Бертрис Смолл

Неукротимая красавица

Bertrice Small

LOVE WILD AND FAIR

© Bertrice Small, 1978

© Перевод. В.Д. Кайдалов, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

Книга первая

Часть I. Граф Гленкирк

Глава 1

– Я бы хотела, – сурово произнесла Эллен Мор-Лесли, – чтобы вы не надевали бриджи, когда катаетесь верхом, мисс Катриона. Это же так неженственно.

– Но ведь это так удобно и практично, – возразила ей юная красавица. – Перестань браниться, Элли, или я отошлю тебя домой и тебе придется выйти замуж за того фермера, чья мамаша только об этом и мечтает!

– Ради всего святого, не надо! Уже молчу.

– Ладно, не бойся. Это просто шутка, – хихикнула хозяйка Эллен. – Если, конечно, сама не передумаешь. Он же вроде ничего, да и на ногах крепко стоит. Так почему бы и не выйти за него?

– Мне нужно, чтобы еще кое-что крепко стояло, а у фермера с этим как раз не очень! Ну, давайте снимайте же ваш верховой костюм! Фу! От него же несет как из конюшни! Вы же знаете, что сегодня вечером в честь вашего дня рождения на ужин придет граф. Не могу поверить, что вам уже пятнадцать лет. Я до сих пор помню ту декабрьскую ночь, когда вы родились.

Катриона со вздохом стянула костюм для верховой езды. Ей уже не раз приходилось слышать эту трогательную историю.

– Метель была ужасная. А как завывал ветер в ту ночь! – продолжила Эллен. – Старая графиня, ваша прабабушка, настояла, что будет сидеть с вашей матушкой сама. Мне же тогда едва исполнилось семнадцать. Пусть я и была самой молодой у нас в семье, но, поскольку замуж не собиралась и рано вставать привыкла, моя бабушка поговорила со своей хозяйкой, вашей прапрабабушкой, и они решили, что я вполне гожусь в няни новорожденной. Старая леди Лесли, едва взглянув на вас, сказала: «Вот эта малышка и будет леди Гленкирк». Конечно же, когда она устраивала вашу помолвку, вы были едва прикрыты пеленкой. Если бы только она была жива! Вот порадовалась бы: вы выросли, замуж выходите, – но, к сожалению, она умерла следующей весной, а через несколько недель за ней последовала и моя бабушка.

Пока говорила, Эллен, не теряя времени, готовила ванну для молодой хозяйки. Бросив горсть ароматической соли в исходившую паром воду, она поторопила:

– Садитесь же, миледи. Все готово.

Большая дубовая емкость была поставлена перед камином, и девушка наслаждалась теплом, пока служанка терла ей плечи и спину. Потом Эллен принесла небольшой кувшин и вылила тонкой струйкой на густые волосы Катрионы золотистую жидкость, добавила воды и взбила сладко пахнущую пену. Дважды вымыв и ополоснув волосы, горничная обернула голову девушки полотенцем и помогла ей выйти из ванны.

Сидя у огня, завернутая в большую простыню, Катриона наслаждалась легкими движениями Эллен, которая расчесывала густую тяжелую гриву волос своей подопечной, пока они не заблестели. Скрепив заколками массу цвета темного золота, она жестом попросила девушку лечь и принялась массировать ее тело, предварительно умастив его светло-зеленой мазью, которую готовила ее мать Руфь. Когда с этим было покончено, Эллен протянула ей шелковое белье. Катриона уже была в нижней юбке и блузке, когда в комнату вошла ее мать.

В свои тридцать шесть лет Хизер Лесли Хей ничуть не утратила красоты и свежести. На ней было роскошное платье темно-синего бархата, отделанное золотистым кружевом; шею украшало редкое по красоте жемчужное ожерелье, которое, насколько знала Катриона, было приобретено еще ее прапрабабушкой. Густые темные волосы почти целиком скрывал голубой с золотом чепец.

– Мы с отцом хотим поговорить с тобой до прибытия гостей. Как только будешь готова, приходи в наши покои.

– Да, мама, – покорно произнесла Катриона.

Когда дверь за матерью закрылась, девушка, почти не обращая внимания на действия Эллен, принялась размышлять, чего от нее хотят родители. Она единственная дочь, но в семье были и мальчики – ее старший брат Джейми, которому уже исполнилось восемнадцать, и трое младших братишек. Колину было двенадцать лет, а близнецам Чарли и Хью – по десять. Родители практически все время были заняты друг другом, так что дети росли под присмотром нянек и наставников. Ей самой пришлось планировать собственную жизнь едва ли не с рождения.

Все обстояло по-другому, пока была жива прабабушка. Катриона знала это совершенно точно. Для Джейми наняли нескольких учителей, но никому и в голову не пришло научить читать и писать Катриону, пока она сама не заявила наставникам, что будет учиться вместе с Джейми. Когда же удивленные учителя сообщили родителям, что их дочь куда быстрее усваивает материал, чем мальчик, ей было позволено присутствовать на уроках уже «официально». Естественно, она училась вместе с братом, но лишь до тех пор, пока Джейми не отправили в школу. После этого ей пришлось думать о дальнейшем образовании самой.

Для начала она настояла на том, чтобы для нее наняли преподавателя французского. Вскоре Катриона прекрасно освоила не только этот язык, но еще итальянский, испанский и немецкий, благо ее молодой учитель свободно на них говорил. Ее родители были прекрасно образованы и после двадцати лет брака сохранили и даже приумножили нежность и любовь друг к другу. Да, они не уделяли необходимого внимания своим детям, но это выглядело совершенно невинным и объяснялось одной лишь только беспечностью. Дети всегда были сыты, хорошо одеты и ухожены благодаря заботе слуг, гувернанток и учителей. Молодому хозяину Грейхейвена или его жене просто не приходило в голову, что их дети нуждаются в чем-то еще, кроме элементарных удобств. Мальчики чувствовали себя вполне уютно в атмосфере теплой заботы прислуги, но подросшая дочь нуждалась в чем-то бо́льшем. Эллен Мор-Лесли понимала это и делала все, что от нее зависело, и все равно Катриона выросла своевольной и упрямой.

Внимательно вглядываясь в свое отражение в зеркале, девушка думала, как наконец встретится со своим суженым по прошествии нескольких лет. Гленкирку сейчас двадцать четыре, он окончил университет Абердина, а также побывал в Париже, много ездил по Европе и был даже некоторое время при дворе королевы Бесс в Англии. Катриона знала, что он красив, уверен в себе и учтив. Осталось только надеяться, что ей он придется по душе.

Разгладив темно-зеленый бархат платья, она отправилась к родителям. К ее удивлению, вместе с ними ее ждал и старший брат.

Прежде чем начать разговор, Джеймс Хей откашлялся, затем весьма серьезным тоном произнес:

– Как ты знаешь, ранее было решено, что после того, как тебе исполнится шестнадцать лет, ты выйдешь замуж за Гленкирка. Однако, в связи с преждевременной кончиной третьего графа этим летом и передачей титула молодому Патрику, церемония перенесена на Двенадцатую ночь[1].

Пораженная этими словами, Катриона вскинула бровь.

– И кто это решил?

– Мы с графом.

– А я? Мое мнение что, никого не интересует? – В ее голосе звучал гнев.

– Но вы же были обручены семь лет назад, – удивленно проговорил сэр Джеймс. – Это практически решенное дело.

В голосе отца ей послышалось раздражение. Да, она не была нежным милым созданием, каким он хотел бы ее видеть, и постоянно выводила его из себя.

– Вы могли бы посвятить и меня в новые обстоятельства, а потом спросить, хочу ли я выходить замуж на целый год раньше намеченного срока! – воскликнула Катриона. – Так вот: я не желаю выходить замуж не только сейчас, но и вообще, в особенности за Патрика Лесли!

– Но почему, моя дорогая? – в недоумении спросила Хизер. – Это прекрасный молодой человек, настоящий светский лев! Неужели ты не хочешь стать графиней?

– Да он просто гроза всех окрестных девиц, милая мама! С тех пор как дядя Патрик упал с лошади и свернул себе шею, а новоиспеченный граф вернулся домой, не проходит и дня, чтобы я не услышала очередной рассказ о его похождениях! По всей округе ходят легенды о его мастерстве в постелях, на сеновалах и под заборами! Не думала, что ты захочешь отдать меня за такого развратника!

Хозяин дома просто остолбенел от яростного взрыва чувств дочери. Джейми начал было смеяться, но тут же замолк под строгим взглядом матери, а сама Хизер сообразила, что, похоже, упустила что-то весьма важное в воспитании Катрионы.

– Оставьте нас одних! – обратилась она к мужу и сыну, а когда мужчины вышли, сказала дочери: – Присядь, дорогая. Ты что-нибудь знаешь о том, что происходит между мужчиной и женщиной на супружеском ложе?

– Конечно, – в некотором недоумении произнесла Катриона. – Он вводит эту свою штуку в отверстие у нее между ног, а через несколько месяцев оттуда же выходит ребенок.

Хизер на минуту прикрыла глаза и подумала: «О, мое бедное дитя! В моей громадной и всепоглощающей любви к твоему отцу я совершенно забыла, что ты становишься женщиной, но ничего не знаешь о том наслаждении, которое испытывают любящие существа. Где мне найти слова, чтобы поведать тебе об этом?»

Справившись, наконец, с чувствами, она открыла свои фиалковые глаза, глубоко вздохнула и холодно произнесла:

– Ты отчасти права, но акт любви между мужчиной и женщиной не обязательно заканчивается каждый раз рождением ребенка. Имеются способы предотвратить это, не лишая себя восторгов любви. Буду рада научить тебя всему еще до того, как ты выйдешь замуж.

Девушка была явно заинтересована, а мать между тем продолжала:

– Занятия любовью доставляют громадное наслаждение, Катриона.

– В самом деле? И каким же образом, мама?

Легкий оттенок презрения не ускользнул от внимания Хизер. «Великий боже, ну как мне это ей объяснить?»

– Тебя когда-нибудь целовали, дитя мое? Возможно, кто-нибудь из твоих кузенов во время наших приемов пытался украдкой?

– Ну да, кое-кто пытался, но я ему так врезала, что никто больше не осмеливался!

Хизер захотелось завыть в голос от разочарования.

– Но целоваться ведь так приятно, Катриона! Особенно когда тебя при этом еще и ласкают. Это просто восхитительно.

Катриона посмотрела на свою мать как на умалишенную.

– Брр! Да что может быть приятного в том, когда женщина и мужчина трутся друг о друга голыми телами?

От такого неприятия чувственных удовольствий Хизер едва не потеряла ход мыслей и самообладание.

– И тем не менее это так! Уж я-то знаю! Боже, Катриона, мне больно оттого, что ты совершенно не осведомлена в этих вопросах! Ты не имеешь никакого представления, что значит быть женщиной, и я чувствую свою вину. А замуж за своего кузена Гленкирка в Двенадцатую ночь ты все же выйдешь, как и планировалось. Вы прекрасно подходите друг другу – он замечательная партия.

– Я не выйду за него замуж, мама!

Хизер попробовала зайти с другой стороны:

– Тогда чем ты намерена заниматься?

– Есть и другие мужчины. Мое приданое позволяет мне выбирать.

– Только если речь идет о Гленкирке, моя дорогая.

Катриона не смогла сдержать удивления, и Хизер с облегчением подумала, что наконец-то завладела ее вниманием.

– Катриона, твое очень большое приданое предназначено только для Гленкирка. Так устроила моя мама. Если ты намерена выйти за кого-то другого, твое приданое будет весьма скромным.

– А что, бабушка не подумала о другом варианте: Гленкирк же мог умереть или просто отказаться от брака?! – выкрикнула в ярости Катриона.

– Если бы случилось что-то подобное, ты вышла бы за Джеймса. Мама мечтала, чтобы ты стала графиней Гленкирк. К тому же нет никаких сомнений, что твой нареченный будет рад свадьбе. Пойдем, дитя. Патрик Лесли обязательно полюбит тебя, вот увидишь.

– А как же я? Что, если я не хочу выходить за него?

– Но решать не тебе, моя дорогая. Так что перестань хмуриться и пойдем встречать гостей. Твои кузины и кузены очень хотят пожелать тебе счастья.

О боже! Еще и это! Хорошо, что ее дяди Колин и Эван живут в Эдинбурге, а то пришлось бы возиться с целым выводком их детей. А остальные! С мальчишками-то она еще находит общий язык, но шесть жеманных девиц – это уже слишком!

Фиона Лесли, пышная, с темно-рыжими волосами, серыми, как бушующее море, глазами и красными пухлыми губами, осталась вдовой в девятнадцать лет. Бедный Оуэн Стюарт не смог выдержать испытание супружеского ложа. Следующей девицей в этой компании шла шестнадцатилетняя Джанет Лесли, которая весной должна была выйти замуж за брата Фионы, кузена Чарлза. Джен не могла скрыть своего восторга: ну как же – будущая графиня Сайтен! Глупая корова! Эйлис Хей уже исполнилось четырнадцать лет, и ей предстояло выйти за Джеймса Лесли, следующего брата Гленкирка, но не раньше, чем через пару лет. Бет Лесли было шестнадцать, но, обожая своего дядю Чарлза, она решила вскоре удалиться в монастырь, расположенный во Франции. Таким образом, она могла жить неподалеку от своей семьи, поскольку ее четырнадцатилетняя сестра была обручена с сыном дяди Дональда, Жаком де Валуа-Лесли. Последней в этой компании была маленькая Мэри Лесли, тринадцати лет от роду, которой через три-четыре года суждено стать женой старшего брата Катрионы – Джейми. Катриона очень надеялась, что к тому времени Мэри хоть немного поумнеет и перестанет глупо хихикать при каждом слове, произнесенном Джейми, хотя тот, похоже, не имеет ничего против.

Катриона вместе с матерью вошла в парадный зал и тут же оказалась в плотном окружении родственников. Ее поздравляли, желали здоровья и счастья. Ну как на них сердиться – ведь сегодня день ее рождения.

Внезапно Фиона произнесла своим хрипловатым кошачьим голосом:

– Кэт, дорогая, а вот и твой суженый. Разве она не выросла, Патрик? Посмотри: настоящая женщина.

Катриона гневно глянула на старшую кузину и тут же перехватила пристальный взгляд Патрика, графа Гленкирка. Его большая теплая рука поднесла ее тонкую кисть к губам.

– Кузина, – раздался его глубокий завораживающий голос, – ты всегда была очаровательной, но сегодня буквально затмила всех.

Положив ладонь Катрионы на свою согнутую в локте руку, он повел ее к возвышению на другом конце зала. Оставшаяся в одиночестве Фиона удивленно рассмеялась. Граф тем временем усадил невесту за главный стол и спросил:

– За что ты так сердишься на меня?

– Вовсе нет.

– Тогда хотя бы улыбнись мне, дорогая.

Она намеренно проигнорировала его просьбу, и граф почувствовал нарастающее раздражение. Когда с ужином было покончено и слуги унесли пустые тарелки, начались танцы. Граф разыскал свою тетушку и, уединившись с ней в тишине библиотеки, стал расспрашивать, что беспокоит девушку.

– Во всем виновата я, Патрик, – всхлипнула Хизер. – И очень сожалею. Ведь я, совершенно того не желая, оставила без внимания весьма важную часть образования Катрионы. В результате она лишена каких-либо чувств и холодна как лед.

– Говоря другими словами, моя милая тетушка, вы так были заняты своим мужем, что забыли любить Кэт.

– Но я люблю ее!

– А вы когда-нибудь говорили ей это? Обнимали и баловали ее, когда она была малышкой? Ребенком? Девушкой-подростком? Нет, тетушка. У вас просто не было времени для этого. Вы – с хозяином Грейхейвена – были заняты лишь тем, что проверяли на практике, как усвоили все те восхитительные штучки, которым вас научила ваша матушка.

Хизер покраснела до корней волос.

– Патрик! Что ты можешь знать об этом?

– То, что в свое время мне поведала моя мать, – усмехнулся граф. – В частности, она заверила меня, что моя невеста будет горячей и опытной. Вместо этого, тетушка, я должен отогревать эту ледяную девицу, которую вы предлагаете мне взять в жены.

– Она уже заявила мне, что не хочет замуж, – с горечью проговорила Хизер.

– Проклятье! – в негодовании воскликнул Гленкирк. – Может, просветите почему?

– Я не знаю, Патрик, – солгала Хизер. – Когда ей ее отец сообщил, что свадьба переносится со следующего года на Двенадцатую ночь, она пришла в ярость. Сказала, что никто даже не спросил ее мнения, а потом заявила, что это не имеет никакого значения, потому что за тебя она в любом случае не выйдет.

– А вы уже говорили с кем-нибудь о переносе свадьбы на более ранний срок?

– Мы собирались объявить об этом сегодня вечером.

– Тогда вот что, тетушка. Постарайтесь как-нибудь незаметно привести сюда моего дядю.

«Бедная маленькая Катриона! – подумал Патрик, когда дама отправилась выполнять его просьбу. – С самого раннего детства жила в своем собственном мирке, которым никто не интересовался. Потом, совершенно не считаясь с ее мнением, за нее решают, когда должно произойти самое важное событие. Ничего удивительного в том, что она пришла в ярость».

Что касается других обстоятельств, то он задумался о них лишь мельком. Женщины рода Лесли по своей природе обладали взрывным характером, в их жилах текла горячая кровь, так что можно было не сомневаться, что Катриона непременно пробудится к чувственным удовольствиям и расцветет. Легкие победы ему наскучили, а временем он вполне располагал.

Джеймс Хей вошел в библиотеку вместе с женой.

– Приветствую, племянник! Что стряслось? Ради чего мне пришлось бросить гостей?

– Я думаю, дядюшка, лучше пока отложить оглашение даты нашей свадьбы с вашей дочерью. Катриона явно не в духе, и мне не хотелось бы ухудшать ее состояние.

– Девичьи глупости! Чепуха!

– А тетя Хизер была в таком же состоянии перед замужеством?

– Нет… – с некоторой заминкой произнес Хей, и глаза у него увлажнились. – Она не могла дождаться заветного момента.

– Остается только позавидовать! Почему же вы хотите лишить меня подобного счастья?

– Мы с Хизер были… хорошо знакомы, – несколько смутившись, возразил дядюшка.

– Вот именно! – обрадовался граф. – Меня же не было здесь шесть лет. Катрионе еще не исполнилось и девяти, когда я уехал. Она совершенно меня не знает. Я пока что для нее как чужак, за которого ее против воли заставляют выйти замуж. Что может быть ужаснее перспективы разделить постель с незнакомцем! Поймите же это, дядюшка! Вы купаетесь в супружеском счастье. Дайте мне время завоевать вашу строптивую дочь, чтобы и мы могли насладиться таким же счастьем.

– Ладно! – подвел итог глава Грейхейвена. – Свадьба будет отложена на год. Но если она по-прежнему будет сопротивляться, все равно пойдет к алтарю!

– Согласен, – сказал Патрик. – Но вот еще что, дядюшка… Мы должны заключить соглашение. Даже если мои методы ухаживания покажутся вам странными или, скажем, жесткими, вы не должны вмешиваться. Прошу вас не забывать об этом.

– Да-да, – не стал спорить глава семьи, но Хизер почувствовала, как у нее по коже поползли мурашки.

Она с удивлением поняла, что Патрик уже любит Катриону. Возможно, любил еще ребенком. Сперва он будет ухаживать за ней нежно, но если это не сработает, он станет жестоким, чтобы добиться ее. «Ох, моя бедная невинная дочь. – Хизер вздохнула своим мыслям. – Я должна была научить тебя всему, что знаю сама, прежде чем нетерпеливый любовник сделает тебя своей».

От невеселых мыслей ее отвлек голос племянника:

– Я сам сообщу ей. Она не должна знать, что решение перенести свадьбу было нашим общим.

Когда Патрик вернулся в зал, Катриона танцевала с его братом Адамом: раскрасневшаяся и совершенно счастливая. Ему пришлось приложить массу усилий, чтобы не наброситься на нее, – столь велико было желание. После того как танец закончился, он чинно провел ее мимо семьи в относительную тишину алькова и сообщил:

– Поразмыслив, я решил, что ты права, – с женитьбой следует повременить. Когда я покинул Гленкирк, ты была совсем маленькой девочкой. Сейчас же я вижу перед собой прелестную девушку, но ты совершенно не знаешь меня, поэтому предлагаю просто общение, чтобы у нас было время узнать друг друга.

Впервые за весь вечер Катриона улыбнулась ему.

– Вот это совсем другое дело! Но что, если мы не придемся по нраву друг другу?

Он вопросительно вскинул бровь.

– Ты что, храпишь по ночам? Или, может, ругаешься как сапожник, пьешь вино и предпочитаешь жевать бетель, как это делают на Востоке?

Она расхохоталась и отрицательно покачала головой.

– Любишь ли ты музыку, поэзию, мелодичное звучание иностранных языков? Любишь ли носиться верхом в туманной тишине весеннего утра или в свете луны осенним вечером? Восхищает ли тебя первый снегопад в начале зимы? Любишь ли ты купаться нагой в укромном месте реки в жаркий летний день?

– Да, – произнесла она едва слышно, и почему-то сердце ее забилось быстрее. – Да, мне нравится все это, милорд.

– Тогда, моя дорогая, у тебя нет шансов: ты непременно полюбишь меня.

Густые ресницы Катрионы цвета темного золота затрепетали над порозовевшими щеками, ниточка пульса на шее забилась чаще. «Мой первый успех! Кажется, лед тронулся!» – подумал Патрик и рискнул предложить:

– Скрепим наш договор поцелуем?

Светло-зеленые глаза секунду смотрели на него в упор, потом закрылись, и навстречу ему протянулись сложенные в розовый бутон губы. С трудом сохраняя серьезность, даже не улыбнувшись, он коснулся их своими губами и мягко произнес:

– Благодарю тебя, Катриона. Это был твой первый поцелуй.

– Откуда тебе знать? – встрепенулась строптивица.

– Невинность не скроешь, любимая. – Он подал ей руку. – Пока достаточно. Позволь проводить тебя к родителям.

Когда они снова появились в зале, Хизер с облегчением отметила, что дочь больше не хмурится, а лицо племянника светится довольством. Он обязательно ее завоюет – она была в этом уверена. Оценивающе окинув Гленкирка женским взглядом, Хизер со вздохом признала: «Ах, моя милая Кэт! Какое чудесное приключение ожидает тебя!»

Глава 2

Фиона Лесли, лежа в постели, мечтала. Как было бы здорово стать графиней Гленкирк! Ну почему его женой должна была стать эта кисейная барышня Катриона? Какая несправедливость!

Фиона знала, что когда-то обсуждалась возможность выдать ее замуж за Гленкирка. Вмешательство бабушки поставило на этом точку. Было решено, что ее мужем станет болван Оуэн Стюарт. С тех пор она возненавидела старую леди! Бабушке это было прекрасно известно.

Оуэн страдал какой-то серьезной болезнью, и, хотя его – семнадцатилетнего юношу – всегда тянуло к пышному телу жены, мужской силой он не обладал. Для Фионы это не имело особого значения, поскольку с девственностью она рассталась еще в тринадцать лет. Достаточно быстро она нашла с кем удовлетворить свои потребности.

Первым ее избранником стал егерь по имени Финн. Это был огромный грубый мужик, не обладавший какими-либо навыками в искусстве любви, но когда он вбивал свое орудие ей в лоно, казалось, что она того и гляди сойдет с ума от восторга. Затем случилось неизбежное: она забеременела, – а к тому времени, когда осознала сей факт, было уже поздно что-либо предпринимать.

Она поведала о своем состоянии мужу, рассчитывая на то, что этот дохляк смирится и не станет распространяться на эту тему, но на сей раз просчиталась. Корчась от боли на смертном одре, он назвал ее отъявленной шлюхой и пообещал ославить перед всем миром. Это было роковой ошибкой: когда он заснул, жена задушила его подушкой. Поскольку никаких следов не осталось, причиной смерти лекари посчитали приступ астмы, а родственники высказали убитой горем беременной вдове множество слов утешения.

Когда пришло время разрешиться от бремени, присутствовала только служанка Фионы, Флора Мор-Лесли. Родившийся крепкий мальчуган был тайно переправлен крестьянской паре, незадолго до этого потерявшей своего собственного сына. Фиона не желала, чтобы дети обременяли ей жизнь. Умерший ребенок заменил ее сына и в глубокой скорби был погребен в фамильном склепе Стюартов. Но и для Фионы вся эта фальсификация не прошла бесследно. Вызванные на следующий день доктор и акушерка пришли к выводу, что леди Стюарт никогда больше не сможет выносить ребенка. Но этот секрет было обещано сохранить в тайне за приличное вознаграждение. Правду знала только Флора, но ее можно было не опасаться: она растила Фиону с детства.

Этой ночью Фиона ликовала еще и потому, что совершенно случайно узнала чужой секрет. Чтобы избежать назойливого внимания двоюродного брата Адама Лесли, который увивался за ней с тех пор, как им исполнилось по двенадцать лет, она спряталась в библиотеке Грейхейвенов, и стоя за плотными шторами, закрывавшими окна, под которыми стояли кресла и диваны, и подслушала весь разговор между Хизер, Патриком и главой семейства.

Зная все это, она была на верху блаженства. Девственная Катриона боится близости! Гленкирк не сможет долго выносить это, а тем временем Фиона намеревалась демонстрировать ему свои созревшие прелести так часто, как это только позволяли приличия, чтобы не показаться нескромной. Также она собиралась приложить все усилия, чтобы Кэт продолжала пребывать в омуте страхов.

– Когда вы так улыбаетесь, миссис Фиона, я знаю, что это не предвещает ничего хорошего. Какую проделку вы задумали на этот раз?

– Никаких проделок, Флора. Я просто ломаю голову, что бы надеть на Рождество к Гленкиркам.

Фиона мечтательно вздохнула.

– Рождество у Гленкирков! Будут все Лесли, в том числе из Сайтена, Хейзы из Грейхейвена, Мор-Лесли из Крэннога. Мы не праздновали Рождество у Гленкирков всей семьей с тех самых пор, как умерла бабушка. Как я рада, что новый граф решил не соблюдать траур! Старому лорду Патрику это не понравилось бы. Остается надеяться, что, когда граф и мисс Катриона поженятся, празднества в замке станут регулярными.

Но Катриона, сама не ведая о том, разрушила планы Фионы. За десять дней до того, как в замок должны были съехаться гости, она появилась там по особому приглашению тети Мег, вдовствующей графини Гленкирк. Мег Стюарт Гленкирк, обо всем поставленная в известность, решила дать возможность своему старшему сыну поухаживать за будущей невестой. Да она и сама некогда появилась в Гленкирке запуганной невестой, но покойная бабушка сердечно приветствовала ее, проявив любовь и понимание. Старушка давно уже покинула этот мир, но Мег намеревалась отплатить ей за участие, оказав помощь ее любимой праправнучке.

Погода стояла чудесная – холодная и солнечная. Патрик одержал свою первую победу, когда подарил Катрионе белоснежную кобылу.

– Она потомок матушкиного Дьявольского Ветра. Легкая, стремительная, послушная и преданная. Как ты ее назовешь?

– Бана. По-гэльски – «прекрасная».

– Да, знаю. Я тоже говорю по-гэльски.

– О, Патрик! – Она порывисто обняла его за шею. – Ты на своем Дабе составишь мне компанию?

Весь день они носились по холмам вокруг Гленкирка, а по вечерам Катриона сидела с тетушкой, двоюродными братьями и сестрами в главном зале фамильного замка. В камине уютно полыхал огонь, а Катриона и молодые Лесли играли в шарады или танцевали. Вдовствующая графиня снисходительно улыбалась им, а граф старательно скрывал разочарование, оттого что ни разу не оставался по вечерам наедине со своей нареченной.

Но счастье переменчиво. Вечером накануне того дня, когда в замке должна была собраться вся их родня, он встретил Катриону в одиночестве. Было уже довольно поздно. Его мать всегда рано отходила ко сну, и, полагая, что все остальные тоже устраиваются на ночь, он отправился в библиотеку, намереваясь кое-что уточнить по вопросам недвижимости. Возвращаясь обратно, он заметил девичью фигуру, сидевшую в одиночестве перед камином.

– Кэт! Я думал, что ты давно уже спишь! – присаживаясь рядом, сказал Гленкирк.

– Мне очень нравится сидеть в тишине и смотреть на огонь, – объяснила Катриона.

– Как тебе здесь?

– Восхитительно! Правда, замок запомнился мне гораздо большим, но, думаю, это потому, что я смотрела на него глазами ребенка. В действительности он небольшой и чудесный.

– Тебе понравилось бы жить здесь?

– Да, – прозвучал еле слышный ответ.

Несколько минут они посидели в полной тишине, и вдруг Катриона попросила:

– Милорд, не могли бы вы меня поцеловать? Но не как тогда, а по-настоящему? Я поговорила с мамой и Эллен. Они сказали, что тот поцелуй просто скреплял нашу договоренность, не более.

Светло-зеленые глаза, казавшиеся колдовскими в отблесках пламени камина, смотрели на него с надеждой. Медленно нагнувшись к ней, он коснулся ее губ своими, нежно, но постепенно усиливая нажим. Неожиданно ее руки обвились вокруг него, а когда их губы разомкнулись, девушка, задыхаясь, произнесла:

– Ох, милорд, это было гораздо приятнее. Можно еще раз?

Он с готовностью повиновался и через секунду с удивлением почувствовал, как ее нежный язычок проник к нему в рот. Оторвавшись от него, девушка поинтересовалась:

– Вам понравилось так, милорд? Мама сказала, что так гораздо чувствительнее.

Гленкирка наконец осенило: это она пытается на практике осуществить то, о чем ей рассказала Хизер, но сама при этом ничего не чувствует. Рискуя испугать и разгневать, он обнял ее, провел ладонью по спине, прижал к себе. Его рот завладел ее губами. Используя весь свой опыт, он осторожно, но настойчиво заставил их раскрыться и ввел свой язык глубоко ей в рот. Он ласкал ее нежно, но как только крупная дрожь начала сотрясать все ее тело, прекратил. Он чувствовал ее нарастающую панику, она попыталась вырваться, но он крепко держал ее в объятиях, пока она не взмолилась, чтобы отпустил.

– Патрик… – только и смогла выдавить Катриона и расплакалась.

Он опять притянул ее к себе и стал успокаивать:

– Ну, будет тебе, дорогая, будет! Все хорошо, тебе нечего бояться.

– Почему ты сделал это? – произнесла она сквозь слезы.

– Потому что, моя драгоценная маленькая нареченная, ты экспериментировала со мной, проверяла то, о чем тебе рассказала твоя чудесная, но ветреная матушка. И ты все это проделала, но сама при этом ничего не почувствовала. Никогда больше так не делай.

– Но я чувствовала…

– Что именно?

– Я не могу объяснить… Боже мой! Я не знаю, как это назвать, но мне просто хотелось, чтобы ты не останавливался, а потом… стало страшно так, что все перевернулось внутри…

Смутившись, она замолчала.

Он встал с дивана, подал ей руку и, глядя на нее сверху вниз, задумчиво проговорил:

– Когда мне было всего тринадцать лет, меня формально обручили с крохой всего четырех лет от роду. Когда религиозная церемония закончилась, нас усадили на почетные места, и слуга принес угощение. Напротив меня сидела солидная дама, а я как раз начал интересоваться женскими формами и просто не мог оторвать глаз от ее пышной груди. Внезапно моя нареченная, перехватив этот взгляд, схватила бокал и выплеснула вино в ложбинку у нее между грудей, и сказала мне что-то резкое. В тот момент я в нее и влюбился. С тех пор ничего не изменилось.

Она подняла на него свои невероятные глаза.

– Я то и дело слышу о твоих похождениях. Как же ты можешь утверждать, что влюблен, если в твоей жизни полно других женщин?

– У мужчины есть определенные потребности, Кэт. И если он не имеет жены, которая могла бы их удовлетворить, то вынужден пользоваться услугами дам… определенного круга.

– И как часто?

– Достаточно. Особенно теперь. Да черт возьми, Кэт! Я постоянно тебя хочу! Обнаженную, в моей постели, с растрепанными волосами, задыхающуюся от страсти!

Катриона почувствовала, как от этих слов по ее телу прошла дрожь, и, взглянув ему в лицо, пролепетала:

– Если пообещаешь прекратить встречи со всякими дамами, я готова выйти за тебя замуж в Валентинов день. Если хочешь желать доброго утра и доброй ночи своей настоящей любви, то придется попрощаться с другими женщинами.

– Ты ставишь мне условия, дорогая? – спросил с улыбкой Гленкирк.

– Я готова делить с тобой жизнь, ты получишь девственницу и сможешь испытать со мной все радости, которые захочешь, но, повторяю, я буду у тебя одна, – совершенно серьезно заявила Катриона.

– Когда поженимся, я обдумаю это! А сейчас ступай в постель, маленькая шалунья, пока я не потерял контроль над собой и не набросился на тебя прямо здесь.

Послав ему укоризненный взгляд, девушка вышла из зала. Патрик усмехнулся: ну и штучка эта Кэт Хей! Готова выйти за него замуж, но намерена управлять его жизнью. Что ж, теперь он знает кое-что важное: во-первых, его невеста отнюдь не ледышка, какой он ее себе представлял, и, во-вторых, жизнь с ней определенно не будет скучной!

Глава 3

Во второй половине следующего дня замок Гленкирк наполнился голосами, шумом и гамом. Катрионе, слава богу, как невесте графа, не пришлось делить спальню со своими двоюродными сестрами. Фиона тоже избежала этой участи – ее пощадили в силу возраста, а еще потому, что она вдова.

Узнав, что Катриона уже прожила в замке десять дней, Фиона поспешила найти ее и приступить к воплощению своих задумок. Девушка сидела в главном зале одна и что-то вышивала, когда Фиона подсела к ней.

– Ну что, моя маленькая кузина? Как тебе понравился замок Гленкирк?

– Он великолепен! – ответила Катриона. – Думаю, я с радостью возьму на себя обязанности его хозяйки.

Свои слова она сопроводила насмешливой улыбкой, и Фиона едва не скрипнула зубами.

– Ты очень храбрая девушка, если добровольно идешь прямо волку в пасть.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Боже, дитя мое! Ты же знаешь репутацию Гленкирка.

– Ты про женщин? – Катриона правдоподобно изобразила на лице скуку и даже зевнула. – Господи, Фиона! Всем известно, что Гленкирк просто дьявол по этой части, чему я очень рада. Расскажи лучше что-нибудь новенькое.

– Хорошо, моя дорогая, расскажу. – Гостья понизила голос и подалась всем телом к Катрионе. – Говорят, у Гленкирка громадное мужское достоинство. Поскольку я была замужем, то кое с чем знакома, и должна поделиться с тобой. Мы, женщины из рода Лесли, маленькие и хрупкие. Большой м… петушок может просто нас разорвать. Слава богу, мой бедный муж, лорд Стюарт, имел достоинство весьма среднее, но все равно, когда ввел мне его в нашу брачную ночь… – Она сделала эффектную паузу, радостно отметив для себя побледневшее лицо Катрионы. – Увы, кузина! Боль была ужасная, и с каждым мгновением становилась все невыносимее. Господь покарал его, призвав к себе, а меня спас.

– Но я из рода Хей, Фиона, так что со мной все может быть иначе.

– А твоя мать? Она же Лесли, кузина. Дочери по телосложению повторяют своих матерей, так что я не завидую тебе.

Испугавшись, Катриона пересказала этот разговор Эллен, но та лишь рассмеялась:

– Ерунда все это! Эта Фиона Стюарт просто пытается тебя запугать. Боль будет, но буквально мгновение, в самом начале, зато потом – море блаженства. Твоя кузина сама жаждет заполучить графа, вот и плетет небылицы. Да ты только посмотри на своих родителей! Разве так ведет себя женщина, которая испытывает постоянную боль?

Раздосадованная на себя из-за того, что едва не поверила россказням Фионы, Катриона стала внимательнее приглядываться к ней и решила, что Эллен совершенно права. Кузина использовала любую возможность, чтобы попасть на глаза Патрику, носила платья с декольте на грани приличия, чтобы продемонстрировать свои внушительные прелести. «Вот же сука! – подумала Кэт. – Рыжая сука! Надо было побольше о ней разузнать».

Катриона отыскала брата и спросила:

– Джейми, тебе что-нибудь известно про кузину Фиону?

Брат сначала удивился, потом с усмешкой сказал:

– Говорят, что она очень добра: никому не может отказать, – но я еще не бывал в ее постели. Еще ходят слухи, что ребенок, которого она родила Стюарту, вовсе не от него. Тот был настолько слаб, что вряд ли мог исполнять супружеские обязанности. – Джейми помолчал и внимательно посмотрел на сестру. – Похоже, твое отношение к Гленкирку изменилось. Он тебе нравится?

– Да.

– Тогда опасайся кузины Фионы, поскольку она явно проявляет повышенное внимание к нему, хотя я сомневаюсь, что граф понимает это.

Джейми ошибался. Патрик все прекрасно видел, и, не будь Катрионы в замке, пожалуй, позабавился бы со своей рыжей кузиной, изнывающей от похоти без мужской ласки. До него тоже доходили слухи, и было бы забавно их проверить.

Одним из вечеров, вскоре после Рождества, Фиона попыталась ускорить события. Когда все гости и хозяева давно уже видели сны, граф решил обсудить со своим братом Адамом возможность его брака с наследницей Форбсов. Мужчины сидели у камина, и Адам пытался убедить Патрика, что их младший брат, семнадцатилетний Майкл, гораздо больше подойдет тринадцатилетней Изабелле Форбс.

– Я готов жениться, но отнюдь не на этой девчонке. Вот Майклу она в самый раз: года через три-четыре подрастет, тогда и устраивай союз между ними, тем более что он и так с ума сходит от ее кукольного личика.

Патрик рассмеялся:

– Ладно, я подумаю! Похоже, есть девушка, для которой ты себя бережешь?

Адам только улыбнулся.

Оба брата были высокие, как и их отец. Патрик унаследовал темные волосы матери и зеленовато-золотые глаза Лесли, а Адам – красно-рыжие волосы Лесли и янтарные глаза Стюартов. Посидев еще немного с кружками глинтвейна, они решили расходиться по своим комнатам. У подножия лестницы граф вспомнил:

– У меня припасено немного отличного виски из винокурни Макбинов. Давай зайдем ко мне, пропустим по глоточку на сон грядущий.

Распахнув дверь, он услышал удивленный возглас брата и только тогда поднял голову.

На его кровати, в неверном отблеске свечей возлежала Фиона Стюарт.

– Клянусь, брат, это самое чудесное зрелище, которое мне приходилось когда-нибудь видеть! – воскликнул Адам.

– Какого черта ты здесь делаешь? – зарычал граф, мгновенно протрезвев.

– Ты не захотел прийти ко мне, Патрик, – промурлыкала нагая красотка, – поэтому я пришла сама.

Ноздри его раздулись, уловив теплый аромат благовоний.

– Я плачу шлюхам за услуги. Сколько запросишь ты?

– О, дорогой! – хрипло рассмеялась Фиона, вставая в постели на колени. – Какие деньги! Я схожу по тебе с ума! Женись на этой глупой девственнице, если должен, но только возьми меня! Будем любовниками! Обещаю: не пожалеешь!

– Боже мой! – облизнул пересохшие губы Адам. – Как бы я хотел получить такой чудесный подарок. Везет же тебе, братишка!

– Хочешь ее? – Патрик повернулся к младшему брату.

– Не стану врать – да, и прямо сейчас.

– Что ж, забирай. Я переночую в твоей комнате.

– Нет! – запротестовала Фиона. – Я хочу тебя, а не этого самодовольного хлыща!

– Моя дорогая кузина, – холодно произнес граф, – судя по слухам, ты обладаешь изрядным опытом, поэтому должна знать: что заниматься любовью с тем, кого не хочешь – сплошная скука. Я тебя не хочу и более того, ты мне совсем несимпатична.

Повернувшись к ней спиной, граф направился к выходу. Адам закрыл за ним дверь и с подчеркнутой медлительностью лениво произнес:

– Что ж, Фиона, малышка, я очень хочу, чтобы ты не меняла положения еще некоторое время.

– Пошел к черту! – яростно бросила она в ответ и, вскочив с кровати, направилась было к двери, но Адам, не сходя с места, потянул ее обратно.

– Ну уж нет, крошка! – Он схватил ее за грудь с вмиг напрягшимся соском. – Сегодня ночью ты раскинешь свои ножки только для меня.

С этими словами он швырнул ее в постель, и Фиону внезапно охватил страх.

С тех пор как ею, тринадцатилетней, на куче соломы овладел старший конюх ее отца, она всегда верховодила в подобных ситуациях. Сейчас же бессильно лежала и наблюдала, как двоюродный брат, повернувшись к ней спиной, медленно раздевается. Высокий, стройный, широкоплечий, с узкими бедрами и мускулистыми ягодицами. Адам Лесли обернулся, и Фиона чуть не ахнула от изумления. Однажды ей довелось наблюдать за случкой лучшего отцовского жеребца с кобылой. Она тогда подумала: вот бы ей найти мужчину с таким же достоинством! Теперь он стоял перед ней и ухмылялся:

– Ну что, милая? Пять лет ты бегала именно от того, чего хотела.

– Боже мой! – прошептала Фиона. – Да ты разорвешь меня этой штукой!

Только влажная ненасытная пещерка у нее между ног жила своей жизнью и уже трепетала от предчувствия. Задыхаясь от похоти, с хриплым криком Фиона протянула руки к мужчине. Его тело через мгновение скрыло под собой ее фигуру, и он почувствовал, как жадная теплая рука направила его. Он вошел в нее мощным толчком и, убедившись, что она легко приняла его, начал медленно двигаться. Ее тело извивалось под ним, ногти впивались в кожу, из горла вырывались то стоны, то хрипы, а через несколько минут все звуки сменились воплем чистого восторга.

Адам скатился с нее, перевел дыхание, затем, опершись на локоть, с усмешкой заметил:

– Для шлюхи ты чертовски неумелая. Но сама виновата, что ограничивала себя никчемными любителями.

Склонив голову, он принялся сосать и покусывать затвердевший сосок, потом второй, одновременно играя пальцами со складками у нее между ног.

Подняв голову, Адам заявил:

– Ну а теперь, милая, будем учиться тому, что умеют самые утонченные шлюхи Парижа, Лондона и Абердина.

Упершись ему в грудь рукой, Фиона запротестовала:

– Я не обещала тебе, что стану твоей любовницей, самовлюбленный мальчишка!

– А я и не спрашивал тебя, дорогая!

Она ошарашенно уставилась на него.

– Я уверен, что теперь, – произнес Адам с усмешкой, – церковь непременно выдаст кузенам Лесли разрешение на брак[2].

Фиону ошеломили его слова:

– Я же старше тебя!

– Всего чуть больше чем на месяц. Уже на следующей неделе мне исполнится двадцать.

Он снова навалился на нее, и она почувствовала, как в нее упирается твердая плоть.

– Но я не хочу тебя! – выкрикнула Фиона истерично. – Мне нужен Гленкирк!

– Его тебе не заполучить, милая! Он попросту не хочет тебя.

С этими словами он шире развел ей ноги.

– Но ты не богат! – привела главный довод Фиона. – И жить в другом доме я не хочу!

– Я получаю вполне приличный доход с инвестиций, которые сделала для меня, да и для тебя тоже, бабушка. Я богаче некоторых графов. У меня также есть доли в семейном судоходстве и овцеводстве. У тебя есть дом в Эдинбурге, который принадлежал твоей бабке, Фионе Абернети. Мы проведем несколько лет в путешествиях, а когда король Джеймс подрастет, вернемся, будем жить в столице и бывать при дворе.

Он снова глубоко вошел в нее, но на этот раз двигаться не стал.

Фиона не могла понять зачем, но все же призналась:

– Я никогда не смогу иметь детей.

– Я знаю, – ответил Адам совершенно спокойно. – Повитуха, которую ты тогда пригласила, принимала по меньшей мере трех моих бастардов. Эта информация стоила мне два золотых. Кроме того, дорогая моя, я знаю, ребенок был не от Стюарта.

Она разразилась проклятиями, а он рассмеялся:

– Пусть Патрик, Джейми и Майкл продолжают наш род. Мне хватит и тебя. Но учти: если застукаю с другим, изобью до полусмерти и отлучу от этого. – Он резко вошел в нее. – На целый месяц.

При этих словах янтарные глаза Фионы сузились и потемнели. При мысли, что может потерять то, чего так долго добивалась, все ее тело пронзила дрожь. Обхватив его ногами, она прошептала сдавленным голосом:

– Я буду хорошей, Адам! Клянусь!

На следующий день, к всеобщему удивлению, Адам Лесли объявил перед всей семьей, что женится на своей кузине, леди Стюарт. Поскольку ни его мать, ни родители Фионы даже не догадывались о его намерениях, разразилось настоящее светопреставление.

Патрик, отважившись защитить брата, решительно солгал:

– Они спросили моего позволения. Но, дядя, я должен извиниться перед вами за то, что не поставил вас в известность. Моя собственная помолвка совсем затмила мне голову.

Повернувшись к младшему брату, он укоризненно произнес:

– Тебе не следовало оглашать свои намерения, пока я не переговорил с дядей.

Адам изобразил на лице приличествующее случаю раскаяние.

– Пойдемте, дядюшка, – продолжил граф Гленкирк. – Нам надо поговорить наедине. Даже вдова должна получить приданое.

Не успев хоть что-нибудь возразить, лорд Сайтен обнаружил, что оказался в библиотеке замка, где Адам сообщил ему о бесплодии Фионы, добавив, что ему очень повезло – он готов взять ее в жены, несмотря на этот прискорбный факт.

– Тогда зачем же она тебе? – выдавил ошеломленный лорд Сайтен.

– Все просто, дядюшка: я люблю эту шалунью.

Лорд Сайтен больше ни о чем не стал спрашивать, поскольку прекрасно знал, что его дочь никогда не пользовалась особым успехом у мужчин; про ее репутацию тоже знал. Будучи счастлив наконец-то избавиться от нее, он назвал весьма щедрую сумму приданого, которая и была с радостью принята другой стороной. Бракосочетание было назначено на весну.

Когда дядюшка покинул библиотеку, Гленкирк повернулся к брату:

– Но почему? Ты ведь мог жениться на прекрасной Изабелле Форбс и обзавестись законным наследником.

– Потому что, Патрик, я и в самом деле люблю Фиону. Еще с детства.

– Но она же шлюха! Совершенно безотказная.

– Теперь все будет по-другому. Не смотри на меня так скептически. Ты помнишь Нелли Бейрд?

– Ну да, – со вздохом произнес Гленкирк.

Была такая, его содержанка, которая всецело принадлежала ему до тех пор, пока не переспала с его братом.

Адам ухмыльнулся и, опять посерьезнев, продолжал:

– Фиона больше не будет бросаться на мужчин. Все это происходило потому, что она ненасытна в любви и вплоть до сегодняшней ночи не нашлось никого, кто мог бы удовлетворить ее страсть. Мне это удалось, и теперь она успокоится.

– Но ты мог бы иметь законного сына с девицей Форбс!

– Предоставляю Джеймсу и Майклу честь поддерживать наш род. Я же предпочитаю проводить все время с моей рыжеволосой чертовкой!

– Я же не говорю тебе «нет», брат, – рассмеялся граф. – Мы с молодой мисс Катрионой Хей постараемся за двоих.

– Послушай моего совета: укроти эту девушку, или ты не оберешься с ней проблем.

– И как, по-твоему, это сделать?

В ответ Адам пожал плечами.

– Это уже только твоя проблема, братец. У меня есть собственная, и имя ей Фиона.

В этот момент в библиотеку ворвалась Маргарет Лесли и яростно набросилась на старшего сына.

– Как ты мог! Позволить брату жениться на этой… блуднице? Сайтен просто счастлив опять избавиться от этой суки. Пусть Фиона и моя племянница, но я не позволю никому из моих сыновей связываться с этой волчицей!

Патрик встал и, холодно взглянув сверху вниз на мать, жестко произнес:

– Я хотел бы напомнить вам, мадам, что глава семьи я, а не вы, а значит, и решения здесь принимаю я. Адам любит Фиону, и она согласна выйти за него. Сайтен одобрил этот брак и готов дать за ней щедрое приданое. Они поженятся весной. Вам же следует усвоить: вы будете относиться к ней уважительно и доброжелательно, так же как к Катрионе, Эйлис Хей и в дальнейшем – к Изабелле Форбс.

Маргарет Лесли повернулась к младшему сыну, и тот заверил мать, взяв ее ладони в свои руки:

– Я люблю ее, мама, и хочу прожить с ней такие же счастливые годы, как вы с отцом.

Мег Лесли разрыдалась, и оба сына обняли ее.

– Вы всегда были упрямыми, как все мальчишки.

– Мадам, мы просто хотим быть счастливыми. Вы с отцом всегда были для нас примером, – сказал Адам.

Она высморкалась, вытерла слезы и улыбнулась:

– Ну что ж, господин граф и мой неразумный младший сын. Я приму в нашу семью Фиону, хотя по-прежнему считаю, что это неправильное решение: есть в ней что-то порочное. Мне она не нравится.

Глава 4

Граф Гленкирк ухаживал за своей будущей невестой с элегантностью и грацией французского придворного. Когда Эллен каждое утро приносила Катрионе завтрак, на подносе всегда лежал какой-нибудь подарок от Патрика. Он мог быть как очень простым: например, сосновой веткой с позолоченной шишкой, перевязанной красной бархатной лентой, – так и весьма дорогим – вроде резной шкатулкой из слоновой кости, в которой покоилась дюжина цветочных бутонов из бриллиантов. Катриона и Патрик все лучше узнавали друг друга во время коротких верховых поездок по покрытым декабрьским снегом холмам и длинных пеших прогулок по спящим под снегом садам.

Патрик Лесли был хорошо образован, и его юная суженая, которая с такой настойчивостью боролась за возможность учиться, с удовольствием внимала его словам. Графа порой даже забавляло такое несоответствие: столь серьезный острый ум в совершенно юном цветущем теле. В то же время его очень волновала ее наивность и полная неосведомленность в обычных вещах. Выросшая в закрытом мирке Грейхейвена, она почти ничего не знала о жизни.

Их бракосочетание планировалось в День святого Валентина, а после пасхальных праздников собирались без особых церемоний связать себя узами брака Адам и Фиона. Вся семья уже знала, что церемония всего лишь формальность: они уже давно жили вместе. Фиона, всегда стремившаяся к стройности, теперь все больше округлялась и становилась похожей на кошку, которая ест одни сливки.

– Да она скоро замурлыкает, – хихикнула как-то Эйлис Хей. – Я только надеюсь на то, что мой Джейми будет так же хорош, как говорят девушки про кузенов Патрика и Адама.

– Так же хорош в чем? – не поняла Катриона.

Большие голубые глаза Эйлис раскрылись еще шире, и она опять хихикнула.

– О, Кэт! Умеешь же ты пошутить!

– Я и в самом деле не представляю, о чем ты говоришь!

– Да я о постели, гусыня ты этакая! – раздраженно воскликнула Эйлис. – Ходят слухи, что Гленкирки доводят девушек до безумия от наслаждения. Дождаться не могу июня, когда наконец смогу это проверить.

– Боже! Эйлис, да ты развратница не лучше Фионы!

Глаза Эйлис тут же наполнились слезами, и она так тряхнула в негодовании головой, что светлые волосы взметнулись вверх.

– Я, как и ты, Катриона Хей, девственница, но на этом наше сходство заканчивается! Я мечтаю о ночах в супружеской постели и готова для Джейми на все. Ты же холодна как ледышка. Смотри: если не изменишь свое отношение к плотским удовольствиям, граф будет искать утешения на стороне. И кто посмеет упрекнуть его за это?

Катриона отшатнулась от кузины. С тех пор как вся семья собралась на Рождество, Гленкирк вел себя в высшей степени корректно. Ни разу больше не повторился тот вечер у камина, когда граф ясно выказал свои чувства к ней, которых она раньше не замечала и до сих пор не была уверена, что сможет с ними справиться, но испытать их еще раз очень хотела.

Тем же вечером, одевшись только в мягкую ночную сорочку из льна, она пробралась из своих апартаментов и спряталась в алькове рядом с комнатами графа. Там было холодно, к тому же Гленкирк вернулся лишь поздно вечером. Катриона выскользнула из своего убежища и последовала за ним, он обернулся.

– О, Катриона, милая. Что случилось?

Заметив, что она дрожит, Патрик быстро накинул свою подбитую мехом домашнюю куртку ей на плечи.

– Что могло заставить тебя прийти сюда в столь поздний час?

От страха и стыда она буквально окаменела, поэтому ему пришлось подхватить ее на руки и усадить в кресло у огня.

– Итак, что все-таки стряслось?

Едва слышно Катриона пролепетала:

– Я хочу… мне надо, чтобы мы занялись любовью.

– Что за странная просьба?

– Пожалуйста, умоляю! Я правда хочу этого! О, милорд, мне ведь совершенно ничего не известно! Моя мать старалась исправить ситуацию, но, по ее рассказам, любовь очень высокодуховное чувство, тогда как же объяснить намеки Эйлис по поводу репутации Гленкирков? Фиона, например, ничуть не стесняясь, спит с Адамом и выглядит вполне довольной, даже задирает перед остальными нос. Все это далеко не духовно. Я же не представляю, чего ожидать. Пожалуйста, покажи мне, научи, хотя бы немного!

– Ну что же… – нарочито серьезно протянул Гленкирк. – Конечно, можно попробовать, но если вдруг испугаешься или передумаешь, скажи, чтобы я остановился.

– Хорошо, Патрик!

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в камине. Одной рукой он обнял девушку, а другой медленно, чтобы не испугать, приспустил ее ночную сорочку, обнажив чудесную упругую грудь цвета слоновой кости, увенчанную темно-розовым соском. Несколько мгновений он с восхищением смотрел на нее, затем накрыл ладонью и легонько сжал, тут же почувствовав, как дрожь прошла по всему ее телу. А большой палец уже начал свой танец вокруг розового соска, заставил его напрячься и приподняться над восхитительным полушарием. Он услышал, как Катриона тихонько ахнула, и по его губам скользнула довольная улыбка. Он склонился поцеловать ее и почувствовал, как его домашний халат соскользнул на пол, оттого что она обхватила обеими руками его шею. Осторожно сняв сорочку с прекрасного тела, он принялся ласкать бархатистую кожу. От его прикосновений девушка дрожала всем телом, всхлипывала, бормотала что-то, и что есть сил, прижималась к нему. Внезапно он прекратил свои ласки, но она запротестовала:

– Пожалуйста, милорд! Еще! Я совсем не боюсь.

Но слишком велико было уже его собственное вожделение, и Патрик не мог поручиться, что сумеет остановиться, не овладеть ею здесь и сейчас.

– Мы должны, Кэт! Если я не отправлю тебя сейчас в твою комнату, то не смогу удержаться и совершу непоправимое.

– Прошу вас, милорд! Именно этого я и хочу, прямо сейчас.

Будь на ее месте кто-нибудь другой, Патрика не пришлось бы долго уговаривать, но это Кэт, его девственная суженая, которая только-только начала пробуждаться для любовных наслаждений.

– Нет, милая. В свете утра все будет восприниматься иначе. И если я позволю себе сейчас воспользоваться твоей слабостью, ты меня возненавидишь. Всему свое время и место.

Со вздохом он помог Кэт надеть сорочку, подхватил девушку на руки, и отнес обратно в ее комнату, осторожно уложив в постель и прикрыв одеялом.

– Спокойной ночи, любовь моя!

После того как Патрик закрыл за собой дверь, Катриона Хей долго лежала без сна и прислушивалась к тишине ночи. В камине негромко потрескивали дрова. Где-то вдалеке ухала сова, ей подвывали волки. Теперь девушка начинала понимать, что имела в виду мать, но точно так же понимала Эйлис и проникалась сочувствием к кузине Фионе. Вспоминая события полуторачасовой давности, она почувствовала, как напряглись груди, а щеки охватило жаром. Остаток ночи Катриона пребывала в беспокойном полусне-полубодрствовании.

С Гленкирком они встретились утром, перед традиционной прогулкой верхом, и граф приветствовал ее в своей обычной манере. Кэт последовала его примеру, и все шло как обычно, пока они не оказались на безопасном удалении от замка. Тогда, медленно повернувшись к нему, она произнесла:

– Я ни о чем не жалею – имейте это в виду.

Он широко улыбнулся.

– Так и сожалеть не о чем, Кэт. Мы всего лишь целовались и ласкали друг друга… обычное дело для влюбленных.

– Я снова приду к тебе, – твердо заявила Кэт.

Патрик усмехнулся.

– Лучше оставайся в своей кроватке, как хорошая девочка, или я не отвечаю за последствия.

Повернувшись к нему, она надула губки.

– Я не хочу оставаться в одиночестве.

Он всмотрелся в ее лицо и понял, к своему величайшему удивлению, что его будущая жена вовсе не кошечка, а истинная тигрица, и, уже серьезно, предупредил:

– Не советую упорствовать, иначе придется поучить тебя хлыстом, так что не сможешь сесть на свою чудесную попку. И я не шучу.

Поздно вечером она заявилась в его комнату и, протянув ему хлыст из кожи газели, сбросила ночную сорочку. Он швырнул хлыст в огонь камина, притянул ее, нагую, к себе и принялся целовать. Рука его скользнула к пушистому холмику. Она всхлипнула, но не остановила его…

Празднества Двенадцатой ночи закончились, братья и сестры разъехались по своим домам. Граф настоял, чтобы Катриона вернулась в Грейхейвен на несколько недель, чтобы потом снова приехать в Гленкирк, уже на собственное бракосочетание. Катриона не хотела уезжать, но поскольку каждую ночь она упорно приходила к Патрику в комнату, он чувствовал, что, если не получит передышки от этой пытки, то сделает нечто такое, о чем им потом обоим придется жалеть.

За пару недель до бракосочетания она вернулась в Гленкирк с целым караваном приданого: одежда, драгоценности, ткани, домашняя утварь, мебель. К смятению Патрика, она поселилась в апартаментах графа и графини, к которым примыкала и спальня Патрика. На дверях между комнатами никогда не было замков, и, если бы он велел поставить их сейчас, это вызвало бы массу разговоров. В первый вечер после возвращения невесты он намеренно допоздна засиделся с Адамом в надежде, что к тому времени, когда вернется, она уснет.

Наконец, пожелав брату спокойной ночи, Патрик направился к себе. Дверь между двумя спальнями была открыта. Он прислушался, но из другой спальни не доносилось ни звука. Быстро раздевшись, он собирался забраться под одеяло, когда услышал нежный голос:

– Патрик, любовь моя, приди ко мне, постель уже согрета.

Повернувшись, он обнаружил ее стоящей в дверном проеме между двумя комнатами, совершенно обнаженную, как и он сам. Он не мог оторвать взгляда от ее чудесных полных грудей и длинных стройных ног. Волосы цвета темного меда падали густой тяжелой волной до тонкой талии. Блеск глаз не скрывал даже полумрак.

– Если я разделю с тобой сегодня постель, то хода назад уже не будет. Я больше не стану просто ласкать тебя, а возьму твою девственность. Не пожалей потом!

– Пойдем, Патрик.

Кэт сделала несколько шагов к своей спальне, и он последовал за ней.

– Ты уверена, милая?

– Не могу ждать больше ни мгновения. Пожалуйста, не заставляй меня упрашивать!

Она юркнула в постель и протянула к нему руки. Патрик лег рядом, притянул ее трепещущее тело к себе и принялся целовать. Почувствовав, как всю ее охватила дрожь, он приподнялся на локте и попытался взглянуть в глаза.

– Ты уверена?

– Да, милорд.

Его губы принялись изучать ее тело, а когда сомкнулись на маленьком твердом соске, от восхитительных ощущений – наслаждения и страха – она заметалась. Его рука исследовала влажное тайное местечко у нее между ног – поглаживая, лаская, подразнивая. Осторожно он ввел в нее палец, и она изогнулась дугой, принимая его, непроизвольно напрягаясь. Он был очень осторожен, не желая причинить ей даже малейшей боли.

Однако он не торопился. Впереди у них целая ночь, и Патрик хотел, чтобы Кэт вознеслась к вершинам наслаждения. Она была у него далеко не первой девственницей, и он по своему опыту знал, что возбужденные девушки испытывали меньшую боль при проникновении.

Он взял ее ладонь и положил на свой напряженный орган. Она не только не отдернула руку, а, напротив, хоть и неловко, но нежно погладила его, вдруг нагнулась и… поцеловала бархатистую головку.

Крупная дрожь охватила все его тело. Повернув ее так, чтобы обеспечить себе доступ к каждой выпуклости и впадинке, он стал ее целовать. Их языки горели пламенем страсти, изучая и сжигая друг друга. Она извивалась под ним, и Патрик был счастлив, что сумел заставить ее задыхаться от наслаждения. Склонив голову к ее тайному местечку, он коснулся губами крошечного бугорка, затем проник языком в призывную маленькую расщелину. Катриона испуганно вскрикнула.

Лаская губами и языком нежные складки, он развел ей бедра. Дождавшись, когда она содрогнется, достигнув пика, он приподнялся на руках и осторожно вошел в нее. Ему пришлось призвать на помощь все свое самообладание, когда она резко подалась ему навстречу. Замерев на мгновение, он посмотрел на нее: вся покрытая легкой испариной, она казалась… испуганной.

Лаская дрожащее тело, он попытался успокоить ее, и Кэт едва слышно пролепетала:

– Мне больно, Патрик! Ужасно больно…

– Потерпи еще минуту, дорогая! Мгновение, а затем будет лучше.

И не давая ей возможности протестовать, он, напрягшись всем телом, вошел в нее до упора, прорвав преграду. Глаза ее расширились, и она вскрикнула от боли, но он заглушил ее крик поцелуями. Через несколько мгновений боль начала стихать, а когда почти исчезла, он стал медленно, нежно двигаться внутри ее. Кэт тут же подхватила его темп и стала двигаться вместе с ним. Волны наслаждения постепенно накатывали на нее, а когда стали особенно интенсивными, одна такая волна закружила ее и накрыла с головой. Она услышала протяжный крик и не сразу узнала собственный голос. Сознание затуманилось, а когда Кэт пришла в себя, то обнаружила, что заливается слезами в объятиях Патрика.

