось.

– Какие же? – заинтересованно спросил Лузгин. Они с членами комиссии договорились, что каждый интересуется всем, чем может, вне зависимости от специализации, а потом, перед отъездом, они на общем собрании систематизируют полученные данные для составления объективной картины и дальнейшего написания отчёта в Русское техническое общество.

– А вот, из того, что этот Крапива рассказал, получается, домна не полностью была загружена, а лишь на две трети, – отвечал Летуновский.

– Да, да… Я тоже тут прикинул… – Горлов достал сложенный лист бумаги с расчётами. – Не выходит полностью. И в конце они руду загрузили в холодную домну. Сверху пирога из дров и кокса.

На секунду задумавшись, Лузгин обратился к Горлову:

– Не припомните, Пётр Николаевич, Крапива что ответил на ваш вопрос о том, кто командовал загрузкой домны?

– Он не успел, Леонид Павлович. Появился Вильямс и после этого разговор прервался, – ответил Горлов.

– И ещё небольшая деталь – мы-то не на первый металл попали. Первый пустили еще 23 числа. Около одиннадцати вечера. Возможно, господин Хьюз предпочёл эту подробность не афишировать, дабы не объясняться о его никудышном качестве, – предположил Летуновский.

– От ошибок никто не застрахован, господа. Наша с вами задача – разобраться, что это – последствия неудачных экспериментов мистера Хьюза или преднамеренная халатность, злоупотребление доверием Государя и Великого князя.

– Не уж-то вы, Леонид Павлович, подразумеваете злой умысел от англичан? После Высочайшего одобрения этой концессии? – взгляд надворного советника поверх пенсне выражал неподдельное удивление.

– Господа, я ничего не подразумеваю. Я опираюсь исключительно на факты. Давайте делать выводы после. Я просил вас принять участие в этой работе как экспертов, чтобы не допустить досадной ошибки.

– Цена этой ошибки может быть слишком велика для мистера Хьюза и его акционеров, – заметил Горлов.

– Вы, как всегда правы, Пётр Николаевич, – ответил Лузгин. – Цена ошибки может быть настолько же велика и для Николаевского адмиралтейства. Думаю, мне не стоит продолжать, вы сами всё понимаете.

Мастер Вильямс подошел уже вплотную к беседующим инспекторам и вынужден был извиниться, так как при его появлении беседа прекратилась.

– Господин капитан, мистер Хьюз просит вас и ваших спутников проследовать в заводоуправление на чашку чая.

Переложив трость с серебряным набалдашником из одной руки в другую, Лузгин, обратился к коллегам:

– Вчера мы несправедливо обидели мистера Хьюза, отказавшись от портвейна, так почему бы нам не искупить свою вину, испив его чаю? Не находите, господа?

Вильямс проследовал во главе делегации, указывая путь.

Имеющееся в распоряжении администрации строение заводоуправлением можно было назвать с натяжкой. Небольшой, наспех возведенный дом состоял из прихожей, или «холл», как называли его англичане, одной большой комнаты, в которой стоял стол управляющего и большой стол для работы с чертежами и три помещения поменьше, в которых располагались немногочисленные клерки.

– О, друзья мои, прошу вас, прошу! – хозяин главного кабинета, управляющий Хьюз, завидев гостей, быстро отложил в сторону перо и, вскочив со своего рабочего места, отмерял несколько больших шагов в их сторону.

– Вильямс, распорядитесь Мэри подать чай! Лучше с самоваром, как здесь принято. Но! Господин капитан, господа инженеры, чай будет английским, как положено! Присаживайтесь! – Хьюз лично принялся приставлять стулья ко столу. От его вчерашней депрессии и злости не осталось и следа.

Мэри оказалась женщиной зрелых лет, скорее всего из прислуги. Об этом свидетельствовал её аккуратно выглаженный передник и накрахмаленный чепчик на голове. Лузгину показалось, что в этой степи, среди ветра, пыли и дыма, среди перепачканных рабочих и запыленных строений она была единственной, кто сохраняла свою «английскость» – сухощавое лицо с несколько крупным носом, острый взгляд, прямая спина и совершенно идеальный, практически стерильный внешний вид.

Похоже, управляющий для комиссии повелел вскрыть закрома: на столе появился сыр, овсяное печенье, сливочное масло, ветчина и небольшой кувшин с нагретым молоком.

– Что же, портвейн не предлагаю, господа. Уже понял, что вы не поклонники этого благородного напитка, да и не время – до заката еще далеко, – пошутил англичанин, провожая взглядом Мэри, поставившую испускающий пар самовар в углу на какое-то подобие комода. – Чем же закончились вчера ваши исследования? Вы остались удовлетворены? Прошу простить меня, случился приступ мигрени, пришлось отлежаться некоторое время.

– С позволения коллег, выражу общую мысль: дело вы затеяли нужное и перспективное и Великому князю будет доложено о реальном состоянии дел, – тут же ответил Лузгин.

– И каково же оно по вашему мнению, это состояние? После прошлого вашего разгромного доклада я еле собрался, – иронично парировал Хьюз.

– Господин управляющий, коллеги свои наблюдения закончат сегодня, а я, если позволите, останусь еще на некоторое время для систематизации выводов. Ненадолго. О выводах говорить рано.

Хьюз, кивнув в знак благодарности женщине в белоснежном переднике, отпил чай из небольшой кружки тонкого фарфора, по всей видимости, тоже извлеченной по такому случаю из дальней кладовой.

– Знаете ли, чай для англичанина – это ритуал. Здесь, конечно, не тот климат, что у нас дома, но заставить нас отказаться от чая невозможно. Хорош, не правда ли?

– Несомненно, – капитан Лузгин с удовольствием отпил горячий напиток, ощутив его насыщенный вкус. – Но, я предпочитаю без молока и без сахара. Так раскрывается истинный букет чайного листа.

Дабы не обидеть хозяина, капитан взял паузу и поддерживал вместе с коллегами разговор с Хьюзом о его родине, планах и перспективах до тех пор, пока все не закончили чаепитие.

– Мистер Хьюз, было бы неверно с нашей стороны делать какие-то выводы, не получив от вас комментарии. Мы бы хотели поинтересоваться… – Лузгин подал Мэри пустую кружку, и та удалилась бесшумно, словно приведение из шотландского замка.

– Я в вашем распоряжении, господа.

– Вы лично контролировали загрузку домны? – первый вопрос прозвучал от инженера Горлова. Лузгин тут же перевёл его, и управляющий Хьюз моментально превратился из гостеприимного хозяина в делового человека.

– Можете не сомневаться. Здесь ничего без меня не может произойти.

– Мистер Хьюз, домна была загружена полностью? – продолжал переводить вопросы Горлова Лузгин, делая одновременно у себя какие-то пометки в блокноте.

– Конечно да. Мои мастера не нуждаются в няньке в моём лице. Они хорошо знают своё дело.

Некоторое время инженер Горлов тоже что-то писал, а после этого красноречивым взглядом передал слово Лузгину:

– Вы сказали – мастерам, разве Вильямс имеет помощников?

– Эдвард Вильямс занимался всем, что происходит на территории. Домну грузил Алан Нил.

– И шихту он смешивал?

– Точно так. Талант неимоверный. В Королевстве второго такого не найти, не смотрите, что он молод, – пылко ответил управляющий.

– А Вильямс? Разве его опыт меньше?

– О, не сыпьте мне соль на рану. Эд ревнует домну к Алану, если вообще к инженерному сооружению применимо такое выражение. Стар он уже, вряд ли год еще тут продержится. Здешний климат влияет на него губительно. С моей стороны было бы неосмотрительно не озаботиться воспитанием нового поколения металлургов. Я здесь надолго…

– Это без сомнения, позиция настоящего хозяина. Думаю, акционеры сделали правильный выбор, остановившись на вашей кандидатуре, – комплимент в сторону управляющего несколько разрядил обстановку и падкий на лесть Хьюз расплылся в улыбке.

– Похоже, мы начинаем находить общий язык, господин капитан…

– Я его и не терял, господин управляющий, мои познания в вашем родном языке позволяют мне смело это утверждать, – парировал Лузгин. – Но о том, что мастера ваши не находят общего языка, разговаривая на том же английском, мы тоже наслышаны.

Хьюз опять изменился в лице. Он всё никак не мог привыкнуть к манере Лузгина вести диалог. Вот только казалось, что он смягчился, но в следующую секунду опять пошел в контратаку.

– Есть некоторые трения, да. Это неизбежно. Конкуренция, видите ли, выживет сильнейший. Закон природы. Не я это придумал, – Хьюз попробовал было встать, но тут же передумал – появилась некоторая одышка, а выказывать своё волнение ему не хотелось.

– Скажите, мистер Хьюз, – Лузгин заметил попытку управляющего подняться, – по какой причине вы отпустили вчера всех местных рабочих?

Всё же, расставшись со своим креслом, мистер Хьюз заложил руки за спину и стал прохаживаться вдоль большого стола, но так, что держал Лузгина в поле зрения.

– Ничего странного. Черновая работа закончена, теперь следует только следить за процессами в домне. Для этого нужны мои специалисты. Зачем тратиться на лишних людей? Еще успеют поработать. В ближайшем будущем мне потребуется много людей. Тут не только из Александровки и Григорьевки мужики понадобятся. Сюда люд потянется. Это вам моё слово.

Лузгин опять сделал какую-то пометку и задал следующий вопрос:

– Вчера погиб один из ваших рабочих. Вам об этом докладывали?

– Нет. Все мои рабочие на месте. Они возле домны.

– Имею в виду из местных рабочих. После того, как вы приказали распустить смену, один из них по пути домой упал в колодец каким-то образом. Сегодня похороны, – Лузгин внимательно следил за выражением лица управляющего, но ничего кроме удивления и досады он в нём не прочёл.

– Что вы говорите… – Хьюз продолжал размеренно отсчитывать шаги по комнате, – не докладывали. Нужно будет семье помочь… Как его фамилия, не знаете, господин капитан?

– Крапива.

– Пошлю немедля… А то, что вы узнали об этом первым – непростительно и крайне неприятно для меня. Однако, я совершенно не удивлён. Водка делает с этими людьми ужасные вещи. Да и с моими тоже, чего там скрывать…

– Говорят, этот каталь не пил вовсе… – Лузгин продолжал внимательно наблюдать за управляющим.

– Пил… Не пил… человека не вернёшь уже. Сказал же – помогу семье. Еще никто обиженным не остался. Найдёте таких в поселении, или среди моих земляков – покажите. Не в моих правилах бросать несчастные семьи без содержания. Наказать могу, оштрафовать могу, но после смерти кормильца – всегда выплату делаю.

– Что ж… Благородно с вашей стороны. Если у коллег вопросов больше нет, то мы готовы откланяться, мистер Хьюз… – Лузгин убедился, что его спутники не имеют вопросов, после чего все они встали, чтобы удалиться.

– Господин капитан… – управляющий обратился к Лузгину, когда тот уже почти переступил порог, – я хотел бы испросить совета.

– Я вас слушаю, господин управляющий, – капитан обернулся.

Хьюз подошел к адъютанту и негромко продолжил:

– Дело разработки недр, добычи угля, требует некоторой систематизации. Вы присядьте… – Хьюз подвинул Лузгину стул и сам сел напротив, по другую сторону стола. – Так вот, доложу вам, эта неразбериха, что царит здесь, она меня с ума сводит. Рудники разбросаны, залежи разведаны частично. Следует продолжать эту работу, да так, как у нас заведено. Нужна система! Я выписал из Англии двух геологов и картографа. Зная, как вы близки ко двору, и, собственно, к Великому князю, хочу испросить позволения учредить при Новороссийском обществе картографический отдел. Как считаете, будет благословение князя?

Капитан, опершись на свою трость, внимательно слушал управляющего и теперь сам взял паузу для раздумий над ответом. Уж одно то, что вся документация общества велась на английском и поэтому была недоступна для понимания обычным ревизорам, наводила капитана на размышления, а теперь англичанин просит легализовать работу английских картографов на российской земле.

– И как далеко вы планируете распространить их деятельность? – Лузгин был не готов, да и не имел полномочий отвечать на поставленный вопрос.

Предположив, что разговор может иметь продолжение, Хьюз был настроен оптимистично:

– В пределах земель, принадлежащих обществу. А там – как Бог даст. Нам будут нужны еще рудники, нам нужно командировать этих геологов в Новотроицкое для детальных исследований руд, нам нужно, в конце концов, ещё руду искать! Места эти не исследованы детально. Пласты разрабатываются только там, где выходят на поверхность, но я же чувствую, что здесь большая перспектива, а чутьё меня никогда не подводило. В конце концов – любое новое месторождение поможет ускорить исполнение наших обязательств перед российским правительством.

«Экий хитрец… Картографы, конечно же, из морского ведомства… Из Британского Адмиралтейства. То есть вы сейчас, мистер Хьюз, обращаетесь с прошением пустить сюда морских офицеров с планшетами и свободой передвижения…» – раздумывая над тем, как ответить управляющему, Лузгин уже догадывался, каким будет решение Великого князя. По крайней мере, он, его адъютант, сделает всё, чтобы Константин Николаевич не принял ошибочного решения.

– Мистер Хьюз, вы как обычно, дальновидны. Кто же подсказал вам такую прекрасную идею? – спросил Лузгин.

– Не скрою, это не моя идея, инициатива исходит от некоторых акционеров, которые рассчитывают на благосклонность Великого князя. Они уверены, что в интересах общего дела это будет полезно.

– А вы знаете что, господин Хьюз… Набросайте эти мысли ваших акционеров на бумаге. Мне так будет легче презентовать Его Императорскому Высочеству. Как будете готовы – обсудим как правильно подать ваше прошение.

Взглянув на хронометр, капитан обратил внимание, что время близится к полудню.

– Сейчас прошу простить, я вынужден откланяться. До вечера, господин Хьюз.

Выйдя из помещения заводоуправления, Лузгин предпочёл двуколке пеший поход на холм, где при храме располагалось кладбище.

Путь к поселению занял немногим более получаса. Лузгин двигался не спеша, пытаясь уложить в уме череду вчерашних и сегодняшних событий.

Невысокий храм с синими куполами стоял на возвышенности, рядом с ним располагался погост. Местные жители маленькими группками шепотом разговаривали во дворе, вспоминая усопшего и обсуждая такое странное вчерашнее происшествие.

Капитан Лузгин снял фуражку и, перекрестившись по православному обычаю, присоединился к людям, тихо заходившим в церковь. Гроб с телом покойного располагался, как положено, лицом к алтарю. Его матушка, облачённая в траурные одежды, поддерживаемая под руки, по всей видимости, младшими дочерями, держала дрожащими руками свечу и беззвучно плакала.

«Благослове́н Бог наш всегда́, ны́не и при́сно, и во ве́ки веко́в, аминь…» – священник, одетый в белые одежды, начал Чин погребения. Все прихожане осенили себя крестным знамением и обратили свои взоры к алтарю.

«Живы́й в по́мощи, в кро́ве Бога небе́снаго водвори́тся…»

– Ох, и беда, ох и беда… – тихонько шептались рядом с капитаном две пожилые женщины.

– Завод этот про́клятый… Сами мрут аглицкие, и наших за собой тянут… – вторила своей соседке прихожанка.

– Да что ж завод-то? Пашка ж утонул. Из колодца достали… Тимофей мой с соседом тащили…

– Что уж теперь-то… Никитичне всё равно… Вон, лица на ней нет… С девками двумя осталась… Как жить-то теперь?

– Что на роду написано, то и будет, воистину батюшка говорит, пути Господни неисповедимы… – перекрестившись, женщина продолжила сокрушаться. – Кому в руднике погибель, кому в колодце… Говорят, один англичанин с башни ихней оземь упал еще когда морозы были. Разбился насмерть… Мало нам рудников этих, так на тебе… еще и там…

По окончании богослужения траурная процессия направилась к свежей могиле, выкопанной в дальнем углу кладбища, где Пашку вот-вот должны были похоронить рядом с отцом, погибшим год назад в шахте.

Став за гробом сына, мать с трудом делала неуверенные шаги – от горя она и ног не чувствовала под собой. Следом за семьёй шли все родственники, соседи, да и просто земляки. Народа было много – сегодня по приказу Вильямса на заводе никто из мужиков не появился.

– Боженьки, побитый какой… – обе кумушки, стоявшие перед Лузгиным, схватились за лица в тот момент, когда гроб с усопшим проносили мимо.

Капитан тоже обратил внимание на многочисленные ссадины и кровоподтёки на голове покойного. При этом руки его, сложенные вместе на груди, ссадин не имели. В своих предположениях, что Пашка падал в колодец вниз головой и при этом не мог уже закрыть её руками, Лузгин утвердился, кода заметил специфический тонкий красный шрам на шее, едва видный поверх воротника застёгнутой на все пуговицы рубахи.

Неизвестно откуда, как обычно, под ногами капитана появился Михась.

– Да… жил себе человек, горя не знал, и тут на тебе… – рассуждения мальца никак не соответствовали его возрасту. Лузгин вообще заметил, что здешние дети отличались какой-то не необычайной взрослостью. То ли тяжкий труд с малолетства делал их такими, то ли частые похороны, причину для себя капитан не уяснил, но то, что эти мальцы обладали неестественно сильной жаждой жизни и дали бы фору любому столичному юноше на десяток лет старше – это был факт.

– Михась… – негромко обратился к своему новому знакомому капитан, – где этот колодец? Покажешь?

– А шо тут думать, пошли… – мальчик, сверкая пятками, рванул в сторону тропинки, что вела к заводу. Там, на окраине посёлка стоял сруб, накрытый козырьком, под которым покоилось дубовое ведро на цепи.

Запыхавшись по жаре, Лузгин несколько отстал от Михася и когда за поворотом показался колодец, пацанёнок уже свесился туда, заглядывая в прохладное его жерло.

– Не там смотришь! Давай-ка, друг мой, исследуем окрестности.

Михась оставил свою затею – разглядеть отражение звёзд на дне колодца и внимательно слушал своего вчерашнего благодетеля.

– Откуда Пашка шёл? – спросил капитан.

– Да оттуда! Вон же, завод виден! – искренне удивившись недогадливости офицера, мальчик с некоторым отчаянием взмахнул руками и хлопнул себя по штанам, выбив из них облако пыли.

– А там что, лесок?

– Та балочка небольшая, саморослая, Леонид Палыч, вы ж через неё сюда пришли, господин хороший!

Тропинка поднималась наверх к колодцу, через заросли акации, разросшейся благодаря ручью, дававшему деревьям такую нужную в этих краях влагу.

– Смотри, Михась… Кроты рылись вчера, – капитан обратил внимание мальца на небольшие холмики земли.

– Это сегодня. Земля видишь, сырая еще. Вчерашние там, ближе к акациям, – пальцем показал Михась.

– И точно. Сухая. Глянь-ка – будто тащили что-то… – аккуратные холмики подсохшей земли в двух местах были разрушены.

– Ага, ага! Точно, господин хороший! Лянь, с балки наверх тащили, к колодцу! – Михась пробежал вдоль тропы и оттуда еще громче крикнул: – Отсюда, точно! Трава вся помята, аж репей сбили. Тута возня была, зуб даю!

Прибыв на место предполагаемой схватки, Лузгин оценил наблюдательность мальца:

– Инженером, говоришь, собираешься стать? Может в городовые для начала? Потом, может, научишься, а там глядишь, в розыск возьмут, а?

– Не, дядь… мне машины интересно. Еще паровоз надобно повидать. Мужики говорят – адова машина! Вся пыхтит, шипит, плюётся. Вот бы таким драконом командовать, вот это – я понимаю! Так, а шо ты хотел, Леонид Палыч? – Михась незаметно для себя перешёл на «ты».

– Полазь по траве. Нужно место обследовать. Так по правилам. А там посмотрим…

Спустя пару минут перед ногами капитана лежали ржавая подкова, обрывок веревки и свинцовый, полый внутри перстень, забитый свежей землёй.

– Ну, подкова тут не первый год валяется, а вот это – то, что нам нужно! – Удовлетворённо заметил капитан. – Смотри, Михась, о нашей с тобой экспедиции – никому! Понял? – Лузгин достал на этот раз пятак, чем привёл Михася в полнейший восторг – таких денег малец отродясь в руках не держал.

– Могила! – монета исчезла в недрах Михасевых штанов и, поправив кепи, юный следопыт обоснованно решил, что миссия его закончена. – Если нужен буду – завтра ищи меня, Леонид Палыч, возле завода. А щас мне бежать надо – и так тут с тобой заболтался, коровы без присмотра.

Неспешно направившись в сторону разрезавшей линию горизонта пополам домны, капитан Лузгин озадаченно крутил в руках свинцовый перстень, внимательно разглядывая его с разных сторон.

Что за необходимость такая, лить украшение из свинца? Детская забава? Лицевая часть, на которой рельефом был изображен валлийский красный дракон, обработана очень тщательно, в мелочах. Просматриваются крылья, витиеватый хвост, заканчивающийся стрелой, даже маленькие когти – и те чётко видно. Остальное же тело перстня отшлифовано небрежно, лишь чётко просматривается буква «Л» с обратной дракону стороны.

По какой причине Паша Крапива шёл один, если мужики обычно со смены шли гуртом? Его Вильямс преднамеренно задержал? За что его убили? Хьюз уверен, что домна загружена по правилам и защищает своих мастеров, зачем же он отправил «хвост» за несчастным каталем? Или не он? Неужели причиной смерти парня стал их вчерашний разговор о подробностях загрузки, после которого Вильямс пришел в ярость? Парень сболтнул лишнего? Что движет Вильямсом? Чего он боится, если решился на такой грех?

Обилие вопросов, на которые капитан второго ранга Лузгин пока не имел ответов, угнетало его аналитический ум. Даже расположить эти вопросы в правильном порядке, чтобы соблюсти какую-то логику, на данный момент не удавалось, что чрезвычайно выводило из равновесия обычно контролирующего свои эмоции капитана.

Пытаясь систематизировать рой возникших в голове вопросов, адъютант снял китель, повесил его на спинку грубо сколоченного из досок стула, поставил на стол чернильницу и, взявшись за перо, подвинул поближе подсвечник, густо залитый воском, но на бумаге стали появляться совсем не те слова, которых требовало дело:

«Дорогая Татьяна Борисовна. Не знаю, смею ли Вас так величать, ведь виделись мы лишь однажды, но другого слова подобрать не могу. Благодарен провидению, позволившему мне оказаться волей случая в одном с Вами поезде. Уж где меня только не носило, чем я только не был занят, а мысли о Вас меня не покидают, будто пребываю во сне и постоянно встречаюсь с Вашим взглядом, глубоким и пронзительным, словно воды тех морей, в которых я еще не бывал…»

Перо от излишнего нажатия тихонько хрустнуло, оставив в конце недописанного предложения уродливую кляксу.

«Вот так, капитан второго ранга, проваливаются самые ответственные миссии. Ты, Лузгин, даже адреса её не знаешь! Не ожидал я от тебя такой слабины…» – разговаривая сам с собой, адъютант взял новый лист бумаги и попытался собраться с мыслями, сжигая недописанное письмо в пламени единственной свечи, что была в его доме.

Глава XIV

26 апреля 1871 г. Завод Новороссийского общества каменноугольного, железного и рельсового производств. Бахмутский уезд Екатеринославской губернии.

Лучи заходящего солнца, рассеянные облаками, неподвижно зависшими в безветренном воздухе над Смолянкой, на фоне быстро чернеющего апрельского неба окрасили доменный дым в неестественно белый, с розоватым оттенком цвет.

Колонна доменной печи и соседствующая с ней каменная труба изменили кардинально и местный пейзаж, и образ жизни немногочисленных местных крестьян, порой с тревогой поглядывавших в сторону возведенного на берегу Кальмиуса завода. Спокойные времена, похоже, закончились навсегда. Слухи о том, что англичане налаживают плавку чугуна, разнеслись по уезду и губернии, после чего в Григорьевке и соседней Александровке стали появляться чужаки – искатели счастья и лучшей доли.

Конечно, оставался некоторый шанс на то, что Пашка стал жертвой такого гастролёра, но что взять с работяги, державшего путь домой со смены с пустыми карманами – рассуждал Лузгин. Нет, даже если допустить такую случайность, то залетный грабитель наверняка остановил бы свой выбор на каком-нибудь гораздо лучше одетом англичанине, но никак не на бедном юноше в потертых штанах, крепко прохудившейся обуви и старой, запыленной косоворотке.

Нет, это был не случайный человек. Они были знакомы. Очень похоже на то, что Пашка шёл с ним некоторое время рядом. Тропинка через балку узкая, в аккурат для одного путника, а молодая трава на сырой, не высохшей еще в тени деревьев земле притоптана на протяжении нескольких десятков метров с обеих сторон. По отпечаткам подошв, иногда чётко просматривавшихся на сырой обочине, можно было легко понять, что эти два человека шли в одну сторону вместе. В сторону Пашкиного дома. Тот, что шёл справа, наступал на траву правой ногой. Тот, что слева – левой.

Эти подробности капитан разглядел по пути на завод. Предстояло сперва обстоятельно побеседовать с Хьюзом, а затем, в зависимости от ситуации, принимать решение о дальнейших действиях. Лузгин не мог себе ответить на вопрос, зачем он раскапывает подробности гибели Пашки. Селяне посчитали падение односельчанина в колодец несчастным случаем, волей Божьей. На фоне общего состояния тела жертвы кровоподтек на шее тоже странным никому не показался, да и что об этом могли знать люди, видевшие в своей жизни только узкие своды шахтной выработки или подсолнухи в огороде? И, казалось бы, причём тут ушлый валлиец, у которого и так забот по горло?

Беспокойный ум капитана перебирал возможные варианты. Конечно, говорить о том, что это сделал Хьюз, смешно. Не его уровень. У него алиби, которое подтвердят десятки людей, но мог ли управляющий сначала задумать, а потом кому-нибудь дать щекотливое поручение для исполнения? Вполне. Ведь всё случилось именно после того, как Пашка, проникнувшись собственной значимостью, разоткровенничался с капитаном из столицы. Таким взбешенным Лузгин не видел Хьюза за всё то время, что его знал. С таким же перекошенным лицом Вильямс крикнул на юношу, да так, что тот от неожиданности вздрогнул, и тут же ретировался, не дав Лузгину ответ на главный вопрос – кто приказал ему возить шихту именно из той кучи, в которой в числе прочих нужных ингредиентов была намешана глина.

«Эх, Пашка… Губа твоя заячья… Кто-то нашёл тебя быстрее, чем я…» – с сожалением подумал капитан. Парень был ему симпатичен своей искренностью и желанием помочь.

Размышляя о произошедшем на тропе, Лузгин попытался представить себе в лицах картину происходивших событий. Капитан относился к той породе людей, которые воспринимали мир глазами. В его уме должна была сложиться картинка, только после явления которой где-то там, в недрах его мозга могли сформироваться причинно-следственные связи событий и, в конце концов, рождалась версия, подтверждение которой он искал в дальнейшем.

Постояв на месте, где гнилая акация, завалившаяся, судя по слому, еще прошлой осенью, почти перегородила тропинку, капитан попытался в ролях представить себе происходившие события.

Да. Вот здесь Пашка шел уже по обочине, а его спутник следовал рядом. Никаких следов борьбы.

Скорее всего, они шли не спеша и о чём-то беседовали. Спутник не ставил перед собой поначалу цель убить каталя. Иначе он бы нанёс неожиданный удар сзади – камней подходящего веса по дороге подобрать можно было предостаточно.

Сколько у нас до тех кротовых ям, что приметил Михась?

Лузгин преодолел путь от поваленной акации до предполагаемого места схватки за полторы минуты. Предостаточно, чтобы обменяться несколькими фразами, задать вопрос, получить ответ. А если его спутник говорил на английском? Ведь Пашка совершенно не понимал англичан, а на заводе к тому времени уже не оставалось местных рабочих – они ушли раньше. Пашка шёл последним. Если его братья по ремеслу уже как-то, пусть на простецком уровне, но разбирались в ключевых фразах англичан, то Пашке даже примитивный набор слов не давался. Лузгин еще вчера обратил внимание, что парень совершенно никак не реагировал на команды мастеров, пока кто-то из земляков ему не крикнет, что от него хотят.

За полторы минуты в таком случае можно лишь попытаться объясниться. «Допустим…» – капитан, пройдя по одной стороне тропы, задал воображаемому своему собеседнику вопрос, пробормотав на английском: «How are you?».

Со стороны случайному наблюдателю поведение капитана могло показаться весьма странным – он тут же, слегка подпрыгнув, перескочил на другую сторону тропинки и, изобразив сутулую фигуру и неуверенную походку Пашки, так же бормоча себе под нос, ответил: «Чего надо? Я ж тебя не розумею…».

До открытой части тропки, идущей в гору, где уже виднелся колодезный сруб, оставалось не больше метров двадцати. Похоже, этого расстояния не хватило собеседникам, чтобы объясниться. Сейчас Пашка выйдет наверх, где дорожку видно от ближайших заборов и всё. У их диалога появятся свидетели.

Еще пара фраз, прокрученных Лузгиным в уме, заняли точно то время, которое было необходимо, чтобы он дошёл до места, где виднелись разрушенные кротовые холмики.

«Вот тут он и не выдержал» – оглянувшись вокруг, Лузгин сам собой согласился. Это было последнее место, не видное из крайних домов.

Быстро развернувшись, капитан Лузгин направился обратно в заросли акации, в которых Пашка Крапива встретил последнего в своей жизни человека. Увесистая трость с серебряным набалдашником легко, словно бамбуковая палочка перелетала из одной его руки в другую в такт его шагов – Лузгин быстро и уверенно двигался в сторону завода.

Упражняясь с тростью, капитан наслаждался своей властью над силой притяжения и тем балансом, равновесием, которого он добивался с помощью рук. Трость проделывала вокруг его пальцев замысловатые пируэты, иногда замирая в горизонтальном положении, словно весы богини Фемиды[30]. Тут же, после того, как движение воздуха или очередной его шаг нарушали это секундное равновесие, трость снова продолжала крутиться, иногда – в бешеном темпе, словно повторяя карусель его мыслей, и следуя темпу их появления.

Так, легкомысленно жонглируя, капитан вышел к заводу Новороссийского общества, где быстро убедился в справедливости своих предположений.

Коллеги Лузгина по инспекции, сформировав мнение о происходящем и вооружив капитана заметками для написания детального отчёта Великому князю, отбыли каждый по своим делам, оставив адъютанта разбираться со всеми текущими кознями в одиночестве и, скорее всего, это было на пользу делу. Так рассуждал капитан, уже на подходе к невиданному доселе в этих краях строению.

Настроение англичан, колдовавших возле домны, одним словом можно было бы описать, как упадническое. Лица их выражали озабоченность, сродни той, что бывает у матери, выяснившей, что дитя её заболело. Воздуходувная машина надсадно ревела, пытаясь насытить чрево домны таким нужным ей кислородом, но из разговоров валлийцев Лузгин понял, что все попытки реанимировать «больного» к успеху не приводили.