Его терзали угрызения совести и ненависть к себе. Покрывая поцелуями ее мокрые от слез щеки, он молил простить его за грубость. Кэт оборвала его покаянную речь смехом сквозь слезы.

– Какой же ты глупый! За что же мне тебя прощать? За то, что наконец-то сделал то, о чем я столько просила?

Она обхватила ладонями его лицо.

– Я люблю тебя, милый! Слышишь? Просто схожу по тебе с ума, милорд! Я бы не перенесла, если бы ты когда-нибудь отверг меня за своеволие.

Патрик удивленно посмотрел на нее и внезапно расхохотался.

– Ты и вправду слишком своевольная, но я люблю тебя всем сердцем и поэтому прощаю. Только на будущее запомни: в этом доме я буду хозяином!

– До тех пор пока я буду его единственной хозяйкой, милорд! – не осталась в долгу Кэт, и он снова рассмеялся.

– Какая же вы дерзкая шалунья, мадам!

Патрик легонько толкнул ее в груду подушек и предложил:

– А теперь спать, если не хочешь, чтобы утром весь замок знал, чем мы тут занимались.

Она вопросительно вскинула бровь, и он не смог удержаться от смеха.

– Нет, сегодня больше ничего не будет, моя ненасытная. Если не хочешь сегодняшним утром переваливаться как утка, одного раза вполне достаточно. Но у нас еще будут такие ночи, я буду любить тебя не останавливаясь до утра. Да и разве может человек с огнем в душе насытиться тобой, любовь моя?

Утром, убираясь в спальне, Эллен обнаружила пятна крови на постельном белье Катрионы, но никому ничего не сказала: кому какое дело, если жених и невеста провели брачную ночь до того, как отпраздновали бракосочетание. Ее беспокоило лишь одно: что, если ее юная хозяйка выходит замуж за человека, которого не любит? И вот теперь она могла больше не переживать – Катриона никогда не отдалась бы до свадьбы Гленкирку, если бы не любила.

К сожалению, об этом узнала и Фиона. Конечно, никто не поделился с ней этой информацией, но своим инстинктом бродячей кошки она сама все поняла. За три дня до свадьбы, увидев Катриону, шагавшую по коридору, она сказала, изображая деликатность:

– Ну, наконец-то ты уступила ему, кузина. Здорово, что все-таки отважилась! Да и чего уж, если скоро свадьба, верно?

Катриона покраснела оттого, что ее секрет раскрыт, но не пожелала, чтобы последнее слово осталось за Фионой, и ехидно поинтересовалась:

– Ревнуешь, кузина?

Фиона только рассмеялась.

– Послушай, моя маленькая Кэт. Я сплю с мужчинами с тринадцати лет, и за все это время не было такого, кто смог бы передо мной устоять, если бы я его захотела. Твой драгоценный Гленкирк не исключение.

– Вранье! – бросила ей в лицо Катриона.

– О нет, – ядовито улыбнулась Фиона. – Я попробовала их обоих, но предпочла Адама. Но чтобы ты не сомневалась… – И Фиона принялась в деталях описывать спальню Патрика.

Не говоря ни слова, Кэт пошла прочь, а уединившись в своих покоях, достала теплые замшевые штаны для верховой езды, шелковую рубашку, сапоги на меху и плотную меховую куртку.

– Куда вы собрались? – воскликнула ничего не понимающая служанка, когда Катриона отправила ее в конюшню с наказом оседлать Бану.

– Понятия не имею! – сказала Кэт, взлетая в седло. – Но когда почтенный граф Гленкирк вернется из поместья Форбсов, скажи ему, что я скорее выйду за самого дьявола, чем за него!

Развернув и пришпорив Бану, она поскакала по опущенному подъемному мосту в сумерки зимнего вечера.

Глава 5

Эллен, подхватив обеими руками юбки, спотыкаясь, бросилась обратно в замок и, разыскав владельца Грейхейвена, задыхаясь от бега и чувств, выпалила:

– Она уехала, лорд Хей! Катриона уехала!

Грейхейвен не сразу осознал происшедшее, зато жена его среагировала мгновенно:

– Что стряслось?

– Я сама ничего толком не знаю, миледи. Она выглядела такой счастливой, когда вернулась в Гленкирк, и все мысли у нее были только о свадьбе.

– Интересно, – задумчиво протянула Хизер. – Может, все это было только притворство?

– Нет-нет, миледи! Она влюблена в графа, это ясно как день. Они ведь…

Эллен зажала себе руками рот, но Хизер все поняла.

– Как давно?

– О, миледи!

– Эллен!

– С первой же ночи, когда нас не было. На следующее утро я обнаружила пятна крови, но началось все еще в рождественские дни. Только никакого насилия не было – в этом я совершенно уверена, миледи!

– Ты хочешь сказать, что они любовники? – возмутился Джеймс Хей, поняв наконец о чем речь.

– Ох, Грейхейвен, – бросила ему жена, – помолчи, а? Все это совершенно неважно, если свадьба через три дня. Эллен! Что делала Кэт сегодня после обеда? И куда могла отправиться?

– После обеда она, как всегда, немного поспала, затем взяла вышивание и отправилась в большой зал. Графа не было в замке весь день, так что поссориться они не могли.

Пришлось опросить всех слуг. Выяснилось, что те, кто видел Катриону в послеобеденное время, ничего особенного не заметили: напротив, девушка выглядела вполне здоровой и довольной жизнью.

– Что же в таком случае могло ее напугать? – задумчиво произнесла Хизер.

– Она вовсе не выглядела напуганной, миледи, – возразила Эллен. – Скорее кипела от ярости.

В это время со двора послышалось цоканье копыт и лай собак – это Гленкирки вернулись из поместья Форбсов, куда ездили для заключения письменного соглашения о помолвке Изабеллы Форбс. Весело переговариваясь, они поднялись в главный зал замка, но при виде сцены, представшей их взорам, остановились и замолчали.

– Что случилось? – прервал молчание граф.

– Это Кэт! – выпалила Хизер.

Патрик побледнел, и Хизер поспешила успокоить его:

– Нет-нет, с ней все в порядке.

– Тогда в чем же дело?

– Она умчалась из замка в страшном гневе. Почему – бог весть…

– Когда?

– Около часа назад. Ни с того ни с сего.

– Кто-то говорил с ней? Как вы узнали, что она покинула замок?

После ответа Хизер граф повернулся к Эллен.

– Она просто ворвалась в спальню, милорд, и потребовала, чтобы я отправилась в конюшню и передала ее распоряжение оседлать Бану. Я пыталась ее остановить, но она ни в какую! Никогда еще она не разговаривала со мной в таком тоне. Она была в своем старом костюме для верховой езды. Еще она сказала, милорд, сказала… Ну, в общем, что скорее выйдет замуж за самого дьявола, чем за вас! Затем пришпорила лошадь и ускакала. Я сразу же побежала к леди Хей и все ей рассказала.

– Должно быть, кто-то изрядно расстроил ее, – процедил сквозь зубы Патрик.

– Расстроил кого? – спросила Фиона, появляясь в зале. – И вообще, что здесь происходит?

Патрик обернулся к ней:

– Ты видела Кэт сегодня после обеда?

– Да. Сидела здесь, что-то вышивала.

Граф взглянул на брата, и Адам, кивнув, увлек будущую жену в библиотеку. Представ перед обоими братьями, Фиона перепугалась не на шутку.

– Что ты сказала Кэт, дорогая кузина? – ледяным тоном поинтересовался Патрик.

– Ничего особенного, клянусь! Так, перебросились парой слов о всяких женских штучках.

Адам схватил суженую, перегнул через спинку кресла и ударил стеком для верховой езды. От боли Фиона завопила, попыталась вырваться. Но Патрик присоединился к брату, чтобы удержать ее на месте, и процедил с угрозой:

– Итак, что ты сказала Катрионе?

– Ну… что ты спал со мной, – не переставая всхлипывать, созналась Фиона.

– Мерзкая сука! – выругался Патрик. – Мне понадобилось несколько недель, чтобы заслужить доверие Кэт, а ты разрушила все за минуты.

Громко хлопнув дверью, он едва не бегом покинул библиотеку. Адам же, глядя на Фиону, поднял руку с зажатым в кулаке стеком и, прежде чем снова обрушить его ей на спину, произнес:

– Я же предупреждал: если вздумаешь устраивать неприятности, будешь наказана.

– Нет, Адам, не надо!

Он продолжал безжалостно хлестать ее, пока она не потеряла сознание.

Гленкирк тем временем организовал поиски Катрионы. Поскольку любимый жеребец устал после поездки, он велел оседлать своего второго фаворита, Дерга, а в сопровождающие взял только брата Эллен, Конелла Мор-Лесли. Прежде чем пуститься на поиски, он переговорил с матерью, теткой Хизер и Адамом, чтобы выяснить, куда она могла направиться.

– Да она знает всю деревенскую округу вдоль и поперек. Могут уйти недели на поиски. Но свадьбу отменять нельзя, так что ты, Адам, и Фиона займете наше место. – Патрик со вздохом посмотрел на Адама. – Ты все еще намерен взять эту суку в жены?

– Уверен, подобное больше не повторится.

– Патрик, сын мой! Не суди Катриону строго, – взмолилась Мег. – Она молода и невинна, а Фиона ужасно расстроила ее своей ложью.

– Мадам, – холодно произнес Патрик, – Катриона уже две недели делила со мной ложе. Я относился к ней со всей возможной добротой и никогда ни к чему не принуждал. Она же, ни в чем не разобравшись, предпочла поверить наговору и сбежать. Я не могу ей этого простить. Я найду ее и непременно женюсь, как и собирался, но до того возьму хороший прут и так выпорю ее, что не сможет сидеть неделю.

Через несколько минут, сопровождаемый Мор-Лесли, он галопом вылетел из замка. Стояла холодная ночь, но путь им освещала полная луна. Первым делом всадники отправились в Грейхейвен, но там девушки не оказалось. Следующий пункт – Сайтен, но и здесь их ждало разочарование. Поутру Патрик принял решение прочесать весь район, однако Катриона как сквозь землю провалилась: ни один человек не видел ее.

Подошел День святого Валентина, и Адам Лесли сочетался браком со своей вдовствующей кузиной. Чтобы не возникло кривотолков по поводу бракосочетания Патрика и Катрионы, был пущен слух, что жениха и невесту внезапно сразила корь. Гости вдоволь насмеялись: ну разве это не удача, что всем им предстоит еще одно торжество.

Свадебный пир Адама и Фионы был поистине великолепен, хотя новоиспеченная леди Лесли выглядела усталой и несколько подавленной. Фиона, разглядывая гостей с почетного места во главе праздничного стола, прикидывала, как бы они среагировали, если бы узнали истинную причину ее бледности. Три последних ночи перед свадьбой она провела привязанной к креслу, откуда была вынуждена наблюдать, как Адам занимается любовью со смазливой ненасытной крестьянской девкой. Она пыталась закрывать глаза, но доносившиеся из постели звуки так возбуждали, что не удавалось отвести от парочки взгляд: как загипнотизированная смотрела Фиона на мощные толчки в извивающееся тело крестьянки. Она едва выносила эти страдания: временами казалось, что она сходит с ума.

Утром в день бракосочетания ей наконец было сказано, что наказание закончено. Фиона поклялась никогда больше не пытаться вредить кузине и пообещала, когда Катриона отыщется, извиниться перед ней и рассказать правду. Адама это вполне удовлетворило, поскольку он знал, как держать будущую супругу в узде.

Закончился февраль, март сменился апрелем, когда стало известно, где искать Катриону. Эллен, навестив своих родителей в Крэнноге, узнала, что ее хозяйка живет у них! Катриона, покинув Гленкирк, отправилась прямо к Руфи и Хью Мор-Лесли. Руфь, которой уже перевалило за шестьдесят, сразу же согласилась укрыть девушку, а вот Хью не был уверен в правильности такого решения. И все же Руфь сумела убедить супруга, что ее давно умершая хозяйка одобрила бы такой поступок.

– Но ведь соседи должны были что-то заподозрить? – удивленно спросила Эллен.

– С какой стати? – сказала Руфь. – Они ни разу ее не видели. Днем она из дома не выходила, выезжала на своей Бане лишь вечером, когда стемнеет.

– Но не может же она жить у вас постоянно! Она не говорила, почему сбежала из замка?

– А как же! Из-за этой злобной Фионы! Я знавала ее, когда та была еще девчонкой. Похоже, теперь, когда выросла, стала еще хуже.

– Так и есть: именно ее отвратительный характер стал всему виной. То, что ей сказала Фиона, наверняка ложь, но мисс Катриона поверила и покинула замок, вместо того, чтобы поговорить с милордом Гленкирком и все выяснить. Его очень задело, что она так плохо думает о нем, но несмотря ни на что он по-прежнему намерен жениться на ней.

– Что ж, в таком случае мы должны устроить так, чтобы он нашел ее, но только не здесь, – мудро заключила Руфь.

– Есть такое местечко, мама. Бабушка Кэт, Жеан Кордон, завещала ей домик в А-Куил, как часть приданого. Местечко укромное, расположено в горах несколько выше Лох-Сайтена.

– И в каком он состоянии?

– Домишко из камня со сланцевой крышей, недавно отремонтированный в связи со свадьбой. Там есть кухонька, комната, а наверху – спальня. И даже конюшня на два стойла. Вот, пожалуй, и все.

– Сколько туда добираться верхом?

– Около часа, но все время в гору, – вздохнула Эллен.

– Это ерунда, – улыбнулась Руфь. – Сначала я постараюсь убедить мисс Катриону, что там ей будет спокойнее, а потом отправлюсь в Гленкирк, к графу. Это место уединенное, вдали от семейного гнезда, так что смогут разобраться между собой без помех.

Руфь сдержала слово. Убедив Кэт в необходимости больше времени проводить на свежем воздухе, особенно теперь, когда наступает лето, и заверив, что А-Куил находится на значительном расстоянии от Гленкирка, она сумела уговорить ее перебраться туда. Эллен была отправлена первой, чтобы проветрить помещения, прибраться и приобрести продукты. Кэт, страдавшая от одиночества, охотно согласилась на предложение служанки составить ей компанию.

Из А-Куила, расположенного на утесе высоко в горах, в окружении сосен, открывался прекрасный вид на Гленкирк, Сайтен и Грейхейвен. Место было уединенное и тихое. Несколько дней Катриона без устали бродила по окрестным лесам, а по ночам наконец-то крепко спала в уютной спальне. Эллен устраивалась на низенькой кроватке, которую днем убирала под кровать хозяйки. Так прошло десять дней, и Катриона действительно успокоилась и почувствовала себя в безопасности.

Как-то вечером, когда за окном лило как из ведра, девушки разожгли огонь в очаге и уселись ужинать. С аппетитом уплетая поджаренный хлеб с сыром и запивая его слегка крепленым сидром, они молча наблюдали за вспышками молний. Тишину в хижине нарушало лишь потрескивание хвороста в очаге да раскаты грома за окном. Внезапно дверь хижины с грохотом распахнулась, и на пороге появился граф.

– Там, в кухне, ваш брат, Эллен. Найдете место, где вы вдвоем могли бы переночевать?

– Да, милорд, чердак над конюшней.

– Тогда ступайте туда.

– Нет! Не оставляй меня с ним, Эллен!

Служанка растерянно взглянула на хозяйку, но граф взял ее под руку и проводил до двери.

– Не заходите в эту комнату до тех пор, пока я вас не позову. Вам понятно?

– Да, милорд.

Дверь за Эллен закрылась, и служанка услышала, как гулко встал на место засов. Спустившись по лестнице, Эллен поздоровалась с братом и, провожая его в одну из комнат над конюшней, спросила:

– Он сильно сердит на нее, Конелл?

– Как черт! Не удивлюсь, если пустит в ход розги.

– Господь с тобой! – всплеснула руками Эллен. – Да он по ней с ума сходит!

– И все же, уверен, это пойдет ей на пользу. Если он не поставит эту капризную девчонку на место с самого начала, у него всегда будут с ней проблемы.

– Если бы мы знали, что он намерен обижать девочку, мы никогда не позволили бы ему найти ее.

– Сестра, – со вздохом, словно пытался растолковать ребенку прописную истину, возразил Конелл, – да не собирается он причинять ей вред: только отшлепает, чтобы научить хорошим манерам.

Эллен в сомнении покачала головой, потому что знала свою подопечную куда лучше, чем кто бы то ни было. Графу же только предстоит узнать, что телесные наказания ни к чему не приведут и никогда не усмирят его невесту.

Глава 6

Катриона Хей кипела гневом, глядя, как граф Гленкирк не спеша аккуратно расправляет промокший плащ на спинке кресла у камина. Затем он также не торопясь снял насквозь промокшую льняную рубашку и, опустившись в кресло, потребовал:

– Сапоги, Кэт!

Это были первые слова, обращенные непосредственно к ней.

– Убирайся к черту! – последовал ответ.

– Сапоги! – спокойно повторил Гленкирк, и в его зеленых с золотым отливом глазах появился опасный блеск.

Кровь гулко стучала в висках, но Кэт все же встала на колени и стянула с него сапоги. Все в ней клокотало от ярости. Приподнявшись с кресла, граф схватил ее за длинные волосы и, намотав их на руку, притянул ее лицо к своему. Другой рукой, дернув за ворот, он разорвал ее сорочку.

– Я однажды предупреждал, что, если будешь мне противостоять, получишь хорошую трепку!

И, прежде чем Кэт смогла хоть что-то сказать, он толкнул ее лицом вниз на постель и изо всех сил хлестнул стеком по ягодицам. Вскрикнув от боли и гнева, она попыталась было вырваться, но он удержал ее и оставил еще несколько алых полосок на ягодицах. Затем, отбросив стек в сторону, он за волосы поднял Кэт с постели и холодно проговорил:

– Это были чудесные месяцы, мадам! Так нашу семью еще никто никогда не позорил. С радостью сообщаю, что свадьба состоится, а законная супруга моего брата Фиона займет почетное место на нашей церемонии.

Перевернувшись, Кэт осторожно села на кровати и, вызывающе вскинув залитое слезами лицо, воскликнула:

– Ты негодяй! То, что было между ног у меня, ты вводил и в нее! Никогда не прощу тебе этого! Никогда!

– Маленькая сучка! Как ты смеешь меня обвинять?! И как можно было поверить Фионе?! Однажды она действительно пробралась в мою комнату и разделась догола. Со мной в тот вечер был Адам, и он уже несколько лет сходил по ней с ума, а я ушел спать в его комнату. Никогда ничего не было у меня с этой дьяволицей!

– А почему я должна тебе верить? Твоих бастардов полно в округе. Фиона к тому же сказала, что всегда добивается своего: спит с кем хочет, – а потом описала твою спальню в деталях. И как, по-твоему, мне следовало на это реагировать?

– Почему ты сразу поверила ей, даже не поговорив со мной? Ведь знала, что я люблю тебя и никогда не заставлю страдать.

– Лжец! Ненавижу тебя! Убирайся из моего дома!

– Твоего? Нет, Кэт. Этот дом является частью наследства, которое я получил вместе с тобой. Теперь он, как и ты, принадлежит мне.

Он толкнул ее в плечо и придавил к постели своим телом.

– Ты моя собственность, Кэт, так же как Гленкирк, как лошади, как собаки, – вещь, которую я буду использовать для рождения сыновей.

Она вдруг вскинула руку, и в рукаве что-то блеснуло. Патрик рывком отскочил, успев перехватить ее запястье и вырвать зажатый в пальцах небольшой кинжал.

– Откуда тебе известны приемчики шлюхи, милая? Что ж, значит, и обращаться с тобой надо как со шлюхой! – процедил Гленкирк.

– Лучше я буду шлюхой, чем твоей женой! И ни один мужчина до тебя не прикасался ко мне!

Он засмеялся.

– Да, я помню, но с тех пор, как ты выказала некий… интерес, я кое-чему тебя научил. Теперь в постели ты не будешь неумехой. Пожалуй, практики у тебя маловато, но я это исправлю.

– Что ты хочешь этим сказать? – насторожилась Катриона, в то время как ее глупое сердце пустилось вскачь.

– А то, моя дорогая, что пока я не осчастливлю твое чрево своим наследником, домой в Гленкирк ты не отправишься. Совершенно ясно, что быть уверенным, что ты согласишься на свадьбу, я не могу, но если ты будешь носить моего сына, то выбора у тебя не будет.

Быстро освободившись от костюма для верховой езды, он грубо схватил ее за ноги, развел их в стороны и, забросив себе на плечи, погрузился лицом в пушистые завитки. Ее крики ужаса вскоре сменились стонами стыдливого желания, когда его бархатный язык проник к ней в пещерку и принялся там хозяйничать.

– Патрик! Нет! Пожалуйста. О боже мой! Нет!..

Она отчаянно пыталась как-то увернуться от требовательного и настойчивого рта, который лизал, посасывал, однако большие сильные руки держали ее словно в железных тисках, посылая в глубь ее тела волны огня и боли. Всхлипывая, она извивалась, пытаясь не позволить ему одержать победу, но дважды ему это все-таки удалось. После того, как ее тело перестало содрогаться, он оседлал ее и глубоко проник в лоно, чтобы усладить самого себя. Когда она смогла осознавать происходящее, то поняла, что опять нетерпеливо извивается под ним. Он ускорил движения, хрипло вскрикнул и, скатившись с нее, холодно произнес:

– Это, моя дорогая, был урок номер один.

Забившись в угол кровати, она заплакала от унижения. Плечи ее тряслись.

Ему хотелось обнять и успокоить ее, но Патрик Лесли был уверен, что малейшее проявление нежности все разрушит. Он совершенно не хотел сломить ее дух – просто должен был показать, кто в доме хозяин.

Катриона же в силу своей неопытности не знала, каким образом женщина может управлять мужчиной, так, чтобы он об этом даже не догадывался. Патрик был бы поражен, если бы узнал, что плакала она не от того, что он сделал, а оттого, что он оказался сильнее ее.

Он снова притянул девушку к себе и обхватил груди.

– Нет! – запротестовала Кэт, но Гленкирк, не обращая на нее внимания, сильнее сжал ладонь и прошептал:

– У тебя самая лучшая грудь из всех, что я встречал.

Его руки спустились ниже, к подрагивающему животу, пушистому холмику…

– Нет! Не надо больше! – воспротивилась Катриона.

Мягко усмехнувшись, он приподнялся на локте, раздвинул ей ноги пошире и принялся перебирать пальцами ее влажные складки.

– Разве тебе не понравился урок номер один, дорогая?

Извернувшись всем телом, она снова попыталась освободиться от его руки.

– Когда я расскажу отцу, как ты меня изнасиловал, он тебя убьет!

– Нет, милая, даже не надейся. Он благословил меня делать с тобой все, что угодно, так как знает, что я выполню условия брачного соглашения и женюсь на тебе, чего он, собственно, и ждет.

Катриона понимала, что Патрик прав, и это приводило ее в неистовство.

Он ближе притянул ее, завладел искусанными губами и целовал до тех пор, пока она не закричала от боли. В тот же миг его губы стали мягкими и нежными, а прикосновение восставшей плоти к бедрам побудило их раздвинуться, поясница выгнулась, чтобы оголодавшая укромная пещерка смогла принять член.

Глядя на все это, Патрик Лесли мягко усмехнулся:

– Бог мой, Кэт, да ты просто маленькая голодная сучка! Пожалуй, ничуть не меньше Фионы охоча до мужчин.

Оба ее кулачка заколотили по его гладкой, лишенной волос груди, что снова рассмешило Патрика, и он принялся мягко усмирять ее сопротивление, пока оно не сменилось податливостью.

В конце концов, насытившись, он заснул. Кэт не могла выбраться из его крепких объятий, поэтому смирилась и вскоре тоже уснула.

Ранним утром, едва проснувшись, граф снова овладел девушкой, хотя все ее тело уже болело, а между ног саднило. Поняв это, Гленкирк сходил за ванной из обитого железом дуба, поставил ее перед огнем камина и, сопровождаемый удивленными взглядами, принялся носить из кухни емкости с горячей водой. Когда ванна наполнилась почти до краев, Патрик достал кусок сладковато пахнущего мыла и, подняв Кэт на руки, опустил в воду, не удержавшись от комментария:

– От тебя несет как от шлюхи из борделя.

– Тогда ты должен чувствовать себя как дома, – съязвила Катриона.

Патрик снял с постели белье, вынес в прихожую и застелил кровать свежими простынями с ароматом лаванды. Потом он покинул комнату, а когда вернулся, в руках у него был кубок. Она уже к этому времени, приняв ванну, сидела у камина, завернувшись в полотенце.

– Выпей.

– А что это?

– Сладкое красное вино с взбитыми яйцами и ароматными травами.

Напиток оказался таким изысканно вкусным, что Катриона осушила весь кубок. Забрав влажное полотенце, Патрик поднял Кэт на руки, перенес в постель, уложил на прохладные простыни и накрыл одеялом.

– Постарайся заснуть, дорогая: ночь была длинная.

Нагнувшись, он поцеловал Катриону в лоб, и она спросила:

– А ты куда?

Патрик Лесли собирался ответить, но Кэт уже уснула. Постояв несколько минут у кровати, глядя на свою спящую невесту, он думал о том, как любит ее и как ее напугал, но он не собирался рассказывать ей о своих чувствах. Женщин лучше держать в неведении – тогда ими проще управлять. И он не выдержит, если она скажет, что ненавидит его.

Он тоже вымылся, оделся и спустился в кухню. Конелл был уже там и хотел встать при его появлении, но Гленкирк его остановил и обратился к его сестре:

– Эллен, дорогая, дайте и мне миску этой замечательной овсянки, которой наслаждается ваш брат.

Служанка подала ему кашу, и, прежде чем приняться за еду, Патрик сказал:

– Конелл, я бы хотел, чтобы ты съездил сегодня в Гленкирк и привез для меня и Катрионы одежду. Мы проведем здесь несколько недель. Эллен спросит, что ей нужно, и я запишу.

– Я умею и читать, и писать, милорд, – холодно заметила служанка. – Если вы не против, я предпочла бы написать леди Хей сама.

– Очень хорошо, – улыбнулся Патрик. – Не осуждайте меня. Я же люблю ее, и вы это прекрасно знаете.

– Но вы наказали ее, милорд…

– Всего-то с дюжину розог по аппетитной попке. Пусть знает, кто в доме хозяин.

– Дюжина?

– Она заслужила гораздо больше, но я решил проявить милосердие.

– Да уж, – согласилась Эллен. – Только вот что я вам скажу: когда она была ребенком, порка ни к чему хорошему не приводила. После наказания она только еще больше распалялась.

– С тех пор ничего не изменилось, – усмехнулся граф.

Эллен написала леди Хей записку, в которой просила прислать несколько перемен нижнего белья, пару мягких полотняных рубашек, полдюжины ночных кружевных рубашек из приданого Катрионы, бархатный халат, домашние туфли и несколько кусков туалетного мыла. Ее подопечная, убегая из Гленкирка, догадалась захватить с собой расческу для волос, а также зубную щетку, пользоваться которой ее научила прапрабабушка.

– В списке не слишком много всего, но я буду здесь и постираю, если надо. Все это не займет много места, так что проблем не будет, – сказала служанка, передавая листок.

Граф поблагодарил Эллен и повернулся к Конеллу.

– Отведи Бану и кобылу твоей сестры обратно в Гленкирк. Я хочу, чтобы здесь остались только две наши лошади.

– О, милорд, – взмолилась Эллен, – не забирайте у нее Бану. Она так любит кататься верхом.

– Она получит свою лошадь, когда мы вернемся обратно в Гленкирк. Не хочу предоставлять ей шанс сбежать от меня. Мы останемся здесь до тех пор, пока она не понесет моего ребенка. После этого я отвезу ее домой и женюсь.

Эллен вздохнула.

– Она рассердится, милорд.

– Я сейчас уеду на охоту, так что буду избавлен от ее гнева, – сухо ответил Гленкирк.

Кэт проснулась ближе к вечеру. Конелл уже вернулся, поэтому первое, что увидела девушка, была Эллен, которая стояла на коленях перед небольшой коробкой и вытаскивала из нее какие-то вещи.

– Что это ты делаешь? – спросила она сонно.

– Да вот убираю вашу одежду и белье, милая. Конелл только что привез все это из Гленкирка.

Кэт, окончательно проснувшись, села в кровати.

– А где Патрик?

– Уехал еще на рассвете охотиться на оленя.

– Дай мне чистую рубашку и бриджи: хочу отправиться на верховую прогулку, раз утром не получилось.

С этими словами она спрыгнула с кровати.

Эллен глубоко вздохнула.

– Ничего не получится, мисс Кэт. Вы только не сердитесь. Его светлость приказал переправить вашу Бану и мою Броуни в Гленкирк.

Катриона яростно выругалась.

– Вот ублюдок! Если бы я могла, то ушла бы отсюда пешком, но не провела бы больше ни одной ночи в этом доме, пока он здесь.

– Он также распорядился, – продолжила Эллен, – не выпускать вас из дома. Вы можете ходить здесь нагой, сказал он, или в ночной сорочке, но никакой другой одежды мне приказано вам не давать.

В груди Кэт все кипело от ярости, но она сумела справиться: ведь верная Эллен ни в чем не виновата.

– Дай мне надеть хоть что-нибудь, – попросила она устало. – И не суетись, ради бога: все это бесполезно. Все равно он скоро сорвет с меня все это, потому что от своей шлюхи ему нужно только одно.

– Мисс Кэт, – робко заметила Эллен, – он все-таки ваш будущий супруг. Не надо бы вам противоречить ему и пытаться убежать.

– Боже мой, Эллен! Когда это он успел так очаровать тебя?

Служанка молча протянула Кэт светло-бирюзовую шелковую ночную сорочку и, прежде чем выйти из комнаты, сказала:

– Пойду принесу вам что-нибудь поесть.

Кэт просунула голову в вырез сорочки, и легкая ткань скользнула вниз по ее роскошному телу. Усевшись на кровать, она принялась медленно расчесывать щеткой спутанные волосы цвета меда. Итак, этот варвар решил, что, отобрав лошадь и одежду, сделает ее своей пленницей. Что ж, какое-то время так оно, возможно, и будет, но в конце концов как только представится случай, она все равно убежит. Уже не имело никакого значения, спал он с Фионой или нет, хотя Кэт – чего уж скрывать – была рада услышать, что не спал. Значение имело лишь то, что Катриона не желала быть чьей-то собственностью. Никто никогда не будет владеть ею. До тех пор пока Патрик Лесли не поймет, что она личность, а не дополнение к нему, она будет бороться с ним.

В комнату вернулась Эллен с подносом в руках.

– Свежий хлеб – только что из печи, – половина жаренного на огне кролика, мед в сотах и кружка темного пива.

Кэт тут же почувствовала зверский голод.

– Уверена, что если сможете все это съесть, все будет хорошо! – поощрила подопечную Эллен.

– Только полный идиот отказывается от пищи в подобных ситуациях, – заявила Кэт. – Если я намерена сбежать, то необходимо сохранять силы.

– Мисс Кэт! Я не знаю другой причины, почему граф терпит ваши выходки, кроме как любовь.

– Любовь? Сущая ерунда, Элли! Он считает, что я его собственность, и, чтобы продемонстрировать свое превосходство, насилует мое тело.

Эллен только пожала плечами: понять Катриону, когда та говорила подобным образом, ей было не под силу. Забрав пустой поднос, качая головой, она вышла из комнаты, а Кэт принялась мерить шагами комнату.

До последней ночи это было просто место, где она спала, теперь превратилось в тюремную камеру. Войти сюда можно было только через дверь, которая вела с лестницы. Кроме камина в комнате стояла еще большая кровать под балдахином, расположенная напротив входа, низкий комод в ее изножье, маленький столик около стены с круглым окном и кресло. На стене слева от двери висело большое зеркало.

Кэт подошла к окну и выглянула наружу. Отсюда ей была видна лишь часть аллеи, уходящей вниз, и лес. С тоской обозревая окрестности, она вдруг заметила всадника. Верхом на Дерге ехал Гленкирк, и через седло была перекинута оленья туша. Навстречу графу из дома выбежал Конелл, отвязал добычу, забросил себе на плечи и понес к конюшне. Граф последовал за ним, а Кэт, приоткрыв дверь спальни, крикнула:

– Приготовь на кухне ванну для графа, Элли. Он только что вернулся с добычей, и сейчас они с Конеллом будут ее разделывать. Не хочу, чтобы он вымазал в крови всю мою спальню.

Когда час спустя Патрик вошел в спальню, обернув бедра грубым полотенцем, она едва не расхохоталась. Он тоже не сдержал улыбки.

– Как видите, мадам, ваше распоряжение выполнено. Подойдите же и поцелуйте меня.

Катриона послушно приблизилась к нему, закинула руки на шею и легонько коснулась губами уголка рта.

– Боже, как ты прелестна! – пробормотал Патрик, поглаживая своими большими руками ее скрытое под тонким прозрачным шелком тело.

– Пожалуйста, – прошептала Кэт.

– «Пожалуйста» что? – уточнил он напряженным голосом и повел ее к зеркалу.

Медленно лаская взглядом едва прикрытую наготу, он спустил на пол ее ночную сорочку и обхватил ладонями восхитительные груди. Соски тут же затвердели и поднялись.

– Что ты со мной делаешь, Кэт! Я всего лишь прикоснулся к тебе, и уже горю желанием!

– Нет! – произнесла она едва слышно, зажмурившись.

Гленкирк усмехнулся и, развернув ее к себе, стал покрывать поцелуями шею, веки, щеки. Потом его губы стали спускаться ниже, лаская груди, посасывая их вершинки. Вот он опустился на колени, крепко обхватил ее за талию и принялся целовать живот. Поцелуи становились все интенсивнее, по мере того как опускались ниже. Ее бедра сами собой разошлись в стороны, давая доступ его губам к крохотному бугорку. От пронзивших тело острых ощущений Кэт всхлипнула.

– Не плачь, милая, – произнес он мягко. – Ничего постыдного в том, чтобы наслаждаться этим, нет.

– Ты уверен?

– Абсолютно! – заявил он твердо, притягивая ее на пол, поближе к камину. – Уж я-то знаю. Случается, женщина получает наслаждение, даже когда сопротивляется подобно демону и кричит, что ненавидит.

– Ненавижу тебя, – заявила Кэт.

Он только усмехнулся.

– Что ж, значит, следующие несколько недель я буду каждый день давать тебе повод ненавидеть меня еще больше.

Устроившись у нее между ног, он без предисловий вонзил свой готовый к бою клинок в ее бархатные глубины. Она попыталась было вывернуться, но он не позволил.

– Нет уж, милая! Я же сказал: ты моя. А свое я не упущу!

Глава 7

Весна закончилась, наступило лето, а граф Гленкирк по-прежнему держал свою нареченную пленницей в А-Куиле. Часто он наведывался на пару часов в свой замок для решения хозяйственных вопросов, довольно много времени проводил на охоте, а каждую ночь занимался любовью с Кэт.

Катриона, хотя ни за что не призналась бы в этом, ждала ночей в объятиях Патрика. Природа брала свое, к тому же мало-помалу она влюблялась в будущего мужа. Что же касается самого графа, то он давно был страстно влюблен и убил бы любого, кто осмелился бы даже взглянуть на его невесту с вожделением.

По мере того как дни становились длиннее и теплее, граф часто сажал Кэт на своего коня, и они отправлялись на прогулку в лес или на луга. Случалось, они занимались любовью под солнечными лучами на вересковых пустошах. Своим теплом Катриона напоминала выдержанное вино, а сладостью любви – мед. Патрик сам себе удивлялся – если раньше он не был верен ни одной женщине больше одной-двух недель, то теперь боялся даже думать о возвращении в Гленкирк, где ее придется делить с семьей.

Но их уединение не могло длиться вечно. Кэт не связывала прекращение ежемесячных кровопотерь с наступлением беременности, но это настораживало Эллен. И вот как-то утром представился случай обратить на это внимание своей юной хозяйки.

Граф встал на рассвете и отправился верхом в Гленкирк. Эллен обрадовалась и с подносом, на котором лежал только что испеченный пирог, отправилась в спальню.

– Ваш любимый, – произнесла она с улыбкой. – Понюхайте, какой ароматный.

Катриона внезапно побледнела и, выбравшись из постели, схватила миску со стола и склонилась над ней в приступе рвоты.

– Ох, – сочувственно вздохнула Эллен, отставив в сторону поднос и вытирая обильно выступивший на лбу девушки пот уголком полотенца. – Давай-ка обратно в постель, моя дорогая, а то, похоже, младенец нынче не в духе.

Кэт уставилась на верную служанку как на умалишенную.

– Что это ты там такое бормочешь, Элли? И убери отсюда этот чертов пирог, а то меня опять вывернет! Лучше принеси мне темного пива и овсянки.

Эллен поспешила унести отвергнутый пирог и через несколько минут вернулась с пивом и овсянкой. Катриона осторожно отхлебнула глоток, словно прислушиваясь к себе, а потом, явно удовлетворенная, жадно набросилась на овсянку.

– Ну как, теперь получше? – участливо спросила Эллен.

– Гораздо лучше. Никак не пойму, что со мной такое: уже третий раз на этой неделе. Может, мясо испортилось в кладовой?

– Да не в мясе дело, моя дорогая, – взволнованно произнесла добрая женщина. – Это все ребенок! Граф все-таки добился своего, и мы наконец сможем отправиться домой!

Светло-зеленые глаза Кэт расширились, и она в ужасе прошептала:

– Нет! Этого не может быть… Нет! Нет!..

– Да! Вы беременны, вне всякого сомнения! Граф будет так рад!

Катриона в гневе повернулась к Эллен:

– Посмей только сказать ему: отрежу язык!

– Миледи!

Кэт на минуту закрыла глаза, а когда открыла, голос ее был совершенно холоден и спокоен.

– Я сама сообщу милорду о своем положении, когда сочту нужным. Беременность еще не заметна, а покидать А-Куил мне пока не хочется.

Будучи натурой мягкосердечной, Эллен подумала, что ее подопечная хочет провести еще некоторое время наедине с графом, поэтому не стала возражать, а просто спросила:

– Когда у вас в последний раз была кровь?

Катриона задумалась на минуту, наконец, произнесла:

– В начале мая.

– Ах, милая, значит, прошло уже три месяца! – вплеснула руками Эллен. – Мы можем подождать еще неделю, но не больше. Придется сказать его светлости. Малыш родится зимой.

– Никаких намеков, Элли, никаких красноречивых взглядов! Я хочу преподнести графу сюрприз.

Так бы и произошло, и она покорно возвратилась бы в Гленкирк, но Патрик сам все испортил. Задержавшись в имении из-за какой-то несерьезной проблемы на целых три дня, он явился в А-Куил возбужденным, как молодой жеребец.

Кэт, намереваясь сообщить новость, радостно выбежала ему навстречу, но не успела вымолвить и слова до того, как была грубо подхвачена, принесена в спальню, быстро, без предварительных ласк, распростерта на постели и буквально изнасилована. Девушка была преисполнена гнева.

Ее душила ярость, а Гленкирк, на какое-то время удовлетворенный, сел среди подушек и притянул ее спиной к себе. Ему очень нравилось ласкать ее груди, он знал, что и ей это доставляет удовольствие, поэтому обхватил их ладонями и сжал. С началом беременности они стали побаливать, так что его довольно энергичные ласки вызвали лишь раздражение, но еще больше разозлило, когда он сказал, хихикнув:

– Похоже, эти сладкие холмики подросли. Мужские руки просто творят чудеса, не правда ли, любовь моя?

Его слова и действия были встречены угрожающим молчанием, но он не обратил на это внимания: все его мысли занимало ее тело и собственное желание. Овладев ею еще раз, он выпихнул ее из кровати, шлепнул по ягодицам и потребовал принести обед.

Катриона спустилась в кухню. Поскольку Эллен уже давно спала, она достала из кладовки половину поджаренной птицы, небольшой кусок пирога с олениной, налила большую кружку пенистого пива и добавила в напиток щепотку сушеных трав, которые обеспечили бы графу прекрасный сон.

Расставляя принесенное на столике в спальне, Кэт почти почувствовала себя виноватой, когда он сказал:

– Ты будешь самой лучшей графиней Гленкирк в нашем роду! Боже мой, милая, как же я люблю тебя!

Вскоре сдобренное травами пиво начало действовать, и, забравшись в постель, Патрик крепко заснул.

Обладавшая с раннего детства способностью просыпаться, когда необходимо, Катриона встала затемно, натянула бриджи для верховой езды и полотняную рубашку, собрала самые необходимые вещи, прихватив и теплый плащ Гленкирка, и выскользнула из дома. До рассвета оставалось еще добрых три часа. Кэт тихонько пробралась в конюшню. Тишину нарушало лишь похрапывание Эллен, доносившееся с чердака. Конелл, как обычно, ночевал у своей подружки в полумиле от А-Куила. Стараясь не шуметь, Кэт оседлала Дерга, взяла под уздцы Файна, вторую лошадь, и вывела животных из конюшни. Отдалившись примерно на четверть мили от домика, она села верхом на Дерга и, прикрепив к седлу поводья Файна, пустилась галопом в направлении Грейхейвена, рассчитывая добраться туда еще до того, как проснутся слуги.

Там она соберет кое-что из одежды, все свои украшения, позаимствует золота из шкатулки отца и покинет поместье. Добравшись до большой дороги, Катриона отвязала Файна и направила обратно, шлепнув ладонью по крупу. Конь тут же поскакал к своему стойлу в Гленкирке, а Кэт, с аппетитом уплетая овсяную лепешку, двинулась своей дорогой. Ей все-таки удалось провести Патрика! В последние недели он был так мил и добр с ней, что она почти поверила в его чувства, но последняя ночь буквально все перечеркнула. Все обстояло именно так, как он и сказал: она всего лишь его собственность, инструмент, с помощью которого он надеялся обзавестись наследником. Что ж, вскоре она докажет ему, что никогда не будет ничьей рабыней и не позволит считать ее вещью.

Она послала Дерга в галоп. Неужели Патрик и в самом деле верил, что, отобрав Бану, лишил ее возможности бежать? Плохо же он ее изучил: нет на свете такой лошади, которую не смогла бы оседлать Катриона Хей! Ей доставляло громадное удовольствие осознавать это.

Патрик Лесли проснулся с головной болью и странным привкусом во рту. В дверь громко стучали. Пошарив вокруг руками и никого не обнаружив, он крикнул:

– Входи же, черт возьми!

В спальню ввалились Эллен и Конелл и одновременно, перебивая друг друга, заговорили.

– Да не тараторьте вы! Давайте по одному. Сначала ты, Эллен.

– Она исчезла, милорд. Мисс Катриона сбежала, прихватив лошадей.

– Когда?

– Похоже, ночью. Прошу прощения, милорд, я спала как убитая до шести часов утра и не слышала ни звука.

– А где был ты? – спросил граф, поворачиваясь к Конеллу. – Впрочем, можешь не отвечать: опять миловался с той маленькой пастушкой. Черт побери! Ну, держись, негодница: на сей раз, когда поймаю, она целый месяц не сможет сесть!

Эллен резко развернулась и заявила:

– Вы и пальцем ее не тронете, милорд. Моя милая девочка уже больше трех месяцев носит вашего ребенка. Она собиралась сообщить об этом, когда вы вернетесь из Гленкирка. Что же такое вы сделали с ней, если вынудили сбежать?

Патрик покраснел и несколько стушевался под натиском разъяренной фурии.

– Ничего такого… просто взял ее. За три дня очень соскучился.

– Если бы мужчины из рода Лесли больше думали головой, чем своими причиндалами, такого бы не произошло. – Она обвела спальню укоризненным взглядом. – Представляю, как и сколько раз вы «просто взяли ее»… а затем, готова держать пари, еще и обед потребовали.

Граф смущенно потупился, и Эллен презрительно фыркнула.

– О боже, милорд! Куда подевался ваш здравый смысл? Будь вы англичанин или француз, я бы вас еще поняла, но как вы, шотландец, могли не знать, что шотландская женщина – самое независимое существо на свете! Что ж, это вам хороший урок: на сей раз ее найти будет не так-то просто.

– Она, скорее всего, дома, – предположил Патрик. – Наверняка ускакала к матери.

Эллен в сомнении покачала головой.

– Нет, милорд. Если она и была в Грейхейвене, то сейчас там ее нет. Скорее всего, забрала свои драгоценности и скрылась. Но куда она могла направиться, я уж и не знаю: раньше-то никогда не покидала пределы поместья.

– А разве ее драгоценности не в Гленкирке? – удивился Патрик.

– Нет, ваша светлость. В феврале, когда Кэт сбежала от вас, я перевезла их в Грейхейвен, и она знала об этом.

Патрик молча поднялся с кровати, а Эллен, также не сказав больше ни слова, прежде чем выйти из спальни, протянула ему костюм для верховой езды.

– Где можно добыть лошадей? – спросил Гленкирк у Конелла.

– В долине. На ферме Гевина Шоу.

– Ступай туда, – велел граф. – Я отдам кое-какие распоряжения и тоже отправлюсь.

Конелл кивнул и вышел из спальни. Патрик, полностью одетый, спустился в кухню, и Эллен протянула ему большой сверток:

– Вот возьмите в дорогу – хлеб с ветчиной.

Благодарно кивнув, он попросил:

– Соберите мои вещи, Эллен. Я во второй половине дня пришлю кого-нибудь за ними. Вы, надеюсь, согласитесь переехать в Гленкирк? Пожалуй, теперь она будет куда больше нуждаться в вас, чем раньше.

– Да куда уж я теперь. Ее комнаты все еще нуждаются в ремонте, да и детскую надо приготовить.

Патрик Лесли вышел из А-Куила и направился на ферму Шоу. Несколько часов спустя выяснилось, что Эллен была права: Кэт в Грейхейвене не оказалось, а все ее драгоценности и изрядная часть отцовского золота исчезли.

Не обнаружил он Катрионы ни в Сайтене, ни в Крэнноге, а в Гленкирке дорогая мамаша обозвала его идиотом и потребовала, причем таким тоном, которого никогда себе не позволяла, чтобы как можно скорее разыскал ее невестку и будущего внука.

– Но я даже представить себе не могу, где ее искать, – возразил Патрик.

Мать посмотрела на него с искренней жалостью.

– У тебя осталось меньше шести месяцев, чтобы найти ее, сын, иначе следующий законный владелец Гленкирка будет рожден бастардом.

Едва не зарычав от отчаяния, Патрик вышел из комнаты. Катриону наверняка порадовало бы состояние графа, доведись ей его увидеть.

Глава 8

Фиона Лесли набросила капюшон плаща, чтобы скрыть лицо, осмотрелась по сторонам, дабы удостовериться, что за ней не следят, и проскользнула в дверь трактира «Роза и чертополох».

– Я ищу миссис Абернети.

– Вверх по лестнице и направо, – ответил ей стоявший за стойкой трактирщик.

Фиона стала подниматься по лестнице, хотя и понятия не имела, кто эта женщина – Абернети. Когда какой-то уличный парнишка-рассыльный сунул ей в руки записку, женское любопытство взяло верх над здравым смыслом. Она постучала в дверь и, услышав разрешение войти, шагнула в комнату. Стоявшая у окна женщина повернулась к ней лицом, и Фиона от неожиданности вскрикнула.

– Кэт!

– Закрой дверь, проходи и садись.

Фиона аккуратно расправила свои юбки черного бархата и придирчиво оглядела кузину.

– Мне казалось, что Гленкирк держит тебя в заточении в А-Куиле. Как же ты оказалась здесь?

– Я сбежала от него, и мне нужна твоя помощь, Фиона.

– Боже мой, какая же ты глупышка, Кэт! – вздохнула та. – Я обещала Адаму, что, когда мы снова встретимся, скажу тебе правду. У меня никогда ничего не было с Гленкирком, хотя, признаюсь, до того, как сошлась с его братом, просто сгорала от страсти по нему. – Фиона усмехнулась, но вышло это довольно жалко. – Если начистоту, он просто не захотел меня! Представляешь, я лежала в чем мать родила в его кровати, но на него и это не подействовало! Он всегда хотел только тебя. Вот тебе и вся правда!

Кэт улыбнулась.

– Спасибо, что рассказала сама. Патрик, правда, уже говорил, что не спал с тобой, но теперь я совершенно в этом уверена.

– Тогда что ты делаешь здесь, в Эдинбурге? Готова поспорить, что бедный Гленкирк понятия не имеет, где ты сейчас, и места себе не находит.

– Да, он, вероятно, разыскивает меня, но я к нему не вернусь, во всяком случае, до тех пор, пока не признает, что я тоже человек, а не племенная кобыла. Фиона, мне нужна твоя помощь! Пусть мы никогда не были близки, но я очень надеюсь, что ты сможешь меня понять. Эллен сказала, что вы с Адамом вскоре уезжаете во Францию. Позволь мне пожить у вас. Гленкирку никогда и в голову не придет разыскивать меня в Эдинбурге, тем более в вашем доме.

Фиона в раздумье закусила губу. Кэт вскоре станет графиней Гленкирк, а такими друзьями не бросаются. Но с другой стороны, если Адам узнает, что она помогает Кэт скрываться от его брата, то опять накажет ее самым ужасным способом, к которому уже прибегал.

Заметив ее нерешительность, Кэт встала со стула и с мольбой протянула руки.

– Прошу тебя, Фиона.

Взглянув на кузину повнимательнее, та заметила небольшую округлость живота и тут же все поняла.

– Боже мой, Кэт! Да ты носишь его ребенка!

– Да, – с горечью подтвердила Катриона. – Знаешь, что Гленкирк как-то сказал мне? Что я «вещь», с помощью которой он собирается делать детей. Ненавижу его!

Фиона не думала, что Катриона и в самом деле ненавидит Патрика, но прекрасно понимала ее чувства. Все мужчины из рода Лесли были чертовски гордыми. Кузина же всего лишь хотела, чтобы ее считали личностью. Еще немного бесплодных поисков, и Гленкирк будет на грани отчаяния и согласится на все, лишь бы ребенок не стал бастардом.

Фиона решила, что разлука еще на некоторое время пойдет ее родственникам только на пользу. Кроме того, это будет маленькая месть дорогому кузену, не пожелавшему ее когда-то.

– Дом твой, дорогая, но, к сожалению, без слуг. Я уже всех распустила.

– Мне никто и не нужен! – заявила Кэт, обрадовавшись.

– Не глупи! Тебе в твоем положении понадобится помощь. Я напишу записку миссис Керр, которая обычно присматривала за домом, когда меня не было. Представлю тебя недавно овдовевшей кузиной, миссис Кэт Абернети, и спрошу, не согласится ли она присмотреть за тобой. У тебя есть чем ей заплатить?

– Да, деньги есть. К тому же я захватила свои драгоценности.

– Если вдруг не хватит денег или понадобится что-то заложить, обратись в торговый дом Кира на Голдсмитс-лейн. И, Кэт, обязательно посети доктора Роберта Рамсея. Он живет через несколько домов от нас, сразу за поворотом на Хай-стрит. Помни, что носишь под сердцем наследника Гленкирков.

– Спасибо тебе, – мягко произнесла Катриона и неожиданно поцеловала кузину в щеку.

– Мы уезжаем завтра утром, – хрипло от нахлынувших чувств сказала Фиона. – Приходи во второй половине дня. Миссис Керр впустит тебя в дом и передаст ключи. – Фиона поднялась и, набросив капюшон на голову, добавила: – И все же постарайся поскорее простить Патрика, Кэт. Лесли могут быть высокомерными, но, клянусь Богом, они все же настоящие мужчины.

На следующий день, ближе к вечеру, Катриона перебралась из трактира «Роза и чертополох» в дом Фионы. Дом этот изначально принадлежал их бабушке Фионе Абернети, жене первого графа Сайтена. Их прабабка, легендарная Джанет Лесли, посчитала, что дом должен отойти той из кузин, которую назвали в честь владелицы, и его унаследовала Фиона Лесли.

Здание было построено лет семьдесят назад из обожженного красного кирпича и ничего грандиозного собой не представляло. В подвальном помещении располагались просторная кухня, кладовая, буфетная и небольшая комната, где стояли чаны для стирки. Столовая, зал для официальных приемов, небольшая семейная гостиная, окна которой выходили в сад, и богатая библиотека размещались на первом этаже, а на втором – четыре спальни с собственными гардеробными. Для размещения слуг предназначалась мансарда.

При доме была обустроена небольшая конюшня, куда Кэт поместила Дерга, сад изобиловал цветами, травами и фруктовыми деревьями, с трех сторон здание обвивал плющ. Модная Хай-стрит проходила в некотором отдалении, поэтому все здесь дышало спокойствием.

Миссис Керр, доброжелательная крепко сбитая вдовушка средних лет, отнеслась к Катрионе с сочувствием и даже поведала, что и сама по молодости оказалась в таком же положении. В приграничном инциденте с англичанами убили ее мужа. Она была на шестом месяце беременности. Ей пришлось в одиночку поднимать сына, и ничего – тот вырос отличным парнем.

– Сказала ли вам моя кузина, леди Лесли, каким образом погиб мой муж? – спросила Кэт.

Миссис Керр отрицательно покачала головой.

– Это произошло всего два месяца назад, – скорбно произнесла Кэт. – В Хилс, на границе с Англией.

– О да, – сочувственно кивая, произнесла вдова. – Я помню это. Но англичане тогда потеряли куда больше парней, чем наши.

Оставшись одна, Катриона довольно улыбнулась. Похоже, Кэт Абернети вскоре станет известна местному обществу: миссис Керр явно любила посплетничать – милая женщина, которую хлебом не корми, но дай почесать языком.

На следующий день, следуя совету Фионы, она отправилась к доктору Рамсею. Он осмотрел ее и заключил:

– Если не произойдет чего-нибудь чрезвычайного, моя помощь вам вряд ли понадобится. Плод развивается нормально, и у миссис Керр достаточно опыта, чтобы помочь младенцу появиться на свет. Но если вам так будет спокойнее – посылайте за мной.

Поселившись в доме Фионы, Кэт обнаружила, что не утратила способности радоваться жизни. По утрам ее больше не донимали приступы рвоты, ела она теперь за двоих. Еще ни разу за всю свою жизнь она не оказывалась в подобной ситуации: так далеко от дома, и никого рядом – ни матери, ни отца, ни Гленкирка, ни Эллен. Миссис Керр появлялась каждое утро, прибиралась в доме и готовила еду, а уходила задолго до наступления темноты.

С наступлением осени Кэт стала все чаще прогуливаться по наиболее респектабельным улицам Эдинбурга, изучая город. Одежду она носила простую, хотя и довольно дорогую, беременность была уже заметной. Никто не беспокоил ее и не обращал на нее внимания. Когда начало холодать, она ограничила свои прогулки пределами сада и лишь иногда ходила на рынок в сопровождении миссис Керр.

Эти прогулки были очень познавательны для Кэт, ей открывался совершенно новый мир. Миссис Керр научила ее выбирать не только продукты, но и ткани для одежды новорожденному. Прошло не так уж много времени, Кэт сама начала ориентироваться, где что продается, и сама просила:

– Миссис Керр, мне нужно в галантерейную лавку: кончился чудесный голубой шелк для чепчиков малыша. Может, купить что-нибудь у мясника, раз уж я буду проходить мимо его лавки?

Миссис Керр вовсе не удивляло, что ее молоденькая подопечная настолько наивна в бытовых вопросах, так как Кэт поведала ей душещипательную историю о том, что очень рано потеряла родителей и была отдана на воспитание в монастырь. Это было вполне правдоподобно, и добрая женщина не заподозрила обмана.

Когда дни стали короче, миссис Керр решила, что ее юная подопечная не должна проводить долгие темные вечера в одиночестве, и познакомила с ней племянницу Салли. Двадцатилетняя девушка очень походила на тетю: такая же коренастая и добродушная, так же любила поболтать. Ее присутствие скрашивало долгие осенние вечера. Две юные женщины вместе шили, либо Кэт читала что-нибудь вслух у огня камина. Девушка так понравилась Кэт, что она даже попросила ее остаться у нее и после родов, помочь ухаживать за ребенком. Салли с радостью согласилась.

Фиона и Адам отметили Рождество в Париже вместе со своим кузенами Лесли. В канун Нового года они получили вместе с поздравлениями весточку из Гленкирка. Читая письмо, Адам покачал головой.

– Он все еще не нашел ее: как сквозь землю провалилась. Скажи, любимая, ты могла бы так поступить со мной?

– Нет, – ответила Фиона, на секунду потупившись, но этого мгновения было достаточно, чтобы Адам насторожился.

– Боже мой! Ты ведь знаешь, где она! Точно знаешь! Я прав?

Выражение его лица было таким, что Фиону охватила паника.

– Да, знаю: в нашем доме в Эдинбурге, – но она взяла с меня слово никому об этом не говорить! Я думала, что она уже вернулась домой и вышла замуж! – Неожиданно Фиона рассмеялась. – Ну и отчаянная эта Кэт! Молодчина!

– Ты ведь знаешь, – угрожающе произнес Адам, – что заслужила наказание за свой проступок?

И тут строптивость Фионы вырвалась наружу. Если удалось поставить на колени даже Патрика, то что мешает так же поступить и с Адамом? Попытка не пытка!

– Только попробуй, Лесли, – процедила она в ответ, – и я раздвину ноги перед первым встречным! Больше я не позволю тебе так надо мной издеваться.

С минуту они сверлили друг друга взглядами, а потом Адам расхохотался:

– Кто бы мог подумать, что вы с Кэт такие подруги!

– Мы ими не были, но теперь стали. Нам обеим приходится бороться с высокомерием Лесли. Твой брат назвал Кэт вещью, с помощью которой он будет делать детей. И кто после этого упрекнет ее за то, что сбежала? Кто угодно, но только не я!

– Я должен ему сказать, иначе бедный ребенок родится бастардом.

– Согласна. Посыльный из Гленкирка все еще здесь, так что можешь с ним отправить записку брату. И еще, Адам, скажи Патрику, чтобы обходился с Кэт побережнее. Она любит его, ты знаешь, но хочет быть любимой им ради нее самой, а не только ради будущих детей. Он должен научиться ее уважать. Все, что произошло, случилось исключительно по его вине.

– Я думаю, – решил поддразнить жену Адам, – что замужество пошло тебе на пользу, милая, прямо на глазах становишься мудрее.

Он едва успел увернуться от подушки, летевшей ему в голову.

– Напиши поскорее своему брату, Лесли, и приходи в постель, – заявила Фиона. – Кузина Луиза показала мне сегодня такие забавные картинки, что мне стало безумно интересно, сможем ли мы проделать нечто подобное.

На призывный взгляд супруги Адам Лесли ответил:

– Готов быть самым прилежным и активным вашим учеником, мадам.

Глава 9

Посланец Лесли без всяких препятствий добрался из Парижа до побережья, но дальше продвинуться не удалось. Разыгрался жестокий зимний шторм, и ни один из капитанов судов не рискнул бы в такую погоду пересечь Северное море. Не то чтобы посланец был против пересидеть ненастье в маленьком уютном трактире, наслаждаясь великолепной кухней и отличным вином, нет, но он знал, что известия, которые предстояло доставить, были чрезвычайно важны для графа. Лорд Адам, перед тем как отправить в путь, дал ему золотой и пообещал, что вторую такую же монету он получит от самого графа.

В конце концов одним ветреным, но солнечным утром посланец встал посреди пивной и, подняв руку с зажатой в пальцах золотой монетой, объявил:

– Это тому, кто сможет доставить меня в Абердин! Вторую такую же он получит от графа Гленкирка, когда мы окажемся там!

К нему подскочил моряк с окладистой черной бородой и, выхватив монету, заверил:

– Если ветер не переменится, я мигом доставлю тебя куда надо.

До Гленкирка посланец добрался утром второго февраля. Граф тут же возместил ему затраты на проезд и вознаградил еще двумя золотыми. Условленную сумму получил и капитан судна.

В тот же день, во второй половине дня, Патрик Лесли выехал из Гленкирка. По дороге граф завернул в аббатство и упросил дядю Кэт, аббата Чарлза Лесли, сопровождать его в Эдинбург.

– Только гнать придется во весь опор, – добавил Патрик. – Эллен говорила, что до родов еще две недели, но с первым ребенком это может произойти и раньше.

Чарлз Лесли кивнул, отправился в свои апартаменты, а когда вернулся, это был уже не аббат, а высокий крепкий мужчина сорока пяти лет, в высоких сапогах и костюме для верховой езды.

– Так мне будет проще появиться в этом еретическом городе Эдинбурге, – пояснил он Патрику, который встретил его удивленным взглядом.

Через несколько дней они уже стояли перед входом в дом Фионы. Дверь им открыла Салли. При виде двух столь представительных мужчин, она вытаращила глаза.

– Дома ли ваша хозяйка? – вежливо поинтересовался граф.

– Да, но сейчас спит, милорд.

Салли представления не имела, кто эти мужчины, но ничуть не сомневалась, что сословия знатного.

– Ничего, мы подождем, когда проснется, – заявил Чарлз Лесли, входя в дом. – Я ее дядя.

Салли проводила мужчин в гостиную и отправилась за миссис Керр. Экономка появилась через несколько минут с подносом в руках и, предложив гостям вино и сухое печенье, представилась:

– Меня зовут миссис Керр. Могу я узнать, что именно вас привело сюда, джентльмены? Моя хозяйка в весьма деликатном положении, и не хотелось бы ее волновать попусту.

– Она еще не родила? – хриплым голосом, выдававшим его волнение, спросил Патрик.

– Нет, сэр. Пока еще нет, но это произойдет в самые ближайшие дни.

– Скажите, миссис Керр, – спросил аббат, – к какой церкви вы принадлежите: к старой или к новой?

Годы религиозных распрей приучили городских обывателей к осторожности, но по какой-то причине миссис Керр не опасалась этих мужчин. Быстро оглянувшись по сторонам, дама без колебаний ответила:

– К старой, сэр.

– Я настоятель Гленкирского аббатства, – представился Чарлз, – а это мой племянник, граф Гленкирк. – Миссис Керр присела в реверансе, а аббат продолжил: – Ваша подопечная, которая называет себя миссис Абернети, в действительности леди Катриона Хей, нареченная графа. По причинам, в которые я не стану вдаваться, моя своенравная племянница уже дважды сбегала от своего жениха. Ныне, однако, время подобных глупостей прошло. Через несколько дней должен родиться ребенок, и он должен, разумеется, быть законным. Если вы будете так добры проводить меня в спальню моей племянницы, то мы сейчас же поговорим с ней об этом.

Миссис Керр молча кивнула, быстро вышла из комнаты и направилась к лестнице. Мужчины последовали за ней. На втором этаже она остановилась и указала пальцем на одну из дверей.

– Это комната госпожи. Позвольте я войду одна и разбужу ее, милорд.

Через несколько минут женщина высунула голову в приоткрытую дверь и жестом пригласила их войти, сама же покинула спальню и поспешила вниз, чтобы рассказать Салли о неожиданном повороте событий.

Катриона в темно-зеленом бархатном домашнем халате стояла спиной к растопленному камину.

– Рада видеть вас, дядюшка. Что привело вас сюда?

На краткий миг она напомнила Чарлзу Лесли бабушку Джанет.

– Я приехал, чтобы выслушать брачные обеты, которыми обменяетесь вы с Патриком во время бракосочетания.

– Не стоило предпринимать столь долгую поездку ради ничего, – произнесла она спокойно.

– Племянница! Время твоих родов приближается. Ты носишь в своем чреве наследника Гленкирка. Почему же отказываешь ему в правах, полагающихся по праву рождения?

– Умерьте свой пыл, дядюшка. Я не выйду замуж за того, кому нужна не жена, а породистая кобыла, чтобы рожать сыновей. Его собственность. Он сам мне об этом сказал.

Патрик вздрогнул и с мольбой в голосе проговорил:

– Прошу тебя, Кэт, стать моей женой – ведь я люблю тебя. Я с ума сходил от беспокойства за тебя и ребенка. Пожалуйста, любовь моя, ради нашего сына.

– Нет, милорд, не сына, а бастарда!

Патрик отшатнулся, словно его ударили, и на какое-то мгновение Чарлзу Лесли даже стало жаль племянника. Только теперь он понял, насколько непростой задачей будет уговорить Кэт произнести брачный обет. Он и сам поднялся к своему нынешнему положению настоятеля аббатства, отнюдь не отличаясь кротостью нравов.

– Оставь-ка нас одних, племянник.

Когда Патрик вышел и закрыл за собой дверь, Чарлз Лесли повернулся к Катрионе.

– Ладно, теперь давай поговорим спокойно. Я хочу знать, что же все-таки стряслось. Около года назад вы с Патриком решили пожениться, и ничто не предвещало подобного развития событий.

Кэт вздохнула и опустилась в кресло.

– Поначалу это было всего лишь недопонимание. Фиона рассказала, что спала с ним, и я пришла в ярость: заявлял, что любит меня, а теперь выясняется, что спит с кем попало.

– Ты могла бы просто спросить у него, так ли это.

– Дядя! Его репутация не оставляла сомнений, тем более для юной наивной девушки, какой я была. Кстати, когда он нашел меня в А-Куиле, избил и изнасиловал, а еще назвал вещью, с помощью которой он будет делать детей. А чтобы не оставить мне выбора, пригрозил держать взаперти до тех пор, пока не забеременею.

Аббат молча возблагодарил Господа за то, что в качестве жизненного поприща выбрал служение религии. Женщины, в особенности те, что состояли с ним в родстве, доставляли окружающим одни неприятности.

Кэт продолжила:

– Он называл меня своей собственностью, вещью, с которой он может делать все, что захочет. До тех пор пока Гленкирк не признает меня личностью, а не дополнением к нему самому, я не намерена обсуждать возможность брака с ним.

Чарлз Лесли только вздохнул. Ситуация оказалась хуже, чем он думал, но, проанализировав ее, только усмехнулся: племянница оказалась талантливым стратегом. Теперь она держала графа Гленкирка за глотку. Если он хотел иметь сына – аббат не допускал даже мысли, что родится девочка, – ему придется удовлетворить все ее требования. Поразмыслив, аббат решил попытаться воззвать к материнскому инстинкту Катрионы.

– Ты не испытываешь никаких чувств к своему ребенку, племянница?

– Нет! – отрезала Кэт. – А что, должна?

Чарлз Лесли не сдержался и воскликнул:

– Господь всемогущий! Дитя, ты самое черствое существо из всех, кого я когда-либо знал! Как можно не любить своего будущего ребенка?

Кэт расхохоталась.

– Да с какой стати мне испытывать какие-то чувства к ребенку, которого я совершенно не знаю, никогда не видела? Глупости! Что, если я мечтаю о голубоглазом рыжем карапузе, а родится кареглазый брюнет… или того хуже – белокурая девчушка? Представляешь, какое меня ждет разочарование. А если принять во внимание то обстоятельство, что мы с отцом ребенка не в лучших отношениях…

Чарлз Лесли покачал головой.

– Ты намеренно все усложняешь.

– Возможно. Мне сейчас нелегко, дядюшка, я очень устала. Вы с Патриком можете переночевать здесь. Когда спуститесь вниз, пришлите ко мне миссис Керр, и мы решим, как вас поудобнее устроить.

Вернувшись в библиотеку, где его ждал Патрик, Чарлз покачал головой.

– Потребуется время. Она понимает, что все преимущества на ее стороне, и не собирается отступать.

– Но ее необходимо переубедить!

– Тебе придется соблюдать максимальную осторожность. Именно здесь ты допустил свою первую ошибку. Ты полагал, что сможешь поставить Кэт на колени, но ничего не получилось. Она горда и независима, вся в мою бабку Джанет Лесли, и так же, как она, наряду с упрямством обладает недюжинной мудростью.

– Когда Кэт успела набраться мудрости в своем юном возрасте?

– Ну… она тоже кое-что пережила. Основная проблема заключается в том, что она очень зла на тебя. Она не чувствует твоей любви лично к ней как к женщине, а лишь как к особи, способной рожать. Пожалуй, к этому можно отнестись с некоторым юмором: женщины в ее положении порой ведут себя несколько странно.

– Не могу понять, чего она хочет, – пожаловался граф. – Я же люблю ее. Неужели этого недостаточно?

– Нет, племянник, совершенно недостаточно. Ты принимаешь в расчет только свои собственные желания, а она хочет, чтобы ты говорил с ней, обсуждал вопросы, касающиеся вашей совместной жизни. Катриона, кроме всего прочего, воспитанная и хорошо образованная молодая женщина. Мне думается, Патрик, проблема в том, что до нее ты общался с не слишком умными дамами и порой низкого происхождения, так что не представляешь, как следует обходиться с леди. Катриона отнюдь не игрушка в чьих бы то ни было руках. И пока ты не поймешь это, она не будет твоей.

Граф покраснел, но еще до того, как успел сказать что-нибудь в свое оправдание, в дверях появилась миссис Керр и пригласила их на обед.

– Присоединится ли к нам ваша хозяйка? – спросил аббат.

– Нет, милорд. Она теперь будет спать до самого вечера.

Обед прошел в молчании. Аббат с радостью отметил для себя, что стол у Кэт более чем приличный. На первое был подан наваристый суп с морковью, ячменем и солидными кусками баранины. Затем последовали свежайшие устрицы, хорошо прожаренная говядина, жирный каплун, артишоки в уксусе, пирог с кроличьим и оленьим мясом. На столе стоял также только что испеченный хлеб и сладкое масло. В качестве десерта гостям предложили фруктовый торт с персиками, яблоками и орехами, а также сыр. Кубки постоянно наполнялись белым и красным вином.

Отдышавшись после столь обильного угощения, аббат заметил:

– Вы с Катрионой точно не будете голодать, племянник. Уж что-что, а кухня здесь отличная.

– Если только мне удастся уговорить ее стать моей женой, – вздохнул Патрик.

Зимний вечер тянулся долго. Аббат уединился в отведенной ему комнате, чтобы вздремнуть и затем вознести молитвы. Патрик, которому не сиделось на месте, набросил на плечи плащ и вышел прогуляться. Серый февральский день дышал холодом, в воздухе ощущался доносимый ветром запах снега: ближе к ночи наверняка разразится снегопад. Он решил пройтись пешком, чтобы улеглась душившая его ярость, готовая вырваться наружу. Заметив вывеску небольшой ювелирной лавки, он зашел туда. Владелец, сразу распознав солидного клиента, вышел к прилавку, и любезно спросил, чего желает господин.

– Хотелось бы посмотреть кольца.

– Разумеется, милорд. Окажите честь, присядьте…

Он щелкнул пальцами, и тут же его помощник вынес удобное кресло.

Устроившись, Патрик уточнил:

– Кольцо для леди.

– Да-да, – улыбнулся ювелир. – Ваша светлость желает приобрести подарок для подруги…

Он снова щелкнул пальцами, и второй помощник, постарше, вынес из подсобного помещения обтянутую черным бархатом деревянную паллету с кольцами.

Патрик придирчиво осмотрел образцы и презрительно обронил:

– И это все? А ничего получше у вас нет? Я все-таки покупаю кольцо для жены, а не для уличной девки.

Тут же появилась вторая паллета.

– Вот это уже что-то стоящее, – улыбнулся Патрик.

В углублениях на бледно-голубом бархате располагались четыре кольца: бриллиант, ограненный в форме капли, рубиновое сердце, круглый сапфир и четырехгранный изумруд. Все камни имели богатую оправу из золота. Тщательно осмотрев каждое из колец, Патрик осведомился о цене и остановил выбор на том, что с рубином в виде сердца.

– Я возьму вот это, но при условии, что вы пошлете одного из ваших помощников на Голдсмитс-лейн: пусть скажет господину Кира, что граф Гленкирк просит прислать специалиста для оценки.

Хозяин лавки кивнул и тут же отправил посыльного. Его цены были вполне честными, так что бояться было нечего. Заполучить такого клиента, как граф Гленкирк, значило поймать удачу за хвост. Посыльный вскоре вернулся, а вместе с ним в лавку вошел солидный господин.

Граф поднялся и тепло пожал руку новоприбывшему.

– Милорд, очень приятно вас видеть снова. Когда вы прибыли в Эдинбург?

– Только сегодня. Мне составил компанию дядя Чарлз. Мы остановились в доме моего брата неподалеку от Хай-стрит.

– Да, я знаю этот дом. Как раз накануне отъезда во Францию мы беседовали с лордом Адамом и его супругой.

Он улыбнулся графу.

– Итак, вы решили приобрести какое-то украшение?

– Да, для моей будущей жены леди Катрионы.

– Ах вот как! – воскликнул ювелир, сделав вид, как человек, хорошо воспитанный, что подробности бракосочетания Гленкирка ему неизвестны. – Прошу вас, покажите то кольцо, мастер.

Приложив к одному глазу небольшую лупу, он принялся тщательно изучать рубин.

– Мм! Да. Хм. Ну что же… Очень хорошо. Просто отлично.

Он передал кольцо Патрику и повернулся к хозяину.

– Что ж, мастер Эйди, прекрасный камень. Отличная огранка, чудесная оправа. Итак, ваша цена?

Ювелир назвал стоимость кольца, и консультант удовлетворенно кивнул.

– Вполне приемлемо. В сущности, милорд, вы совершаете весьма выгодную покупку. – Повернувшись к мистеру Эйди, ювелир попросил: – Не позволите взглянуть на другие кольца, которые вы предлагали графу?

Тщательно изучив бриллиант, сапфир и изумруд, поинтересовался их стоимостью и вынес вердикт:

– Слишком низкая цена, мастер Эйди. Поднимите на изумруд на двадцать процентов, а на бриллиант и сапфир – на десять.

Расплатившись с хозяином лавки и поблагодарив консультанта за оценку, Патрик распрощался с обоими джентльменами и отправился на Хай-стрит. Серо-синие сумерки затопили город, крупными хлопьями падал снег. Дверь открыла Салли и, приняв у него плащ и шляпу, пригласила в гостиную:

– Присядьте, согрейтесь у камина, милорд, а я принесу вам горячего вина с пряностями.

В гостиной он обнаружил Чарлза и Катриону, поглощенных игрой в шахматы. Молча он сел неподалеку и принялся наблюдать. Вошла Салли, поставила рядом с ним кубок, и он с удовольствием стал пить медленными глотками, наслаждаясь сладостью вина, остротой специй и нежным теплом, которое начало обволакивать тело.

– Шах и мат, – раздался голос Чарлза.

– Для аббата вы слишком хорошо играете в шахматы, – капризно отозвалась Кэт.

– Как правило, я выигрываю, если настроен на выигрыш.

– Это в вас говорит Лесли, – рассмеялась девушка. – Почему-то мне кажется, что в ваших словах есть какой-то подтекст.

– Совершенно верно, дитя мое. И вот что я хочу сказать. Каковы бы ни были ваши разногласия с Патриком, ребенок в них неповинен. Не лишайте его шанса появиться на свет законнорожденным.

Катриона пожала плечами и поднялась из-за стола.

– Спокойной ночи, дядюшка. Что-то я устала.

Присев в реверансе, она выплыла из комнаты, при этом ни разу даже не взглянув на Патрика, будто его здесь и не было.

– Так бы и отшлепал эту строптивицу, – буркнул аббат.

– Не поможет, – со вздохом отозвался граф.

Аббат фыркнул.

– Ладно, завтра еще раз попытаюсь ее урезонить. Ну а теперь ухожу спать. Тому, кто намерен тягаться с Катрионой Хей, нужно как следует есть и спать.

Патрик подошел к окну и стал смотреть на падающий снег. К этому времени снегопад усилился, и на пустынных улицах постепенно вырастали сугробы. Дверь в гостиную тихонько отворилась, и вошла Салли с подносом в руках.

– Вот, хозяйка прислала вам ужин: наверное, вы проголодались после прогулки. Они с сэром Чарлзом поужинали пораньше. Приятного аппетита.

Ужин оказался на славу: вареные креветки, холодная ветчина, поджаренный хлеб, масло и кувшин темного пива. Когда Салли вернулась, Патрик уже расправился с едой, и она с улыбкой поставила перед ним тарелку печенья и миску блестящих красных яблок. Все печенье было тут же съедено, а заодно с ним и пара яблок. Салли, унося поднос с посудой, заметила:

– Сплошное удовольствие смотреть, как вы едите, милорд! Прямо как мой брат Иэн. А теперь, сэр, если вы заглянете в этот шкаф, то найдете там отличное виски. Желаете еще что-нибудь, а то я собираюсь лечь спать?

– Нет-нет. Большое спасибо. Ступай к себе.

Оставшись в одиночестве, он налил себе виски и медленно выпил, наслаждаясь обжигающим дымным вкусом. И в этом Катриона оказалась на высоте: отыскала хорошую винокурню. Кэт! Ах, милая Кэт! Сколько боли он ей причинил! И как теперь искупить все это? Дядюшка, конечно, завтра пустит в ход все свои дипломатические уловки, но Патрик вдруг понял, что должен поговорить с ней сегодня, сейчас.

Поставив стакан на каминную полку, Патрик быстрым шагом вышел из гостиной. Салли оставила ему зажженную свечу у нижней ступени лестницы. Взяв ее, он стал медленно подниматься наверх, страшась того момента, когда предстанет перед Кэт. Остановившись перед ее дверью, он негромко постучал. Пару секунд ответа не было, и он решил, что она уже спит, но тут дверь открылась и она предстала перед ним все в том же зеленом бархатном халате, с распущенными по плечам густыми волосами цвета темного меда.

– Патрик? – произнесла она негромко и нежно. – Ты хочешь войти?

Она повернулась и пошла в глубь комнаты, предоставляя ему решать: входить или продолжить путь.

Он шагнул следом и плотно закрыл за собой дверь. В камине горел огонь, освещая комнату. Она уже вернулась в постель, облокотившись на две большие подушки. Он подтянул кресло поближе к кровати и опустился в него.

– Полагаю, сегодня мне можно не бояться, что вы наброситесь на меня и изнасилуете. Тогда что же вам угодно? – спросила Катриона холодно, сложив руки на своем огромном животе.

– Я хочу поговорить с тобой. Давай оставим дипломатию и такт для нашего дядюшки аббата и скажем друг другу всю правду. Пожалуй, начну. Я полный идиот, Кэт!

– Совершенно верно.

– Я люблю тебя! Но сделанного не воротишь. Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня? Я сделаю все, что угодно, лишь бы завоевать тебя, вернуть твое доверие.

– Сможешь ли ты изменить свои взгляды? Такой будет моя цена. Я не желаю быть собственностью: ни твоей, ни чьей-либо еще, – а также не намерена быть только женой лорда Гленкирка. Я Катриона Лесли, личность, и если ты будешь воспринимать меня таковой и вести себя со мной надлежащим образом, все станет возможным. Надеюсь, я понятно объяснила?

– Я стараюсь понять. Возможно, мне стоит выделить какую-то часть твоего приданого в твое личное распоряжение?

– Это вовсе не то, что я имела в виду, но если ты заговорил о финансовой стороне вопроса, что ж. Капиталовложения, которые оставила мне бабушка, были включены в мое приданое. По-моему, это неправильно. Они должны быть только моими, и я хочу получить их обратно. А-Куил также принадлежит только мне. Усадьба была собственностью моей бабушки по отцу, она завещала ее мне, а этот дом отписала Фионе. Боже мой, Патрик! Ты ведь знал бабушку куда лучше, чем я, и тебе наверняка известно, как она ратовала за то, чтобы у женщины имелась какая-то собственность.

– Разумеется, ты можешь получить А-Куил обратно, но что касается капиталовложений, любимая, я никак не могу позволить тебе, не искушенной в финансовых вопросах, растратить то, что бабушка оставила просто из своей прихоти.

– В таком случае не имеет смысла продолжать этот разговор. Спокойной ночи, Патрик.

Катриона решила не говорить ему, что уже в течение двух лет распоряжается инвестициями, которые оставила ей бабушка. Следуя блестящим советам банкиров семьи, Катриона сделала самые доходные – среди праправнуков Джанет Лесли – капиталовложения. У нее обнаружился талант к банковским делам и почти сверхъестественное чутье, но она не стала говорить Патрику об этом. Решение вернуть то, что принадлежало ей по праву, должно исходить от него.

Лежа к нему спиной, она услышала, как дверь в ее комнату тихо закрылась. Перевалившись на другой бок, она обвела комнату взглядом, но никого не увидела. Патрик ушел. Катриона почувствовала, как слезы – горячие и соленые – текут по щекам. Несмотря на всю свою выдержку, она вовсе не чувствовала уверенности. Ребенок, которого она носила, должен стать наследником Гленкирков, и она хотела, чтобы он при рождении получил оба законных имени, но уступить Патрику она не была готова до тех пор, пока он не согласится на ее условия. Словно почувствовав ее волнение, ребенок толкнулся в ее чреве, и она успокаивающе положила ладонь на живот.

– Все хорошо, Джейми. Твой отец все равно рано или поздно сдастся.

А будет это очень скоро, она знала, поскольку младенец мог появиться на свет в любой момент. Неожиданно она задумалась, испытывает ли Патрик такое же беспокойство, как она, и лежит ли сейчас без сна в своей кровати, как она.

Глава 10

Снегопад продолжался всю ночь, так что наутро Эдинбург проснулся в сверкающем на бледном солнце серебристо-белом облачении. Катриона встала с кровати, справила малую нужду в ночную вазу и снова забралась под теплое одеяло. Спустя несколько минут в спальне появилась Салли, чтобы растопить огонь в камине. На подносе, который она принесла, стояло горячее молоко со взбитыми яйцами и пряностями и тарелка с только что испеченными лепешками, политыми растопленным маслом и клубничным джемом.

– Да благословит тебя Господь, – поблагодарила Катриона, подаваясь вперед всем телом, пока Салли взбивала ей подушки. – У меня сегодня волчий аппетит. А что, бекона нет?

– Возможно, остался, миледи, – улыбнулась Салли. – Начните пока с этого, а я спрошу у миссис Керр.

Катриона выпила молоко и с аппетитом принялась за лепешки.

– Ты выглядишь как десятилетняя девчонка, а не как женщина накануне родов, – засмеялся Патрик, входя в комнату. – У тебя все лицо в джеме. Вот, кстати, и бекон, мадам.

Он грациозно поставил перед ней целую тарелку.

– Благодарю вас, милорд, – поблагодарила Катриона и, подцепив вилкой самый большой кусок, принялась с наслаждением жевать.

– Могу я присоединиться к тебе, Кэт?

– Если здесь хватит на двоих.

– Не беспокойся, Салли принесет и мне!

Катриона дождалась, когда служанка вернется, расставит тарелки с едой и выйдет из комнаты, и лишь потом продолжила разговор:

– Ты, как всегда, уверен в себе, да, Патрик?

– Черт возьми, Кэт! Ты и дальше намерена говорить со мной в таком тоне? Так и будешь ехидничать?

– До тех пор пока не получу то, что принадлежит мне по праву, ничего вообще не будет!

Она с аппетитом принялась за очередную лепешку, и растопленное масло потекло у нее по подбородку.

– Ты хочешь доказательств, что я не обманываю тебя?

Он едва сдерживал изумление, которое охватило его.

– Ну да, – подтвердила она спокойно. – Если угодно, можно заключить пари, но я уверена, что выиграю?

– Каковы же будут ставки, мадам?

– А-Куил против дома в Эдинбурге, но мне будет позволено самой его выбрать.

– Если выиграешь, милая.

– Непременно, – заявила Катриона, подбирая последний кусочек бекона.

Патрик расхохотался, наслаждаясь ее ничем не обоснованной самоуверенностью. Эту черту характера он раньше не знал, и она ему нравилась.

– Если мне удастся найти приличный экипаж, ты согласишься отправиться со мной на прогулку?

– Конечно. Уже несколько недель я не была на воздухе. Только вот с моими габаритами это не будет трудновато?

У Бенджамина Кира отыскались сани, привезенные из Норвегии: красного цвета, расписанные черно-золотыми узорами, – и пара вороных. Граф усадил Катриону поудобнее, укрыл несколькими меховыми накидками и, взяв в руки вожжи, повез на прогулку по городу.

Красота Катрионы Хей не осталась незамеченной. То и дело Патрик ловил восхищенные взгляды, которые кто-нибудь из прохожих бросал в ее сторону. Его это страшно злило, и он посылал в ответ такие молнии, что любители прекрасного пола спешили свернуть с дороги.

Катриона была закутана в коричневый бархатный плащ, капюшон которого, отделанный соболиным мехом, выгодно оттенял нежную кожу ее личика в форме сердечка. Несколько прядок цвета темного меда выбились из-под капюшона и восхитительно контрастировали с темным мехом. Глядя на нее, Патрик готов был согласиться на что угодно, даже на это нелепое имя для сына. Он любил эту своевольную лисицу и знал, что если позволит ей снова ускользнуть, то уже никогда не получит обратно.

– Я проголодалась, Гленкирк, – ее голос отвлек его от размышлений.

– На окраине города есть отличная таверна, милая. Можем туда заглянуть.

Он лихо завернул сани во двор «Ройял скотт» и, соскочив на землю, бросил вожжи подбежавшему служащему. Катриона запуталась в своих меховых одеяниях, и Патрик подхватил ее на руки и так, не давая ступить в глубокий снег, занес ее прямо в таверну.

– Отдельный кабинет, сэр? – спросил хозяин.

– Нет, не надо. Мы прекрасно устроимся в общем зале, если только там не слишком многолюдно.

Их устроили за столиком у окна, неподалеку от жарко пылающего камина. Патрик помог ей снять плащ. Катриона была одета в простое спадавшее свободными складками коричневое бархатное платье с кружевным воротником и манжетами. Тяжелая золотая цепь с топазами резко контрастировала с нарочитой скромностью ее наряда. Ничем не сдерживаемые волосы рассыпались по плечам.

Хозяин таверны, даже не ожидая заказа, сам принес им кубки с горячим вином, приправленным пряностями.

– Мы страшно голодны, – сказал граф. – Так что несите нам все лучшее, и побольше.

Не успели они допить вино, как появился слуга с нагруженным подносом. Первым блюдом были креветки и устрицы, сваренные в изысканном соусе из трав, свежий, только что испеченный хлеб и масло. За ними последовали артишоки в уксусе и оливковом масле и салат из капусты. Следом на столе появилась утка, запеченная на открытом огне до хрустящей корочки и политая кисло-сладким лимонным соусом, поджаренные говяжьи ребрышки, тонкие розоватые ломтики молодой баранины под розовым вином и розмарином, целиком запеченная на гриле форель и маленькие слоеные пирожки, начиненные измельченной олениной, зайчатиной и фруктами. На десерт была подана большая миска запеченных персиков и яблок, залитых взбитыми сливками и посыпанных разноцветным сахаром. Все это сопровождалось желе, засахаренными орехами и маленькими стаканчиками укрепляющего вина со специями. Катриона, которая всегда любила поесть, ничуть не стеснялась и перепробовала все, причем с таким аппетитом, что это выглядело забавно. Наконец, насытившись, она заявила:

– Что-то меня клонит в сон, Гленкирк! Отвези меня домой.

Патрик оплатил счет, поблагодарил хозяина таверны за великолепные блюда и обслуживание, и, раздав чаевые, усадил Катриону в сани. Дома Кэт сразу отправилась к себе, а Гленкирк повез сани Бенджамину Кира, а когда вернулся, Салли предупредила его, что хозяйка в своей комнате отдыхает. Патрик поднялся на второй этаж и постучал в дверь ее спальни. Получив разрешение войти, он увидел Катриону в постели, одетую в светло-голубой шелковый домашний халат.

– Похоже, я объелась, – заявила она, – так что собираюсь поспать. – Вытянув руку, она похлопала по кровати, приглашая его присесть. – Спасибо тебе за прогулку. Мне было весело.

– Мне тоже, любовь моя.

Наклонившись, он нежно поцеловал ее. В ответ она взяла его руку и положила на свой живот. Лицо его осветилось неописуемой нежностью, когда он почувствовал толчок.

– Да, любимый! Мой Джейми – сильный и здоровый ребенок, – рассмеялась Катриона.

Она сказала именно «мой», но не «наш». Патрик был уязвлен этим, но постарался скрыть свои чувства и смог бодро произнести:

– Наш Джейми, Кэт. Он ведь и мой сын.

– Нет, милорд Гленкирк. Я тебе вчера уже говорила. Этот ребенок только мой сын, а твой – бастард.

– Спокойной ночи, – негромко произнес Патрик, встал с кровати и вышел из комнаты.

Он уже был почти готов сдаться. Катриона это чувствовала, поэтому использовала любые уловки, чтобы ослабить его волю и подвигнуть к этому решению. Она знала, что он хочет ее, и это ничуть не шокировало, поскольку она не менее страстно желала его. Но пока Патрик не согласится на все ее условия и не изменит свое поведение, совместной жизни не будет. Она заснула, прикидывая, сколько еще времени пройдет, прежде чем он признает свое поражение.

Пока она спала, Патрик узнал весьма интересные факты от своего дядюшки. Аббат провел все утро в библиотеке, ожидая возвращения племянников, и был весьма доволен собой: похоже, его разговоры с Катрионой начали приносить свои плоды. Когда Патрик вошел в библиотеку, аббат спросил:

– Ну что, племянничек, когда намерены венчаться?

– Не сейчас, дядюшка. Она все еще не готова стать моей женой.

– Господи! Чего ей надо-то? Ты хоть понимаешь? Что до меня, то я наотрез отказываюсь ее понимать.

Патрик рассмеялся.

– Думаю, она не желает, чтобы с ней обращались как с движимым имуществом.

– Какая ерунда! – бросил аббат. – Кто же еще женщина, если не движимое имущество? Ведь даже эти еретики-протестанты этого не отрицают.

– Тем не менее, – продолжал Патрик, – она хочет, чтобы с ней обращались как с равной, и требует, чтобы как А-Куил, так и капиталовложения, оставленные ей бабушкой, не включали в ее приданое, а законным образом вернули ей. Пока это не будет сделано, замуж за меня она не выйдет.

Подумав с минуту, аббат заговорил:

– Моя матушка тоже считала, что женщине полагается иметь какую-то собственность, поэтому проследила, чтобы все ее внучки и правнучки получили таковую плюс некоторые капиталовложения. Сумасшедшая идея! Чепуха полная! Если Грейхейвен включает А-Куил и капиталовложения в качестве приданого Катрионы, значит, они, разумеется, принадлежат тебе.

Прослушав рассуждения дядюшки, Патрик внезапно осознал всю их несправедливость и смог понять гнев Катрионы.

– Но я обещал вернуть ей А-Куил. Кстати, она производила какие-нибудь операции со своими инвестициями или же только получала дивиденды?

– Грейхейвен что-то говорил мне по этому поводу, но я не помню что именно. Надо бы спросить в банке.

– Именно это я и собираюсь сделать, – сказал Патрик. – Но, дядюшка, если вы хотите, чтобы мой сын был законнорожденным, ничего не говорите Катрионе о нашем разговоре. Я собираюсь наведаться в банк. Если она спросит обо мне, когда проснется, скажите, что я отправился прогуляться.

Но когда Катриона Хей проснулась, ей и в голову не пришло думать о Патрике. Ее тело пронзила такая боль, что она едва не потеряла сознание, а когда попыталась подняться на ноги, почувствовала, как из нее хлынула вода. На ее крик прибежали миссис Керр и Салли. Экономке хватило пары секунд, чтобы оценить ситуацию, и она обняла Кэт за плечи, чтобы успокоить.

– Не волнуйтесь, миледи, просто ваш малыш решил, что ему пора выбираться на белый свет. Салли, девочка, принеси-ка побольше полотенец. Вам очень больно?

– Немного. Боль то появляется, то исчезает.

– Так и должно быть, – кивнула миссис Керр. – Салли! Ступай к аббату и скажи, что нам нужна его помощь: надо принести стол. А пока что, миледи, ложитесь-ка в постель.

Она помогла Кэт забраться на кровать, а Салли бегом спустилась по лестнице в библиотеку, где Чарлз Лесли спокойно дремал перед камином. Девушка осторожно тронула его за плечо.

– Сэр! Сэр!

Чарлз сонно приоткрыл глаза.

– У госпожи начались роды, сэр, и нам нужна ваша помощь. Принесите наверх стол.

От услышанной новости аббат мгновенно пришел в себя.

– Граф уже вернулся?

– Нет, сэр.

– Проклятье! Мне придется отправиться за ним и привести сюда.

Салли успокаивающе коснулась его руки.

– Милорд, сейчас в кухне находится мой младший брат. Он и приведет графа. Время еще есть. Первые роды длятся довольно долго.

– Дай своему брату вот это, – сказал Чарлз, протягивая Салли медную монету. – Когда вернется, получит еще и серебряную.

– Благодарю вас, милорд. Если вы пока побудете здесь, то я отправлю его за графом.

Она побежала в кухню, где ее десятилетний брат активно работал ложкой, расправляясь с бараньей похлебкой.

– Держи, Робби. Беги-ка в банк на Голдсмитс-лейн, спроси там графа Гленкирка и скажи ему, что его сын вот-вот появится на свет. Если служащие не захотят беспокоить графа, то скажи, что речь идет о жизни и смерти, но больше ничего не говори. – Салли дала брату медную монету и добавила: – Когда вернешься, получишь еще одну, серебряную.

Зажав в кулаке монету, парнишка схватил свою курточку и выбежал из дома.

Тем временем Гленкирк преспокойно попивал турецкий кофе и со все растущим удивлением слушал, как нынешний глава эдинбургского банка Бенджамин Кира повествовал о финансовых талантах Катрионы Хей.

– Она почти в три раза увеличила свои капиталовложения за последние два года, – подвел итог банкир.

– Безусловно, это вы подсказывали ей, что и как следует сделать, – предположил Патрик.

– Да, но это было давно. Когда ей было двенадцать лет, она написала мне письмо, в котором спрашивала, не соглашусь ли я наставлять ее в финансовых вопросах. Я начал с самого простого, поскольку не был уверен, серьезно ли она настроена и обладает ли достаточным для этого интеллектом. Чем больше я с ней занимался, тем больше она хотела знать. Она буквально поглощала знания и все понимала. Два года назад она уже могла проводить собственные операции. Около полугода она еще консультировалась со мной, прежде чем что-то предпринять, но потом действовала исключительно по своим соображениям. Она умна, чрезвычайно умна. Не буду скрывать, что порой я и сам следовал ее советам, заработав на этом кругленькую сумму!

Патрик, обескураженный этим признанием, уточнил:

– Вы хотите сказать, что, когда леди Катриона давала вам какие-то распоряжения относительно своих капиталовложений, вы следовали ее советам и тоже вкладывали туда же собственные капиталы?

– Да, милорд.

– Известно ли вам, что владелец Грейхейвена передал мне состояние леди Катрионы год назад, когда был назначен день свадьбы?

– Нет, этого я не знал, милорд, нас никто не поставил в известность. Леди Хей продолжала управлять своими активами, причем особенно интенсивно, когда оказалась здесь, в городе.

– И она продолжит заниматься этим. Ваш брат Абнер, насколько я знаю, юрист, не так ли?

– Да, милорд.

– Если он в городе, я бы хотел, чтобы он немедленно разработал договор, в соответствии с которым леди Хей немедленно возвращается вся ее собственность. И еще: она никогда не должна узнать, что мы с вами разговаривали о ее денежных операциях. Буду с вами откровенен, друг мой: леди Хей носит моего ребенка, но отказывается выйти за меня замуж, как это было оговорено год назад, до тех пор пока я не верну ей ее собственность. Естественно, я не хочу, чтобы следующий Гленкирк стал незаконнорожденным, но она так упряма, что ни я, ни мой дядя аббат не смогли ее уговорить.

– Я немедленно пошлю за братом и его помощником, милорд. Вы можете на меня положиться. Женщины, даже самые лучшие, существа непредсказуемые, а накануне родов так прямо опасные, так что будет лучше деликатно пойти им навстречу.

Пока они ожидали юриста, в комнату впустили юного Робби.

– Этот парень, – сказал служащий, – говорит, что он должен увидеть господина графа, поскольку речь идет о жизни или смерти.

– Что стряслось? – спросил Гленкирк.

– Меня зовут Робби Керр, я брат Салли. У ее хозяйки начались роды.

– Боже! – воскликнул Патрик. – Ребенок уже появился на свет?

– Нет, сэр, – немного растерялся парень. – Ведь роды только начались.

– Для своих лет ты неплохо осведомлен. Сколько тебе: девять, десять? – спросил граф.

– Десять, сэр. Дело в том, что, кроме меня, нас еще шестеро.

– Господь щедро одарил твою мать, юный Робби, – заметил банкир.

– Нет, сэр. Матушка умерла, когда рожала меня, а еще шестерых родила мачеха.

Граф побледнел, и, заметив это, банкир предложил:

– Я отправлю с мальчишкой свою жену. Она трижды рожала, поэтому сможет позаботиться о вашей леди, сэр. Не беспокойтесь: первые роды всегда длятся довольно долго, так что времени у вас вполне достаточно.

Когда Абнер Кира и его помощник вошли в комнату, банкир и Робби уходили, намереваясь найти госпожу Кира. Супруги поговорили между собой на незнакомом Робби языке, похожем на гэльский, и миссис Кира посмотрела на мальчика.

– Что ж, пошли, проводишь меня.

Дверь им открыла Салли.

– Я жена мистера Бенджамина Кира. Его светлость граф просил меня узнать, как состояние его жены.

Салли присела в книксене.

– Пожалуйста, присаживайтесь, мадам, а я позову тетю. Она сейчас как раз находится у мисс Катрионы.

Спустившись по лестнице, миссис Керр засуетилась.

– Ох, Салли, как можно было оставить гостью в прихожей? Пойдемте в гостиную, я угощу вас бренди.

– Благодарю вас, миссис Керр, – улыбнулась Энн, – но я должна спешить обратно. Его светлость, как и всякий новоиспеченный отец, сходит с ума. Как себя чувствует леди?

– Не надо волноваться. Все идет нормально. Первые роды, так что не раньше, чем через несколько часов.

– Уверена, он вернется задолго до этого, – мягко произнесла миссис Кира.

Женщины понимающе переглянулись и, не сговариваясь, рассмеялись.

Вернувшись домой, Энн Кира заверила графа, что причин для беспокойства нет. К этому времени Абнер Кира уже составил документ, который делал Катриону Мэри Хей Лесли, графиню Гленкирк, единственной владелицей А-Куила и активов, оставленных ей Джанет Лесли. Этот документ был составлен в двух экземплярах, подписан Патриком Лесли, графом Гленкирком, и засвидетельствован братьями Бенджамином и Абнером Кира. Один экземпляр этого документа должен был постоянно храниться в одном из сейфов банка, а второй взял с собой граф, спрятав под плащом, так как к ночи снегопад усилился. Теперь Катриона выйдет за него замуж, у нее не будет причин отказать.

– Еще нет, – не дожидаясь его вопроса, объявила Салли, впуская графа в дом и принимая у него плащ.

– Где сэр Чарлз?

– В библиотеке, ваша светлость.

Гленкирк быстро пересек холл и буквально ворвался в библиотеку.

– Смотри, дядюшка Чарлз, я наконец достал то, что ей нужно, чтобы выйти за меня замуж. Я сделал так, как хотела Катриона, и должен сказать ей об этом.

Не дав времени аббату даже открыть рот, он взбежал по лестнице, перескакивая через две ступени, и ворвался в спальню.

Длинный стол, покрытый сложенными в несколько слоев простынями и наклоненный к одному концу, стоял перед зажженным камином. На столе, опираясь спиной о подушки, полусидела Кэт. Граф обвел комнату удивленным взором, а миссис Керр заметила:

– Роды довольно кровавое дело, милорд. Я не хотела вконец испортить чудесный матрас и пуховое одеяло.

Патрик обошел стол и, не говоря ни слова, вложил в руки Кэт свернутые бумаги. Она сломала печать, развернула пергамент и быстро прочитала. Потом на секунду закрыла глаза, пережидая родовую схватку, а когда та прошла, подняла на него взгляд наполненных слезами глаз и негромко произнесла:

– Спасибо тебе, Патрик.

– Катриона Хей, мы с тобой были обещаны друг другу более двенадцати лет назад. В эти минуты рождается наш ребенок. Скажи, готова ли ты выйти за меня замуж? – Помолчав, он улыбнулся и продолжил: – Кроме того, этот документ выписан на Катриону Мэри Хей Лесли, графиню Гленкирк. Ты просто обязана выйти за меня замуж, чтобы получить свою собственность!

– Патрик, – произнесла Кэт, – ты выполнил обещание, но ведь это еще не все. Изменил ли ты свое отношение ко мне? Кто я для тебя?

Вопрос был непростой, и Патрик понимал, что их судьба – всех троих – зависит от его ответа.

– Ну, во-первых, Катриона Хей – умная, образованная леди и прекрасная женщина, – осторожно начал он. – Во-вторых, моя будущая жена, на что я очень надеюсь, моя хозяйка, мой друг, а также мать наших детей. В тебе заключена не одна-единственная женщина, моя милая, а много разных, и с некоторыми из них я уже познакомился.

– Патрик, – улыбнулась она сквозь приступ боли, – вот теперь я верю, что ты начинаешь меня понимать, хотя для тебя это было отнюдь не легко. Спасибо тебе.

Он был почти уверен, что теперь она согласится на брак, и почувствовал невероятное облегчение.

– Да, мой господин… моя любовь… мой дорогой друг и недавний враг! Я помню наше соглашение и выполню свое обещание: выйду за тебя замуж.

В этот момент, словно по условному знаку, в спальне появился аббат с переносным алтарем в руках.

– Прекрасно, племянница! И больше никаких глупостей! Если ты не в состоянии сама произнести брачные обеты, то это сделаю за тебя я! Не думаю, что сейчас ты сможешь встать.

– В этом нет никакой нужды, дядюшка. Если вы дадите мне пять минут и оба выйдете из комнаты, я подготовлюсь к бракосочетанию. – Она сморщилась от боли, потом выдохнула и обратилась к Салли: – Мое темно-красное бархатное платье. Ох, боже мой!

Мужчины быстро вышли, а Салли с сомнением заметила:

– Боли учащаются, миледи. Не уверена, что вам следует вставать.

– Это всего на несколько минут. Не могу же я выходить замуж лежа на родильном столе!

Новый приступ боли пронзил все ее тело.

Салли как раз помогала Катрионе сменить домашний халат на тяжелое бархатное парадное платье, когда в гостиную вошла миссис Керр.

– Милорд аббат, прошу вас, поспешите с церемонией. Схватки неожиданно участились. Новый Гленкирк может появиться на свет с минуты на минуту.

Чарлз кивнул, но в этот момент Салли высунула голову в приоткрытую дверь и оповестила:

– Миледи желает, чтобы церемония состоялась в парадном зале у камина.

Пока миссис Керр и аббат спорили, Патрик широкими шагами прошел в спальню. Дрожа от слабости, Катриона стояла, облаченная в вишнево-красное бархатное платье. Ее длинные тяжелые волосы были сколоты золотыми и жемчужными шпильками. Патрик, заметив выражение боли во взгляде, молча обнял ее. Никто не произнес ни слова. Подняв ее на руки, он осторожно вынес невесту из комнаты и быстро зашагал к парадному залу. Аббат, миссис Керр и Салли едва поспевали за ним.

Чарлз Лесли открыл молитвенник и начал церемонию. Патрик и Кэт стояли перед ним. Ее рука лежала на его руке, и всякий раз он чувствовал, как по ее телу проходит волна боли. Она ни разу не вскрикнула, и Патрик восхищался ее выдержкой.

Аббат, принимая во внимание состояние племянницы, провел церемонию очень быстро и прошипел:

– Кольцо!

Патрик подал аббату кольцо с рубином. Чарлз Лесли благословил его, вернул графу, и тот надел его на палец Катрионы. Глаза ее округлились при виде рубина в виде сердца, и она одарила Патрика благодарной улыбкой. Чарлз Лесли произнес заключительные слова и, наконец, провозгласил своих племянницу и племянника мужем и женой.

Патрик не стал ждать поздравлений, а подняв Кэт на руки, быстро понес обратно в спальню. Салли, опередив его, открыла дверь, а когда в комнату вошла и миссис Керр, закрыла ее. Обе женщины помогли Кэт снять тяжелое парадное платье и взобраться на родильный стол. Убедившись, что жене вполне удобно, Патрик подвинул кресло и сел рядом.

– Милорд, здесь мужчине не место, – недовольно произнесла миссис Керр.

– Если моя жена не возражает, я хотел бы видеть, как мой сын появится на свет.

Кэт положила ему на плечо руку и со слабой улыбкой сказала:

– Останься. Ты уже столько пропустил…

Приступы боли становились все чаще и сильнее. Все тело Кэт покрылось обильной испариной, дыхание со свистом вырывалось сквозь стиснутые зубы.

– Не сдерживайтесь, миледи, – посоветовала миссис Керр. – Кричите – так будет легче.

– Я не хочу, чтобы мой сын появился на свет под крики боли, – возразила Катриона.

– Ерунда! – бросила в ответ миссис Керр. – Он и сам закричит не хуже вас.

В ее глазах промелькнул озорной огонек.

– А почему бы вам не ругаться? По-гэльски, разумеется, чтобы он не понял.

Настоятель аббатства Гленкирк, ожидавший разрешения родов в гостиной, с удивлением услышал, как из покоев роженицы потоком полились цветистые гэльские выражения, одно забористее другого. Это продолжалось минут десять и закончилось триумфальным возгласом Гленкирка и отчаянным воплем новорожденного. Не в состоянии далее сидеть на месте, Чарлз Лесли буквально ворвался в спальню. Миссис Керр приводила в порядок Кэт, тогда как Салли обтирала кровь и слизь с вопящего младенца.

– У меня родился сын, дядя! Сын! Пятый граф Гленкирк! – кричал как сумасшедший Патрик. – Джеймс Патрик Чарлз Адам Лесли!

– Да, дядюшка, – раздался хоть и слабый, но не лишенный ехидства голос. – У него сын. Четвертый граф Гленкирк только что родил пятого. И что любопытно, совершенно самостоятельно!

– Я ни в коем случае не пытаюсь забрать у тебя пальму первенства, любимая, – во весь рот улыбнулся Патрик.

Кэт слабо улыбнулась.

– Когда же мне дадут взглянуть на чудо, которое я произвела на свет?

– Буквально через минуту, дорогая, – сказала миссис Керр, надевая на Кэт чистую, пахнущую лавандой ночную рубашку из мягкой светлой шерсти. – Вот теперь вы можете лечь в постель. Милорд, помогите графине.

Патрик осторожно поднял Кэт на руки, уложил на согретые простыни, подтянул повыше покрывало, и Салли передала новоиспеченной матери спящего запеленутого младенца.

– Боже мой, какой же он крошечный! Рождественский каплун и то побольше будет! – воскликнула Катриона, но в голосе ее, однако, звучала гордость. – У него твои волосы, Патрик.

Вдоволь налюбовавшись младенцем, Кэт с сожалением передала его миссис Керр.

– Салли уложит его в колыбельку, а вам нужно отдохнуть. Вы по-прежнему хотите сами кормить его грудью или мне поискать кормилицу?

– Нет-нет, только сама. Да, и проследите, пожалуйста, чтобы мой супруг и дядюшка как следует поужинали.

– Разумеется, мадам, – улыбнулась миссис Керр. – Не волнуйтесь.

И она повернулась, намереваясь выйти из спальни, но Кэт окликнула:

– Миссис Керр?

– Да, миледи?

– Спасибо вам, миссис Керр. За все огромное спасибо.

Экономка смущенно улыбнулась, но слова эти ее явно обрадовали.

– Для меня было огромной честью, миледи, помочь появиться на свет следующему графу Гленкирку.

Она повернулась к аббату.

– Пойдемте, сэр. Наверняка от всей этой суматохи у вас разыгрался аппетит.

Когда они вышли из комнаты, Патрик присел на край кровати, взял руку жены и поднес к губам.

– Ты безмерно горда, Катриона Лесли, и невероятно упряма, но, богом клянусь, я люблю тебя и счастлив иметь своей женой… и своим другом!

Она подняла на него свои светло-зеленые глаза, и он увидел в них смешинки.

– Не забудь про должок, Гленкирк: как только приду в себя, потребую дом в городе!

Раскатистый счастливый смех Патрика Лесли разнесся по всему дому.

Глава 11

Джеймс Патрик Чарлз Адам Лесли появился на свет 24 февраля 1576 года, а через четыре месяца Адам и Фиона Лесли, получив радостную весть, вернулись домой из Франции, чтобы стать крестными родителями мла-денца.

Чарлз Лесли без промедления организовал церемонию. К тому времени он уже больше двух месяцев находился вдали от своего аббатства, поэтому пришлось арендовать быстроходный корабль, чтобы добраться до Питерхеда. Отсюда он уже мог продолжить путь по суше и заранее предвкушал, как проведет первую ночь снова на твердой земле.

Фиону поразили изменения, произошедшие с Кэт, и она со смехом заметила:

– Кто бы мог подумать, что своенравная Катриона Лесли станет такой добропорядочной мамашей-наседкой!

Кэт усмехнулась в ответ:

– И не говори! Сама удивляюсь, но вот как-то случилось само по себе. Однако про следующего даже слышать не хочу… разве что лет через семь.

– Если Гленкирк такой же ненасытный жеребец, что и Адам, то выбора у тебя не будет.

– Я буду осторожна, – многозначительно произнесла Кэт.

– Знаешь, кузина, – заметила Фиона, вскинув элегантно подведенную бровь, – ты совсем не та, что была год назад.

– Да, за это время многое изменилось.

Теперь, когда Адам и Фиона вернулись, небольшой эдинбургский дом стал тесен для такой семьи. Адам когда-то обещал жене, что они будут путешествовать, но обстоятельства складывались так, что требовалось его присутствие в Гленкирке.

После смерти этой зимой от простуды единственного брата Эйлис Хей, Френсиса, у Джилберта Хея не оставалось других законных наследников, поэтому таковым становился Джеймс Лесли. Им с Эйлис пришлось перебраться в Хей-Хаус, чтобы научиться вести дела в поместье, пусть и небольшом.

Майкл Лесли после женитьбы на Изабелле Форбс получит ее имение, поэтому Адаму Лесли предстояло освоить азы управления, на тот случай если Патрик – не приведи господь! – умрет до того, как его сын Джеймс достигнет совершеннолетия.

– Поживете годик в Гленкирке, войдете в курс всего, а потом сможете продолжить путешествовать, – попытался успокоить молодую чету Патрик, видя, как разочарована Фиона таким поворотом событий.

Тем временем Катриона нашла в городе дом, который ее устраивал. Как и особняк Лесли, он располагался на тихой боковой улочке. В сложенном из кирпича здании имелось все, чтобы жить с комфортом. На первом этаже к просторной светлой кухне примыкали буфетная, кладовая, уборная и помещения для слуг. В другом крыле располагался зал для приемов, парадная и малая гостиные, столовая и библиотека. В доме было шесть спальных комнат, причем каждая с собственной гардеробной и уборной. Целый этаж занимали детские комнаты и помещения для няни, служанок и кормилиц.

Территория при особняке содержалась в образцовом порядке: цветник, огород и сад. Здесь же располагалась и конюшня. Когда граф выразил было свое недоумение по поводу размеров особняка, ему напомнили, сколько у него родственников. Предполагалось, что в доме Гленкирков будут останавливаться все многочисленные Лесли во время визитов в Эдинбург. К тому же следовало принимать во внимание увеличение их собственной семьи. Кэт предложила миссис Керр занять место экономки в новом доме. Переезжать в Гленкирк она не собиралась по крайней мере до конца июня, чтобы иметь возможность присутствовать при заказе мебели, но Патрик дал ей срок только до середины мая.

– Но почему бы вам с Адамом не отправиться домой одним? – запротестовала Кэт. – Мы с Фионой закончим здесь все дела и приедем попозже.

Патрик от души рассмеялся.

– Ну нет, мадам, я не намерен больше выпускать вас из виду ни на минуту. Мы вернемся в Гленкирк все вместе в середине мая, так что тебе придется поднапрячься и закончить свои дела к этому сроку. Да и какая вообще разница, когда будет обставлен наш дом: сейчас или потом?

– К вашему сведению, милорд, я не собираюсь сидеть всю зиму в сугробах Гленкирка. После Рождества, а еще лучше накануне, мне хотелось бы вернуться в город.

Патрик удивился: похоже, она собирается проводить каждую зиму в городе, – и со вздохом признал, что порой характер его жены мог быть невыносимым. Пожалуй, единственный выход – чаще делать ее беременной. Множество детских голосов не дадут ей скучать.

Все следующие недели Катриона была загружена до предела: встречи с мастерами, декораторами и продавцами, посещение магазинов и салонов. Она сама согласовала с банком порядок оплаты счетов – только после подтверждения от миссис Керр, что поставка произведена. Патрику об этом она говорить не собиралась: если граф забыл, Гленкирк-Хаус принадлежал Кэт.

Накануне их отъезда из Эдинбурга к ним в гости заехал Джордж Лесли, граф Роутс, глава клана Лесли. Братья были польщены оказанной им, самым младшим из клана, честью. Катриона, однако, осталась к этом визиту совершенно равнодушной, лишь заметила:

– Мы богаче их. Он, очевидно, решил поддерживать с нами отношения на случай, если ему понадобятся деньги.

Мужчин ее слова шокировали, а Фиону развеселили.

– Ну, ты даешь, Кэт! Впрочем, я согласна с тобой. А еще Джордж Лесли принадлежит к новой церкви, и, по слухам, его семья была причастна к убийству кардинала Битона несколько лет назад. Я, во всяком случае, ему не доверяю.

Они выехали из Эдинбурга в Гленкирк в середине мая. Граф, графиня, Адам и Фиона ехали верхом. Салли, ее сестра Люси и маленький Джеймс уютно устроились в повозке. Поскольку дороги были неспокойны, их сопровождали солдаты из Гленкирка под командованием Конелла Мор-Лесли. Ехать предстояло в сторону Абердина, и разрешения присоединиться к ним попросили несколько торговцев. Чем больше народу, тем безопаснее.

Две недели спустя они благополучно добрались до Гленкирка. Перед входом в замок выстроились едва ли не все представители клана: вдовствующая графиня Маргарет Лесли, родители и братья Катрионы, родители и братья Фионы, все Лесли из Гленкирка и Мор-Лесли из Крэннога.

Фиона не удержалась от смеха, а Катриона вполголоса произнесла:

– Боже мой, все в сборе. Похоже, нет только одного человека – нашего дядюшки аббата.

– Нет, и он здесь, просто наклонился поднять перчатку тети Мег, – давясь от хохота, пробормотала Фиона.

– О господи!

– Только, похоже, они здесь не ради нас, Кэт. Все пришли приветствовать его светлость графа Гленкирка-младшего, – прошептала Фиона, когда собравшаяся толпа двинулась к ним.

Она оказалась права. Бедный Джейми вопил от негодования, когда его, буквально выхватив у Салли, стали передавать из одних родственных рук в другие.

В конце концов Кэт не выдержала, забрала сына, успокоила и больше не спускала с рук, пресекая все возражения.

– Давайте возьму его, миледи, – предложила Эллен.

– Ни в коем случае! – бросила Кэт. – Ты слишком хорошая служанка, чтобы отдавать тебя этому карапузу. Тем более что у него уже есть няня.

Эллен с облегчением вздохнула, а Кэт повернулась к Салли:

– Забирай своего мокрого подопечного.

Новоприбывшим еще пришлось выдержать приветственный банкет, устроенный матерью Патрика, поэтому, когда за окнами стало темнеть, Кэт уже еле сдерживала зевоту. Мег Лесли негромко хохотнула и шепнула невестке:

– Полагаю, ты вполне можешь позволить себе уйти.

Катриона склонила голову к Патрику.

– Гленкирк! Должна ли я упасть лицом в десерт и уснуть, но все же досидеть до конца этого ужина?

– Хорошо, милая, ступай к себе, но я все же останусь. Давай сейчас вместе встанем, а заодно избавим остальных от необходимости ожидать конца приема.

Они поднялись из-за стола, давая тем самым сигнал тем, кто хотел уйти. Катриона вежливо извинилась перед гостями, пожелала всем спокойной ночи и поспешила в детскую.

Джейми даже не думал спать. Посверкивая глазенками, лежал на животе и посасывал свой крохотный кулачок.

– Он такой хорошенький, – с умилением произнесла Люси.

Катриона взяла сына на руки и стала укачивать, но его маленький носишко сразу задергался.

– Ну, надо же, какой смышленый малый, молоко сразу учуял, – сказала Салли.

Джейми расплакался, и Люси взяла его у Катрионы, чтобы Салли помогла госпоже расшнуровать и снять корсет. Кэт села в кресло, приняла из рук Люси сына и приложила к набухшей груди. Когда ребенок наелся и заснул, она улыбнулась, глядя на него:

– Он так быстро растет.

– Да, мадам. – Салли улыбнулась, забрала у Катрионы младенца и положила в колыбельку, прикрыв одеялом.

– Когда я смотрю на него, такого беспомощного, такого крошечного, – сказала Кэт, – просто невозможно поверить, что со временем он станет таким же громадным и самолюбивым, как его отец.

Обе служанки хихикнули, а графиня поднялась с кресла, застегнула корсаж и, пожелав им доброй ночи, быстро прошла в свои апартаменты, где Эллен уже приготовила ей ванну. Избавившись от одежды, Катриона с удовольствием погрузилась в ароматную воду. Она, привыкшая ежедневно принимать ванну, была лишена этой возможности две недели, с того момента, как они выехали из Эдинбурга.

– Эллен, передай слуге графа, Ангусу, чтобы тоже приготовил ему ванну. Не хочу, чтобы он забрался ко мне в кровать, не помывшись с дороги.

Служанка ушла выполнять ее распоряжение, а Кэт не стала ее дожидаться и тщательно вымылась сама. Выйдя из ванны, не одеваясь, она села к камину, и вернувшаяся Эллен принялась вытирать и расчесывать ей волосы. Когда наконец они высохли и заблестели, Кэт поднялась и потянулась было за ночной сорочкой, когда от двери послышалось:

– Богиня! Само совершенство!

Его взгляд ощупал каждый дюйм ее тела, и она смело смотрела на него в ответ.

Катриона повернулась к мужу.

– Ангус приготовил тебе ванну, милорд.

– Ты свежа, как утренний ветерок, любовь моя.

– А от тебя несет как из конюшни.

Он ухмыльнулся:

– Сейчас мы это исправим. Доброй ночи, Эллен.

Граф отправился к себе, а служанка, стараясь скрыть улыбку, спросила:

– Подать ночную сорочку, миледи?

– Не беспокойся, я возьму шаль.

Катриона забралась в постель и накинула на плечи теплую шерстяную шаль.

– Иди отдыхать, Элли.

– Спокойной ночи, мадам.

Оставшись одна, Катриона с любопытством прислушивалась к звукам, доносившимся из спальни Патрика. Он плескался и притом ужасно немелодично что-то напевал. Когда раздалось нечто похожее на утиное кряканье, она не выдержала и громко рассмеялась. Спустя несколько минут, не потрудившись одеться, он показался в дверном проеме, соединявшем их спальни, и бросился к ней в кровать. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, затем он заключил жену в медвежьи объятия, и она уютно устроилась у него на груди.

– Ты рада, что вернулась домой, Кэт?

– Сейчас – очень, но я не шутила, когда сказала, что хочу часть года проводить в Эдинбурге. Вскоре юный король отметит совершеннолетие, женится и заведет собственный двор. Я не хочу быть простой верноподданной, когда это произойдет.

– Нет, милая, мы не станем придворными короля Якова. Моя бабушка всегда говорила, чтобы выжить, надо держаться как можно дальше и от политики, и от королевского двора. Мы всего лишь мизерная часть нашего клана, пусть и самая богатая. Нам удавалось избегать любых перипетий только потому, что оставались в тени. И так будет всегда.

– Тогда зачем ты купил мне этот дом в городе?

– Потому что я всегда отдаю долги, мадам, – проговорил он ей на ушко и, склонившись, принялся ласкать языком и легонько покусывать вершинки ее грудей.

Соски тут же порозовели и заострились, и она, рассердившись на свое тело за столь быструю реакцию на его ласки, сердито отодвинулась.

– Я обставила этот дом на собственные средства! И что? Мне теперь нельзя побыть хотя бы в холодное время года?

– Да сможешь ты бывать там. Мы будем туда ездить каждый год, обещаю. Ты сможешь ходить по магазинам, посещать театры, навещать подруг, но придворными Стюартов мы не будем. Все прекрасно знают, что они транжиры и живут в долг. Вряд ли кто-то сможет отказать королю в займе, а уж попросить вернуть долг и подавно. За год-другой мы лишимся всех своих средств!

Он уложил ее на спину и навалился на нее всем телом.

– Но я больше не хочу говорить об этом, графиня Гленкирк. – Его золотисто-зеленые глаза опасно блеснули. – Согласна ли ты быть послушной и покорной женой, шалунья?

Ее тонкие пальцы проникли в гущу его темных волос, и, запрокинув ему голову, она медленно и умело принялась целовать его.

– Великий боже! – выдохнул Патрик, когда она на мгновение отстранилась. – Откуда?.. Я не учил тебя этому!

– Разве, милорд? – медовым голоском промурлыкала Кэт.

Ее нежный смех еще больше раззадорил его, и, ухватив ее за волосы, он прошептал:

– Издеваешься? Как только представлю, что кто-то другой хотя бы в мечтах пожелает насладиться твоими прелестями…

Она опять засмеялась, но в ее взгляде и изгибе губ явно читался вызов. В следующее мгновение с дикостью, от которой она вскрикнула, он овладел ею. Она попыталась было выскользнуть, но он не позволил. Его большие ладони ласкали ее бедра, губы лихорадочно покрывали поцелуями лицо, шею, груди.

– Патрик! – едва ли не в панике выкрикнула Катриона, чувствуя, что теряет контроль над собственным телом, но не понимая, почему продолжает сопротивляться. – Пожалуйста, Патрик!

– Нет, милая! Не надо бороться со мной. Отдайся этому, отдайся.

И она сдалась, позволила радужному вихрю, который всегда приносил такое наслаждение, закрутить ее, унести в небесные выси. Она уже не замечала больше ничего, кроме тех волн утонченной чувственности, которые одна за другой накатывали на нее, вздымая на пик наслаждения.

Позднее, внезапно проснувшись, она увидела в лунном свете, проникавшем сквозь оконные стекла, как Патрик лежит на спине, раскинувшись и тихонько похрапывая. Осторожно, чтобы не разбудить мужа, она вытянула из-под него свою ногу, повернулась на бок, и, приподнявшись на локте, принялась разглядывать спящего мужа.

Как же он красив! За две недели путешествия верхом кожа Патрика местами покрылась загаром. Густые темные ресницы веером лежали на высоких скулах. Прямой крупный нос и четко очерченные губы придавали лицу монументальность античной статуи. Взгляд ее скользил по его широкой, лишенной волос груди, потом ниже, к островку между длинными мускулистыми ногами, и она отчаянно покраснела.

Ее муж необычный мужчина. С одной стороны, относился к ней как к равной и вроде бы искренне стремился понять те противоречивые чувства, которые порой возникали в ее душе, а с другой – как к рабыне. Он мог быть мягким, вдумчивым, мудрым, но порой проявлял жестокость и деспотизм. Она понимала, что муж личность незаурядная, но ведь и она сама далеко не простушка. Этот брак устроила ее бабушка, когда Кэт едва исполнилось десять лет, и она ужасно обиделась на нее. Теперь-то она понимала, что эта умная и невероятно красивая пожилая дама каким-то образом знала, что они отлично подходят друг другу.

Удовлетворенная этими мыслями, Катриона перевернулась на живот и заснула крепким сном счастливой женщины.

Глава 12

Картина домашней идиллии просто очаровывала. Вдовствующая графиня Гленкирк сидела перед натянутым на раму гобеленом и вышивала крылышки ангела. Ее двухлетний внук Джейми играл на полу около камина под бдительным присмотром Салли Керр, а сын Адам за столом тщательно проверял счета. Сам граф обсуждал какие-то дела со своим банкиром, мистером Кира, приехавшим из Эдинбурга. Две ее дочери: двадцатилетняя Джанет, которая стала женой наследника Сайтена и уже ждала ребенка, и семнадцатилетняя Мэри, обрученная со старшим сыном Грейхейвена, – усердно шили детские вещички, поскольку младенец вскоре должен был появиться на свет. Их мужья, Чарлз Лесли и Джеймс Хей, устроившись в углу зала, были поглощены игрой в кости.