Прежде чем задать мистеру Хьюзу вопросы по существу интересующего его дела, капитан несколько раз обошел заводской двор, обращая внимание на разного рода мелочи – кто и чем занят, откуда поступают поручения, существует ли какая-то система в этом муравейнике. Отдельно Лузгин для себя отметил, что от кучи шихты, замешанной с глиной, о которой сказывал ему Пашка Крапива, ничего не осталось.

– Мистер Хьюз! Мистер Хьюз! – капитан обратил внимание на изменения во внешнем облике управляющего, не оставившие и следа от вчерашнего довольного успехом и жившего радужными перспективами валлийца. Вчера улыбающийся и розовощёкий, представительный и официальный, подчёркнуто любезный, сегодня мистер Хьюз предстал перед Лузгиным таким, каким очевидно он был на протяжении всего строительства.

«Начинаю понимать, как они умудрились хоть что-то построить за зиму в степи…» – подумал адъютант Великого князя Константина, наблюдая в другом конце двора тучную фигуру валлийца. Мистер Хьюз сегодня был облачен в серый сюртук и брюки того же цвета, высокие сапоги покрылись толстым слоем пыли, что свидетельствовало о том, что весь день он провёл на ногах, и именно на заводском дворе – пыль была слегка рыжеватая, как и везде здесь. Выражение лица управляющего было подобно тому, какое имел Атлант[31], когда подпирал собой небо, согласно версии древнегреческих скульпторов – никакой истерики, но вместе с тем – явно сквозило понимание своей значимости. Оказалось, управляющий имел зычный голос, достойный флотского боцмана. Распоряжаясь заводской суматохой, Хьюз почти не сходил с места, он лишь громко командовал, сопровождая свои посылы выразительными жестами.

«Какие разительные перемены…» – Лузгин, понимая, что в этой суете не был замечен, приблизился к Хьюзу вплотную, чем вызвал его явное неудовольствие. В этот час, когда его репутация висела на волоске, меньше всего управляющий хотел видеть адъютанта.

– Если ваше дело терпит до завтра, я буду благодарен, капитан, если вы оставите меня в покое. Мне есть чем заняться! – Лузгин сразу же обратил внимание на то, что обычно показательно учтивый мистер Хьюз сознательно опустил в обращении к нему слово «господин».

– Я готов подождать, но не долго, господин управляющий. Моё дело не терпит отлагательства, и, я так думаю, совершенно скоро у вас появится время для предметной беседы.

Некоторое время Хьюз обдумывал этот выпад в свою сторону, но ответить не успел – подбежавший рыжий ирландец О’Гилви сорвал с головы кепку и с виноватым видом выпалил свой доклад:

– Мистер Хьюз! Нет сомнения, домна останавливается, нужно что-то делать….

Нет. На лице мистера Хьюза не наблюдалось ни отчаяния, ни злости, и Лузгин моментально уловил это. То было лицо человека, уже размышляющего о том, что делать дальше. Возможно, управляющий подготовил некоторый перечень аргументов для Великого князя и Правительства. Возможно, он уже просчитал и финансовые последствия, за которые ему придется отвечать перед акционерами. Вне всякого сомнения – управляющий полностью соответствовал своей репутации человека деятельного и делового, не пасующего перед ударами судьбы и неприятностями разного рода.

Одним только вопросом был озадачен сейчас капитан – эта самоуверенность – следствие выдержки и жизненного опыта управляющего Новороссийским обществом, или же логичное поведение человека, создавшего эту цепь событий собственными руками и головой?

– Кто-нибудь объяснит мне, где Вильямс? – в тоне управляющего всё же сквозило временами явное раздражение.

– Как сквозь землю провалился, мистер Хьюз! Прикажете искать? – О’Гилви уже одел кепи на голову, готовый принять к исполнению любые поручения.

– Этот же вопрос и меня интересует, мистер Хьюз… – Лузгин, опершись на трость, ослабил нагрузку на правую ногу, которая опять начала ныть после долгой ходьбы.

– Идите, О’Гилви. Мы с капитаном сами разберемся в этих вопросах, – Хьюз достал из маленького кармана жилетки хронометр на цепочке и, нажав на миниатюрную кнопку сбоку корпуса, заставил открыться его крышку. – Подарок жены. Сейчас, похоже, это самое ценное, что у меня есть… кроме этой груды металла и механизмов…

Взгляд Хьюза, направленный в сторону домны, красноречиво иллюстрировал происходящую сейчас у него внутри бурю.

– Да, мистер Хьюз… Меня тоже интересует ответ на вопрос – где мастер Вильямс? – Лузгин вывел управляющего своим вопросом из краткосрочного ступора. – Я еще не готов сформулировать свою мысль окончательно, но когда я получу ответы на многие свои вопросы, то смогу с минимальной долей погрешности доложить Его Императорскому высочеству Великому князю Константину Николаевичу о лично вашей роли в провале первой плавки. Надеюсь прийти к утешительным выводам. А сейчас я только в пути, так что, мистер Хьюз, давайте отставим в сторону всякого рода условности и поговорим искренне. Куда вы посылали Вильямса вчера вечером и где он сегодня?

Джон Хьюз изменился в лице. Уже много лет никто не позволял себе вести с ним диалог в подобном тоне. Взяв несколько секунд на размышление, управляющий снял шляпу, протер платком пот со лба и, обернувшись в пол оборота к капитану, нехотя стал отвечать:

– Со вчерашнего вечера стало понятно, что дело пошло, как это у вас говорят, наперекосяк. Процесс в домне поддерживать стало всё труднее. Воздуходувную машину мы включили двадцатого. В итоге получено насколько десятков пудов чугуна.

– Ужасного качества, – заметил Лузгин.

Не обращая внимания на ремарку капитана, Хьюз продолжил:

– После вашего прибытия состояние домны только ухудшалось, и я не могу понять, в чём дело. Возможно, качество руды.

– А что мастера говорят?

– Вильямс утверждает, что у него к руде претензий нет. Нил криком кричит, что шихта идеальная.

– Руду отдавали в департамент на исследование?

– Нет. Я своим специалистам доверяю.

– Похвально, конечно, мистер Хьюз… Капитан разве может в плавание уходить, если экипажу не доверяет? Только где они, эти ваши мастера… – Лузгин говорил спокойно, будто подводил управляющего к какой-то мысли. – Вот этот Вильямс ваш. Уверены, что вы его хорошо знаете? Расскажите, что он за человек.

– Господин капитан… – мистер Хьюз решил не обострять больше отношения с адъютантом, тем более, что тот вел разговор в доброжелательной манере. – Эд Вильямс – проверенный человек. Я с ним проработал много лет. Да, у него взрывной характер, но где вы видели в наших краях других мужчин?

– Он вам предан, как считаете?

– Был один случай в Мильволе… Как-то супруга моя попросила показать ей паровую машину. Мы только её собрали. Так вот, Эд ей машину и показывал. О, восхищению моей жены не было предела! Её можно понять – светская жизнь в наших местах не бьёт фонтаном, все больше скучные благотворительные вечера в обществе одних и тех же леди с каменными лицами… Так вот, Эд после того экскурса догнал нас уже возле экипажа и вернул ей брошь, которая случайно отстегнулась. Потом оказалось, что он заметил, как один рабочий, из новых, её подобрал с пола и засунул себе в карман. Чтобы не травмировать тонкую женскую натуру моей супруги, Вильямс сначала учтиво её проводил за ворота цеха, а потом только пустил в ход кулаки. Новичок этот не хотел признаваться в находке. Эду пять минут понадобилось, чтобы восстановить справедливость, а ведь мог отобрать и сам припрятать. На полгода безбедной жизни хватило бы.

– Вы говорите, кулаки – его излюбленный аргумент? – акцентировал внимание Лузгин. – А мог бы он убить? Ну, может не обязательно кулаком. Шнуром, к примеру, задушить?

Капитан пристально посмотрел на управляющего. Даже самые хладнокровные и подготовленные собеседники при постановке вопроса неожиданно, в лоб, дают едва заметную слабину, которую порой невозможно определить. Дрогнувший уголок рта или на секунду отведенный в сторону взгляд, характерные движения рук, рефлекторно маскирующие внезапно возникшее нервное напряжение – Лузгин знал множество симптомов, выдающих лжецов.

– Почему именно шнуром? – удивление Хьюза было настолько искренним, что адъютант восхитился его умению держать себя в руках.

– Мистер Хьюз, я правильно понял вас? Вы поражены избранным орудием, а не тем фактом, что Эд Вильямс способен пойти на убийство. Тогда картина складывается не самая лучшая…

– Папа Пий IX отлучит от церкви любого дуэлянта. Только этот факт сдерживает меня от сатисфакции[32]! – мистер Хьюз теперь вид имел гневный и вместе с тем – озадаченный.

– Да, господин управляющий. Вижу, вы готовились к поездке в Россию. Папа римский издал этот указ в октябре 1869 года. Вы в пути были. И потом, какие из англичан дуэлянты? Попробую прояснить ситуацию, господин управляющий, – Лузгин привычным движением перекинул трость из одной руки в другую.

– Сегодня похоронили вашего каталя, погибшего в колодце. Я бы хотел убедиться сначала, что исчезновение мастера Вильямса и эта смерть – простое совпадение. Представьте себе, мистер Хьюз, с недавних пор я вам даже симпатизирую, наблюдая упорство, с которым вы преодолеваете трудности, поэтому я не хотел бы разочаровываться.

– Почему это вы решили, что Эд исчез? – возмутился управляющий.

– Где же должен быть опытный мастер, когда дело его жизни, дело жизни его шефа катится к чёрту? Вы ведь сами возмутились, что его нет возле домны. И судя по постановке вопроса, уже долгое время нет.

– Вы ищете в тёмной комнате кошку, которой нет, капитан… Я его не видел с утра, да, но зачем? Зачем вы связываете эту смерть с Эдом Вильямсом? – не успокаивался Хьюз.

– Хорошо. Ответы на все вопросы потом. Где все же искать эту кошку?

Валлиец задумался на некоторое время, и потом, несколько сомневаясь в правильности своего решения, всё же сказал:

– Для начала давайте глянем, что у него дома.

Спустя десяток минут Хьюз и Лузгин стояли перед входом в одно из тех жилищ, что были наспех собраны прошлой осенью для английских рабочих. Дверь, как оказалось, была не заперта и проникнуть внутрь не составило труда.

Положение мастера, некоторая напористость и скандальная репутация позволили Эду Вильямсу обосноваться в этом домике самому. Среди его земляков не нашлось ни одного, кто хотел бы разделить с ним кров. Если по вечерам свободные от смены англичане собирались вместе, коротая долгие зимние вечера за бутылочкой родного виски, то Эд на этих мероприятиях был гостем не частым. А о том, чтобы собраться в его логове и речи не шло. Вильямс не славился гостеприимностью.

Типичное жилище аскетичного холостяка пустовало. Кровать с мятым одеялом чистотой белья не отличалась. Первое, на что обратил внимание Лузгин – это грязные пятна в ногах. Скорее всего – Вильямс спал прямо в обуви. На столе стояла грубой работы глиняная миска, такая, какими были снабжены все англичане. Засохший кусок хлеба лежал прямо на столе, рядом со стаканом, который еще сохранил остатки и запах самодельного алкогольного напитка. Судя по резкости и характерному дрожжевому запаху – местного разлива.

– Мистер Хьюз, у нас нет времени на исполнение всех положенных процедур, всё-таки мы в чужом жилище, так что попрошу вас присутствовать в качестве свидетеля.

Управляющий, пребывая явно в напряжении и расстроенных чувствах, молча кивнул и присел на табурет, чем вызвал на себя хмурый взгляд капитана:

– Вы ни к чему не прикасайтесь. Вот где стояли, там и стойте. Сначала я всё рассмотрю тут детально.

Следуя своим правилам, Лузгин сначала осмотрелся, а затем последовательно начал исследовать жилище Вильямса, двигаясь против часовой стрелки, хотя прямо можно сказать, осматривать было особо нечего. Вся обстановка комнаты состояла из крепкого, как и сам хозяин, стола, пары сбитых крупными гвоздями табуретов, упомянутой выше кровати. Выбивался из этого недорого интерьера сервант, покрытый резными накладками. По всему выходило, что стремление к уюту вдали от родного дома Эду было не чуждо.

Под крышкой стола Лузгин не нашел ничего, кроме следов жирных рук. Скорее всего Вильямс не отличался аккуратностью, но одежду свою берёг и не имел привычки вытирать о неё руки, как это часто делали многие в его окружении.

Кровать была настолько тяжела, что капитану пришлось порядком поднатужиться, чтобы сдвинуть её с места.

– Эд сам сколачивал себе мебель. Кроме серванта, конечно. Он купил его в Григорьевке у вдовы местного священника, – подсказал капитану Хьюз.

– Да уж, – взявшись за ножку, Лузгин одним рывком сдвинул кровать, чтобы убедиться в отсутствии подпола, – живут ваши мастера скромно, если не сказать – бедно.

– Этот ваш очередной укол я с лёгкостью парирую, господин капитан. Вильямс вёл обособленный образ жизни. Раз в три месяца в Таганрог приходит теплоход из Великобритании. Парни ни в чём отказа не имеют. В рамках разумного, конечно. И потом – всё свое время Эд проводил на заводе. Иногда даже ночевал в комнате мастеров. Я тысячу раз его за это укорял, но в ответ получал только невнятное бормотание. Нет, это не бедность – склад ума. Во главе его жизни стоит металл, а не фарфоровые сервизы.

– Ну, вам виднее, господин Хьюз… – ответил управляющему капитан, ставя кровать на место. Следующим был сервант, всё содержимое которого состояло из пачки старых английских газет, бережно сложенных в стопку на верхней полке, пары тарелок, кружки и початой бутылки самогона, заткнутой обрезком кукурузного початка.

– А что с этим Нилом, часто они скандалили? – поинтересовался Лузгин, завершая осмотр, не принесший его расследованию ничего существенного, кроме понимания образа жизни Эдварда Вильямса.

– Это моя головная боль, – ответил Хьюз. – Так долго продолжаться не может. Мне предстоит принять решение, с кем из них расстаться.

– И к чему вы склоняетесь? – Лузгин достал платок и смахнул ним пыль с желтой перчатки на правой руке, чем вызвал некоторое удивление управляющего.

– Я еще не решил. На одной чаше весов перспективный и талантливый мастер. Алан Нил. Но полное отсутствие опыта, как жизненного, так и заводского. С другой стороны – опытный работяга Вильямс. Но какой же скверный у него характер… Решение пока не принято. Мои надежды на то, что Вильямс научит Алана жизни, разбились о самолюбие последнего. Всякая попытка Вильямса подсказать что-то, сделать замечание, наставить на путь истинный, нарывались на ревностную реакцию Нила. Так, с самого начала, они и не поладили. Нилу еще подучиться нужно, а Эд его ненавидит. Как-то раз высказал мне, что, мол, ведет себя Алан так, будто и не собирается здесь надолго оставаться.

Собеседники уже покинули помещение и отправились в сторону завода.

– Интересно, – Лузгин аккуратно сложил платок вчетверо и положил его в карман, – для чего же тогда Алан Нил приехал сюда с вами за тридевять земель?

– Вот-вот. Видели бы вы его горящие глаза, когда я людей набирал. Изначально я не планировал его брать. У парня молодая жена, куда ему… Уговаривал Алан меня долго и ему это в конце концов удалось – я сдался.

– Куда сейчас? У вас на рабочем месте мастера нет, а вы его и не искали… – капитан подождал, пока управляющий закончит свою мысль и вернул его к теме, которой они сейчас вместе занимались.

– Ума не приложу.

Дома для англичан были собраны практически вплотную друг к другу, образовав подобие улицы, которая, несмотря на поздний час, была пустынна – все её обитатели сейчас находились на заводе, пытаясь оживить домну. Ни один огонёк не освещал окон. Отсутствие во дворах собак, птицы и всякой другой живности создавало тот непривычный фон, который делал посёлок абсолютно безжизненным – полное отсутствие характерных для деревни звуков и кромешная тьма.

Внезапно среди этой всей тишины раздался хруст, и через долю секунды – хлопок, будто уронили что-то тяжелое. До источника звука было довольно далеко – он находился за углом в конце переулка, который образовывали дома.

Хьюз, резко ускорившись следом за капитаном, явно не поспевал и когда наконец-то добрался до места событий, то увидел лишь зияющий пустотой дверной проём. Сама дверь была выбита одним ударом внутрь и слетела с петель, подняв с пола густые клубы пыли, заметные даже в темноте.

Звуки борьбы, чьё-то звериное рычание и пара глухих ударов – это всё, что расслышал управляющий, с трудом справляясь со своей одышкой.

– Мистер Хьюз, зажгите лампу, – голос Лузгина раздавался откуда-то слева. – Она на столе и, кажется, цела.

В свете керосинки управляющий, поморщившись от её режущего глаз света, различил следующую картину.

На полу, раскинув руки в стороны, лежал Эд Вильямс, судя по всему, обездвиженный нокаутом, полученным от капитана. Вокруг правого запястья мастера была плотно обмотана веревка, другой конец которой валялся на полу, заканчиваясь большим узлом. Сам Лузгин еще не успел подняться, и восседал сверху, красноречивым жестом указывая на еще одно тело, лежавшее рядом. Это был Алан Нил, издававший уже предсмертные хрипы. То ли шея его получила смертельный перелом, то ли агония привела его в такое положение – но голова молодого мастера была неестественно повернута в бок и изо рта шла розовая пена.

– Боже… – Хьюз на секунду потерял самообладание, ноги его дали слабину. Благо, прямо рядом с ним оказалась лавка, на которую он и присел.

– Ну как вам, мистер Хьюз? – в словах Лузгина управляющий услышал весь сарказм, на который был способен капитан. – Колоритное представление, не правда ли? Перечень моих вопросов расширился, господин управляющий… – Лузгин перевернул еще не пришедшего в себя Вильямса лицом вниз, вытащил из его брюк пояс и принялся туго связывать руки мастера за спиной. В этот миг агония Алана Нила закончилась судорожным движением, и юноша испустил дух.

Хьюз перекрестился и сделал над собой усилие, чтобы встать и проверить пульс. Убедившись, что Нил отдал душу Богу, валлиец ладонью закрыл его глаза.

Капитан уже прислонил Вильямса к стене, поднялся на ноги, набрал ковшом воду и вылил её на голову мастеру, от которого крепко разило спиртным. Громко фыркнув, Эд выругался и попытался встать, но ноги его Лузгин успел стянуть полотенцем, потому попытка оказать противодействие со стороны мастера была обречена на провал.

– Что здесь произошло, вы можете объяснить, господин капитан? – Хьюз держал поднятой вверх рукой керосиновую лампу, пытаясь осмотреться.

Капитан, убедившись, что Вильямс сопротивления оказать больше не в состоянии, принялся тщательно сбивать пыль со своего мундира.

– Так как я оказался несколько быстрее вас, господин управляющий, то вам придется поверить мне на слово.

– Ваши колкости, господин капитан, уже не достигают цели. Вы разговариваете со мной, как с подозреваемым! – гневно парировал Хьюз. – Поначалу я терпел из уважения к вашему статусу, потом я терпел, потому что решительно ничего не понимал в ходе ваших мыслей, далее терпеть я не намерен. Или вы поясните, причину такого вашего тона, или я, чёрт возьми, забуду об обещанной Папой Римским анафеме!

– Не ваших интересах это, господин Хьюз… – Лузгин зажег еще одну лампу и осмотрел тело погибшего. На шее остался такой же специфичный кровоподтёк, какой был у Пашки Крапивы. Судя по его расположению, Вильямс душил Нила, напав сзади – кадык покойного получил явные повреждения.

– У нас правила дуэлей гораздо более жесткие. У нас ведь с десяти шагов стреляются, а не с тридцати, как в Европе. Хотя, если вы по-прежнему будете настаивать…

– Не буду лишь в том случае, если вы перестанете во мне видеть центр зла! – Почти прокричал управляющий.

– Будь по-вашему. Я открою карты, господин управляющий… Вчера я разговаривал с русскими рабочими. О том, как организовано производство, о том, что во главу угла вы поставили добычу угля, но не создание железоделательного производства, я сейчас умолчу. Это к главному вопросу относится косвенно. Что мне рассказали мужики? Да в общем, ничего нового. Я и сам все видел. Один только Павел Крапива разоткровенничался, и тут вы и ваш Вильямс, – Лузгин указал на мастера, который снова отключился, – прогнали его от меня. Что я узнал? Один интересный факт. С обратной стороны мастерской, метрах в тридцати от того места, где они брали шихту, лежала куча, в основе которой была глина.

– Тоже мне, новость! Это остатки от замеса для огнеупорного кирпича! Я приказал навести порядок, и убрать с глаз подальше! Еще не дай Бог подхватит кто, и в домну загрузит, – эмоционально ответил управляющий.

– Уже загрузили, мистер Хьюз, – слова Лузгина изменили валлийца в лице. – Единственное, что я не успел услышать от Крапивы, так это, кто же его туда послал. Бедняга заикался, выговорить не успел. А тут еще Вильямс за его спиной так рявкнул, что парень вообще дар речи потерял.

– Не может быть… – Хьюз пробормотал это автоматически, но теперь он и сам начинал понимать, почему все усилия выдавить из домны жидкий металл до сих пор никак не увенчались успехами.

– Может, может… Крапива сказал, что сам удивился, но ему сказали, что смесь заготовлена специально, и ему нужно раз в час набирать почти полную козу, а потом сверху засыпать шихтой. То же подтвердили и остальные катали – Крапива раз в час подходил к куче, а потом догружался шихтой. Таким образом, любой наблюдатель видел в тележке что? Правильно. Шихту. А что под ней – да чёрт его знает…

– Кто? – лицо управляющего и так налилось кровью, а этот его крик сделал его зловеще-бордовым в свете тусклого огонька керосинки. – Кто эта сволочь???

– А вот, благодаря вам и вашему мастеру я не успел это выяснить. Думал, вечерком посетить семью Павла, окончить беседу… Но, не успел. Меня опередили, мистер Хьюз. О судьбе каталя Крапивы вы уже информированы.

– Почему вы сразу не сказали мне об этом? Почему? – продолжал кричать управляющий.

– Потому, господин Хьюз, что подозреваемого никогда не информируют о ходе следствия.

– Так это я подозреваемый?

– Так точно, мистер Хьюз. Поберегите свои нервы. Вам еще предстоит объясняться с Великим князем и с акционерами. Если ваш статус, конечно, не поменяется…

– Что вы несете, капитан? Что вы несете? – последние три слова Хьюз произнёс надрывно, по отдельности, так, чтобы не было никаких сомнений, что он услышан. – Я свою репутацию положил в фундамент этой домны! Я всю жизнь свою на кон поставил! Да как вы смеете!

Мистер Хьюз опять осел, взявшись за сердце. От падения его спасла та самая лавка.

– Смею, мистер Хьюз, смею… Если уж вы настолько переживаете за дело, помогите мне разобраться. Не напускайте тумана, – бесстрастно продолжил Лузгин.

– Разве вы можете упрекнуть меня в неискренности? Я и так вот, с вами, вместо того, чтобы стоять возле домны и спасать свою репутацию и деньги.

– Давайте тогда продолжим. Есть какое-нибудь место, где мы можем изолировать убийцу?

Собравшись с мыслями, Хьюз указал пальцем на угол комнаты:

– Здесь есть подвал. Здесь восемь рабочих живут. Они решили выкопать.

– Отлично, – открыв не без труда крышку, Лузгин увидел добротно сколоченную лестницу, на которую он и перетащил еще не пришедшего в себя Вильямса. Закрыв крышку на засов, капитан сбил пыль с рук и опять обратился к управляющему:

– Теперь, мистер Хьюз, мы повторим процедуру, которую мы уже проделали в доме Вильямса.

– Воля ваша, капитан. Я так понимаю, на данном этапе моё мнение совершенно не является решающим.

– Что касается расследования этого инцидента – то да.

– Всё же, если вас интересуют личные вещи покойного, то скажу вам, лучше искать в инструментальной. Алан не то, чтобы был недоверчивым, но он один имеет ключ от этого помещения. Насколько я знаю, и за чаем, полученным в посылке, он туда ходил. Вполне возможно, что там же мы найдём и его личные вещи. Здесь он только спал.

– Какие у вас мастера затворники… Что за всеобщее недоверие? – с ухмылкой спросил капитан.

– Его право. Ничего не вижу в этом противозаконного. Вполне логично, что он озабочен был сохранностью вверенного ему инструмента.

– Ну что же, пойдёмте… – Лузгин снял с кровати покойного простыню и накрыл ней тело. – Дайте указание никому не входить, на звуки из подвала не реагировать, и сохранять спокойствие. Вон, ваши земляки идут уже.

Мистер Хьюз в свойственной ему властной манере (к нему быстро вернулось самообладание) приказал своим землякам не входить в помещение и назначил соответственным за порядок ирландца О’Гилви.

Среди англичан послышался было ропот, но управляющий подвёл рыжего букмекера к двери и указал на накрытое тело:

– Всё более чем серьезно. Никого не впускать, и если Вильямс начнёт ломиться наверх, его не выпускать до моего распоряжения. Всё понятно?

– Святой Патрик… – ирландец перекрестился, и всё же осмелился задать вопрос. – А под простынёй кто?

– Алан Нил!

Ответ был получен в такой форме, что О’Гилви себе сразу живо представил, что задай он еще один вопрос, то будет следующим. Ирландец только тихонько присвистнул и, проводив управляющего и русского офицера взглядом, посчитал нужным направиться к своим друзьям, чтобы дать нужные комментарии по поводу случившегося, попутно повысив свою значимость в их глазах. Шутка ли, господин управляющий доверил ему обеспечение спокойствия и порядка в такой критический момент.

Инструментальная представляла из себя глухую комнату без окон, со стеллажами внутри, где хранились разного рода измерительные приборы, необходимые для проведения исследований, хитрые приспособления механиков для ремонта вверенной им техники, инструмент для более грубой работы – кувалды, молотки, ломы и монтировки. Отдельно, в пронумерованных ящиках, наполненных крупными опилками лежали запасные части для паровой и воздуходувной машин. Каждая полка была подписана, а её содержимое дублировалось в специальном журнале, где Нил вёл учет полученного и выданного инвентаря. Здесь, в отличие от многих других мест, где успел побывать Лузгин, царил истинно английский порядок и чёткость, что тоже помогло составить мнение об Алане, как о человеке системном, продуманном и щепетильном.

– Да, я Алану доверил инструментарий именно потому, что он очень аккуратен в своих делах. Всегда ведет записи, всегда знает, что где лежит, – Хьюз будто прочёл мысли Лузгина.

– Знал, – уточнение капитана, уже открывающего ящики стола, вернуло управляющего к реальному положению дел.

– Тэээкс… – капитан среди прочих журналов учета и складской документации извлёк из ящика большую жестяную коробку, закрытую щеколдой и миниатюрным навесным замочком. Ключ, естественно, нигде рядом не хранился, поэтому капитан, посветив себе лампой, направился к ближайшему стеллажу, где лежали плотницкий инструмент. Клещи для извлекания гвоздей пришлись как нельзя кстати, и символическое препятствие в виде хлипкого, практически игрушечного замка было одним резким движением преодолено.

– Идите сюда, мистер Хьюз… Не стесняйтесь…

Управляющий зажег еще одну лампу и подошел к столу.

– Знаете, мистер Хьюз… У нас сказка есть про Кащееву смерть. Она была в яйце. И, чтобы до неё добраться, нужно было сундук найти, в котором яйцо… Целая история… – Лузгин внимательно рассматривал свою находку – аккуратно завернутые в бумагу обломки глиняной формы для литья, которые при сложении образовывали чёткий отпечаток красного дракона. – Так вот, господин управляющий, сейчас мы ваш сундук нашли. Считайте, сегодня не такой уж и плохой день для вас, несмотря на все неприятности…

– Вы меня изводите своей манерой изъясняться, господин капитан, – голос управляющего опустился почти до шёпота, потому что капитан говорил тоже очень тихо. Можно было подумать, что над упомянутой коробкой склонились какие-то воришки, негласно проникшие в это помещение, а не управляющий, которому оно фактически принадлежало и адъютант Великого князя.

– Кто такой этот ваш Кащей и при чём здесь я? – продолжал шипеть на капитана господин управляющий.

– Сюда доступ имел исключительно Алан Нил? – не обращая внимания на заговорщицкий тон собеседника, Лузгин размышлял о своём.

– Абсолютно так. Только он. Вторые ключи у меня, как видите.

– И не побоялся же, гадёныш, зная, что ключи у вас есть. А может на вот это рассчитывал, – Лузгин взял двумя пальцами уже сломанный миниатюрный замок.

– Я совершенно ничего не понимаю опять. Сколько можно? – в голосе Хьюза уже сквозила нота отчаяния.

– Снимите перстень, мистер Хьюз. Вот этот перстень, – Лузгин указал на безымянный палец правой руки Хьюза.

Некоторое время англичанин безуспешно крутил его на своём пухлом пальце, пока на помощь не пришел капитан, подав ему огарок свечи из подсвечника:

– Потрите. Снимется.

Последовав совету капитана, мистер Хьюз довольно быстро справился со своей задачей, и золотой перстень оказался в руках капитана, который уже присел за стол, поставив рядом с собой керосиновую лампу. Достав монокль, капитан попытался сложить из обломков форму, чтобы понять, что она представляла собой в оригинале, после чего победно резюмировал:

– Да. Интересно, как обстоятельства иногда резко меняют версию. Посмотрите, мистер Хьюз, эта форма – точный слепок вашего перстня с драконом. Естественно, она была таковой, пока сохраняла целостность. Вы не знаете, для чего Нил сделал эту матрицу?

– Понятия не имею, господин капитан… вы сегодня завалили меня вопросами, на которые я не имею ответов. Я устал от всех этих ваших викторин… Я перстнем сургуч запечатываю на особо важной корреспонденции.

– И отправлял её…

– Алан Нил, – убитым голосом ответил Джон Хьюз.

– Вы поразительно легкомысленны, господин управляющий. Посмотрите на это… – Лузгин взял бумагу, свернутую вдвое, лежавшую поверх стопки личных писем Алана Нила.

– Ваше Высочество, Великий князь Константин Николаевич! Настоящим довожу до Вашего ведома, что домна Новороссийского общества каменноугольного, железного и рельсового производства дала первый чугун… Знакомый текст?

Хьюз побледнел, и это было заметно даже в тусклом свете керосинового огонька.