Из членов семьи отсутствовали молодая графиня Гленкирк и ее кузина Фиона, но Мег знала, чем они заняты: в покоях Катрионы рассматривают и примеряют туалеты самых модных фасонов, которые Фиона привезла из Парижа. Молодые супруги Лесли на днях вернулись из путешествия, продолжавшегося целый год. Они побывали в Италии: осмотрели Рим, были приняты при дворах правителей Флоренции и Неаполя, – а также в Испании, блистали при дворе Генриха III в Париже, а затем несколько недель провели в Англии. Фиона взахлеб рассказывала обо всем этом, и чем дольше она щебетала, тем более ущемленной чувствовала себя Катриона.

Фиона, переполненная впечатлениями, не могла устоять перед искушением щелкнуть Кэт по носу. Та же чувствовала себя едва ли не заключенной в замке, где провела безвыездно два года. Ей удалось выбраться в Эдинбург всего лишь на месяц, да и то в конце прошлой зимы.

Мег, конечно, не говорила об этом своему сыну, но знала, что ее очаровательная невестка пользуется одним из способов не забеременеть, которые узнала от бабушки. Катриона хотела сначала повидать мир, а уж потом посвятить себя воспитанию маленьких Лесли. Мег сама вырастила шестерых, и Катриона ее восхищала.

С упоением поглаживая изысканные надушенные лиловые кожаные перчатки, которые Фиона привезла ей из Италии, Катриона из-под полуприкрытых век наблюдала за мужем, который собирался лечь в постель.

– Я хочу куда-нибудь съездить.

– Конечно, любовь моя, – легко согласился Патрик. – Наступит зима, и поедем в город, если мне удастся выкроить для этого время.

Он был совершенно ошарашен, когда ему в голову полетели перчатки.

– Какой Эдинбург, Патрик! Даже Фиона, жена всего лишь третьего сына, только что вернулась из путешествия по Италии, Испании, Франции, Англии! А я, графиня Гленкирк, никогда не была южнее Эдинбурга. Впрочем, могла бы не добраться и туда, если бы сама не проявила инициативу.

– Но зачем тебе путешествовать? У нас семья, ребенок…

– И что с того? Я тоже хочу увидеть мир!

– А я хочу сыновей, мадам! Пока что вы подарили мне только одного!

– И до тех пор, пока вы не покажете мне мир, не будет больше никого!

– Но это уже не тебе решать, дорогая, – заявил Патрик самодовольно.

– Да неужели? – усмехнулась Кэт. – Поговори со своей матерью, и сам все поймешь.

Патрик не стал тянуть и уже на следующий день заговорил об этом с Мег.

– Похоже, она объявила тебе войну? – рассмеялась мать.

– Но она же не может воспрепятствовать появлению детей… или все же может? – растерянно, с тревогой в голосе спросил Патрик.

– Конечно, может и делает это, сын мой.

– Но это же колдовство!

Мег снова расхохоталась.

– Ох, Патрик, не будь так наивен! В этой семье нет ни одной женщины, которая не владела бы кое-какими тайнами красоты и здоровья, которые привезла с Востока моя матушка. И я не могу винить Катриону. Я вышла замуж за твоего отца – да упокоится он на небесах, – когда мне было пятнадцать лет. Ты родился год спустя, Джеймс и Адам появились на свет с трехлетними интервалами, Майкл – спустя год после Адама, а Джанет на следующий год. Я никогда не говорила тебе, да и ты не должен никому рассказывать, но твоя самая младшая сестра Мэри появилась по чистой случайности. После Джанет я уже не хотела детей. Ты знаешь, что за двадцать девять лет, проведенных в Гленкирке, я не бывала нигде, кроме Сайтена и Грейхейвена? Как бы мне хотелось совершить путешествие хоть куда-нибудь…

На это граф ничего не ответил, пребывая в замешательстве. Его собственная мать, с такой любовью вырастившая их всех, оказывается, была не так уж счастлива. Мэри – случайность! И оглушительное известие, что Кэт способна как-то препятствовать появлению детей.

Патрик пустился в дальнейшие рассуждения. Юному королю четырнадцать лет, и, несмотря на все эти спекулятивные разговоры относительно брачного союза между королевой Англии Елизаветой и братом французского короля, Патрик был уверен, что этого брака не случится. Даже если бы он и был заключен, то женщина в возрасте сорока шести лет вряд ли смогла бы родить здорового ребенка. Так что, скорее всего их молодой король станет править как Англией, так и Шотландией.

Он прикинул, сколько времени может понадобиться на то, чтобы две страны слились в одну. Когда это произойдет, столицей станет, безусловно, Лондон, а Эдинбург окажется на задворках – второразрядный городишко в восприятии королевской династии Стюартов, известных своей короткой памятью. Тогда, возможно, придется часть года проводить в Англии, если их семья переживет это объединение. В тот же вечер он переговорил с мистером Кира о целесообразности переброски части складов в Лондон. Возможно, ему самому придется поехать туда, чтобы проверить все на месте, а значит, он сможет взять с собой Кэт и Мег.

Еще до своего бракосочетания с Катрионой Патрик побывал при дворе и был представлен королеве Елизавете. За внешней женской привлекательностью скрывалась холодная решительная правительница. Ни один мужчина не допускался к королевскому ложу, поскольку она не желала ни с кем делить королевскую власть. Сделав такой выбор, она определенно недолюбливала женщин, которые бросались в объятия своих любовников.

Хоть Патрик и хранил свои мысли при себе и никогда не позволил бы никому из своей семьи встать на чью-либо сторону, в глубине души он не одобрял заключение в темницу Марии Стюарт. Во времена ее правления ему довелось дважды побывать при дворе в Эдинбурге. Она была всего на несколько лет старше его. Будучи десятилетним мальчиком, он влюбился в блистательную Марию, и однажды она даже заговорила с ним, причем отметила их дальнее родство по линии его матери. Это была совершенно очаровательная и образованная женщина, и ее выбор в мужья Дарнли представлялся Патрику просто нелепым. Хоть лорд Ботвелл и стал причиной низвержения и гибели Марии, и Гленкирк не любил его, но он стал бы для королевы куда лучшей партией.

Елизавета завидовала Марии, и это было видно невооруженным глазом. Заключение в тюрьму шотландской королевы было актом жестокости и, по мнению Патрика, следствием каприза обиженной женщины. Он никогда не смог бы жить при английском дворе, поскольку не уважал королеву из династии Тюдоров, поэтому и побывал там всего лишь однажды.

Значительную часть своего состояния он решил перевести в Англию из тех соображений, что, когда король Стюарт начнет править большой страной от мыса Лендс-Энд до Северо-Западного нагорья, Гленкирк будет финансово независимым, и его семья сможет жить так, как ей угодно.

Ничего не сказав ни матери, ни жене, Патрик на следующее утро заперся в библиотеке с мистером Кира, чтобы обсудить возможность приобретения в Лондоне двух складов для размещения товаров с полудюжины судов. Сделка эта представлялась не слишком крупной, но следовало с чего-то начинать. Лондонский кузен банкира, Эли Кира, должен был все подготовить.

Затем Гленкирк занялся подготовкой поездки в Англию: обсудив с Бенджамином Кира все возможные маршруты, в конце концов, он остановился на морском путешествии, решив, что в это время года такой маршрут будет быстрее и безопаснее. В Лит был немедленно отправлен конный гонец с распоряжением капитану флагманского судна его торгового флота перебазироваться в Питерхед и ожидать прибытия графа. Другой конный курьер был отправлен в Эдинбург, в банк мистера Кира, с распоряжением доставить письмо в лондонское отделение, предписывающее открыть графу неограниченный кредит. Конелл Мор-Лесли с пятьюдесятью вооруженными воинами был отправлен в Англию, где, несколько южнее Лондона, должен был ожидать своего господина. Эли Кира также снял для графа дом в одном из самых престижных кварталов.

Адам Лесли стал не только управляющим поместьем Гленкирк, но и опекуном наследника. Патрик не имел намерения подвергать единственного сына опасностям столь дальней поездки. Малышу надлежало оставаться среди обожавших его нянек, в знакомой семейной обстановке. Когда все приготовления были закончены, в один из вечеров за ужином граф сообщил жене и матери, что они едут в Англию.

Серебряный кубок в руке Кэт со стуком опустился на стол.

– Ох, милорд! Мы и в самом деле едем? Когда же? Боже мой, мне нечего надеть!

Мег Лесли улыбнулась невестке и повернулась к сыну.

– Благодарю тебя, мой дорогой, но я слишком стара для путешествий.

– О нет, мадам, вы непременно должны поехать с нами.

– Да-да, – взмолилась Катриона, – пожалуйста. Вам едва за сорок, а это вовсе не тот возраст, когда сидят дома. Ну, соглашайтесь же!

– Я всегда хотела увидеть Лондон, – задумчиво произнесла Мег.

– Тогда поехали! – Кэт обхватила ладонями руки свекрови и с мольбой посмотрела в добрые глаза. – Поехали! О, как мы там повеселимся! Театр «Глобус»! «Медвежий сад»[3]! Маскарад при дворе! – Вдруг она в волнении повернулась к мужу. – Мы появимся при дворе, Патрик?

– Да, моя дорогая. Помнится, у меня там имелись знакомые, и хотя я сильно сомневаюсь, что ее величество придет в восторг при виде двух прекрасных дам, придворные наверняка будут очарованы.

– Патрик, – встревожилась Кэт. – А как же Джейми?

– Нам придется оставить его здесь, милая. Не думаю, что дальняя дорога пойдет ему на пользу.

Лицо Кэт вытянулось.

– Но я не могу оставить его здесь.

– Придется. Поездка может быть опасной. – Он с нежностью взглянул на жену. – Салли и Люси будут заботиться о нем, а Фиона и Адам на время заменят ему родителей. Нас не будет всего несколько месяцев.

Искушение оказалось непреодолимым, и Кэт, обнимая мужа, наконец приняла решение:

– Джейми остается, а я еду. Спасибо тебе, Патрик.

Хоть она и жаловалась на бедность своего гардероба, сундуки с ее вещами вполне могли заполнить целую повозку, так что Патрику пришлось проявить твердость.

– По одному сундуку на каждую. Если что-то понадобится, купим в Лондоне, а заодно и обновим вам гардероб.

Такое решение привело его женщин в восторг.

В Питерхед они въезжали теплым солнечным днем, напоенным ароматом зелени и цветов. В небольшой бухте на рейде стояла, покачиваясь на якорной цепи, шхуна под названием «Отважный Джеймс». До судна они добиралась в шлюпках, которыми управляли матросы. Кэт подняли на борт шхуны в боцманском кресле, и она не выказала никакого неудовольствия, а вот Мег была от этого не в восторге.

Путешествие прошло без каких-либо неожиданностей, от морской болезни никто не страдал, никаких судов они не встретили, пока не вошли в устье Темзы и не направились вверх по течению к Лондону. Здесь произошла неожиданная встреча. С капитанского мостика судна явно пиратского вида Патрика окликнул молодой человек с бородой и усами.

Всмотревшись в него, Гленкирк во весь голос рассмеялся и воскликнул:

– Кого я вижу? Рэли![4] Ты никак стал пиратом?

– Боже мой! Возможно ли такое? Гленкирк! Какими судьбами?

– Давай, бунтовщик чертов, прыгай ко мне! Выпьем по стаканчику.

Несколько минут спустя англичанин, уже на палубе «Отважного Джеймса», пожимал Патрику руку.

– Ты уже был при дворе? – спросил Гленкирк.

– Нет. Для такого дела у меня нет денег. К тому же я тут малость нашкодил. Французские суда – легкая добыча. Сейчас я собираюсь отправиться в Ирландию. Возможно, тогда, если у меня в карманах заведется золотишко или удастся чем-нибудь прославиться, попытаюсь представиться королеве. Ты же знаешь, я простой парень из Западной страны[5], Патрик. Пока что я могу похвастаться лишь тем, что прихожусь внучатым племянником старой гувернантке королевы Кейт Эшли и леди Денни, но этого недостаточно, чтобы быть представленным ко двору.

Патрик усмехнулся.

– Пойдем, честолюбивый черт! Я хочу познакомить тебя со своей женой и матерью.

Постучав, они вошли в капитанскую каюту, прекрасно оборудованное помещение с широкими окнами, позволявшими обозревать морское пространство вокруг судна. Мег поднялась им навстречу.

– Мама, это мистер Уолтер Рэли! – озорно улыбнувшись, представил гостя Патрик. – Он, кстати, внучатый племянник леди Денни.

Пиратского вида молодой человек широко улыбнулся и склонился к руке Мег.

– К вашим услугам, мадам.

– А это моя жена Катриона, графиня Гленкирк.

Рэли отпустил руку Мег и впился восхищенным взором в Кэт.

– Боже мой! Такой может быть любовница короля, да и то если ему здорово повезет, но только не жена!

Все рассмеялись, а Катриона, лишь немного покраснев, спокойно ответила на комплимент:

– Увы, должна разочаровать вас, мистер Рэли. Я и в самом деле графиня Гленкирк, и не только жена, но еще и мать.

Склонившись к ее руке, Рэли вздохнул:

– Лицезрея такое совершенство и не надеясь отыскать подобную вам, я предпочту остаться холостяком, мадам.

– Рэли, вы самый очаровательный повеса. Опасаюсь за добродетель всех девиц вашей Западной страны, – рассмеялась Катриона, мягко высвобождая руку из его ладони.

Кэт и Мег жадно слушали рассказ Рэли, оказавшегося настоящим кладезем сплетен и всевозможных забавных историй. Был он также в курсе насчет последних мод, поскольку и сам следил за новинками и слыл самовлюбленным щеголем.

Увы, увлекательная беседа была прервана капитаном судна, который доложил, что прилив достиг своего максимума и вскоре сменится отливом. Если не войти в устье реки немедленно, придется ожидать следующего прилива еще двенадцать часов, стоя на якоре. Рэли поднялся из кресла, и, поцеловав дамам руки, галантно попрощался. Гленкирк проводил его на палубу и при расставании выразил надежду увидеть Рэли при дворе еще до возвращения в Шотландию. Вскоре, поймав парусами попутный ветер, «Отважный Джеймс» вошел в Темзу и двинулся вверх по течению.

Глава 13

То, что Елизавета Тюдор отметила в свой сорок седьмой день рождения, безжалостно подтверждало зеркало. Однако она все еще королева. И хотя весь двор отлично знал, что у нее как не было, так и нет намерений выходить замуж, претендентов на ее руку и сердце не стало меньше. Ее постоянно окружали изысканные джентльмены самых известных фамилий, осыпая цветистыми комплиментами, так что появление очередного вряд ли смогло заинтересовать.

Красота шотландского графа Гленкирка была иной – какой-то дикой. Большинство придворных кавалеров носили усы, бороды, от них за версту несло самыми дорогими ароматами. Граф же, чисто выбритый, источал мужество и чистоту. Он был так высок, что возвышался над самыми заметными мужчинами на несколько дюймов, хорошо сложен, с чистой загорелой кожей и темными вьющимися волосами. Взгляд его золотисто-зеленых глаз завораживал. Помимо всего прочего он был хорошо образован, а королева терпеть не могла невежд. При всем этом граф не угодничал, не пытался ее очаровать, чем выгодно отличался от ее придворных. Наверняка он никогда не согласился бы стать одним из ее фаворитов, хотя его вежливая холодность и произвела на нее впечатление.

Королева сразу же вспомнила гордого графа, хотя после его первого появления при дворе и прошло несколько лет, и был он тогда всего лишь лорд Патрик. Преклонив колено, он поцеловал грациозно протянутую руку королевы, но его светло-зеленые глаза, в глубине которых поблескивали золотистые искорки, не отрывались от ее лица.

– Ваше величество… – глубоким бархатным голосом произнес Гленкирк, поднимаясь с колен.

Елизавета порадовалась, что ее трон стоял на возвышении, но даже в таких обстоятельствах их глаза оказались почти на одном уровне. Это несколько раздражало королеву, которая предпочитала смотреть на обожающих ее придворных со значительной высоты.

– Итак, шотландский плут, ты наконец-то вернулся, – прищурившись, произнесла Елизавета.

– Да, ваше величество.

– И какими же такими важными делами ты занимался все это время, раз не нашел возможности посетить нас?

– Всего лишь женился и стал отцом, мадам.

Несколько самых юных придворных захихикали, посчитав, что из-за своей прямоты граф потерял все свои шансы на особое отношение королевы.

– И как долго вы уже женаты, милорд?

– Два года, ваше величество.

– А сколько лет вашему сыну?

– Два года, ваше величество.

Глаза Елизаветы округлились от удивления, а уголки рта задергались.

– Бог мой, Гленкирк! Только не говорите, что были застигнуты разъяренным отцом.

– О нет, мадам! Я был помолвлен со своей женой еще в пору отрочества.

За этим скрывается какая-то тайна, подумала Елизавета, но, безусловно, не для ушей ее двора, и так уже погрязшего в сплетнях. Пусть себе строят догадки. Она встала.

– Пойдемте, Гленкирк. Мне хочется выслушать вашу историю без посторонних ушей.

Пройдя через толпу придворных, королева привела Патрика в небольшую приемную.

– Давайте без церемоний, граф. Садитесь. – Она села первой, наполнила два бокала вином и, пододвигая ему один, сказала: – А теперь, Гленкирк, рассказывайте.

– Кэт было четыре года, а мне тринадцать, когда нас обручили.

– Кэт? – переспросила королева.

Патрик улыбнулся.

– Катриона, ваше величество. Это на гэльском – Катерина.

– А… Но как получилось, что вашему сыну столько же, сколько браку? – вернулась королева к тому, что ее больше всего интересовало.

– Между нами произошла размолвка, и она сбежала за три дня до венчания.

Глаза королевы расширились от удивления, она хихикнула:

– Похоже, вы заполучили в жены упрямую девицу, а, милорд?

– Да, мадам, вы совершенно правы. Я потратил почти год, чтобы отыскать ее.

– Готова поспорить, вы совершили какую-нибудь изрядную глупость.

– Да, вы правы, – подтвердил Патрик.

– И когда же родился ваш сын?

– Примерно через час после церемонии венчания.

На сей раз Елизавета расхохоталась в голос, так что слезы выступили на глазах, она поперхнулась вином и закашлялась. Недолго думая, Патрик вскочил с кресла и похлопал ее по спине.

Придя в себя, королева сказала:

– Надеюсь, ты привез свою дикую девчонку с собой, милорд? Очень хотелось бы встретиться с ней.

– Привез, ваше величество, а также матушку, леди Маргарет Стюарт Лесли. И прошу принять их обеих.

– Конечно, приму, Гленкирк. Приводи в любое время, – дружески проговорила королева. – А скажи, твоя жена красива?

– О да, мадам, очень!

– Красивее меня? – спросила королева, и в ее вопросе Патрик услышал подвох.

– Вряд ли справедливо сравнивать красоту ребенка с красотой зрелой женщины, ваше величество.

Елизавета усмехнулась, явно довольная.

– Это первый искренний комплимент, который я когда-либо слышала.

Два дня спустя Патрик привез свою жену к королевскому двору. Когда Кэт шла через весь зал для приемов к королеве, молодые придворные дамы бросали скептические взгляды на ее слишком скромное платье, тогда как те, что постарше и поопытнее, восхищались умом графини. На королеве Англии было платье из красного бархата, отделанное лентами и золотым рюшем с кружевами. Шею и руки ее величества украшали массивные драгоценности. Графиня Гленкирк явилась на прием в длинном платье из черного бархата с белой каймой. Широкие рукава были отделаны кружевами, сквозь разрезы на них виднелись вставки из белого шелка, затканного золотыми звездами. Довольно смелое декольте обрамлял высокий, сильно накрахмаленный кружевной воротник. Шею украшали четыре длинные нити великолепного светло-розового жемчуга, а руки – одно-единственное кольцо с крупным рубином в форме сердца. Волосы, расчесанные на прямой пробор, закрывали уши, а на затылке были собраны в узел. Его покрывал изящный, обшитый кружевами чепец, из-под которого свисали серьги с розоватыми жемчужинами.

Фрейлины королевы сочли туалет графини слишком простым, но граф Лестер склонился к своей жене Летиции Ноллис и прошептал:

– Какая красотка!

Летиция недовольно фыркнула и прошипела:

– Да уж… Надеюсь, она не слишком здесь задержится!

Супружеская пара приблизилась к королеве. Изысканно взмахнув шляпой, Гленкирк отвесил низкий поклон, а Катриона присела в глубоком реверансе, а когда выпрямилась, с достоинством встретила взгляд королевы Англии. Восхищенно глядя на графа и графиню, Елизавета Тюдор на мгновение задумалась, что же она потеряла, не последовав велению своего сердца.

– Рада видеть вас при дворе, графиня.

– А я чрезвычайно благодарна вашему величеству за приглашение, – спокойно ответила Катриона.

Королева повернулась к Патрику и сухо произнесла:

– Ваша супруга и в самом деле на редкость красива, Гленкирк. В следующий раз приведите матушку, хотелось бы пообщаться и с ней. – Затем Катриона опять удостоилась ее внимания: – Надеюсь, ваше пребывание здесь будет приятным.

Поняв, что эти слова означают окончание аудиенции, Катриона опять грациозно опустилась в реверансе. Поблагодарив королеву за оказанную честь и не поворачиваясь к ней спиной, она отступила назад.

Спустя несколько дней они появились при дворе вместе с Мег, и королева приняла ее вполне доброжелательно, а после короткой беседы и вовсе прониклась к ней симпатией.

Эли Кира снял для семьи Лесли великолепный дом прямо на Стрэнде. При доме имелись большой сад и терраса, нависавшая над Темзой. Ухаживал за всем этим садовник, а перевозил их через реку собственный лодочник. Семья также располагала домом примерно в пятнадцати милях от Лондона, на случай если захочется отдохнуть за городом.

Катриона была совершенно счастлива – пребывание в столице давало такие возможности! Ей удалось уговорить Патрика сопровождать их с Мег на одно из представлений пьесы маэстро Шекспира в театре «Глобус». Ей очень понравилось, как юноши играли женские роли, но было непонятно, почему эти роли не разрешается играть женщинам. Сходили они и в «Медвежий сад», однако вид полуголодного, изъеденного молью зверя, на которого натравливали разъяренных собак, вызвал у нее исключительно отвращение.

Чета принимала множество гостей как в Лондоне, так и в загородном поместье, расположенном неподалеку от аббатства Уолтон. Приемы в их доме пользовались популярностью. Этому способствовала сама королева, поставив на их семье свою печать одобрения. Елизавета, презиравшая разряженных и распущенных придворных дам, во время их третьей аудиенции сказала Катрионе:

– Насколько я понимаю, вы получили образование.

– Да, ваше величество. Моя прабабушка считала, что это необходимо. Шанс получить образование был предоставлен всем ее наследницам по женской линии. Одни его использовали, другие не стали утруждаться. Мне посчастливилось учиться, однако достичь уровня вашего величества я не смогла.

– Вы знакомы с математикой?

– Немного, ваше величество.

– Занимались музыкой?

Катриона кивнула.

– Знаете языки?

– Да, мадам.

– Какие именно?

– Гэльский, латынь, неплохо говорю на французском. Могу объясниться на фламандском, итальянском, немецком, испанском и греческом.

Королева кивнула и внезапно заговорила на фламандском, а на середине фразы перешла на латынь. Катриона ответила на французском, перешла на греческий и закончила на испанском. Елизавета пришла в такой восторг, что расхохоталась и даже ущипнула Кэт за щеку. Популярность Гленкиркам этим жестом была обеспечена, а слова королевы, сказанные на прощание, еще долго передавали из уст в уста:

– До чего ты милая. Не знаю почему, но ты мне нравишься!

В Англии Кэт удалось обзавестись подругой – вообще первой подругой за пределами семейного круга. Летиция Ноллис, прекрасная графиня Лестер, была старше Кэт и два года тому назад тайно вышла замуж за Робина, любимейшего фаворита королевы. Спустя полгода их тайна вышла наружу, и Летиция, двоюродная сестра Елизаветы, была отлучена от двора и находилась в жесточайшей опале. Разрешение снова бывать при дворе она получила совсем недавно.

Даже сейчас ей приходилось принимать строжайшие меры предосторожности, и загородный дом Лесли был одним из тех немногих мест, где Летиция могла встречаться с мужем, не вызывая раздражения королевы. Катриона любезно предоставила комнаты для свиданий наедине, в то время как королева, давая волю своей ревности, отказывала им даже в этом.

В делах у Патрика наступил некоторый перерыв, поскольку складов, которые можно было бы купить, не нашлось, и Эли Кира приобрел для них участок земли у реки. Пришлось организовать конкурс среди лондонских строителей для возведения двух складских зданий и примыкающих к ним причалов. Патрику пришлось задержаться в Лондоне, чтобы контролировать строительство. Мег уже была сыта Лондоном по горло и предпочла вернуться домой.

Для сопровождения матери в Гленкирк Патрик выделил половину своих вооруженных охранников. Кэт хотела, чтобы, возвращаясь обратно, они взяли бы с собой Джейми, поскольку приближалось лето. Патрик не поддержал ее и настоял на том, чтобы Джейми остался в Гленкирке, и предложил Кэт вернуться домой вместе с его матерью, если пожелает.

– Ага, а ты будешь тут играть роль собирающей мед пчелки среди всех этих английских роз? И не надейся, милорд!

– Ревнуешь, милая? – спросил он ехидно.

– К твоим обожательницам? – мило проворковала Кэт. – Они беспокоят меня не более, милорд, чем мои воздыхатели – тебя.

Ее глаза и губы дразнили его, и Патрик в который раз подумал, – что ему повезло заполучить в жены такую красавицу. Он заключил ее в объятия и страстно поцеловал. Прижавшись к нему всем телом, она ответила со всей страстью, на которую была способна, и подумала, что если когда-нибудь застанет с другой женщиной, то убьет его. Если бы он смог проникнуть в ее мысли, то почувствовал бы себя польщенным. Сам же он просто ненавидел придворных любезников, смотревших на нее с нескрываемым вожделением. Даст бог, через два-три месяца они смогут отправиться домой.

Однако всем этим планам не суждено было сбыться. После Рождества Кэт поняла, что беременна, а вскоре у нее случился выкидыш. Совершенно подавленная, она впала в уныние: то и дело плакала, почти ничего не ела, спала урывками и никого не хотела видеть, даже Летицию. В конце концов Эллен воззвала к Патрику:

– Единственный способ привести ее в чувство – это привезти сюда Джейми.

– О боже, женщина! – воскликнул граф. – На дворе январь, вокруг сугробы, дорог нет, да и Конелл только что вернулся!

– Пошли его обратно, только одного: так он доберется быстрее, – и он привезет Салли с ребенком. Не тревожьтесь, милорд! Салли выросла на границе, поэтому держится в седле как солдат. А сегодня же, до отъезда Конелла, отправьте гонца, Хью вполне сможет доставить Салли и ребенка в Эдинбург.

Хоть все в нем противилось этому, Патрик все же решил последовать совету Эллен. Как только Конелл отправился в путь, граф сообщил новости жене. Кэт сразу же повеселела, опять обрела аппетит. Спустя три с половиной недели, когда в Лондон прибыл Конелл и привез ее сына, она стала почти прежней. Схватив сынишку в объятия, она принялась покрывать его такими страстными поцелуями, что он даже немного испугался и протестующе закричал:

– Мама, ну хватит же!

Неожиданно грянули морозы, снегопады следовали один за другим, сопровождаемые ледяными ветрами. Строительные работы пришлось приостановить до весны. Дальше – хуже. В начале лета в Лондоне началась эпидемия чумы, и все семейство Лесли с домочадцами спешно отправилось за город. К тому времени, когда эпидемия пошла на спад и появилась возможность вернуться в город, уже наступила осень, так что им пришлось провести в Англии еще одну зиму.

С наступлением весны 1582 года Катриона узнала, что снова беременна. Дочь появилась на свет 7 сентября и была названа Элизабет – в честь королевы, – потому что ухитрилась родиться в день сорокавосьмилетия ее величества. Королева пожелала стать крестной матерью новорожденной уже на пятый день после ее появления на свет. Перепуганный священник Римской католической церкви не осмелился противоречить желанию королевы. Кроха Элизабет получила в подарок от крестной матери дюжину серебряных кубков, инкрустированных аквамаринами и покрытых выгравированными гербами рода Лесли.

Малышка Бесс появилась на свет в загородном доме, а уже месяц спустя, даже не увидев Лондона, отправилась домой, в Шотландию, вместе с родителями и старшим братом. Джейми было уже четыре с половиной года, и он скакал верхом на собственном пони.

Через месяц кавалькада пересекла границу Англии с Шотландией. Уже начался ноябрь, но дни по-прежнему стояли теплые. Катриона и Патрик, ехавшие верхом впереди обоза, завороженные красотой окружающих холмов, остановились полюбоваться все еще яркой листвой берез и густой зеленью сосен. От подножия холма до самого горизонта тянулась долина, подернутая светло-пурпурными сумерками наступавшего вечера. К западу от холмов располагалось имение графа Ботвелла, а впереди уже виднелся Джедбург, где они предполагали остановиться на ночь.

– Боже мой! – воскликнул Патрик. – Мне это только кажется, или даже воздух здесь пахнет иначе?

Катриона с улыбкой кивнула. И пусть предпринятое путешествие в Англию ей понравилось, лицо ее излучало радость от возвращения домой, в Шотландию.

– Мы уже почти дома, голубка, – сказал Патрик, коснувшись ее руки. – Если погода не подведет, будем в Гленкирке уже дней через десять.

Глядя на счастливое лицо жены, он вдруг подумал: «Боже мой, как же она изменилась! Я увез в Англию красивую девушку, а возвращаюсь на родину с прекрасной женщиной!»

– Не жалеешь, что пришлось оставить Лондон и королевский двор?

– Нет, Патрик, напротив, безумно рада вернуться домой.

– Но Гленкирк далеко не Лондон.

– И что? Есть же еще Эдинбург. Королю в следующем году уже исполнится семнадцать, и он, безусловно, начнет править сам, женится, и тогда мы опять сможем бывать при дворе, но уже собственном.

– Мадам, – был вынужден повысить голос Патрик, – я тебе говорил, и не раз, что не хочу связываться со Стюартами. Им нельзя доверять, они всегда всем должны. Зачем нам лишняя головная боль? И не старайся изменить мое мнение о них.

Уголки ее губ тронула ехидная улыбка.

– Как только король взойдет на престол, я непременно отправлюсь ко двору! С тобой или нет – неважно. Напоминаю вам, дражайший супруг, что дом в Эдинбурге принадлежит мне. И не для того я обставляла его и благоустраивала, не жалея личных средств, чтобы бывать там раз в год в угоду тебе, и уж точно не для того, чтобы, пока я прозябаю в Гленкирке, там жили наши родственники. Адам вот пообещал Фионе, что она непременно будет представлена королю. Не мог бы и ты сделать для меня то же самое?

Патрик не ответил, и тогда, пришпорив Бану, Кэт понеслась галопом к раскинувшейся внизу долине, затянутой лиловыми сумерками.

Граф Гленкирк тоже пришпорил коня и бросился вдогонку за своей прелестной, хотя и упрямой женой.

Часть II. Король

Глава 14

Джеймс Стюарт[6], шестой из носивших это имя королей Шотландии, сидел развалившись на троне и лениво рассматривал танцующих придворных. Его особое внимание привлекала Катриона Лесли, графиня Гленкирк, супруг которой, Патрик Лесли, приходился дальним родственником монарху. Мало того что она слыла первой красавицей при дворе Джеймса, у нее была репутация одной из самых добродетельных придворных дам. Это обстоятельство не приводило Катриону в восторг, поскольку король возжелал ее. А Джеймс Стюарт обычно получал то, чего желал, причем любым способом.

Джеймс Стюарт не знал своей матери, Марии Стюарт, поскольку был брошен ею, когда она бежала в Англию. Его вырастили сменявшие друг друга воинствующие придворные аристократы-протестанты, использовавшие короля как пешку для удовлетворения собственных амбиций. Они простодушно полагали, что научили будущего монарха ненавидеть женщину, которая его родила, но их обвела вокруг пальца старая няня Джеймса.

Няня обожала Марию Стюарт, и когда один из очередных наставников юного короля позволял себе язвительное высказывание в ее адрес, старушка потихоньку рассказывала ребенку об истинном положении вещей. Рассказы эти успокаивали мальчика, вызывали сострадание и снисхождение к матери. Будучи подростком, Джеймс уже интересовался мотивами ее поступков, и хотя неизменно получал ответ, что женщина слаба, когда дело касается мужчин, не вполне это понимал.

По достижении четырнадцати лет король уже не нуждался в услугах старушки няни, но она оставалась при нем и по-прежнему окружала заботой. Наставники Джеймса посчитали, что куда дешевле держать при нем старую няню, чем нанимать целую армию горничных и служанок.

С прибытием из Франции сеньора Обиньи[7] няне прибавилось забот. К счастью, он оказался всего лишь честолюбивым политиком и никоим образом не повлиял на предпочтения Джеймса. Мужчиной юный король стал с молодой, хорошенькой умелой и здоровой куртизанкой по имени Бетти, которую сама няня для него и выбрала. Он оказался прекрасным учеником и даже превзошел в искусстве любви свою наставницу.

Бетти принадлежала к старой церкви и искренне смеялась над двуличием приверженцев нового – сурового и холодного – вероисповедания. Прослушав воскресную проповедь, где обличались грехи плоти, после обеда в тот же самый день, надев маски, они являлись ублажать эту самую плоть в ее заведение.

Джеймсу Стюарту было двадцать три года, и он был королем. И завтра он должен был жениться на датской принцессе Анне, красавице блондинке с голубыми глазами. Должно было пройти, однако, несколько недель до того, как он увидит свою шестнадцатилетнюю невесту и вступит с ней в супружеские отношения. А поскольку в брак он вступал заочно, Джеймс полагал, что и брачную ночь вполне мог тоже провести заочно.

Проблема заключалась в том, что куртизанка вряд ли могла быть достойной заменой его королевской девственной невесты, а начинать роман с какой-нибудь впечатлительной юной девицей не пристало. Наконец, взгляд его остановился на Катрионе Лесли, которая в этот момент как раз улыбалась супругу. Вот и решение! Самая добродетельная придворная дама вполне подойдет.

Не все, однако, оказалось так просто. Он уже сделал две попытки заполучить Катриону. В первый раз она приняла его слова за шутку и кокетливо напомнила, что она значительно старше. Во второй раз, осознав серьезность его намерений, она тактично заметила, что грех нарушать брачные обеты, да и желания такого нет. Она твердо сказала, что любит мужа и не намерена позорить его имя.

Другой в подобной ситуации лишь склонил бы голову и изящно отошел в сторону, но Джеймс Стюарт не был таковым. Он знал, конечно, что должен обратиться к Патрику Лесли и сообщить, что хочет его жену. Граф, глава самой молодой, но и самой богатой ветви клана Лесли, вполне мог закрыть глаза на шалости его величества, но Джеймс любил кузена и не видел причин огорчать его. Граф Гленкирк, неимоверно гордый и самолюбивый, будет, разумеется, вынужден согласиться с притязаниями короля, но их супружескому счастью с Катрионой придет конец.

Вот если Патрика Лесли убрать с дороги, тогда его жену можно было бы и принудить. Можно сделать это тайно, чтобы не нанести вреда репутации леди или не ударить по самолюбию ее мужа. Джеймс желал познать вкус того, что не приелось Патрику Лесли за девять лет, и намеревался получить это во что бы то ни стало.

Танец закончился, и разгоряченные придворные принялись утолять жажду охлажденным вином, которое принесли слуги. Джеймс непринужденно прохаживался по залу, переговариваясь с придворными и весело отвечая на подобострастные комплименты, пока не приблизился к Лесли.

– О, кузены! – нарочито восторженно воскликнул король и расцеловал Кэт в обе щеки.

– Итак, Джейми, завтра ты наконец обзаведешься женой, – сказал граф Гленкирк.

– Да, Патрик. Хотя я предпочел бы, чтобы она была здесь, а не в Дании.

– Терпение, друг мой: не успеешь оглянуться, как она окажется рядом, а затем придет время, когда тебе захочется отправить ее обратно.

Все расхохотались, а Джеймс предложил:

– Может, погостите во дворце до окончания торжеств? Я знаю, что у вас есть дом в городе, но хотел бы, чтобы вся семья была вместе со мной. Даже Ботвелл снова в фаворе.

– Конечно, с удовольствием. – Патрик улыбнулся королю. – Это честь для нас, не правда ли, родная?

– О да, милорд, – сказала Катриона и присела в реверансе.

Джеймс кивнул и, внутренне ликуя, двинулся по залу дальше. Начало положено – она под его крышей!

На следующий день с большим размахом было отпраздновано бракосочетание короля с принцессой Анной Датской. Тем же вечером, якобы по срочному делу, графа Гленкирка отправили в аббатство Мелроуз. Его супруга после восхитительного вечера, заполненного праздничными церемониями и танцами, удалилась отдохнуть в отведенные ей покои.

Эллен помогла ей раздеться и принять загодя приготовленную ванну с теплой ароматной водой. Вытертая насухо полотенцами и присыпанная душистой пудрой, Катриона протянула руки, и служанка надела на нее шелковую ночную сорочку цвета морской волны. Забравшись в постель, Кэт велела Эллен потушить свечи и пожелала спокойной ночи.

Катриона лежала без сна на плотных подушках. Постель в отсутствие Гленкирка казалась огромной. За девять лет брака они редко расставались, так что ей было непривычно спать одной. Неожиданно, уже в полудреме, она услышала негромкий звук, быстро села в постели и в ужасе увидела, как открывается потайная дверь у камина и в комнату входит Джеймс Стюарт.

– Что вы здесь делаете? – прошептала Катриона.

– Думаю, моя дорогая, вы знаете ответ на свой вопрос.

– Я закричу на весь дворец!

– Нет, вы не станете этого делать, – усмехнулся Джеймс. – Я король, и скандал меня не затронет. У вас же ситуация иная. Ваша семья серьезно пострадает, если вы публично отвергнете меня.

– Я уже говорила вам, что не буду вашей любовницей.

Графиня как могла пыталась скрыть испуг: такой настойчивости она совершенно не ожидала.

– Это, мадам, не вам решать. Сегодня я женился в отсутствие невесты и нынешней ночью таким же образом намерен вступить в супружеские права. В качестве своей невесты я выбрал вас.

– Никогда! Я никогда не уступлю вам!

– У вас нет выбора, моя дорогая, – произнес король торжествующе, сбрасывая халат, и жестко приказал: – Встань и подойди ко мне!

– Нет! Если вы возьмете меня силой, я расскажу Гленкирку!

В ее глазах заблестели слезы, губы скривились от обиды, но она оставалась самым прекрасным созданием, которое ему приходилось когда-либо видеть, а гнев делал ее самой желанной из всех женщин, которыми он обладал.

– Расскажешь Гленкирку? – повторил он с издевкой. – Если хочешь, я и сам могу, но прими во внимание, дорогая, что Патрик простит мне эту шалость, ведь я его король, но никогда не простит тебе. Так что не ломайся и иди ко мне!

Жестокая правда ужаснула ее. Если гордый супруг узнает, что ею обладал другой мужчина, тут же бросит ее. Она угодила в ловушку, как заяц в силок.

– Ублюдок! – бросила она в лицо королю.

Джеймс лишь рассмеялся:

– Ну, дорогая, с этими слухами было покончено еще до моего рождения.

Он протянул к ней руку, и, пересиливая себя, она встала с кровати. Ее светло-зеленые глаза пылали гневом, и Джеймс негромко рассмеялся, представив, как будет сопротивляться это упрямое создание, но, в конце концов, уступит ему. Времени предостаточно, так что он намеревался в полной мере насладиться нынешней ночью.

– Сними сорочку, – произнес он негромко и от души порадовался, когда она без всяких возражений повиновалась.

Отступив на шаг, король с удовольствием окинул Катриону взглядом. Его взору предстала полная упругая грудь цвета слоновой кости с крупными темно-розовыми сосками рожавшей женщины. Талия ее осталась по-девичьи тонкой, ноги – длинными, прекрасной формы, а вот бедра стали полными и округлыми. Густые волосы волнами спадали до самых ягодиц. От созерцания этой красоты король почувствовал, как в нем нарастает желание.

– Боже мой, кузина! Ты великолепна!

К его удивлению, она порозовела от смущения. Стало быть, все, что говорили про нее, истинная правда: она на самом деле не знала никого, кроме мужа, и была самой добродетельной женщиной при дворе. Пожалуй, следует достойно вознаградить ее – к примеру, сделать ее фрейлиной при его супруге. Графиня Гленкирк оказала бы прекрасное влияние на нее.

Джеймс взял ее за руку, провел через комнату обратно к кровати и, подняв на руки, положил на постель. Искушающий треугольник у нее между ног был гладким – выщипанным, как и полагалось леди, и – и соблазнял своей розовостью, а на вершине щелки чернела маленькая родинка.

– Отметка Венеры, – прошептал он, коснувшись родинки, затем склонился и поцеловал ее.

Дрожь охватила все тело Катрионы, и Джеймс довольно улыбнулся. Он намеревался взять ее быстро, чтобы, когда все будет позади, она прекратила сопротивляться. Нежно, но вместе с тем решительно он раздвинул трепещущие бедра, а когда вошел в нее, Кэт издала непроизвольный стон, глаза ее округлились. Подобно большинству мужчин из династии Стюартов, Джеймс был щедро одарен природой. Внезапность его действий сделала сопротивление невозможным, поэтому Катриона решила просто спокойно лежать, пока король не удовлетворит свою похоть.

Джеймс, однако, был слишком опытным любовником, чтобы позволить партнерше быть безответной. Умелыми движениями он разжигал страсть Катрионы, и ей приходилось прилагать усилия, чтобы не отвечать ему, заставить себя лежать неподвижно, игнорируя изощренные ласки. Вытянутые вдоль тела руки она прижала к постели, пальцы сжала в кулаки, ногти до боли впились в кожу. Сосредоточившись на этой боли, она смогла отрешиться от того, что он делал с ней, и не отвечать. Но не тут-то было: король все понял. Рассмеявшись, он завел ей руки за голову, обхватил запястья и завладел ее такими сочными, но безответными губами. Его настойчивый язык раздвинул их, потом протиснулся сквозь зубы и начал свой головокружительный танец в глубинах ее рта. Она всхлипнула от охватившей ее новой волны дрожи и уже была близка к тому, чтобы сдаться: ему удалось прорвать все линии ее обороны. Ее восхитительное тело, привычное к постоянным любовным забавам, просто не могло противостоять наслаждению. Он ускорил темп и настойчиво прошептал ей на ухо:

– Ты все равно уступишь мне.

– Никогда! – выдохнула Кэт, но голос ее дрожал.

– Дело сделано, красавица. Сдайся и наслаждайся, как это делаю я.

Катриона ничего не ответила, но он чувствовал, как она напрягает бедра, чтобы не отвечать ему. Джеймс не собирался отступать. Отпустив ее руки, он требовательно произнес:

– Обними меня.

Ее светло-зеленые глаза блестели от выступивших слез, лицо исказила гримаса боли.

– Если бы Патрик сейчас вошел сюда и увидел нас, то не стал бы выяснять, сопротивлялась ты или наслаждалась. Так не противься же, ведь я вижу, как это прекрасное тело жаждет меня! Ничто уже не изменит того факта, что я овладел тобой! Сдайся!

Она так и не произнесла ни слова в ответ, но глаза ее закрылись, из-под опущенных век побежали по щекам слезы. Уже в следующее мгновение ее руки крепко обхватили его, бедра выгнулись ему навстречу, ловя и отвечая на каждое движение. Почувствовав себя победителем, Джеймс Стюарт полностью погрузился в сладость покоренной женщины.

После того как оба вознеслись на вершину блаженства и вернулись в реальный мир, его величество, опершись на локоть, посмотрел Катрионе в лицо, но она закрыла глаза, не желая встречаться с ним взглядом.

– Вот именно такой я тебя всегда и представлял, – бархатным голосом проговорил Джеймс. – Твои веки стали пурпурными, из-под ресниц сочится влага, тело ослабло от любви, а губы распухли от поцелуев.

Нагнувшись, он нежно коснулся губами ее соска, потом другого. Вдруг она воскликнула:

– Я не прощу вам этого, Джеймс Стюарт!

Он чарующе улыбнулся.

– Ну полно! Простишь, моя сладкая. Конечно, простишь!

Приобняв ее, он начал ласкать нежные округлости. Кэт попыталась отстраниться:

– Прошу вас, сир! Вы же уже насладились. Ступайте теперь к себе.

– Но почему, моя сладкая? – Джеймс искренне удивился. – Не думаешь же ты всерьез, что один раз – это все, о чем я мечтал? Ну нет, дорогая. Впереди у нас целая ночь наслаждений.

– Ох нет! Пожалуйста, не надо!

Она попыталась вырваться из его объятий, но он удержал ее и с сожалением сказал:

– А я-то питал надежду, что, после того как закончатся наши предварительные сражения, ты отнесешься ко всему происходящему разумно. Для Патрика не будет иметь значения, сколько раз я овладел тобой: один или дюжину. У меня нет никаких сомнений в твоей добродетели, но твое тело отвечает на мои ласки, и ты не сможешь это отрицать. Почему ты так сопротивляешься? Я нежен с тобой, к тому же знаю, что хороший любовник.

– Ох, ваше величество, мне казалось, что это понятно. Я не знала никаких мужчин, кроме Патрика. Я отдалась ему до того, как мы поженились, потому что любила. Разумеется, мое тело ответило на ваши ласки, но этому тоже научил меня он. И вот сейчас пришли вы и объявили на меня свое королевское право. В постели мое тело и мое сознание всегда сливались воедино, поскольку я ложилась с мужчиной, которого любила, но вас, милорд, я не люблю. Именно поэтому не могу не сопротивляться.

– Тебе очень повезло, моя прекрасная кузина, – со вздохом произнес Джеймс Стюарт. – Вот я никого никогда не любил и совершенно не представляю, что это такое – любовь. Я вырос без материнской любви и ласки. Одним-единственным человеком, который хоть как-то проявлял ко мне нежность, была старая няня. Остальные меня просто кормили, одевали, воспитывали и учили.

– Тогда мне искренне жаль тебя, Джейми, поскольку любить по-настоящему – это и означает жить полной жизнью. Главная проблема в том, что у тебя никогда не было ничего лично твоего, но когда приедет эта маленькая королева, то будет принадлежать только тебе. А уж когда пойдут дети… Не успеешь оглянуться, а вокруг тебя уже большая семья, которую будешь любить ты и которая будет любить тебя.

– Спасибо тебе, Кэт, за то, что вселяешь в меня надежду. – Джеймс улыбнулся. – Ты настоящая придворная дама, потому что знаешь, какие слова приятны королю. Да, я жду прибытия королевы, но сейчас…

Решительно, хотя и нежно, он опрокинул Катриону спиной на подушки и, завладев ее губами, с недюжинным искусством стал целовать. Ее первой реакцией было высвободиться из его объятий, но затем пришло в голову, что король был прав: Патрик не стал бы выяснять, сопротивлялась она или отдавалась с восторгом.

Тело ее, устав сопротивляться, нестерпимо болело. Словно почувствовав ее сомнения, Джеймс перестал ее целовать, и, приподнявшись, посмотрел в глаза. Их взгляды встретились, и Кэт сказала:

– Я никогда не полюблю тебя, Джейми, и мне стыдно за то, что ты заставляешь меня проделывать, но все равно уступаю.

– Только до прибытия королевы, – напомнил Джеймс.

– Милорд, вы погубили мой брак! Скрыть от Патрика то, что были близки со мной, вы не сможете.

– Смогу, если его здесь не будет. Ни один нормальный человек не сможет, отведав такой сладости, не пожелать еще. Я отправлю Патрика с другими придворными в Данию для сопровождения королевы сюда – в Шотландию. Наша связь будет тайной для всего двора, так что твоя репутация ничуть не пострадает, как и гордость Гленкирка.

Катриона поняла, что должна довольствоваться этим, поскольку больше спорить с ним не могла.

– Благодарю вас, милорд.

В ответ король наклонился к ее вздрагивающему телу и принялся целовать, начав с пульсирующей жилки на шее. Потом его губы перебрались на грудь, на заострившиеся напряженные соски, на округлый живот, подобрались к родинке на вершине заветной щелки… Внезапно он перевернул ее на живот и, приподняв за бедра, овладел способом, о котором она понятия не имела. От неожиданности и резкой боли у Катрионы перехватило дыхание, а король хрипло произнес:

– Уверен, что здесь Гленкирк никогда не бывал.

Руки его с силой, не лаская, сжали ей груди. К ее удивлению, боль быстро прошла, и вскоре он вознес ее на вершину блаженства. Потом они лежали рядом, пока учащенное дыхание не вернулось к нормальному.

– Надеюсь, – произнес Джеймс Стюарт, – что королева не прибудет слишком быстро. Любовь моя! Ты великолепна! Ничего удивительного, что Патрик все эти годы не обращал внимания на других женщин.

Она ответила ему дрожащим голосом:

– Патрик никогда не проделывал со мной такого.

– Я знаю. Там ты оставалась девственницей. Тебе ведь понравилось это, правда, Кэт?

– Нет!

– Да! Тебе понравилось! Гленкирк обращался с тобой нежно, любовь моя. Я же научу тебя таким вещам, что тебе и не снились, в том числе тому, каким способом лучше удовлетворить меня.

Он встал с постели, наполнил их бокалы вином и подбросил дров в камин.

– Вскоре твой Патрик должен вернуться из Мелроуза, а через неделю уже будет в пути вместе с другими аристократами, чтобы встретить мою невесту и привезти сюда. Но ты не грусти, любовь моя, у нас с тобой впереди чудесный месяц, а то и два.

Глава 15

Графиня Гленкирк спокойно сидела перед зеркалом, одетая в одну лишь нижнюю шелковую юбку и блузку с глубоким вырезом, пока Эллен расчесывала ее густые волосы. Кэт Лесли дрожала от страха и не знала, что делать: Патрик уже вернулся во дворец и сразу отправился к королю доложить о своей поездке в аббатство. Когда он наконец придет в отведенные им комнаты, заметит ли какие-нибудь изменения? Она молилась, чтобы не заметил.

Уже неделю Джеймс Стюарт проводил с ней все ночи. Видит бог, она не поощряла его, а, напротив, после того, первого раза, перебралась из дворца в свой городской дом. Король без лишнего шума, но твердо приказал ей вернуться. Будучи в полном отчаянии, она поделилась своими переживаниями с деверем. Адам Лесли внимательно выслушал ее, покачал головой и сказал:

– Ничего не поделаешь, Кэт, король всегда берет то, что желает, и вот теперь он возжелал тебя.

– А может, мне уехать домой, в Гленкирк, Адам? Он же не станет преследовать меня?

Адам Лесли понимал, насколько несправедливо происходящее, но как помочь ей, не знал.

– Никто не может оставить двор без позволения Джейми, и ты это знаешь.

На краткий миг выражение лица ее стало дерзким, но Адам, словно не замечая этого, безжалостно продолжил:

– Ты не должна усугублять положение Лесли тем, что не желаешь быть любовницей короля. Он не просто выбрал тебя, но и был достаточно любезен, сохранив вашу связь в тайне. Если ты будешь сопротивляться, он нас уничтожит! Боже мой, женщина! Ты же не девственница, чтобы требовать достойную цену за свою непорочность! Тем, чего хочет Джейми, уже вовсю попользовался Гленкирк!

Эти слова были как пощечина, и ее любовь к деверю моментально превратились в ненависть.

– И что, теперь ты расскажешь Патрику?

– Нет, Кэт, не бойся, – уже мягче произнес он и после некоторых колебаний добавил: – И спасибо, Кэт, что доверилась мне. Я искренне сожалею, девочка, что не могу тебе помочь, но ты всегда сможешь со мной поговорить, когда понадобится. – Она кивнула, и Адам спросил: – Кто-нибудь еще знает?

– Только Эллен.

А верная простодушная Эллен тем временем разрывалась между двумя чувствами: муками своей госпожи и гордостью за то, что Кэт оказалась настолько изысканной, чтобы привлечь внимание самого короля.

– Если ты будешь ходить с хмурым лицом, он тут же заподозрит неладное, – так резко произнесла пожилая женщина, что Катриона аж подскочила.

– О боже, Элли! Я чувствую себя такой грязной.

Эллен отложила в сторону щетку, которой расчесывала волосы госпожи, и, опустившись на колени у ее ног, проговорила:

– Что сделано, то сделано, мадам. Перестаньте быть такой эгоисткой! Вы думаете только о себе, а надо бы о графе, о семье, о своих детях. Если хотите и дальше жить в любви и согласии, этот эпизод должен остаться для всех тайной. А если не возьмете себя в руки, тайну сохранить не удастся.

Две слезинки скатились по щекам графини. Эллен, протянув руку, вытерла их и негромко произнесла:

– Король может владеть вашим телом, миледи, но ему не суждено тронуть вашу душу.

– Как ты стала такой мудрой? – удивилась Кэт, но прежде, чем Эллен успела ответить, дверь распахнулась, и в комнату буквально ворвался Патрик Лесли. Катриона вскочила и бросилась в его распахнутые объятия. Эллен поспешила исчезнуть из комнаты, когда граф припал к губам жены. Его губы были такими жадными, а руки сильными, что Кэт взмолилась:

– Патрик! Ты меня раздавишь!

В ответ он подхватил ее на руки и отнес на кровать, потом быстро стянул сапоги и рубашку и, устроившись с ней рядом, опять заключил в объятия, спустил с плеч блузку и стал покрывать поцелуями груди.

– Я так скучал по тебе, милая, – произнес он глухо, уткнувшись лицом в теплоту ее тела.

Она устроилась в его объятиях, благодарная за то, что он вернулся обратно, и в надежде на то, что может избавить ее от дальнейших посягательств короля.

Граф поднял голову и, удивленно глядя на нее, спросил:

– Для чего это ты одевалась?

– Очередной дурацкий маскарад в честь этой датской принцессы.

– Думаю, Джеймс войдет в мое положение и не станет по нас скучать.

С этими словами он стянул с нее нижнюю юбку.

Улыбка осветила лицо Кэт и, вытянув руки, она обняла мужа.

Но Джеймс Стюарт все-таки не забыл про них и небрежно бросил графу Ботвеллу:

– Что-то я не вижу Гленкирка с супругой. Он ведь вернулся сегодня из Мелроузского аббатства.

– Меня это не удивляет, Джейми, – усмехнулся граф. – Представляю, как он набросился на нее. Будь она моей, я бы не отрывался от нее неделю. – Интригующе подмигнув, Ботвелл добавил: – Самая добродетельная дама при дворе! Какая жалость, да, ваше величество?

– Принимая во внимание моральный облик придворных дам, – резко ответил король, – я полагаю, что леди Лесли вносит в его жизнь освежающую струю. Я намереваюсь назначить ее фрейлиной моей жены.

«Ого-го, – подумал Ботвелл. – Кузен Джейми запал на прекрасную графиню, хотя и прекрасно скрывает свой интерес. Готов поспорить, что никто, кроме меня, этого не заметил».

Граф улыбнулся про себя. Поскольку Джейми был ласков с окружающими, то есть в основном с мужчинами, все считали, будто он склонен к однополым отношениям. Истина же заключалась в том, что король, которого с раннего детства воспитывали мужчины, привязывался ко всякому, кто уделял ему внимание и проявлял ласку. Стюарты были далеко не монахами, однако вплоть до последнего времени не находилась женщина, которая привлекла бы внимание короля.

Будучи романтиком по натуре, Джеймс уже почти влюбился в свою светловолосую невесту из Дании, но Ботвелл знал, что ему нужен был кто-то прямо сейчас. Если этим кем-то оказалась графиня Гленкирк, то лучшего и желать не следовало: она не имела никаких амбиций и склонности к интригам, – хотя граф считал, что королю в этом случае ничего не светило. Леди, похоже, вполне удовлетворял муж, несколько туповатый и занудный, но любящий ее красавец-лорд. Оставалось только жалеть. Катриона Лесли восхитительна и буквально создана для любви. Ботвелл никак не мог выбросить из головы мысль, что Гленкирк, пожалуй, далеко не полностью пробудил ее.

Джеймс безумно скучал на этом вечере. Если бы можно было исчезнуть, не вызвав разговоров и удивления, он бы так и сделал, позволив придворным со всеми приличествующими случаю церемониями уложить его в королевской опочивальне. Он вызвал к себе слугу, заправлявшего его покоями. Парню цены не было, поскольку был он немой, хотя и не глухой. Звали его Барра, и он был посвящен во все королевские тайны.

– Я буду в тайном проходе, – сказал ему король, – а свою опочивальню запру изнутри. У тебя есть ключ? – Барра кивнул и поднял руку с зажатым в ней ключом. – Отлично! Проследи, чтобы меня не беспокоили.

Парень опять кивнул, вышел из комнаты и занял пост у двери в королевскую спальню.

Заперев дверь изнутри, Джеймс прошел к камину и нажал на небольшой завиток на его боковой панели. Прихватив зажженную свечу с канделябра, стоявшего на каминной полке, отсчитал шесть шагов, нажал на стену и шагнул сквозь открывшееся отверстие в тайный коридор. Подождав, пока повернувшаяся дверь за ним закроется, он быстро двинулся по этому тайному ходу, пока не дошел до нужного ему места. Здесь он поставил свечу в расположенный высоко на стене подсвечник и, приподняв небольшой кожаный лоскут, припал глазом к отверстию, сквозь которое мог наблюдать за происходящим в комнате.

Патрик Лесли, обнаженный, стоял у стола, наполняя два кубка вином. Боже, подумал Джеймс, как же он красив, да и как мужчина одарен неплохо, хотя и не так хорошо, как он сам.

Вот граф вернулся к разобранной постели со скомканными простынями и разбросанными подушками. Кэт, тоже обнаженная, лениво протянула руку за бокалом. Патрик, расположившись с ней рядом, проговорил:

– Боже, голубка, мне было так тяжело вдали от тебя!

– Тогда давай отправимся домой, Патрик! Ты был прав, когда говорил, что не следует связываться со Стюартами.

– Но почему же, милая? Мне казалось, что тебе здесь нравится.

– Так и было… поначалу. Но теперь все эти люди, что живут при дворе и кормятся с него, меня пугают. Я очень хочу уехать домой вместе с тобой!

– Мы не можем, милая. Я не говорил, потому что не хотел омрачать нашу встречу, но Джейми попросил меня отправиться в Данию вместе с придворными, чтобы сопровождать в Шотландию его супругу. Я не мог отказать ему, так что через неделю мы отправляемся в дорогу.

Кэт мысленно выругалась. Ей были известны планы отослать ее мужа, но она не думала, что так скоро, и надеялась успеть что-нибудь предпринять.

– Но ведь ты можешь отправить меня домой, не правда ли?

– Я бы тоже этого хотел, любимая, но король просил оставить тебя при дворе, чтобы сделать фрейлиной жены. Джеймс высоко ценит тебя, моя милая.

Ловушка захлопнулась! Она опять в западне, приготовленной Джеймсом Стюартом! Граф поставил свой бокал и, притянув Кэт к себе, стал жадно целовать, потом, отстранившись на секунду, сказал:

– Через несколько дней я буду вынужден уехать, и увидимся мы не раньше чем месяца через два.

Его крупные ладони принялись ласкать ее груди, бедра, живот. Катриону не надо было принуждать. Она тут же со всем пылом отдалась мужу, даже не подозревая, что за их слиянием наблюдает сам король.

Джеймс не мог оторвать взгляда от сцены, разворачивающейся перед ним. Когда обнаженные фигуры мужчины и женщины замерли в финальном экстазе, Джеймс почувствовал, как напрягшийся орган у него в паху обмяк, а по ноге потекла липкая жидкость. «Не будет никакой недели. Посольство в Данию отправится сразу же, по мере готовности».

Разыгрывая из себя нетерпеливого влюбленного, Джеймс отправил своих подданных в поездку уже через три дня. Катриона поняла, почему ее муж оторван от нее так скоро, и была в ярости. Граф Ботвелл тоже догадывался о причине такой поспешности короля и только посмеивался про себя.

Подозревая, что Катриона может быть сердита на него, Джеймс в течение двух дней держался подальше от своей строптивой, непокорной любовницы. На третий день, однако, Барра будто бы в шутку преподнес розу служанке графини. Это был сигнал от Джеймса, что он появится этой ночью, и Эллен сообщила хозяйке.

– Я не приму его! – закричала разъяренная Катриона.

– Тише! – осадила ее Эллен. – Вы что, хотите, чтобы об этом знал весь свет?

Кэт, не в силах сдерживать себя, разрыдалась в голос, так что Эллен, предчувствуя скандал, отправила служанку за Адамом Лесли. К тому времени как он появился, Эллен уже удалось влить в хозяйку пару порций виски, чтобы хоть немного успокоить.

– Я покончу с собой! – драматично провозгласила графиня.

– Прекрасно, – кивнул Адам. – Это вызовет куда меньший скандал, чем открытое неповиновение королю.

– Неужели ты позволишь мне сделать это, Адам? И ты не испытываешь никаких чувств к Патрику, который любит тебя? – недоуменно спросила Катриона.

– Именно потому, что люблю брата, я и пришел к тебе. Как ты думаешь, что он будет чувствовать, когда узнает, вернувшись из Дании, что вся его собственность, в том числе и жена, которую обожает, конфискована в пользу короны? Господи боже, Кэт! Ведь король уже брал тебя! Отчего же ты так капризничаешь сейчас?

– Я не хочу быть шлюхой! – воскликнула Катриона. – Мое тело принадлежит только мне, и я имею право распоряжаться им по своему усмотрению!

– Увы, такого права у тебя нет! – гневно отчеканил Адам, изо всех сил саданув ладонью по подлокотнику кресла. – Ты одна из Лесли, и должна поступать так, чтобы не навредить семье! Черт возьми, Кэт! Я же не бесчувственный чурбан! Мне ненавистна даже сама мысль о том, что Джеймс Стюарт возжелал супругу моего брата! Но ты знаешь, что король мог изъявить свою волю самому Патрику, и он не посмел бы ему отказать. А так он хотя бы ничего не будет знать! Это твой долг перед семьей.

Никто не хотел ее понимать. Выпитое виски несколько притупило чувства, и Кэт поняла, что выхода у нее нет: король будет брать ее, когда пожелает.

– Все в порядке, Адам, – обреченно вздохнула Катриона. – Не знаю, что на меня нашло, наверное, просто скучаю по Патрику. Мы с ним никогда не расставались надолго.

Адам облегченно кивнул.

– Ну и слава богу. Тогда я могу отправиться к себе?

Кэт улыбнулась и попросила:

– Поцелуй за меня Фиону. – Адам уже подходил к двери, когда, не в силах преодолеть себя, она добавила: – И получше оберегай ее от общения с королевским двором, на случай если у Джеймса изменится вкус. Твоя жена с радостью выполнит свой долг перед семьей, ты же знаешь.

Адам поспешил покинуть покои, но язвительный смех еще долго преследовал его.

Глава 16

От виски Катриона слегка опьянела и решила прилечь, наказав Эллен разбудить ее перед ужином.

– Да, и приготовь ванну, застели постель свежим бельем и позаботься, чтобы принесли побольше дров для камина. И я хочу, чтобы доставили вино, белое и красное, а также фрукты и сыры. И обязательно марципаны. Король ведь обожает марципан.

Тем же вечером, ближе к одиннадцати, король появился в спальне графини Гленкирк. Она поднялась с кровати и медленно двинулась ему навстречу.

– Остановись!

Кэт замерла на месте, и Джеймс какое-то время услаждал свой взор видом несговорчивой любовницы. Ее восхитительное тело прикрывала ночная сорочка из тончайшего светло-зеленого шелка, с длинными развевающимися рукавами и глубоким треугольным вырезом на груди. Корсаж так плотно облегал ее упругие полные груди и тонкую талию, что казался нарисованным. Юбка, собранная в сотни мелких складок, не скрывала очертания ее жемчужных бедер и стройных ног с изящными пальчиками.

Копна волос цвета темного меда была собрана на макушке и удерживалась крошечными позолоченными шпильками с жемчужинами. Расправив плечи, вскинув голову, она смотрела на него с гордостью. Красота ее буквально сразила короля, и в первые секунды ему было даже страшно дотронуться до нее, но желание превозмогло страх, и он притянул любовницу к себе.

Взгляд его карих глаз не отрывался от светло-зеленых, а когда его руки крепко обняли ее, он почувствовал легкую дрожь ее тела. Это радовало, он посчитал эту дрожь за любовный трепет, который женщина не могла сдержать. Не разжимая объятий, он нагнулся к ней и коснулся губами ее губ, одной рукой убрал все эти позолоченные шпильки, так что волосы рассыпались по ее плечам благоухающей волной.

Руки его спустились ниже и развязали узенький шелковый пояс, стягивавший на талии ее ночную сорочку, и полы легко распахнулись, а потом легкая ткань скользнула на пол. Он проследил взглядом, как легкое облачко опустилось к ее ногам. Не говоря ни слова, Кэт перешагнула его и медленно пошла к постели. Джеймс заставил себя не торопиться, но, оказавшись рядом, не смог сдержаться, вызвав недовольство любовницы.

– Я не какая-нибудь шлюха, чтобы так набрасываться на меня!

– О, ты снизошла до разговора со мной! А я-то думал, что сердишься.

– Так и есть! Не очень-то любезно так быстро отсылать Патрика от меня.

– Моя дорогая Кэт! Я три ночи наблюдал, как ты занимаешься с мужем любовью, и больше не мог этого выносить. Не хотела же ты, чтобы я вошел через эту дверь и попросил твоего мужа подвинуться?

Ошеломленная, она не нашлась что ответить, едва не взорвавшись от возмущения: он подглядывал за ними. «Что ж, Джеймс Стюарт, когда-нибудь я предъявлю тебе счет, и он будет нешуточным».

Губы короля обхватили ее сосок и принялись жадно сосать, в то время как пальцы медленно кружили у нее между ног, лаская с изысканной чувственностью, доводя до безумия. Через несколько минут Катриона уже извивалась в его объятиях, задыхаясь от страсти.

Она намеревалась наказать его своей холодностью, но по мере того как росло ее собственное желание, Катриона осознала, что самым страшным наказанием для Джеймса будет стать самой сладострастной женщиной из всех, что побывали в его постели и попадут туда в будущем. Она навсегда погубит его для любой другой! Она понимала, что, как только юная Анна Датская прибудет в Шотландию, Джеймс посвятит себя исключительно ей, потому что хочет женщину, которая будет принадлежать исключительно ему, и мечтает о семье. Однако разве может сравниться девственница-подросток с опытной любовницей, какой была Кэт? Ее, страстную и чувственную по своей природе, хорошо обучил Патрик. Теперь ей предоставлялась возможность использовать свои чары и тем самым отомстить Джеймсу Стюарту.

Скользнув под него и обхватив руками за шею, Кэт прошептала прерывающимся от наигранной страсти голосом:

– Ах, милый Джейми! Люби меня!

Поначалу он не поверил своим ушам, но, взглянув ей в лицо, увидел сияющие глаза и зовущие губы. Джеймс, решив не подвергать сомнению выпавшее на его долю счастье, завладел этими губами. Они оказались нежными и податливыми и привели венценосного любовника в восторг.

Бедра графини открылись перед ним, все тело подалось вверх, принимая его напор, ноги оплелись вокруг его тела, и каждый раз, когда он толчками входил все глубже в нее, в такт с его движениями маленький язычок проникал к нему в рот. Король дошел до предела, и уже не мог контролировать себя, но все же сумел приостановить процесс, а через несколько минут, когда графиня нетерпеливо задвигалась под ним, ощутил новую волну возбуждения. Она снова и снова, как молитву, повторяла его имя. Король потерял голову от страсти, но и на этот раз сдерживал себя до тех пор, пока не убедился, что и она вместе с ним оказалась на вершине блаженства.

Обессиленные любовной игрой, они лежали на кровати, тяжело дыша. Наконец, он заговорил:

– Ты пугаешь меня, Кэт! Дьяволица! Обычная женщина из плоти и крови не способна доставить мужчине такое удовольствие.

– Но я способна, милорд. Вы довольны мной?

– Да, любовь моя, ты выжала из меня все соки. Ты, случаем, не применила магию?

Кэт вспомнила о приверженности его величества суевериям и с улыбкой произнесла:

– Разве что магию своего тела.

Потянувшись, как довольная кошка, она встала с кровати и направилась к буфету.

– Красное или белое, милорд?

– Красное.

Кэт наполнила два хрустальных кубка рубиновым вином и подала один королю. Потягивая напиток, Джеймс спросил:

– Это Патрик тебя всему научил?

– Кто же еще?

– И ты не знала других мужчин?

– Нет, ни одного. Я ведь по рождению Хей из Грейхейвена, из самой глубинки, так что ни с кем, кроме братьев и кузенов, не общалась.

– У тебя была большая семья?

– Почему была? Есть. У меня четверо братьев – один старше, трое младше – и родители.

– Тебе повезло, милая, – вздохнул король.

– Это лишь часть моей семьи. Не забывай, у меня муж и шестеро детей. – Катриона в упор посмотрела на короля. – Когда королева прибудет из Дании, ваше величество, я намереваюсь вернуться домой в Гленкирк. Пусть вы король, но я не позволю вам разрушить мой брак! Я люблю Патрика Лесли, люблю детей. И я скорее покончила бы с собой, чем отдалась по своей воле другому мужчине!

Он схватил ее за волосы и притянул к себе.

– И все же, мадам, вы ответили на мою страсть, и так будет до тех пор, пока меня это устраивает.

– Да, ответила, но не я, а мое тело, потому что Патрик научил его реагировать на ласки.

– Неужели все Лесли настолько хороши в постели? – спросил он не без сарказма.

– Если судить по рассказам их жен, служанок и вообще всех девок в нашей округе, то это так. Моя кузина Фиона, например, места себе не находила, пока не вышла замуж за брата милорда, Адама Лесли. Теперь образцовая жена.

– Фиона Лесли, – пробормотал, вспоминая, король. – Ну да! Знойная такая дамочка с рыжеватыми волосами, серыми глазами и кожей, подобной атласу цвета слоновой кости. Да, я видел ее, но у меня и мысли не было, что это твоя родственница. Возможно, как-нибудь я приглашу ее и займусь вами обеими.

– А что, меня одной вам уже недостаточно?

Толкнув короля спиной на подушки, Катриона поцеловала его одним из своих особых способов, затем рука ее скользнула к нему между ног. Ее умелые пальцы почти мгновенно заставили восстать его плоть, но прежде, чем он сумел подмять под себя любовницу, та взяла инициативу на себя и оседлала его. С торжеством во взгляде она смотрела на удивленное лицо короля. Не успел он остановить ее, как она принялась подпрыгивать на нем, словно верхом на лошади, сжимая коленями его бока. Ни одна женщина никогда так не обходилась с Джеймсом Стюартом. Шокированный, он пытался перехватить инициативу, но она не позволила, со смехом поинтересовавшись:

– Ну и как, вам по вкусу, когда вас насилуют, мой король?

Он так и не сумел вырваться из объятий ее сильных и горячих бедер. К стыду своему и ужасу, он почувствовал, как излил в нее свое семя. Она же распласталась на нем утомленная. Разгневанный король перевернулся, подмяв Кэт под себя, но ее глаза смеялись, а губы дразнили. Ему пришлось несколько раз шлепнуть нахалку, но это привело лишь к тому, что вожделение вновь овладело им. Он тут же вошел в нее: грубо, жестко, так что она вскрикнула от боли. Это несколько утихомирило его гнев.

– Из всех женщин, с которыми я спал, ты, Катриона Лесли, лучшая любовница, но если еще раз проделаешь со мной такое, изобью так, что мало не покажется. Я тебе не какой-нибудь придворный хлыщ, а король!

– Прошу меня простить, ваше величество, – едва слышно произнесла Кэт, но никакого смирения в ее тоне он не заметил, – просто Патрику нравится, когда мы совокупляемся подобным образом: он может играть с моими грудями, ласкать меня там, где…

– Если мне захочется помять твои сиськи, то сделаю это по-гречески, – прервал он ее, – и прямо сейчас!

– Нет, не надо, прошу вас! Я терпеть это не могу! Нет!

Теперь наступила его очередь смеяться. Он хотел наказать ее, и сообразил, как это осуществить. Она должна почувствовать такой же стыд, какой испытал он. Грубо перевернув ее на живот, он резко вошел в нее, больно стиснув прелестные груди, и ощутил удовлетворение оттого, что она плакала и пыталась выскользнуть из-под него. Когда все закончилось, упрямица выглядела куда более покорной, и Джеймс почувствовал, что он снова обрел власть над ней.

После нескольких часов сна он проснулся, взглянул на спящую любовницу и опять овладел ею, не потрудившись даже разбудить. На сей раз он был ласков с нею, а закончив, с улыбкой сказал:

– Сегодня вечером я приду позже, ближе к полуночи.

Прихватив кусок марципана с тарелки на ночном столике, он набросил домашний халат и вышел из ее спальни через потайную дверь.

Кэт, совершенно измученная, откинулась на подушки. Тело ее было настольно истерзано, что она сомневалась, удастся ли подняться на ноги и сделать несколько шагов. Уже погружаясь в сон, она подумала, что сможет продержаться еще некоторое время, а Джеймс получит воспоминания, которые навсегда сожгут его изнутри. Ни одна другая женщина больше не сможет удовлетворить его. И это станет ее местью. Однако ей не приходило в голову, что Джеймс может просто не отпустить ее от себя.

Несколько часов спустя Эллен пришла взглянуть на хозяйку, и картина, которая предстала ее взору, определила дальнейшие действия.

– Графиня сегодня неважно себя чувствует, – сказала она двум младшим служанкам. – Вот вам серебряная монета – можете сходить на ярмарку, но после обеда возвращайтесь.

Эллен закрыла дверь в покои и, вернувшись в спальню Катрионы, принялась за вязанье.

Катриона проснулась только после обеда и сразу же спросила:

– Который час?

– Начало третьего. Великий боже, миледи! Что он с вами проделывал?

– То, что тебе и не снилось, – устало буркнула Кэт. – А где Силис и Юна?

– Я отпустила их, когда увидела, в каком вы состоянии. Но скоро вернутся.

– Я хочу ванну. Горячую-горячую ванну!

– Нельзя же так уматываться каждую ночь, – укорила ее Эллен.

Катриона печально рассмеялась.

– Нельзя. Я просто не смогу. Но не бойся, Эллен. Прошлой ночью мы с королем только примерялись друг к другу. Теперь он знает мои возможности, а я – его!

Полтора часа спустя графиня Гленкирк в сопровождении шести своих вооруженных охранников выехала за город на конную прогулку, вызывая восхищение городских обывателей, которые, зная репутацию графини, показывали ее своим дочерям как пример добродетели.

Весь конец лета и начало осени Катриона служила украшением двора Джеймса. Не было ни одного придворного, старого или молодого, который не вожделел бы ее, но никому из них леди Лесли не уступала: оставалась любезной, очаровательной, грациозной и – недоступной.

Адам Лесли искренне восхищался ею, а однажды сказал:

– Запомни, никто никогда не узнает, что ты любовница короля. Патрик мог бы гордиться тобой.

– Сомневаюсь, – возразила она сухо. – Кстати, получше присматривай за Фионой: Джейми как-то упомянул о ней как о знойной девице, как бы не возжелал ее.

Адам разволновался, и это доставило ей неописуемое удовольствие.

– Когда же наконец прибудет эта королева?

Катриона, сразу помрачнев, ответила:

– Да они отправились было в путь, но попали в шторм. Насколько я знаю, их судно прибило к берегу где-то в Норвегии. Там они ждут, когда море успокоится. Ходят слухи, что все это неспроста. Джейми все больше тревожится: того и гляди сам пустится за ней.

– Оставив Шотландию? – в недоумении переспросил Адам. – Зачем? Отправил бы за ней своего главного адмирала.

– Ботвелл не поедет. Джеймс после их последней ссоры обобрал его до нитки – так что денег для подобной экспедиции у него нет.

Адам расхохотался.

– А он отважен, этот пограничный лорд! Ему даже гнев королевского кузена нипочем. Ты в самом деле считаешь, что Джеймс может сам отправиться за женой?

– Ну да. В конце концов, он хочет иметь собственную жену, а не чужую.

Катриона позволила себе улыбнуться. Именно от нее зависело настроение короля. Уже в течение двух с половиной месяцев он делил с ней ложе, и весь этот унылый период ночи его наполнялись теплом и даже ощущением безопасности. Любовница оказалась ласковой, доброй и щедрой и уверила его, что собственное брачное ложе будет столь же восхитительным. Судя по тому, что королевская династия Дании была многочисленной, королева Анна нарожает ему наследников. Подумать только, что уже через год Джеймс может стать отцом!

Чем больше расписывала Катриона радости супружества, тем сильнее Джеймс Стюарт желал соединиться со своей невестой. Когда его терпение лопнуло, король стал готовить свое правительство для работы в его отсутствие. Оставив регентом своего кузена, Френсиса Стюарта-Хепберна, графа Ботвелла, Джеймс вышел в море из Лита 22 октября 1589 года. Удача сопутствовала ему: ветер был попутный, небо голубое, спокойное, – так что до Норвегии король добрался быстро.

С отъездом короля Катрионе не было смысла оставаться при дворе, поэтому она стала думать о возвращении домой. Однако в последний момент король заставил ее пообещать, что она отправится к себе только тогда, когда королева окажется во дворце. Графиня обещание дала, но очень надеялась, что с появлением королевы избавится от внимания Джеймса. Она страстно желала Патрика, хотя порой и задавалась вопросом, одиноко ли ему там так же, как ей здесь.

Глава 17

В начале ноября Джеймс наконец добрался до столицы, где его встретили подданные, которых он отправил за королевой, и проводили до апартаментов, где разместилась датская принцесса. На громоподобный стук дверь открыл перепуганный слуга, и Джеймс Стюарт с криком, что хочет видеть свою супругу, ворвался в дом.

Узнав, что она в гостиной на втором этаже, его величество легко взбежал по ступеням лестницы и, ворвавшись в комнату, воскликнул:

– Анна, любимая! Это твой Джейми! Поцелуй меня, девочка! Я приехал забрать тебя в Шотландию!

Перепуганная принцесса вряд ли поняла, что прокричал этот похожий на дикого викинга мужчина, хотя очень прилежно изучала английский язык. С выражением явной неприязни на лице она попятилась, но тут вперед выступил граф Гленкирк и медленно, на правильном английском, сказал принцессе:

– Ваше королевское высочество, имею честь представить вам его величество короля Шотландии Джеймса Стюарта!

Принцесса тут же присела в глубоком реверансе, и это вышло у нее так мило, что король был немедленно очарован. Принцесса оказалась куда красивее, чем на портрете: с шелковистыми золотистыми волосами, небесно-голубыми глазами и бело-розовой нежной кожей. На подбородке у нее красовалась очаровательная складочка, а когда она улыбалась, рядом с уголками ее похожего на розовый бутон рта появлялись две крошечные ямочки. Она буквально олицетворяла собой свежесть и невинность, так что Джеймс сразу же вспомнил все описанные Катрионой прелести, которые сулила ему женитьба.

– Его величеству угодно поприветствовать вас поцелуем в честь встречи, ваше высочество, – продолжил граф.

Анна Датская, даже не взглянув на короля, обратилась непосредственно к Гленкирку:

– Пожалуйста, скажите его величеству, что датские леди из хороших семей не целуются с джентльменами, пока не выйдут замуж.

Снова присев в реверансе перед группой шотландских придворных, она сделала знак сопровождавшим ее дамам, и те следом за ней вышли из гостиной.

У Джеймса отвисла челюсть, и, ошеломленный, он смотрел на это действо, затем, придя в себя, крепко выругался и добавил:

– Боже! Неужели я обвенчан с этой ледышкой?

Его придворные, многие из которых уже успели узнать, что представляют собой датские дамы, не осмелились произнести ни слова. Наконец заговорил Патрик Лесли:

– Кузен, она просто растерялась, ты застиг ее врасплох, – и, думаю, она была охвачена стеснением и по-девичьи смущена. Безусловно, она предполагала встретиться с тобой в парадном одеянии, а не в том простом платье, в котором ты ее застал. Как обладатель изрядного стажа супружеской жизни, могу заверить тебя, что женщины придают большое значение своей внешности, особенно при первой встрече.

Из реплик остальных придворных можно было понять, что они согласны с графом. Несколько успокоившись, Джеймс сказал:

– Катриона шлет тебе свою любовь, Патрик. Я дал ей позволение вернуться домой, в Гленкирк, как только мы прибудем в Шотландию.

Придворные датской принцессы проводили Джеймса в другой особняк, где ему предстояло жить до официальной церемонии бракосочетания, а граф Гленкирк разыскал одну из фрейлин принцессы и попросил, чтобы нарядила свою хозяйку поэлегантнее к следующей встрече с королем.

Заочно королевский брак был заключен 20 августа в отсутствие невесты. Ныне же они были формально и официально обвенчаны пресвитерианским священником, который прибыл вместе с королем из Шотландии. Венчание состоялось в местной церкви 29 ноября. После венчания было организовано торжество для датских и шотландских аристократов. Новая королева Шотландии любила танцы и праздники больше всего на свете. Праздник получился удачным, и фрейлины королевы повеселились на славу.

Одна из них, госпожа Кристина Андерс, давно уже выделила графа Гленкирка из всей свиты шотландского короля. Впервые она увидела его в начале сентября и решила непременно его добиться. То, что он женат, не составляло для нее никакой проблемы: она и сама была замужем, причем уже в третий раз, – за мальчиком двенадцати лет.

Семнадцатилетняя Кристина Андерс была невысокого роста, с волосами цвета позолоченного серебра и темно-сапфировыми глазами и казалась миниатюрным морским божеством. В первый раз она вышла замуж за старого графа, которому нравились маленькие девочки. Овдовев в тринадцать лет, она была снова выдана замуж – на сей раз за мужчину средних лет, которому нравилось лишать невинности юных девушек (Кристина все еще оставалась девственницей). Когда от руки разъяренного крестьянина погиб ее второй муж, она быстро вышла замуж за его сына и единственного наследника, одиннадцатилетнего мальчика. Этот брак позволил ей жить своей жизнью, оставаясь при этом финансово независимой. Оставив мужа в их поместье под присмотром наставника-преподавателя, она отправилась в Копенгаген и возобновила свою дружбу с принцессой Анной, которую знала с детских лет. Естественно, когда царственные родители Анны решили выдать ее за короля Шотландии, та попросила свою старинную подругу стать одной из ее фрейлин. У Кристины и в мыслях не было не согласиться на такое предложение.

Многие пытались сделать ее своей любовницей, но она предпочитала наслаждаться свободой и отвергала какие бы то ни было постоянные связи. Со временем ее эротические предпочтения становились более изысканными.

Нельзя сказать, что граф Гленкирк не был в курсе интересов госпожи Андерс. За весь период супружества он не вступал в интимные отношения ни с кем, кроме своей очаровательной жены, но ему предстояло провести без нее долгую холодную зиму. И как бы Патрик Лесли ни любил свою жену, святым он не был, и женщина, которая столь откровенно предлагала себя, стала изрядным искушением.

Кристина, обыкновенно не пытавшаяся привлечь к себе внимание, на сей раз постаралась и выглядела на королевской свадьбе великолепно, облачившись в темно-синее бархатное платье. Ее волосы сверкали темным серебром, кожа выглядела снежно-белой. Чем больше она танцевала, тем ярче становился ее румянец. Она намеренно не обращала внимания на графа Гленкирка, и это обстоятельство весьма удивляло его. Он мог бы подыграть ей, но решил провести с ней именно эту ночь. Если избранница разочарует, он с легкостью сможет отказаться от нее, оправдав свой грех свадебной лихорадкой. С другой стороны, эта интрижка могла бы стать началом восхитительного романа.

Тщательно просчитав движения танца, Патрик в нужный момент вступил в фигуру, так что через несколько минут, когда танец закончился, Кристина Андерс оказалась напротив него. Обхватив одной рукой ее за талию, он взглянул на нее с высоты своего роста и спросил:

– Не угодно ли вина, мадам?

Она кивнула, он принес два кубка и, протянув один ей, без обиняков спросил:

– Сегодня?

Она даже не пыталась изображать непонимание.

– В котором часу?

– В одиннадцать.

Улыбнувшись, он поклонился и отошел от нее, а Кристина осталась сидеть в кресле, потягивая вино. Все оказалось так просто. Она жалела о том, что у нее нет собственной комнаты, в которой можно было расположиться с любовником, – фрейлины королевы спали в общей спальне рядом со своей госпожой. Но когда королева отойдет ко сну, она потихоньку выскользнет из комнаты и отправится к нему. Сердце ее забилось сильнее. Все в графе: внешность, манеры, самоуверенность – свидетельствовало о том, что он искусный любовник.

К ней подошла Маргарет Ольсон и негромко произнесла:

– Шотландскому жеребцу уже не терпится покрыть свою кобылку. Настало время укладывать королеву в постель.

Кристина усмехнулась:

– Какая же ты все-таки сучка, Мег! Ладно, пойдем, а то у меня сегодня свидание с лордом Лесли.

– Повезло тебе, он действительно хорош, – одобрила Маргарет выбор подруги. – А я вот никак не могу решить, с кем переспать – с лордом Хоумом или с лордом Греем.

– Проведи эту неделю с одним, а следующую – с другим. Скоро они все равно отправятся в свою Шотландию, а мы – домой.

– Я – нет, – со вздохом сказала Маргарет. – Мне предстоит сопровождать королеву, она сама попросила меня об этом несколько минут назад. Кстати, собирается просить о том же и тебя. Так что будь понежнее со своим любовником, если хочешь продолжения в Шотландии.

– У него там жена.

– Я знаю. Слышала, как шотландцы говорили, что она красивая и своенравная. Они между собой зовут ее добродетельной графиней.

Хихикая, обе фрейлины поспешили в апартаменты своей госпожи. В вихре развевающихся юбок королева Анна и ее свита выбежали из зала с криками, преследуемые группой молодых людей. Оказавшись в безопасности королевских апартаментов, фрейлины повалились на пол, не в силах устоять на ногах от безудержного хохота. Графиня Олафсон, в свои двадцать четыре года поставленная старшей над ними, попыталась навести хоть какой-нибудь порядок:

– Дамы, дамы! Его величество вот-вот придет сюда, а нам надо еще очень много сделать. Карен, встань снаружи у двери на страже. Как только увидишь, что король идет сюда, скажешь нам. Инге и Ольга, займитесь постелью. Маргарет и Кристина, помогите мне раздеть ее величество.

Вся компания дружно принялась за дело: стала готовить комнату и юную королеву к появлению ее страстного жениха. Надушенные простыни были согреты, королева освобождена от парадной одежды и облачена в одну лишь тонкую ночную сорочку белого шелка с вышивкой серебряными и золотыми нитями. Пока Маргарет и Кристина укладывали в гардероб парадное платье, графиня Олафсон усадила юную королеву в кресло и принялась расчесывать щеткой ее золотистые волосы.

Внезапно в комнату ворвалась стоявшая на страже Карен.

– Они идут сюда, ваше величество! Король со свитой уже близко!

Королеву поспешили переместить на кровать, и она уселась, опираясь спиной на подложенные тугие подушки, с наполовину завитыми волосами, красная от смущения и немного испуганная. Дверь распахнулась, и разгоряченная вином и событиями толпа шотландских и датских придворных не то внесла, не то просто втолкнула в комнату короля.

– Ваше величество… его величество! – заплетающимся голосом произнес пьяный лорд Грей.

– Посмотрите, джентльмены, – триумфально возвестил Джеймс Стюарт. – Моя милая Анна ждет меня в супружеской постели, как и подобает доброй жене! Разве для нас это не предвестник хорошего брака?

Фрейлины королевы захихикали, а свита увлекла своего короля за ширму, там его величество раздели и облачили в шелковую ночную рубашку. Затем ему помогли подняться на кровать, и он сел в постели рядом с юной королевой, пока слуги обносили присутствующих кубками с вином. Все выпили за здоровье короля и королевы и, наконец, с добродушными шутками и смехом удалились, оставив новобрачных одних.

В наступившей тишине король повернулся к своей юной жене и попросил:

– А теперь, мадам, я хотел бы получить тот поцелуй, о котором просил вас три с половиной недели назад.

Смущенно Анна потянулась нецелованными губами к мужу. Завладев ее ртом, он настойчиво стал усиливать нажим, вынудив опуститься на подушки. Затем, распахнув ее ночную сорочку, он впился радостным взглядом в свежее девственное тело, которое никому еще не принадлежало, а теперь будет его собственностью. Анна что-то невнятно пробормотала, слабо протестуя, когда он стал целовать и ласкать ее. Хоть в нем и нарастало желание, она просто лежала, закрыв голубые глаза и уступая его домогательствам.

На самом деле ей нравилось то, что Джеймс проделывал с ней, ей было приятно ощущать, как по спине вверх-вниз бегают мурашки, а где-то внутри все трепещет. Она спрашивала себя, должна ли сделать что-то такое, что заставило бы Джеймса испытать те же чувства, которые испытывала она. Анна решила, что спросит об этом позднее, когда получше узнает его.

Приподняв и посадив ее в постели, он стянул с нее ночную сорочку и бросил на пол, затем разделся сам. Глаза Анны округлились от невиданного доселе зрелища. Между ног у мужа она увидела массу рыжеватых волос и торчащий из центра огромный орган, живший своей собственной жизнью, то поднимавшийся, то слегка опускавшийся и при этом нацеленный прямо на нее. Вскрикнув и закрыв глаза руками, королева отпрянула.

Джеймс не мог скрыть удивления.

– Но ведь я еще не ввел его в тебя, Анна, любовь моя.

– Ввести это в меня? – в ужасе повторила она дрожащим голосом. – Но зачем?

На лице короля появилось выражение легкого раздражения.

– Неужели тебе ничего не говорили о супружеских обязанностях, Анна?

– Мне говорили, что я должна во всем подчиняться моему господину.

Короля это несколько обнадежило.

– И это правильно, любимая. – Он приподнял ладонью свое естество и продолжил: – Вот мой мужской корень, а у тебя между ног есть сладкое отверстие, куда я должен его ввести. Тебе понравится, дорогая, обещаю, хотя и не сразу. Ты испытаешь восхитительные ощущения.

Королю еще не приходилось никого лишать девственности, но его воображение уже было распалено, и он отнюдь не собирался позволить этой глупой девчонке все испортить.

– И мне будет больно? – уточнила Анна, выудив из глубин памяти разговоры своих старших сестер.

– Да, – бросил он небрежно, – но только в самый первый раз, голубка.

– Нет! Я боюсь боли и не хочу, чтобы ты всовывал в меня эту ужасную штуку.

Она указала пальцем ему между ног и передернулась от неприязни. Джеймс даже немного растерялся.

– Но ведь я твой супруг и это мое право!

Ее пухлые розовые губки надулись, и она твердо повторила:

– Нет!

Во взгляде короля промелькнуло коварство, и, устроившись в постели, он беспечно произнес:

– Очень хорошо! Тогда мы будем просто лежать, обниматься и целоваться.

– Да, это мне нравится! – радостно согласилась юная королева.

Джеймс заключил супругу в объятия, стал целовать, опытно ласкать ее, и скоро она задрожала у него в руках. Еще до того, как она поняла, что происходит, он возлег на нее и, направив свой орган куда нужно, резко вошел в нее. Ахнув, она забилась под ним, пытаясь сбросить с себя, но добилась совершенно противоположного: он проник еще глубже. Анна вскрикнула от резкой боли, но Джеймс закрыл ее рот своим и продолжил ритмичные движения, не обращая никакого внимания на теплую влагу, стекающую по внутренней стороне ее бедер.

Когда боль немного утихла, Анна почувствовала, что ей нравится происходящее. Внезапно ее охватил гнев на супруга, так вероломно поступившего с ней, но тут его тело напряглось, несколько раз дернулось и обессиленно обмякло в постели. Анна почувствовала странное разочарование. В тишине, которая последовала за этим, часы на каминной полке пробили одиннадцать раз.

В другом крыле дома, в апартаментах графа Гленкирка, было светло от обилия свечей как в прихожей, так и в спальне, ярко полыхало пламя в камине. Патрик чувствовал себя виноватым, и, пригласив миссис Андерс, в глубине души признавал, что вполне мог бы ограничиться умелой шлюхой. Услышав, как у него за спиной открывается дверь, он все же испытал радость и, обернувшись, пригласил:

– Заходите, миссис Андерс.

На ней было то же самое платье, и в отблесках пламени она выглядела восхитительно.

– Может, составишь мне компанию? Предлагаю выпить по бокалу вина. У меня есть чудесное белое – изысканное и сладкое.

Его взор нежно ласкал ее фигуру.

– Благодарю вас, милорд, – негромко сказала Кристина и остановилась рядом с его креслом.

Патрик наполнил кубки, протянул один ей, и они молча выпили. Потом он опустился в кресло и, взяв ее за руку, притянул к себе на колени.

– Не надо стесняться, маленькая Кайри, расслабься.

– Как вы назвали меня, милорд?

– Кайри. На гэльском твое имя произносится как «Кайристиона». Кайри – это просто нежнее.

Она уютно свернулась клубочком у него на коленях, и он спросил:

– Сколько же тебе лет?

– Семнадцать, милорд.

– Боже, а мне тридцать семь! Я тебе в отцы гожусь.

– Но ты же мне не отец, – прошептала прелестница, еще плотнее прижимаясь к нему.

Склонив голову, он начал страстно ее целовать, и она произнесла:

– Я пришла затем, чтобы ты полюбил меня.

Отстранившись, она медленно расстегнула свое темное бархатное платье, затем настал черед белоснежных нижних юбок, шелковой нижней кофточки и отделанного лентами корсажа. Когда она выступила из этой сброшенной на пол кучи одежды, на ней оставались только черные шелковые чулки с вышитыми крошечными золотыми бабочками.

Это зрелище невероятно возбудило графа. С улыбкой он медленно встал из кресла и последовал ее примеру.

Смерив его – обнаженного, высокого, идеально сложенного – одобрительным взглядом, она потребовала:

– Сними с меня чулки.

Опустившись на колено, он медленно скатал по ноге сначала один чулок, потом – другой, и стянул их с узких ступней с изящными пальчиками. Аромат ее кожи едва не свел его с ума. Она предвидела, что дело повернется таким образом, поэтому, перед тем как отправиться к нему, тщательно вымылась и натерла мускусом кожу. По-прежнему коленопреклоненный, он уложил ее на пол перед горящим камином. Кристина широко развела ноги в стороны и протянула к нему руки, приглашая в свои объятия.

Она оказалась горячей, нежной и опытной, что чрезвычайно понравилось графу. Она страстно двигалась под ним, так что, прежде чем самому вознестись на вершину блаженства, он дважды доставил удовольствие ей. Скатившись с нее, он лег на спину, и они, лежа перед огнем, наслаждались теплом и блаженством, удовлетворив свою плоть.

– Наверное, ты считаешь меня слишком дерзкой, – произнесла она негромко своим низким хрипловатым голосом, – но я ничего не смогла с собой поделать. Я не была ничьей любовницей, но твоей стать хочу.

– Почему же именно моей?

Патрику было лестно слышать такие слова, но ведь он не простак и далеко не юнец, чтобы всему верить.

– Во-первых, ты невероятно привлекателен, а во-вторых – мужчина. У меня никогда не было отношений с нормальным мужчиной. Первый раз меня выдали замуж за старика, который ничего не мог в постели. Второй муж, лишив девственности, тут же потерял ко мне всякий интерес, а третий – совсем ребенок.

– Я не против, но только пока я здесь, – предупредил граф. – По возвращении домой ты для меня перестанешь существовать, так что подумай, малютка Кайри. Я люблю свою жену.

– Я согласна, Патрик. Может, переберемся на кровать, а то на полу чертовски холодно.

Граф встал с пола, поднял Кристину на руки и отнес в спальню.

– Похоже, теперь долгая холодная зима мне не грозит. Да, малышка Кайри?

Глава 18

В первый раз за все время своего замужества Катриона Лесли оказалась полностью предоставленной самой себе. Она решила съездить к детям, в Гленкирк. Она закрыла свой эдинбургский дом, сказав миссис Керр, что вернется, когда двор короля снова соберется после дальних странствий. К ужасу командира гленкиркской стражи, она заявила, что поедет верхом, причем немедленно, без надлежащего эскорта.

– Нас всех перережут на дороге как цыплят, – проворчал Конелл Мор-Лесли. – Это ясно как день.

– Спорим на пять золотых, что доберемся в целости и сохранности? – рассмеялась Катриона.

– Господи боже! Граф спустит с меня шкуру, если с вами что-нибудь произойдет!

– Да пусть поступает как хочет, – вмешалась в спор Эллен. – Ей надо побывать дома – это даст ей сил дождаться Гленкирка. Маловероятно, чтобы граф вернулся до весны, а в обществе детей ей будет не так одиноко.

И все же в дорогу они отправились под надежной охраной. Узнав про планы Катрионы, Френсис Стюарт-Хепберн, граф Ботвелл, вызвался лично сопровождать ее. Не могла же она отклонить предложение любимого кузена Джеймса Стюарта и регента Шотландии.

Этот высокий красавец с темно-каштановыми волосами, элегантно подстриженной короткой бородкой и проницательными голубыми глазами получил хорошее образование, но, к сожалению, родился намного раньше своего времени. Его обширные знания и многочисленные научные открытия ужасали обывателей – как образованных, так и неграмотных. И хотя он колебался в выборе между старой и новой церквями, его нельзя было считать искренне верующим. Может, именно поэтому те несчастные женщины, которые пытались внести хоть какое-то разнообразие в свою жизнь при помощи магии, порой называли графа Ботвелла своим предводителем. Шептались и о том, что Френсис Хепберн еретик и чуть ли не колдун.

Кэт прекрасно знала, что все это полная ерунда, но самого Френсиса Хепберна это, похоже, забавляло, и он ничего не отрицал. К тому же эти слухи нервировали его Джеймса, что доставляло Ботвеллу особое удовольствие, – суеверный король видел в нем едва ли не дьявола. Френсис любил кузена, но временами не мог устоять перед искушением сыграть на его нелепых страхах.

Джеймс, в свою очередь, восхищался Френсисом и отдал бы все, чтобы быть похожим на уверенного в себе красавца, именно поэтому, в попытке произвести на него впечатление, и рассказал о своем романе с графиней Гленкирк.

Хоть Френсис и поздравил кузена с такой удачей, сообщение его шокировало. У него тоже было немало любовниц, как замужних, так и незамужних, но он никогда никого не принуждал, как это сделал король с женой графа Гленкирка. А то, что это так, Ботвелл понял благодаря своему чутью и умению наблюдать. Графиня хоть и старалась изо всех сил вести себя как раньше, но он заметил темные тени у нее под глазами и выражение грусти.

Будучи галантным кавалером, он решил, что постарается стать ее другом и доверенным лицом. Графу это удалось, однако случилось и то, что никак не входило в его планы: Ботвелл влюбился. Теперь ему придется постараться, чтобы скрыть это чувство как от самой графини, так и от своего ревнивого кузена.

У Катрионы никогда не было друзей-мужчин, поэтому ей в высшей степени нравилось общество Френсиса Хепберна. Он чрезвычайно много знал, а графине крайне редко встречались мужчины, с которыми можно было поговорить на отвлеченные темы. Поскольку придворные были уверены, что их отношения лишены плотского интереса, смотрели на их общение как на чудачество.

Происхождение графа Ботвелла представляло собой немалый интерес. Его отцом был Джон Стюар, настоятель Колдингема и внебрачный сын Джеймса V, чья дочь Мария, королева Шотландии, начала писать свою фамилию как «Стюарт», что, в конце концов, и утвердилось в королевской династии. Френсис и Джеймс Стюарт, таким образом, имели общего деда. Матерью графа стала леди Джанет Хепберн, единственная сестра Джеймса Хепберна, последнего графа Ботвелла, который был третьим мужем Марии Стюарт. Джеймс Хепберн не оставил законных наследников, так что его титул и поместья перешли к его племяннику Френсису, который прибавил фамилию своего дяди к своей в знак почтения и уважения.

Отец Френсиса Хепберна умер еще в пору его младенчества, оставив сыну незаконнорожденных брата и сестру. Его мать вскоре снова вышла замуж, так что с раннего детства жил он без родительской любви, а потом, подростком, был и вовсе отправлен морем для обучения за границу.

Домой в Шотландию он вернулся элегантным, уверенным в себе, образованным молодым человеком, быстро женился на овдовевшей леди Маргарет Дуглас, дочери могущественного графа Ангуса. Она была несколько старше Френсиса Хепберна и имела сына. Никаких чувств между ними так и не возникло – брак этот был заключен исключительно по расчету. Но супруги, повинуясь долгу, принялись одного за другим рожать детей для поддержания рода. Маргарет Дуглас вздыхала с облегчением, когда до нее доходили слухи, что ее чувственный любвеобильный муж делит постель с другими женщинами. В своей постели она его видеть не хотела.

Граф Ботвелл с отрядом из пятидесяти свирепых воинов, жителей пограничья, сопроводил графиню Гленкирк прямо до дому. Конелл был от такого соседства далеко не в восторге, но безопасность хозяйки превосходила все другие соображения. Кэт настояла, чтобы Ботвелл хотя бы недолго погостил в Гленкирке. И хотя первоначально он собирался отдохнуть в имении дня три-четыре, в конце концов остался до Двенадцатой ночи. Поскольку вдовствующая графиня приходилась кузиной его отцу, его самого тоже стали считать кузеном и обходились с ним как с членом семьи. Дети графа Гленкирка, а их было уже шестеро, звали его «дядя Френсис», мальчишки ходили за ним по пятам как восторженные щенки, а подрастающие девочки флиртовали самым возмутительным образом. Ботвелл их обожал. Его собственные дети были воспитаны матерью таким образом, что почитали и слушались только ее одну, он же не испытывал к ним никаких отцовских чувств. Даже младшие братья графа Гленкирка обращались с ним как с другом и называли кузеном. Ботвелл ходил вместе с ними на охоту, таскался по девицам, играл в кости и пил вино. Вести подобный образ жизни в собственном доме не всегда удавалось, поэтому граф был в восторге от обстановки в Гленкирке.

Уехать из этого гостеприимного дома ему все же пришлось: это произошло на следующий день после того, как Колину Лесли исполнилось шесть лет. Покидал он новообретенных родичей с огромным сожалением. Но ему была временно отдана в управление вся Шотландия, и время для потакания своим собственным слабостям было уже исчерпано. Превыше всего Ботвелл ценил все же дисциплину и порядок. Перед отъездом он оставил Катрионе небольшой меч дамасской стали с изящным резным эфесом флорентийского золота, усыпанным мелкими полудрагоценными камнями.

– Это подарок вашему старшему сыну, ведь в следующем месяце у него день рождения.

– Ох, Френсис! Подарок чудесный и Джейми точно понравится, хотя он предпочел бы, чтобы вы остались.

– Я был бы рад остаться, но и так уже слишком долго предавался удовольствиям, забросив все дела. Не падайте духом, дорогая Кэт! Зима закончится, и Патрик будет дома.

– Джеймс настаивает, чтобы я вернулась ко двору, когда привезет королеву, – вздохнула Катриона. – Я хоть и сказала Гленкирку, что не желаю больше детей, но, Френсис, клянусь вам, сделаю все, чтобы забеременеть, когда милорд вернется домой! Единственный способ избежать внимания короля – это оставаться в Гленкирке. Но я не получу на это разрешения, если не буду ходить с большим животом.

Френсис Хепберн легонько поцеловал ее в лоб и унесся прочь.

Наступила снежная, холодная и тягостная зима, способная свести с ума, если бы не дети, которых Катриона безумно любила.

Джеймсу Лесли исполнилось двенадцать лет, но отец, похоже, совсем забыл про его день рождения. Подарок Френсиса оказался весьма кстати и несколько сгладил разочарование. От Патрика уже несколько месяцев не было известий, и хотя Кэт знала, что с ним ничего не случилось, все равно очень скучала. Хуже всего приходилось по ночам, одной в их огромной супружеской кровати. Порой она горько плакала и клялась себе, что, когда муж вернется, послушается его и никогда не вернется ко двору. Он был совершенно прав в своем нежелании связываться со Стюартами. Что они получили в результате? Разлуку и позор!

Наконец, пришла весна – чудесная, ранняя, теплая. Начинали зацветать боярышник и верба, склоны холмов вокруг Гленкирка усыпали белые и желтые первоцветы. В Пасхальное воскресенье, когда ярко светило солнце, в Гленкирк прибыл посыльный от графа с целым мешком посланий и подарков для домашних. Одно из них было с королевской печатью. Его Катриона вскрыла первым и с сожалением узнала, что назначается фрейлиной королевы. К официальной бумаге была приложена краткая записка, нацарапанная рукой короля, в которой тот выражал желание увидеть Катриону при дворе сразу по своем возвращении из Дании. С раздражением отбросив эту писанину в сторону, она принялась нетерпеливо рыться в куче корреспонденции и нашла, наконец, послание от мужа, но оказалось оно кратким, почти безличным и разочаровало Катриону:

«Возлюбленная, к тому времени как это письмо дойдет до тебя, мы уже будем идти под всеми парусами домой. Всю эту долгую тяжелую зиму я скучал по тебе. Королевское бракосочетание состоялось в Норвегии, но на Рождество мы вернулись в Данию и с тех пор обитали там. Передай Джейми, что свой подарок в честь дня рождения, который я вынужден был пропустить, он обязательно получит. Шлю свою любовь тебе и всем нашим детям.

Преданный тебе муж Патрик Лесли».

Такое письмо не мог прислать мужчина, жаждущий свою женщину, и это привело Катриону в ярость. Похоже, он завел себе любовницу, если не нашлось подходящих шлюх. Если так, то она наверняка принадлежит к королевскому двору, а значит, приедет вместе с ним. Скоро она это узнает.

Черт побери! Ситуация складывалась хуже некуда. Она хотела забеременеть, чтобы избежать внимания короля, но если это произойдет, то она будет вынуждена вернуться домой, в Гленкирк, оставив Патрика при дворе развлекаться с любовницей. Оставался единственный выход – каким-нибудь образом избавиться от этой шлюхи.

Первого мая 1590 года флагманское судно с королевской четой на борту в сопровождении тринадцати кораблей эскорта прибыло в Лит. Местные жители выстроились вдоль дороги в столицу, чтобы поприветствовать их. Молодая красавица королева удобно расположилась в позолоченной колеснице, запряженной восемью белыми лошадьми, покрытыми красными бархатными попонами, затканными золотыми и серебряными нитями и отделанными особым видом серого кроличьего меха.

В королевском дворце Эдинбурга собрались все аристократы, чтобы приветствовать королеву Анну. Катриона Лесли стояла рядом с Френсисом Стюартом-Хепберном, когда королевская процессия вошла во дворец Холируд, и тут же увидела, как Патрик помогает спуститься с лошади какой-то миниатюрной даме.

– Вы же были в Лите, Френсис. Скажите, что это за девка с Гленкирком?

На лице Френсиса заиграла улыбка, больше похожая на волчий оскал: поразительно, как быстро Катриона сумела все увидеть и понять.

– Это миссис Кристина Андерс. Они дружат с королевой с детства, а сейчас она фрейлина ее величества.

– Фрейлина? – переспросила Катриона. – Да она на четвертом месяце беременности, по меньшей мере. Чертов Гленкирк! Я изжарю его заживо!

Ботвелл усмехнулся.

– Зачем? Уверен, вы найдете более действенный способ отомстить.

– Даже не сомневайтесь! – мрачно заявила Кэт и добавила: – Ох, Френсис, я так скучала по нему! Ведь мы не виделись несколько месяцев. Да как же он мог?

Граф Ботвелл приобнял Катриону, успокаивая.

– Возможно, он чувствовал себя одиноко, а вас рядом не было. Вот, чтобы справиться с тоской, он и завел себе любовницу. Все это далеко не так ужасно.

– Мне тоже было одиноко, Френсис. Я страдала по нему каждую ночь, даже если проводила ее не в одиночестве, а с королем.

– Вам не надо так жалеть себя, дорогая, – сказал лорд Ботвелл. – Возможно, ее тепло и помогло Патрику пережить эту холодную зиму, но вряд ли его хватит, чтобы греть его постоянно. Смотрите, как он обшаривает глазами толпу: явно он высматривает вас.

– Я уверена, что он пытается выяснить, не засекла ли я его с девкой. Боже, Ботвелл! Поглядите, она прямо припала к его руке! Да я ей всю рожу исцарапаю!

Ботвелл пытался подавить смех, но получилось плохо.

– Если вы устроите сцену прямо на публике, все симпатии будут на стороне бедной миссис Андерс, но если встретите Гленкирка так, как и полагается верной жене, все отнесутся к вам с одобрением. Моя жена обожает такие игры, когда ей приспичит побывать где-нибудь вне Крайтона. Все знают, что вас зовут при дворе добродетельной графиней за верность и преданность мужу. Если вы и в самом деле хотите отомстить ему, то принимайте правила игры и идите до конца.

– Ботвелл, я вас обожаю! Вы и правда, как говорит молва, дьявол! – радостно воскликнула Катриона. – Как я выгляжу?

Во взгляде его голубых глаз графиня увидела явное одобрение. В этот прохладный весенний день она выбрала простое пурпурное бархатное платье с длинными рукавами, украшенными светло-бежевыми кружевными манжетами, и небольшим, жестко накрахмаленным воротничком. Единственным украшением были ее розовые жемчуга, но на этот раз она надела только две нитки из четырех. Не надела она и пелерину в тон платью, отделанную мехом соболя. Ее волосы цвета темного меда были собраны под золоченой сеткой и удерживались золочеными же заколками с мелкими жемчужинками.

– Не стоит так на меня смотреть, дорогая, – негромко произнес Ботвелл. – Я и так уже едва удерживаюсь, чтобы не наброситься на вас. Если Патрик сейчас же не утащит вас домой в постель, то окажется полным идиотом.

Они вместе дошли до зала приемов. Френсис Хепберн легонько пожал Катрионе руку и подтолкнул к дверям. Оправив юбки и коснувшись рукой прически, она решительно кивнула мажордому и шагнула внутрь.

С гордо поднятой головой, под приглушенные шепотки она прошла к подножию двух тронов, и присела в элегантном реверансе, лишь на секунду преклонив голову.

– Добро пожаловать домой, ваше величество, и вы, дражайшая королева. Позвольте приветствовать вас в Шотландии от имени всех гленкиркских Лесли.

Анна Стюарт с высоты своего трона взглянула на графиню и ощутила жалость к своей подруге Кристине. Графиня не только блистала красотой, но и не проявляла ни раздражения, ни недовольства: напротив, только доброту и нежность.

– Благодарю вас за столь теплый прием, леди Гленкирк, – произнесла в ответ Анна.

– Я приложу все силы, чтобы услужить вам, моя королева, – добавила Кэт и, прежде чем получить разрешение удалиться, обратилась к королю: – У меня к вам просьба, кузен.

– Слушаю тебя, дорогая.

– Минуло уже почти девять месяцев с тех пор, как я рассталась со своим мужем, сир. Ныне вы счастливы в браке и, возможно, сможете понять мои чувства. Пока что я вижу своего супруга только издали. Не позволите ли мне забрать его в наш эдинбургский дом хотя бы на одну ночь?

Графиня послала королевской чете умоляющий взгляд и трогательно улыбнулась.

– Ох, Джеймс! – воскликнула королева. – Скажи же «да». Я даю леди Лесли свое дозволение. Пожалуйста, разреши и ты.

– Гленкирк, где ты там? – воззвал король.

Граф выступил вперед, и Кэт успела заметить маленькую ручку, пытавшуюся его удержать. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, а затем Кэт бросилась в его объятия и страстно поцеловала. Патрик не мог оставаться равнодушным и, конечно, ответил.

– Счастливчик Гленкирк! – усмехнулся король. – Хватай ее скорее и вези домой, в постель.

Супруги отвесили глубокие поклоны королевской чете Шотландии, а затем двинулись к выходу из зала. Проходя мимо придворных королевы, Кэт чуть повернула голову и посмотрела прямо в глаза Кристине Андерс, а потом поймала взгляд Френсиса Хепберна и едва заметно подмигнула ему.

– Почему, – как раз в этот момент спросила королева своего мужа, – леди Лесли зовут добродетельной графиней? Она что, холодная и лишь выполняет свой супружеский долг?

Король расхохотался.

– Господь всемогущий! Конечно же, нет, моя невинная Анна! Кэт Лесли горячо любит своего мужа и всегда любила только его. А называют ее так потому, что не изменяет мужу, потому что умна и хорошо образована. У них шестеро детей. Надеюсь на ее положительное влияние на вас, потому и выбрал для службы вам.

Почувствовав еще большую жалость к Кристине Андерс, королева лишь вздохнула и приготовилась приветствовать очередного аристократа.

– Френсис Стюарт-Хепберн, граф Ботвелл, – провозгласил мажордом.

Глава 19

Уютно устроившись в карете, граф Гленкирк повернулся к супруге.

– Никогда еще ты не держалась на людях лучше, чем сегодня, Кэт.

– А ты хотел, чтобы я устроила сцену у всех на глазах и набросилась на твою любовницу? – спокойно спросила Катриона.

– Прости меня, любимая, и в мыслях не было делать тебе больно, – но откуда ты узнала?

– От тебя самого. Письмо, которое ты прислал, не мог написать любящий супруг, тоскующий по своей половинке. Даже в переписку с Кира ты вкладывал больше теплоты и чувств. Одно письмо за все это время! Она что, торговала у доков, когда ваше судно вошло в порт? У тебя не нашлось времени написать мне? Джейми так огорчился, что ты забыл про его день рождения. Хорошо, Френсис оставил ему в подарок меч…

– Френсис? – уточнил Гленкирк.

– Ботвелл. Он сопровождал нас домой, после того как король уехал за своей невестой. Его отец и твоя мать двоюродные брат и сестра, так что нам он кузен. Он гостил в Гленкирке до Двенадцатой ночи. Дети, – добавила Кэт не без умысла, – его обожают, да и твои братья неплохо проводили с ним время. Он отличный друг, Патрик, и мне очень нравится.

– Возможно, мадам, и мне следует спросить, как вы проводили время, пока я разъезжал по делам короля. Репутация Френсиса Хепберна хорошо известна: повеса и дамский угодник.

– Не говори ерунды, Патрик! Френсис мой друг и ничего более, а кроме того, женат. Может, скажешь, что эта дамочка, Андерс, тоже всего лишь подруга, а ребенок, которого она носит, вовсе не твой? – Граф покраснел, и Катриона в голос расхохоталась. – Эх, Патрик! Только женщины из рода Лесли знают, как избежать зачатия. И ты так привык, что я забочусь об этом сама, что потерял всякую осторожность со своей шлюхой.

Поняв, что жена не слишком сердита на него, Патрик испытал изрядное облегчение и решил не говорить ей, что Кристина Андерс специально пошла на этот шаг, надеясь удержать его при себе. Поняв, что он к ней остывает, фрейлина забеременела. Он попытался было уговорить ее остаться в Дании, но она испугалась лишиться места придворной дамы и пообещала устроить скандал, если о беременности станет известно раньше времени.

– Ты любишь эту девицу? – спросила Кэт.

– Боже! Нет, конечно! – возмутился неверный супруг. – Черт побери, Кэт! Я не придворный, у меня не было знакомых ни в Норвегии, ни в Дании. А ты знаешь, чем они занимаются день-деньской? Играют в кости или в карты. Пьют. Сплетничают. По десять раз на дню переодеваются, поливаются духами и даже красятся. Про разврат, что процветает при дворе, и говорить не хочется. По мне, так это самые бесполезные люди на свете! Если бы я не нашел в Копенгагене одного из Кира, то просто сошел бы с ума!

– Кира?

– Да, милая! У них в Копенгагене есть банк, и с его помощью я смог в значительной степени контролировать наши дела. Хоть какое-то занятие.

Стало быть, Кристина Андерс терпеливо ждала, пока Патрик проследит движение своих судов и грузов. Картина, представшая перед внутренним взором, развеселила графиню Гленкирк.

– Ты уверен, что этот ребенок от тебя?

– Ну да. Какой бы Кайри ни была, но только не распутница.

– И как ты намерен поступить, Гленкирк?

– Признаю ребенка и обеспечу его будущее.

– А его мать? Что будет с ней?

– С самого начала она знала, что я люблю свою жену и что наша связь может иметь только временный характер.

Вскоре они подъехали к дому. Кэт вышла из кареты и быстро поднялась по лестнице, пожелав на ходу миссис Керр доброго дня, а граф задержался внизу, и его тут же обступили слуги.

Эллен, ожидавшая хозяйку у нее в спальне, тут же спросила:

– Неужели это правда? Что, граф действительно приехал с другой женщиной? Но это же отлично! Вам теперь вовсе не надо мучиться сознанием своей вины!

Кэт прямо-таки взорвалась:

– Если ты еще хоть раз намекнешь на это, придется тебе коротать свои дни в одиночестве в Крэнноге! Ты поняла меня, Элли?

Многолетняя связь между госпожой и служанкой была так сильна, что Эллен мгновенно поняла, как глубоко уязвлена Кэт, и нашла в себе силы извиниться.

– Я, должно быть, от старости поглупела, вот и говорю всякую ерунду.

Кэт схватила морщинистую руку служанки и крепко сжала. Затем глаза ее озорно сверкнули.

– В твоих словах все же есть доля правды, старая сплетница! Его датская любовница состоит в свите королевы, что изрядно осложняет ситуацию. Она даже забеременела, чтобы привязать его к себе. Бедный Патрик! Он так долго жил с добродетельной леди, что позабыл, насколько коварными могут быть женщины!

– Вы простите его?

– Конечно! Ведь он вернулся домой, ко мне, смущенный и раскаявшийся. Пусть сам разбирается со своей датчанкой, а мне, Элли, нужна ванна. Думаю, что новая обольстительная ночная сорочка черного шелка вполне подойдет. Поприветствую Патрика так, что он долго не забудет!

Эллен рассмеялась.

– Да пусть эта датчанка родит ему хоть десяток, все равно ей не сравниться с вами, миледи!

Когда Патрик Лесли поднялся в свои покои, то обнаружил, что слуга уже поставил перед разожженным камином дубовую ванну и наполнил горячей водой, над которой поднимался пар. Сбросив всю одежду, он сказал:

– Сожги все это, Ангус.

Он забрался в ванну и жадно вдохнул божественный аромат. Похоже, в воду добавлено немного ароматической соли и какого-то масла.

– Мускусное масло, – донесся до него голос Кэт.

Покачивая бедрами, она медленно подошла, движением плеч сбросила черную шелковую ночную сорочку, перешагнула через борт ванны и опустилась в воду. Не давая ему опомниться, Кэт припала к нему всем телом, обхватила руками за шею и стала жадно целовать. Ее нежный язычок то вторгался между его губами, то убегал из них, руки гладили и дразнили.

Ей не пришлось его долго уговаривать. При одном лишь взгляде на нее у Патрика все напряглось. Чуть высвободившись из горячих объятий, он подхватил ее широкими ладонями под ягодицы и приподнял. Когда ее стройные ноги обвились вокруг его талии, он буквально насадил ее на себя и услышал, как у нее перехватило дыхание.

– Черт тебя побери, Гленкирк! Почему тебя не было так долго?

Потом они лежали в огромной супружеской кровати, счастливые и довольные друг другом. Кэт заснула обнаженной, свернувшись клубочком в кольце его рук, а он лежал без сна, размышляя, для чего ему понадобилось заводить роман с Кристиной Андерс: любая шлюха вполне удовлетворила бы все его потребности, не создавая при этом никаких проблем.

Во дворце Кристина Андерс проклинала существо, созревавшее в ее чреве, от которого уже было слишком поздно избавляться. Попробовать проделать нечто подобное на этой стадии беременности могло закончиться для нее смертью. Одного взгляда на графиню Гленкирк для нее было достаточно, чтобы понять, что сражение проиграно. И как же грамотно сыграла против нее графиня! В том, что той все известно, можно было не сомневаться, но каким образом, да еще так быстро, – осталось для Кристины загадкой. Датчанка вздохнула и принялась обдумывать создавшееся положение.

Но долго ломать голову ей не пришлось. На следующий день графиня Гленкирк явилась на службу в качестве фрейлины. Анна сразу же привязалась к Катрионе Лесли, и в дальнейшем относилась к ней как к доброй старшей сестре. Похоже, от королевы помощи не дождешься, подумала Кристина. Помощь, однако, пришла, но с совершенно неожиданной стороны. Как только представился случай, графиня Гленкирк пригласила миссис Андерс на прогулку по дворцовому парку.

– На каком ты месяце? – спросила Катриона со своей обычной прямотой.

Это было так неожиданно, что, испугавшись, Кристина остановилась.

– Мадам, я не понимаю, о чем вы…

Катриона взяла девушку за руку и доброжелательно проговорила:

– Послушай, дорогая: мы с Патриком Лесли женаты уже двенадцать лет. У нас шестеро детей, и то, о чем я сразу догадалась, подтвердил и он. Итак, когда ребенок должен появиться на свет?

Кристина, уже не в состоянии притворяться и дальше, прошептала:

– Осенью.

– Не беспокойся: твой ребенок – Лесли, а Лесли привыкли заботиться о своих детях.

– Но он же внебрачный, миледи.

– Подумаешь! – нетерпеливо отмела этот довод Катриона. – Прадед Патрика, второй граф, стал отцом внебрачного ребенка, первого из Мор-Лесли. С той поры они служат нам. Мор-Лесли всегда вели себя достойно, их уважали. Тебе не надо беспокоиться, о твоем ребенке позаботятся. В этом отношении тебе повезло. Боже мой, девочка! Ну почему ты не выбрала неженатого мужчину, который, возможно, и женился бы на тебе? Ты же из хорошей семьи.

– Я замужем, мадам, причем уже в третий раз. Моему супругу двенадцать лет. Если бы любовник был готов жениться на мне, то расторжение брака заняло бы уйму времени и сил. Вряд ли кто-нибудь поверил бы, что еще незрелый юноша мог быть отцом этого ребенка. Я ценю и принимаю вашу помощь, но мой ребенок не может быть воспитан как слуга! По обеим линиям он благородной крови, пусть и родится вне брака.

Кэт улыбнулась. Кристина Андерс сама дала ей в руки оружие, с помощью которого она сможет держать ситуацию под контролем.

– Ты будешь хорошей матерью, я уверена, а Лесли позаботятся о том, чтобы твой ребенок воспитывался как полноправный член семьи, однако при одном условии: если попытаешься возобновить связь с моим мужем, я добьюсь, чтобы тебя отправили с позором на родину, а ребенка продали на Восток, в рабство.

Графиня Гленкирк мило улыбнулась, потрепала девушку по руке и, не прощаясь, ушла.

Кристину бросило в дрожь от ее слов. Она не сомневалась, что Катриона Лесли не пыталась ее испугать: если пригрозила, то и сделает. Кристина не любила Патрика Лесли – это был в ее жизни лишь яркий эпизод, – и вступать в борьбу с графиней не собиралась. Если о ее ребенке станут заботиться, она будет вполне удовлетворена. Пусть граф и признался жене в супружеской неверности, но – Кристина была готова держать пари – ни слова не сказал о тех подарках, что ей сделал. Она усмехнулась. В конце концов, все устроилось неплохо.

Тем же вечером Катриона улучила несколько минут, чтобы побыть наедине с мужем в их покоях, и холодно сообщила:

– У меня был разговор с миссис Андерс. Я пообещала, что о ребенке позаботятся, но сама она больше не должна попадать в поле твоего зрения.

– Кэт, ты не имела права говорить с ней, не посоветовавшись со мной!

Графиня пришла в негодование.

– Да что ты говоришь! Я стерпела измену, была любезна с твоей высокородной шлюхой, но делить тебя с ней не собираюсь!

Она резко развернулась, намереваясь уйти, но он обхватил ее за талию, притянул к себе и, зарывшись в густую копну волос, принялся целовать в шею.