– Это мой доклад его Высочеству. Только почему он не закончен? Там была исписана вся страница… – управляющий склонился над листом. И почерк какой-то странный. Это не моего писаря рука…

– Это рука человека, который никогда не писал по-русски. Эти каракули – всего лишь копия с вашего письма, выполненная, я должен признать, старательно, но не слишком разборчиво всё же… – Лузгин через увеличительное стекло рассматривал буквы, выведенные на бумаге пером. Очевидно, тем самым пером, которое стояло здесь же, на столе, рядом с чернильницей.

– А перо Нилу зачем понадобилось? Правда ведь, неудобно ходить с ним между стеллажами и делать отметки инвентаризации? Журналы заполнены угольным карандашом. Перо и чернила ему нужны были исключительно с одной целью – переписывать вашу корреспонденцию, – задумчиво проговорил капитан, не отвлекаясь от незаконченного письма.

– Как? Как же тогда мои депеши доходят до приёмной Его Высочества с целой печатью?

– Ах, да… Забыл довести до вашего сведения еще одну мелочь, – Лузгин аккуратно, подобно тому, как это делают иллюзионисты, запустил два пальца во внутренний карман и бережно достал оттуда свинцовый перстень, найденный на тропе недалеко от колодца. Вот он, перстень, который запечатывал ваши письма перед отправкой. Смотрите…

В одну руку капитан взял свою находку, в другую – золотой перстень валлийца:

– Полюбуйтесь на своего красного дракона, мистер Хьюз. Неплохая работа, не правда ли? Малец был действительно талантлив не только в металлургии, но и в литье миниатюр.

– Чёрт… – мистер Хьюз на некоторое время потерял дар речи.

– А вот и оригинал вашей депеши Великому князю, – Лузгин, продолжая изучать содержимое переписки Нила, наткнулся на конверт из заводоуправления со сломанной сургучной печатью. – Так что, ваше последнее сообщение адресату даже отправлено не было. Только берегите сердце, господин Хьюз… В моем личном отчете о поездке будет детально всё это указано, так что, Его Высочество обо всём будет проинформирован в срок и достоверно. Пусть эта мелочь вас не тревожит…

– Сволочь. Какая же сволочь, – расстроено бормотал управляющий.

– Кто? Нил? Или Вильямс?

– Оба…

– Я, мистер Хьюз, думаю, надо вашего Эда Вильямса доставать из подвала и хорошенько с ним поговорить, пока он не протрезвел. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Так думаю.

– О чём с ним разговаривать?

– Ну, я оставляю некоторый шанс на то, что мы ошиблись, вменяя ему убийство Нила.

– Я не перестаю удивляться полету вашей мысли, господин капитан! Только что вы пару раз к нему так приложились, что я теперь и не знаю, сможет ли он вообще разговаривать, а теперь утверждаете, что он может быть невиновен.

Мистер Хьюз нервно прохаживался вдоль стола, за которым сидел Лузгин, внимательно, но быстро перечитывавший письма, хранившиеся в большой жестяной коробке Нила. Ответа не последовало. Лишь после того, как капитан дочитал до конца, Хьюз услышал:

– Идёмте, мой друг. Освободим Вильямса из подземелья. Вполне возможно, он по-прежнему вам бесконечно предан. Хотя, нет. Там слишком много любопытных глаз. Велите его привести сюда.

Через некоторое, весьма малое время, которое адъютант посвятил детальному изучению остальных бумаг, О’Гилви сотоварищи привели пребывавшего в ярости Вильямса в инструментальную, где господин управляющий попросил их оставить наедине, предварительно скомандовав развязать ему руки.

– Эх, мистер Хьюз… Это за всё, что я для вас сделал… – мощного вида старик потирал онемевшие запястья. Пребывание в холодном подполе несколько его отрезвило и вернуло способность к рассуждению.

– Эд. Зачем ты убил Нила? – спросил Хьюз, наклонившись почти вплотную к его лицу.

– Я? Убил? Вы в своём уме, мистер Хьюз? Я его из петли вытащил!

– Позвольте, дальше я, господин управляющий, – Лузгин перехватил инициативу. – Давайте так, Вильямс. Я пока не задам ни единого вопроса. Вы весь ход событий расскажете сами. Согласны?

– Да что ж тут упираться… Мне не в чем каяться. Давно я за Аланом присматривал. Вчера вижу, он бегает как вшивый, а толку никакого. Металл не идёт. Я его спрашиваю, ты шихту проверял? Ошибки быть не может? А он мне – я перед мистером Хьюзом отчитываюсь, не перед тобой. Вы ведь сами ему доверили загрузку, не так ли, мистер Хьюз? Я смотрю – ну нет там жара, кокс уже расплавить должен был все на свете. А потом вечером Алан пропал. И так еще сказал мне – только ничего не делай, к утру выбьем заглушку и увидим первоклассный чугун. Как вернулся спустя почти час, так сам не свой. Палец всё время гладит, лепечет что-то, будто с ума сошел. Смотрю – перстня нет. Он всё время его носил, говорил, мол, о любимой он ему постоянно напоминает. Там еще буква «Л». Люси.

– Я обещал не перебивать, но уж простите… Этот? – Лузгин показал Вильямсу перстень обратной стороной, где действительно рельефом выдавалась первая буква имени жены Нила.

– Так точно господин офицер… Теперь у меня вопрос есть. Где учат так бить?

Слегка улыбнувшись, Лузгин произнёс:

– В Кронштадте. Когда служил в форте Константин.

– Точно! – воскликнул Хьюз. – Вот отчего мне казалось ваше лицо таким знакомым! Испытания бронелиста! Точно! Как же я мог запамятовать…

– Да, мистер Хьюз. А вот это, – капитан снял с левой руки желтую перчатку, под которой обнажилась глубоко травмированная, практически изуродованная кисть. – Это последствия тех самых испытаний. Я стоял сзади листа и немного сбоку. Когда он рухнул, обломок рамы оставил мне об этом память. Ну да ладно, не будем отвлекаться, мистер Вильямс. Что было дальше?

– А дальше я не знал, что мне делать. Мистер Хьюз о моих сомнениях и слышать не хотел, а щенок этот ходил, как в воду опущенный. Я, конечно, не прав… У меня виски был припрятан. Когда не знаешь, что делать, нужно голову в порядок приводить. Долго я думал, а потом решил найти этого нахала, да и поговорить по душам. Вижу, идёт домой. Один. Ну ладно, думаю, сейчас время настало, пока никто не видит. Это меня и подвело. Подхожу – заперто. Я к окну – там в свете свечи вижу, Алан на табурет стал, петля уже на шее. Эээ, нет, думаю… Делов натворил, так отвечай, сынок. Ты самый лёгкий путь выбрал. Ты перед мистером Хьюзом ответь, нам тоже в глаза посмотри… Я ту дверь вышиб с одного удара плечом, но не успел. Алан уже в петле дёргался. Веревку я резанул, он на пол свалился. Петля туго затянулась, но я её развязал всё же. Только не знал, что дальше мне с ним делать. А тут этот господин сзади на меня налетел, с ног сбил. Дальше помню с трудом. Очнулся в подвале.

Мистер Хьюз ошарашено смотрел сначала на Вильямса, потом на Лузгина, потом опять на Вильямса:

– Вы ему верите, господин капитан?

– Абсолютно.

– Можно отпускать?

– Конечно.

– Иди, Эд. Дверь вставляй.

После того, как тяжело переставляя ноги, Вильямс удалился выполнять порученное, Хьюз с неподдельным интересом спросил адъютанта:

– Почему Алан решил покончить с собой, вы расскажете наконец?

Трость с серебряным набалдашником проделала привычную траекторию своего полета из одной руки в другую и Лузгин ответил:

– Алан Нил получил письмо из Англии, где рукой его невесты написано, что его покровитель, господин К был бесконечно любезен и позволил им с сыном оставаться в доме еще три месяца, правда – в долг. Господин К рассчитывает, что после выполнения всех поручений в Малороссии, наша семья воссоединится. Для того, чтобы закрыть кредиторам последние его, Алана, долги по скачкам, требовалось всего лишь единственное – продолжать слать копии вашей корреспонденции, мистер Хьюз. Подозреваю, что основное поручение Алан выполнил. Домна металл качественный не дала, и перспективы весьма туманны. Что касается писем – то я вижу ход событий таким. Ответом на мой вопрос, который я не получил от Пашки Крапивы должна была быть фамилия Нила. Это он поручил возить глину. Потом, когда Алан увидел, что я с Крапивой веду беседу, занервничал, но тут вы ему сами помогли. После он исчез ровно на то время, которое понадобилось, чтобы Пашка оказался в колодце. И веревка, которой он его задушил из того же мотка, что и та, на которой он повесился. Дальше, по возвращении сюда, Алан обнаруживает, что потерял перстень. Сургучная печать на оригинале письма уже сломана, даже более того, раздроблена настолько, что сделать еще один слепок из неё невозможно, впрочем, как и с матрицы, обломки которой мы с вами видели. Собственно всё. Он совершил убийство, он потерял перстень, он не может выполнить поручение «покровителя, господина К», назад ему не вернуться, там кредиторы, здесь ему оставаться невозможно, он предатель и убийца. Всё. Тупик. Вот он и нашёл из него выход таким вот способом.

– Боже мой, как я всего этого до сих пор не замечал? – мистер Хьюз схватился за голову и крепко её сжал – у него начиналась та самая мигрень, которая терзала его в дни особого нервного напряжения.

– А заметить вы ничего и не могли, мистер Хьюз. От вас ничего не зависело. Даже состав шихты. Непростительное легкомыслие, как по мне.

В дверь неуверенно постучали.

– Я же сказал, меня не тревожить! – прокричал мистер Хьюз, но дверь всё равно приоткрылась и, просунув в образовавшуюся щель полкорпуса, О’Гилви доложил:

– Мистер Хьюз. Домна стала. Это совершенно очевидно. Внизу монолит. Мы его не расплавим.

В дверь полетело первое же, что попалось Хьюзу под руку – плотницкая киянка с грохотом ударилась о доски, а ирландец, продемонстрировав отменную боксёрскую реакцию, успел исчезнуть с траектории её полёта.

– Вот, мистер Хьюз. Всё же Алан Нил основную часть своей миссии таки выполнил… – констатировал капитан Лузгин, собирая все бумаги в жестяную коробку, которую он планировал забрать с собой в Петербург.

Глава XV

10 июля 1871 г. Дворец Долмабахче – резиденция султана. Константинополь.

– Простите мне мою бестактность, лорд Клиффорд, но я наблюдаю ваше неподдельное восхищение при виде султанского дворца, – британский посол в Константинополе, сэр Генри Эллиот, потомственный дипломат, известный прагматик и сноб, вот уже второй час был вынужден томиться в ожидании приёма Османского султана Абдул-Азиза в обществе Клиффорда.

– Не скрою, восхищен. Уж насколько британцы близко знакомы с востоком, с его нравами и тягой ко всему блестящему, но дворец превзошел все мои ожидания.

– Представьте, покойный брат султана Абдул-Азиза, от которого он унаследовал трон, при строительстве израсходовал на позолоту двенадцать тонн золота.

Клиффорд, заложив руки за спину, прохаживался по Красному залу, где, согласно этикету они ожидали, пока светлейший султан соизволит их принять. Великолепие дворца, действительно, оставляло неизгладимое впечатление – от входной арки и до хрустальной лестницы – вся архитектура и богатство убранства заставляли посетителя в первую очередь думать не о своих меркантильных, либо дипломатических интересах, но о величии и силе султана и страны, во главе которой он стоит.

Клиффорд долго добивался этой аудиенции. Вернее будет сказать, что добивался присутствия – ему, «теневому кардиналу» Адмиралтейства, по статусу не пристало рассчитывать на то, что Светлейший окажет честь, удостоив личного приёма. Именно поэтому лорду пришлось прибегнуть к помощи посла Эллиота, снабдив того предварительно инструкциями, ибо повод для беседы был более, чем значимый.

Светлоликий, и прочее, и прочее, и прочее, великий султан Абдул-Азиз, уверившись в собственном всесилии и богоизбранности, принялся играть на несколько столов. Получив от Ротшильдов несколько миллионов фунтов кредита на пополнение опустошенной войной казны, правитель Османской империи озаботился лишь двумя вещами – новыми кораблями и многочисленными и пышными светскими приемами, где количество гостей, музыкантов, карликов и шутов исчислялось сотнями.

Именно на подобных мероприятиях, где широта души султана, его слабость к разного рода утехам и праздному времяпрепровождению стала явью для всех иностранных посланников, европейские дипломаты очень скоро приметили, насколько теплые отношения сложились у султана с русским посланником Игнатьевым, и это стало их постоянной головной болью.

Константинополь издревле был центром цивилизации, что во все времена означало для его правителей не только доходы от торговли и владения проливом, но и постоянную головную боль в виде шпионов, агентов, их осведомителей и просто падких на быстрые деньги предателей и информаторов.

Абдул-Азиз, опираясь на опыт своих предшественников, справедливо рассудил, что наиболее реальной угрозой его безраздельной власти над империей и её казной может служить только внешняя угроза. С любым бунтовщиком у себя дома всесильный повелитель расправится одним движением руки, способной в любой момент послать верных потомков янычар в любую точку империи. Хуже – если подлый заговорщик, подкормленный вражеской рукой иностранца, затаился где-то рядом, лестными словесами каждодневно убаюкивая внимание великого султана и его визиря. Потому правитель взял за правило живо интересоваться мнением послов Австрии, Франции, Англии и России по всем спорным вопросам. С одной стороны, он полагал, что это поможет контролировать прихоти своих союзников-кредиторов и избежать конфликтных точек, а с другой – вовремя совершить какой-нибудь мудрый маневр, исключив возможные предпосылки для заговора против его трона.

Сами же дипломатические миссии на берегах Босфора уже давно превратились в центры разведывательной работы, уж слишком высокой могла стать цена любого неожиданного решения Абдул-Азиза, известного своими неконтролируемыми всплесками эмоций. Послы открыто и тайно состязались в глубине влияния на наслаждающегося своей значимостью султана.

С появлением в Константинополе Игнатьева гегемония английской, французской и австрийской разведок существенно пошатнулась.

– Сэр Эллиот… – Клиффорд отвлекся от созерцания красот зала и, неспешно подойдя практически вплотную к своему коллеге, едва слышно высказал свои сомнения. – Насколько я информирован, подобные задержки много значат на дипломатическом языке. Близких союзников не заставляют слушать бой часов более, чем раз в четверть часа, уж тем более так не поступают с кредиторами. Из вашего мнения о персоне султана я вынес четкое представление о странностях его поведения, но всему ведь есть предел… Или отношения с Британской короной уже не в приоритете у этого деспота?

Посол, рефлекторно поправив элегантный галстук, тем самым нечаянно выказал своё раздражение, подтвердив справедливость предположения лорда Клиффорда.

– Видите ли, коллега… Ведь вы сейчас временно в статусе моего помощника, не правда ли? Действительно, наше ожидание, мягко говоря, затянулось, но мы пока что не можем расценивать этот факт, как неуважение. Об аудиенции просили мы. Давайте наберемся терпения. Визирь – вот кто здесь главный к неудовольствию Абдул-Азиза. Но тот болен, и, похоже – серьёзно. Попробуем простить это недоразумение и понадеемся, что наши домыслы беспочвенны.

Клиффорд нервно ходил вдоль стены, отмеряя с четкостью метронома удары каблуками о натертый до блеска паркет.

– Меня не оставляет ощущение, что султан сейчас через какой-нибудь тайный глазок наслаждается бессилием британского посланника…

– Тщщ… лорд Клиффорд, не уверен на счет вашего предположения, но наличие ушей у здешних стен я совершенно не исключаю. Будьте аккуратней, мы не на своей территории, – обеспокоенность Эллиота можно было понять – представления дипломатов о способах достижения целей в корне расходились с тем, что об этом думали разведчики. Те же, в свою очередь, считали дипломатов нерешительными слюнтяями, обремененными кучей комплексов, связанных с этикетом, протоколом и прочими, не свойственными рыцарям плаща и кинжала условностями. От того скрытого конфликта, безусловно, страдало дело, но ни одна из сторон не собиралась уступать в фундаментальных вопросах и при первой же возможности не преминула бы сделать укол.

– Считаете, Абдул-Азизу не свойственно восточное коварство? – негромко спросил у своего спутника Клиффорд.

– Практика показывает, господин Клиффорд, что слова у царей часто расходятся с делом, уж вы, как никто об этом информированы… Я бы в анализе опирался не на речи, а на действия.

– Как обычно, вы, дипломаты, склонны к излишней многословности, романтизации действительности. У Британии слишком много завистников, врагов и конкурентов. Явных и скрытых. Когда дойдет до действия – будет уже поздно, сэр Эллиот.

Клиффорд тоже испытывал явное раздражение сложившейся задержкой. Лицо его приобрело еще более острые черты, брови опустились, а зрачки сузились, будто яркий луч солнца ударил в его глаза.

– Оставьте право действовать нам, Адмиралтейству. Наносить упреждающие удары, трезво оценивать положение дел, пожинать лавры, наконец… На своем фронте нам нет равных. И фронт этот – от Индийского океана до устья Темзы.

– Что ж, лорд Клиффорд, в таком случае, попробуйте сами собрать свои лавры. Уверен, что в этом дворце вам не удастся даже приблизиться к лавровому дереву без моего сопровождения, – снисходительная улыбка озарила лицо дипломата, довольного изреченным пассажем.

Осознав, что зашел в перепалке слишком далеко, Клиффорд молча сделал примирительный жест, который был замечен дипломатом лишь в последнюю секунду – двери в зал приёма послов чуть слышно отворились и внимание Эллиота моментально переключилось на этот звук.

Ко всеобщему удивлению англичан, их взору предстал не дворецкий, приглашения которого они так долго ожидали, а лично российский посол.

– Рад видеть вас в добром здравии, господин Эллиот! – усы генерал-лейтенанта Игнатьева приподнялись, обнажив улыбку, искренность которой подтвердила протянутая рука. Досталось рукопожатие и Клиффорду, который был вынужден для этого переложить тубус, который он не выпускал из рук, под левый локоть, на что российский посол моментально обратил внимание – англичане несли султану либо карты, либо чертежи. Скорее второе. Карту, если она только на предназначена для водружения на стену, можно и в планшет уложить.

– Не знаю с чем, но вас, господин Игнатьев, судя по вашему удовлетворенному виду, можно поздравить, – многозначительно, с нотой сарказма, свойственного дипломатам, изрёк Эллиот.

– Всегда восхищался вашей проницательностью, господин посол. И вам успеха желаю, – сохранив улыбку, отвечал генерал-лейтенант.

Взаимные, едва заметные кивки послов означали конец словесной дуэли, после чего звуки шагов удалившегося русского посла окончательно растворились в мягкости дворцовых ковров.

– Великий султан, солнцеликий Абдул – Азиз готов принять вас, господин посланник… – дворецкий, облаченный в расшитый кафтан и красную феску с черной кистью, торжественно отворил перед англичанами высокие двери, ведущие в Зал приёма послов.

– Прошу вас, господин Эллиот, для вас мои двери тоже открыты! – громко молвил султан Абдул-Азиз, стоя к гостям вполоборота возле окна.

Спустя несколько секунд, когда Абдул – Азиз, следуя неспешным шагом к столу, находившемуся на шелковом ковре ручной работы под большой люстрой в центре зала, занял, как и положено, место хозяина, чопорные британцы с невозмутимыми лицами, синхронно ступая по паркету, приблизились к султану, замерев в почтительном полупоклоне.

– По поручению и от имени её Величества королевы Виктории, премьер-министра, сэра Уильяма Гладстона, приветствую вас, Великий султан и благодарю за оказанную честь, – посол произнёс свою речь, как подобает истинному дипломату – ровным голосом, с подбородком, поднятым вверх, словно у балерины, собирающей аплодисменты зала.

«Никогда дипломатия в одиночку не поможет достичь победы… Только сила оружия. Исключительно сила. Минуту назад ему плюнули в лицо, а он вынужден делать вид, что ничего не произошло. Незавидная профессия…» – лорд Клиффорд, сохраняя официальное выражение, с интересом наблюдал за поведением посла. Вполне возможно, ему и следовало бы поучиться у того невозмутимости и хладнокровию, но лет пятнадцать назад. Сейчас каждый из них силён в своём деле и в тандеме они должны добиться желаемого результата.

– Разрешите представить Вам, светлейший, моего коллегу и друга, лорда Клиффорда. Его присутствие, несомненно, будет полезно, так как лорд гораздо глубже, чем я, владеет вопросами военного судостроения, которые мы, с вашего позволения, хотели бы обсудить среди прочих, – Эллиот предусмотрительно анонсировал тему, которая однозначно заинтересует султана.

– Прошу вас, господа… – Абдул-Азиз, известный своим стремлением к европейскости, тем не менее, подобные формальности недолюбливал. Приемы с его участием часто сбивались с фабулы дипломатических протоколов, иной раз, вводя его собеседников если не в ступор, то, по крайней мере, в неловкое положение.

Заняв место за столом напротив султана, Эллиот выдержал паузу и перешел к делу:

– Её величество королева Виктория ценит глубину взаимопонимания между Высокой Портой и Британской Империей и в знак подтверждения вышесказанного повелела просить Вашей аудиенции, чтобы иметь возможность поделиться некоторыми сведениями касательно планов России в Чёрном море.

Султан, владевший всеми тонкостями дипломатии, умевший изощренно лавировать между союзниками и потенциальными врагами в первую секунду даже несколько удивился. Ему было известно всё из первых уст – Игнатьев неоднократно и детально обсуждал с ним эту тему, но тем интереснее было бы послушать англичан, давних соперников России на Чёрном море.

Благосклонный кивок означал, что посол Эллиот может продолжить.

– Великий султан, Британия имеет неопровержимые доказательства того, что Россия намерена в срочном порядке модернизировать Николаевские верфи и оборонные сооружения Севастополя. Для этого ускорены работы по возведению железнодорожного пути на линии Лозовая – Севастополь, для этого вводится в работу домна в Александровском уезде, для этого русское Адмиралтейство получает субсидии на литье бронированного листа, а Министерство путей сообщения – на строительство железных дорог.

– О том, что верфи строятся, я проинформирован. Что касается железных дорог и металлургического производства, то царь Александр II устами своего посланника заверил меня, что речь идет исключительно о преодолении отставания от европейских держав в этом вопросе. Тем более, что согласно Лондонской конвенции, запрет России иметь право на флот в Чёрном море снят.

– Великий султан славится своей проницательностью, но посмею заметить, что мы, как давние союзники Османской империи, не имеем права молчать, когда речь заходит об изменении баланса сил в жизненно важном для Порты море. Русские прикладывают все усилия, чтобы не только возродить потерянный флот, но и модернизировать его по последнему слову техники. Первый шаг – это собственный металл. Второй – собственный рельс. Третий – собственный бронированный лист. Если мы безусловно контролируем практически все мировые верфи кроме американских, то влиять на судостроение на территории России мы можем лишь опосредованно, что не всегда гарантирует необходимый результат.

– Господин посол… Конечно, Константинополь уповает на волю Аллаха, когда выстраивает свои отношения с соседями и союзникам, но помимо этих надежд, мы еще и прикладываем к этому свою руку… – султан встал, заложил руки за спину, и продолжил, глядя прямо в глаза английскому посланнику.

– Мы тоже кое о чём информированы… Александр II крайне стеснен в средствах. Рассчитывать на то, что они пройдут этот путь быстро, не приходится. Русская казна крайне скупа, даже на первостепенные нужды. В нашем представлении, полноценный бронированный пароходный флот в Севастополе станет на рейд не менее, чем через пять лет. В ракурсе технического превосходства Великобритании, на которое мы тоже рассчитываем, не вижу поводов для беспокойства.

– Ваше величество, повод есть. Когда железная дорога пройдет сквозь крымские горы и ветка закончится в Севастополе, говорить о Крыме, как о возможном театре военных действий, будет уже поздно. Это значит – подарить России и море, и Крым, и Болгарию. Британский флот не сможет выступить так же убедительно, как это было в кампанию 1856 года. Я уверен, что Вы никогда не смиритесь с мыслью о том, что существует более чем реальная возможность потерять господство в Чёрном море.

– Господство? Это говорите вы? Те, кто поставил Константинополь и Петербург в одинаковые условия на Лондонской конференции? – султан, пока еще выбирая выражения, пытался всеми силами контролировать свою внезапную вспышку гнева.

Медленно опустив взгляд, посол изобразил смирение, но тут же поднял голову и привёл контраргумент:

– Британия никогда не оставит Константинополь наедине с таким мощным противником. Не дожидаясь Вашей высочайшей воли, мы уже прикладываем все усилия, чтобы нивелировать мечты русских о собственном полноценном металлургическом производстве и железнодорожном пути в Крым. По крайней мере, работаем над тем, чтобы максимально отсрочить эти события. А по вопросу финансирования, имеем абсолютно точные данные, что Адмиралтейству и Министерству путей сообщения в финансах отказа нет – это американские деньги за Аляску.

Султан молча слушал английского посланника, сдвинув брови и пытаясь понять, куда тот клонит.

– Дабы подтвердить решительность наших намерений, лорд Клиффорд с вашего высочайшего позволения готов презентовать проект серии новых броненосцев, два из которых будут заложены до конца года на Чатемской верфи.

Получив разрешение, Клиффорд развернул вплотную умещавшийся в тубусе чертёж и следующие тридцать минут в красках описывал преимущества новых инженерных решений, которыми был напичкан этот броненосец.

Опершись кулаками на стол, Абдул-Азиз навис над чертежом всей мощью своей борцовской фигуры и так простоял всё то время, которое понадобилось лорду для детальной презентации, по окончании которой воцарилась длительная пауза. Вопросительный взгляд султана красноречиво подводил посла Эллиота к продолжению спича[33].

– Вопрос цены подлежит обсуждению, ваше величество…

Султан продолжал хранить молчание, считая ниже своего достоинства вступать в какие-либо торги.

– Более того, это возможно сделать в кредит, – продолжил Эллиот, судорожно размышляя о пределах своих полномочий.

Ни одна эмоция не коснулась лица Абдул-Азиза.

– Я думаю, что мы сможем на этапе заключения соглашения сделать некий благотворительный взнос в пользу Османского двора… – английский посол выдвинул последний аргумент, который был в его распоряжении.

– Оставьте, – глазами указал на чертеж султан, благословив таким образом предстоящую сделку.

– Если Великий султан взвесит все наши аргументы, и примет наши предложения, то мы хотели бы знать, в какой мере Британия может рассчитывать на военный союз с Высокой Портой в случае открытого столкновения с русскими в акватории Чёрного моря и на их стороне побережья.

– Это зависит от самой Британии, – султан не тешил себя иллюзиями по поводу искренности британского посла. Единственное, чего Абдул-Азиз хотел сейчас меньше всего, это втягивать ослабленную свою страну во внешний конфликт. Тем более – с русскими.

Ни один правитель, а на востоке – тем более, каким бы деспотом он ни был, не может быть уверен в абсолютности собственной власти. Хитросплетения интриг, коварство друзей, отчаянность заговорщиков делают любого повелителя уязвимым от внешнего влияния. Абдул-Азиз об этом думал ежедневно после того, как русский посол Игнатьев не так давно раскрыл ему глаза на заговор ваххабитов, подстрекаемых Мидхатом-пашой[34], его злейшим врагом. Убийство удалось предотвратить только благодаря агенту Игнатьева, внедренному в их ряды. Знай Эллиот об этой подробности сейчас, скорее всего, он отменил бы свой визит, найдя наконец-то ответ на мучивший его вопрос – какова причина таких тёплых отношений между султаном Абдул-Азизом и посланником русского царя Игнатьевым.

– Это зависит во много от того, что ответит Великий султан… – посол Эллиот встал, обозначив тем самым, что сказать ему больше нечего.

– Аллах милостив, и он не позволит Великому султану ошибиться, – ответ Абдул-Азиза не обрывал возможности для последующего диалога, но и не слишком внушал надежды.

Дипломатическая миссия откланялась, покинув резиденцию правителя.

– Не находите, что мы услышали вежливый отказ? – после долгих раздумий лорд Клиффорд уже в карете продолжил разговор с послом.

– Время покажет. Абдул-Азиз непредсказуем в своих всплесках ярости и часто меняет свои решения. У нас много шансов, но все они будут призрачны, пока Игнатьев имеет на султана такое влияние. До сих пор не понимаю, чем же он его так к себе привязал, – ответил сэр Эллиот, не отводя взгляда от окна кареты, за которым кипела буйная жизнь Константинополя.

– Я знаю… Но это не так уж теперь и важно. Играем дальше…

Глава XVI

30 июля 1871 г. Санкт-Петербург.

Пора белых ночей закончилась, так и не дав горожанам по-настоящему насладиться солнцем. Дождило через день, и привыкшие к такому положению дел питерцы лишь ворчливо жаловались друг другу в торговых рядах, да всяких лавках на капризы погоды. Сегодня, будто заслышав это ворчание, дежурный повелитель дождя смилостивился и одарил Петербург долгожданным теплом, позволив горожанам снять накидки и отложить в сторону зонты.

Один из таких прохожих, благородного вида старик, седина которого резко контрастировала с черным шелком его цилиндра, погрузился в свои мысли, неспешно двигаясь в сторону Государственного совета по Дворцовой площади, при этом отбивая металлическим наконечником своей трости равномерные и звонкие удары по каменной мостовой. Благородство это было совершенно не напускным, как часто случалось со многими столичными фанфаронами, и подчеркивалось оно не дорогой одеждой или тростью из красного дерева. Решающим здесь был взгляд, выражающий не то, чтобы безразличие к окружающей суете, но умение отделить поверхностное от важного, искреннее от лицемерного, правдивое от ложного.

В свои семьдесят три года Александр Михайлович Горчаков, государственный канцлер Российской империи, министр иностранных дел и, с недавних пор, светлейший князь, своей остротой ума мог дать фору любому аристократу, но состязаниям в остроумии он предпочитал баталии дипломатические, где каждое слово, каждый аргумент тщательно взвешивались, ибо имели последствия порой неисправимые.

Заботы светлейшего князя о мире для его страны напоминали шахматную партию, но не на одной, а на многих досках.

Стоило где-то дать слабину, как об этом узнавали и другие игроки, после чего они рьяно шли в атаку, почуяв шаткость позиций Горчакова. И наоборот, получив по носу, оппоненты в Европе тут же начинали шептаться с соседями в поисках компромисса, единственной целью которого было – совладать с Россией хоть в одной из партий, поставить ей мат хоть на одном из полей, а потом, собравшись с силами, ударить всем вместе, как это случалось не единожды.

Некоторые игроки в силу своего лукавства или временной слабости предпочитали партию с Россией тянуть на ничью. Такой исход Горчакова устраивал временно. Опыт дипломата подсказывал ему, что любой договор – это лишь временная мера, обязательно ущемляющая интерес одной из сторон. Мера, действенная до тех пор, пока у правителя, вынужденного поступиться интересами, не появится какой-то новый аргумент для пересмотра установленного порядка. Так сам Горчаков поступил с коалицией победителей в Крымской войне, заставив их согласиться с российскими амбициями на Чёрном море, принудив их снять заперт на содержание в его водах флота и береговых укреплений. Подобного Александр Михайлович ожидал и от оппонентов России, с которыми имелись мирные пакты.

Сейчас голова министра иностранных дел Правительства Его Величества Александра II болела об угрозе с юга, и перед тем, как доложить императору, Горчаков счел за должное посоветоваться с Великим князем Константином Николаевичем Романовым.

– Его светлость, князь Горчаков с визитом! – торжественное объявление секретарём о прибытии министра заставило Лузгина встать и откланяться.

– Останьтесь, капитан… – Великий князь приказал своему адъютанту задержаться. – Александр Михайлович пожаловал по теме нашей беседы и вам будет полезно узнать некоторые подробности.

– Есть остаться, Ваше высочество, – Лузгин не сделал ни шагу, а лишь приветствовал в соответствии с этикетом светлейшего князя, с уставшим выражением лица зашедшего в рабочий кабинет Председателя Государственного совета.

– Александр Михайлович, вижу, нездоровится вам снова… – Константин Николаевич поднялся, чтобы оказать почтение уважаемому гостю. Конечно, по статусу, он мог этого не делать, но дань заслугам и разница в возрасте в двадцать девять лет заставили Великого князя отбросить условности в сторону.

– Позволите, Ваше высочество? – после обмена приветствиями канцлер подошел к глубокому креслу, обитому коричневой кожей с массивными подлокотниками и деревянными резными вставками спереди. – Подагра терзает, годы берут своё, но мы и здесь сдаваться не собираемся. Хожу понемногу, Ваше высочество. Получил истинное наслаждение, когда отказался от экипажа по пути к вам. Злоупотребление удобствами приводит к лени и заставляет расслабляться, а сейчас не время.

– Многие при дворе завидуют вашему жизнелюбию, Александр Михайлович, – улыбнулся Великий князь.

– Зависть тоже заставляет расслабляться. Вредное чувство, очень вредное. В моем случае завидовать особо нечему. Заботы, интриги, лицемерие, козни… Всё как обычно. За пятнадцать лет – совершенно ничего нового. А капитан…

– Адъютант Его высочества, капитан второго ранга Лузгин. Леонид Павлович, – отрапортовал офицер, кивнув головой, будто на официальном приёме.

– Адъютант посвящен в некоторый круг вопросов, подлежащих немедленному решению, и ему будет полезно ознакомиться с вашей точкой зрения.

Седовласый министр лишь кивнул, после чего по привычке поправил очки, чтобы за эту секундную паузу собраться с мыслями.

– Как вы помните, Ваше высочество, делами государевыми в Константинополе уполномочен заниматься генерал-лейтенант Игнатьев Николай Павлович. Человек ума незаурядного, конечно. Не только хитёр, но еще и в меру интриган. Умеет остановиться, когда того требуют обстоятельства. Редкое сочетание, особенно на дипломатической службе. Служил когда-то в Лондоне военным агентом[35] и с проказами англичан знаком на собственном опыте. По поводу его стиля ведения дел у нас существуют некоторые разночтения, но должен признать теперь, что все эти его шпионские игры принесли неплохой результат.

– Какой же? – поправив пенсне, Великий князь заинтересованно ожидал продолжения доклада министра, имевшего своей привычкой заходить издалека, чтобы отбросить все возможные вопросы собеседника.

– Получены агентурные данные, которые мне необходимо доложить Его величеству. Хотелось бы расширить мой доклад не только какими-то выводами, но и предложениями по развитию сюжета. Так как флот наш находится под патронатом Вашего высочества, я счел необходимым обменяться мнениями. Уверен, это будет полезно для дела.

– Не припомню ни одного случая, чтобы обмен мнениями был бесполезен. Порой мы, сиживая в своих хоромах, – Великий князь окинул взглядом высокие потолки своего кабинета, – делаем одно и то же, даже не подозревая, что в соседнем учреждении продвинулись гораздо дальше. Ревность чиновничья часто вредит делу и я благодарен вам, светлейший князь, что мудрость лет взяла верх над этим уничтожающим здравый смысл чувством.

– Премного благодарен, Ваше высочество. Я столько раз попадал в нелепые ситуации, что давно успел вынести для себя науку – в дипломатии лавры не могут доставаться кому-то одному. Сиюминутные и мелкие победы – как правило – ловушка, поставленная в расчете на чье-то самолюбие. На деле же, потом наступает разочарование от большого поражения. В моём случае – иначе и быть не могло. Только послушайте…

Закончив многословный обмен комплиментами, такой свойственный стилю ведения беседы между князьями, собеседники вернулись к теме разговора, который продолжил Горчаков:

– Так вот. Игнатьев срочной депешей доложил о том, что османский султан Абдул-Азиз после встречи с английским посланником Эллиотом и неким господином Клиффордом, сопровождавшим того на аудиенции у светлейшего, надиктовал распоряжение, в котором Главному визирю предписывалось срочным образом подготовить детальный доклад о состоянии флота и береговых укреплений на северных и западных территориях, имеющих выход к Чёрному морю.

– Генерал-лейтенант Игнатьев настолько информирован о событиях, происходящих в султанском дворце, что это вызывает у меня только искреннее восхищение вашей службой, светлейший князь… – Константин Николаевич Романов никогда не славился расточительством в смысле похвалы и комплиментов, скорее за ним закрепилась репутация человека, крайне скупого на дифирамбы. Зная об этом, Лузгин отнёс услышанное к экстраординарным достижениям посла в Константинополе и заочно проникся к нему, как коллеге по разведывательному ремеслу, искренним уважением.

– Соглашусь с Вами, Ваше высочество. Но отставим в сторону эмоции, они мешают трезвым размышлениям.

Лузгин поймал себя на мысли – встреть он этого почтенного старика на какой-нибудь из набережных или в театре, облаченным в гражданские одежды, никогда он не смог бы просчитать его род деятельности. Лицо Горчакова источало настолько благостный настрой, что впору было бы его представить каким-нибудь отставным предводителем дворянства, раздающим приглашения на императорский бал.

«А он, этот милейший пожилой аристократ, сейчас говорит о будущей войне… Да таким тоном, будто здесь обсуждают круассаны Бювье… Вот уж, поистине, старый лис. Даже не могу себе представить, что должно произойти, чтобы Горчаков потерял самообладание…» – с некоторым оттенком восхищения подумал адъютант. Он сам множество раз корил себя за всплески юношеской вспыльчивости и клялся себе совладать с этим своим недостатком.

– Я могу допустить, что султан, предрасположенный к резким поворотам мыслей и поступков, внезапно озаботился боеготовностью своих войск и не тревожил бы Ваше высочество, если бы описываемый эпизод не совпал с получением еще одной депеши. На этот раз – из нашей дипломатической миссии в Лондоне, от посла Бруннова. Адмиралтейство требует ускорить спуск на воду двух броненосцев, изначально заказанных для флота Её Величества королевы Виктории. И что? Спросите вы?

Великий князь и его адъютант ничего не спросили, зная о такой манере Горчакова вести диалог – он любил задавать вопросы и сам на них отвечать, предвосхищая реакцию собеседников.

– А то, что отдельно приказано собрать двухмесячный боекомплект для всех орудий этих броненосцев. Два месяца боя!

– Обычно боезапас хранится в арсеналах и суда пополняют его перед выходом в море, – Лузгин впервые за время беседы позволил себе обозначиться в диалоге двух князей. – Но два месяца – это не боезапас, это транспортировка боезапаса в какой-то другой арсенал.

– Любопытно, не правда ли? – казалось, Горчаков сейчас станет от удовольствия потирать ладоши, как тот лицеист, сдавший испытание самому суровому своему профессору.

– Я подозреваю, что у Его светлости есть ещё какой-то козырь в кармане, о котором мы не догадываемся… – князь Константин Николаевич с характерным прищуром глянул на своего адъютанта, с трудом сдерживающего улыбку.

– Ваше высочество! Вы, как обычно, проницательны! Опять Игнатьев! Этот сукин сын, сам не зная зачем, отрапортовал вчера, что в бухте Чешме турки собираются срочно возводить новые арсеналы. А что? От наших глаз далече, но до Босфора не так уж и далеко, да и броненосцам по пути.

– А может, они там и станут? – вопрос Великого князя не требовал ответа, скорее, он был зада для дальнейшего размышления. – Александр Михайлович, распорядитесь Игнатьеву присматривать и за султаном, и за его арсеналами. Скажите углубиться в детали. Мы здесь уж как-то сложим из них общую картину.

– Надеюсь, Ваше высочество, я был кстати. Государю вы доложите? Или мне озаботиться? – Горчаков этим предложением подтвердил свой статус профессионального дипломата – ему гоняться за лаврами не пристало, он свое от государя и от жизни уже получил, пусть лучше младший брат расскажет царю о надвигающейся опасности. Не упомянуть министра иностранных дел он не сможет, а большего и не нужно.

– Государь получит исчерпывающее сообщение об успехах министерства иностранных дел. Можете не сомневаться, Александр Михайлович… – Великий князь привстал в знак того, что аудиенция закончена.

– За сим, разрешите откланяться, Ваше высочество, – Горчаков, преодолевая дискомфорт в суставах, поднялся, опираясь на трость. – Можете не сомневаться, если будут новости от Игнатьева, я зайду… И на взаимность рассчитываю. Вы же здесь недаром заперлись, будто в тайной комнате для ритуалов… Наколдуете – поделитесь. Там глядишь – как-то вместе с островитянами совладаем…

Дождавшись, когда канцлер удалится, хозяин кабинета, пребывая в раздумьях, заложил обе руки за спину и подошёл к окну:

– Уже стемнело, а я за весь день так и не ступил за порог кабинета, – Великий князь Константин Николаевич снял пенсне и заботливо протер стекла специально для этого припасенной бархоткой с вензелем в углу.

– Давайте, капитан, побеседуем в пути. Тем более, нам не придется скрываться от дождя, поедем в пролетке.

– Ваша воля, Ваше Высочество, – адъютант принял стойку «смирно», выказывая своё уважение шефу.

– Экий ты служака стал, Лузгин… Отвык, что ли… – Константин Николаевич ухмыльнулся, да так, что капитан второго ранга Лузгин живо вспомнил их первую встречу, закончившуюся его приемом в адъютанты. С тех пор он не знал покоя, пребывая постоянно в разъездах по поручениям Великого князя. Иногда это были дела государственной важности, как инспекция завода Новороссийского общества и прочих предприятий юга России. Иногда – просто щекотливые поручения, требующие некоторой конфиденциальности и неформального подхода, но всякий раз, по возвращении в Санкт-Петербург, адъютант Его Высочества ловил себя на мысли, что быстро отвыкает от столичного уклада жизни, теряет сноровку. Вот, и в этот раз произошло нечто подобное.

– Ваше Высочество, знаете ли, провинция накладывает неизгладимый отпечаток. Фасады Петербурга давят своим величием, – капитан улыбнулся и позволил себе расслабиться.

– Мне ли этого не знать, мой дорогой друг, – Великий князь слыл при дворе большим либералом и иногда отступал от правил, справедливо считая, что люди, которых он к себе приблизил, достойны более доверительного тона, чем предписано этикетом и «Табелем о рангах». – Стоит выехать за пределы столицы, так открываются такие виды! Там нет, конечно, мрамора, там все больше срубы, да купола церковные, но ведь разве не прелесть? А? Что думаете, господин провинциал?

Константин Николаевич, водрузив пенсне на должное место, искренне улыбнулся, похлопав своего адъютанта по плечу. Судя по всему, Великий князь пребывал в добром расположении духа, что гарантировало продуктивную беседу.

– Отвечайте быстро, адъютант! Что, там у нас за пределами Зимнего? А? Как обычно, все иначе?

– Так точно, Ваше Высочество. Всё иначе. Люд другой, нравы другие, да и правила жизни тоже. Зимний для них – даль неведомая и непостижимая, нечто эфемерное. Там всё просто и элементарно – прокормить детей и себя, да дров на зиму запасти.

Укладывая бумаги со своего стола в ящик, Константин Николаевич поморщился, как обычно, задаваясь вопросом, где же ключ, а затем, нащупав его в накладном кармане жилетки, что была под мундиром, посмотрел на своего адъютанта поверх пенсне:

– Господин капитан второго ранга почитывает «Отечественные записки»[36]?

– Приходилось, Константин Николаевич. Это полезно для моей работы.

– Ну, раз так, то продолжайте, адъютант. Только не в ущерб службе. Кстати, наши планы меняются. Пойдём, пожалуй, пешком. Уверен, вам, мой друг, есть что рассказать. Чернильные буквы рапортов не дают полного представления о событиях и людях, породивших эти события.

Путь от Зимнего дворца, где заседал Государственный совет до Мраморного дворца, где жил Великий князь Константин Николаевич Романов, младший брат Императора Александра II, был не долог. Около пятнадцати минут неторопливым шагом вдоль Дворцовой набережной, который собеседники и проделали, обмениваясь мнениями по поводу вопросов, имевших далеко не последнее значение для будущего Российской империи.

Воды Невы спокойно и неспешно двигались в сторону залива, в темноте ночи создавая лишь чёрную, широкую полосу между гранитной набережной и тем местом, где слева, немного выше ночного горизонта с трудом просматривались контуры Петропавловской крепости. Ветер с залива, что дул этим двум прохожим в спину, был на удивление ласковым и тёплым в отличие от своего осеннего собрата, нагонявшего иногда столько воды, что впору было передвигаться на яликах.

Некоторое время Лузгиным было потрачено на пересказ своих похождений в землях на берегах Кальмиуса, после чего Великий князь, пытаясь найти истину, всё-таки сформулировал свой итоговый вопрос:

– И что, этот Хьюз, думаете совершенно не главный на этой стройке? – Константин Николаевич ответил на поклон какой-то пары, дамы в широкополой летней шляпе и её спутника в мундире служащего Государственного совета.

– Уверен, Ваше Высочество, центр событий находился не на заводе. Хьюза используют, скорее всего, вслепую. Наблюдая за его эмоциями, складом ума и характером, могу сказать, что это, скорее фанатик своего дела, чем глубоко законспирированный злопыхатель. Этого мастера Нила, о котором я только что докладывал, ему подставили в качестве мины, если хотите.

Великий князь взял паузу на обдумывание и некоторое время спутники шли молча, наслаждаясь свежим дуновением со стороны Финского залива.

– Уж не хотите вы сказать, Леонид Павлович, что Джон Джеймс Хьюз был совершенно не информирован о кознях на его заводе?

– Скорее, это невнимательность, Ваше Высочество. Не до того ему было.

– Защищаете?

– Вовсе нет. Думаю, Хьюз настолько увлечен делом, что вокруг мало что замечает. Даже в своем стане врагов не видит. Однозначно, это легкомыслие.

– Давайте проследим хронологию событий, капитан. Это поможет разобраться в их ходе, – Константин Николаевич изменился в лице, на котором теперь можно было заметить лишь полную сосредоточенность и серьезность.

– Весной, благодаря многолетним стараниям и усердию князя Горчакова подписана Лондонская конвенция. Как вы знаете, Леонид Павлович, позорный запрет России иметь флот на Черном море этим договором был отменен. Проходит чуть более месяца, и на заводе Хьюза, который должен в итоге давать не только металл, но рельс и бронированный лист, случается авария. Не находите это странным, адъютант?

– Ваше Высочество, проводить аналогии я умею, но всё же, меня не оставляет ощущение, что есть некая правда, которой я не владею. Пока не понимаю, в каком направлении искать.

– А я подскажу вам, капитан. В прошлом месяце концессия на строительство дороги Лозовая – Севастополь была отдана нашему промышленнику. Губонину. Вот, попробуйте угадать, у кого эту концессию забрали? Кто занимался этим с 1863 года? Восемь лет!

– И кто же? – Лузгин, азартно перебросив трость с серебряным набалдашником из руки в руку, произвел на шефа впечатление человека, раздраженного тем, что чего-то не знает.

– Англичане, друг мой. Банкиры. Палмер и Фрюлинг. Представьте себе, они за всё это время капитала не нашли. А Хьюз нашел. За год.

– Насколько я себе представляю отношения между этими хищниками, у банкиров клыки острее должны быть, – отреагировал Лузгин.

– Абсолютно верно, друг мой. Англичане играют большую игру. Вы слышали. Броненосцы, арсеналы, султан… Ставка – наши железные дороги. Опыт Севастополя усвоен всеми, и победителями, и побежденными. Больше вам скажу – в этом представлении открылась новая сцена. Губонин столкнулся с проблемами.

Великий князь Константин Николаевич взял паузу в разговоре, чтобы в очередной раз ответить кивком на поклон узнавшего его прохожего и затем продолжил, как ни в чем не бывало:

– Я бы сказал, что история примитивная, как оглобли. И мы на них опять наступили. Поляков[37] с этим столкнулся пару лет назад в Тарановке. На трассе Харьков – Белгород. Конечно, слух о том, что железная дорога строится в твоем огороде, доводит землевладельцев до звездочек в глазах. Но, что тут поделать – такова человеческая натура. По маршруту дороги цены за десятину поднялись с тридцати пяти рублей ассигнациями до тридцати пяти рублей серебром. Но и это не всё. Не имея прав на все участки, по которым следовало проложить рельсы, Самуил Яковлевич Поляков начал стройку. Вы слышали о Полякове, капитан?

– Так точно, Ваше высочество. Предприимчивый, в делах предельно требователен, богач и меценат.

– Еще он очень дорожит своей репутацией. Поляков лично гарантировал Государю, что уложится в установленный срок, – Великий князь приподнял полу плаща, чтобы зайти на ступени Эрмитажного моста, перекинутого больше ста лет назад через Зимнюю канавку[38], и Лузгину пришлось немного отстать, чтобы пропустить прогуливавшуюся по Дворцовой набережной публику.

– Куда вы пропали, капитан? – обернувшись, Константин Николаевич столкнулся с любопытными взглядами тех прохожих, что только что прошли навстречу. Появление члена царской семьи на улице не являлось чем-то из ряда вон выходящим, да и сам Государь Александр II не отказывал себе в удовольствии пройти пешком по столице, иногда – даже в одиночестве, но всё же, каждый раз такое событие вызывало улыбки и неподдельный интерес его подданных.

– И об этой его черте характера я тоже наслышан, – адъютант быстро догнал своего шефа.

– Так вот, отличилось в этой спекуляции Тарановское сельское общество. Уж как только Поляков с ними не торговался, уж сколько времени потратил, а всё равно – заплатил. Триста рублей серебром за десятину.

– Того я не знал. Но, как понимаю, Поляков в срок уложился, – ответил Лузгин.

– Нужно знать Полякова. Хитрый лис, конечно, но обязательный. Так вот его, самого хитрого из всех хитрецов, тарановцы всё – таки ободрали. В сумме концессия не пострадала, потому как были и такие люди, что, на волне радостного подъема души свои земли безвозмездно передавали. А для Полякова главным были не деньги, а время. Считать он умеет отменно.

– И нынче? – вопросительно взглянул на Великого князя адъютант.

– А нынче такая же история у Губонина. Еще и работы не начались, а землевладельцы уже знают, что к ним придет дорога. Одни радуются, что зерно теперь будет чем возить, а другие барыши считают. Задаюсь я вопросом, капитан второго ранга Лузгин… Изыскания проводились на нескольких предлагаемых министерством участках. И только один из них оказался пригоден к работе. Именно там кто-то скупил полосу. Не поле, не луг, одну широкую и длинную полосу, по которой будет идти насыпь. Какая такая высшая сила подсказала этой шельме, как выглядит предпочтительная карта пути?

– Практика показывает, Ваше высочество, что высшие силы и не догадываются, какие страсти кипят на грешной земле. Какие будут поручения?

Именно то обстоятельство, что Лузгин в силу своего холостого образа жизни и отсутствия семьи был лёгок на подъем, и помогло ему стать не просто адъютантом, но доверенным лицом Председателя Государственного Совета, Великого князя Константина Николаевича Романова.

– Я рад, что вы понимаете меня с полуслова. Поезжайте к Губонину. Я не верю в совпадения. Если у этой аферы есть автор, то я хочу, чтобы он был наказан. Он, и тот, кто за ним стоит, если таковой имеется. Вы хорошо меня понимаете, капитан второго ранга Лузгин?

– Более чем, Ваше Высочество.

Глава XVII

1 августа 1871. Резиденция Первого лорда Адмиралтейства. Лондон.

Лорд Клиффорд не имел манеры спешить на ковер к начальству. Прежде, чем предстать перед Первым лордом с отчетом, Клиффорд всегда тщательно готовился, выверяя формулировки, подачу материала и подбирая соответствующую интонацию каждой фразе. Отдельное внимание в своем докладе лорд всегда уделял мелочам и деталям, на первый взгляд совершенно не значительным, чем иной раз выводил своего прошлого шефа из равновесия.

Достопочтенный Хью Чайлдерс основательно подорвал своё здоровье, всей душой переживая потерю сына, погибшего при крушении «HMS Captain». Дело усугублялось тем, что Чайлдерс лично, как Первый лорд, отвечал за постройку этого военного судна и пропустил в проекте несколько инженерных ошибок. Новый фрегат, оснащенный поворотной орудийной башней, оказался настолько неустойчив, что погиб не в бою, а при переходе в шторм, забрав с собой почти весь экипаж. После такого экстраординарного для флота Её величества события Первый лорд Чайлдерс подал в отставку, справедливо рассудив, что с таким клеймом позора он руководить ведомством не в праве.

Лорд Клиффорд воспринял это известие даже с некоторым облегчением – старик Хью и до этой трагедии был невыносим. «Если бы с его характером узурпатора он правил где-нибудь на востоке, это, без сомнения, была бы самая деспотичная и бестолковая империя» – такого мнения о шефе Адмиралтейства был Клиффорд перед самой его отставкой.

Теперь же кабинет Первого лорда в Адмиралтейском доме, куда Клиффорд неспешным шагом следовал для аудиенции, занял человек прямо противоположного склада ума. Джордж Иоахим Гошен, сын немецких дворян в эмиграции сделал себе блестящую карьеру как банкир, политик и финансист, но в военных делах он слыл не таким докой, как в банковских, потому, заняв пост Первого лорда Адмиралтейства, имел обыкновение внимательно прислушивался к опытным служакам. Конечно же, Гошен сам затем приходил к каким-то выводам, определял перечень вопросов для Совета, но такая диспозиция Клиффорда безусловно устраивала – его акции, несомненно, росли.

Передав цилиндр и трость лакею, лорд Клиффорд перед зеркалом пригладил волосы, стараясь не потревожить идеальный, как луч солнца, пробор.

– Прошу Вас, господин Клиффорд, достопочтенный Первый лорд ожидает вас… – пройти в кабинет можно было только лишь после приглашения секретаря.

Высокий, одетый по последней лондонской моде высшего света, Первый лорд Адмиралтейства стоял возле карты, занимавшей большую часть стены и тщательно изучал её в том месте, где узкий Босфорский пролив соединял Чёрное море с Мраморным.

– Проходите, Клиффорд. Рад вас видеть, – Джордж Гошен проследовал к своему рабочему месту, которое содержалось в идеальном порядке, что в полной мере отражало характер и привычки его хозяина.

Густые брови, крупные черты лица и аккуратно постриженные бакенбарды несколько скрадывали колкость взора Первого лорда, которая ему досталась от деда – немецкого принца Георга Гёшена, но все же, во всей его осанке и манере поведения прослеживалась некоторая надменность, заложенная в аристократах генетически.

– Я вашем распоряжении, достопочтенный Первый лорд! – Клиффорд, едва заметно кивнул в ожидании приглашения присесть. Разговор ожидался долгий – Гошен впервые изъявил желание детально ознакомиться с потенциальным театром военных действий на Чёрном море и положением дел в Османской империи.

– Скажите, дорогой мистер Клиффорд… – Гошен в первом же своем речевом обороте попытался установить с лордом контакт более тесный, чем положено по этикету между их должностями. – Могу ли я в полной мере рассчитывать на вашу откровенность в анализе ситуации, по поводу которой я вас пригласил?

– Без сомнения, господин Гошен, иначе для чего я нужен?

– Видите ли, в правительстве бытуют различные мнения об эффективности наших усилий в Константинополе, и как следствие – о целесообразности расходов, связанных с поддержанием добрых отношений между нами и османами.

Лорд Клиффорд, ожидавший именно такого начала разговора, был нисколько не удивлен. После его визита во дворец султана в обществе посла Эллиота, осведомители докладывали, что в Правительстве её величества только и говорят о провале миссии посла.

– Прежде, чем вы поделитесь своим видением ситуации в Константинополе, мистер Клиффорд, считаю своим долгом поставить вас в известность, что министр иностранных дел, граф Гренвиль, хоть и подчеркивает нашу с ним общую принадлежность к либеральной партии, но, похоже, затаил серьезную обиду на Адмиралтейство.

Вопрошающее выражение лица Клиффорда граничило с невинной наивностью.

– Граф в кулуарах выражал мысль о том, что его послы в состоянии и сами решать вопросы внешней политики королевства, без сторонней помощи, если хотите… – Гошен принял в кресле несколько вальяжную позу, выражавшую его благостное расположение духа. – Гренвиль пребывает в расстроенных чувствах после вашего, Клиффорд, вояжа в Константинополь.

– Министр иностранных дел озабочен его результатами? Тогда я разделяю его волнение. Нам есть над чем работать, – лорд Клиффорд предпочёл не торопить события, а дать высказаться о сути проблемы самому первому лорду Адмиралтейства.

Мохнатые брови Гошена сначала сдвинулись к переносице, а затем, когда министр подобрал после некоторой паузы нужные слова, приподнялись вверх, обращая на себя внимание собеседника.

– Дорогой Клиффорд, не примите это исключительно на свой счет. Граф на персоналии не указывал, но в каждом его слове читалась ревность к Адмиралтейству. Считайте, Клиффорд, это комплиментом. Если авангард не справляется в бою, знамя подхватит следом идущий.

– Меня вполне устроит статус следом идущего, но деятельность наша не подразумевает пребывания в центре внимания, достопочтенный Первый лорд… Чем меньше мы на виду, тем больше от нас толка.

– Без сомнения, лорд. Вы правы. Но есть один нюанс – мы не можем оставить Foreign Office[39] наедине с его проблемами на востоке. В некоторой степени придется смириться с их потомственным снобизмом. Попробуем в этом внутреннем противостоянии одержать верх своими успехами и победами. Пусть посол Эллиот ощутит весь уровень своей значимости, когда очередной раз обратится к нам за помощью или разъяснениями. Последний раз вы, похоже, зацепили его за больное…

Гошен не скрывал своего удовольствия от душевного дисбаланса, в котором пребывал министр иностранных дел, граф Гренвиль после доклада своего посла в Константинополе.

– Ваш воля, достопочтенный лорд, – Клиффорд недооценил амбициозность Джорджа Гошена, и теперь отчетливо понимал, что имеет дело не только с единомышленником, но и с исключительно дипломатичным и хитрым чиновником.

– Я рад, что мы так быстро поняли друг друга, – Гошен извлек из ящика своего громадного стола деревянную коробку с сигарами и маленькую гильотину. – Прошу вас, Клиффорд. Я предпочитаю кубинскую скрутку. Как бы ни старались испанцы и французы, у них так не получается. Настоящая сигара должна быть скручена руками кубинца.

– Соглашусь с вами, достопочтенный Первый лорд. После моего визита во дворец султана я ощущал острую необходимость насладиться вкусом кубинского табачного листа, но… Под рукой его не оказалось.

– Издержки профессии, Клиффорд, я вас понимаю. Давайте же вернемся к сути вашей миссии и к её результатам, – клубы голубого дыма, напоминавшие вырвавшиеся на свободу облака, медленно заполняли замкнутое пространство громадного кабинета Первого лорда Адмиралтейства, обволакивая его сладковатым запахом отменного табака.

Выпустив тугую струю дыма, Клиффорд внимательно осмотрел тлеющий кончик сигары, покрывшийся седыми точками пепла.

– Уверен, господин Гошен, что министр иностранных дел имеет более веские основания для беспокойства, чем мои незначительные трения с Эллиотом. Уже семь лет послом России в Константинополе служит Николай Игнатьев. Именно с его появлением при дворе султана начались проблемы и у нас, и у французов, и у австрияков. Если ранее с этим можно было как-то смириться по причине нашего безоговорочного влияния на Главного визиря, то теперь, когда тот серьезно болен, стоит серьезно задуматься.

– Али-Паша[40] отошел от дел окончательно? – поинтересовался первый лорд.

– Официально – нет, но его участие в принятии решений сведено сейчас к минимуму. Султан прибирает всю власть в Османской империи к своим рукам. Сбывается его мечта, его цель – править безраздельно.

– Это характерно для восточных узурпаторов, – заметил Гошен.

– И Абдул-Азиз только становится на этот путь. Он еще не расправил крылья как следует. Пока что он довольствуется тем, что получает на содержание двора, но, декларируя, что Турция должна стать светским государством, он держит в уме другую цель – абсолютный контроль над казной.

– Что вы имеете в виду, когда говорите о светском государстве?

– Бесконечные балы, приемы и утехи. Это порой доходит до безрассудства – количество гостей, исчисляемое сотнями, иногда равняется количеству музыкантов, карликов, шутов, актёров.

– Неужели султан Абдул-Азиз не в состоянии обеспечить себе эти празднества? – Гошен искренне удивился словам лорда Клиффорда.

– Казна султана пуста, и это главная его проблема на данный момент. Он позволяет себе задерживать жалование регулярным войскам, но при этом на одном из приемов в присутствии европейских посланников одаривает супругу Игнатьева бриллиантовой диадемой. И колье в придачу.

– Да уж, широкой души правитель… – задумчиво произнёс Гошен. – Мне импонирует ваше внимание к деталям. Из таких фактов складывается правдивая картина.

– Не только картина событий, достопочтенный Первый лорд, но и характеры художников, принимающих участие в её написании.

– Продолжайте.

– Эллиот вынужден со стороны наблюдать за эволюцией образа султана, не имея ни малейшей возможности каким-либо образом на неё повлиять, направить в нужное нам русло. Кроме негодования и неприкрытой зависти Игнатьеву я там больше ничего не заметил.

Гошен встал со своего места и неспешно отправился к окну, оставив по пути следования облако сигарного дыма, попутно раздумывая вслух:

– Русский канцлер Горчаков устранился от восточных дел, полностью положившись в этом вопросе на Игнатьева. Несмотря на их разногласия, о которых мы тоже осведомлены, доклады Игнатьева ложатся на стол Императора Александра II в первозданном виде. Горчаков сосредоточился на делах европейских. Его беспокоят больше Франция и Австрия.