– Я никогда и не думал разрываться между двумя женщинами, – мягко заверил ее Патрик. – И у меня и в мыслях не было продолжать роман с Кайри. Но она носит моего ребенка. Ей сейчас очень одиноко, милая, поэтому просто не будь так жестока с ней, ты же не злобная фурия.

– Тебя тоже не было рядом, когда я носила Джейми, – возразила Катриона.

– Это так, но ты жила в своей стране, в доме Фионы, с миссис Керр и Салли, и в любой момент могла обратиться за помощью к кому угодно. У Кайри ничего этого нет. Она одна в совершенно чужой стране, под постоянной угрозой позора, если о ее положении станет известно. Я всего лишь хотел предложить ей помощь, если она будет в ней нуждаться, и ничего более.

– Будь ты проклят, Гленкирк, – процедила Кэт, но все же развернулась и посмотрела на него.

Их губы соединились, и она сразу почувствовала, как слабеют ноги. Он подхватил ее на руки и понес к супружеской кровати.

– Нет, – выдохнула Кэт, – мы не можем. Я должна вернуться к королеве.

– Черт бы все это побрал! – выругался Патрик, и Кэт не смогла сдержать смешка.

Поднявшись с постели, Катриона расправила платье и, задорно улыбнувшись мужу через плечо, направилась к двери, оставив его в спальне остывать.

А Патрик Лесли остался глубоко доволен сложившейся ситуацией. Какая у него умная и мудрая жена! Вот уже двенадцать лет удерживает его, не давая ни скучать, ни расслабляться. Да, она может быть упрямой, независимой, своенравной, но продолжает оставаться при этом самой обворожительной из всех женщин, которые встречались ему в жизни. Патрику никогда и в голову не приходило, что именно те черты характера, которые больше всего его задевали, и делали жену столь привлекательной для него.

Размышляя над последними событиями, Гленкирк осознал, насколько ему повезло. Кайри Андерс всего лишь эпизод, хотя и яркий, в его жизни. Жаль, конечно, что забеременела, но по крайней мере не устраивала ему сцен, и он был благодарен ей за это. А вот Кэт его поразила: ведь могла превратить его жизнь в ад, но не стала, а, напротив, проявила небывалое великодушие.

Пока Патрик Лесли предавался рассуждениям, Катриона в приемной королевы пыталась избавиться от домогательств короля. Графине наконец-то удалось извлечь руку его величества из своего корсажа.

– Черт побери, Джейми! Веди себя прилично.

– А где же теплый прием, на который рассчитывал твой король по возвращении домой, любовь моя?

Кэт театрально присела в книксене и холодно произнесла:

– Добро пожаловать домой, ваше величество. Пожалуйста, позвольте мне пройти, сир. Меня ждет королева.

– Когда я смогу тебя увидеть?

– Среди придворных – в любое время, сир, наедине же – никогда! Смею напомнить вашему величеству, что вы теперь женаты, а я всегда была замужней дамой.

– Анна не способна удовлетворить меня так, как ты, – признался Джеймс.

– Ее величество почти подросток, так что в вашей власти всему ее научить.

– Я король, а не наставник, – угрюмо заявил его величество. – Так что, мадам, давайте назначим время, когда мы сможем побыть вместе.

Катриона Лесли в упор посмотрела на короля ледяным взглядом и отрезала:

– Во времена вашей матушки слово Стюартов ценилось куда больше!

Прежде чем он успел ответить, дверь королевской спальни открылась и оттуда раздался голос графини Олафсон:

– Ах, леди Лесли! Вы уже здесь! Королева ждет вас.

Катриона снова присела в книксене, но, проходя мимо короля, услышала, как он негромко с угрозой произнес:

– Вы дорого заплатите за эти слова, мадам.

Глава 20

У графини Гленкирк не было времени раздумывать над брошенной королем угрозой – слишком многое предстояло сделать, поскольку в самом скором времени предстояла церемония коронации Анны. Ее наряд должны были сшить именно шотландские мастерицы, и требовалось множество утомительных примерок. Саму Анну также следовало подготовить к церемонии. К сожалению, новоиспеченная королева не отличалась особой сообразительностью. Да, она была красивой, невинной, очаровательной и великодушной, но в то же время отличалась сумасбродством и вспыльчивостью. Глупость же ее порой переходила все допустимые границы.

По счастью, Катриона Лесли обладала достаточным терпением, чтобы подготовить королеву к церемонии, а также проявила мудрость и находчивость, превратив процесс подготовки в некое подобие игры, так что Анне не было скучно.

– Если бы в детстве, – призналась как-то королева, – у меня была такая наставница, то, возможно, мне бы хотелось учиться больше.

Катриона рассмеялась.

– Чепуха, мадам! Вы знаете, что будете великолепны во всех отношениях, так что совершенно очаруете своих подданных.

Это был весьма изощренный комплимент, и молоденькая королева, вертясь перед зеркалом, в который раз подумала, что ей очень повезло иметь такую придворную даму. Графиня Гленкирк замечательная!

Церемония коронации Анны Датской прошла во дворце Скоун 17 мая 1590 года. В этот день она сыграла свою роль блестяще. Очарование юности и достоинство тронули сердца даже самых замшелых владельцев поместий, спустившихся со своих высокогорий для того, чтобы увидеть продолжательницу королевской династии Стюартов. Вечером того же дня состоялся великолепный праздник, на котором гостей угощали жареным мясом дикого кабана, олениной и бараниной, а также запеченной говядиной. Раскрасневшиеся потные поварята непрерывно поливали вертела жиром. Была здесь и всевозможная птица – лебеди, шпигованные салом утки, каплуны в сладком лимонно-имбирном соусе, фаршированные, жаренные на гриле гуси, куропатки, тетерева, перепела и голуби. На столах стояли огромные чаши с живыми устрицами во льду, вареными креветками, мидиями и другими дарами моря с различными приправами. Лосось и камбалу подавали целиком на больших золотых блюдах. Гостей потчевали слоеными пирогами с рубленой крольчатиной, фруктами и орехами. Предлагались копченые окорока, угри, похлебка из зайчатины. Большие серебряные чаши манили молодым весенним салатом-латуком и маринованными артишоками. Через равные интервалы на столах были расставлены большие горшки с маслом, а рядом с ними – деревянные подносы со свежим хлебом. На десерт гостям предложили заварной крем, желе всех цветов и форм, апельсины из Испании, ранние вишни с юга Франции, торты с цукатами, приготовленными из фруктов последнего урожая. Серебряные чаши с засахаренным миндалем и лесными орехами перемежались сырами, вафлями и небольшими бокалами вина, источавшего аромат пряностей.

Вино и пиво текли рекой, развлечения следовали одно за другим. Выступали менестрели и жонглеры, танцевали дрессированные собаки, и кувыркались акробаты. Несколько раз пиршественный зал пересекали волынщики под звуки своих инструментов.

Когда муж подошел к Катрионе с приглашением на танец, она пожаловалась на головную боль и попросила:

– Лучше выведи меня подышать на свежий воздух!

Они вышли в сад. Майский вечер выдался холодным.

– С тех пор, как ты стала фрейлиной, мы совсем не бываем вдвоем, – посетовал граф.

– Патрик, я так хочу домой! Ты был абсолютно прав: не следовало нам являться ко двору.

Патрик прижал жену к себе и вдохнул притягательный сладковатый аромат ее духов. Поглаживая ее пышные волосы, он задумался, чем вызван этот страстный, почти отчаянный порыв, и вдруг улыбнулся: пусть он и вернулся домой меньше месяца назад, но вполне возможно, что Кэт беременна. После рождения Мораг она, правда, решительно заявила, что больше детей не будет, но ведь женщины часто меняют свои решения. Нежно поцеловав жену, он с сожалением проговорил:

– Ты же знаешь, что мы не можем отправиться домой без веских на то оснований, любимая. Поскольку мы несем службу при дворе, на это необходимо разрешение короля. Для этого нам нужен серьезный предлог. У меня его нет, а у тебя?

– Тоже нет, – с досадой вздохнула Кэт.

– Ты уверена? Может так случиться, что ты понесла?

– Пока еще рано говорить об этом. – Обхватив его за шею, Кэт посмотрела мужу в глаза. – Вам, похоже, угодно стать отцом еще раз, милорд? Разве мало шестерых детей, чтобы обеспечить себе бессмертие?

– Но сыновей-то всего трое, – поддразнил ее Патрик. – А кроме того, до чего же приятен сам процесс! – Наклонившись, он завладел ее с готовностью подставленными губами, а потом заявил: – Черт побери, Кэт! Я устал делить тебя со Стюартами. Давай сделаем еще одного ребенка и отправимся домой, в Гленкирк!

Их страстные объятия и поцелуи были прерваны чьим-то дерзким замечанием:

– Возмутительно! И ладно бы с любовницей, а то со своей собственной женой!

Отпрянув друг от друга, они наткнулись на смеющийся взгляд графа Ботвелла.

– Какого черта… – начал было Патрик, но его опередила Катриона:

– Френсис! Подкрадываешься как зверь! Как ты мог? Вот получай за это!

Она набросилась на него с кулачками, но он перехватил ее руки и рассмеялся:

– Вот бы меня кто-нибудь так поцеловал!

Повернувшись к Патрику, Френсис Хепберн протянул руку для пожатия.

– Гленкирк, давайте знакомиться. Я Ботвелл. Мы с вами дальние родственники – что-то вроде троюродных кузенов. Я хорошо знаю вашу прекрасную жену и чудесных детей.

Патрик пожал протянутую руку и заметил:

– Стало быть, вы и есть тот самый граф-колдун. Рад познакомиться. Выражаю вам свою благодарность за то, что сопроводили Кэт в Гленкирк прошлой осенью.

– Мне это не составило труда, скорее напротив – доставило удовольствие. Но у меня действительно была причина прервать ваше занятие. Королева разыскивает вас, Кэт, так что лучше поспешите, дорогая. Там все придворные беснуются из-за какого-то разошедшегося шва или чего-то в этом роде, и только леди Лесли может все исправить.

Вздохнув, Кэт быстро поцеловала мужа, дерзко показала язык Ботвеллу, подобрала юбки и удалилась. Мужчины посмеялись, но затем Френсис Ботвелл, посерьезнев, заметил:

– Будь она моей женой, я постарался бы увезти ее от Стюартов и их проклятого двора. Слишком большой соблазн она собой представляет.

– Да она и сама хочет уехать отсюда. В прошлом году я не мог удержать ее дома, а теперь она внезапно изменила решение. Я не понимаю почему, но рад этому.

– В таком случае забирайте ее домой, граф, и как можно быстрее.

У Гленкирка не было времени как следует обдумать слова Ботвелла, поскольку двор короля опять пришел в движение. Через два дня после коронации Анна Датская официально въехала в столицу, где ее приветствовали девять Муз и четыре Добродетели. Королевская процессия, двигавшаяся по Хай-стрит, остановилась около собора Святого Эгидия, где королева и придворные прослушали длинную скучную проповедь.

В этот вечер королевский двор насладился еще одним грандиозным празднеством, во время которого Анна пришла в восхищение от театра масок, воспевавшего прелести весны. Все придворные дам играли определенные роли, наряженные цветами, птицами, деревьями, природными стихиями и всем, что соответствовало этому времени года. Единственным мужчиной во всем этом действе оказался граф Ботвелл. Облаченный в великолепные серебристо-белые одежды, он играл весьма забавную роль Северного Ветра. Получивший образование в Европе Ботвелл провел довольно долгое время при французском и английском дворах, поэтому прекрасно справлялся со своей ролью и не находил ничего предосудительного в подобных представлениях.

В обязанность Северного Ветра входило попытаться прогнать Весеннее Время, роль которого исполняла сама королева в развевающихся розовых и нежно-зеленых одеждах. За Весенним Временем носилась также целая стайка нежных созданий из числа приближенных королевы. Все это создавало милый переполох и веселье. Северный Ветер в результате оказывался побежденным Южным Ветром в лице графини Гленкирк, облаченной в полупрозрачное бледно-голубое платье, отделанное серебром.

Королю уже осточертело это представление, хотя он заметил вслух, что у Южного Ветра самые чудесные груди, которые ему только приходилось видеть. Джеймс полагал подобные развлечения совершенной глупостью. Королева, напротив, была в восторге и чрезвычайно рада собственному успеху. Более молодые придворные были счастливы, что пришел конец скучным псалмопениям двора во времена регентства и холостяцкой жизни короля.

Эту ночь Катриона и Патрик наконец-то провели вместе в своих покоях, основательно потрудившись над созданием еще одного ребенка. Впрочем, они уже несколько недель старались, но пока безуспешно и Катриона была близка к отчаянию. К сожалению, становилось совершенно ясно, что свежесть новой любви у короля постепенно сходила на нет, а в остальном со своей легкомысленной женой его величество не имел ничего общего, кроме разве что страсти к охоте. Все чаще и чаще Катриона ловила на себе взгляды Джеймса Стюарта и беспокоилась. Она могла его ненавидеть, но отказать ему было невозможно: ведь он король!

Вскоре Патрик сообщил, что король отправляет их с Френсисом Хепберном в замок Эрмитаж[8], чтобы подготовить там все для празднования Двенадцатой ночи. Королева тоже выразила пожелание посетить знаменитое имение Ботвелла. Услышав эту новость от своего мужа, Катриона поспешила к своей хозяйке и, склонившись в искусном реверансе, попросила:

– Могу ли я отправиться вместе с ним, ваше величество? Что мужчины понимают в женских удобствах? Поскольку леди Ботвелл никогда не покидает Крайтон, проконтролировать, все ли сделано как надо, не сможет.

Королева усмехнулась:

– Так любить собственного мужа просто неприлично, моя дорогая Кэт. Но я согласна: отправляйтесь вместе с этим красавцем Гленкирком. Теперь, когда Кристина поправилась, я обойдусь несколько дней без тебя.

– Благодарю вас, мадам, – сказала Катриона, целуя королеве руку.

– Спасибо за заботу, которой ты окружила мою подругу детства во время ее болезни, – со значением произнесла Анна.

Катриона присела в реверансе и выскользнула из апартаментов королевы, и только оставшись одна, усмехнулась. Положение, в котором оказалась миссис Андерс, удалось скрыть от двора. Датская аристократка родила дочь в октябре. Новорожденная Анна Фитц-Лесли была сразу же отдана на воспитание в молодую крестьянскую семью, жившую неподалеку от города. Королева щедро отплатила графине Гленкирк за великодушие, позволив отправиться по королевским делам вместе с мужем.

Катриона и Патрик ехали верхом. Возглавлял кавалькаду Френсис Хепберн. В путь они отправились ближе к вечеру. Было холодно, на потемневшем небе высыпали звезды, ярко светила луна. Они скакали всю ночь, сделав несколько остановок у безымянных таверн, чтобы согреть себя глотком крепкого виски. Везде, где они останавливались, графа Ботвелла и его людей ждал теплый прием.

Тем временем во дворце Джеймс Стюарт, что-то весело напевая себе под нос, пробирался по тайному проходу, который вел к спальне Катрионы Лесли. Королева уже несколько дней отказывалась принимать его, ссылаясь на женское недомогание. Патрика Лесли не было, и король с вожделением мечтал, как вновь откроет для себя прелести графини Гленкирк. Открыв дверь в конце коридора, он вошел в спальню Катрионы и лицом к лицу столкнулся с испуганной Эллен, поспешившей склониться в реверансе.

– Где твоя хозяйка? – потребовал у нее ответа Джеймс.

– Отправилась в замок Эрмитаж, ваше величество, – запинаясь, произнесла служанка.

– Я не давал ей разрешения отлучаться! Она будет наказана за непослушание!

– Это распоряжение королевы, сир, – попыталась заступиться за хозяйку верная Эллен.

– Что?

– Ее величество отправила миледи в Эрмитаж с милордом Гленкирком и милордом Ботвеллом, чтобы проконтролировать подготовку празднования Двенадцатой ночи.

Джеймс сумел подавить нараставший гнев, с неохотой извлек из кармана домашнего халата золотую монету и, протягивая ее служанке, негромко произнес:

– Передай своей прекрасной госпоже, что ее уловки ни к чему не приведут, – я не отступлюсь.

Резко развернувшись, он скрылся в тайном проходе, тщательно закрыв за собой дверь.

Облегченно вздохнув, Эллен присела на кровать Катрионы. Теперь понятно, почему ее хозяйка так спешила уехать. Эллен чрезвычайно не нравилось двуличие короля. Пытаясь выглядеть высокоморальным монархом и преданным мужем, он тайком прелюбодействовал с другими женщинами. Если бы только они могли уехать отсюда!

Было это, однако, не так просто. Как кот у мышиной норки, король внимательно следил за своей жертвой и выжидал удобного момента, чтобы наброситься на нее. Для Джеймса не имело никакого значения, что его поступки шли вразрез с законами той самой церкви, которую он поклялся поддерживать. Существовало лишь одно понятие, которое не могли стереть из памяти монарха суровые церковники, которые его воспитывали: абсолютное право королей. Как и другие Джеймсы, правившие Шотландией до него, Стюарт был готов соблюдать законы страны и церкви лишь в том случае, если были удовлетворены его собственные желания.

В своей попытке проучить короля, представ перед ним сладострастнейшей из женщин, Катриона невольно разбудила в нем такой чувственный голод, удовлетворить который теперь только она и могла. Ее явное нежелание вступать с ним в отношения приводило короля в ярость. Он мог бы обладать ею, просто известив об этом, и то, что это могло разрушить их брак и даже жизнь, не имело для короля никакого значения. Графиня Гленкирк его подданная, а значит, обязана повиноваться ему.

Джеймс был хорошим охотником, осторожно подкрадывался к своей жертве и чувствовал ее страх. Когда двор перебрался в замок, ему удалось на несколько минут отрезать ее от толпы придворных. Обнаружив себя наедине с королем, Катриона принялась затравленно озираться по сторонам, а Джеймс только рассмеялся.

– Как бы я хотел овладеть вами прямо здесь, за эти несколько минут, которыми мы располагаем, но увы, дорогая, это невозможно. – Она ничего не ответила, а Джеймс продолжил: – Хорошо придумано, мадам. Но объясни, почему ты меня избегаешь. Я отослал твоего мужа, намереваясь прийти к тебе, и что же нахожу? Твою усталую служанку и холодную пустую постель.

Сердце Катрионы неистово колотилось, ею овладел не только страх, но и ярость. Собрав все свое самообладание, она посмотрела в лицо королю и произнесла:

– Я не желаю быть вашей любовницей, сир! Вы обещали, что, когда привезете домой жену, освободите меня от обязанности спать с вами. Я люблю своего мужа, а он не из тех, кто готов делить жену с кем бы то ни было – даже с королем. Почему вы не держите слова, ваше величество? У вас молодая красивая жена, готовая учиться искусству любви. Зачем вам нужна я?

Он даже не потрудился ответить – лишь негромко произнес:

– Как только вернемся в Эдинбург, я ожидаю, мадам, что вы примете меня без каких-либо оговорок. Если вы не сделаете этого добровольно, я буду вынужден обратиться к вашему супругу. Не ставьте его в неловкое положение.

В ее глазах заблестели слезы.

– Но почему, сир? Почему?

– Потому что, мадам, такова моя воля, а я король, – холодно произнес он и, развернувшись, вышел, оставив ее в одиночестве.

Несколько минут она неподвижно смотрела невидящим взором в окно, на горную цепь Чевиот-Хилс, потом, поняв, что больше не в одиночестве, обернулась. Рядом стоял граф Ботвелл.

Не говоря ни слова, они мгновение смотрели друг на друга, потом Френсис Хепберн протянул к ней руки. Бросившись в его спасительные объятия, она расплакалась на его затянутой в бархат груди. Он, успокаивая, нежно гладил ее по спине, хотя на лице играли желваки. Когда она, выплакавшись, снова пришла в себя, он отпустил ее, приподнял пальцем лицо и спросил:

– Что у вас произошло?

– Если я не уступлю, он расскажет все Патрику, – выдавила Катриона.

– Вот ублюдок! – прорычал Ботвелл. – Как жаль, что у королевы-матери не случилось выкидыша.

– Френсис, тише! – прошипела Кэт, закрыв ему ладонью рот. – Даже думать такое – уже измена.

Он нежно отвел ее руку и тихо выругался.

– Хотел бы я быть тем колдуном, славу которого мне приписывают! Тогда я отправил бы своего милого кузена Джейми к самому дьяволу! Ах, моя дорогая! Никогда в жизни я не чувствовал себя таким бессильным, не в состоянии помочь. – Обняв за плечи, он посмотрел на нее. – Если решите, что я каким-то образом все же сумею вам помочь, придите ко мне. Вы запомните это?

Достав из кармана большой шелковый носовой платок, он вытер ей слезы. Она подняла узкую ладонь и, нежно коснувшись его лица, негромко произнесла:

– Ботвелл, вы самый лучший друг из всех, кто у меня когда-нибудь был.

Быстро повернувшись, Кэт покинула небольшой застекленный альков, оставив его одного.

Френсис Хепберн, тоже глядя на столь знакомые ему холмы и глубоко вздыхая, размышлял. Впервые в жизни он встретил женщину, которую мог бы полюбить, но у него есть жена, да и она замужем. Ко всем прочим сложностям, ее вожделел сам король. Френсис осознал иронию ситуации и горько рассмеялся. Опять жизнь повернулась к нему спиной.

Глава 21

Визит в Эрмитаж закончился, и двор короля вернулся в Эдинбург. Стоял скучный холодный январь. Двое старших сыновей Лесли также были приглашены ко двору и влились в семейство Эндрю Лесли, графа Роутса, главы всего клана. Катриона теперь могла видеть хотя бы двух своих детей, и это ощутимо облегчало ей жизнь.

Тем временем Патрик собрался по делам в поместье, да и остальных детей хотелось повидать. В отличие от жены у него не было определенных обязанностей при дворе, а Катриона освободиться не смогла, королева в ней нуждалась. Всеми силами она пыталась помешать его отъезду, но он лишь снисходительно посмеивался и даже поддразнивал:

– Два года назад ты была готова скорее умереть, чем провести зиму дома, в Гленкирке, а теперь, мне кажется, отправилась бы туда даже пешком! – Целуя жену на прощание, Патрик пообещал: – Не скучай, я вернусь через несколько недель, любимая! Ты обрадуешься, если я привезу с собой Бесс?

– Нет, милорд! Этот двор не место для столь юной девушки. – Она посмотрела на него, уже сидевшего верхом на своем Дабе. – Будь осторожен и побыстрее возвращайся ко мне.

На мгновение в ее глазах промелькнуло что-то такое, отчего Патрик усомнился, стоит ли оставлять ее одну. Затем, мысленно посмеявшись над своей мнительностью, он склонился с седла, снова поцеловал ее и пришпорил коня.

Поскольку этой ночью была не ее очередь прислуживать королеве, Катриона отправилась в свой эдинбургский дом. Король не осмеливался домогаться ее в присутствии королевы, и Катриона смогла спокойно провести несколько дней дома.

Потом наступил ее черед спать в королевской передней, на случай если Анне что-нибудь потребуется. Ближе к концу ее дежурства королева отвела ее в сторону и попросила:

– Мне бы хотелось, дорогая Кэт, чтобы ты не покидала дворец даже в те дни, когда свободна. Отведенные апартаменты ведь тебя устраивают?

– Да, мадам. Они вполне комфортабельны. А домой я хожу, чтобы увидеться с детьми, когда им это позволяет служба.

Королева снисходительно улыбнулась.

– Помнить о своем материнском долге – это хорошо, Кэт, но и про обязанности придворной дамы забывать не стоит. Мы устроим так, чтобы ты могла видеться со своими сыновьями, но, пожалуйста, по ночам оставайся неподалеку от меня. Однажды я проснулась со страшной головной болью, а тебя не было, чтобы снять ее.

– Как будет угодно вашему величеству, – ответила Катриона, присев в реверансе.

Ей было прекрасно известно, от кого исходит идея постоянно держать ее во дворце.

Спустя несколько дней опять наступил период, когда королева была не в состоянии исполнять свои супружеские обязанности, и король тут же явился в спальню графини Гленкирк. Сначала она пыталась уклониться от его притязаний словесно, но он отказался ее слушать. Ей пришлось защищаться, когда он попытался овладеть ею силой, и ее сопротивление даже позабавило короля. В конце концов он грубо изнасиловал ее, причинив боль. Она ненавидела его, но ничего не могла поделать. Еще четыре ночи ей пришлось терпеть этот ад.

Каждое утро и каждый вечер Катриона молилась о скорейшем возвращении мужа, но не проходило и дня, чтобы король хоть на несколько минут не оставался с ней наедине. Ее ненависть, казалось, только возбуждала его.

И вот однажды, ближе к ночи, когда она раздевалась после вечерних развлечений двора, король вошел в ее спальню через потайную дверь. На Катрионе остались только белые шелковые нижние юбки. Стоя перед высоким зеркалом, она расчесывала волосы, когда, проскользнув к ней за спину, Джеймс одной рукой обхватил ее за талию, а другой стиснул грудь.

Катриона устало закрыла глаза, мысленно призывая себя к терпению, чтобы вынести непрошеное внимание короля. К тому времени ей уже стало понятно, что всякое сопротивление бесполезно. Когда король впился губами в нежную плоть ее шеи, до слуха Катрионы внезапно донесся чей-то возглас. Открыв глаза, она увидела в высоком зеркале отражение своего мужа с застывшим от потрясения и ужаса лицом.

Годы спустя она так и не могла припомнить, произнесла его имя вслух или только губами, беззвучно – этого, однако, оказалось достаточно, чтобы Патрик пришел в себя от неожиданности и холодно произнес:

– Прошу прощения, мадам. Мне и в голову не могло прийти, что вы здесь занимаетесь… этим.

– Патрик! Я все объясню… Патрик, пожалуйста!

Вырвавшись из объятий короля, она сделала несколько шагов к мужу.

Тем временем Джеймс Стюарт посмотрел на графа Гленкирка и спокойно сказал:

– Я считаю вашу жену очаровательной, кузен, и наслаждаюсь ею уже не в первый раз. Вы не станете возражать?

– Стану, сир! Да, я возражаю, хотя что толку, если леди столь уступчива. – Гленкирк повернулся к жене и ледяным тоном произнес: – Надеюсь, моя дорогая, твоя добродетель хорошо оплачивается?

– Будет тебе, кузен, – попытался успокоить Патрика король. – Не сердись на Катриону. Она просто превосходно исполнила свой долг перед нашей короной.

С видом победителя он улыбнулся графу и, взяв его под руку, провел в прихожую.

– Давай лучше немного выпьем, Патрик. У твоей жены здесь хранится отличное виски.

Катриона безучастно продолжила то, чем занималась до появления короля, готовясь отойти ко сну, и благодарила судьбу, что свидетельницей этой сцены не стала Эллен. Служанка наверняка попыталась бы ей помочь и тем самым только усугубила бы ситуацию. Сбросив нижние юбки, она натянула ночную сорочку и с головой забралась под одеяло, но до нее все равно доносились приглушенные голоса из прихожей, перемежающиеся звоном хрустальных стаканов.

Она не помнила, как заснула, но ее неожиданно разбудил весьма ощутимый удар по бедру и голос Патрика, хриплый от выпитого:

– Просыпайтесь, мадам шлюха! К вам два клиента!

Придя в себя, Катриона в ярости вскочила на ноги.

– Ты напился! Вы оба пьяны! Вон из моей спальни! Видеть вас не могу!

– Да, пьяны, но не так, чтобы не уделать тебя! Правда, кузен Джейми?

Схватившись двумя руками за корсаж ее ночной сорочки, Патрик рванул с такой силой, что она разорвалась на две половины, которые разлетелись по комнате.

– Быстро в постель, моя добродетельная жена, и раздвинь ноги для короля, как делала и раньше, и весьма хорошо, если верить нашему венценосному кузену.

Он с силой толкнул ее в постель, и не успела она что-то предпринять, как сверху оказался король и тут же вонзился в ее протестующее тело, грубо раздвинув ей ноги.

Она была не готова и не желала того, что произошло, поэтому бешено извивалась под Джеймсом, но это лишь распаляло его страсть. Он быстро достиг желаемого и, скатившись с Кэт, сказал:

– Теперь твоя очередь, Патрик.

Прежде чем ошеломленная Катриона смогла осознать, что происходит, на нее навалилось тело мужа, который так же быстро и глубоко вошел в нее.

Она услышала собственные стоны.

Ее бедра были липкими от семени другого мужчины, но Патрик все равно взял ее. Разъяренная, она отчаянно сопротивлялась, пока не потеряла сознание от боли. Всю ночь напролет они насиловали ее и пили виски, пока, наконец, перед самым рассветом пьяный Джеймс Стюарт не вернулся в свою комнату по тайному проходу, а мертвецки пьяный граф Гленкирк не забылся глубоким сном.

Поначалу, боясь разбудить его, Катриона лежала тихо, но убедившись, что он действительно крепко спит, осторожно сползла с кровати. Стараясь не шуметь и не обращать внимания на раздиравшую ее боль, графиня подошла к камину, разожгла дремлющий огонь, подкинув дров, нагрела в котелке воды. Затем, перелив ее в небольшой кувшин, она взяла кусок мыла, обрывок грубой холстины и принялась смывать следы ночной оргии. Затем, подойдя к стоявшему в изножье кровати сундуку, Кэт извлекла шерстяные бриджи для верховой езды, шелковую рубашку и суконный клетчатый камзол. Облачившись во все это, она натянула сапоги, набросила подбитый мехом плащ и тихо вышла из комнаты.

Еще не рассвело, когда она пробралась в конюшню. Дежурный мальчишка-конюх сладко спал, зарывшись в сено, и Катриона не стала его будить, а сама оседлала Иолара и вывела из конюшни. Взять свою любимую Бану она не решилась, поскольку понимала, что на белоснежной кобыле будет заметна издалека. Поднявшись в седло, она закуталась в плащ и направилась к главным воротам замка. Стражнику она хрипло сказала:

– Посыльный к Лесли в Гленкирк.

– Проезжай, – послышалось в ответ.

Кэт старалась держать направление на юго-восток, избегая больших дорог. Она не чувствовала ни режущего холода, ни наступившего рассвета, не чувствовала ни голода, ни жажды. Несколько раз она останавливалась, чтобы напоить коня и дать ему отдохнуть, и только когда стемнело, попыталась определить, где оказалась. Успешно разобравшись с этим, Кэт направилась к небольшому монастырю и попросилась на ночлег. Едва забрезжил рассвет, она поднялась, дала золотую монету удивленной монахине, которая открыла ей ворота, села в седло и продолжила путь.

В полдень она увидела двух всадников, и те тоже ее заметили. Кэт пустила своего коня в галоп, но местность была ей незнакома и они быстро ее догнали. Иолар оказался зажатым между двумя конями пограничной стражи. Бородатые всадники, глядя на нее, восторженно ухмылялись, а тот, что повыше, произнес:

– Даже не знаю, кто из них лучше: лошадь или женщина.

– Так и быть, забирай лошадь, – ответил ему сослуживец. – Но женщина тогда моя.

– Только попробуйте тронуть меня хоть пальцем, и вам не поздоровится, – жестко сказала Катриона. – Я направляюсь в замок Эрмитаж, к лорду Ботвеллу.

– Но графа нет в замке, – сказал высокий стражник. – Он сейчас в своей охотничьей хижине, в горах Чевиот.

– А далеко до нее?

– Пара часов верхом, милая. Но если вы намереваетесь переспать с кем-нибудь из этого клана, то я к вашим услугам.

Катриона выпрямилась в седле и, гордо взглянув на служивых, потребовала:

– Проводите меня к лорду Ботвеллу либо приготовьтесь к неприятным последствиям, когда он узнает, что вы не только меня задержали, но и отказали в помощи, а также оскорбили непристойными предложениями.

Что-то в ее тоне подсказало им, что это отнюдь не пустая угроза.

– Следуйте за нами, – сказал высокий стражник.

Они развернули своих коней и пустили галопом. Через два часа, как и было обещано, всадники оказались перед небольшой охотничьей хижиной, скрытой между холмами. На стук копыт дверь хижины открылась, и на пороге появился граф Ботвелл. Высокий стражник обратился к нему:

– Мы обнаружили эту леди в двух часах пути отсюда, милорд, и она заявила, что направляется в Эрмитаж, к вам. Вот мы и привезли ее сюда. Надеюсь, что поступили правильно.

Ботвелл подошел к лошади, откинул скрывавший лицо всадницы капюшон плаща и удивленно воскликнул:

– Кэт!

Две больших слезы скатились по ее щекам и, протягивая к нему руки, она простонала:

– Помогите мне, Френсис! Пожалуйста, помогите…

Совершенно обессиленная, Кэт сползла с седла в его протянутые руки. Нежно прижимая к груди драгоценную ношу, он повернулся к едва скрывавшим удивление стражникам.

– Вы поступили совершенно правильно, доставив эту леди ко мне. Но запомните: вы никогда не видели ее. Когда вам понадобится помощь, обращайтесь.

И он быстро зашагал к хижине, благодаря Господа за этот подарок.

Часть III. Некоронованный король

Глава 22

Охотничья хижина в горах служила Френсису Хепберну местом уединения. Время от времени он удалялся от мирской суеты, чтобы поразмыслить, отдохнуть, обновить тело и душу. Так ему удавалось сохранить здравый рассудок в мире, который то восхищал его, то пугал. Особенно ему нравилось здесь жить в зимние месяцы. В течение нескольких недель он наслаждался одиночеством и пребывал в миру с самим собой.

И вот теперь привычный уклад его жизни был нарушен, причем самым возмутительным образом. Он внес потерявшую сознание Катриону Лесли в свой дом, поднял на второй этаж и, осторожно уложив на собственную кровать, стянул с нее сапоги, освободил от плаща, в который она была закутана, и накрыл одеялом. Поворошив угли в очаге, он положил туда согреваться кирпич, задернул шторы на всех окнах и запалил фитилек масляной лампы, чтобы Кэт могла понять, где находится, когда очнется. Достав щипцами согревшийся кирпич, Френсис завернул его в лоскут фланели и положил ей в ноги. После этого, плеснув немного виски в винную стопку, он присел на край кровати и принялся растирать ей запястья. Понемногу она пришла в себя, а когда зашевелилась, он поднес стопку к ее губам.

– Выпейте это, только медленно.

Кэт послушно выпила виски, и вскоре щеки ее порозовели.

– Не говорите никому, что я здесь, – едва слышно попросила она.

– Не волнуйтесь. А сейчас вам нужно поспать. Я вижу, что вы измучены до предела и промерзли до костей. Я буду внизу. В доме никого нет, так что не переживайте.

Последние слова он, по сути, говорил сам себе, потому что у нее уже слипались глаза. Поцеловав ее в лоб, Френсис вышел из комнаты и спустился по лестнице. Первый этаж его хижины представлял собой одну большую комнату с громадным камином, сложенным из грубого камня. Нарочито примитивная отделка, звериные шкуры, гардины и тяжелая мебель под старину создавали неповторимый колорит. Придвинув кресло поближе к камину, Ботвелл наполнил бокал вином из графина и, усевшись, принялся размышлять, что могло привести графиню Гленкирк в эти края. Она явно испытала какое-то потрясение, но что все-таки с ней случилось?

Проспав несколько часов, Катриона проснулась, и ей потребовалось не больше минуты, чтобы понять, где находится. Выбравшись из большой кровати, не обуваясь, в одних чулках, она сошла вниз.

– Френсис? Не спите?

– Не сплю. Идите сюда, к огню, посидите со мной.

Катриона устроилась у него на коленях, и некоторое время они просто смотрели на язычки пламени и молчали. Его руки не обнимали ее, а лишь придерживали, словно защищая от невзгод, так что она, свернувшись калачиком, ощущала себя словно в гнезде, вдыхала исходящий от него запах чистоты, к которому примешивались ароматы кожи и табака. Сердце графа отчаянно билось. В былые времена он всегда держал себя с ней несколько небрежно, порой беззлобно поддразнивая, с целью скрыть истинные чувства. Надо сказать, что это было несложно, поскольку они никогда не оказывались наедине. Сейчас Френсису Хепберну пришлось снова бороться со своими чувствами, чтобы не напугать ее еще больше.

– Вы голодны? Когда ели в последний раз? – наконец нарушил он молчание.

– Позавчера. Прошлую ночь я провела в женской обители, но есть там было нечего.

– Стало быть, голодны, как волк, моя дорогая. – Он осторожно ссадил ее с колен и поинтересовался: – Можете ли вы накрыть на стол, Катриона Лесли?

– Слово «графиня», милорд Ботвелл, отнюдь не синоним слова «беспомощная». Разумеется, смогу.

– Тогда мы поедим здесь, у камина, – оживился он. – Скатерть в этом комоде, а тарелки и приборы в кухонном шкафу.

Ее удивило, когда несколько минут спустя Френсис вернулся из кухни с горячим супом, корзинкой теплого хлеба и скомандовал:

– Садись к столу и ешь, пока не остыл.

Катриона собралась было отказаться, но от супа исходил невероятный запах. Это оказался крепкий бульон с бараниной, сдобренный чесноком, луком и морковью. Чуть позже она поняла, что туда был также добавлен черный перец и белое вино. Френсис положил перед ней толстый ломоть хрустящего хлеба, и уселся в сторонке, с добродушной улыбкой наблюдая, как гостья поглощает еду. Когда с супом было покончено, он забрал посуду и отнес в кухню. Вернулся с двумя тарелками в руках и с гордостью сообщил:

– Сегодня утром мне удалось поймать изрядного лосося и найти немного кресс-салата.

Тонко нарезанную рыбу Кэт ела не так быстро, как суп. Френсиса обеспокоило ее молчание, а также то, что она выпила уже три бокала бургундского.

Наконец насытившись, она откинулась на спинку кресла и спросила:

– Где вы научились так хорошо готовить?

– Мой дядя Джеймс считал, что мужчина должен уметь все.

Все, что она смогла, это послать ему слабую полуулыбку, и снова впала в молчание.

– Что все-таки стряслось, Кэт? Можете мне рассказать?

Она долго молчала, глядя в пол, а когда подняла глаза, боль в ее взгляде поразила его. Он встал, обошел стол и опустился на колени рядом с ней.

– Можете не говорить, если это слишком больно.

– Если я расскажу об этом сейчас, Френсис, то, возможно, смогу позабыть случившееся.

Она негромко всхлипнула.

– Проклятый Джеймс Стюарт! Ох, Френсис! Он намеренно уничтожил всю мою жизнь! Я убила бы его, если бы только смогла! Патрик уехал по делам в Гленкирк, и я осталась одна. Не было ни одного человека, к кому бы я могла обратиться за помощью. Я старалась держаться подальше от короля, но этот похотливый лицемер застал меня врасплох. Патрик вернулся из Гленкирка как раз в тот момент, когда Джеймс схватил меня в объятия. Король мог бы что-то сказать в мое оправдание, если бы хотел, но вместо этого он принялся расхваливать Патрику, какая я чудесная любовница, причем значительно приукрасив. Он не сказал, что принудил меня. Затем они вдвоем компанейски напились моего виски и по очереди изнасиловали меня. О боже, Френсис! Король и мой собственный муж! Причем не по одному разу, а всю ночь напролет! Они не желали меня отпускать и такое вытворяли со мной… – Ее передернуло от гадливости. – О, Френсис! Вы ведь мой друг. Пожалуйста, позвольте мне остаться у вас.

Он был ошеломлен услышанным. Тому, что Джеймс Стюарт оказался настолько мстительным, он не удивился. Но что Патрик Лесли, образованный и просвещенный, мог так истязать свою жену, его совершенно шокировало.

– Конечно, оставайтесь. Живите сколько надо.

Поднявшись, он помог встать и ей.

– Скажите, Кэт, кто-нибудь видел, как вы уезжали?

– Никто, хотя они могут догадаться, что всадником, который выехал из дворца в Гленкирк, была я. Обитель, где меня приютили прошлой ночью, находится совсем в другой стороне. В любом случае там меня видел лишь привратник и монахиня, да и то мельком. Других путников там не было. Патрик, наверное, решит, что я отправилась в А-Куил.

Френсис обнял ее.

– Ах, моя дорогая! Мне жаль вас. Неимоверно жаль. Но не бойтесь. У меня вы в безопасности. Стражники, которые привезли вас сюда, никому ничего не скажут.

Она понемногу успокаивалась в ласковом утешающем кольце его рук, потом медленно подняла лицо и, посмотрев ему в глаза, вдруг потребовала:

– Займись со мной любовью, Френсис! Здесь! Прямо сейчас! Возьми меня!

Граф безмолвно покачал головой, потому что прекрасно понимал причины, которые скрывались за этим взрывом чувств. Ей нужно было успокоиться, доказать самой себе, что мужчин она выбирает сама. Только вот уверенности в том, что, если он ответит на ее отчаянную просьбу, это не осложнит положение, не было. Он и любил ее, и хотел, но, видит бог, не собирался воспользоваться ее состоянием.

Катриона, униженная отказом, отстранилась, и в ярости закричала:

– Давайте же, Ботвелл! Вы же лучший любовник во всей Шотландии!

Схватив за ворот, она вдруг рванула рубашку, и распахнула, обнажив роскошные груди. За рубашкой последовали бриджи для верховой езды. Сбросив остатки одежды на пол, она обольстительно двинулась на лорда. Совершенно обнаженная, такая, какой была создана природой или высшими силами, она стояла перед ним, и он понимал, что сдержать желание будет стоить ему огромного труда.

– Ну же, Френсис! Любите меня, или вы уже не мужчина? Если я хороша для короля, то уж, наверное, подойду и вам!

Она говорила с вызовом, но глаза ее блестели непролитыми слезами гнева.

Будь она мужчиной, граф просто ударил бы ее, чтобы привести в чувство, но с ней нужно действовать иначе. Подобно ребенку, упавшему с пони, который непременно должен продолжить путь, Катрионе Лесли надо было заняться любовью с тем, кто не унизил бы ее. А если не с ним, то с кем? Френсис Хепберн не стал медлить, чтобы найти ответ на этот вопрос, он подхватил ее на руки, поднялся в свою спальню и, опустив на свою кровать, быстро избавился от одежды.

Френсис вошел в нее до того, как она смогла осознать это, овладев ею с такой нежностью, какую она никогда и не мечтала получить от мужчины. Он заботливо целовал и ласкал ее, стараясь доставить максимум наслаждения. Ни один мужчина никогда не любил ее подобным образом. Наконец, не в силах сдерживать свою страсть дольше, он излился в нее горячим соком любви.

Она зарыдала, всхлипывая и не в силах справиться со слезами.

– Я ничего не чувствую, ничего! Боже мой, Френсис! Что они сделали со мной, эти негодяи, если я ничего не чувствую?

Кэт колотила дрожь, и Ботвелл обнял ее и крепко прижал к себе. Потрясение, которое она испытала, оказалось куда сильнее, чем он думал. Потребуется время, чтобы она опять стала сама собой, но он мог бы с этим справиться.

– Не плачь, моя драгоценная, – произнес он нежно. – Не надо. Они нанесли тебе ужасную рану, и потребуется время, чтобы залечить ее. Но мы с этим справимся, уверяю тебя. А теперь поспи, моя любовь, постарайся заснуть. Со мной тебе бояться нечего.

Через несколько минут ее дыхание стало ровным и спокойным, она уснула, а Френсис Хепберн лежал без сна, и гнев в его душе нарастал с каждой минутой. И снова ему пришло на ум, как было бы хорошо, окажись он и правда колдуном: взял бы и разом покончил с обоими кузенами.

Проблема в том, что женщина, лежавшая в кольце его рук, даже сейчас эмоционально привязана к мужу, и ему не хотелось бы причинять ей еще большую боль, карая Гленкирка. С Джеймсом дело обстояло иначе, и Френсис Хепберн долго и обстоятельно обдумывал, каким образом можно отомстить кузену. Он непременно найдет способ, а пока достаточно и того, что прекрасная графиня Гленкирк согласилась принять его помощь.

В последующие недели Катриона скрывалась в охотничьей хижине Ботвелла. Граф не держал слуг, так что сплетничать было некому, и господа сами справлялись со всеми работами по хозяйству. Временами Френсис Хепберн уходил со своими людьми в пограничный рейд, оставляя Катриону одну на сутки, а то и на несколько. Она не имела ничего против, наслаждаясь одиночеством на исходе зимы и используя это время, чтобы восстановить силы – как душевные, так и физические. Они больше ни разу не были близки: она не просила об этом, а он не настаивал, – но каждую ночь проводили вместе и она крепко спала в надежных объятиях его крепких рук.

Граф Ботвелл по-настоящему влюбился в первый раз за всю свою жизнь, и хотя понимал, что его любви скоро может прийти конец, намеревался наслаждаться каждым мгновением, которое они проводили вместе. Он восхищался ее красотой, хотя, будь Катриона Лесли даже самой безобразной на свете, он все равно любил бы ее. Она умна, хорошо образована, не лишена чувства юмора, способна поддерживать беседу на самые разные темы, не в пример чуждой ему жене. Еще важнее, что она умела слушать и обладала к тому же своеобразным даром внушить мужчине, что все, о чем бы он ни говорил – пусть его слова и были банальными, – чрезвычайно интересно. Катриона могла быть как мягкой и сердечной, так и язвительной, даже стервозной. Ее красота служила прекрасным обрамлением такому характеру.

В начале весны Ботвелл вернулся из очередного рейда и привез Кэт длинную, искусно сделанную золотую цепочку с крошечными топазами разных цветов – от нежно-золотистого до темного серо-коричневого.

Надев подарок ей на шею, он с улыбкой заметил:

– Теперь ты настоящая пограничная девка – твой мужчина вернулся домой с трофеем.

Катриона, подыгрывая ему, изобразила, что ревнует:

– И с какой же нежной шейки ты снял этот трофей?

В ответ он рассмеялся:

– Вряд ли шею того барыги можно назвать нежной, да и лежала цепочка у него в шкатулке. Просто он случайно оказался у нас на пути.

Посмотрев на Кэт, он вдруг, не в силах справиться с собой, заключил ее в объятия и принялся жадно целовать. Она задрожала всем телом, обхватила его голову руками и ответила на поцелуй.

Взгляд голубых глаз Френсиса Хепберна не мог оторваться от нежно-зеленых глаз Катрионы. Она стояла босая, приподнявшись на пальчиках и обхватив руками его шею.

Его изящные аристократические руки запутались было в массе волос цвета меда, а потом спустились ей на плечи и стянули халат, открывая наготу. Его губы, нежные, как крылья бабочки, касались ее век, щек и шеи. Обхватив ладонями лицо, он завладел ее губами. А потом, опустившись на колени, стал целовать живот, обвел языком пупок и спустился ниже, к тщательно выщипанному холмику.

Катриону сотрясала дрожь, и, не в силах стоять, она тоже опустилась на колени. Их губы встретились. Ботвелл был потрясен до глубины души.

– Скажи мне «да», дорогая, или «нет», но только прямо сейчас, – прошептал он хрипло, – потому что я готов сказать тебе правду, моя милая Кэт! Я всегда хотел тебя так, как ни одну другую женщину! Но я хочу всю тебя, а не твою тень!

– Ботвелл, – нежно прошептала Катриона, и он увидел, как просияло ее лицо. – Ботвелл! Я чувствую! Чувствую! И очень хочу тебя!

Он потянул ее вниз, на шкуру. Отблески пламени камина бросали на них тени, пока он стоял над ней, избавляясь от одежды. Она поощряюще улыбалась, глядя на него. Это был первый мужчина, которого она выбрала сама и теперь хотела. Мужа для нее выбрала прабабка, а король принудил отдаться ему.

Опустившись на колени, он нежно перевернул ее на живот и принялся целовать. Его губы неспешно двигались от затылка к плечам, вдоль позвоночника, к упругим ягодицам. Он ласкал ее с нежностью, в которую ей раньше было бы трудно поверить, и она отзывалась всем телом на каждый поцелуй.

Повернув ее на спину, он стал ласкать руками и губами ее грудь. Под его нежными прикосновениями они напряглись, розовые соски затвердели, он зарылся лицом в ложбинку между полными полушариями. Его поцелуи обжигали. Катриона негромко постанывала, а граф с облегчением улыбался. Она запрокинула голову, глаза ее были закрыты, воздух вырывался из полуоткрытых губ быстрыми короткими толчками.

В своих странствиях Френсис Хепберн не чурался плотских радостей и познал множество самых разных женщин. Весь свой огромный опыт он готов был применить к одной-единственной женщине, которую действительно любил. Ему хотелось как можно дольше доставлять ей наслаждение.

Лаская губами и языком тугую плоть ее грудей, он чувствовал, как бешено бьется ее сердце. Захватив зубами соблазнительный сосок, он сначала пососал, потом легонько прикусил его. Она вскрикнула, а ее бедра начали двигаться в такт движениям его губ, продолжавших странствовать по ее телу.

– Френсис! – вдруг воскликнула Кэт. – Великий боже, Френсис! Ты сводишь меня с ума!

– Ты хочешь, чтобы я остановился, моя дорогая?

Глаза его смеялись, а ответом на его вопрос было молчание. Теперь он стал понимать, до какой степени наслаждения может довести Катриону.

Он руками развел ей ноги, закинул себе на плечи и стал ласкать губами и языком нежную плоть. Она неистово содрогнулась, однако не остановила его. Его язык творил чудеса: кружил, надавливал на чувствительный бугорок, – а губы собирали ее нектар. Ответная реакция ее тела так воспламенила его, что, не в силах более сдерживать себя, он возлег на нее, глубоко вонзив свой мужской корень в ее набухшую коралловую плоть.

Катриона с радостью приняла его, обхватив длинными ногами и гибкими руками. Оказавшись в ней, он дал ей привыкнуть к новым ощущениям и двинулся дальше. Их тела двигались в едином ритме, стараясь доставить наслаждение друг другу, пока она не выдохнула:

– Не могу больше…

Изменив темп, он заставил ее расслабиться, а потом довел до наивысшей точки. Сила его страсти накатывала на нее волнами, и она искренне удивлялась, что ему удалось доставить ей такое наслаждение. Еще никогда она не чувствовала себя такой любимой, и когда он, наконец, позволил ей вознестись на небеса, она закричала от восторга, а потом услышала и его хриплые возгласы.

Не размыкая объятий, все еще слитые воедино, покрытые потом, они тяжело дышали, сердца бились как сумасшедшие. Неожиданно Кэт с неподдельным изумлением воскликнула:

– Боже мой, Френсис! Ты уже готов продолжить? Я же это чувствую! О да, любимый! Да! Да! Да!

Его не пришлось упрашивать, хотя реакция собственного тела удивила: казалось, он никогда не насытится ею, – да и Катриона в эту ночь была ненасытна. Они сравнялись в своей страсти друг к другу, пока не вымотались настолько, что заснули в той позе, в которой их застиг момент наивысшего наслаждения, не ощущая, что огонь в камине погас, а в комнате похолодало.

Почувствовав, что его накрывают одеялом, Френсис проснулся и, притянув Кэт к себе, поцеловал.

– Доброе утро, любовь моя.

Она ответила ему счастливой улыбкой.

– Доброе, любимый.

Кэт сегодня чувствовала себя великолепно и не испытывала никакого стыда. В полном ладу сама с собой, она высвободилась из его объятий и, театрально вздрогнув, предложила:

– Что-то похолодало. Давай я разведу огонь?

Со смесью восторга и обожания он наблюдал, как она разводит огонь в камине. Через несколько минут языки пламени уже весело лизали дрова, и Кэт повернулась спиной к камину. Глядя на эту картину, он вздохнул.

– Ах, моя дорогая! Как бы я хотел быть этим огнем, что согревает твою очаровательную попку!

– Ох, Ботвелл! – рассмеялась она, зарумянившись. – Ты такой испорченный!

– Увы, моя любимая, до мозга костей! – Вскинув бровь, он хитро посмотрел на нее. – Под этим одеялом так холодно и одиноко. Может, составишь компанию?

Она скользнула под шерстяной плед, которым сама же укрыла его, обняла обеими руками и прижалась всем телом.

– Так лучше, милорд?

Его глаза весело сверкнули.

– Ты можешь согреть даже каменную статую, и тебе это прекрасно известно, моя сладкая! – Он нежно поцеловал ее. – Где ты была, Кэт? Где все эти годы ты была?

Он помолчал, вновь переживая только что закончившуюся ночь.

– Я люблю тебя, Катриона Майри, – сказал он, несказанно удивив ее тем, что знал имя, которое она получила при крещении. – Я никогда никому не говорил этих слов, но – Господь свидетель – я люблю тебя!

В ее глазах сверкнули слезы.

– Ботвелл! Ох, Ботвелл! Не смей меня любить! Да и как можно любить женщину, которая делила постель с королем, а потом сбежала от справедливого гнева своего мужа в объятия другого мужчины.

– Ты делила постель с королем не по своей воле, Кэт, – королям не отказывают.

– А Патрик? Что ты скажешь о моем муже?

– Я готов убить их обоих за то, что они сделали с тобой. Да, у него было право гневаться, но вовсе не на тебя.

– А будь я твоей женой, что бы ты сделал со мной?

– Во-первых, Джейми никогда не осмелился бы принудить тебя, ну а во-вторых, если бы все же осмелился, я бы его убил, ни секунды не колеблясь. Что касается тебя… тебе бы тоже досталось… за то, что так красива.

– Бедный Патрик! – вздохнула Кэт. – Ты бы видел его лицо, когда он смотрел, как Джейми меня ласкает… О боже, Френсис! Таким расстроенным он не выглядел никогда.

Губы Ботвелла сложились в ироническую ухмылку.

– И чтобы улучшить настроение, он напился и попеременно с королем стал насиловать свою жену! – Не в силах больше сдерживать чувства, граф воскликнул: – Да черт с ними обоими, Кэт! Я давно уже не живу с Маргарет. Давай оба разведемся, и ты сможешь выйти за меня! Я люблю тебя, люблю давно, и клянусь Богом, сумею оградить от любых посягательств!

Ошеломленная, она только молча смотрела на него, потом наконец выдавила:

– А дети?

– Заведем сколько хочешь! Но если решишь забрать еще и детей Лесли, то с радостью приму и их.

– Думаю, у Патрика по этому поводу другое мнение, – произнесла она сухо.

Взгляд голубых глаз Ботвелла уперся в светло-зеленые глаза, и его губы прошептали:

– Не хочу говорить о Патрике!

Она сдалась без сопротивления. Хоть совесть слегка и мучила ее, но чувства к Френсису Хепберну оказались куда сильнее. Его губы нежно касались лба, опущенных век, кончика маленького носа. Она едва не урчала от удовольствия, а граф довольно рассмеялся.

– Ну вот, я из кожи лезу вон, чтобы разбудить в тебе самые глубинные страсти, а ты только мурлычешь, как сытая кошка.

Катриона тоже хихикнула.

– Но ведь это потому, что я удовлетворена, милорд.

– Ну нет! – возразил Френсис. – Я намерен доставлять тебе удовольствие весь день. Вы знаете, мадам, у меня пока еще не было женщины, которую я не хотел бы выпускать из постели!

– Но мы ведь до нее так и не дошли, – заметила Кэт со смехом. – Лежим на полу, под пледом, и если один из ваших пограничных стражей вздумает заглянуть сюда… то, милорд, ваша и без того скандальная репутация станет и вовсе легендарной!

Расхохотавшись, Френсис Хепберн вскочил со шкуры, подхватил ее на руки, взлетел по лестнице наверх, где без особых церемоний бросил на постель, и заявил:

– На сей раз камин разожгу я.

– А вы умеете, милорд? – спросила Кэт с вызовом.

Френсис Хепберн обернулся и, глядя на прекрасную графиню Гленкирк, осознал, что, если прошедшая ночь оказалась столь сладкой, грядущий день обещает гораздо большего.

Глава 23

Патрик Лесли проснулся на следующее утро с дикой головной болью и вкусом половой тряпки во рту. Протянув руку с намерением обнять Катриону, он сразу же с потрясающей ясностью и ужасом вспомнил те события, что произошли накануне, и несколько минут лежал неподвижно, не в силах пошевелиться под тяжестью воспоминаний. Джеймс и Катриона, потом он сам и она, потом опять…

– О боже!

Кое-как поднявшись, он подошел к стене, в которую был вделан камин, прикоснулся к резному завитку на каминной полке и тупо уставился на открывшуюся потайную дверь. Опять нажав на механизм, он возвратился к кровати и провел рукой по тому месту, где обычно спала жена. Простыни были холодны, и он понял, что она ушла давно. Открыв сундук, стоявший в изножье, он обнаружил, что исчезла ее одежда для верховой езды. Часы на каминной полке показывали десять.

Быстро одевшись, Патрик Лесли нашел капитана дворцовой стражи.

– Я хочу поговорить со всеми часовыми, которые несли службу ночью. Когда была последняя смена охраны?

– В шесть часов утра, милорд.

– А предыдущая?

– В полночь, сэр.

– Именно эти люди мне и нужны, капитан: те, кто нес службу после полуночи. Сколько человек было у замковых ворот?

– Шестеро: двое у главных ворот, двое у задней стены, и еще двое – у входа для слуг.

Патрик раздумывал недолго.

– Пришлите мне стражей, которые несли вахту у главных ворот.

Несмотря на неистовые чувства, раздиравшие его душу, он все же мрачно усмехнулся, узнав, что оказался прав. Верховой «гонец» в Гленкирк действительно проехал через главные ворота за несколько минут до пяти утра.

Через Барра, камердинера короля, он попросил встречи с его величеством и при этом дал достаточно ясно понять, что, если не получит аудиенцию, немедленно обратится к королеве. Меньше чем через час Барра провел его по тайному коридору к королю, который был еще в постели, страдая от похмелья не меньше, чем сам Гленкирк. Патрик не стал зря тратить время.

– Вы помните, чем мы с вами занимались этой ночью?

Король покраснел и пробормотал:

– Я был пьян.

– Мы оба были пьяны, но это не может служить оправданием для насилия. Знаете, она уехала – верхом, через главные ворота, около пяти часов утра. Я намерен извиниться за нее перед королевой и пуститься на поиски, а когда найду ее, встану перед ней на колени и буду просить прощения. Мне остается лишь молиться, чтобы простила. Если мне это удастся, то мы сюда больше не вернемся – останемся жить в нашем замке в Гленкирке, и, сохранив верность Стюартам, ни ногой больше не ступим в тот бардак, в который вы превратили двор.

– Даю вам свое позволение, – пробормотал, кивнув, Джеймс Стюарт.

Во взгляде, которым окинул его граф Гленкирк, вполне ясно читалось, что это его беспокоит меньше всего, а вот о том, что действительно терзало, все же спросил:

– Скажи мне честно, Джейми: моя жена стала твоей шлюхой по своей воле?

Стюарт долго молчал, затем опустил взгляд и едва слышно признался:

– Нет.

– Ублюдок! – не сдержался Гленкирк. – Не будь ты королем, я бы тебя прикончил.

Он развернулся и быстро покинул покои короля. Ворвавшись в собственную спальню и обнаружив там Эллен, до смерти перепуганную его внезапным появлением из стены, Патрик прогремел:

– Упакуйте вещи! Мы возвращаемся в Гленкирк, и ноги нашей тут больше не будет!

– Миледи… – попыталась было возразить Эллен.

Он не дал ей договорить:

– Уехала, сегодня рано утром! А теперь поторопитесь! Я хочу убраться отсюда еще до обеда.

Затем он направился к королеве и поведал только что сочиненную трогательную историю, будто их старшая дочь серьезно заболела и Катриона уехала рано утром, попросив его извиниться перед ее величеством. Поскольку до их возвращения может пройти несколько месяцев, граф Гленкирк предложил королеве продать должность, которую занимала его жена, кому-нибудь другому и даже выразил готовность оплатить ее лично, что позволило бы королеве пополнить свои финансы. Поскольку Анна постоянно нуждалась в деньгах, предложение графа оказалось для нее весьма выгодным. Кроме того, королеву в последнее время стало беспокоить, что вокруг трона крутилось слишком много молодых красавиц. Причем опасалась она отнюдь не за собственного мужа, которого ошибочно считала равнодушным к чарам придворных дам. Молодые красавицы привлекали внимание мужчин, и в среде придворных постоянно возникали конфликты, поэтому Анна решила назначить на место Катрионы овдовевшую дочь лорда Керра. Леди было уже за тридцать, к тому же красотой она не отличалась.

Покончив с протокольными обязанностями, Патрик Лесли приказал своим людям немедленно возвращаться в Гленкирк, а сам отправился в путь в одиночестве. Хоть Катриона и выехала на семь часов раньше, он был уверен, что нагонит ее, и не хотел, чтобы это произошло при свидетелях.

Всю дорогу он снова и снова перебирал в памяти события прошлой ночи, и теперь ясно видел то, что ранее не позволяла заметить уязвленная гордость. Кэт умоляла его покинуть двор, но он проигнорировал ее просьбы. Она не смогла пожаловаться ему на домогательства короля, опасаясь, что он не поверит, и оказалась в ловушке. Когда он вошел в спальню и застал короля, ласкавшего обнаженные груди Кэт, его первой реакцией был шок, а следующей – ярость, но не на Джеймса, а на свою жену. Как же он мог так опростоволоситься? За все эти годы она не дала ни единого повода в ней усомниться.

Перед его мысленным взором опять встало ее испуганное бледное лицо, отразившееся в большом зеркале. Позже, когда они попеременно насиловали ее, он видел в ее светло-зеленых глазах шок, отвращение, муку и, наконец, безразличие, что было страшнее всего.

Патрик Лесли направился в замок, никуда не сворачивая, и молился, чтобы Кэт уже была там. Другая проблема – что и как сказать своей матери и детям, уже достаточно взрослым, чтобы разобраться в ситуации. Патрик благодарил судьбу, что не придется объясняться со своим старшим сыном и наследником, тринадцатилетним Джейми, так как он уже служил при дворе вместе с братом. Он обожал свою мать, и между ними существовала особая близость, хотя Кэт любила всех детей.

Когда вдали наконец показались башни Гленкирка, граф пустил Даба в галоп, и громадный черный жеребец, почуяв дом, с готовностью понес седока к замку. Первым делом Патрик отыскал Маргарет. Вдовствующая графиня Гленкирк при виде старшего сына встала и раскрыла свои объятия.

– Мой дорогой! Я не ожидала, что ты так быстро вернешься. Или что-то случилось?

– Да, случилось. Я совершил ужасный поступок, мама, так что нет мне прощения. Скорее всего, я потерял Кэт.