– Смею заметить, в нашу сторону канцлер тоже смотрит постоянно, – уточнил Клиффорд.

– Само собой разумеется, – повернувшись к собеседнику, Гошен сделал неосторожный жест, чуть не выронив сигару. – Такое доверие от Горчакова позволяет утверждать, что в лице Игнатьева перед нами достойный противник.

Убедившись, что Первый лорд закончил свою мысль, Клиффорд продолжил:

– Вместо того, чтобы ревностно следить за успехами русского, господину Эллиоту должно бы активизироваться. Вращение в дипломатических кругах – это лишь сбор информации. В лучшем случае её можно потом систематизировать. На этом его функция закончена. Но ведь когда-то нужно перейти к действию!

– Прежде, чем действовать, неплохо было бы четко обозначить цель. Извечные тяжбы дипломатов, вы правы, Клиффорд, это лишь борьба за влияние, которое рано или поздно должно быть превращено в осязаемые успехи. И успехи эти могут проявиться лишь в ближайшей войне, но когда это заботило дипломатов? Их Бог – влиятельность.

– В этом между нами разница. Мы практики.

– Так вот, если посмотреть с практической точки зрения, то получается, что когда Горчаков добился отмены запрета на флот в Чёрном море, граф Гренвиль лишь руками развел, и русские тут же принялись свой флот возрождать. Можем ли мы доверить нашим дипломатам миссию сдерживания России? Можем ли полагаться целиком на их методы?

После недолгой паузы Клиффорд, уразумев, что Первый лорд обращает этот вопрос к нему, а не рассуждает вслух, посчитал нужным выразить свое мнение:

– Я не испытываю оптимизма по этому поводу.

– Я тоже. Бесконечная протокольная болтовня не поможет нам главенствовать на море, если мы устные аргументы не подкрепим силой пушек. Они – главный аргумент Британии. Было бы неплохо, чтобы наши оппоненты вели себя сдержанней, просто зная об их наличии в Королевском флоте. Такой будет наша тактика. Казна Её Величества, королевы Виктории не бездонна, да и лишние жертвы ни к чему. Вот тут нам может пригодиться коварство дипломатических традиций. Стоит попробовать справиться с русскими руками турок.

– Не совсем понимаю, вас… – впервые Клиффорд не поспевал за ходом мысли Первого лорда Адмиралтейства.

– Главной целью мы должны определить для себя Николаевские верфи. Нужно направить все усилия на то, чтобы убедить султана, что маленькая победоносная война в Крыму за освобождение единоверцев пойдет ему на пользу. Там ведь достаточно мусульман? А до Николаева оттуда – совсем ничего – один успешный рейд по воде. Как он отреагировал на наше предложение о броненосцах?

– Сдержанно.

– Еще какие-то доводы в качестве аргументов приводились? – густые брови Гошена расположились одна выше другой.

– Эллиот в пределах своих полномочий намекнул, что казна султана может быть пополнена. Светлейший так же не выказал никакого восхищения. Всё как полагается. Для него подобная тактика в порядке вещей. Он считает нас обязанными выступать с подобными предложениями, а Игнатьев ограничивается тем, что презентует шкуру убитого медведя.

– Да?

– Подарок от русского императора. Лежит в зале приёма послов мордой к камину.

– Прекрасно… – в басистом голосе Первого лорда сквозил неприкрытый оттенок иронии. – Как вы оцениваете перспективы? При поставке броненосцев Абдул – Азиз может решиться на молниеносную вылазку?

– Вполне. Но нам следует подкрепить его не только технически, но и внушить, что такой рейд пройдёт для него если не безнаказанно, то с минимальными потерями.

– Какие у нас аргументы? – Гошен позвонил в колокольчик и в дверях практически тут же появился лакей с подносом, сервированным для чаепития. Большие напольные часы, расположенные справа от стола, пробили пять часов пополудни.

Подождав, пока слуга покинет кабинет, Клиффорд поправив галстук, ответил в присущей ему загадочной манере:

– Мистер Джон Джеймс Хьюз, известный в промышленных кругах, как успешный инженер и металлург, в том числе, и благодаря содействию вашего предшественника, сэра Чайлдерса, очень быстро сумел собрать нужный капитал и выкупил концессию у одного русского на юге Екатеринославской губернии. Русские туда тоже поставили своих, довольно влиятельных людей, но управление осталось за нами. Пока что нам удаётся сдерживать их устремления в части обеспечения флота и рельсового производства металлом – мой человек на заводе свою задачу выполнил успешно. Первый опыт мистера Хьюза оказался неудачным. Домна стала. Нет сомнения, что этот упёртый валлиец будет в буквальном смысле землю рыть, и своего добьется, но для этого нужно время.

– В таком случае, ваш агент должен быть награжден, составьте письмо с представлением, – Гошен одобрительно покачал головой.

– Не думаю, что ему это будет лестно, мой адмирал. Он мёртв, а о семье его я уже позаботился. На ближайшие несколько лет вдове точно хватит.

– На ваше усмотрение, лорд. Продолжайте.

– Даже если Хьюзу удастся в короткие сроки перестроить домну, станет вопрос – как доставлять в Николаев и в Севастополь металл и уголь, на который русские рассчитывают в качестве топлива для пароходных котлов. И здесь мы время даром не теряли. Определенные действия нами предприняты и на строительстве железнодорожной ветки Лозовая – Севастополь. Пока что прощупываем, как русские отреагируют на мелкие укусы, а за тем, пользуясь влиянием нашего человека в русском правительстве… – Клиффорд сделал многозначительную паузу, подчеркивая значимость своих следующих слов. – Предпримем более решительные меры, чтобы саботировать запуск железной дороги.

– Весьма предусмотрительно с вашей стороны, Клиффорд…

– Первые лорды могут меняться, а Адмиралтейство должно работать как часы. Тем более в таких щепетильных делах.

Гошен про себя отметил, что таки министр иностранных дел был прав, когда характеризовал Клиффорда, как человека «не из светского общества, который в общих чертах знаком с правилами приличия и субординацией».

– Ну, допустим… А если наши усилия не увенчаются успехом? Традиционно, в королевском флоте принято иметь запасный вариант.

– Что достопочтенный Первый лорд имеет в виду? Домна Хьюза уже стоит. С дорогой на Севастополь у русских уже сложности. Казна несет убытки и американские деньги от продажи Аляски подходят к концу. Мы уже озаботились, чтобы все сложилось по плану, – в своей речи лорд Клиффорд умышленно сделал акцент на слове «уже», подчеркнув тем самым свою предыдущую мысль.

– Вы не исключаете, что Игнатьев тоже занимается этой темой? Будет крайне неприятно получить от Эллиота депешу о том, что Абдул-Азиз, получив броненосцы и взятку, в последний момент отказался от нашего предложения выступить против русских?

– Совершенно не исключаю и такой поворот событий, – не торопясь, ответил Клиффорд. – От султана можно ожидать чего угодно. Его, порой, разворачивает на обратный курс так же быстро, как матросы Её Величества взбираются на реи. Как вы, сэр Гошен, справедливо заметили, в Королевском флоте всегда есть запасный вариант.

Нахмурившись, Первый лорд смотрел на Клиффорда, пытаясь угадать, не ошибается ли он в своих предположениях.

– На этот случай мы подбираем кандидатуру преемника султана.

– Я в вас не ошибся, лорд Клиффорд. Именно такого решения я от вас ожидал. Как далеко вы в этом вопросе продвинулись? – бас Гошена звучал торжественно, эхом отражаясь от высоких потолков Адмиралтейского дома.

– Абдул-Азиз предпринимает все усилия, чтобы оставить своим преемником сына, но, я думаю, что лучшей кандидатурой стал бы его племянник Мехмед Мурад.

– Но он абсолютно не в состоянии решиться на какие-либо кардинальные шаги. Слабовольный принц, без амбиций, без поддержки, без… – Гошен проявил свою осведомленность спонтанно, но тем самым дал понять Клиффорду, что его монополия в тайных делах Адмиралтейства все же не очевидна.

– Абсолютно так, сэр, но тем он и хорош на этом этапе. Править будет тот, кто пользуется нашей поддержкой. Военной, финансовой, политической, явной и тайной.

– Как, в таком случае, Мурад получит трон?

– Вариантов несколько. Если отбросить в сторону такие примитивные, как отравление или убийство, то остается лишь государственный переворот. Либералы, состоящие в оппозиции к султану, жаждут голову Абдул-Азиза. Всё в восточных традициях – кровожадность и коварство присущи там даже тем, кто пытается угодить Европе и следовать светским манерам. Заблокировать дворец Долмабахче с султаном внутри – это вопрос получаса и одного батальона. Затем соберется совет, который и отстранит тирана от власти. Ах, нет, простите, достопочтенный Первый лорд… Тиран – это из римской терминологии. Назовем его по-гречески, деспотом. Помним при этом, что Константинополь был столицей Восточной римской империи, а все греческое у турок вызывает аллергию. Да. На деспота толпа отреагирует резче, раздраженней.

– Я начинаю жалеть, что судьба меня не свела с вами раньше, Клиффорд… – негромко произнёс Гошен.

– Сэр, я не уверен, что в мире финансов мои скромные способности развернулись бы должным образом. Говорят, я на своем месте.

– Нам есть на кого опереться в этих грандиозных планах?

– Уже есть, сэр. Ахмед Мидхат-паша. Лучшей кандидатуры не найти. Ревностный поборник реформ, Абдул-Азиза ненавидит люто, и мы предпринимаем все усилия, в том числе и финансовые, чтобы это чувство в нём не угасло.

– Всё же, давайте пока сосредоточимся на первом варианте. Будем надеяться, что у султана хватит мудрости не противиться нашим интересам…

Глава XVIII

5 августа 1871 г. Климентовский переулок. Москва.

– Голубчик, проходите! Проходите же! – хозяин особняка в Климентовском переулке[41], Пётр Ионович Губонин, славился своим обаянием и гостеприимством.

Конечно, имея многие миллионы в своем состоянии, можно было себе не отказывать в радости жертвовать крупные суммы на постройку храмов и технических училищ, зарабатывая себе таким образом авторитет в купеческой среде и не только. Губонин, однако, в таком самоутверждении не нуждался. Все его добрые дела шли от широты мужицкой души – какие-то лет двадцать назад крепостной каменщик Пётр Губонин трудился на возобновлении Большого театра, но делал он это так, что в итоге получил от Государя серебряную медаль «За усердие». С тех пор и начался его взлёт.

– Как же, как же… Таким Вас себе и представлял, господин Лузгин! Его Высочество настолько детально Вас презентовал, что именно этот образ у меня в голове и уложился. Кирпичик к кирпичику.

– Знаете, Пётр Ионович, та же история и со мной! Человек с таким зычным голосом должен и выглядеть основательно, как Вы. О голосе Вашем Константин Николаевич говорил, что Вам бы артиллерийской батареей можно командовать – никакие залпы не затмят этого баса.

Облаченный в парчовый халат поверх брюк и жилетки, Пётр Ионович мог бы показаться османского роду, если бы не хитрые мужицкие глаза, да пышная борода с не менее впечатляющими усами.

– И не смейте мне говорить, что нашли в Москве какое-то пристанище! – Губонин своей большой рукой каменщика увлек гостя куда-то в глубину коридоров его особняка, которым он так гордился. – Поля! Полечка! Чаю нам! Да с вареньем!

Откуда-то из глубины коридоров донеслось эхо звонкого девичьего голоса служанки:

– Сей момент, Пётр Ионыч!

– Не люблю, знаете ли, этих вот, дворецких всяких… Ливреи, парики, не по мне… У меня вон, земляки из Коломенского уезда. И им жизнь слаще, и мне на душе радостней. Будто не уезжал… Мой дорогой, вы ночуете здесь, у меня есть замечательные гостевые палаты, достойные самого Государя. И ничего не хочу слышать! У меня так принято. Даже не будь вы адъютантом Великого князя, я поступил бы так же.

Многословие промышленника, проводившего по пути экскурсию, не давало Лузгину возможности сказать ни слова, хотя, пока что, в этом не было особой необходимости.

Для себя капитан второго ранга отметил, что мужиковатого вида купец с кулаками – кувалдами, да пробором посередине обладает чувством прекрасного и вкусом к живописи, что для такого типажа можно было считать большой редкостью. По крайней мере – в Москве. Вместо обилия позолоты, разного рода завитушек, дорогих статуй и элементов декора, свойственных людям с полным отсутствием вкуса, Лузгин рассматривал картины.

Испробовав ежевичного варенья вприкуску к замечательному чаю, адъютант таки решил прервать поток речи Петра Ионовича, рассказывавшего ему уже о Большом театре, но не о представлениях, которые там давали в этом месяце, а об особенностях его кладки.

– Я более гостеприимных людей не видывал, Пётр Ионович. Однако, я должен просить Вас перейти к делу. Мой визит можно было бы высокопарно назвать миссией, но, скорее всего, это просто поручение Его Высочества. Не сочтите за бестактность, но я хотел бы, не раскрывая своих карт, спросить о ваших.

– Сказать честно, я не ожидал, что мой доклад Великому князю о мелких препонах на пути новой железной дороги, вызовет такую искреннюю реакцию. Неужели я бы не решил эту проблему, не купил бы этот участок? Губонин не разменивается на мелочи, когда на кону стоит его имя. Государь сказал, что нужна дорога в Крым – она будет.

Допив ароматный напиток из небольшой чашки, исполненной в тонком как бумага фарфоре, Лузгин позволили себе встать из-за стола, сервированного руками землячки купца согласно самых строгих правил этикета.

– Уважаемый Павел Ионович… Не вдаваясь глубоко в подробности, отмечу, что дело не в ваших талантах предпринимателя и коммерческой жилке. Это сомнению не подвергается. Ваша концессия, она как венец всех дел по строительству железных дорог в России. Лозовая – Севастополь. Севастополь, понимаете?

– Как же не понять, господин адъютант?! – то ли возмутился, то ли с гипертрофированным восторгом громко сказал Губонин. – Уж мне-то ведомо – не только пшеницу по этой дороге повезут.

– А теперь представьте, Пётр Ионович… Это всего лишь, участок возле Александровска[42], а вам еще тоннели в Крыму рубить. Если вас принялся третировать какой-то аферист, то это самый легко решаемый вопрос, а если за ним стоит некто, кто заинтересован, чтобы «не только пшеница» прибыла по рельсам в Севастополь как можно позже, тогда как?

Губонин на некоторое время задумался, поглаживая свою, такую похожую на поповскую, бороду.

– И Вы, капитан второго ранга, откомандированы Великим князем, чтобы в этом разобраться. Хорошо. Попробуем. В конце концов, мне еще тоннели бить…

– Не сомневался, что буду понят правильно. А теперь, я вынужден всё-таки откланяться и отбыть к месту своей дислокации. Негоже подчинённому в доме хозяина столоваться, а уж тем более – ночевать.

Вопросительный взгляд Губонина выражал настоль искренне недоумение, что Лузгин невольно рассмеялся.

– Завтра утром я буду у вас в конторе. Там вы вызовете меня для беседы и ответите на все мои вопросы. Ах, да! И на работу примете! Содержание моё назначите как среднему служащему. Попрошу потом присоединить эту сумму к Вашей благотворительности. Я жалование в другом месте получаю, но нужно, чтобы комар носа не подточил. В круг моих обязанностей должна входить работа с документами, которые касаются трассы, а там сами смотрите.

– Век живи – век учись… Леонид Павлович, вы приняты инспектором департамента путевых работ. Ну, хоть чайку еще испейте! – Губонин, громко расхохотавшись, поднялся со своего кресла и наполнил фарфоровую чашку до края.

Глава XIX

7 августа 1871 г. Контора Петра Губонина. Москва.

– Тонкие черты лица. Бледен. Нездорово бледен. Руки какие-то девичьи. Пальцы тонкие и длинные, будто для фортепьяно приспособленные. Взгляд цепкий, глаза не бегают.

– А одежда? Что Вы, Пётр Ионович можете сказать? Из какого он сословия?

– Сюртук не дорогой, цилиндр, платок шелковый доставал. На купца не похож, но и до франта столичного не дотягивает. Совершенно очевидно, что у молодого человека кошелек карман не давит.

– Замечательно… – Лузгин, сидя по другую сторону стола от хозяина кабинета, быстро делал какие-то записи, поскрипывая пером по бумаге.

– Я еще тогда удивился – не уж-то последнее потратил на участок? А сюртучок новый себе не справил… Я ведь, когда концессию брал, Леонид Павлович, изучил все, каждую маковку перебрал. Министерство, слава Богу, палок в колеса не ставило, да и сам Бобринский[43] мне хорошо знаком.

– Алексей Павлович? Генерал-майор из свиты Его Величества?

– Нет, Нет… Тот Бобринский, который министр. Владимир Алексеевич. Упомянутый Вами генерал-майор приходится ему двоюродным братом, а по службе – товарищем[44], стараюсь с ним близких сношений не поддерживать, лишь если нужно.

– Что ж так-то? – адъютант продолжал скрипеть пером, изредка поднимая голову, чтобы подтвердить тем самым, что отлично слышит и весь во внимании.

– Генерал-майор имеет своё представление о том, как развивать сеть железных дорог в России. Я – то в этом деле, человек новый, но мне и выдумывать ничего не надо. Поляков уже всё придумал. Моё дело – денег положить, да проверить, чтобы не покрали антихристы. А строить будем так же, как Самуил Яковлевич, сразу в нескольких местах, да в разные стороны. С его способом строительства я уже ознакомлен.

– Так, а генерал, что? – в очередной раз Лузгину пришлось вернуть собеседника к исходной мысли.

– Алексей Павлович стоит на позициях, что строительство дорог и их потом содержание, как и получение прибылей от этого – дело исключительно казённое. Нынешний министр, Владимир Алексеевич Бобринский, так тот прямо противоположного мнения – считает, что казна не потянет таких вложений, а доходность от дорог мала. Поэтому всё радеет за концессионеров, вроде меня и Полякова. Ну да ладно, сами разберутся… Вот мне интересно, если бы до Севастополя дорогу не концессионер Губонин дорогу тянул, а сам Государь с Рейтерном, министром финансов. Наглец этот посмел бы прийти и вот так сказать: «Михаил Христофорович, тут я землишкой разжился. Да, не много, но плодовитая очень, а потому как дорога ваша дохода меня лишает, хочу по триста целковых за десятину. Или в обход тяните, раз в триста дороже вам выйдет». Что думаете, Леонид Павлович, нашли бы на него управу? Каков наглец, а? Мало того, что дельце это попахивает, так еще и Великий князь теперь моими заботами огорчен…

– Может и нашли бы, если бумаги не затерялись бы в министерских стопках, – скептически ответил Лузгин.

Размышления капитана второго ранга сейчас были о другом, и разговор он поддерживал, имея отвлеченные мысли. Перед тем, как прибыть к Губонину, адъютант навестил с визитом Самуила Полякова, имевшего дело с Тарановским сельским сообществом.

Железнодорожный магнат принял Лузгина, но вёл себя поначалу как-то очень сухо и официально. Самуил Яковлевич привык вести беседы о победах, о великих прожектах, о доходах и благотворительности. Он привык, что его о чем-то просят, умоляют, предлагают вложиться или помочь, а здесь разговор пошёл о неудаче. Пусть мелкий, но всё же, укол для его самолюбия. Только после того, как Лузгин представился адъютантом Его высочества, Поляков несколько поумерил свой гонор и снизошел до откровенного разговора.

Сценарий афёры был практически таким же, за исключением того, что Полякову цену взвинтили селяне, а Губонину – вполне конкретный человек. И, судя по описанию, именно этот персонаж подсказал жителям Тарановки весь порядок действий. Поляков с ним лично не общался – не тот уровень, но клерки его почти слово в слово дали такой же словесный портрет, как и Губонин.

Лузгин уже не перебивал Петра Ионовича, всё рассуждавшего о падении нравов в купечестве, о том, что порядочных людей все меньше, и созидать всё тяжелее. Лузгин был весь в своих мыслях, его терзали несколько нестыковок.

Такой тщедушный типаж, возможно – морфинист, мог ли сам осилить такую задумку? И потом, судя по всему, именно он принес в Тарановку весть о том, что именно по их землям пойдет трасса. С людьми беседовал, с головой, а денег за свои консультации не получил. Не попросил просто. Что это за благотворительность? Кто же оплатил его накладные расходы и возможную премию?

А в нынешнем случае это загадочный консультант решил компенсировать недополученное? Рискнул действовать под своим именем, набив руку на Полякове? Губонин имел реестр землевладельцев по всем трем предполагаемым маршрутам прокладки дороги. Справедливо решив, что огласка в таком деле только навредит, Пётр Ионович решил собрать в определенный момент их в одном месте, и выкупить земли по сходной цене за десятину. Однако, указанный участок был приобретен совершенно недавно, и именно в нужном месте. Естественно, по бросовой цене, так как никто еще не знал о будущей дороге. Кроме этого таинственного покупателя с пальцами пианиста.

– Этот купчишка, как его… – Губонин своим вопросом оторвал Лузгина от размышлений.

Капитан перевернул страницу и, пробежав глазами, зацепился взглядом за одну из верхних строк, выведенных его каллиграфическим почерком:

– Павлов Григорий Иосифович. Но, я думаю, он к вашему племени не имеет отношения. Как появится – согласитесь со всеми его условиями, и в мои руки отдайте. А когда представите меня ему – не забудьте вести себя как хозяин. Оставьте своё почтение в сторону. Я ваш клерк.

– Это будет не сложно… – Пётр Ионович не успел улыбнуться, как после тихого стука в дверь кабинета, на пороге появился секретарь.

– Павел Ионыч, к Вам пожаловали. Купец из Александровска. Утверждает, что Вы его ожидаете с нетерпением.

Переглянувшись и Лузгиным, который тут же свои записи собрал в стопку и поместил в папку для бумаг, Губонин встал, одернул лацканы своего темно-зеленого сюртука, и с некоторым оттенком торжественности приказал:

– Просите.

Лузгин за доли секунды вскочил со своего кресла и, оставив трость за сервантом резного дерева, там же сбросил на пол желтую перчатку и встал напротив стола, в нескольких шагах, как это положено усердному служаке, чтобы не упустить ни одного важного слова или поручения.

Посетитель, получив разрешение секретаря, переступил порог кабинета. Перед адъютантом предстал субтильного вида молодой человек с типичным прищуром самоуверенного искателя приключений и наживы. В правой своей руке он держал видавший виды шелковый цилиндр, подкладка которого значительно истёрлась в некоторых местах. Удивительно, как хозяину удалось сохранить его снаружи в таком приличном состоянии. А вот трость выдавала в нём городского франта, из чего адъютант сделал вывод, что перед ним скорее низкопробный артист, чем профессиональный авантюрист.

– Я рад приветствовать Вас, Пётр Ионыч, – с оттенком фамильярности произнес посетитель, будто они были долго и близко знакомы.

«Однако, держится подобающе. Готовился…» – отметил про себя Лузгин.

– Разрешите исполнять? – громко спросил адъютант, поступив так, как сделала бы любой подчинённый на его месте.

Губонин картинно поморщился, будто этот зычный возглас капитана доставил ему, и так уставшему от рутины и неприятностей хозяину предприятия, совершенно лишнее напряжение.

– Лузгин, доставьте мне удовольствие, прекратите так орать… У меня от вас постоянно голова болит… – Губонин проникся поставленной задачей и получал удовольствие от разыгрываемого действа. – Господин как раз по тем вопросам, что вы мне докладывали. Не так ли, как вас там…

Нисколько не смутившись, молодой человек ответил:

– Григорий Павлов. К Вашим услугам. Значит я вовремя?

– Вовремя, вовремя… – Губонин мученически изобразил мигрень, открыв ящик стола с какой-то пахучей мазью, после чего мизинцем нанес её на виски и принялся усердно втирать. Все присутствующие при этом стояли на своих местах, ожидая следующих его слов, от чего визитёр опять оказался в неловком положении.

– Разрешите исполнять? – уже почти шепотом, заискивающе спросил Лузгин у своего «хозяина».

– Да что ж ты за дурень такой, Лузгин… Говорю же, господин Павлов явился по делу земли, что вы мне докладывали. Останьтесь.

Губонин не предложил никому присесть – Лузгину это было не положено «по статусу», а Павлову он оказывать такую честь не посчитал нужным. При этом сам промышленник, закинув ногу на ногу, картинно расположился в своем громадном кресле, обитом дорогой кожей и выполненным в единственном экземпляре по его заказу.

– Господин Павлов по-прежнему стоит на своём? – отпив кофе, Губонин окатил юного шантажиста испепеляющим взглядом.

– Точно так. Видите ли, Пётр Ионыч…

– Ионович. Пётр Ионович, – Губонин уже не мог скрыть своего раздражения.

– Премного прошу прощения, – нисколько не зардевшись, продолжил посетитель. – Пётр Ионович. Так вот, наша семья совершенно не богата, с землями не повезло, как говорится, и этот участок – единственное, что у меня есть. Папинька покойный не озаботился будущим продолжателя своей фамилии и отбыл на свет иной, оставив меня наедине со своими долгами. Считаю, что справедливость есть на свете, если уж Господь послал мне такую удачу. Грех было бы не воспользоваться. Конечно, я всеми фибрами души проникся вопросом государственной важности в части возведения железнодорожного пути и готов уступить…

Во взгляде Губонина появился вопрос и некоторое удивление – прошлый раз этот наглец вёл себя иначе – напористо и бескомпромиссно.

– Я навёл некоторые справки, касаемо стоимости участков, подлежащих выкупу, и думаю, мог бы Вам быть очень полезен, если бы отдал свою землю по триста пятьдесят целковых за десятину.

Пётр Ионович чуть было не поперхнулся:

– У вас с арифметикой явные нелады, молодой человек! Неделю назад вы хотели триста! Уступить – это двести пятьдесят!

Не спросив разрешения, Павлов сделал пару шагов вперед и присел на край кресла для визитёров, которое только недавно занимал Лузгин. При этом он подчёркнуто скромно, без всякой вальяжности трость свою положил на колени.

– Считаю, что скидка моя будет не совсем материальна. При вашем согласии на мою цену я могу гарантировать, что о реальном маршруте прокладки дороги не узнает в нашем уезде ни одна живая душа. Вы представляете, сколько Вы, Пётр Ионович, сможете сэкономить?

От такой наглости Губонин на некоторое время потерял дар речи, а Лузгин, составивший уже для себя полное представление о господине Павлове, лишь расплылся в улыбке, стоя у него за спиной. Капитан предполагал, что наглец пойдёт ва-банк. Новое предложение, затяжка времени. Получится – хорошо. Не получится – Губонин будет вынужден пойти на большие расходы, но главное – затянется прокладка, потребуются новые проектные работы. Лузгин улыбался от того, что точно просчитал следующий шаг Павлова.

– Так что вы, Павел Ионович думаете по этому поводу? – вежливо испросил мнения промышленника молодой аферист.

Губонин медленно встал, заложив руки за спину, подошёл к окну, где, гремя подковами, по булыжной мостовой прогрохотала телега водовоза.

Пауза затянулась, и её нарушил Лузгин, замерший в почтенном поклоне:

– Разрешите выполнять?

– Молчать! Молчать, Лузгин! Здесь я решаю, исполнять, или нет! Что ты заладил, ты другие слова знаешь? – Губонин, похоже, уже играл отчасти, его вспышка ярости очень уж была правдоподобна. Сумма сделки увеличивалась почти на сорок тысяч, но хуже всего, что в перспективе он мог потратить еще сто раз по столько, выполни Павлов свою недвусмысленную угрозу.

«Каков актёр, а? Какие эмоции! Как искренне! Павел Ионыч, по вам плачут театральные подмостки, только не забудьте, что вы должны согласиться…» – адъютант, пребывая в восхищении, сверлил взглядом массивную фигуру Губонина, стоявшего к нему спиной.

– Будь по-вашему, как вас там… – проворчал Губонин, не оборачиваясь, будто флюиды Лузгина подействовали на его мысли.

– Григорий Иосифович.

– Лузгин! – громко скомандовал Губонин, резко обернувшись. От этого мощного рыка Павлова нисколько не передёрнуло, хотя сам капитан несколько вздрогнул от неожиданности.

– Я здесь, Петр Ионович… – адъютант вытянулся в стойку, готовый выслушать приказания своего «начальства».

– Готовьте бумаги по цене триста пятьдесят рублей за десятину! – последние слова промышленник почти прокричал в лицо Павлову, наклонившись к нему практически нос к носу, при этом лицо молодого человека нисколько не дрогнуло, и глаз от собеседника он не отвёл.

– При этом, Лузгин, вам следует озаботиться соглашением, которое обезопасит нас от дальнейших бесчестных действий этого афериста!

– Позвольте, господин Губонин, выбирайте выражения… – негромко произнёс Павлов, продолжая смотреть прямо в глаза Губонину.

– Оставьте мне право самому решать, в каких выражениях с вами общаться, молодой человек! Купцы так себя не ведут! Вам не ведомо, что такое купеческое слово! Так ведут себя карточные шулеры!

«Точно! Игрок!» – осенило Лузгина. «Тонкие, нервные пальцы, приспособленные не для клавиш, а для прощупывания едва заметных наколов на картах. Каменное лицо, не выражающее эмоций. Такого не прошибёшь криком. А блефует как! Наверняка проигрался, а теперь отрабатывает… Кому только проигрался и кто его подрядил…»

– Петр Ионыч, дозвольте слово молвить… – Лузгин тоже играл, исполняя роль раболепствующего подчиненного, дрожащего при виде своего хозяина. – В купчих ничего такого указать нельзя… Максимум, что мы можем себе позволить, это взять с господина Павлова расписку о неразглашении условий сделки.

– Да хоть чёрта лысого с него возьмите, но если эта история получит продолжение, вы лично за это ответите, Лузгин! Лично, слышите? И вот это вот ваше «разрешите исполнять» больше в моём кабинете никогда не прозвучит! Вам каждое моё слово понятно?

– Конечно, господин коммерции советник. Всё сделаем в лучшем виде… Разрешите исполнять?

– Да исполняйте уже, вон отсюда оба! – лицо Губонина налилось краской, то ли от громкого его крика, то ли от того, что он действительно вышел из себя.

Кивнув, как подобает в этом случае, Лузгин удалился, сохраняя почтенный вид. Павлов же при этом, резко встав, лишь демонстративно надел прямо в кабинете свой поношенный цилиндр и проследовал к выходу, не промолвил ни слова.

– Вот так всегда, всегда так… – Лузгин из бравого офицера превратился в захудалого чиновника, походка и выражение лица которого были полны обиды и скорби.

– А ведь вы, милейший, могли бы этот наш уговор о неразглашении цены в договор включить… – монотонный, несколько «в нос» говор его спутника раздался сзади.

– Мог, – Лузгин, резко развернувшись, поднял взгляд на своего собеседника, который был почти на голову выше, а из-за искусственной сутулости, которую так искусно изображал капитан, казалось – итого больше.

– Чем обязан? – гнусавый прононс Павлова свидетельствовал о том, что он страдает какой-то аллергией.

– Я подумаю… Сколько можно… Эти постоянные унижения, крик, глазки эти выпученные… Как у него получается так пучить взгляд в моменты ярости? Вроде нормальный человек… – причитал Лузгин, двигаясь по бесконечной длины коридору. Самое интересное, что капитан не знал, куда вести Павлова – он не видел еще своего рабочего места и на представлял себе, где находится департамент инспекторов строительства.

– Лузгин, у вас имя есть? – Павлов неожиданно остановился с явным намерением продолжить беседу, которую так и не удавалось начать.

– Леонидом окрестили, – пробурчал «инспектор».

– Леонид…

– Павлович.

– Леонид Павлович, за время нашего короткого знакомства я успел рассмотреть родственную душу…

Не меняя скорбного выражения лица, Лузгин, облаченный в штатскую поношенную одежду, которую ему вчера еще пришлось поискать, уставился на своего собеседника, сверлил его глазами, будто за последние несколько лет ему действительно, никто слова доброго не сказал.

– Не смотрите на меня так, Леонид Павлович. Я сам не так давно вот так же сутулился и сжимался при любом оклике.

– Что нужно делать? – Лузгин, заискивающе искал своими глазами зрачки Павлова.

– Слушать меня, мой дорогой… Вот вижу, как вы страдаете в этих стенах, как каждый день пребывания доставляет Вам душевное страдание…

– Что вы можете знать о душевном страдании? Вы человек свободный. Захотели вот, в Москву приехали, самого Губонина приструнили, а что я… Бумага, перо, да чернила…

– Не печальтесь, Леонид Павлович, вы просто не цените своего положения. Я помогу вам найти выход из этого лабиринта, но помогите же мне!

– Я уже спросил, что нужно делать. Вы не расслышали? – Лузгин чуть не плакал.

– Расслышал, друг мой. Что нужно? Да потерять эту расписку.

– Как? А что затем? Вся моя жизнь будет разрушена.

– Нет. Я её напишу, конечно… Но только, в самый нужный момент попрошу вас её изъять. Мало ли бумаг в вашей конторе? Может одна потеряться?

– Вы слышали, как Пётр Ионыч сказал свои последние слова?

– Вполне слышал. Допустим, что вы получите за услугу содержание за пару лет. А потом, можете на меня рассчитывать и в дальнейшем, – тон Павлова приобрел заговорщицкий оттенок.

– И что, вы потом мне в чём поможете?

– Думаю, мы устроим вас в Министерство путей сообщения. И на не последнюю должность. Вы готовы?

– Да, без сомнения. Но, скажите мне, мой такой неведомый и неожиданный благодетель, расписка – это единственное, чем я буду вам обязан?

– Там увидим…

– Я смог бы в Министерстве достойно себя показать. Это как раз входит в мои обязанности. Иной раз думаешь – что же они там такие…

– Дураковатые?

– Ну, господин Павлов, это вы сказали. Я смог бы лучше.

– Лучше не сказать.

– Я смог бы лучше сделать. Я владею всем сводом законов, я понимаю, как это работает, а вот такое каждый день…

– Все, Леонид Павлович, я вам обещаю, я вытащу вас из этого ада. Только не противьтесь своей судьбе. Нужно уметь узнать этот момент и не испугаться. У меня такое недавно случилось. И, как видите, успех. Не хотите ли вечером откушать прекрасного жульена, да с хорошим французским вином.

Лузгин подавил в себе желание взглядом сопоставить поношенный костюм Павлова с «хорошим французским вином» и тут же кивнул в ответ, быстро удалившись со словами:

– Там и расписочку начеркаете, уж простите, но пока так…

Глава XX

Вечер того же дня. Трубная площадь. Москва.

Суета на площади, когда-то служившей рынком под стенами Белого города, к вечеру достигла апогея.

Летнее тепло позволило барышням явить свету лучшие экземпляры гардероба, так долго ожидавшие своего звездного часа. Особенную изысканность всем этим произведениям портняжного искусства придавало наличие спутника. В этом случае расправлялись не только спина и самооценка, но и малейшие складки на подоле платья. Казалось, что ткань живет со своей хозяйкой общей жизнью, скрывая не только недостатки фигуры, но и всё её, иногда буйное, прошлое.

Пара извозчиков, истошно оравших друг на друга, уже почесывая кулаки, делили единственное свободное место возле ресторана «Эрмитажъ», славившегося на всю Москву не только своей изысканной французской кухней, но и такой же элитной публикой. Скептически на тот скандал поглядывали вальяжные пары, еще только заходившие в заведение Люсьена Оливье и его компаньона, купца Якова Пегова. Это славное место обещало им не только приобщение к касте гурманов, но и случайные встречи, поклоны и рукопожатия с нужными людьми, а раскрасневшиеся от натуги, не выбиравшие выражений ямщики служили лишь яркой, запоминающейся декорацией при входе в популярный театр кулинарии.

На фоне всего этого праздника жизни, буйства эмоций и блеска вечерних нарядов совершенно незаметным оказался человек, стоявший неподалеку, облаченный во всё серое. Осмотревшись, он с некоторой робостью сделал несколько шагов вперед, в направлении к главному входу, где массивная дубовая дверь со стеклянными вставками, прикрытая сверху массивным балконом, неустанно открывалась, пропуская внутрь жаждавших деликатесов посетителей.

– Леонид Павлович, я уж и не надеялся! Пойдёмте же, отбросьте все свои стеснения! – новый худощавый знакомый Леонида Павловича Лузгина, ставшего на этот вечер клерком купца первой гильдии Губонина, вышел на улицу, чтобы поискать глазами в числе прибывающих к трактиру гостей нужного ему человека.

– Я и не стесняюсь вовсе. На службе задержался, знаете ли… – застенчиво пролепетал Лузгин, играя роль канцелярского работника, доселе никогда не посещавшего подобные места в силу своей неплатежеспособности.

– Полноте, друг мой, начинаем новую жизнь, привыкайте! – Григорий Павлов несколько бесцеремонно подхватил своего компаньона на сегодняшний обед под локоть и буквально потащил его к двери.

Справедливости ради, стоит заметить, что восхищение, которое испытал капитан Лузгин (а он успел повидать в своей реальной жизни много интересного) после того, как переступил порог заведения, было искренним. Купец Яков Пегов в заграницах, похоже, времени даром не терял и напитался самыми интересными и передовыми идеями не только в смысле меню, но и привнес, несомненно, свежую струю в плане обустройства интерьера.

Конечно, ресторан «Эрмитажъ» в Москве по привычке именовали трактиром, но единственное, что соответствовало в нём этому, привычному московской публике названию, были половые[45], облаченные в недешевые рубахи, подпоясанные шелковыми лентами. При этом молодые люди, готовые услужить любому гостю по высшему разряду, были подобраны, как добры молодцы у дядьки Черномора – широкоплечие красавцы с правильными чертами лица, столичным говором и блеском в глазах.

– Извольте пройти к столу, – один из половых, демонстрируя свою выучку, услужливо поклонился Лузгину и принял его сюртук и котелок. – Ваш спутник уже озаботился заказом и кушанья будут немедленно поданы!

Половой широким жестом показал в сторону лестницы со львами, ведущую в зал, уже наполненный гомоном и веселым смехом отдыхающей публики.

– Если нас здесь увидят? Губонин к примеру? Зря я согласился на предложение ваше, Григорий Иосифович… Можно было и поскромнее заведение найти, какая разница, где водочку кушать? Тем более, я стеснен в средствах… – клерк в исполнении Лузгина был неподражаем. Всё та же плебейская сутулость, потухший взгляд человека, целыми днями дышавшего бумажной пылью, мелко подрагивающая от нервного напряжения нижняя губа и легкая хромота вызывали жалость, граничащую с отвращением.

– Друг мой, Леонид Павлович, я предусмотрительно об этом позаботился, потому наш с вами стол вон там, в дальнем углу, между фикусом и загородкой. А о деньгах не печальтесь, милейший, с этим все в порядке. Присаживайтесь.

Официант, провожавший гостей к месту их скромного пиршества, привычным движением отодвинул тяжелый стул, обитый дорогим велюром и почтительно замер в ожидании любого каприза гостей – ему, вышколенному и хорошо воспитанному, было абсолютно все равно, кто во что одет.

Здесь не встречали по одежке, здесь принимали всех, кто желал дивно откушать и отвести душу в хорошей компании, а нынешние его посетители были одеты даже лучше, чем студенты в Татьянин день, когда управляющий приказывал заменить хрусталь на глиняную посуду, застелить полы сеном и убрать кадки с диковинными растениями подальше от юных смутьянов. Предусмотрительные школяры давали половым сразу на чай, сумму на проезд пролеткой и писали мелом на спине своих шинелей адреса. Такой мудрый ход гарантировал доставку домой в любом состоянии. А эти – да что там думать? Господа решили приобщиться к высокой кухне и высшему свету, имеют право, тем более вот этот, худой как сошка, чаевые оставил вперед, хотя, не студент вроде, постарше будет…

– Итак? – вопрос полового повис в воздухе вместе с его заискивающей улыбкой.

– Нам расстегаев, жюльен и соленья для начала. И позаботьтесь, чтобы смирновочка была стылой, как я люблю, – не заглядывая в меню, Григорий Павлов отдал нужные распоряжения человеку, от чего Лузгин нашел дополнительное подтверждение своей догадке – молодой аферист был здесь завсегдатаем.

– Сей момент! Будет исполнено в лучшем виде! – половой бесшумно растворился за ширмой, отделявшей их от большей части зала.

Часто постукивая кончиками пальцев по столу, Лузгин другой рукой переворачивал большие листы меню, где нескончаемый перечень блюд вызывал рефлекторное слюноотделение.

– Вижу, вы всё же не в своей тарелке, Леонид Павлович. Да не трепите себе душу, что вы, право! – Павлов ухмыльнулся даже с некоторым укором, на что клерк Губонина не преминул тут же отреагировать.

– Пребываю в легком недоумении, Григорий Иосифович… Ладно, был бы я смазливой барышней, тогда всё объяснимо. К чему весь этот шик? У нас с вами и разговор-то краткий. Так, формальности.

Заправляя салфетку за воротник, Павлов, глядя на Лузгина взглядом покровителя, многозначительно изрек:

– Любезный Леонид Павлович… Видите ли, это с вашей стороны может казаться, что разговор краткий. Нет… Как любил говаривать мой покойный батюшка: «Гриша! Удиви Господа грандиозностью своих планов и он, завидев такого наглеца, накажет тебя, позволив реализоваться только их половине.» Каков мудрец был Иосиф Павлов, а? И скажите, что он был не прав? Живу с этим девизом, и побеждаю с ним же. Был бы у меня герб, я повелел бы на нем начертать: «Невозможного не существует».

Беззвучный половой, демонстрируя чудеса эквилибристики, вынырнул из-за ширмы, эффектно поставив на стол несколько закусок, уместившихся в ряд на одной его руке. Другой рукой молодой человек изящно, так, чтобы не коснуться запотевшей поверхности, держал за горлышко небольшой хрустальный графинчик.

– Господа как водочки откушают, сей момент заменю на новый… – официант упредил вопрос, легко читаемый во взгляде Григория Павлова. – Чем меньше графинчик, тем холоднее будет следующая водочка…

Ловким движением половой наполнил хрустальные рюмки на тонких ножках, тонкие стенки которых тут же приняли на себя холод тягучего напитка, покрывшись испариной. Кивок означал, что официант на время покидает гостей, чтобы позволить им насладиться прохладой смирновки и уединиться в своей беседе – с первого взгляда официант понял, что эти гости не имеют странных наклонностей мужчины к мужчине и вечер их имеет исключительно деловой мотив.

– Поднимем за успех нашего предприятия! – Павлов, насладившись тоном звона, извлеченного из рюмок, выпил первую с таким наслаждением, будто на дворе февраль, а он сам только что зашел с трескучего мороза. Лузгин же отпил менее половины, тут же закусив квашеной капустой, от души сдобренной клюквенными ягодами.

– Не понимаю, Григорий Павлович, о каком таком предприятии вы речь ведете, – Лузгин углом салфетки аккуратно промокнул уголки рта.

– Как о каком? О земельном! Я вам, Леонид Павлович, искренне благодарен…

– Кстати, расписочку начеркайте… – Лузгин, словно фокусник, извлек из маленького саквояжа перо, чернильницу, и насколько листов писчей бумаги, аккуратно прикрепленной к жесткой палетке.

– Экий вы всё-таки бездушный, господин Лузгин… Только моя тонкая натура ощутила прилив гармонии, как вы её опять опустили на землю. Ладно, чего уж там, для этого и встертились…

Павлов, громко скрепя пером, под диктовку Лузгина написал расписку, в которой значилось, что ни под каким предлогом, ни при каких обстоятельствах, кроме как по повелению суда, условия сделки не разгласит.

Подвинув к себе расписку, Лузгин долго и аккуратно дул на свежие чернила, заставляя их быстрее сохнуть, после чего, словно спинным мозгом почувствовав сзади полового, окликнул его.

– Теперь рассказывайте, что тут у вас есть для постоянных гостей. Капусты я и дома найду в избытке!

Павлов щелкнул пальцами, призывая официанта подойти поближе.

– Господа, у меня отличная новость! – половой, нагнувшись к гостям, имел вид такой, будто вот-вот откроет им какую-то тайну. – Месье Оливье лично прибыл на кухню, чтобы изготовить для сегодняшних гостей свой знаменитый соус к закуске. Вы, наверняка наслышаны, что сделать он может только собственноручно, за закрытыми дверями. Никто из поваров рецептом не владеет. Месье Оливье держит его в секрете.

– Отлично! – воскликнул Павлов, театрально вскинув руки. – Нам неслыханно повезло, Леонид Павлович! Это изысканная закуска!

– Вам виднее, господин Павлов. Мне не приходилось. Я после службы домой иду. Устаю.

– Вот с этого места жизнь ваша меняется в корне! – водка начала действовать, от чего у молодого человека значительно усилилась громкость голоса и поднялось настроение. – Вам только кажется, что будущее безнадежно.

Дождавшись, пока официант отправился исполнять заказ, Павлов картинно опустил во внутренний карман два пальца и ловко извлек оттуда довольно пухлый конверт.

– Это моя признательность за ваш поступок в кабинете Губонина и аванс за расписку, которую, как мы договорились, я получу по первому же требованию в случае судебного разбирательства. Ведь в ваших силах потерять её в нужный момент?

– Абсолютно так. В моих, – Лузгин демонстративно разделывался с жюльеном, качество которого, несомненно, соответствовало статусу лучшего ресторана Москвы.

– Ну, так вот! Завтра покажете расписку Губонину и потом вернете мне. После этого – вторая часть. Как и обещал – здесь ваше жалование за год, потом – еще за год.

– Откуда вам известно мое жалование? – удивился Лузгин.

– А я справки наводил. Правда, в министерстве вас лично не знают, но с людьми из вашего департамента мой человек знаком. Так что, представление я имею.

«По краю прошёл…» – подумал Лузгин, сосредоточившись на французском блюде, тем более, что Павлов уже откинул все формальности и принялся подливать водку в рюмки собственноручно.

– Знаете ли, это боль моя… Основную и самую щепетильную работу Пётр Ионыч всегда доверяет исключительно мне. Может быть, именно по этой причине в министерство путей сообщения бумаги доставляют другие. Меня туда Губонин никогда не посылает. Не знаю, возможно, опасается, что заберут…

– Скорее всего, Леонид Павлович, ваш патрон, как говорят французы… Мы ведь во французском ресторане, а? – Павлов громко рассмеялся, да так, что на этот звук обернулись несколько посетителей. – Ваш патрон держит вас в темнице потому, что вы владеете конфиденциальной информацией. Его планами, Его мыслями. По моему разумению такой статус стоит больших денег. Гораздо больших. Думаю, я вам это уже доказал.

Конверт, который Павлов всё это время так и продолжал держать двумя пальцами перед собой, словно дразня Лузгина, таки лег перед ним на стол. Аккуратно вытерев руки о белоснежную салфетку, Лузгин проверил содержимое конверта, при этом удовлетворенно кивнув:

– Возможно, эта сумма в некоторой степени компенсирует мои неудобства и поможет развеять мои сомнения.

– Сомнения в чем, мой друг? Я могу вас теперь так величать?

– Все же, столько лет… Верой и правдой…

– И что вы получили в итоге? Выпученные как у рака глаза человека, готового вас кинуть в кипяток с укропом за любую провинность?

– Ну, не преувеличивайте, господин Павлов… Да, Пётр Ионыч – человек, мягко говоря, особенный, руководствуется частенько эмоциями…

– Деньги. Всем правят деньги. Вспомните все свои обиды и накажите его деньгами! Трасса, ведь, и дальше пойдёт. А там и Крым, тоннели… Да мы с вами его разденем, пока он откроет движение. Образуется замечательный триумвират. Мой человек в министерстве путей сообщения, вы – компаньон в логове врага, так сказать, и я, наконец! У меня нет барьеров, я не руководствуюсь предрассудками. Я – человек практики. Нужен туз – будет туз. Я его достану, чего бы это мне ни стоило.

– Извольте, господа! – эмоциональную речь Павлова прервал официант, торжественно доставивший ко столу две хрустальные вазочки, наполненные «Закуской Оливье». Половой тут же сменил опустевший графин на новый, наполнив при этом рюмки собеседников.

– Ваше здоровье! – Павлов, протянув руку, извлек из хрусталя такой милый его сердцу звук и опрокинул рюмку полностью. – Месть – наслаждение духовное. Давайте отвлечемся, и вернемся к наслаждениям для желудка. Тем долее – мы можем себе это позволить.

Лузгин, как подобает человеку его «происхождения», одной салфеткой застелил свои колени, а другую навесил за воротник. Хоть в кармане и лежала приличная сумма, прижимистый клерк Лузгин не мог себе позволить испачкать свой старый, местами уже потертый сюртук, и Павлов, несмотря на хмель в голове для себя это отметил «Ну ничего… Ты только расписку покажи Губонину… там посмотрим, какой ты жадный до денег… Начни тратить, потом привыкнешь, и никуда от меня уже не денешься…»

Будучи в Петербурге, Лузгин слыхивал о чудном блюде, которое подавали в Москве у Люсьена Оливье, однако, никто в столице повторить его так и не смог. При всей нынешней отвратительности ситуации, противности собеседника и убогости той роли, которую приходилось играть капитану, он для себя отметил, что таки нет худа без добра. Закуска Оливье в самом деле была отменна. Её вкус невозможно было ни с чем сравнить.

Наколов серебряной вилкой одну из раковых шеек, венчавших ровным слоем этот кулинарный шедевр, Лузгин, закрыв глаза, наслаждался вкусом бесподобного соуса.

– Я тоже так глаза закрываю, но только потом, когда добираюсь до нижних слоёв… – Павлов действовал приборами, как видавший виды мушкетер шпагами. – Это блюдо именуется закуской, друг мой, потому…

Павлов щелкнул пальцами и указал на пустые рюмки:

– Человек!

Подоспевший официант, заложив левую руку за спину, правой наполнил бокалы и спешно ретировался.

– Говорят, первый раз, когда Оливье подал купцам свою закуску, они просто смешали все в кучу и потом залили это все соусом. С тех пор так и подают. Не по отдельности, – проявил свою информированность Павлов.

– Изысканное блюдо, да… – Лузгин, подняв рюмку за ножку, не стал тянуть руку к своему собеседнику, а лишь немного пригубил, тем более, что Павлов опять выпил свою целиком, уже игнорируя церемонии. Рассмотреть детально ингредиенты, щедро смешанные с кремового цвета соусом не представлялось возможным, поэтому Лузгин полностью доверился своему вкусу. Ощущения, обострившиеся после прохладной смирновки, подсказали капитану, что в состав дивной закуски входит паюсная икра, мясо рябчика, отварной картофель и оливки.

Очевидно, там присутствовало еще что-то, но от скрупулезного анализа блюда капитана отвлек окрик Павлова, имевший отношение явно к кому-то, находившемуся не за столом:

– Думаете, это всё? Нет уж! Всё только начинается, Татьяна Борисовна! Вы еще узнаете кто такой Павлов!

Порядочно захмелев, молодой человек принял вальяжную позу. Взгляд его, затуманенный изрядной порцией алкоголя, плавал в пространстве, но был направлен в зал, за спину Лузгина.

– Она думает, что я её недостоин… Отшила, как будто щенка за ворота выбросила. Так, легко и просто… А я ведь болею, когда её вижу. Чего это её нелёгкая принесла? Где бы мы еще встретились. В Москве. В Петербурге не мог до неё достучаться, так вот же, дела какие… Господь управил.

По залам разнеслась фортепианная музыка, довольно бодрая и жизнерадостная – тапёр только занял свое место, и до романсов было еще далеко.

– Да если не сейчас, то когда?! – Павлов, с уже далеко не такой ловкостью достал из кармана бумажник, из которого извлек несколько крупных купюр, после чего встал, и явно напрягаясь, чтобы держать равновесие, отправился в зал.

– Я не танцую, Григорий Иосифович!

– Что, опять? Но я уже не нищий!

– Оставьте же, Григорий Иосифович! У нас семейное торжество, именины тетушки! Оставьте меня, вы делаете мне больно!

Лузгин сдерживал себя из последних сил, чтобы не обернуться. Этот волшебный голос из Варшавского поезда…

– Господин хороший, у нас так не принято! – неизвестно откуда появился управляющий, который принялся усмирять Павлова.

Немного обернувшись, Лузгин увидел Татьяну Данзас и приказчика, ставшего перед ней лицом к Павлову с расставленными в стороны руками. Молодой человек, рассвирепев от очередного, судя по всему, отказа, лишь играл желваками.

– Один танец, Татьяна Борисовна. И я докажу вам свою состоятельность.

– Нет, нет, и еще раз нет! Вы портите нам праздник, Григорий Иосифович! Прошу вас, оставьте меня, оставьте! Я уже не единожды вам все говорила, не заставляйте меня повторяться!

– Что? Что говорила? Что я не достоин? Что я не того роду – племени? Что отец покойный завещал шулеров беречься? Это я шулер? Да я белая кость! – Павлов пошел в наступление, сделав несколько шагов, напирая на управляющего, от чего присутствующие женщины издали те звуки, что всегда сопровождают скандалы с рукоприкладством.

– Сама – то как? Отвыкла, небось от придворной жизни как папинька душу Богу отдал? Чем ты лучше? Чем? – Павлов уже не просто громко разговаривал, он сорвался в истерику, и голос его уходил в высокие ноты.

– Да сделайте же что-нибудь! – тетушка Татьяны Борисовны Данзас, пригласившая её по поводу своих именин прибыть из Петербурга в Москву, адресовала эти слова управляющему, лишь беспомощно пятившемуся назад, закрывая собой Татьяну от потерявшего над собой контроль Павлова.

– Говорю же, есть деньги, есть! Жить будем безбедно! – Григорий Иосифович уже размахивал перед лицом купюрами, демонстрируя свою платежеспособность.

– Вы пьяны, Павлов! Я не хочу вас видеть не при каких обстоятельствах!

– Да ты потаскуха! Обычная дворовая девка! – завопил Павлов, взяв в этом истошном вопле фальцет, но договорить ему не пришлось – увесистая пощечина от Лузгина опрокинула его на пол, заставив покатиться под кадку с фикусом.

– Господин Лузгин? – удивлению её не было предела. Кроме того, что семейный праздник был безнадежно испорчен этим её давним воздыхателем, которому она отказывала уже четыре раза, так еще и эта неожиданная встреча. Визитку своего случайного попутчика Татьяна до сих пор хранила, надеясь, что провидение все-таки устроит их встречу, но то, как это произошло, повергло барышню в полное смятение чувств.

– Ах, ты… Павлов, собрав все остатки воли и равновесия, кинулся на своего обидчика, с которым минуту назад так мило беседовал и возлагал на него большие надежды.

Пока Лузгин сделал вдох, чтобы ответить Татьяне, он выпустил из виду Павлова и его отчаянный бросок, за что поплатился разбитой бровью – молодой человек, несмотря на свою внешнюю тщедушность оказался довольно решителен и силен.

– Господа! Господа! У нас так не принято, – кричал приказчик, пытаясь разнять дерущихся, которые сцепились на полу. Казалось, ему это удалось, когда они встали на ноги и принялись стряхивать пыль со своих сюртуков, но Павлов, так же неожиданно, как и в первый раз, кинулся в атаку. Лузгину всего лишь пришлось сделать шаг в сторону, чтобы одержать в этой молниеносной схватке победу: Павлов продолжил свой полет в витраж, разделявший столы.

– Господа! Мы же заказывали его в Париже! Что же вы делаете!

– Леонид Павлович, не нужно! Не марайте о него руки! Он ничтожество! – слова Татьяны Данзас на фоне общего шума, вызванного этой дракой, Лузгин не расслышал, он уже склонился над Павловым, оторвав его от пола за лацканы сюртука. Тут же оказался и управляющий, продолжавший причитать о разбитом витраже.

– Кто же за все это заплатит?

Совершенно не обращая внимания на расстроенного приказчика, Лузгин шептал в лицо обидчику:

– Сударь, вы шулер, аферист и хам. Если первые два обстоятельства я могу пропустить мимо, то последнее – нет. Дуэль.

– Как изволите, мой бывший друг, – прошипел Павлов. Пистолеты на этот случай у меня есть. Вы не против?

– Нет. Завтра в шесть утра. В Измайлово. Возле Николаевской богадельни, а там и место укромное найдем.

– Я буду с секундантом.

– Отлично. А теперь – проваливайте. Расписка будет со мной. Хотите забрать – сделайте точный выстрел.

– Меня это устраивает…

Не отпуская лацканов, Лузгин поставил соперника на ноги и громогласно объявил:

– Господин Павлов сожалеет о случившемся и приносит Татьяне Борисовне свои извинения. Свои вопросы мы с ним решим отдельно.

– Где мой цилиндр? – вызывающе спросил Павлов официанта, подоспевшего на помощь.

– Извольте-с… – через миг головной убор оказался в руках молодого человека, всеми силами все ещё пытавшегося сохранить достоинство.

– Позвольте… а как же… – красноречиво указал приказчик на разбитый витраж от пола до потолка, однако, бросив «Я не прощаюсь» подающий надежды аферист сбежал по лестнице.

– Я думаю, вам этого хватит с лихвой, – смахнув кровь с разбитой брови, Лузгин протянул управляющему конверт.

– Я решительно ничего не понимаю, Леонид Павлович… – Татьяна Данзас подошла объясниться со своим спасителем. – Сначала вы англичанин, говорящий совершенно без акцента, теперь вы – бедный, судя по всему, мещанин, а в визитке написано – капитан-лейтенант…

– Капитан второго ранга.

– Так дайте же новую визитку, ту, в которой адрес есть. Разве можно вот так вот – появляться, исчезать, потом опять появляться. Почему вы это всегда делаете при таких странных обстоятельствах?

– Татьяна Борисовна, я знаю, где Вы живете в Петербурге. Не единожды пытался набраться наглости и…

– И что? Не хватило наглости? А другие, смотрите, какие решительные…

– Да. Буду честен. Не хватило. Обещаю, если вернусь в Петербург, то нанесу официальный визит. Обязательно. А сейчас – позвольте откланяться, мне нужно собраться с мыслями.

– Ну вот, вы опять исчезаете… – в голосе Татьяны сквозило некоторое отчаяние, но фраза эта до адресата не дошла – Лузгин, поклонившись девушке и её спутницам, уже удалялся восвояси.

– А что значит, «если приеду в Петербург»? – скорее себя спросила барышня.

– А они с этим юношей стреляться завтра будут, – между прочим, ответил приказчик, пересчитывая толстыми пальцами содержимое конверта.

Глава XXI

8 августа 1871 г. Измайлово. Москва.

– Голубчик, я всё понимаю, честь дамы, и прочее, но как же так можно – у вас же миссия, порученная самим Великим князем! – Пётр Ионыч Губонин, заняв в экипаже место напротив Лузгина, всю дорогу сокрушался и пытался обратиться к его здравому рассудку.

Выехали они еще затемно, и теперь, с рассветом, казалось, что экипаж мерным скрипом рессор будит птиц, заставляя их просыпаться и петь свои утренние песни.

– А я давненько рассвет не встречал, вот что значит, служба у Его Высочества! – отшутился капитан.

– Не увиливайте. Ежели пуля сразит вас, что я скажу Константину Николаевичу?

– Скажете, Пётр Ионыч, что были секундантом и все случилось честь по чести.

– Легко сказать! Как вы себе это представляете? Да он меня в порошок сотрет! Мало, что афериста упустили, так еще и адъютант…

– Господин Губонин! Не причитайте раньше времени! Стреляться будем с двадцати шагов. Еще разу не было, чтобы я не попал.

– Ха! – картинно воскликнул Губонин. Вы еще и опытный дуэлянт? А Великий князь об этом знает?

– Ну что вы… Однажды, на заре туманной юности, в Кронштадте… Не о чем даже говорить. Я не убиваю, я по ногам стреляю. Мне такой сатисфакции достаточно.

Опершись на свою трость, Губонин продолжал сверлить взглядом капитана.

– Ваш пистолет хорошо пристрелян. Я вчера ни разу не промазал. Вы, Пётр Ионыч не смотрите на меня так, – усмехнулся Лузгин.

– Никак не привыкну к вашему мальчишеству, капитан. То маскарады устраиваете, теперь вот, стреляться собрались… Христом Богом прошу! Леонид Павлович, пока не поздно, давайте вернемся!

– Да поздно, поздно… Вон они.

Павлов приехал с секундантом в карете с зашторенными окнами.

– Ба! Пётр Ионыч! А кто это с вами? – фраза оборвалась в тот момент, когда Павлов увидел на Лузгине мундир капитана. Некоторое время ему понадобилось, чтобы осмыслить происходящее, и адъютант был вынужден вывести его из ступора:

– Это мой секундант. Пётр Ионович Губонин. Вы, я так понимаю, знакомы…

– Имел честь…

– Следуйте за нашим экипажем, Павлов. Тут неподалеку есть пасека. Там безлюдно, пейзаж прекрасный…

Спустя четверть часа оба кучера остановили своих коней неподалеку от поляны, где стояли аккуратные пчелиные домики.

Легко спрыгнув с пролетки, Лузгин дождался, пока откроется дверь кареты.

– Надеюсь, пистолеты вы не забыли, Павлов?

Мертвенно бледный Григорий Иосифович, облачившийся по случаю такого неординарного события в черный фрак, молча кивнул в сторону своего секунданта, который уже нес большую плоскую коробку.