Опустившись на колени, он обхватил руками ноги матери и зарыдал. И звуки эти были ужасны – громкие, раздирающие душу рыдания исходили, казалось, из самой глубины его души. Мег Лесли, совершенно ошеломленная, положила руки на вздрагивающие широкие плечи и попросила:

– Расскажи мне, Патрик, облегчи душу.

С трудом справившись с чувствами, он медленно и подробно поведал матери всю историю, а когда дело дошло до изнасилования, Мег закрыла глаза, помолчала, потом медленно проговорила:

– Должно быть, у нее все же сохранились какие-то чувства к тебе. Если бы дело касалось меня, то, перед тем как уйти, я вонзила бы тебе в грудь кинжал! И отвечаю на твой незаданный вопрос: нет, ее здесь нет. Почему ты решил, что она здесь?

– Но куда еще ей податься – в Грейхейвен, в А-Куил?

– Нет. Хизер только вчера была здесь, но ничего не говорила: уж со мной бы непременно поделилась. Нет ее и в А-Куиле: братья Кэт охотились неподалеку на волков и были у нас вместе с Хизер, привезли мне несколько шкур.

– Тогда где же она может быть? – удивленно воскликнул Патрик. – О, Христос на небесах! Где же она может скрываться?

– Ты хочешь ее вернуть? Для чего, Патрик? Чтобы можно было до конца дней наказывать ее за то, что не убила себя при первых же посягательствах Джеймса Стюарта? О боже, какой же идиот мой сын! Нельзя же сказать, что Джеймс воспользовался своим правом первой ночи с твоей девственной невестой! И почему, скажи на милость, ты посчитал виновницей именно ее? Без сомнения, только потому, что она всего лишь слабая женщина! Остолоп! Давала ли она когда-нибудь тебе повод для сомнений? Никогда! Она всегда была любящей и верной, хорошей женой и хорошей матерью. Хотя теперь мне кажется, что у нее было предчувствие какой-то катастрофы, когда она пыталась избежать брака с тобой.

Маргарет принялась гневно мерить шагами комнату.

– Ты недостоин ее, Патрик! Убирайся с глаз моих долой, милорд! Я терпеть не могу дураков, а ты повел себя как дурак из дураков! Ты мне отвратителен!

Подхватив юбки, она поспешила покинуть комнату, а он остался на том же месте, презирая себя ничуть не меньше, чем его мать.

– Итак, ты наконец-то узнал, – раздался голос у него за спиной.

Граф обернулся и, увидев Адама, тупо произнес:

– А ты здесь…

– Только что приехал. Всю дорогу пытался тебя догнать. Ко мне заходила Эллен, прежде чем отправиться из Эдинбурга. Как ты узнал?

– По возвращении в Холируд я застал их: король лапал мою жену. Ты все знал? И Эллен тоже? Стало быть, я единственный из придворных, кто не знал, что король спит с моей женой?

– Никто ничего не знал, кроме нас с Эллен. Что касается служанки, здесь все понятно, а ко мне Кэт приходила за помощью, когда Джеймс предъявил ей ультиматум, но я никому об этом не говорил, даже Фионе.

– То есть моя жена пришла просить о помощи, а ты отправил ее в постель к королю? И как это понимать?

Ответить Адам не успел: в следующее мгновение кулак брата влетел ему в челюсть и раздался прямо-таки звериный рык:

– Убью!

Рука младшего Лесли скользнула к поясу, он выхватил клинок и, обороняясь, выставил перед собой.

– Ради бога, Патрик, послушай меня хотя бы минуту!

Граф замер на месте.

– Джеймс ей угрожал, что конфискует наши земли и пустит нас по миру. Зная, что Кэт будет защищать семейное достояние, чего бы ей это ни стоило, он запугал ее. Она не хотела спать с королем, но в то же время боялась лишиться всего сама и лишить нас. Отказывать королю недопустимо, ты это знаешь! А если бы она все же попыталась, то что стало бы с нами? С мамой, с детьми? Да, это я сказал Кэт, чтобы уступила! Другого выхода не было. А что посоветовал бы ей на моем месте ты?

Патрик бессильно опустил руки.

– Знаешь, что я сделал с ней, Адам, когда застал с Джейми? Мы напились с королем, а затем по очереди насиловали ее! Всю ночь, брат. Пили и насиловали! Пили и насиловали! Вот она и сбежала. Я готов жизнь отдать, лишь бы найти ее и вымолить прощение!

– О боже мой! – не веря своим ушам, воскликнул Адам Лесли. – Какой же ты дурак! Не думаю, что она сможет тебя простить, но найти ее помогу. Где ты уже искал?

– В нашем доме в Эдинбурге, здесь. Мег сказала, что ни в Грейхейвене, ни в А-Куиле ее нет. У вас, понятно, тоже – иначе ты бы меня известил. Могла ли она отправиться в Сайтен?

– Придется мне съездить туда, – сказал Адам, – вроде как поздравить родителей Фионы. Если они что-то знают, то Джанет непременно расскажет об этом.

Вскоре выяснилось, что в Сайтене Кэт нет. Не оказалось ее и в местечке Крэнног, у старой Рут. Исчерпав все возможности, они решили обратиться за помощью к мистеру Кира в Эдинбурге, однако оказалось, что Кэт не взяла ни фартинга из своих довольно значительных накоплений – ни лично, ни через посредников по доверенности. Граф Гленкирк не на шутку обеспокоился: жена бесследно исчезла больше месяца назад, без средств к существованию. Из этого следовало, что Катриону кто-то укрывал – но им и в голову не приходило, кто бы это мог быть, – либо она мертва.

Глава 24

Френсис Хепберн проснулся с первыми лучами солнца, но встал не сразу, а несколько минут тихо лежал, наслаждаясь тишиной, предварявшей пение птиц. Катриона сладко спала, свернувшись, подобно ребенку, клубочком, и выглядела такой невинной во сне.

Словно почувствовав его взгляд, она открыла свои светло-зеленые глаза и, потянувшись всем телом, проговорила с улыбкой:

– Доброе утро, милорд.

– Я приготовил для тебя сюрприз, Кэт: мы отправимся на прогулку верхом.

В ее глазах промелькнул страх.

– А как же Патрик?

– Рано или поздно он все равно тебя обнаружит, дорогая, но известия дойдут до него еще не скоро. К тому же, как ты помнишь, я обещал тебя защищать.

Катриона с облегчением выдохнула.

– Пусть так, любимый, но мне нужна какая-то одежда: от моей старой мало что осталось, а я не хочу тебя позорить.

– Покопайся в сундуке, там, у двери: я кое-что привез из последнего рейда.

Кэт пришла в восторг при виде шелкового белья, нескольких пар зеленых бриджей из тонко спряденной шерсти и полудюжины кремового цвета шелковых рубашек с жемчужными пуговицами. Оказался там и подходящий камзол из мягкой коричневой кожи с маленькими пуговицами из полированного оленьего рога, обрамленными серебром, и широкий кожаный коричневый пояс с серебряной пряжкой, украшенной топазом. Не больше минуты понадобилось Катрионе, чтобы понять, что все это предназначалось именно для нее. Она поднялась и негромко сказала:

– Ты так добр ко мне, Френсис. Спасибо тебе.

– Пойду принесу воды для ванны, – пробормотал он хрипло, явно смущенный.

Поднявшись на носки, она обхватила руками его за шею и потянулась к губам. Его руки легли ей на спину, спустились ниже, мягко поглаживая бархатистую кожу ягодиц.

– Боже, да ты просто колдунья! Не искушай меня сейчас!

Но он уже вожделел ее, опять ощущая голод, поэтому уложил обратно в постель, завладел губами, а потом и телом. Кэт счастливо вздохнула, а Френсис Хепберн негромко рассмеялся.

– Маленькая ведьма! И почему я никак не могу тобой насытиться?

– А я – тобой, – промурлыкала она в ответ.

Они снова уснули, а разбудили их лучи солнца, которое поднялось уже высоко. Френсис нагрел воды, и они вместе забрались в ванну. Из сундука Кэт достала отделанное кружевами нижнее белье, рубашку, бриджи, камзол и пояс. Свои пышные волосы Кэт завязала зеленой бархатной лентой, а Ботвелл предложил ей надеть шляпку, украшенную лентой цветов его клана.

– Тебе нужны сапоги, девочка.

Покопавшись в глубинах сундука, он извлек оттуда мягкие, будто смазанные маслом, кожаные сапожки.

– А еще там есть шелковая ночная сорочка с кружевами.

– Но где ты все это взял? Как?

– Ты же знаешь, что я граф-колдун!

Они рассмеялись и, взявшись за руки, спустились вниз и выбежали из хижины. Там их уже ждал гнедой мерин Иолар и громадный темно-рыжий жеребец Френсиса – Валентайн. Весь день они носились верхом по нортумберлендским холмам, разделявшим Шотландию и Англию, а проголодавшись, остановились возле особняка каких-то знакомых Ботвелла. Там их приняли с теплым радушием и накормили жареной зайчатиной с только что испеченным, еще теплым черным хлебом и свежим маслом. Пиршество завершило темное октябрьское пиво.

– А вы неплохо питаетесь здесь, на границе, – заметила Катриона хозяйке дома, пытаясь вспомнить, кого она ей напоминает.

– Моим отцом был последний граф Джеймс Хепберн, – засмеялась женщина, которую Ботвелл называл Магги. – Кузен Френсис присматривает, чтобы мы ни в чем не нуждались.

Граф улыбнулся.

– Стараюсь, хотя выполнять все обязательства дяди Джеймса и трудновато.

– Тем более что ты стараешься заботиться о нас лучше его.

Они рассмеялись, и Френсис, поцеловав Магги в щеку, помог Катрионе подняться в седло, а сам сел на Валентайна, и они двинулись к холмам. Заметив, что направляются они не обратно в хижину, а куда-то в другую сторону, Кэт удивилась, но Френсис быстро рассеял ее сомнения:

– Мы едем в Эрмитаж. Это мой дом, и я хочу, чтобы ты жила там. Согласна?

– Да, – ответила она, не раздумывая. – Я твоя женщина, и ничуть не стыжусь этого.

– Я отнюдь не думаю о тебе как о своей женщине, Кэт. Ты для меня жена, хотя возможно, твоя религия воспринимает это иначе. Но кто бы что ни думал, коль скоро Бог создал нас, то, похоже, хотел, чтобы мы были вместе. И меня это вполне устраивает, дорогая.

Они вместе гордо въехали в замок, и Катриона обнаружила, что его подготовили к ее приезду. Комнаты, в том числе и спальня, примыкавшая к покоям графа, уже ждали ее, заново отделанные, с темно-голубыми гардинами. На покрывале, которым была застелена кровать, красовались голубые львы Хепбернов, вышитые золотыми нитями.

– Эти комнаты не использовались со дня смерти матери графа, леди Джанет, – пояснила служанка и добавила: – Здесь еще при жизни хозяйки останавливалась королева Мария! А какой переполох здесь поднялся, миледи, когда граф приказал приготовить эти покои для вас! Он даже не был уверен, согласитесь ли вы сюда переселиться, но все равно хотел, чтобы комнаты вам понравились. Над одним только покрывалом трудилась дюжина вышивальщиц, и ушло у них на это полторы недели.

– А что, леди Маргарет разве не живет в этих комнатах, когда бывает в Эрмитаже? – спросила Катриона.

– Нет. Миледи сюда вообще не приезжает. Не любит. Ее пугает близость границы. В пору первого замужества за шотландцем из Баклю – это местечко неподалеку от нас, – она пережила несколько набегов, с тех пор сюда ни ногой. Она куда больше любит Крайтон. – Нелл – так звали служанку – вдруг замолчала, словно смутившись от своей болтливости, а потом спросила: – Может, хотите принять ванну с дороги? Я скажу, чтобы ее принесли прямо сюда, наверх!

Сделав книксен, служанка поспешила вниз, предоставив графине возможность осмотреться. Спальня была шикарная: квадратная, отделанная панелями светлого дерева, с двумя большими окнами в свинцовых переплетах и мягкими удобными креслами в простенках. Для удобства на креслах лежали набитые шерстью подушки из светло-голубого бархата. Всю противоположную стену занимал камин из грубого камня с резной мраморной полкой. Одна дверь вела в прихожую, другая – в спальню Френсиса.

Пол из полированного бука покрывал турецкий ковер с густым ворсом, голубого и золотистого цветов с вкраплениями розовых тонов. Мебели была немного, как принято в шотландских замках: у стены, примыкавшей к прихожей, стоял высокий гардероб, напротив окон большая кровать с ночным столиком, возле правого окна, на высоком бюро, красовалась серебряная ваза, полная кораллово-красных роз. Место возле камина занимал небольшой диванчик с ящиком под сиденьем и удобное кресло. Также в комнате стояло еще несколько простых кресел.

Погрузив лицо в массу роз, Катриона вдохнула их насыщенный головокружительный аромат.

– Это из оранжереи, – послышалось за спиной.

Кэт обернулась. На глазах у нее поблескивали слезы.

– Я так благодарна тебе, Френсис, что не выразить словами. Что я могу для тебя сделать?

– Ты мое первое подлинное счастье! Ты дала мне то, чего раньше я был лишен. Чего еще желать?

Френсис обнял ее, и она поняла всю глубину его любви по гулким ударам сердца под своей щекой. Больше не в силах противостоять захлестнувшим ее чувствам, Катриона, глядя в строгое и такое родное теперь лицо, призналась:

– Я люблю тебя, Ботвелл, да смилуется над нами обоими Господь! Люблю, и скорее предпочту смерть, чем расставание с тобой!

Громадный вздох облегчения вырвался из широкой груди графа, и, склонив голову, он взял в плен нежные розовые губы, с готовностью подставленные для поцелуя.

– Кэт! О, Кэт! – бормотал он, не прерывая поцелуя, и сжимая любимую в объятиях.

В этот момент в сопровождении дюжих молодцов вернулась горничная. Слуги принесли высокую дубовую ванну и несколько чанов с горячей водой. Ботвелл отпустил Кэт.

– После того как закончишь, мы сможем поесть у камина. До обеда, мадам.

Она проводила его взглядом до двери в смежную комнату, в то время как Нелл, приказав лишним слугам удалиться, занялась приготовлением ванны. Приставив скамейку со ступеньками к борту ванны, она поднялась по ним и тонкой струйкой налила в горячую воду прозрачной жидкости. Через мгновение по комнате разлился нежный аромат сирени. Катриона опустилась в ванну, а служанка перебрала ее гардероб и достала простой шелковый халат бледно-лилового цвета, с длинными свободными рукавами и глубоким вырезом. Нелл вымыла Катрионе роскошные волосы и спину, ополоснула чистой водой и подала ей большой мягкий кусок ткани. Усадив госпожу у огня, она взяла сначала грубое полотенце и высушила волосы, затем расчесала щеткой и, наконец, обтерла большим лоскутом шелка, чтобы придать блеск. В завершение Нелл подстригла Катрионе ногти на руках и ногах и удалила лишние волосы на теле.

Во время всех этих действий Катриона не произнесла ни слова, занятая мыслями о Ботвелле: они признались друг другу в любви… Но что их ждет? Нет, она не хотела знать, в их отношения вовлечено так много других людей.

Нелл помогла ей облачиться в шелковый халат, застегнула перламутровые пуговицы и подала лайковые домашние туфли.

– А где мой костюм для верховой езды? – вернулась наконец к реальности Кэт.

– Рубашку, белье и бриджи я отправила в стирку, мадам, а все остальное лежит в вашем гардеробе. Уилл уже отправился за вашим сундуком.

– Спасибо, Нелл, ты свободна. Сегодня вечером мне твоя помощь не понадобится.

– Благодарю вас, миледи, но позвольте приглядеть, чтобы все здесь убрали после ванны и приготовили вашу постель.

Катриона, благодарно улыбнувшись девушке, отправилась в переднюю дожидаться любимого. На столе перед камином стоял серебряный поднос с графином, наполненным золотистой жидкостью, и двумя бокалами. Чтобы успокоить свое сумасшедшее сердце, она плеснула в бокал немного вина и выпила. Трудностей в ее жизни было предостаточно, но она не хотела в этот вечер думать ни о чем, кроме крепких нежных рук, обнимающих ее, и губ, целующих ее. Кэт хотелось с ним беззаботно смеяться и слушать его шутки.

Два дюжих молодца вынесли ванну сначала из ее спальни, а затем – из спальни графа. Вслед за ними, пожелав Катрионе спокойной ночи, покои покинула и Нелл, а через некоторое время, также закончив дела, ушел и камердинер графа Альберт.

Наконец вышел из двери своей спальни и граф, облаченный в темные бриджи и белую шелковую рубашку, застегнутую до самого воротника и стянутую в талии широким кожаным поясом с золотой пряжкой, украшенной рубинами. На ногах – мягкие кожаные туфли.

Она бросилась к нему, но Френсис, слегка отстранив ее, спросил:

– Это правда? То, что ты мне сказала, – правда?

Улыбка осветила ее лицо.

– Ах, Ботвелл! Да, я люблю тебя! Слышишь? Люблю! Теперь-то ты мне веришь?

– Да, верю, дорогая! Я лишь боялся, что, охваченный страстью, принял желаемое за действительное. – Притянув к себе, он нежно чмокнул ее в кончик носа. – Похоже, я не ошибся: этот наряд тебе впору.

– Ты тоже раздобыл его в одном из своих рейдов? – поддразнила Кэт его. – Оно словно на меня сшито.

Он усмехнулся и легонько провел пальцами по ее щеке.

– Здесь лишь кое-чего недостает. Повернись-ка.

В следующее мгновение на ее шее щелкнул замок ожерелья из молочного цвета жемчужин. Затем, повернув к себе лицом, он вдел ей в уши серьги из таких же жемчужин, но каплевидной формы.

– Вот теперь наряд близок к совершенству, к идеалу, – негромко произнес он. – Как бы ни повернулась жизнь, эти украшения навсегда твои. Френсис Хепберн, первый граф Ботвелл, дарит их своей невесте. – Он оглядел ее с нескрываемым восхищением. – Боже! Да у тебя безупречная кожа, Кэт! Никогда не видел, чтобы простой жемчуг вдруг так заиграл.

В этот момент слуги внесли серебряные подносы с едой. Граф подал Катрионе руку и проводил к столу. Сегодня он велел приготовить особенный изысканный ужин, и повар не подкачал. Они начали с охлажденных сырых устриц, которые Катриона обожала, а закончили слоеным тортом с ранней земляникой из оранжерей Эрмитажа.

Катриона не страдала отсутствием аппетита, и Ботвелл, забавляясь, подкладывал на ее тарелку самые лакомые кусочки, а когда она насытилась и ополоснула пальцы в специальной вазочке, делано-серьезно произнес:

– А теперь, мадам, пришло время расплачиваться за ужин.

Френсис взял ее за руку, проводил к диванчику возле камина, усадив, провозгласил:

– Для начала я набросаю твой портрет, дорогая, и потом, возможно, вылеплю восковую фигуру, а там, глядишь, в камне изваяю.

– Боже мой! Так ты еще и скульптор! – рассмеялась Кэт. – Вот откуда пошли эти дурацкие слухи о восковых фигурах. Вот почему тебя подозревают в занятиях черной магией! Ох, какие же идиоты! Идиоты и невежды!

Лицо Ботвелла исказила гримаса.

– Ну да. Недоброжелатели изо всех сил стараются убедить моего бедного доверчивого кузена Джейми в том, что я леплю из воска его фигурки, чтобы потом втыкать в них иголки.

Положив на колени мольберт, он прикрепил к нему лист бумаги и начал работать карандашом.

Катриона сидела совершенно неподвижно и с трудом верила, что это происходит с ней. Ей и в голову не могло прийти, что такое счастье возможно. Кажется, предложи он ей спуститься в ад, сойти в геенну огненную, пойдет не задумываясь. Ее взор не упускал ни одного его движения, и она покраснела от мыслей, которые обуревали ее. С каким бы удовольствием она лежала сейчас с ним в постели, вместо того чтобы позировать! Он поймал ее взгляд и с улыбкой отложил работу в сторону.

– Ты просто читаешь мои мысли! – обрадовалась Кэт.

– Это не так уж трудно, когда ты краснеешь. Кроме того, мои собственные следуют в том же направлении. – Он встал и протянул ей руку. – Пойдем, моя сладкая, на ложе нашей любви.

– Но почему все так странно? Тринадцать лет я жила с Патриком вполне довольная и удовлетворенная, но с тобой… – Кэт помолчала, наконец нашла нужные слова: – С тобой все совершенно по-другому – как-то ярче, теплее, что ли…

– Ты всегда любила Патрика?

– Он был единственным мужчиной, которого я когда-либо знала. Грейхейвен расположен на отшибе, так что гости бывали там нечасто. Нас с Патриком обручили, когда мне было всего четыре года. Он на девять лет старше меня. Едва мне исполнилось шестнадцать, мы поженились, причем я даже не была уверена, что хочу за него замуж. За ним тянулась слава распутника, и он был таким высокомерным!

Ботвелл мысленно усмехнулся, представив, как своенравная Катриона сталкивается с упрямцем Гленкирком.

– Но все же, – между тем продолжала Кэт, – мы неплохо уживались вместе, вроде бы любили и друг друга, и наших детей.

– Все же это вряд ли была настоящая любовь, – заключил Френсис, – но твоя судьба лучше моей. Ты страстная, чувственная, а вот моя драгоценная графиня ненавидит услады плоти. Если бы она знала другой способ наложить руки на мое богатство, не рожая детей, непременно бы им воспользовалась.

– Но как же дети? Ты ведь любишь их?

– В какой-то степени. Как и Маргарет, они воспитанны, корректны, но в них нет обаяния Хепбернов и Стюартов. Наши отношения не назовешь теплыми.

– Какая жалость! – произнесла Кэт со вздохом.

– Да не о чем жалеть! Впервые в жизни я по-настоящему влюбился. Господь сжалился надо мной и послал мне тебя! Это же такое счастье!

– Ох, Ботвелл, что же нам делать?

– Пока не знаю. У меня нет простого ответа, но я обязательно найду решение нашей проблемы, обещаю.

Обняв за плечи, он повел ее в спальню, осторожно расстегнул жемчужное ожерелье и положил на стол, затем избавил ее от халата. Заколки из волос она вынула сама, позволив шелковистой массе волной упасть на спину. У него перехватило дыхание от вида ее совершенных грудей, отливающих золотом в отблеске свечей. Сбросив одним движением домашние туфли, она босиком подошла к нему и дрожащими пальцами взялась за пуговицы его рубашки. Он перехватил трепещущие ладони, мягко отстранил и сам продолжил начатое ею.

Кэт медленно опустилась на простыни, а затем и Френсис, освободившись от одежды, скользнул к ней в постель. Их тела соприкоснулись под пуховым покрывалом, и он притянул ее к себе. Это было так нежно, так уютно, что не хотелось двигаться. Они лежали так, казалось, целую вечность, пока их тела, напитавшись теплом друг друга, не заявили о других потребностях.

И опять, словно умел читать мысли, он вошел в нее, сразу глубоко погрузившись в пульсирующую теплоту, стараясь проникнуть как можно глубже.

– О боже! Этого мало! – почти простонал Френсис.

Кэт заплакала от восторга, наконец осознав, что его любовь к ней столь же глубока, как и ее собственная.

Глава 25

Зима сменилась ранней весной, и наступило время традиционных рейдов к границе. Ботвелл не раз отказывался в них участвовать, предпочитая проводить время с Катрионой, и среди воинов начало расти недовольство. Опасаясь открытого бунта, внебрачный сводный брат Ботвелла, Геркулес Стюарт, решил поговорить об этом с графиней, и она неожиданно попросила:

– Может, возьмете и меня с собой?

Он удивился, но не отказал.

– Разумеется, миледи, если Френсис не против.

– А ты умеешь обращаться с мечом или пистолетом? – спросил тот, когда Катриона и Геркулес обратились к нему с просьбой отпустить ее в рейд.

– Да, и неплохо, – старший брат научил.

Френсис недоверчиво хмыкнул, но когда Кэт продемонстрировала свое умение обращаться с кинжалом, согласился:

– Ладно, уговорила, пойдешь с нами.

Конечно, Геркулесу было приказано глаз с нее не спускать.

Так Катриона стала принимать участие в рейдах Ботвелла: поначалу только ночью, а потом и в дневное время. Не испытывая страха, она вступала в схватки с англичанами с такой яростью и отвагой, что люди графа ею восхищались. Правда, Катриона никогда не была жестока с женщинами и детьми. Скоро по приграничным районам Шотландии пошла молва о некой прекрасной воительнице, которую не берут ни меч, ни стрела.

Однажды давний друг Ботвелла лорд Хоум отправился на конную прогулку к югу от Эдинбурга. Рассказы о прекрасной леди доходили до него, и он давно пылал желанием встретиться с ней. Он не хотел, чтобы его сопровождали слуги: сплетен потом не оберешься, – отправился один. Время уже клонилось к вечеру, когда, решив полюбоваться великолепием замка издалека, он остановился неподалеку от Эрмитажа. Услышав в отдалении глухой стук копыт, он заехал в рощицу и стал ждать. Громадного жеребца Ботвелла, Валентайна, он узнал сразу, однако гнедая кобыла его спутника была ему неизвестна. Всадники направлялись прямо к тому месту, где скрывался лорд Хоум, но почему-то остановились в высокой траве неподалеку. Он теперь хорошо видел Френсиса и уже собирался окликнуть, как вдруг услышал:

– Я выиграл, мадам! Платите штраф!

Ответом Ботвеллу был смех, и такой нежный, что Хоум подался вперед, пытаясь разглядеть незнакомку, но дама сидела к нему спиной, так что лица ее видеть он не мог.

– Назовите сумму, милорд! – раздался ее голос.

В ответ Ботвелл насмешливо вскинул бровь, нагнулся к спутнице и быстро пересадил в свое седло перед собой.

– Ох, Френсис! – кокетливо рассмеялась женщина и склонила голову к его плечу.

Хепберн крепко обнимал ее, и лорд Хоум так и не смог разглядеть лицо дамы, зато его поразило выражение нежности и любви на лице друга. Уткнувшись в волосы своей спутницы, Ботвелл едва ли не с благоговением произнес:

– О боже, милая, как же я тебя люблю! Поехали домой. Попробуешь еще раз обогнать меня?

Приподняв, он пересадил ее обратно, и опять Хоуму не повезло: женщина оказалась спиной к нему.

– Если я выиграю, то одним поцелуем ты не отделаешься, – штраф будет значительно больше!

Было совершенно понятно, что имела в виду незнакомка, и Хоум был поражен: похоже, девка огонь!

Ботвелл негромко усмехнулся и ответил:

– Согласен, но если победите вы, мадам.

Шлепнув ладонью гнедую кобылу по крупу, давая тем самым спутнице фору, он пришпорил Валентайна и пустился галопом за ней.

Лорд Хоум еще несколько минут оставался в своем укрытии. Увиденное потрясло его до глубины души. Френсиса Хепберна он знал уже несколько лет: одно время они даже враждовали между собой, но после того как юношеское тщеславие сгинуло, стали друзьями, – однако видеть Ботвелла таким довольным жизнью и умиротворенным ему никогда не приходилось. Они когда-то немало погуляли вместе с Френсисом по злачным местам, и Хоум привык, что тот не воспринимает ни одну женщину, даже свою холодную чопорную супругу всерьез. Теперь его представления претерпели основательные изменения. Хоум был совершенно уверен, что владелец Эрмитажа влюбился по уши. Усевшись наконец в седло, Хоум направил коня к замку, решив немедленно удовлетворить свое любопытство.

Во внутреннем дворе его встретил Геркулес Стюарт. Поприветствовав гостя, он взял его лошадь и сказал:

– Сейчас схожу за Френсисом. Хозяин только что вернулся и будет рад вас видеть.

Лорд Хоум остался ждать в передней, ухмыляясь и гадая, кто же победил в конной скачке. Внезапно дверь широко распахнулась, и в комнату буквально ворвался Ботвелл.

– Бог мой, Сэнди! Рад тебя видеть! Какими судьбами? Что привело тебя в Эрмитаж?

Граф наполнил два тяжелых бокала виски, друзья выпили, и Хоум, наконец, ответил:

– Любопытство, Френсис, исключительно любопытство. В Эдинбурге ходят легенды о твоих подвигах, и будто вместе с тобой в рейдах участвует какая-то красавица. Королевский двор просто-таки заинтригован. Так что же мне рассказать им? Что лорд Ботвелл опять посмеялся над ними? А может, это вовсе и не дама, а парень в парике?

Ботвелл поднес к губам бокал с виски и лениво улыбнулся.

– Ты хочешь увидеть мою леди, Сэнди? Кстати, я попросил у Маргарет развод.

От удивления брови Хоума взлетели на лоб.

– Пообещал, что все свои владения, кроме Эрмитажа, отдам детям, – продолжал Ботвелл. – А что нового у тебя, Сэнди?

Александр Хоум, большой ценитель виски, сначала втянул ноздрями дымный аромат и лишь потом сделал глоток.

– Стало быть, если я правильно понимаю, Френсис Стюарт Ботвелл, которого называли некоронованным королем Шотландии, наконец-то влюбился?

Вместо ответа Ботвелл потянул за шнурок звонка и сказал явившемуся на вызов слуге:

– Спросите миледи, не желает ли она присоединиться к нам?

Эти несколько минут мужчины провели в дружелюбном молчании, а когда дверь в комнату наконец открылась, Ботвелл рывком поднялся навстречу вошедшей даме. Покровительственно положил руку ей на плечи и с гордостью произнес:

– Сэнди, позволь представить тебе Катриону, леди Лесли. Кэт, это мой старинный друг лорд Александр Хоум.

Лорд Хоум склонился и поцеловал протянутую узкую руку, а потом поднял взгляд на самые прекрасные глаза, которые ему приходилось когда-нибудь видеть. В его сознании между тем соединились в одно целое имя дамы и слухи, которые ходили по городу. Она улыбнулась и, осторожно высвободив свою ладонь из его пальцев, подтвердила то, о чем он уже догадался:

– Да, лорд Хоум, я та самая Катриона Лесли и к тому же графиня Гленкирк. И да, лорд Хоум, я та самая, которую вы знали как добродетельную леди.

Хоум даже покраснел, пытаясь найти, что ответить.

– Мадам, я…

Кэт ему помогла:

– Вы удивлены, увидев меня здесь, милорд? Френсис может поведать вам правду о происходящем, если у него есть такое желание. А я, пожалуй, отправлюсь к экономке и попрошу ее позаботиться о вашем устройстве. – Повернувшись к Ботвеллу, графиня добавила: – Если ты не против, я распоряжусь накрыть обед в малой столовой.

– Надеюсь, ты пообедаешь с нами, Кэт?

– Да, дорогой, разумеется.

Одарив обоих мужчин улыбкой, Катриона вышла из комнаты.

– Великий боже, Ботвелл! – воскликнул Хоум. – Катриона Лесли! А Гленкирк знает, что она здесь? Он говорит всем, что она отправилась домой ухаживать за больным ребенком, и даже продал ее должность при дворе.

– Вот и отлично, – сказал Ботвелл. – В любом случае ко двору она не вернется. И отвечаю на твой вопрос, Сэнди: нет, Гленкирк не знает, где она. Кэт уже написала своему дяде аббату, чтобы занялся их разводом.

– Но как такое могло случиться? – спросил Хоум. – Гленкирки считались благополучной счастливой парой. Черт меня побери, Френсис, ты снова всех обдурил! Ведь ты уверял, что не спишь с ней! Да весь двор смеялся, когда ты утверждал, что между вами лишь дружба! Говорили, что Хепберн наконец-то встретил свою пару, но она не желает с ним спать, потому что не спит ни с кем, кроме собственного мужа. И все это время ты врал!

Хлопнув себя по коленям, Хоум заревел от восторга, но его пыл остудил негромкий голос Ботвелла:

– Нет, все было не так. Налей себе еще, и я расскажу тебе правду.

Лорду Хоуму не надо было предлагать дважды, поскольку виски Френсиса Хепберна считалось лучшим в приграничном регионе и даже, возможно, во всей Шотландии. Удобно откинувшись на спинку кресла, он слушал рассказ друга сначала с изумлением, потом с нарастающим ужасом и, наконец, с яростью.

– Да поможет мне Бог, – закончил повествование граф. – Я давно влюблен в нее, это правда, но даже не думал отбить ее у Гленкирка. Только этот дурак сам выбросил такую драгоценность!

– Даже если вы оба обретете свободу, – негромко произнес лорд Хоум, – Джеймс Стюарт никогда не позволит вам вступить в брак. Черт побери, Френсис! Вы же росли вместе с королем. Ты прекрасно знаешь, каким мстительным он может быть, а тебе вряд ли удастся скрыть, что ты разводишься с дочерью Ангуса. А как поведет себя Гленкирк, когда узнает, где его жена? Да он примчится сюда как ураган. Пусть даже он и потерял на какое-то время голову от ревности, но я готов поспорить, что он все еще любит ее и попытается заполучить обратно.

– Она к нему не вернется, – твердо возразил Ботвелл. – Да и я этого не допущу. Пусть меня и называют некоронованным королем Шотландии, претендовать на трон моего кузена я не собираюсь, хотя ты вряд ли сможешь убедить в этом Джейми. Когда мы с Кэт поженимся, то большую часть времени собираемся проводить в Италии. Я хочу лишь сохранить за собой Эрмитаж: для сына, которого она мне когда-нибудь подарит. Такова цена, которую мы готовы заплатить королю за наше счастье, – жизнь в изгнании. Что же касается графа Гленкирка, ему придется согласиться на развод, иначе Кэт расскажет о случившемся всему двору. Джейми никогда этого не допустит – ведь он не только король, но и глава церкви. Ах, Сэнди! Всю жизнь я ждал, когда же обрету счастье, и наконец получил его. Я никогда и не думал, что такое возможно.

Лорд Хоум в сомнении покачал головой. Послушать графа, так все просто. Что ж, остается надеяться, что у Ботвелла все получится. У Френсиса Ботвелла всегда было полно забот. Обладатель недюжинного ума, далеко опередивший свое время, он жил в постоянной борьбе. Любовь изменила его до неузнаваемости: успокоила, умиротворила его – он больше не казался грозным и непримиримым.

Александр Хоум знал о Катрионе Лесли только из придворных сплетен, но женщина, которая сумела произвести столь сильное эмоциональное впечатление на графа Ботвелла, должна быть незаурядной личностью. Будет очень жаль, если у Хепберна не получится удержать в руках такое сокровище. Ко всему прочему такая красавица!

Александр решил задержаться в Эрмитаже, чтобы узнать графиню Гленкирк получше, и оставался в замке до конца весны – на редкость удачной и по погоде, и по результатам рейдов, куда выезжал вместе с ними. Очень скоро он почувствовал в прекрасной шотландской графине ту же гордость, что отличала Ботвелла и его людей. Особенно тронул Хоума ритуал, которого придерживались влюбленные перед каждым рискованным предприятием. Френсис поворачивался к Кэт и говорил:

– Я – Ботвелл! – И она негромко отвечала:

– Я – Лесли!

Конечно, после пересечения границы, на английской территории, они были вынуждены соблюдать максимальную осторожность, но зато потом, возвращаясь без потерь и уже находясь в безопасности на своей территории, Френсис Хепберн часто пересаживал Катриону на своего Валентайна, и обнимая любимую, ехал до самого дома.

С детских лет Хоум по рассказам няни знал об истинной любви, но когда подрос и возмужал, стал понимать, что в обществе браки заключались из соображений наибольшей выгоды для каждой из сторон, а подлинные отношения участников этого процесса никого не интересовали. В основе отношений иного рода лежала откровенная похоть. Но ни то ни другое не подходило для определения происходящего между графом Ботвеллом и графиней Гленкирк. Александр Хоум наконец осознал, что ему повезло стать первым свидетелем истинной любви.

Убедившись, что Кэт Лесли вовсе не авантюристка, намеревавшаяся извлечь некую выгоду из отношений с его другом, Сэнди Хоум в конце концов распрощался с влюбленными и отправился к себе домой в Хирсел.

Глава 26

Дэвид Дуглас, граф Ангус, терпеть не мог сцен и всячески избегал любого беспокойства. Сейчас, живя в доме своей дочери в Крайтоне и закончив читать письмо, ей адресованное, сэр Дуглас пребывал в задумчивости.

– Что скажешь, папа? Как мне с этим быть?

От резкого тона Маргарет, который безумно его раздражал, граф внутренне содрогнулся.

– А чего бы ты хотела, дорогая? Никогда не поверю, что решение еще не принято. Ты любишь его, Маргарет?

– Нет! – последовал резкий ответ.

– Тогда в чем же дело? Он просит дать ему развод и при этом оставляет тебе все, что имеет, за исключением Эрмитажа. Или думаешь получить еще и его?

– Нет! Терпеть не могу это место!

– Ну и дай ему, о чем он просит, дочь.

– Но почему он решил развестись именно сейчас? Он всегда жил от нас отдельно и был вполне счастлив.

– Разве до тебя не доходили слухи? Ведь Эдинбург только и говорит о том, что в рейдах его сопровождает некая дама. Может, причина в этой загадочной женщине?

– Вполне подходящая пара для него! – фыркнула Маргарет.

– Послушай, дочка, – примирительно проговорил Ангус, – брось ты этого Ботвелла. Рано или поздно он открыто схлестнется с королем. Они с Джеймсом всегда раздражали друг друга. Я не хотел бы, чтобы вы с детьми были втянуты в эту междоусобицу.

– Ты совершенно прав, отец, – спокойно согласилась графиня Ботвелл. – И будет лучше, если я получу все, что могу, сейчас. Поможешь это устроить?

– Разумеется, дорогая!

Дэвид Дуглас, вполне довольный, потрепал дочь по руке. Как хорошо, что Маргарет в любых ситуациях способна оставаться холодной и разумной.

А в аббатстве Гленкирка преподобный Чарлз Лесли размышлял над письмом своей племянницы Катрионы, в котором она просила получить для нее развод с Патриком Лесли. Развод между аристократами, принадлежавшими к обеим церквям, не был чем-то необычным в Шотландии, но все равно Чарлза Лесли шокировало, что Кэт хочет разрыва брачного союза, и это после стольких усилий, приложенных для организации ее замужества. Да и все эти годы они выглядели такой счастливой парой! Аббат знал, что Патрик находится сейчас в своем замке, и послал за ним одного из монахов.

Когда племянник вошел в его келью, Чарлз Лесли был поражен его внешним видом. Граф Гленкирк выглядел совершенно измученным, даже изнуренным. Стало ясно, что между супругами произошел серьезный разлад, поэтому ни слова не говоря, он протянул графу письмо. Исподтишка наблюдая за племянником, он видел, как лицо Патрика исказилось от боли.

– Она хоть и не сообщила, почему желает развода со мной, но вы должны знать, что у нее есть для этого причина. Но, дядя, видит бог, я не хочу терять ее!

– Будет, будет тебе, Патрик, – попытался успокоить племянника аббат, очень удивленный тем, что происходящее настолько расстроило и выбило из колеи уверенного в себе графа. – Не может же все быть настолько плохо. Неужели это все из-за той маленькой датчанки? Кэт что, не может тебе простить эту маленькую шалость?

– Нет, дядя, дело не в этом, причина куда ужаснее.

Чарлз Лесли не удовлетворился его ответом и потребовал объяснений, а услышав всю историю, не смог сдержать гнев и принялся громоподобным голосом честить племянника:

– Идиот! Высокомерный болван! Как ты мог? Не говори больше ничего. Я не позволю единственной дочери моей сестры вернуться к такому чудовищу!

Граф нервно запротестовал:

– Я не дам согласия на развод, пока не объяснюсь с ней. Кто доставил письмо?

– Слуга Кира.

– Тогда я немедленно отправляюсь в Эдинбург! – заявил Патрик Лесли. – Если после встречи со мной она по-прежнему будет настаивать на разводе… что ж, тогда я согласен.

Граф Гленкирк не хотел, чтобы король узнал о его поездке в Эдинбург, поэтому выехал тайно. Джеймс с большой настороженностью относился к гленкиркским Лесли после той ужасной февральской ночи. Граф также предупредил миссис Керр, что о его визите никто не должен знать. Привыкшая к самым необычным выходкам своих господ, экономка понимающе улыбнулась и кивнула.

Следующим пунктом, куда направился Патрик, был особняк Кира на Голдсмитс-лейн. Оба брата оказались дома и сердечно встретили его, но по настороженному и в то же время сочувственному выражению во взгляде старшего, граф понял, что ему известна причина его визита. После неизбежных любезностей при встрече Абнер Кира удалился, а Бенджамин Кира и граф сели у огня камина.

– Итак, где она? – без предисловий начал Гленкирк.

– Милорд, хоть мой банковский дом и служит вашей семье с давних времен, я не имею права сообщить вам это, поскольку не могу нарушить данное ей слово.

Патрик ожидал подобного ответа.

– В таком случае не могли бы вы передать ее милости записку?

– Полагаю, что это сделать я смогу, милорд. Распорядиться, чтобы вам принесли пергамент и чернила?

– Буду вам весьма признателен, друг мой.

Слуга принес письменные принадлежности, и мистер Кира удалился, чтобы не мешать графу. Патрик несколько минут посидел в раздумье, наконец перо заскользило по пергаменту:

«Кэт! До тех пор, пока мы не поговорим с глазу на глаз, я не дам своего согласия. Если ты и после нашей встречи будешь желать развода, препятствовать не стану. Я осознаю всю тяжесть своей вины, но прошу дать мне шанс и выслушать. Я очень тебя люблю.

Гленкирк».

Посыпав написанное мелким песком, Патрик скрутил пергамент, капнул расплавленным воском и скрепил своей печаткой.

– Передай это своему хозяину, – сказал он, отдавая свиток ожидавшему его слуге. – Скажи, что я буду в своем городском доме.

Несколько минут спустя Бенджамин Кира передал пергамент посыльному, наказав:

– Отвези это леди Лесли в замок Эрмитаж и проследи, чтобы за тобой никто не увязался.

Катриона не хотела встречаться с мужем, но Ботвелл настоял:

– Ты не можешь быть уверена, что не любишь его, до тех пор пока не посмотришь ему в глаза и не скажешь об этом прямо. Возьми с собой кузину Фиону. Я тоже отправлюсь в Эдинбург, тем более что давно пора ответить на эти нелепые обвинения, будто я занимаюсь колдовством и строю козни королю. Есть и другие дела – если Маргарет согласна дать мне развод, то предстоит подписать кучу бумаг.

– Как ты думаешь, Джейми что-нибудь известно про нас? – спросила Кэт.

– Не думаю. Знает только Хоум, но он не из болтливых. Мы поедем в город тайно. Вместе с нами отправится Геркулес, а когда доберемся до Эдинбурга, он проводит тебя до дома твоей кузины.

– А что, если мне понадобится твоя помощь?

– Я тут же об этом узнаю, дорогая, не бойся. Мы быстро разделаемся каждый со своими делами и сразу вернемся обратно в Эрмитаж.

Они добрались верхом до Эдинбурга и там расстались. Фиона Лесли пришла в неописуемый восторг от встречи с кузиной и, сгорая от любопытства, потребовала скорее все рассказать.

– Сначала пообещай мне, – начала Кэт, – что ни словом не обмолвишься Патрику обо мне. Он остановился в городском доме, а мне, кроме как сюда, больше податься некуда.

– Да я-то дам тебе такое обещание, но Адам все равно ему скажет.

Как только зять вернулся домой, Кэт сразу же его предупредила:

– Если Патрик узнает, что я здесь, то ему станет известно, что это ты посоветовал мне отдаться королю.

– Да я уже сам ему сказал об этом, – сообщил Адам, машинально дотронувшись до челюсти.

– Надеюсь, не забыл добавить, что в действительности Джейми вожделел твою жену, но ты предложил ему меня?

– Но это неправда! – в сердцах воскликнул Адам.

– Да, но я скажу Гленкирку, что дело было именно так, и Фиона подтвердит. Не так ли, кузина?

– Да, – нежным голоском произнесла Фиона, и ее дымчато-серые глаза послали мужу озорной взгляд.

Адам Лесли воздел руки к небу.

– Ну хорошо. Вы, две стервы, победили! Ты получишь у нас приют, Кэт. Но когда Гленкирк узнает об этом, мне как-то не хочется еще раз получить в челюсть.

Кэт успокаивающе коснулась руки зятя.

– Присядь, Адам. И ты тоже, Фиона. Я хочу серьезно поговорить с вами обоими. – Супруги сели, и, глядя на кузину, Кэт произнесла: – Думаю, Адам уже тебе рассказал, что я была вынуждена какое-то время делить с Джеймсом постель. – Фиона кивнула, и Кэт продолжила: – Однажды Гленкирк застал нас и пришел в ярость. Что он сделал со мной, – тебе лучше не знать. Недавно я попросила его о разводе, но он ответил, что не даст согласия, пока мы не поговорим лицом к лицу. За этим я и приехала в Эдинбург.

– Но где же ты пропадала все эти последние месяцы? – удивилась Фиона.

Кэт улыбнулась.

– Этого, кузина, я тебе пока не скажу.

Адам Лесли что-то буркнул и встал налить себе вина: если не хочет говорить, нечего и спрашивать. Но Фиона сразу почувствовала, как изменился голос кузины, и с изумлением подумала: «Боже мой! Да она влюблена! И вовсе не в Гленкирка!»

Фионе отчаянно хотелось понять, кто любовник Катрионы, но она не могла припомнить ни одного мужчины за пределами семьи, с кем кузина поддерживала хотя бы дружеские отношения. Увидев, как помрачнело ее лицо, Катриона усмехнулась:

– Со временем все узнаешь, но не сейчас.

Поняв, что ход ее мыслей разгадан, Фиона рассмеялась.

– Да уж, так просто из тебя ничего не вытянешь.

На следующий день к Кира был отправлен посыльный с известием, что графиня Гленкирк готова встретиться со своим мужем в час дня, если кто-нибудь известит графа об этом.

Гленкирк явился незамедлительно, сгорая от нетерпения. Он был уверен: когда они объяснятся и он извинится перед ней, заверив в своей любви, вся их отчужденность вмиг улетучится. На лице его застыла гримаса боли, когда молодая служанка проводила его в гостиную, где Кэт ждала, и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

На графине Гленкирк было темно-синее бархатное платье с высоким воротником и кружевными манжетами цвета небеленого полотна. Ее волосы были собраны в тугой узел на затылке. Это была вроде бы прежняя Кэт, но в то же самое время совсем другая, и с особой ясностью он это понял, когда вместо приветствия она лишь произнесла:

– Патрик…

Голос ее был холоден, и никакого радушия в нем не чувствовалось.

Он бросился было к ней, намереваясь обнять, но словно споткнулся при виде кинжала, украшенного драгоценными камнями, у нее в руке.

– Не прикасайся, иначе эта штука окажется в тебе!

– Милая, сжалься, прошу тебя! – взмолился Гленкирк. – Ты же моя жена, моя любовь.

А вот этого ему говорить не стоило!

– Что-то ты об этом подзабыл два с половиной месяца назад, когда вы с королем по очереди всю ночь насиловали меня! Боже мой, Гленкирк! Я была тебе хорошей и преданной женой в течение тринадцати лет, я никогда не давала ни малейшего повода усомниться во мне. Но стоило увидеть, как король распускает руки, и ты тут же счел виновной в этом меня только потому, что я женщина. А разве вы, мужчины, всегда безгрешны?

Гленкирк упал перед ней на колени, прижался к подолу платья и дрожащим голосом взмолился:

– Кэт! Милая, родная Кэт! Простишь ли ты меня когда-нибудь? Когда я очнулся и вспомнил все, что произошло… Ты не можешь ненавидеть меня больше, чем ненавижу себя я сам. Умоляю, прости!..

– Нет, Патрик, не прощу. Понимаешь ли ты, что значит для женщины позволить другому мужчине овладеть ее телом? Если для вас плотская любовь всего лишь некий физический акт, то у женщины к этому присоединяются еще и сильнейшие чувства. Ее страсть к мужчине возникает еще до соединения тел и продолжается после акта любви. Джеймс заставил меня ощутить себя шлюхой. Он попользовался моим телом, и мое тело отвечало его телу, потому что ты научил его отвечать на ласки, но я не чувствовала к нему ничего, кроме ненависти. Всякий раз, когда он входил в меня, я ненавидела его и молилась, чтобы ты никогда не узнал о моем позоре, потому что не смогла бы перенести твою боль. Если бы ты проявил такое же милосердие ко мне, то я бы простила, но когда вместе с ним ты насиловал меня, в то время как должен был защищать. Нет, милорд Гленкирк, никогда я не прощу тебя!

Он поднялся с колен и, не решаясь взглянуть на нее, спросил:

– Что будет с детьми?

– Я хочу забрать дочерей. Поскольку Джейми и Колин уже служат у Роутса, а Робби приступит в следующем году, им моя забота уже не нужна. Дети могут оставаться у тебя, пока развод не оформлен, но после этого будут со мной. Ты сможешь видеть их в любое время, когда захочешь. Все они из рода Лесли-Гленкирков, и мне не хотелось бы, чтобы они это забыли. Также я не желаю, чтобы они ненавидели своего отца: то, что произошло между нами, не касается наших детей.

– Вы так великодушны, мадам, – произнес Патрик язвительно. – А теперь, когда мы обо всем договорились, вы, может, удовлетворите мое любопытство и скажете, где пропадали все это время?

– Нет, не скажу. Ты утратил все права на мою жизнь в ту февральскую ночь.

Вызвав звонком горничную, Катриона сказала:

– Пожалуйста, прикажите конюху подвести мою лошадь. – Затем она холодно кивнула Патрику Лесли: – Прощайте, милорд, – и вышла из комнаты.

Все произошедшее и сказанное ошеломило графа. Он не мог поверить, что только что в этой комнате была Кэт, его любимая Кэт. Никакой любви не выражали ее прекрасные светло-зеленые глаза, которые раньше загорались радостью при одном только виде его. Он сам, своими руками уничтожил женщину, которую звали Катриона Лесли. А эта, которая, подобно фениксу, возродилась из ее пепла, не была его женщиной, даже не походила на нее. Опустившись в кресло, он обхватил голову руками и разрыдался, а когда приступ самобичевания прошел, покинул особняк Кира и остаток дня, а затем и ночь, провел в беспробудном пьянстве.

Глава 27

Когда Френсис Стюарт Хепберн по своей воле явился к королю, Джеймс впал в панику и приказал заключить графа в Эдинбургский замок. Король, будучи чрезвычайно суеверным, ужасно боялся черной магии. Канцлер Мейтленд, прекрасно осведомленный об этом, и стремясь переломить хребет шотландской знати, быстро сочинил обвинительное заключение против Ботвелла. Он полагал, что, сокрушив пограничного лорда, сможет подавить и всякое сопротивление власти Джеймса. К сожалению для канцлера, остальные аристократы, сочувствующие лорду, были чрезвычайно раздражены попыткой уничтожить их власть и влияние и отказались участвовать в процессе над Хепберном. В результате правосудие оказалось в тупике, поскольку никто иной не имел права судить графа.

Катриона пришла в ужас от известия о том, что Ботвелл в заточении в Эдинбургском замке, но предпринять ничего не могла – даже связаться с возлюбленным – из страха перед королем. Она также не представляла, каким образом и где отыскать Геркулеса, поэтому была вынуждена тихонько сидеть у Фионы в ожидании хоть каких-то известий. Покидать Эдинбург без Френсиса ей не хотелось.

Но долго ждать не пришлось – вскоре принесли записку от верного Геркулеса. Ее просили тайно, скрыв лицо под вуалью, прийти в таверну «Дуб и чертополох» на следующий день после полудня и спросить мистера Прайора.

Кэт едва дождалась назначенного часа, выскользнула из дома Фионы и быстрым шагом направилась к условленному месту. Моросил легкий июньский дождь, чему она только радовалась, – на улицах было малолюдно. Войдя в таверну и спросив мистера Прайора, она была препровождена в отдельный кабинет, расположенный в глубине зала на первом этаже. Там и встретил ее Геркулес.

Она едва дождалась, когда служанка закроет за собой дверь, и тут же спросила:

– Френсис. Что с ним?

– Чрезвычайно комфортно расположился в хорошо меблированных двухкомнатных апартаментах. Ест и пьет все самое лучшее из того, что можно купить за деньги – тюремщики снабжают, – но начинает скучать из-за нерешительности его величества.

– Я могу что-то для него сделать?

– Френсис решил, что слишком большая доза королевского гостеприимства вредит его здоровью, – усмехнулся Геркулес, – поэтому намерен вскоре покинуть Эдинбург. Можете ли вы где-нибудь укрыть его на несколько часов или самое большее на день?

– Да, в доме моей кузины Фионы. Вы знаете, где это. Кроме того, Адам, ее муж, завтра уезжает в Гленкирк недели на две. Френсису хватит этого времени, чтобы подготовить побег?

Геркулес Стюарт кивнул.

– Вполне достаточно и недели, миледи.

– Я буду наготове. Может, дадите мне какой-нибудь сигнал, чтобы я знала, когда это произойдет?

– Накануне ночи побега мальчик-посыльный доставит вам букет из диких красных роз и белого вереска. – Он налил в бокал красного вина и протянул ей: – Выпейте, мадам: вы очень утомлены.

Катриона с улыбкой взяла бокал и призналась:

– Я действительно беспокоилась все это время. Никаких вестей – только сплетни, что удавалось услышать на рыночной площади.

Геркулес восхищенно посмотрел на нее.

– Как только ему это удалось? Ведь сумел же влюбить в себя самую красивую и отважную женщину этой дикой страны. Он всегда был счастливчиком, этот дьявол! – Геркулес улыбнулся ей, и от этой улыбки, такой же, как у Ботвелла, у нее защемило сердце.

Катриона нашла в себе силы ответить:

– Если кто здесь и счастливчик, так это я, Геркулес. Никто не может так любить, как мой Френсис.

Она встала и взяла со скамьи свой плащ.

– Думаю, мне пора. Буду с нетерпением ждать вашего сигнала.

На следующий день Адам Лесли покинул Эдинбург, и Кэт с Фионой остались одни. Неугомонная кузина тут же принялась приставать к Катрионе, чтобы открыла наконец, кто ее любовник, но та лишь смеялась в ответ:

– Еще не время, но через несколько дней ты не только узнаешь его имя, но даже сможешь его увидеть.

Фионе оставалось только скрипеть зубами от досады и неудовлетворенного любопытства.

Спустя два дня, ближе к вечеру, наконец произошло то, чего так ждала Кэт: в дверь постучал уличный мальчишка, и, передав открывшей дверь служанке букет из белого вереска и диких красных роз, сказал:

– Для леди Гленкирк.

Вскрикнув от восторга, миниатюрная горничная поставила букет в серебряную вазу и принесла графине. Фиона элегантным движением вопросительно приподняла бровь.

– Очаровательно. Значит ли это, что я наконец смогу увидеть некоего джентльмена?

– Да, причем сегодня вечером, – ответила Кэт. – Сможешь отпустить всех слуг?

– Да я уже это сделала: ведь сегодня канун Иванова дня, так что все будут праздновать.

– Черт возьми! – не выдержала Катриона. – Я должна была подумать об этом! Фиона, скажи слугам, что они могут не приходить на работу и завтра. Пожалуйста, сделай это ради меня. Милорд не захочет, чтобы его видел кто-нибудь, кроме нас с тобой.

Фиона готова была согласиться на что угодно.

– Все равно толку от них завтра не будет никакого – перепьются, – головы у них распухнут от эля, вина и любви. Ох, кузина! Я просто сгораю от любопытства! Скажи, наконец, кто он?

– Ботвелл.

– Да, но… он же в тюрьме, – растерянно произнесла Фиона, но тут же закрыла рот руками, вперив в кузину огромные дымчато-серые глаза.

Катриона чуть не расхохоталась, но Фиона быстро пришла в себя.

– Да, теперь понимаю, почему ты молчала. И с ним ты была сразу после того, как сбежала от Гленкирка? – Катриона кивнула, а Фиона воскликнула: – Черт возьми! Ну везет же некоторым: сначала Гленкирк, теперь этот пограничный лорд! Оба красавцы, а уж что про них говорят… – Ее глаза возбужденно заблестели, она вцепилась в Катриону и принялась умолять: – Что он собой представляет? Он и в самом деле колдун? А как он занимается любовью? Ну же…

Катриона едва сдержала новый смешок, потому что поняла: Фиона задала этот вопрос вполне серьезно.

– Нет, кузина, Френсис не колдун и не волшебник, а любовью занимается очень нежно.

– Но как у вас это получилось?

– Мы были давно знакомы, еще при дворе. Тогда он еще не был моим любовником.

– У него ведь есть жена, Кэт.

– Он сейчас разводится, как и я. А ближе к концу года мы поженимся.

– А Гленкирк знает о Ботвелле? Или король?

– Нет, пока нет. И прошу, ты тоже никому ничего не говори. Я хотела бы, чтобы об этом не знали до тех пор, пока мы с Френсисом спокойно не поженимся.

– Нам ведь надо что-то приготовить…

– Еды побольше. У Френсиса отменный аппетит, особенно когда удается провернуть хорошее дельце. А тут он одновременно провел и Джейми, и Мейтленда, так что у него будет повод для торжества.

Вечером, когда слуги разошлись по домам, Катриона Лесли и ее кузина Фиона ждали гостя. Катриона предполагала, что Ботвелл подастся в бега ближе к полуночи, когда празднество будет в разгаре, и оказалась права. Стояла глубокая ночь, когда в кухонную дверь постучали. Катриона метнулась открывать и увидела на пороге две закутанные в плащи фигуры.

Гости вошли в прихожую, и, сбросив плащ, Френсис Хепберн улыбнулся Кэт.

– Добрый вечер, дорогая!

На глазах Катрионы блестели слезы, когда она сделала шаг ему навстречу, но тут же остановилась и принюхалась:

– Христос на небеси! Чем это так воняет?

Ботвелл шкодливо улыбнулся.

– Боюсь, мой способ исчезновения из замка оказался не самым элегантным.

– И каким образом ты это сделал?

– На телеге с навозом, – ответил он честно.

Ее изумлению не было предела:

– Прямо там… в навозе?

– Нет, конечно! Там было двойное дно, – рассмеялся Ботвелл. – Я спрятался, а потом сверху навалили содержимое всех замковых конюшен.

Катриона перевела взгляд на Геркулеса Стюарта.

– Вон в том шкафу есть ванна. Пожалуйста, достань ее и принеси воды, милорду необходимо помыться. – Следующее распоряжение относилось к стоявшей с открытым ртом и округлившимися от удивления глазами Фионе: – Принеси что-нибудь из одежды Адама и оставь в моей комнате. И не забудь, пожалуйста, домашний халат.

Катриона согрела воды, а Геркулес выволок из шкафа сидячую ванну. Ботвелл разделся, и Кэт бросила его грязную одежду в камин. Перед тем как позволить ему забраться в ванну, она тщательно осмотрела его голову и с облегчением вздохнула:

– Слава богу, вшей нет.

Вооружившись жесткой щеткой и мылом, Кэт взялась за дело. Через некоторое время Ботвелл, чистый и довольный, наконец, выбрался из ванны и завернулся в большое полотенце. Катриона усадила его к огню, чтобы высушить волосы, а Фиона принесла длинный мягкий халат из легкой шерсти. Френсис быстро набросил его и, галантно поцеловав Фионе руку, заговорил таким бархатным голосом, что краска залила ее щеки, а сердце забилось чаще:

– Леди Лесли, благодарю вас за гостеприимство. Надеюсь, что не причинил вам неудобств.

– Для меня большая честь принимать вас в нашем доме, – выдавила Фиона. – Если вы готовы, то ужин ждет в малой гостиной.

– Полагаю, вы составите нам компанию, – сказал Ботвелл, подавая ей руку.

Хозяйка уже успела накрыть стол. Импровизированный ужин состоял из вареных креветок, ветчины, сырокопченых говяжьих ребрышек, зажаренного каплуна, салата из одуванчиков и зелени, хлеба, масла и свежих фруктов. В графинах стоял темный эль, белое и красное вино, а также виски. Катриона, едва прикоснувшись к еде, с улыбкой наблюдала, как граф сметает все подряд.

Наконец-то насытившись, он откинулся на спинку кресла и взял бокал с виски.

Катриона сидела рядом с ним, подкладывая на тарелку еду, а Фиона – на противоположном конце стола рядом с Геркулесом. Незаметно отодвинув кресло от стола, Френсис попросил Катриону:

– Иди ко мне, дорогая.

Когда она уютно устроилась у него на коленях, он нежно спросил:

– Ты скучала по мне?

– Да, очень, а еще беспокоилась за тебя.

Ботвелл завладел ее жаждущими губами и сразу почувствовал, как оживает под его ласками ее прекрасное тело.

– Боже, как я по тебе скучал! – страстно прошептал он ей на ухо. – Я мог купить любую шлюху, но не послал ни за одной и оставался верен тебе, дорогая. У меня никогда не было такого раньше.

Кэт схватила его ладони и прижала к своим тугим грудям, и он тут же почувствовал, как под его пальцами налились и затвердели соски. Не выпуская ее из объятий, он поднялся из-за стола.

– Прости, дорогая, но я не могу больше ждать.

– Если ты сейчас же не отнесешь меня в кровать, я превращусь в пепел.

Его не пришлось уговаривать, и со своей прекрасной ношей на руках он быстро вышел из гостиной.

Фиона словно зачарованная наблюдала всю эту сцену. Она не могла слышать, о чем говорили влюбленные, но нескрываемое вожделение между кузиной и Френсисом Хепберном заворожило ее настолько, что дыхание участилось, груди набухли, а пухлые губы увлажнились. Виновато подняв взгляд, она увидела, что Геркулес понимающе ей улыбается, и покраснела до кончиков своих каштановых волос. «Он готов поиметь меня, и, великий боже, я намерена ему это позволить!»

Она попыталась мыслями переключиться на Адама, но, к своему ужасу, обнаружила, что даже не может вспомнить его лица. Фиона быстро встала из-за стола, подошла к открытому окну, выходившему в сад, и вдохнула прохладный ночной воздух, напоенный пьянящим ароматом дамасских роз, и прокляла про себя то, что все в этом мире сегодня провоцировало ее чувственность. Да и в доме воздух, казалось, был заполнен страстью, исходившей от Ботвелла и Кэт. Фиону ужасало собственное настроение, но в то же время и возбуждало.