– Поторопитесь же, Пётр Ионович! Ответственный момент! – пыхтящий от раздражения Губонин, понимая всё же безвыходность всей этой ситуации, решил смириться и ускорить шаг. В конце концов – будь что будет. Сейчас он должен смотреть за соблюдением всех процедур.

– Григорий Иосифович, сделайте одолжение. Я у вас тут в гостях, как вы теперь понимаете, своей пары пистолетов не имею. Потому, предлагаю уравновесить это факт тем, что распорядителем дуэли будет господин Губонин. У вас есть возражения?

Легкая, искривленная улыбка коснулась бледного лица Павлова:

– У меня нет возражений.

– Пётр Ионыч, приступайте, – скомандовал Лузгин, одернув китель, будто перед парадом.

Губонин, расправив грудь, надел цилиндр, который перед этим снимал, чтобы промокнуть платком капли пота, выступившие от волнения.

– Итак, господа, у вас есть последняя возможность договориться о примирении. Желает ли господин Павлов принести свои извинения капитану второго ранга Лузгину в связи с произошедшим вчера в ресторане «Эрмитаж» инциденте?

Нервно покачиваясь с каблука на носок, Павлов, держа руки за спиной, еле слышно изрек сквозь сжатые зубы:

– Нет. Расписка при вас?

– Так точно, – ответил Лузгин.

Подождав несколько секунд, Губонин продолжил:

– Что же… Извинение перед барьером будет считаться проявлением трусости. Я думаю, вы знаете, что делаете, господин Павлов.

– Можете не сомневаться, – так же процедил каждое слово соперник Лузгина.

– Имеем щекотливую ситуацию… Леонид Павлович не может предоставить свой комплекта дуэльного оружия, посему жребий, из каких пар стреляться, брошен не будет. Можете ли вы, господин Павлов, ручаться, что ваши пистолеты не пристреляны особенным образом, и участники дуэли находятся в равных условиях?

– Можете не сомневаться.

– Тогда, во избежание недоразумений, предлагается стрелять одновременно, по команде. Выстрел должен быть произведен не позже, чем в течение минуты после начала дуэли. Дуэль неподвижная, с двадцати шагов. Есть ли возражения?

– Нет, – ответили об стрелка без раздумий.

– Тогда, прошу вас, господа… Выбирайте оружие.

– Пожалуй, будет справедливым, чтобы капитан пистолет взял первым, – Григорий попытался проявить благородство, чем еще более ввел в уныние Петра Ионыча.

Перед дуэлянтами раскрыли инкрустированную коробку, в которой лежали два одинаковых капсюльных пистолета и все принадлежности для их зарядки.

Капитан взял пистолет сиюминутно, не глядя, и тут же, передал его Губонину для зарядки. Так же поступил и Павлов, отдав свой пистолет секунданту. Пришел их черед. Отмеряя одинаковое количество пороха, секунданты смотрели друг за другом, чтобы соблюсти равные условия для участников поединка, Лузгин, отвернувшись, наслаждался пением птиц, а Павлов неотрывно следил за руками Губонина, который к тому времени уже аккуратно оборачивал свинцовый шарик пули тонкой кожей.

Секунданты одновременно вставили шомпола и по очереди нанесли несколько ударов по нему деревянным молоточком, специально для этого уложенным в футляр.

– Желаете бросать жребий на позицию? – Губонин приступил к следующему этапу подготовки поединка.

– Я – нет, – Лузгин наслаждался свежим воздухом и бледностью лица своего визави. – Достаточно того, чтобы солнце светило сбоку.

Павлов уже не мог совладать со своими нервами. Вчера его вызвал на дуэль никчемный канцелярский червь. Сегодня перед ним кадровый офицер, явно имевший дело с оружием не один год.

Лузгин первым прошел на поляну, став боком к восходящему солнцу и опустил на землю свою фуражку.

«Это самоубийство… Стреляться из чужого оружия…» – Губонин все думал о плохом, отсчитывая двадцать положенных шагов. На двадцатом шаге Павлов положил свой цилиндр и секундант Лузгина отошел в сторону, с линии стрельбы, заняв позицию посередине, на равном расстоянии от дуэлянтов, уже державших в своих руках оружие.

– Господа! Так как оскорбленным считается капитан Лузгин, то на правах его секунданта подавать команды буду я.

В утренней тишине леса отчетливо стал слышен шум приближающегося экипажа, конь которого шел очень бодрой рысью, практически галопом.

Губонин, пытаясь сохранять спокойствие, повторил:

– Господа! Честь требует, чтобы каждый из вас стрелял по третьему сигналу, не поднимал оружие до первого сигнала, и не стрелял до третьего! Я подам вам команду, которая будет состоять из трех хлопков!

Павел Ионыч положил трость справа от себя на землю, чтобы освободить руки. Дуэлянты стояли друг напротив друга с опущенными стволами, ожидая первого сигнала. При этом Павлов стоял ровно, сомкнув ноги, чуть вполоборота к капитану, а Лузгин, широко расставив ноги, заложил левую руку за спину.

Раздался первых громкий хлопок. Стрелки плавно начали поднимать шестигранные стволы пистолетов, чтобы взять противника на мушку.

Топот копыт и шум пролетки заметно усилились, предвосхищая появление нежелательных свидетелей.

Спустя две секунды Губонин хлопнул второй раз. Это означало, что по следующему сигналу должны грянуть два одновременных выстрела.

Если бы не стремительно приближающийся экипаж, то над поляной повисла бы такая тишина, что можно было бы расслышать жужжание пчёл. Конь, однако, еще более ускорился, не оставляя дуэлянтам времени для раздумья.

Третий хлопок Губонин выполнил нарочито сильно, чтобы его услышали наверняка.

Выстрелы раздались одновременно.

– Лёня! Лёнечка! Вы живы? – Сквозь рощу от верхней дороги, путаясь в подоле своего бежевого платья, бежала Татьяна.

Павлов медленно осел на землю, скорчившись от боли, а Лузгин, с досадой наблюдая за своим соперником, срывал разорванную и окровавленную желтую перчатку – пуля попала в травмированную кисть, но лишь скраю, даже не задев костей.

– Я ненавижу вас! Я проделала столько вёрст и не успела! – Татьяна, быстрее Губонина подбежавшая к капитану, лишь колотила его своими маленькими кулачками по груди, даже не заметив его ранения – адъютант левую руку отвел за спину. – Я вас люблю, с той самой встречи в поезде вы мне в душу запали, а вчера – «если вернусь в Петербург»! Вы бесчувственный сухарь, капитан! Я вас ненавижу!

– Да… От любви до ненависти один шаг… – констатировал Губонин, с облегчением обнаруживший, что рана капитана не существенна.

– Милейший! А что вы знаете об этих пистолетах? – обратился Лузгин к секунданту Павлова, виновато улыбнувшись Татьяне.

– Знаю лишь то, господин капитан второго ранга, что Григорий использовал их лишь единожды.

– Я так понимаю, он вышел из того поединка победителем?

– Абсолютно верно.

– Что ж, милостивый государь, к вам я вопросов не имею, но пистолеты забираю с собой. Вам они не пригодятся, а мне нужно любопытство своё удовлетворить…

Склонившись над Павловым, капитан Лузгин, подняв его голову, обратился со словами:

– Григорий Иосифович, облегчи душу. Кто третий угол в нашем треугольнике?

Вместо ответа адъютант увидел плавающий от боли взгляд покидающего этот свет человека.

– Кто он, Гриша? – кричал Лузгин так, будто от силы его голоса зависело, скажет ли правду Павлов.

Ответа не последовало. Григорий Павлов преставился, так и не сказав ни слова.

Весь обратный путь Губонин, Лузгин и Татьяна Данзас, сумевшая таки совладать с собой, севшие вместе в пролетку промышленника, ехали молча, погруженные в свои мысли.

Пётр Ионович размышлял о том, что теперь делать со всеми этими железнодорожными кознями Павлова, как оправдывать перед Великим князем своё участие в дуэли Лузгина в качестве секунданта.

Молодая барышня Татьяна Борисовна Данзас не могла справиться с ощущением того, что прав был покойный батюшка, когда говорил ей: «Дочь моя, не нужно тратить силы и время в поисках счастья. Оно само найдёт тебя. Ты только будь внимательна, не закрой перед ним дверь».

Капитан второго ранга Лузгин сожалел лишь об одном – что доверился честному слову афериста, пистолеты которого таки были пристреляны влево. Конечно, убивать Павлова было бы не меньшим легкомыслием, чем самому погибнуть от его пули. Расчет Лузгина был прост – вывести Павлова из равновесия офицерским мундиром и присутствием Губонина в качестве секунданта, заставить его руки дрожать, тем более, что договорились с Губониным, что он предложит стреляться с двадцати шагов. И, целившись существенно правее, капитан всё таки попал в грудь Павлову. Ладно… с пистолетами и их мушками можно потом разобраться, тем более, что похоже, теперь есть ради кого жить… Татьяна, нежно взяв своего защитника чести под локоть, положила ему на плечо голову и тихонько, как младенец, всхлипывала, то ли от радости за счастливый для неё исход дуэли, то ли от того, что впервые со времени кончины батюшки почувствовала себя защищенной и любимой…

Глава XXII

11 августа 1871 г. Рабочий кабинет Председателя государственного совета, Великого князя Константина Николаевича Романова. Санкт-Петербург.

Великий князь всем своим видом напоминал мрачную дождевую тучу, из числа таких, что частенько атакуют Петербург, особенно летней порой.

– Ваше высочество, капитан второго ранга Лузгин прибыл для доклада и получения дальнейших указаний! – отрапортовал адъютант, щелкнув каблуками.

Реакции не последовало. Надев монокль, Константин Николаевич продолжал читать некую бумагу, словно не заметив прибывшего для разноса своего подчиненного.

Второй раз громко докладывать о своем появлении капитан счёл легкомысленным – за то недолгое время, что Лузгин пребывал на службе, он успел изучить особенности характера своего шефа и арсенал его психологических приемов в общении с подопечными. Нынешнее демонстративное молчание, легкое шевеление губ под пышными усами и крепко сжатый пальцами лист бумаги говорили только лишь об одном – Великий князь пребывает в состоянии разгневанном и от того совершенно не прогнозируем.

– Я, голубчик, слыхивал о гусарских замашках некоторых наших офицеров, – Великий князь, не отрывая взора от документа, произносил каждое слово очень тихо, заставив Лузгина, стоявшего по стойке «смирно» метрах в пяти от большого, обитого зеленым сукном стола, существенно напрягать слух. – Естественно, я знаком и с кодексом чести… Но, чёрт возьми!

Документ улетел в сторону, опустившись, словно осенний лист, на паркет справа от стола, монокль упал на мундир, бесполезно повиснув на шнурке, зацепившемся за позолоченную пуговицу, и Лузгин познал, как выглядит самый мощный приступ ярости Великого князя, сравнимый разве что с девятым валом в открытом океане.

– Гимназист! Щенок! Поставить под удар все мои планы! Все планы государя! О чем ты думал, Лузгин, когда взял пистолет? Может быть о том, что этот мерзавец – наша единственная зацепка? Что помутило твой здравый рассудок? Что, я спрашиваю?

– Ваше высочество, я стрелял мимо. Я не собирался его убивать, – на фоне побагровевшего от напряжения связок шефа Лузгин являл собой образец хладнокровия. – Готов понести наказание.

Константин Николаевич совладал с собой, отцепив шнур монокля, резким движением бросил его на стол, от чего линза треснула, ударившись о чернильницу.

– Наказание, капитан, неотвратимо. Вы получите взыскание, но самым большим для вас бедствием будет утрата моего доверия. С таким трудом! С таким трудом я набираю себе людей, которым верю!

Председатель Государственного совета подошел к портрету царствующего старшего брата и, словно обращаясь за помощью в принятии решения:

– Что, сослать его в дальний гарнизон? Может Кавказ? Или уж сразу, в Иркутск?

– Как прикажете, Ваше высочество! Прежде, чем принять вашу волю к исполнению, разрешите доложить!

– Что ты хочешь доложить? О чем? Что лекари Губонина после твоей дуэли еще пять дней отхаживали с сердечными болями? Или о том, как дознаватели не нашли на месте дуэли пистолеты?

– Пистолеты я забрал с собой, Ваше высочество. Тому есть свидетели, да и секундант Павлова не противился. Оружейники с Тульского казенного завода порешили, что пистолеты те хитрые. С двадцати шагов бьют влево на шаг.

Повернувшись спиной к своему адъютанту, Великий князь пару минут молча разглядывал воды Невы, приводя своё состояние в равновесие, соответствующее его положению и титулу.

– Еще имеешь, что доложить по делу, которое ты так неосмотрительно провалил? – прозвучало со стороны залитого светом окна, что означало – князь Константин на некоторое время смилостивился.

– Так точно, Ваше высочество. Павлов Григорий для выкупа земель кредитовался в Московском купеческом банке. Потому как с самого Павлова взять, кроме сюртука, нечего, за него поручился некий англичанин по фамилии Томсон. Генри Томсон. Губонин уже выкупил у него долг Павлова и погасил его перед банком, так что, концессия оказалась не в убытке – там процентов за пару месяцев, но самое главное, и описание Губонина это подтверждает – Томсон – мой старый знакомый. Тот самый журналист из поезда, что не умеет правильно кушать водочку. И адрес его в Петербурге нам теперь известен.

Впервые за время доклада Лузгин почувствовал нотки заинтересованности в словах Великого князя. Похоже, тот окончательно сменил гнев на милость:

– Который вёз наши планы укреплений Кронштадта для лорда Клиффорда?

Вопрос этот из уст князя Константина имел скорее формальный оттенок, и преследовал своей целью снять возникшее напряжение. Способность его памяти укладывать на самый дальние полочки, казалось бы, самую ненужную информацию, Лузгин для себя отметил давно, а здесь речь шла о серьезном эпизоде, который Константин Николаевич, несомненно, отлично запомнил.

– Так точно, Ваше высочество.

Князь Константин медленно проследовал к своему массивному креслу с высокой спинкой и резным обрамлением, по пути подобрав с паркета лист бумаги, чуть не ставший жертвой его взрывного темперамента.

– Садись, капитан… – адъютанту было определено место в гостевом кресле, существенно отличавшемся размером в меньшую сторону. – Горчаков докладывает, что поступила депеша от нашего посланника в Константинополе Игнатьева. Две недели назад этот лорд в обществе английского посланника при дворе султана Абдул – Азиза имел аудиенцию. О чем говорили – доподлинно неведомо. Игнатьев пишет, что султан в беседе проявил озабоченность нашими планами на Севастополь, испросил гарантий, что пушки наших броненосных кораблей никогда не будут бить по Константинополю в унисон с пушками его врагов. Игнатьев допускает, что султан проинформирован англичанами о Николаевской верфи и о наших планах на Черноморский флот.

Великий князь протянул справку из министерства иностранных дел за подписью Горчакова, где детально описывались доводы в пользу предположений Игнатьева.

– Тогда он проинформирован и о железной дороге на Севастополь, и о железоделательном производстве, – осторожно предположил капитан, дочитав справку.

– Абсолютно точно так размышлял и я, – Константин Николаевич откинулся на спинку кресла, ничем уже не напоминая разъяренного князя, готового сослать своего адъютанта на службу в Сибирь несколько минут тому назад. – Там где Клиффорд – там сложности у нашего Адмиралтейства. План укреплений Кронштадта. Потухшая домна у Хьюза. Кому там письма шли? Господин К? Вполне допускаю, что это он. Павлов со своими аферами. И это лишь то, о чем мы знаем. Где мы видели этого корреспондента, кроме как в Кронштадте? Правильно. Только на светских раутах. Они обожглись на этом дилетанте и сменили тактику, теперь его в Кронштадт не посылают. «Потому, Джеймс, что ему нужны глаза и уши в России. Он знает, как здесь всё устроено» – кажется, я верно процитировал вашего старого знакомого?

Лузгин с оттенком восхищения на лице утвердительно кивнул в ответ, очередной раз убедившись в справедливости своих наблюдений.

– Он знает, как здесь всё устроено… – многозначительно повторил князь, опять перечитывая докладную Горчакова. – Даже знает, как трасса пройдёт, а ведь Государь тогда еще не утвердил… Как думаешь, Лузгин, сколько шансов у английского корреспондента разведать предпочтительные варианты прокладки дороги? – монокль уж было занял свое место, но как только князь рассмотрел трещину, тот был резким движением отправлен в ящик стола.

– Павлов был чрезвычайно красноречив, когда обещал меня устроить в Министерство путей сообщения… – заметил Лузгин.

– И? – вопросительно взглянул князь на своего адъютанта.

– И всё. Пуля вошла под его сердце…

– Журналист знает о роде твоей службы, как думаешь, Лузгин?

– Да с чего это… – несколько смутившись своей бестактности, адъютант начал понимать ход мысли Великого князя.

– Тогда действуй, адъютант. Этот журналист – единственный наш путь к информатору Клиффорда в министерстве. Прошу тебя. Христом Богом прошу, не вызывай его на дуэль.

– Есть действовать! – адъютант встал, оправив китель, и расплылся в улыбке. – Разрешите исполнять?

– Исполняйте, капитан второго ранга, – Великий князь достал из ящика лупу с длинной деревянной лакированной ручкой и подвинул к себе стопку бумаг, на которых следовало поставить резолюцию. – Со ссылкой в дальний гарнизон погодим пока… Татьяна Борисовна, насколько я слышал, не переносит лютых морозов.

Глава XXIII

13 августа 1871 г. Невский проспект. Санкт-Петербург.

Статный мужчина средних лет, облаченный в элегантный черный костюм, лаковые туфли и блестящий цилиндр, неспешно двигался по Невскому, привлекая к себе тайное внимание барышень, кокетливо поглядывавших на импозантного усача из-под своих летних кружевных зонтов.

В воскресный послеобеденный час при хорошей погоде главный проспект столицы и прилегающие к нему улицы превращались в место для променада светской публики, модниц и праздношатающейся молодёжи – себя показать, людей посмотреть, оценить новые фасоны. Отдельным шиком считалось медленным ходом проследовать вдоль Невского в новой коляске экипажных мастерских Карла Неллиса, при этом имея вид демонстративно безучастный и несколько утомленный. Наличие красивой дамы в экипаже гарантировало пассажирам элитного транспорта завистливые взгляды со стороны пеших участников променада вне зависимости от пола.

Упомянутый нами франт нарочито не спеша прогуливался, вглядываясь в лица встречных прохожих, по привычке анализируя их типажи, с непременным последующим составлением собственного мнения о профессии, образе жизни и привычках исследуемых персонажей.

Вот этот полноватый молодой человек, одетый гораздо более скромно, чем остальные прохожие, конечно же – поповский сын. Скорее всего, в силу возраста – обучается в семинарии, да по воскресеньям прислуживает дьячком. Возможно – в приходе собственного батюшки, так у них бывает чаще всего. На розовом его лице, местами побитом юношескими угрями, только пробивались редкие волосы, которым суждено лет эдак через десять превратиться в пышную бороду священника, и едва уловимый шлейф ладана от его одежды подтвердил версию нашего исследователя.

А вот писарь. Совершенно очевидно, что из государевой конторы – более, чем скромный сюртук с потертыми на швах рукавами именно в том месте, где они почти ежедневно касаются его стола. Брюки от постоянного сидения на стуле обрели некоторую одутловатость на коленях. Очевидно, что писарь холост или вдовец – жена не допустила бы такого беспорядка, а услуги прачки, похоже, исследуемый типаж частенько не мог себе позволить. Взгляд его опущен вниз, под ноги, и не только по причине каких-то забот и раздумий, которые явно выражало его лицо. Он не привык смотреть выше своей чернильницы и делал это лишь в том случае, когда приходилось глядеть в глаза начальству.

Отставной генерал-майор. Конечно, герой, потому как с правом ношения мундира. Свои лавры, судя по почтенным годам его, заслужил в Крымскую кампанию. В чине секунд-майора, не меньше. После пошёл на повышение и наконец-то женился, основательно окопавшись в сердце и усадьбе милой супруги, которая крепким хозяйским хватом держит его под правый локоть. Что, кроме меркантильного интереса могло заставить героя войны жениться на этом картофелеобразном носе и сдвинутых донельзя к переносице маленьких глазках? Бравый вояка, похоже, уже выгулялся на заре туманной юности и теперь был пленен в браке до конца своих лет – колючий взгляд генеральши гарантировал крупные неприятности любой пигалице, решившейся хоть даже моргнуть в сторону её героического супруга. Она своё счастье, доставшееся таким трудом, с применением всего арсенала дамских ухищрений, не отдаст никому.

Вместо тридцати минут путь от Дворцовой набережной до Аничкова моста занял у нашего исследователя немногим менее трёх четвертей часа.

Еще десять минут своей жизни мужчина во фраке и блестящем цилиндре без всякого сожаления потратил на созерцание четырёх композиций Петра Карловича Клодта, изображающих укрощение человеком коня.

Насладившись скульптурными шедеврами, расположенными по обе стороны Аничкова моста, человек в цилиндре осмотрелся, перешел на противоположную сторону проспекта и несколько ускорил шаг, ибо он прибыл к своей цели. На углу Невского проспекта и набережной Фонтанки возвышалось четырехэтажное здание доходного дома Лопатина, выкрашенное красной охрой, на фоне которой выделялись две белые колонны, придававшие фасаду некую торжественность.

Пропустив перед собой двух хохочущих барышень, явно испытавших смущение при виде строгого человека, открывшего перед ними тяжелую дубовую дверь, мужчина на ломаном русском обратился к швейцару, стоявшему в парадном, справа от ковровой дорожки, устилавшей лестницу:

– Я хотел снимать квартира…

Профессиональным взглядом оценив визитера, бородатый старик, работавший возле этой ковровой дорожки уже шесть лет, быстро смекнул, что прибывший господин явно имеет деньги и не относится ни к касте разорившихся игроков, ни к вечно безденежной богеме, а значит, может быть допущен к управляющему.

– У нас только две квартиры свободны… – приказчик привычным жестом провел указательным пальцем по кончику языка и перелистал три страницы своего гроссбуха, обитого коричневым велюром с такого же цвета кожаными уголками. – Да, абсолютно определенно… Нумера четырнадцать и двадцать восемь.

Гость, вникая в каждое слово, внимательно слушал управляющего.

– Четырнадцатый имеет три комнаты, двадцать восьмой – четыре. И там и там есть собственный ватерклозет, дровяная печь с изразцами и окна на Фонтанку. В двадцать восьмом в зале еще и камин имеется. Там профессор словесности жил с семьей, но приказал долго жить…

– Приказал what[46]? – лицо англичанина выражало искреннее непонимание.

– Помер, – громко хлопнув своей книгой, управляющий встал из-за своего маленького стола и поставил ее на место в шкаф с разного рода папками, документами и такими же амбарными книгами, ведавшими именами всех постояльцев доходного дома за последние десять лет. – Желаете взглянуть на двадцать восьмой? Там отличные изразцы и шикарная люстра. Нумер этот полностью отвечает вашему уровню, гоподин…

– Джеймс Кларк, – отвечал иностранец, перекинув трость с серебряным набалдашником в виде шара из правой руки в левую, на кисть которой была одета перчатка желтой кожи отличной выделки.

– Так изволите взглянуть? – вопросительный взгляд управляющего требовал подтверждения его мысли о том, что он не ошибся, сопоставив статус заезжего постояльца и стоимость аренды квартиры двадцать восемь на четвертом этаже.

– I have a problem… – напрягая мысль, англичанин поправил сам себя, указав пальцем собственный висок. – У меня есть проблема.

– Могу чем-то помочь господину Кларку? – заискивающе спросил управляющий. Семья профессора словесности покинула квартиру почти сразу же после смерти кормильца. Уж и сороковины минули, и мебель сменили, а площадь всё простаивала – желающих почивать в спальне недавно усопшего филолога все никак не находилось.

– Мигрень. Меня часто мучает мигрень. Какая из этих квартир тише?

Несколько расстроившись из-за внезапно появившегося непреодолимого обстоятельства, не позволившего сдать двадцать восьмую квартиру, управляющий предпочел честно отрапортовать:

– Спокойней в четырнадцатой. Над двадцать восьмой, этажом выше, юная дочь нотариуса Клебба частенько практикует музицирование.

– О, ноу… – поморщившись, выразил свое недовольство англичанин. – Другой номер… Четырнадцать.

– Как скажете, господин Кларк. Тем более, что в нумере пятнадцать, стенка к стенке проживает земляк ваш. Будет вам с кем на родном языке хоть словом обмолвиться, – управляющий отошел к своему шкафу, за одной из створок которого скрывалась полка для ключей. – Что за язык такой? И кар, и кар, ни дать, ни взять – вороны, право слово…

Капитан Лузгин, уде больше часа как проникшийся своей ролью английского коммерсанта Джеймса Кларка, расслышал это ворчание приказчика и едва сдержал улыбку.

– Да, да… Давайте четырнадцатый смотреть, очень хорошо!

Уже вечером, когда дюжие мужики без особого напряжения занесли в квартиру четырнадцать сундук с вещами постояльца, несколько связок английских книг и пару саквояжей, в дверь квартиры аккуратно постучали.

– I’m sorry… I’m your neighbour… The doorman told me that you are the British too. May I come in?[47]

– Sure, my friend, you are mostly welcome. Come in.[48]

– Разрешите представиться! Генри Томсон! «Морнинг пост»! – голос гостя был преднамеренно торжественным, радостным и громким, как у любого человека, услышавшего за тридевять земель родную речь.

– Очень рад, мистер Томсон! Наконец-то я вас разыскал… – Джеймс Кларк вышел из – за ширмы, за которой скрывалось зеркало, вытирая с лица пропаренным полотенцем пену, оставшуюся после бритья. – Ну что вы остолбенели, мой друг! Проходите же! Нам есть о чём побеседовать!

После полученного стресса Генри пришел в себя только после того, как они вдвоём с Кларком отпили добрую часть скотча[49] «Old Highland» от Джони Уолкера. Благородный шотландский напиток Лузгин предусмотрительно заранее подготовил к своей встрече с «земляком», чем довел поставщика двора Его императорского величества купца Прокопова до нервного срыва – редкий экземпляр следовало добыть в течение ночи.

– Шотландцам можно простить все их странности и недостатки лишь за то, что они подарили миру скотч, не находите, мистер Томсон? – Джеймс Кларк основательно расположился в широком кресле, наслаждаясь на просвет янтарным цветом напитка. – Вода жизни… А ведь и правда! Смотрите, Генри, вы уже оживаете понемногу, ваша мертвенная бледность сменилась почти младенческим румянцем, дрожь в голосе куда-то пропала… Что ж вы с кулаками сразу бросаетесь?

Потирая челюсть, болезненно нывшую после пропущенного удара, Томсон смущенно опустил взгляд.

– Как бы вы на моем месте поступили?

– Не исключаю, что так же, но я бы поначалу справился о личности своего нового соседа.

– Швейцар презентовал вас, как достопочтенного господина, а когда управляющий рассказал мне, что вы британец, так я и вовсе голову потерял. Находясь здесь безвылазно который месяц, я ежедневно борюсь с одиночеством, апатией и постоянным чувством какой-то безысходности, – отпив виски, Томсон, сидевший в кресле напротив Кларка, расслабленно протянул вперед ноги. – Не желаете объясниться?

– Это одна из причин моего появления здесь. У меня поручение от лорда Клиффорда.

– Ммм… – журналист сделал еще глоток, и возглас наслаждения совпал с удивлением от услышанного. – Так значит, вы запомнили мои слова в поезде и подались-таки к нему?

– Не совсем так, Генри, – покровительственным тоном ответил Кларк. – На момент нашей с вами встречи я уже имел миссию, целью которой были именно вы и ваши трофейные чертежи.

– Сегодня вечер сюрпризов? – в тоне, каким это произнес корреспондент, сквозила некая обреченность.

– Давайте так, Томсон. Вы наберетесь терпения, выслушаете меня и потом зададите интересующие вас вопросы. После этого вы получите ответы, и мы составим план действий на ближайшие несколько суток. События развиваются стремительно, и нам следует в этом темпе за ним поспевать.

– Тогда избавьте меня от лишней нервотрепки! Плесните виски… Кстати, Кларк… Вы никогда не рассказывали, что у вас с рукой, – журналист, протянув стакан, взглядом указал на желтую перчатку.

– Пустяки, друг мой. Я же коммерсант только по легенде. Пришлось и повоевать в свое время.

– Индия?

– Крым. За него и сейчас бьюсь.

– Ваша персона, как и биография, для меня всё более загадочны. Вы всё время появляетесь неожиданно и так же спонтанно исчезаете.

– Да, да… Не так давно мне уже говорили об этом свойстве. Что поделать, служба.

– Тем интересней будет услышать, что вы сейчас скажете, Джеймс. Интуиция журналиста подсказывает мне, что это может быть сюжет, достойный детективного романа, – Томсон поудобней расположился в кресле и весь проникся вниманием.

– Уверен, Генри, что вам он покажется захватывающим. Одно из действующих лиц этого ненаписанного произведения – вы.

Брови журналиста приподнялись вверх, а рука потянулась за наполненным уже стаканом.

– Итак, вы не припомните обстоятельства нашего знакомства, мистер Томсон?

– Отлично помню. Вы помогли мне не опоздать на поезд, – корреспондент, с нескрываемым удовольствием отпил маленький глоток виски.

– Выглядывая с площадки вагона первого класса, я уже о плохом думал.

– Да? Почему же?

– За вами была слежка, Генри. Появляться в поле вашего зрения раньше я не имел права именно из-за этого. Вас вели с того самого момента, как вы получили у русского офицера по фамилии Рязанов карты расстановки батарей в Кронштадте.

Томсон изменился в лице. Приступ тоски и печали опять овладел журналистом.

– Хорошо. Предположим, вы, Джеймс, действительно работаете на Клиффорда, но откуда вы знаете имя этого офицера, если я в Лондон об этом не докладывал?

– Вы, Генри, сами мне об этом рассказали в вагоне-ресторане. Правда, вы были крепко на подпитии… – факт того, что Томсон побоялся сообщить в Адмиралтейство о своей неудаче, был для Лузгина очень кстати.

– Продолжайте, – Томсон очень не любил, когда в его адрес поступали намеки о пристрастии к алкоголю. Все люди творческих профессий, считал Генри, добрые друзья Бахуса. Именно он присылает внезапные озарения среди ночи, яркие речевые обороты, острые, порой дерзкие мысли, без которых журналист превращается в штатного писаку, обреченного прозябать за редакционным столом в ожидании мизерного жалования. А в его-то ситуации, когда он еще и выполнял такие щекотливые поручения Адмиралтейства…

– По той же причине я не раскрылся перед вами и в поезде. Никто не дал бы и пенса в пари, подсадили к вам шпика или нет. Единственное, что мне удалось – это увести вас в вагон-ресторан, подальше от глаз наших попутчиков.

– Теперь о самом интересном. Где же карта? – прищурив глаз, Томсон достал из внутреннего кармана жилетки трубку. – Позволите?

– Да, конечно. Управляющий не против хорошего табака, как он мне пояснил. Карту я забрал, и это спасло вас от краха. У пьяного англичанина, заснувшего недалеко от вокзала в Вильне, русские не нашли ничего необычного. Получается, несколько дней слежки прошли даром. А будь при вас этот документ, вы представляете, какая участь вас ожидала?

– Для этого было нужно, чтобы я отстал от поезда? – Генри опять приложился к стакану с виски.

– Нет, друг мой. Вас ждали на границе. И уж там вам бы точно пришлось объясняться.

– И где же карта?

– Она попала по назначению, об этом можете не беспокоиться.

– Лорд Клиффорд…

– Думаю, торжественное вручение медали, на которую вы рассчитывали, откладывается.

– Но мне ничего не известно о том, что карта попала в Адмиралтейство! – Генри не мог скрыть своего разочарования. Получалось, что работу выполнил он, а лавры достались кому-то другому. Возможно, этому Джеймсу Кларку.

– Знаете ли, Генри… Лорд Клиффорд, как вы могли заметить, не имеет привычки отчитываться перед кем либо, кроме нескольких уважаемых лиц в Королевстве. Перед своими агентами – тем более. Поэтому, неудивительно, что вы не в курсе событий. И потом. Рассудите здраво. Вы были на грани провала своей миссии, и будущее ваше в этом свете выглядело довольно сомнительным. Вам нужно благодарить судьбу за то, что лорд всё еще рассчитывает на ваши услуги. Кстати, я здесь, в том числе, и для того, чтобы вам это донести.

– Я-то благодарен… А лорд не просил вас, Джеймс, донести до меня ответ на вопрос, где мое жалование?

– Вам ли не знать, Томсон, что оплата вашего труда сдельная. Или у вас есть успехи?

Лузгин много раз в ролях продумывал канву разговора с агентом Клиффорда в Петербурге, пытался предусмотреть разные повороты их диалога, разную реакцию на его появление и пока что, не давая себя поймать на мелочах, следовал своему плану. Журналист на мели, так что можно предположить, что никаких других миссий, по крайней мере, удачных, у него на счету нет.

– Может быть, в число ваших побед можно отнести господина Павлова, который просто исчез?

– И об этом вы знаете… Он не исчез. Чёртов картежник погиб на дуэли. Очень странная история.

– Вот-вот… Давайте о хорошем. Шанс на медаль и соответствующее вознаграждение у вас еще остается.

– И что же я должен сделать? – Томсон, похоже, опять воспрял духом.

– Следует у нашего человека в министерстве выяснить детально, в каких конкретно местах возле Севастополя они намерены пробивать тоннели в крымских горах.

– Нет ничего проще. Завтра же я это сделаю.

– Это видимая легкость, Генри. Думаете, жандармы вас оставили в покое? Вы не замечали никаких странностей? Может быть, за вами частенько следует один и тот же экипаж?

– Кларк! Хватит же нагнетать страсти! Вы здесь поселились тоже из соображений конспирации?

– А вы как думаете? Не проще ли двум англичанам беседовать здесь, спокойно, обстоятельно, без оглядки? Или вы предпочитаете трактир? Пройдет пара дней, и я устрою скандал управляющему. Потом съеду. Что может быть проще? Но эти два дня мы продуктивно поработаем. И к агенту пойдете не вы, а я. Это категорическое пожелание лорда. Вы себя скомпрометировали. Это вторая причина моего появления здесь.

Генри встал, и нервно ломая пальцы, принялся ходить по комнате.

– Я не получал по поводу вас, Джеймс, никаких указаний!

– Каких указаний вы ожидали, если вся корреспонденция может быть под контролем? Для вас все указания теперь лично. Вы все еще терзаетесь сомнениями… Хорошо. Свои доклады в Лондон я сопровождаю такой же припиской, как и вы: «Подлежит спешной отправке в адрес тётушки Мэгги. 12, Honey Lane.» И письмо попадет лично к лорду.

Лузгин пошел ва-банк. Такая приписка стояла на одном из неотправленных писем покойного Алана Нила в Петербург. Для чего слать письмо в письме, да еще и по длинному пути?

– Ну, допустим… – Томсон, несколько успокоившись, уселся в кресло и потянулся к стакану…

Глава XXIV

15 августа 1871 г. Ипподром. Красное село.

Ипподром ровным своим гулом напоминал улей. Звук этот, изредка прерываемый звонким ударом колокола, оповещавшего о начале заезда, Лузгин заслышал еще на подходе.

– Адъютант Его высочества, Великого князя Константина Николаевича Романова! – капитан второго ранга предъявил кирасирам, стоявшим навытяжку при входе в царскую ложу некую бумагу, после чего был беспрепятственно пропущен.

Взлетев на несколько ступенек, ведущих на трибуну, Лузгин остановился, чтобы оглядеться, перевести дух и оправить мундир.

Император в обществе августейшей семьи, расположившись в своей ложе, увлеченно обменивался мнениями со своим братом, Великим князем, таким же любителем скачек. Интерес высших особ к этому событию никак не был связан с азартом или, тем паче, со ставками. Всякие пари на этих дерби были категорически запрещены – на ипподроме состязались не жокеи, а офицеры – цвет русской армии. Целью их была победа на глазах Императора, отстаивание чести своего полка и запись в послужном списке.

Ежегодные маневры в Красном селе подходили к концу и офицерские скачки, как соревнование лучших из лучших, традиционно завершали летние лагерные сборы. Присутствовать на этом мероприятии было честью для любого военного, чиновника или члена кабинета, а билет на главную трибуну, поближе к царской беседке, гарантировал его обладателю на ближайший год статус обласканного государем придворного.

Окрестности Красного села раз в год волшебным образом превращались в подобие Петергофа. Нет, гостям здесь не предоставлялось ни малейшего шанса насладиться архитектурой, вычурными творениями садовников или красотой фонтанов, но по количеству представителей высшего света, прибывших на офицерские скачки, сравнение можно было считать вполне уместным.

Девицы состязались в красоте своих нарядов, заблаговременно заказанных у лучших портных Петербурга, конезаводчики соревновались за звание лучшей конюшни, а офицеры стремились стать первыми на дистанции не только за приз императора, но и ради заветной записи в послужном списке, гарантировавшей уважение однополчан и командиров и продвижение по службе.

Колокол второй раз раскатисто зазвенел, что для участников скачек означало команду занять седла и место на старте.

Публика на трибунах принялась оживленно переговариваться – вот-вот начнется самая главная скачка сезона – на четыре версты с препятствиями. Финиш произойдёт здесь же, напротив императорской ложи.

Распорядитель, став сбоку от соискателей приза и славы, испросил их готовности, после чего, когда они выстроились в линию, махнув рукой, громко скомандовал: «Марш!».

Публика возбужденно отреагировала на начало заезда – то там, то здесь раздавались выкрики однополчан, периодически перебиваемые громким свистом, таким длинным и переливистым, как это умеют делать только самые бравые кавалеристы. В порыве азарта, сбившись возле ограды ипподрома на изгибе дорожки в группы по признаку принадлежности к какому-либо полку, офицеры перекрикивали друг друга, оказывая поддержку своему наезднику, при этом совершенно оставив в стороне всякое смущение и сдержанность, так необходимые в присутствии венценосных особ.

– Коко[50], не находишь, что у этих молодцев сил осталось еще не на одни лагерные сборы? – Александр II искренне потешался, наблюдая беснующихся вдалеке болельщиков.

– Была бы моя воля, брат, я бы их щадил поменьше… – с серьезным видом отвечал Великий князь, накручивая ус. – Бравые, конечно, да и в военном деле – удальцы, но в мирное время сноровку теряют всё же. Приключений всё ищут. По своим адъютантам знаю.

– Дай нам Бог, Коко, продержаться без войны еще лет пять хотя бы, силы набрать еще нужно. Не готовы мы. Горчаков ужом извивается, все между австрияками и англичанами лавирует. Французы, опять же, хитрецы известные…

– Ваше величество, продержимся. Султан османский ведет себя пока дружелюбно. Посол наш, Игнатьев, как известно, нашёл к нему подходы. От того англичане и французы беснуются в ревности своей. Такое положение дел для них непривычно и неприемлемо.

– Ревнуют, говоришь? – ухмыльнулся царь. – Известные интриганы, эти французы.

– Британцы почище будут, – уточнил Великий князь, обратив внимание на то, что его адъютант стоит на лестнице и пытается обратить на себя внимание уже несколько минут. – Надеюсь, Ваше величество, ближайшее время мне найдется, что доложить по этому поводу.

Один за другим начинались заезды, после которых их триумфаторы попадали в объятия славы и своих друзей-однополчан, а Лузгин всё продолжал стоять на верхних ступенях деревянной лестницы, не имея возможности донести до шефа важные вести.

Наконец, когда колокол отбил финиш последнего заезда, государь встал, чтобы аплодисментами приветствовать победителя. Вместе с ним встала и вся трибуна.

– Пойдем, Коко! Будем наших удальцов награждать! – Александр II, учтиво пропустив вперед свою супругу, императрицу Марию Александровну, приобнял за плечо Великого князя и, довольный состоянием духа своего войска, направился к лестнице.

Как только государь, увлеченный предстоящим ритуалом поощрения своих офицеров, повернулся к трибуне спиной, Великий князь задержался, позволив адъютанту присоединиться к процессии.

– Капитан, вид у вас взбудораженный, будто после баталии, – Константин Николаевич сразу же, как только приметил Лузгина в поле своего зрения, сделал вывод, что адъютант недаром нетерпеливо переминается с ноги на ногу, не имея возможности подойти.

– Почти так, Ваше высочество. Могу доложить, что остался последний шаг до виктории. Я прибыл сюда, чтобы передать агенту лорда Клиффорда очередное поручение.

– Вы в своем уме, капитан?

– Абсолютно, Ваше высочество. Сбился с ног, разыскивая его в Петербурге, и надо же – он здесь, на главной трибуне, в обществе Императора.

– Лузгин… Ваши экспромты доводят меня до сердечных болей. Доложите обстоятельно.

– Ваше высочество. Человек Клиффорда знает меня в лицо. Знает, что я ваш адъютант. Наш план сработал. Журналист раскрыл его имя, приняв меня за посланника лорда. Теперь я должен не подвести Томсона и его начальство в Англии. Позволите в вашем присутствии передать агенту поручение из Лондона? Могу гарантировать, что Вы, Ваше высочество, получите истинное удовольствие от этой яркой сцены.

– Капитан… – Великий князь Константин Николаевич не любил экспромтов, если они не в его исполнении.

– Под мою ответственность. Это абсолютно точно. Он здесь.

Оркестр заиграл марш лейб-гвардии Семеновского полка, обозначив, что первым из рук государя получит награду офицер в синей форме.

– Еще несколько минут, Ваше высочество, еще несколько минут… – Лузгин, как и все присутствующие, аплодисментами сопровождал каждое вручение государем именной шпаги победителям скачек.

Торжественная часть, сопровождаемая сменяющимися маршами полков в исполнении оркестра, длилась около четверти часа.

Счастливец, пришедший к финишу первым на донском скакуне конюшни Иловайских, из рук императора получил три тысячи рублей и хронометр на золотой цепочке. Второму офицеру, искренне раздосадованному тем, что проиграл победителю всего лишь полкорпуса, достался ценный приз и тысяча семьсот рублей наличными, а третий, отставший от фаворитов более, чем на десять секунд, получил семьсот рублей.

Все это время Лузгин находился в свите государя, прямо рядом с Великим князем, пытаясь перекричать звуки барабанов и труб, чтобы доложить о своих похождениях за последние двое суток. Председатель Государственного совета ни на секунду не изменился в лице, а лишь официально улыбался при вручении очередного приза.

– Дело сделано, господа, примите мои поздравления! В следующем году скачки будут проходить также на дистанции в четыре версты, с препятствиями! – громко оповестил присутствующих Александр II, чем вызвал овацию придворных.

– Мой государь… – Великий князь, подождав, пока царь закончит обмен любезностями и примет все комплименты от придворной публики, стал справа от брата, обратив на себя его внимание. – Труды Генштаба и моих адъютантов не прошли даром. Обстоятельства сложились так, что именно сейчас мы готовы представить Вам, Ваше величество, агента британского Адмиралтейства в Петербурге. Единственное, о чём прошу – примите участие в нашей постановке. Хотя бы в качестве зрителя… Вы знаете, я слаб в режиссуре, это Вы могли заметить еще по нашим наивным детским спектаклям, потому предпочитаю сильную драматургию, где сценарий основан на реальных событиях и уверен – развязка в Вашем присутствии украсит любой спектакль. Тем более, что написание этой пьесы заняло несколько лет. Позволите?

Великий князь, столкнувшись с колким взглядом старшего брата, картинным движением пригласил его проследовать вместе, однако, получилось так, что образовался коридор из желающих поприветствовать царя. Военачальники, министры, фрейлины и простые офицеры стали в линию в надежде получить если не рукопожатие, то хотя бы кивок в свою сторону, чтобы потом весь следующий год с упоением рассказывать об этой своей удаче родственникам, друзьям и завистникам.

Генералы отдавали честь, барышни перед государем замирали в книксене, чиновники разного ранга молча и смиренно кивали в ответ на приветствие царя, подтверждая свою преданность. Лузгин шел параллельно процессии, только за спинами государевых подданных, и вот, когда пришла очередь одного из них лично удостоиться чести ощутить рукопожатие императора, капитан, протиснувшись сквозь зрителей, подобрался к нему со спины.

Подданный Его величества уж было, протянул руку для приветствия, как сзади раздался голос адъютанта:

– Владимир Алексеевич, лорд Клиффорд из Лондонского Адмиралтейства просил вас озаботиться планами крымских тоннелей. Еще очень просил не откладывать в долгий ящик…

Фраза эта, неожиданно прозвучавшая в столь торжественный момент, произвела эффект майского грома тихой и безветренной ночью.

Государь, глядя на своего министра, излучал не столько ненависть, сколько недоумение и жалость к судьбе предателя.

Министр путей сообщения, граф Бобринский, так и замер с протянутой рукой. Одной его мыслью было – уж лучше действительно меня сейчас сразила молния.

Почуяв, что импровизированный прием государя пошел не по плану, страждущие августейшего рукопожатия растворились так же быстро, как и перед этим собрались. Государь, министр Бобринский, Великий князь и его адъютант остались наедине.

– Арестовать. В Петропавловку его, – приказал царь адъютанту, стоявшему за спиной министра.

– Ваше величество, с этим всегда успеем, – Великий князь имел свои планы на дальнейшие события. – Давайте пока ограничимся домашним арестом. Мотивы этого своего предложения я поясню вам лично…

Константин Николаевич после высочайшего согласия взглядом приказал адъютанту исполнять волю монарха, после чего Лузгин сопроводил министра до кареты, оживленно и громко беседуя с ним о новых достижениях в деле конезаводчиков. Сам же Бобринский, явно угнетенный, лишь делал добропорядочную мину, слушая рассуждения капитана об ахалкетинцах.

– Почему пощадить? – император, пребывавший явно на взводе, обратился к брату резко, будто тот лично являлся причиной его раздражения.

– Потому, ваше величество, что англичане не должны знать об этом. Дайте мне недельку-другую. Поиграем с ними. Пусть Бобринский заболеет…

Глава XXV

16 августа 1871 г. Доходный дом Лопатина. Невский проспект. Санкт-Петербург.

– Генри, все отлично!

Корреспондент вздрогнул от того, что дверь шумно распахнулась.

– Вот они! Вот они, планы тоннелей!

– И что теперь? – явно озадаченный своей пассивной ролью в этой операции, журналист склонился над своей статьёй, которую он не мог дописать уже второй день.

– Поражаюсь вашему настроению, Генри! Или медаль уже не манит вас своим блеском?

– Скорее, Джеймс, это будет ваша медаль.

– Не лукавьте, мистер Томсон. Скромность украшает разведчика, но до определенного предела. Вы приложили руку к этому успеху, однозначно! Хотя бы уже тем, что не позволили себя сцапать.

– Худшего комплимента придумать было сложно… – не поднимая глаз от письменного стола, заметил журналист.

– Оставьте свою меланхолию. По прибытию в Лондон я доложу лорду о вашем мужестве. Не каждый смог бы вот так как вы, в состоянии ежедневного расстройства души еще и что-то делать. Очередной раз убеждаюсь, что лорд был прав, когда отправил меня к вам на помощь.

– Я расцениваю этот шаг лишь как подстраховку. Старый лис посчитал нужным убедиться, что я еще жив и здоров. Не более того.

Джеймс Кларк, разложив перед журналистом карты, выполненные от руки, наспех, продолжил:

– Я вас уговаривать больше не буду, Генри. Вы не леди, которая нуждается в комплиментах. Предлагаю доклад об этом успехе составить вашей рукой. Я же в свою очередь, в устном докладе подчеркну, что в вашем лице нашел человека, на которого смог опереться в сложной ситуации.

– Как будет угодно… – Генри взял новый лист бумаги.

– Пишите, мистер Томсон, – Кларк уселся на угол стола, не оставляя журналисту ни малейшего шанса на послабление чувств или силы воли.

– Встреча состоялась. Господин К. прибыл в Санкт-Петербург. Получил от него вашу поддержку и указания.

Томсон старательно скрипел пером, стараясь не упустить ход мысли Кларка.

– Перейдём к делу и постараемся лавры разделить поровну. Я добыл по вашей протекции, а вы докладываете, Генри… Теперь с новой строки…

Кларк, раздумывая над последующим текстом, принялся импульсивно ходить по комнате, изрекая слова поодиночке:

– Касательно железоделательного и рельсового производств получил информацию, что ближайшие три года на собственный чугун в достаточном количестве России рассчитывать не приходится. Концессия Губонина под угрозой срыва. Трассу Лозовая – Севастополь начнут строить не ранее 1874 года.

– Есть? – Кларк заглянул через плечо Генри, который дописывал последние слова.

– Господин министр себя чувствует уверенно? – Томсон спросил это с надеждой, будто справлялся о своей собственной судьбе.

– Более чем. Я нашел его в превосходном состоянии духа.

– Это внушает надежду.

– Генри! Ваш пессимизм меня доведет до нервного срыва! Перестаньте видеть мир в серых тонах! – Кларк взял в руки письмо лорду и еще раз пробежал его глазами. – Отлично. Теперь прошу вас – некоторое время поберегитесь. Завтра я съеду. Корреспонденция уйдет почтой, это срочно. Я ещё поеду в Москву – есть несколько поручений.

– А в Лондон когда?

– Через неделю, не раньше, – Джеймс Кларк запечатал письмо и положил его на стол перед журналистом. – Подлежит спешной отправке в адрес тётушки Мэгги. 12, Honey Lane. Забыли, Генри?

Оставив пребывавшего в расстроенных чувствах Генри, Лузгин отправился в свою квартиру, где еще раз перечитал послание Томсона лорду Клиффорду. Взяв в руки ножницы, капитан отрезал верхнюю часть, где убористым почерком значилось: «Встреча состоялась. Господин К. прибыл в Санкт-Петербург. Получил от него вашу поддержку и указания.» Остальной текст вместе с фальшивой картой прокладки тоннелей в Крымских горах был тщательно упакован в конверт для последующей отправки в Лондон.

Глава XXVI

4 сентября 1871 г. Дворец Долмабахче – резиденция султана. Константинополь.

– … И в свете этого мы утверждаем, что Россия не в состоянии противостоять внешней угрозе на юге, если в основу сил союзников ляжет английская эскадра и турецкий флот.

Султан Абдул-Азиз сорок минут слушал посла Эллиота, который аргументировано, опираясь на разведывательные материалы Адмиралтейства, пытался подтолкнуть того к мысли о неизбежности большой войны с Россией.

– Мы говорили в прошлый раз о броненосцах… – Адбул-Азиз поглаживал свою бороду, никак не выказывая своих эмоций.

– Договор наш остается в силе, Великий султан. – Эллиот с истинно британским спокойствием и хладнокровием. – Более того. Смею утверждать, что Великому султану сейчас как нельзя, кстати, будет победоносная война. До спуска кораблей на воду максимум два года, а железную дорогу в Севастополь русский царь еще даже не начал строить.

– Мистер Эллиот, стремление Британии обрести на берегах пролива союзника объяснимо. Но Лондон находится далеко, а Россия вот она, рядом. И в случае неудачи под ударом будем мы, а не Вестминстер. Для принятия решения о коалиции мне нужно время. Я хочу положить на весы с одной стороны все ваши аргументы, а с другой – все свои доводы. Не торопите меня. Ошибка может нам всем дорого стоить.

Посол Эллиот не нуждался больше ни в каких аргументах, чтобы понять, что аудиенция закончена:

– Разрешите откланяться, ваше величество. Надеюсь, мой следующий визит состоится в ближайшем будущем с Вашего позволения…

Британский дипломат, несколько разочарованный нерешительностью и осторожностью султана, покидая зал приемов, размышлял лишь об одном – алчный Константинопольский правитель принял все его дары, при этом ни на фут не сдвинувшись в сторону позиции Лондона. Вот оно – пресловутое восточное коварство, о котором с таким наслаждением рассуждал Клиффорд, пытаясь унизить его, потомственного дипломата.

– Рад приветствовать вас, посол Эллиот! – от тяжелых мыслей дипломата отвлек Игнатьев, ожидавший своей очереди на прием. В руках его был некий пакет, но что было внутри Эллиоту оставалось только догадываться, а рядом стояла тренога, накрытая плотной тканью.

– Взаимно, коллега… – британский обычному обмену колкостями предпочел ретироваться. Не те были обстоятельства, да и настроение соответствующее.

Как только двери за британским посланником закрылись, Игнатьев направился в зал приемов. Встретившись взглядом с повелителем высокой Порты, русский посол первым делом произнёс:

– Я рад видеть вас в добром здравии, Ваше величество! Уже стало традицией, что я здесь сталкиваюсь с британским посланником, но на этот раз лицо его не выражало удовольствия.

– Вы наблюдательны, господин Игнатьев… – султан не так искусно владел способностью моментального перевоплощения, как это умели делать дипломаты, от того лицо его еще несло на себе печать озабоченности.

– Позвольте попросить вас, Ваше величество, сделать несколько шагов в соседний зал, дабы я своими нелепыми потугами не испортил впечатление от своего презента.

– Как обычно, господин Игнатьев, вы свое появление обставляете основательно и с долей интриги, – Абдул-Азиз был рад видеть своего друга, с которым ему не приходилось ломать голову в поисках выхода из дипломатических лабиринтов и ловушек, которые так густо на его пути расставляли австрияки, французы и англичане.

– Прошу вас, ваше величество, принять мой скромный презент! Фотографическая камера новейшей модели. Понимаю, вас этим не удивить, но посмотрите на качество снимков, которые она делает!

Игнатьев развернул пакет, в котором большим форматом аккуратно были уложены снимки, выполненные в технологии карбоновой печати.

– Полюбуйтесь, Ваше величество… Какая резкость, какой фокус! Вот здесь – домна Юзовского железоделательного завода. Это юг России. Наши недоброжелатели распространяют слухи, что домна безвозвратно утеряна в результате технологического недоразумения, произошедшего этой весной. Так вот, благодаря идее, поданной нашим военным инженером, генерал-майором Оттомаром Борисовичем Герном английские металлурги быстро решили эту задачу. Они выкопали под домной котлован, а затем разобрали её нижнюю часть. Спекшийся чугун просто рухнул в подготовленную яму. Остроумно, не правда ли?

Обратите внимание, Ваше величество, работа кипит, и домна на месте. Стали бы англичане заниматься бесперспективным делом?

Султан Абдул-Азиз, внимательно всматриваясь в фотографические пластинки, только слегка кивал головой, полностью погруженный в свои мысли.

– А вот это, Великий султан, прокладка железнодорожного пути на ветке, идущей к Севастополю. Мне кажется, карбоновая печать прекрасно передает изображение в перспективе… Не находите? И наконец, тоннели в крымских отрогах… Вот эти меловые горы, белые пятна на фоне растительности, опаленной жарким солнцем. Говорят, химики уже придумали, как передать изображение окружающего мира в цвете, но эти места хороши и в черно-белом изображении.

– Ваш презент как нельзя кстати, господин Игнатьев. Вы сейчас уберегли меня от опрометчивого решения… Не хотите разделить со мной пиалу хорошего чая?

Послесловие

– домна Джона Хьюза дала качественный металл в январе 1872 года. После этого производство непрерывно развивалось, положив начало поселению Юзовка, которое со временем превратилось в большой и современный город, имя которому – Донецк;

– железнодорожная ветка Лозовая – Севастополь усилиями концессионера Петра Губонина была достроена к 1875 году. Первый поезд в Севастополь прибыл 15 сентября;

– 2 сентября 1871 года Министр путей сообщения Владимир Алексеевич Бобринский был разжалован по болезни без права членства в Государственном Совете. Остаток своей жизни провел в Киевской губернии, где и скончался в своем имении спустя двадцать семь лет;

– Великий султан Абдул-Азиз правил Османской империей до 30 мая 1876 года, пав жертвой заговора, одним из главарей которого стал его заклятый враг Мидхат-паша. Через несколько дней после свержения Абдул-Азиз был найден мёртвым в одном из своих дворцов. Трон занял его племянник Мурад V, правление которого стало самым краткосрочным в истории Османской империи – всего девяносто три дня.

– В 1876 году на троне Мурада V сменил Абдул-Хамид II, последний самодержавный правитель Османской империи, сделавший все от него зависевшее, чтобы втянуть Россию в военный конфликт;

– в апреле 1877 года Россия в ответ на притеснения христиан на Балканах объявила Турции войну, результатом которой стала независимость Болгарии и расширение земель Сербии и Черногории;

– Мидхат-паша в 1881 году приговорен к смертной казни по обвинению в убийстве султана Абдул-Азиза и лишь благодаря заступничеству влиятельных британцев приговор был изменен на пожизненное заключение. Спустя три года Мидхат-паша всё же был убит в тюрьме охранниками;

– Император Александр II «Освободитель» погиб 1 марта 1881 года в результате покушения, организованного народовольцами;

– Великий князь Константин Николаевич после смерти брата был вынужден отойти от дел, попав в немилость к своему племяннику Александру III, принявшему по праву престолонаследия корону Российских императоров. Константин Николаевич Романов мог бы еще с честью служить Отечеству, но провел последние одиннадцать лет своей жизни в фактическом бездействии;

– Николаевские и Севастопольские верфи стали центром строительства броненосных кораблей Черноморского флота. В 1883 году в Николаеве был заложен первый из них – «Екатерина II», одновременно в Севастополе начато строительство еще двух барбетных броненосцев – «Чесма» и «Синоп». Спущены на воду в 1886-87 годах.

– в 1897 году первый чугун дал новый Петровский металлургический завод, в 1899 году полностью развернуто металлургическое, рельсовое и трубное производство в Мариуполе. К 1913 году Россия нарастила объемы выпуска чугуна в 11 раз, стали – в 25 раз, став мощной металлургической державой.

– капитан второго ранга Лузгин, получив отпуск и благословение Великого князя, сделал предложение Татьяне Борисовне Данзас, и её согласие предопределило его дальнейший образ жизни, но только в части обещания не стреляться с малознакомыми людьми. Остальные свои недостатки адъютант Его Высочества обещал супруге исправить со временем. Первое, с чего он начал – это перестал пропадать и появляться без предупреждения…

Сноски

1

Николай I.

2

Михайловский манеж.

3

Плетеная корзина, наполненная землёй.

4

1 верста – 1066,8 м.

5

Сажень = 2,16 м. 450 саженей = 972 м.

6

1812 г.

7

В начале августа 1855 г. Л. Толстой написал песню «Как четвёртого числа нас нелёгкая несла горы отбирать», где откровенно высмеял неорганизованные и непродуманные действие русского генералитета, приведшие к поражению от франко-сардинских корпусов в сражении возле речки Чёрной.

8

В 1854 г. Н.И. Путилов по поручению князя Константина Николаевича и за его личные средства в короткий срок построил для защиты Санкт-Петербурга от осаждавшей столицу англо-французской эскадры флотилию паровых канонерских лодок.

9

Невская губа (фолк.) Иногда Маркизовой лужей именовали за его мелководность и весь Финский залив.

10

Заместитель.

11

1 сажень = 7 футов = 2,13 м. 100 саженей = 700 футов = 213 м.

12

Отдельное заключение.

13

Полное название – «Подъ Высочайшимъ Его Императорскаго Величества покровительствомъ Россiйская Американская компанiя» – полугосударственная колониальная компания, основанная в 1799 г. для освоения земель Аляски и Алеутских островов.

14

Почтовое отделение.

15

1 морская миля = 1,8 км.

16

Унизительное прозвище восставших американских колонистов, используемое в английских войсках во время войны за независимость в Северной Америке 1775-1783 г.г.

17

Шерстяной бархат.

18

Знакомство (фр.)

19

Лента-нашивка, используемая для оторочки.

20

Вильнюс. Название Вильно появилось в 1919 г.

21

1 морская миля = 1853 м.

22

Гибралтарский пролив.

23

Тачка для доставки шихты в домну.

24

Не понимаю!

25

Где мистер Хьюз?

26

Его величество.

27

Министерство иностранных дел Великобритании.

28

Верхняя часть домны, используемая для загрузки шихты.

29

Смесь, загружаемая в домну, для последующей выплавки чугуна.

30

Фемида – древнегреческая богиня правосудия.

31

Атлант – персонаж древнегреческой мифологии, держащий на руках небесный свод.

32

Сатисфакция – удовлетворение за оскорбление чести.

33

Речь.

34

Государственный деятель Османской империи. Один из трех заговорщиков, сместивших султана Абдул-Азиза в 1876 г. В дальнейшем именно британцы приложили всё своё влияние, чтобы его смертный приговор был заменен на пожизненное заключение.

35

Представитель военного ведомства при дипломатической миссии.

36

Литературный и политический журнал народнической направленности под патронатом Н.И. Некрасова и М.Е.Салтыкова-Щедрина.

37

Поляков Самуил Яковлевич. Концессионер Курско – Харьковско – Азовской железной дороги.

38

Канал, соединяющий Неву и Мойку возле Зимнего дворца.

39

Министерство иностранных дел.

40

Главный визирь при султане Абдул-Азизе.

41

Клементовский переулок, 1 в Москве.

42

Запорожье.

43

Министр путей сообщения до сентября 1871 г.

44

Заместитель.

45

Официант в трактире.

46

Что?

47

Прошу прощения. Я ваш сосед. Швейцар сказал мне, что вы тоже британец. Позволите войти?

48

Конечно, мой друг, добро пожаловать. Заходите.

49

Шотландский виски.

50

Домашнее прозвище Великого князя, Константина Николаевича Романова.

Content

Сергей Богачев
Аляска – Крым: сделка века

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Послесловие

Сноски