Как раз в момент, когда она это осознала, мужская рука обхватила ее за талию, прижав спиной к твердой груди. Губы Геркулеса касались ее обнаженных плеч, а пальцы тем временем расстегивали корсаж платья. Повернув Фиону к себе лицом, он спустил платье к талии и завладел пухлыми алыми губами. Его опытный язык проник к ней в рот и принялся властно там хозяйничать. Несмотря на свой немалый опыт, Фиона едва не теряла сознание от удовольствия. Вспомнив о том, что должна быть добродетельной, она чуть отстранилась от его тела и, посмотрев прямо в глаза, слабо запротестовала:

– Сэр, я всегда хранила верность своему мужу.

– Как это трогательно, мадам! – подчеркнуто медленно, растягивая слова, произнес Геркулес. – Где ваша спальня?

– Вверх по лестнице и налево.

Фиона внезапно поняла, что время для всяких возражений давно и безвозвратно ушло. Он подхватил ее на руки, как ребенка, и понес в постель. Когда он нес ее по лестнице, ей неожиданно пришла в голову мысль: «Почему это я всегда, в конце концов, оказываюсь с чьим-то братом?»

Тем временем в сером полумраке летней ночи Френсис Хепберн и Катриона Лесли страстно занимались любовью. Потом, обессиленные до предела, они забылись глубоким сном. На рассвете она неожиданно проснулась и обнаружила, что он не спит, а смотрит на нее. Протянув руку, она притянула его голову себе на грудь и, обняв, прошептала:

– От такого взгляда можно сгореть дотла, любимый.

– Я не могу без тебя, Кэт. Ты нужна мне, дорогая. Больше я никогда не расстанусь с тобой, – ответил ей Френсис.

Слегка приподнявшись, он прильнул к ней и почувствовал, что ее лицо влажно от слез. Нежно погладив ее по щеке, он сказал:

– Не плачь, моя сладчайшая любовь. Теперь мы вместе и нам нечего бояться.

– Надолго, Ботвелл? Сколько это продлится? Я боюсь. Они не позволят нам быть счастливыми.

– Не надо бояться. Я сегодня же заберу тебя с собой в Эрмитаж. Здесь мы слишком близко к Джеймсу Стюарту. Я думаю, именно это тебя и пугает.

Она прижалась к нему всем своим стройным телом, и вскоре его желание овладеть ею превзошло все остальное. Она желала его столь же страстно: светло-зеленые глаза влажно блестели, нежные полушария затвердели, губы приоткрылись, тело сотрясала крупная дрожь.

– Великий боже! Ты словно создана для меня, вне всякого сомнения. Мы оба в равной степени ненасытны, и это восхитительно.

Притянув его голову к своей, она взмолилась:

– Войди же в меня, любимый!

Он глубоко погрузился в ее жаркое лоно, и еще глубже, чтобы достичь самого предела, и стал двигаться: медленно, быстрее, еще быстрее, – наконец почувствовал, как она напряглась, когда он испустил в нее свое горячее семя. Как всегда – как не происходило больше ни с одной женщиной – он, еще будучи внутри ее, вновь почувствовал восстание плоти и постарался доставить ей максимум удовольствия, потому что любил и, как он знал, любила она. И его собственный восторг вознесся до небес, когда он услышал ее крик на пике наслаждения.

Позже он лелеял ее в своих объятиях, нашептывая нежные слова и покрывая короткими мягкими поцелуями лицо, волосы, шею. Он ужасно соскучился по ее нежности, ее страсти, а также осознал, что нуждался в ней так, как никогда и ни в ком. Всю жизнь он был одиноким волком, но теперь нашел пару под стать себе и был готов сразиться за нее с самим королем.

Ранний июньский рассвет огласился тревожным колокольным звоном с башен Эдинбургского замка. Ботвелл, сразу же проснувшись, сел в постели.

– Ну наконец-то! Я уж думал, они вообще не заметят, что я сбежал. Денек сегодня у Джейми будет веселый. – Легонько похлопав Катриону по упругой попке, Френсис воскликнул: – Мадам, просыпайтесь! До Эрмитажа день пути, и мне хотелось бы как следует позавтракать.

– Дай мне еще минутку, – пробормотала Кэт, устраиваясь поуютнее.

Френсис стянул с нее пуховое покрывало и принялся покрывать поцелуями тело. Через несколько мгновений сон ее как рукой сняло, она села в постели и запротестовала:

– Черт тебя побери, Ботвелл! Ты своими поцелуями даже труп поднимешь с постели!

Преодолев себя, Кэт все же встала, и Френсис с удовольствием наблюдал, как она умывается, а потом надевает костюм для верховой езды.

Его порадовало также, что она не забыла надеть его подарок – золотую цепочку с топазами.

– Позавтракаем на кухне, милорд. Ты сам разбудишь Геркулеса или позволишь мне? Держу пари на золотой, что он в постели Фионы. Хоть она и хранила до сих пор верность супругу, но если смогла устоять перед страстными взглядами твоего брата, то я готова совершить паломничество в аббатство на острове Айона!

Френсис разразился хохотом.

– Никаких пари, Кэт! Если он не в ее постели, то я отправлюсь на Айону вместе с тобой!

Они вышли из спальни и тихонько пересекли коридор. Из противоположной комнаты не доносилось ни звука. Катриона осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Геркулес мгновенно проснулся и встретил их шкодливой улыбкой. Фиона спала, свернувшись калачиком в уголке кровати, и была похожа на взъерошенного воробья.

Медленно закрыв дверь, Кэт беззвучно рассмеялась, потом на цыпочках стала спускаться вниз по лестнице в кухню.

Граф вернулся в спальню, где он как мог умылся в фарфоровом тазике и побрился. Закончив туалет, он спустился в кухню и обнаружил, что Катриона уже приготовила завтрак: овсянку, холодную ветчину и хлеб. Геркулес сидел за столом и с аппетитом уплетал еду, запивая темным октябрьским пивом. Ботвелл составил компанию сводному брату и с энтузиазмом стал запихивать в рот все, что попадалось под руку. Катриона тоже присоединилась к мужчинам.

Насытившись, граф откинулся на спинку кресла.

– Геркулес, вы с Катрионой сейчас отправитесь в таверну «Лев», что на окраине города, – и будете ждать меня там.

– Что ты задумал? – встревожилась Кэт.

– Мне нужно завершить одно дело. Не волнуйся за меня, дорогая.

– Может, не стоит показываться на людях? Зачем дразнить гусей?

– Джеймс не причинит мне вреда, любимая.

Ботвелл знаком дал понять Геркулесу, чтобы вышел за ним следом из кухни. Кэт удалось услышать их неразборчивый шепот, а потом взрыв смеха.

Вздохнув, она собрала оставшуюся от вчерашнего ужина и сегодняшнего завтрака грязную посуду, вымыла и аккуратно расставила по местам: ничто не должно давать слугам повода для сплетен, – а когда вернулась, Ботвелл уже надевал плащ.

– Поцелуй меня на дорожку, дорогая.

– Обещаешь вести себя осторожно?

– Да, девочка. Я буду осторожен. Через десять минут должны выйти отсюда и вы с Геркулесом. Предупреди Фиону, чтобы держала язык за зубами.

Катриона рассмеялась.

– Об этом можешь не беспокоиться: готова держать пари, что Адаму известна репутация твоего брата. Так что если он что-нибудь заподозрит…

Ботвелл улыбнулся.

– Вот и хорошо. Скоро увидимся, любовь моя.

Секунду спустя он уже был на заднем дворе, где Геркулес держал под уздцы нетерпеливо бившего копытами Валентайна.

Катриона поставила на поднос бокал вина, положила хлеб и небольшую плитку медовых сот, быстро поднялась в спальню Фионы.

– Проснись, соня!

Та лишь что-то пробурчала и поплотнее закуталась в пуховое одеяло.

– Я уезжаю, Фиона. Мы с Ботвеллом отправляемся в Эрмитаж. – Поставив поднос на прикроватный столик, Катриона дождалась, когда кузина очнется ото сна, и заметила: – Боже мой! Да ты похожа на бойца, чудом уцелевшего в грандиозной битве.

– Да я и чувствую себя так же, – буркнула Фиона и внезапно залилась краской. – О боже! Кэт, только не говори ничего Лесли! Я ведь никогда не изменяла ему! Не представляю, что на меня нашло.

– А я очень даже представляю! – засмеялась Катриона. – Давай договоримся – будешь молчать ты, никому ничего не расскажу и я. – Склонившись над постелью, она обняла Фиону и добавила: – Мне пора. Если захочешь связаться со мной, то хозяин таверны «Дуб и чертополох» может передать записку Ботвеллу.

– Храни тебя Господь, Кэт.

Фиона поцеловала кузину на прощание, и они расстались.

Тем временем Ботвелл совершенно открыто скакал по улицам города, причем намеренно обращая на себя внимание. За ним уже бежала целая толпа, и то один, то другой выкрикивал:

– Это Ботвелл!

– Смотрите: сам пограничный лорд!

– Френсис Хепберн!

– Он бежал из тюрьмы!

– Джейми опростоволосился!

– Да разве его псам удержать Ботвелла?

Раздавались в толпе и женские голоса:

– А какой красавчик – еще лучше, чем о нем говорят!

Граф тем временем добрался до Нижней Луки и там, наконец, остановил своего коня. Толпа вмиг окружила его, держась на почтительном расстоянии от острых подков Валентайна, но и не позволяя никому приблизиться к всаднику.

– Доброе утро, славные жители Эдинбурга! – прогремел над толпой его гулкий голос.

Толпа заколыхалась, зеваки стали толкать друг друга, предвкушая зрелище.

– Найдется ли среди вас смельчак, который хотел бы честно заработать золотой? Дам монету тому, кто позовет сюда королевского канцлера Джона Мейтленда. Скажите ему: если он придет за мной сам, я в тот же момент покорно вернусь в тюрьму!

Толпа одобрительно загудела, кто-то захохотал, а несколько человек бросились к дому канцлера. Вернулись они уже через несколько минут с известием: слуги сообщили, что их хозяина нет дома. Толпа насмешливо заулюлюкала, и Френсис Хепберн бросил людям кошель с золотыми монетами, а когда все успокоились, сказал:

– Передайте Мейтленду, что я буду ждать его в своем имении, если у него хватит смелости явиться за мной! Можем встретиться и где-нибудь на границе! А моему кузену, его величеству королю, я выражаю свою глубочайшую верность!

Пустив коня в галоп, никем не удерживаемый, Френсис покинул Нижнюю Луку, провожаемый восторженными криками толпы.

Глава 28

В то время как Ботвелл со своей компанией галопом несся к границе с Англией, Джон Мейтленд строил козни, чтобы еще больше очернить его в глазах короля. Подобно многим государственным мужам своего времени канцлер мог быть при необходимости безжалостен. Он был ярым приверженцем существования в Шотландии только одной силы – монархии. Это давало ему возможность управлять страной через короля.

В течение многих лет королевская династия Стюартов терпела головную боль от своих дворян, которые фактически и правили при финансовой поддержке знатных родственников. Правители Шотландии щедро одаривали внебрачными детьми дочерей высшей знати, а затем женили этих влиятельных бастардов на дочерях лучших фамилий в надежде на то, что те впоследствии породнятся с самыми могущественными кланами, поддержка которых была им необходима, чтобы невозбранно править самим.

Мейтленд хотел положить всему этому конец, сломив власть смутьянов. Начать следовало с Ботвелла на границе, а затем разобраться с Хантли, больше известным под кличкой Северный Петух. Если бы только, вздыхал канцлер, лидеры могущественных кланов в большей степени походили на предводителей ветвей помельче! Конкретно он имел в виду графа Гленкирка и его кузена Сайтена, накопивших приличное состояние. Они не рвались к политической власти, но во время войны с готовностью вставали под знамена Стюартов.

Канцлер велел заложить карету и поспешил в Холирудский замок на аудиенцию с королем. Представшая его взору картина привела бы в трепет любого: Джейми бесновался так, что его не могла укротить даже королева.

– Каким образом он сбежал? – носился по залу и вопил король. – Как? Как? Как? Ведь Эдинбургский замок совершенно неприступен! Стало быть, ему кто-то помог! И я хочу знать кто!

– Сир! Прошу вас, успокойтесь, – попытался унять его гнев Мейтленд. – Хоть никто не видел и не представляет, как именно бежал Ботвелл, я уверен, что магия здесь ни при чем, его исчезновению можно найти логическое объяснение.

– Никто не видел, никто ничего не знает? – не унимался Джеймс. – Колдовство! Он опять воспользовался своими чарами!

Канцлер скрыл улыбку, довольный, что будто ненароком оброненное упоминание о сверхъестественных силах достигло сознания короля, но не принял во внимание присутствие королевы.

– Сущая чепуха! – презрительно бросила Анна. – Будет тебе, Джеймс! Неужели ты и вправду думаешь, что Френсис улетел из своей камеры верхом на помеле? Скорее всего, просто подкупил тюремщиков! За деньги люди готовы сделать все, что угодно. Не так ли, господин канцлер?

Мейтленд потупился, а его величество уныло возразил:

– Но его люди на это не пошли. Я тоже однажды пытался их подкупить, чтобы раздобыть нужные сведения.

– Возможно, – согласилась с улыбкой королева. – Ботвелл не такой, как все, и окружение у него соответствующее.

Мейтленда ничуть не удивило, что королева оказалась в лагере почитателей Ботвелла: женщины весьма чувствительны к обаянию мужчин, – но он все же решил уточнить:

– И в чем же его особенность?

– Френсис Хепберн одним взглядом может выманить утку из воды, – ответила Анна Датская, посмотрев на канцлера в упор.

– Я желаю, чтобы его нашли! – вопил король. – Он должен быть пойман и доставлен обратно в тюрьму!

– Если бы господин канцлер сегодня вышел на Нижнюю Луку, Ботвелл мог бы уже сидеть в тюрьме, – ехидно заметила королева.

Придворные потупили взоры, фрейлины захихикали, а Мейтленд послал Анне ядовитый взгляд, который та предпочла не заметить.

– Что это значит? – потребовал объяснений король.

– Лорд Ботвелл с толпой горожан явился сегодня верхом в Нижнюю Луку и заявил, что вернется в тюрьму сам, если за ним придет наш канцлер. Слуги многоуважаемого мистера Мейтленда сказали, что его нет дома, но, как я понимаю, он сидел, затаившись в своем кабинете.

Король расплылся в улыбке, а потом и вовсе расхохотался.

– Ай да Ботвелл! Обвел вокруг пальца самого Мейтленда! Френсис отличный рыболов – поймал тебя как лосося! Он чертовски хорошо знал, что ты не посмеешь и носа высунуть из дому! Теперь весь город знает, какой ты трус!

– Его поведение оскорбительно для короны, – буркнул канцлер. – Он подорвал достоинство вашего величества и должен быть сурово наказан!

– Он подорвал твое достоинство, Мейтленд, – возразил король, но слова канцлера его все же задели, поэтому уточнил:

– Как именно ты бы его наказал?

– Конфискацией, – быстро ответил Мейтленд, – всего имущества: домов, поместий.

– Нет! Только не это! – воскликнула королева. – Френсис ведь наш кузен, Джеймс. Я знаю, что он бывает безрассуден, а порой и высокомерен, но это самый добрый из всех, кого я знаю, и всегда был верен вашему величеству. Он никогда не участвовал ни в каких заговорах против нас и всегда был честен, не в пример другим.

– Он обвиняется в колдовстве, дорогая, – возразил Джеймс.

– Нелепее обвинений не придумаешь! Ваши собственные пэры были до того оскорблены ими, что даже не пожелали съехаться для суда над Френсисом! Пожалуйста, дорогой муж, не будь так суров с ним. Он наш верный друг, а таких у нас мало.

– Мы должны наказать этого прохвоста в назидание остальным! – не унимался Мейтленд.

– Сэр! Вы забываетесь! – воскликнула королева, выпрямившись в струнку от ярости, и повернулась к королю: – Я была бы очень огорчена, сир, если бы вы строго наказали нашего кузена. Сейчас середина лета, жара, и, насколько я знаю Френсиса, он убежал, чтобы искупаться.

Побег Ботвелла королева представила как незначительное событие. Джеймс обнял свою хорошенькую жену одной рукой и успокаивающе проговорил:

– Позволь, любовь моя, думать об этом мне.

Королева направилась к двери своей спальни и, открыв ее, низким голосом произнесла:

– Еще довольно рано, Джейми. Отпусти господина канцлера и возвращайся в постель.

Голубые глаза королевы излучали совершенную невинность, но взгляд, посланный ею королю, был столь красноречив, что тот вмиг почувствовал, как восстала его плоть.

На этот раз Мейтленду пришлось уйти несолоно хлебавши, но он был не из тех, кто так быстро сдается. Королева выиграла этот раунд, сделав ставку на зов плоти, а такие приемы он искренне презирал. Придется искать нечто такое, что способно разжечь гнев короля на Хепберна, а потом поддерживать его и раздувать до тех пор, пока его величество не примет нужное канцлеру решение и конфискация не осуществится.

Неожиданно ему вспомнились слухи, что в пограничные рейды вместе с Ботвеллом этой весной ходила какая-то дама. Никто ничего о ней не знал, но все утверждали, что она красавица. Шпионы канцлера также сообщили, что Ботвелла из Эдинбурга к границе сопровождал верхом не только незаконнорожденный сводный брат, но и очаровательная незнакомка. Мейтленд пока не представлял, каким образом можно использовать сведения об этой женщине, но считал, что должен их иметь. Вызвав одного из своих самых надежных людей, приказал:

– Отправляйся в Эрмитаж и, не привлекая внимания, разузнай все, что можно, о женщине, которая там живет вместе с Ботвеллом. Срок – неделя.

Через несколько дней шпион вернулся и сообщил не находившему себе места Мейтленду:

– Леди Катриона Лесли, графиня Гленкирк.

– Ты уверен? – изумился канцлер.

– Я узнал это от ее служанки.

Информатор не стал уточнять, что просто-напросто выманил бедную девушку из замка, под пытками заставил сказать имя хозяйки, а потом перерезал ей горло.

Память услужливо подсказала канцлеру, в какой связи он слышал это имя. Королевский камердинер был у него на содержании, и он немедленно послал за ним.

– Что ты знаешь о Катрионе Лесли?

Барра написал ответ в блокнотике, который висел у него на груди: «Была тайной королевской любовницей, но сбежала от него. Джеймс по-прежнему вожделеет ее», – вырвал листок и протянул канцлеру. Джон Мейтленд прочитал написанное и потер руки: наконец-то нашлось оружие, с помощью которого он сможет уничтожить Френсиса Хепберна! Однако он должен был быть совершенно уверен в том, что его шпион что-нибудь не напутал, следовало все еще раз проверить, – чтобы обрести полную уверенность.

Барра получил мешочек с золотом и, кланяясь, покинул апартаменты канцлера, а тот принялся думать.

По городу были разосланы шпионы, и за несколько дней снабдили его поразительными сведениями. Оказывается, Ботвелл только что получил развод, утвержденный церковью, а графиня подала прошение о разводе через своего дядю, настоятеля аббатства Гленкирк, и тот направил его на рассмотрение прелата Шотландии. Будучи не в состоянии скрывать свои открытия, Джон Мейтленд поспешил в Холируд. К тому времени как его карета въехала на территорию дворца, ему удалось несколько умерить свой восторг. Король не должен заподозрить, что канцлеру известно о его шалостях.

Ему не повезло: только ближе к вечеру представился случай застать его величество в одиночестве.

– Мне удалось, – поведал он королю, получив наконец аудиенцию, – раздобыть любопытные сведения о жизни Френсиса Хепберна. Теперь я знаю имя дамы, про которую говорит весь город, – той самой, что сопровождает его в рейдах к границе.

– Любопытно! – воскликнул Джеймс, обожавший сплетни. – И кто же она такая? Не томите, Мейтленд!

– Вот здесь и заключается самое удивительное, сир. Из всех аристократок Шотландии я бы назвал эту леди самой последней кандидаткой в любовницы Ботвелла. Более того: он собирается жениться на ней, а с леди Ботвелл они развелись, получив благословение церкви. И еще: эта дама тоже сейчас находится в процессе обретения свободы от брака.

– Да, все это очень и очень интересно, но все-таки кто она?

– О, это графиня Гленкирк, сир, – леди Катриона Лесли. Это прекрасное создание называют при дворе добродетельной графиней.

На какое-то мгновение Джеймсу Стюарту показалось, что у него остановилось сердце.

– Кто, Мейтленд? Как вы ее назвали?

– Леди Лесли, сир. Жена Гленкирка.

Король как-то сразу посерел лицом, поэтому Мейтленд счел момент подходящим, чтобы покинуть дворец, – но, направляясь к выходу из зала, услышал:

– Сегодня вы мне еще понадобитесь.

Канцлер вернулся, с трудом скрывая улыбку: все, Ботвелла можно сбрасывать со счетов. Мейтленд не мог не заметить страдальческого выражения лица его величества, когда он услышал новость о Катрионе Лесли.

Джеймс тем временем мерил шагами свою спальню и думал о том, что его опять обыграл вечный соперник Френсис Хепберн. На четыре года старше, он всегда был крупнее, сильнее и привлекательнее. Учение давалось Джеймсу неимоверным напряжением сил, тогда как Френсис впитывал знания подобно губке, словно играючи и без всяких усилий. Женщины едва ли не вешались на Ботвелла, прельщенные его очарованием, а Джеймс чувствовал себя в женском обществе неловко и предпочитал проводить время среди мужчин, в основном учителей и наставников. Если сформулировать предельно кратко, то Френсис был как раз таким, каким всегда хотел быть Джеймс.

Сейчас Ботвелл зашел слишком далеко: Джеймс не мог простить ему Катриону Лесли. Горестно размышляя о произошедшем, король даже не вспоминал об обстоятельствах, при которых Кэт от него сбежала. В этот момент его волновало лишь одно: очевидно, Катриона предложила пограничному графу то, чем не пожелала одарить Джеймса, – отдала свое сердце.

Нет, мириться с поражением король на сей раз не собирался: столь желанного ею развода Катриона не получит. Джеймс поручил канцлеру Мейтленду переговорить об этом с кардиналом. Король также намеревался провозгласить столь обожаемого народом кузена вне закона, а значит, все его поместья и титулы должны быть конфискованы. Катриона вряд ли пожелает связать свою судьбу с нищим изгоем.

Джеймс был сердит на Катриону Лесли: ей, никому не известной шотландской графине, оказали весьма высокую честь, удостоив звания фрейлины, – а она разочаровала его самым жестоким образом, поступив ничуть не лучше любой другой придворной дамы, которая с легкостью раздвигает ноги перед мужчиной.

Когда канцлеру было приказано явиться к королю, Джон Мейтленд очень надеялся, что его лицо не лучится счастьем. Стараясь изо всех сил выглядеть бесстрастным, он выслушал, какие санкции будут применены к Френсису Стюарту-Хепберну: пятый граф Ботвелл лишался всех своих титулов, а его поместья подлежали конфискации. На следующее утро королевский герольд публично известил о решении его величества жителей Эдинбурга. В ответ разъяренная толпа забросала глашатая всяческими отбросами. Люди не желали низложения своего героя.

А Джеймс почувствовал, что опять оказался в дураках. Королева перестала с ним разговаривать и заперла двери в свои апартаменты. Леди Маргарет Дуглас потребовала у короля аудиенции и стала яростно доказывать, что корона не имеет права конфисковать ничего, кроме Эрмитажа. При этом она размахивала какой-то бумагой, которая, по ее словам, подтверждала, что Ботвелл передал все остальные имения старшему сыну, законному наследнику графа.

Выслушав ее претензии, Джеймс жестко заявил:

– Пока ваш бывший супруг, мадам, не противопоставлял себя короне, все его поместья были в его распоряжении и он мог делать с ними все, что заблагорассудится. Но коль скоро он утратил нашу милость, его собственность будет конфискована.

– Не надейтесь, что вам удастся выжить меня из Крайтона, – бросила ему в ответ Маргарет Дуглас. – Это мой дом и дом моих детей. Куда же еще прикажете нам податься?

– Отправляйтесь к отцу или ступайте к дьяволу! – вспылил король. – Мне нет до этого никакого дела. Главное – оставайтесь подальше от меня! Вам запрещается появляться при дворе.

Маргарет Дуглас, потерпев поражение, удалилась, но пригрозила, что еще вернется и не допустит, чтобы ее старшего сына ограбили, лишив наследства. Просто ей необходимо время, чтобы собраться с силами и подготовиться.

О том, что король объявил ему войну, Френсис Хепберн узнал на следующий день, хотя почему, не понял. Побег из Эдинбургского замка вряд ли мог быть истинной причиной.

– Он знает про нас, – объяснила Кэт. – И мстит. Я уверена.

– Чепуха! – возразил Ботвелл. – Не верю, что кузен такой мелочный.

Катриона не стала с ним спорить, но была уверена в своей правоте, и когда у них в доме несколько дней спустя появился лорд Хоум, его разговор с Френсисом подтвердил ее подозрения. Сэнди взял ее руку в свою и поцеловал.

– Самая прекрасная и самая дорогая рука в Шотландии. – Потом он повернулся к Ботвеллу и с усмешкой сообщил: – Вообще-то я уполномочен королем забрать тебя, но если ты не настроен тащиться в Эдинбург по летней жаре, я пойму и даже с удовольствием погощу здесь, у тебя.

– Но что привело кузена Джейми в такую ярость? – спросил Ботвелл.

– Мейтленд. Недели две назад он предложил конфисковать все твои поместья, но за тебя вступилась королева, напомнив супругу о твоей преданности и службе на благо короны. Я полагал, что гроза прошла мимо, но потом узнал, что королю известно про вас с Кэт. Тогда он поручил мне отправиться в Эрмитаж и арестовать тебя. Правда, при этом он не раз упомянул о твоей похотливости и связи с некой придворной дамой. Я не осмелился спросить, кого он имеет в виду, но теперь уверен, что Кэт. Как, черт его подери, этот мерзавец обо всем прознал?

– Девушка, которая прислуживала мне в Эрмитаже, была найдена убитой в лесу неподалеку от замка, – сказала Кэт. – Ее жестоко пытали.

– Да, – подтвердил Ботвелл. – Ее ступни были сожжены до черноты, а горло перерезано. А вот это мы нашли в ее сжатом кулаке. Узнаешь?

Пошарив в кармане, он вынул серебряную пуговицу, и Хоум, взглянув на нее, кивнул.

– Это был кто-то из людей Мейтленда. Эмблема на пуговице канцлерская. Он, вероятно, пытал ее, чтобы узнать имя женщины, которая живет с тобой. Вот же ублюдок! Нашел все-таки оружие против тебя.

– У него не получится уничтожить меня, Сэнди. Но скажи, как там Маргарет с детьми?

– Они у Ангуса.

– Джеймс заставил ее покинуть Крайтон? И она подчинилась? Великий боже, не могу в это поверить! Маргарет всегда так любила это поместье.

– Она умоляла короля, говорила, что тебе принадлежит только Эрмитаж, поскольку все остальное ты передал своему старшему сыну, но Джеймс заявил, чтобы вместе с детьми она отправлялась к своему отцу.

– Бедная Маргарет! Разумеется, она должна добиться возвращения всех поместий моему наследнику, и, как мне думается, Ангус сможет этого добиться. Могу себе представить, как ему не хочется, чтобы Маргарет оставалась в его доме.

– А что будет с Эрмитажем, Френсис?

– Если Джеймс хочет его заполучить, то пусть придет и попытается забрать. Я никогда никому не отдам то, что мне дорого. А это мой дом и Катрионы.

Кэт напугали его слова.

– Давай лучше уедем из Шотландии! Джейми не остановится и доберется до меня, если мы останемся здесь.

Но Ботвелл не допускал и мысли о бегстве, даже когда в замок прибыл посланец от Кира с известием от настоятеля аббатства Гленкирк, что кардинал отклонил просьбу Катрионы о разводе. Чарлз Лесли, разочарованный ответом, лично съездил в Сент-Андрус и разъяснил ситуацию кардиналу. Во время их беседы его преосвященство сообщил, что через доверенное лицо – канцлера Мейтленда – его величество передал, что будет крайне недоволен, если старая церковь признает этот развод. Принимая во внимание шаткое положение в настоящее время в Шотландии старой церкви, кардинал не мог одобрить развод, чтобы еще больше не усложнить ситуацию. Если Джеймс не изменит своего решения, Катриона Лесли не сможет обрести свободу и, соответственно, выйти замуж за Френсиса Хепберна.

Катриона опять принялась молить Френсиса:

– Увези меня отсюда! Во Франции церковь не обязана отвечать перед королем Шотландии, так что там я смогу обрести свободу.

– За изрядные деньги, моя дорогая.

– Я далеко не бедна и смогу подкупить любого церковника. Да черт побери! Для чего мне деньги, если я не могу получить то, что хочу?

Френсис Хепберн рассмеялся, обнял Катриону за плечи и с нежностью произнес:

– Моя самая дорогая балованная девочка! Даже если мне придется покинуть Шотландию, чтобы успокоить кузена Джеймса, все равно перед отъездом нужно с ним помириться. Кроме того, я должен возвратить себе Эрмитаж для сына, которого ты мне однажды подаришь.

– Ох, Ботвелл, ты сам себя обманываешь! Джейми никогда не позволит нам быть вместе. Пожалуйста, увези меня! Мне все равно, поженимся мы или нет, лишь бы быть вместе!

Френсис все еще надеялся, что удастся все уладить. Он был человеком чести, к тому же не понимал, что его товарищ по детским играм уже давно вырос и намеревается стать истинным королем Шотландии. Не думал он также, что король во что бы то ни стало решил заполучить Катриону Лесли обратно. А если это не удастся ему, то не достанется она и Френсису Хепберну.

Все лето 1591 года Ботвелл совершал набеги вместе со своей прекрасной любовницей и лордом Хоумом в приграничные районы Англии, хотя в целом мир между Англией и Шотландией сохранялся. Этим же летом король Джеймс предпринял монарший визит из Холирудского дворца в Линлитгоу, на родину своей матери, посетил далее Стерлинг, Фолкленды, а затем через Ферт-оф-Форт вернулся в Эдинбург.

Глава 29

Граф Гленкирк стоял перед королем, едва сдерживая волнение. После того ужасного утра восемь месяцев назад они увиделись впервые. Джеймс поднял на него взгляд.

– Почему ты так настаиваешь на этом разводе, Гленкирк? Я ведь уведомил кардинала, что буду недоволен, если вы с Катрионой разведетесь.

– Сир, Катриона желает обрести свободу. Я встречался с ней в июне, и она сказала, что не вернется ко мне. Она очень изменилась и стала совсем другой.

– Ты знаешь, где она сейчас, кузен Патрик?

– Нет, сир. Она мне не сказала.

– А я вот, представь, знаю, – усмехнулся король, склонившись над письменным столом. – Она сбежала от вас, чтобы стать шлюхой Ботвелла! И кузен Френсис так очарован ею, что развелся с дочерью Ангуса, чтобы жениться на Кэт. Но… он не женится на ней! Она не получит развод!

Патрик Лесли был так ошеломлен, что едва мог поверить в то, что сказал король, но затем в его мозгу четкой и ослепительной вспышкой промелькнуло: «Френсис мой друг. И ничего больше».

– Я намереваюсь, – продолжил между тем король, – через несколько дней заманить Ботвелла в Лит. Возможно, там вместе с ним окажется и Кэт. Я желаю, чтобы ты отправился туда и увез ее домой. Если она раскается в своих поступках, то ей будет дозволено явиться ко двору.

– Но, сир, Катриона больше не любит и не хочет меня!

Король окинул графа Гленкирка холодным взором и жестко заявил:

– Мне нет до этого дела. Я желаю, чтобы ты вернул ее, и хочу быть уверен, что она с тобой. Теперь можешь удалиться, кузен, я должен заниматься делами.

Патрик Лесли, вернувшись в свой эдинбургский дом, удобно устроился с графином виски перед камином в библиотеке и принялся размышлять обо всем произошедшем. Она сейчас с Ботвеллом, но он был уверен, что, когда сбежала, любовницей его еще не была. Это произошло, по всей видимости, позже. И вот теперь Френсис влюбился, да так, что развелся с Маргарет Дуглас. Но если кардинал не даст Катрионе развод, замуж выйти она не сможет. Патрик не знал, радоваться ему или печалиться. Король приказал отправиться в Лит и похитить жену, чтобы вынудить Ботвелла отправиться со своими людьми на север для ее освобождения.

От всех этих мыслей вспухла голова, и Патрик громко выругался:

– Черт побери этих Стюартов!

Он уже завяз по горло в их интригах, и все из-за своей прекрасной жены. «Ох, Кэт, трое мужчин хотят тебя, но принадлежишь ты только одному, да и то тому, которого не хочешь». Гленкирк не мог понять, почему она не бежала с любовником, после того как узнала, что ее ходатайство о разводе отклонено, но потом стал вспоминать все, что знал о Ботвелле, и решил, что причина в его безусловной честности. Короля, в отличие от него, нельзя было назвать ни честным, ни порядочным, ни способным к состра-данию.

На следующий день Патрик был вызван к доверенному секретарю Мейтленда, и тот сообщил ему, что Ботвелла ждут в Лите в ближайшие пару дней. Он всегда останавливался в таверне «Золотой якорь», у самой воды, и леди Лесли должна прибыть вместе с ним.

Спустя два дня, 18 октября, граф Гленкирк ожидал в отдельном кабинете таверны «Золотой якорь» прибытия графа Ботвелла. Владельцу таверны он представился его кузеном. Поскольку визиты пограничного лорда всегда держатся в тайне, хозяин решил, что всякий, кто в нее посвящен, заслуживает доверия.

У Гленкирка не было намерения заставлять или уговаривать жену вернуться. Он знал, что таким образом нарушает распоряжение короля, но унижаться ему не позволяла гордость. В тишине туманного рассвета он внезапно услышал бряцание амуниции и негромкие голоса. Во двор въехала группа всадников, а вскоре на лестнице раздались шаги и дверь его комнаты резко распахнулась.

– Доброе утро, кузен Френсис, – нарочито буднично произнес Патрик. – Заходи, и давай-ка позавтракаем вместе.

Френсис Хепберн был удивлен, но быстро справился с собой и добродушно улыбнулся, принимая протянутую ему кружку с пивом.

– Доброе утро и тебе, кузен Патрик.

Мужчины сели друг против друга.

– Катриона с тобой?

– Нет, я оставил ее в Эрмитаже. Мне показалось, что здесь готовится нечто вроде ловушки.

– Так и есть, – кивнул Патрик Лесли, – но у тебя еще есть время.

– А что здесь делаешь ты, Гленкирк?

– Кузен Джейми отправил меня сюда за Кэт.

– Я не отдам ее, – негромко произнес Ботвелл, и в его синих глазах появился угрожающий блеск.

Мужчины несколько мгновений сверлили друг друга взглядами, а потом Патрик тихо сказал:

– Я по-прежнему ее люблю, но понимаю, что потерял. Ради всего святого, увези ее отсюда и будьте счастливы, пока Джейми не уничтожил вас обоих!

– Мне необходимо помириться с королем, Патрик, чтобы жениться на Кэт и сохранить Эрмитаж для наших детей.

– Увези ее отсюда! Однажды ты дал мне такой же совет, но я не послушал, и вот результат: сначала я потерял голову, застав Кэт с королем, а потом и ее саму. Не повторяй моей ошибки.

– Мне бы такое и в страшном сне не привиделось. Я знаю, через что ей пришлось пройти. Лучше бы ты сразу ее убил!

– Если бы я так и поступил, ты никогда не испытал бы счастья, – огрызнулся Гленкирк.

– Туше! – похлопал в ладоши Ботвелл и встал из-за стола. – Передай Мейтленду мои сожаления, но у меня срочное дело.

Перебросив ногу через подоконник и поймав удивленный взгляд Патрика, он улыбнулся и пояснил:

– Так безопаснее. Возьми моего коня, Валентайна, себе. Я знаю, ты за ним присмотришь.

С этими словами он исчез.

Когда некоторое время спустя Мейтленд с отрядом королевских солдат появился в таверне, там сидел граф Гленкирк в гордом одиночестве и расправлялся с обильным завтраком.

– А где Ботвелл? – спросил канцлер.

– Просил принести вам извинения, но срочные дела вынудили его покинуть таверну, – ответил Патрик Лесли, и в уголках его рта заиграла усмешка.

– Ваша жена?

– Он приехал один, потому что знал про ловушку, оставил ее в Эрмитаже.

– Похоже, вы ничуть не против того, что ваша жена подвизается в девках у Ботвелла, – ядовито заметил Мейтленд.

Не успели последние слова слететь с губ канцлера, Гленкирк уже был около него и одной рукой плотно держал за шею, а другой – приставил к его объемистому животу кинжал.

От ужаса канцлер лишился дара речи и только моргал глазами.

– Неужели, господин Мейтленд, матушка никогда не учила вас, что не стоит говорить плохо о тех, кто лучше вас? Какие бы проблемы ни существовали между мной и моей женой, их причиной является король, и вы это прекрасно знаете, господин Мейтленд.

Гленкирк намеренно обращался к канцлеру «господин» и тем самым бередил его рану – ведь отсутствие титула сильно уязвляло Мейтленда.

– Не думайте, – продолжал граф, – что я не понимаю, с какой целью вы стараетесь усугубить эти проблемы. Вы хотите уничтожить лорда Ботвелла, чтобы тем самым укрепить свое влияние, господин Мейтленд. Ладно, мне плевать на всю вашу политику! Я хочу добиться лишь одного – безопасности Катрионы. – Хорошенько встряхнув канцлера, Патрик опять заговорил: – Вы талантливый государственный деятель, господин Мейтленд, я в этом ничуть не сомневаюсь, но ничего не понимаете в человеческой природе. Воспользовавшись ситуацией, когда король воспылал страстью к моей жене, вы делаете все возможное, чтобы усилить его зависть к Ботвеллу. Если бы вы не вмешались, Френсис и Катриона уже бы поженились и покинули Шотландию.

Глаза Мейтленда едва не выскочили из орбит.

– Да, – Гленкирк кивнул, – они были готовы отправиться в изгнание, а сейчас вы, идиот этакий, загнали их в угол. Ботвеллу ничего не остается, кроме как сразиться с Джеймсом. Подумайте, сколько жизней будет положено в этой войне между двумя королями: коронованным и некоронованным, – сколько денег потрачено…

Гленкирк наконец отпустил канцлера и оттолкнул от себя. Мейтленд потер шею, а затем заговорил:

– Вы все еще любите ее, милорд. И мне вовсе не надо изучать человеческую природу, чтобы понять это. Неужели вы не хотите вернуть ее?

– Да, хочу, но она больше не желает меня. И это, господин Мейтленд, моя вина. Она любит Френсиса Хепберна, и если это приносит ей счастье, пусть так и будет. – Его лицо исказила гримаса боли, и он невесело улыбнулся. – Вы не можете этого понять, не правда ли, господин Мейтленд? Что ж, оставайтесь в неведении: объяснять не буду. – Граф взял с кресла свой плащ. – Кстати, там, внизу, стоит конь Ботвелла. Я возвращаюсь на нем домой, в Гленкирк, к своим детям. Передайте королю мои сожаления.

С этими словами он вышел из комнаты, и его шаги гулким эхом отражались от стен помещения, когда он спускался по лестнице.

Френсис Хепберн, едва не загнав коня, спешил как можно быстрее вернуться домой в Эрмитаж, к Катрионе. Его раздирали противоречивые чувства. Если бы он только мог сейчас встретиться с кузеном! Если бы Джеймс согласился восстановить его старшего сына в правах на поместье! Если бы позволил кардиналу дать Катрионе развод! Да они тут же покинули бы Шотландию. Ах, сколько этих самых «если бы»… Есть и еще одно препятствие: канцлер. Поскольку он обладал опасным влиянием на короля, его следовало устранить с дороги в первую очередь.

Осень была так хороша, что отвлекала Френсиса от мрачных мыслей. Летняя зелень сменилась чистым пурпуром, погода ласкала последним уходящим теплом. Ботвелл скакал на новом жеребце – темно-сером гиганте по кличке Сиан, что на гэльском языке означает «буря». Они с Катрионой выезжали одни, как раньше, ранней весной. Сэнди Хоум уже давно вернулся домой. Слуги в Эрмитаже чувствовали, что хозяевам хорошо и вдвоем, и вели себя в высшей степени тактично. Ясными холодными вечерами, когда звезды казались ярче и ближе, влюбленные сидели у огня, и либо молчали, либо мечтали о том, чтобы король смягчился и позволил им пожениться. Иногда они даже пели дуэтом, Френсис наигрывал на лютне. У него был глубокий баритон, а у нее – звонкое сопрано. Слуги понимающе улыбались, когда слышали другие звуки, не оставлявшие сомнений, что хозяева счастливы. Они никогда еще не видели Френсиса Хепберна таким спокойным, таким умиротворенным. Да и почему бы ему не быть таким? Ведь их хозяйка такая добрая и мягкая и любит графа всем сердцем.

Незадолго до Рождества Френсис Хепберн сделал любимой лучший из всех возможных подарков. В один из холодных ясных дней на подъездную аллею, ведущую к Эрмитажу, повернул экипаж. Когда карета со скрипом остановилась, Катриона и Френсис вышли навстречу приезжим. Не успел Ботвелл протянуть руку к дверце, как она сама отворилась, и наружу буквально вывалились, толкаясь, четверо пассажиров.

Катриона всплеснула руками, а потом ринулась вниз по ступенькам, чтобы обнять своих детей, уже бежавших ей навстречу. Опустившись на колени, она раскинула руки и в следующее мгновение уже заключила в объятия всех четверых.

– Ох, дети мои! Мои замечательные, восхитительные дети!

Она повторяла это снова и снова, и по лицу ее текли слезы счастья. Поднявшись, но не выпуская детей из объятий, она благодарно посмотрела на Ботвелла, и он понял, что поступил правильно.

Он тоже, но медленно, спустился по ступеням.

– Добро пожаловать в Эрмитаж, – сказал он юным Лесли.

– Благодарим вас, милорд, – ответил за всех четырнадцатилетний наследник Гленкирка, – за предоставленную возможность повидаться с мамой.

– В прошлый раз, когда мы виделись, Джейми, ты называл меня «дядя Френсис». Или, может, сейчас, когда ты стал почти взрослым, тебе предпочтительнее звать меня просто по имени?

Подросток перевел взгляд с графа на мать, явно испытывая смущение, и вдруг выпалил:

– Моя мама ваша любовница?

– Джейми!

– Нет, дорогая, он имеет право спросить, – сказал граф, поворачиваясь к юному Джеймсу Лесли. – Да, пока это так, но была бы женой, если бы не король, который зол на меня и не позволяет ей развод.

– Мама, а ты больше не любишь нашего папу? – спросила девятилетняя Бесс.

– Я люблю лорда Ботвелла, а с вашим отцом мы остаемся друзьями. Но хватит расспросов, пойдемте же в дом! Здесь, на улице, довольно холодно.

Они провели детей в уютную комнату с большим камином, и слуги поспешили подать разбавленное водой вино и сладкие пирожки.

– Дайте же мне насмотреться на вас! – не веря своему счастью, произнесла Катриона. – Ох, Джейми! Как же ты вырос! Когда мы с тобой виделись, ты был не выше меня!

– Следующей осенью собираюсь поступать в Абердинский университет, – с гордостью сказал сын. – Весной мое место пажа у кузена Роутса займет Роберт.

– Я так горжусь тобой! – произнесла Кэт так радостно, что он на время забыл про всю свою гордость и прижался к ней.

Затем взгляд графини перешел на двух младших сыновей: семилетнего Колина и шестилетнего Робби. Колин тоже служил у графа Роутса и уже начал приобретать повадки придворного, а самый младший сын все еще жил в замке Гленкирк и пока что оставался неотесанным горцем.

– А почему не приехали Аманда и Мораг? – всполошилась Катриона. – Они здоровы?

– Малы еще, – заявил Робби с видом изрядного превосходства.

Бесс послала ему такой презрительный взгляд, что Катриона сразу вспомнила бабушку Мег и рассмеялась.

– Боже, моя дорогая! Ты такая хорошенькая! Пройдет совсем немного лет, и станешь настоящей красавицей!

Личико Бесс покрылось очаровательным румянцем.

– Бабушка Мег сказала, что не переживет, если мы все уедем на Рождество, поэтому оставила Аманду и Мораг дома. Говорит – вы поймете.

– Я понимаю, моя хорошая, и очень рада видеть всех вас! Как долго вы сможете пробыть здесь?

– Мы с Колином должны вернуться в Эдинбург к Роутсам не позже чем через неделю после Двенадцатой ночи, – сказал Джейми. – Бесс и Робби могут оставаться хоть на всю зиму.

– Ботвелл, ну как ты мог? Почему ничего не сказал? Мы наняли бы для них учителя! Не могут же они провести без занятий всю зиму!

Френсис рассмеялся.

– Тогда не получилось бы сюрприза. А что касается занятий, то чем я не учитель?

Присутствие в Эрмитаже детей раскрыло новую грань характера Хепберна. Он сразу их полюбил и баловал тайком от Кэт. После неловкости первых дней, вызванной ситуацией с их родителями, юные Лесли-Гленкирки расслабились и освоились в Эрмитаже, с удовольствием общаясь с графом. Как досадно, думала Катриона, что Маргарет Дуглас не воспитала в своих детях любовь к их отцу.

Френсис так мечтал об их общих детях, что однажды ночью, глубоко войдя в нее, воскликнул:

– О, моя любовь! Подари мне таких же сыновей и дочерей! Мы будем их любить и вместе воспитывать уже в новом веке.

Катриона тоже страстно хотела ощутить новую жизнь в своем чреве. Если бы она была уверена, что ее беременность смягчит короля и он оставит их в покое, то непременно пошла бы на это, но, слишком хорошо зная вероломство Джеймса, не могла рисковать. Если сейчас король против Ботвелла использовал ее, то потом самой ценной фигурой в его играх станет их ребенок. Но ей так хотелось подарить ребенка Френсису Хепберну, что сердце сжималось.

Глава 30

В рождественский вечер, когда все обитатели Эрмитажа сидели за праздничным столом, в замке появились два посланника с гербами герцога Леннокса, и Ботвелл уединился с ними почти на час, а вернувшись, тихо сказал Катрионе:

– Рано утром мне предстоит отправиться в Эдинбург. Не говори детям, чтобы не портить праздник.

После ужина он предложил мальчишкам выйти на улицу сыграть в керлинг, а Кэт попросил проследить, чтобы новоприбывших накормили и устроили на ночлег.

Катриона распорядилась подать посланцам герцога праздничное угощение и приготовить теплые постели, а также разместить в конюшне их лошадей и дать им овса. Когда все было сделано, она оделась и отправилась к небольшому пруду в рощице неподалеку от замка, где граф и ее сыновья увлеченно играли в керлинг. Даже маленькая Бесс получила щетку и ловко орудовала ею. Ее темно-русые волосы растрепались, щеки раскраснелись, а карие глаза блестели от восторга. Катриона Лесли не смогла бы сказать, кто получал большее удовольствие от игры, Ботвелл или дети. Облаченный в килт, возбужденный игрой, он был великолепен. Катриона вдохновляла игроков возгласами восхищения, сердце ее было полно счастья. Именно так она и хотела жить: вместе с детьми и Френсисом Хепберном, – и на краткий миг ее мечта исполнилась.

После того как им удалось наконец уложить разыгравшихся детей спать, Катриона и Френсис еще долго сидели в своей спальне перед горящим камином и некоторое время просто молчали. С отсутствующим выражением лица он гладил ее чудесные волосы цвета темного меда, потом наконец заговорил:

– Леннокс сообщил, что Мейтленд пытается внушить Джеймсу, чтобы установил цену за мою голову. Канцлер проводит рождественские праздники в Холируде с их величествами. Вот же мразь! Высоко метит этот господин Мейтленд. Я должен завтра отправиться в Эдинбург и уладить этот вопрос раз и навсегда. Если мне удастся встретиться с нашим королевским кузеном, то, возможно, я сумею убедить его сменить гнев на милость.

– Постарайся, Френсис, чтобы при вашей встрече присутствовала и королева. Он не осмелится при ней даже намекнуть на истинную причину своей немилости к нам. Королева молода и мягкосердечна. Думаю, она вступится за нас, потому что симпатизирует и тебе, и мне. Если бы только заполучить подпись короля на моем прошении о разводе! По словам дяди Чарлза, в Эдинбурге сейчас находится представитель кардинала, который мог бы завершить все это дело. Достаточно мгновения слабости Джейми, и мы успели бы пожениться до того, как он изменит свое мнение.

Ботвелл ухмыльнулся.

– Ты уверена, что вы, Лесли, не приходитесь родней Медичи? Комбинаторы из вас превосходные!

Его руки пустились в путешествие по ее телу, и она издала сладострастный вздох.

– Но ты вернешься к Новому году?

Его губы продолжили дорожку по спине, поднялись к затылку.

– Пока не знаю, Кэт, но если не успею, подарки для детей в моем гардеробе, а твой… – он замолчал, потом продолжил: – Нет, не буду говорить, – хочу вручить его сам. – Он повернул ее лицом к себе, нежно поцеловал и прошептал: – Давай-ка пойдем в постель, дорогая.

Спустив тонкие бретельки с плеч, Кэт позволила ночной рубашке соскользнуть на пол.

– Ты уезжаешь надолго, Ботвелл?

Она скользнула в пуховую постель, он тоже, сбросив халат, улегся рядом и притянул ее к себе.

– Не могу сказать с уверенностью…

Голос его был хриплым от нараставшего желания соединиться с ней. У нее на глазах выступили слезы, но он своими поцелуями осушил их. Тела их слились и задвигались в едином ритме, она опять расплакалась в его объятиях.

– Что ты делаешь со мной, Френсис? Почему мое тело так жаждет тебя?

– Тебе удается и кричать, и рыдать одновременно? Я думаю, все дело в том, что мы любим друг друга.

Он завладел ее губами, потом выдохнул:

– Черт возьми, я не хочу уезжать от тебя даже на несколько дней!

И все же он уехал, когда солнце еще не поднялось над горизонтом. Она в одиночестве стояла у окна спальни, кутаясь в шаль и глотая слезы. На губах все еще чувствовался крепкий прощальный поцелуй его жестких губ.

Провожая взглядом удалявшегося от замка всадника, она молила Бога, чтобы Джеймс смягчился. Не мог же он быть настолько твердолобым, чтобы ожидать от нее разрыва с Френсисом Хепберном. Возможно, он уже устал от этой вражды.

Вечером 27 декабря Ботвелл и Александр Хоум в сопровождении трех дюжин вождей пограничных кланов и их приверженцев проникли через конюшни герцога Леннокса в Холирудский дворец. Их первой целью был Джон Мейтленд, но когда они заворачивали за угол скудно освещенного коридора, их заметил юный паж и завопил что есть мочи.

Мейтленд успел укрыться в одном из внутренних помещений. Леннокс приказал выломать дверь, но граф Ботвелл, лорд Хоум и большинство их людей устремились в королевские апартаменты.

Мейтленд спустил по веревке из окна слугу и приказал звонить в колокол. Когда звон поплыл над Эдинбургом, множество жителей выбежали из своих домов и поспешили к дворцу.

Лорд Хоум дернул Хепберна за руку.

– Надо уходить! Все сорвалось!

– Нет! Я должен добраться до Джейми! – возразил в отчаянии Ботвелл. – Черт побери, Сэнди! Я ведь обещал Кэт!

Пришлось вмешаться Геркулесу и приложить всю свою исполинскую силу, чтобы развернуть сводного брата к выходу.

– Послушай, ты, идиот! Кому будет лучше, если я притащу домой твой труп? Давай сматываться! Попробуем в следующий раз.

И он потащил упиравшегося по коридору.

Катриона страшно обрадовалась, что Френсис вернулся домой невредимым, и ее разочарование оказалось куда меньшим, чем он ожидал, хотя сам не находил себе места от ярости.

– Мне так хотелось в начале нового года назначить наконец дату свадьбы!

– Не отчаивайся, любимый: надеюсь, все это как-нибудь уладится, – попыталась утешить его Катриона и, притянув к себе, принялась страстно целовать.

– Они никогда не смогут разлучить нас! Никогда! Мы принадлежим друг другу.

В первый день нового года, как обычно, граф Ботвелл раздавал подарки прислуге, арендаторам и вассалам, и только ближе к вечеру ему удалось уделить время Катрионе и детям. Хоть юные Лесли и старались скрыть нетерпение, подарков они ждали, как и любые другие дети.

Джейми едва смог поверить, что молодой гнедой жеребец, который появился этим утром во дворе замка, принадлежит теперь ему.

– Это жеребенок от Валентайна, – с улыбкой сказал граф. – Я назвал его Купидоном.

Малышке Бесс достался чудесный плащ бордового цвета, отороченный мягким светло-серым заячьим мехом, с золотой пряжкой, усыпанной рубинами. Колин Лесли, как начинающий придворный, стал обладателем золотого герба клана, который следовало носить вместе с пледом цветов клана. Грифон на гербе поблескивал сапфировыми глазами. Роберт Лесли получил в подарок щенка терьера, отпрыска любимой суки Ботвелла по кличке Скай.

Дети не ожидали столь щедрых подарков и очень обрадовались. Бесс тут же облачилась в новый плащ, Колин приколол эмблему клана себе на плечо, Роберт прижал к груди щенка, и все побежали во двор посмотреть, как Джейми объезжает жеребца. Ботвелл и Катриона из окна наблюдали за детьми, а потом он увлек ее в глубь комнаты и молча протянул плоскую коробочку. Катриона тут же ее открыла и увидела на подложке из белого атласа тяжелую золотую цепь с подвеской в виде льва, стоявшего на задних лапах, перевитого королевской лентой, усыпанной бриллиантами. Изумруды заменяли льву глаза, в гриве тоже сверкали бриллианты.

– Надеюсь, ты не станешь возражать, если этот зверь теперь будет с тобой?

– Для меня огромная честь носить символ твоего рода, – ответила Катриона и, вынув украшение из коробочки, подала ему. – Застегнешь?

Оглядев себя в высоком зеркале, она подошла к столу, взяла остававшуюся там коробочку и протянула Френсису. Когда он открыл ее и увидел массивный перстень-печатку с круглым изумрудом, на котором была выгравирована его печать, Кэт пояснила:

– Изумруд – символ верности и постоянства. Но это еще не все, милорд.

Пошарив в висевшей у нее на поясе сумочке, она извлекла простое золотое колечко и протянула ему, но Френсис почему-то рассмеялся. Поймав ее удивленный взгляд, он достал кошелек и вынул оттуда почти такое же кольцо.

– Черт возьми, Ботвелл! – со слезами на глазах воскликнула Кэт. – Я так хотела выйти за тебя замуж! Проклятый Джеймс Стюарт! Я так его ненавижу!

– Бедная моя любовь! – заключив ее в объятия, прошептал Френсис. – Тебе куда труднее, чем мне. Мне так жаль, что у нас ничего не вышло. Если бы Джеймс не был таким скрягой и коридор освещался лучше, этот чертов паж не издал бы ни звука.

Катриона рассмеялась. Думать, что в их несчастьях повинно скряжничество короля, было забавно. Быстро поняв ход ее мыслей, рассмеялся и Френсис, однако вскоре им стало не до смеха…

Ранним утром 11 января во двор Эрмитажа галопом влетел посыльный. Король лично подписал указ о награде за голову графа Ботвелла.

Потрясенные обитатели замка поверить не могли, что король может пойти на такую меру, но гонец сообщил, что после событий 27 декабря Мейтленд сумел убедить короля, что его кузен Хепберн намеревался свергнуть законного короля и править вместо него. В конце концов, разве не называли Ботвелла некоронованным королем? Правящему королю надлежит проявить решимость и покончить с кузеном, пока не случилось непоправимое.

Френсис Хепберн вскочил в седло и направился было в столицу, чтобы лично встретиться с Джеймсом и решить этот вопрос, но ему пришлось вернуться в Эрмитаж, поскольку, как стало известно, сам король выехал за ним во главе большого отряда солдат. В попытке достать Ботвелла Джеймс загнал свою лошадь в болото и сам едва не утонул. Опять пошли слухи о колдовстве, и это никак не способствовало нормализации отношений.

В последующие три месяца соблюдался вынужденный мир между кузенами, вызванный наступлением суровых холодов и снегопадов. По всей Шотландии не осталось ни одной проезжей дороги, чему Катриона была безмерно рада. Джейми и Колин вернулись к Роутсам, но Бесс и Робби остались в Эрмитаже, позволяя Катрионе представлять, что они нормальная семья. Бесс, любимица отца, держалась с Ботвеллом более настороженно, чем хотелось бы Катрионе, но он понимал всю сложность положения и относился к малышке с особым вниманием.

– Когда-нибудь ты и мне родишь такую девчушку, – шептал он в мгновения нежности.

Юный Робби обожал Френсиса Хепберна. Четвертый по счету ребенок Катрионы был самым обычным, ничем особо не выделялся. Ни у родителей, ни у братьев и сестер на него не хватало времени, но в эту зиму все было иначе: граф Ботвелл обнаружил в этом ребенке шести с половиной лет быстрый и любознательный ум, а также способность запоминать самые незначительные события. Восхищенный его способностями, Ботвелл старался уделять ребенку как можно больше времени. Часто к ним присоединялась и Бесс, особенно когда дело касалось изучения языков.

Хепберн и Катриона жили вместе уже год, и граф все еще не верил, что всего за двенадцать коротких месяцев все могло так измениться. И хоть борьба с королем не на жизнь, а на смерть была в полном разгаре, Ботвелл считал, что при личной встрече сумеет убедить короля сменить гнев на милость. Осталось дождаться тепла.

В начале апреля дороги снова стали проезжими, и пришла пора проводить Бесс и Робби в Данди, где их уже ждал Конелл Мор-Лесли, чтобы доставить в Гленкирк.

– Мама, а ты никогда к нам не вернешься? – спросила Бесс.

Катриона обняла дочь.

– Пойми, родная, как только мое прошение о разводе будет удовлетворено, я выйду замуж за лорда Ботвелла и буду жить в Эрмитаже. Тебе ведь здесь понравилось?

Девочка медленно кивнула, но тут же сказала:

– Но больше всего на свете я люблю Гленкирк! Если ты выйдешь замуж за дядю Френсиса, то кто же будет моим папой?

В который уже раз Катриона подумала, как ее развод с Гленкирком отразится на их детях, и попыталась оправдать себя: «И все же я была хорошей матерью, а когда выйду за человека, которого люблю, стану еще лучшей».

Наклонившись, она поцеловала Бесс в макушку.

– Твой отец – Патрик Лесли – всегда им был и всегда будет, а Френсис станет тебе отчимом.

– А где мы будем жить – с тобой?

– Да, милая.

– А как же папа? Кто будет жить с ним?

– Боже мой, Бесс! В Гленкирке живет бабушка, туда часто приезжают дядя Адам с тетей Фионой. Да и твой отец со временем может найти себе другую жену.

– Думаю, я бы предпочла остаться с папой, – негромко произнесла Бесс. – Ему без нас будет одиноко. Джейми и Колин на службе, совсем скоро уедет и Робби. Если ты возьмешь Аманду и Мораг сюда, в Гленкирке с папой никого не останется. А так хоть я буду.

Катриона стиснула зубы. В Бесс проявились фамильные черты Лесли, причем не самые лучшие и в не самое удачное время.

– Давай поговорим об этом в другое время, моя хорошая.

Бесс спокойно взглянула матери в глаза и согласно кивнула.

– Как вам будет угодно, мадам.

В этот момент Катриона поняла, что это сражение она проиграла.

Конелл встретил их в условленное время, но был при этом угрюм и резок, едва ли не груб, и Катриона решила поставить его на место:

– Не спеши занимать чью-то сторону, пока не узнаешь, в чем суть конфликта.

Конелл покраснел, а Кэт спросила:

– Как Эллен?

– С ней все хорошо, только очень скучает по вас, миледи.

– Передай ей, что, как только все утрясется, я заберу ее в Эрмитаж. Я тоже скучаю по ней.

– Непременно передам, миледи, и простите меня.

– Береги детей! – напутствовала она его.

Медленно развернув лошадь, Кэт направилась обратно, туда, где ее ждал Ботвелл.

Конелл был вынужден признать, что пограничный лорд на сером жеребце и леди на золотисто-гнедом смотрятся великолепно. Он даже немного загрустил, когда они, прощаясь, помахали детям, а потом повернули коней и поскакали домой.

Глава 31

Как только король узнал, что лорд Ботвелл на севере, сразу же покинул Эдинбург и направился в Данди, но к моменту его приезда граф и Катриона уже вернулись в Эрмитаж. Френсис Хепберн надеялся, что, если он будет жить тихо и непритязательно, то сумеет успокоить своего королевского кузена. Джеймс, однако, подстрекаемый с одной стороны Мейтлендом, а с другой – то графом Ангусом, то его дочерью, которые добивались возвращения конфискованных владений Ботвелла законному наследнику графа, продолжал испытывать неприязнь к Френсису Хепберну.

Когда парламентарии собрались 29 мая, король обвинил графа Ботвелла в претензиях на трон, якобы он заявлял, что имеет на него больше прав, – и предложил парламенту ратифицировать указ о конфискации всей собственности графа.

Френсиса Хепберна поразили действия кузена. У них с Джейми порой случались трения, но он всегда старался избегать открытого противостояния с королем. То, что Джеймс обвинил его в претензиях на трон, не вызывало ничего, кроме смеха. Из всех желаний, которые у него были, управление страной стояло бы для него на последнем месте. Однако подлинный замысел кузена он разгадал: Джеймс завуалировано просил парламент о поддержке.

Если бы дворяне знали, что король ищет помощи, то, скорее всего, оказали бы ему поддержку. Но за всеми поступками Джеймса лорды углядели интриги Джона Мейтленда. Поскольку дворянство Шотландии ненавидело канцлера, парламент буквально взорвался криками в поддержку Френсиса Хепберна, продемонстрировав таким образом неповиновение королю.

– Он намерен нас уничтожить, – обреченно сказала Катриона. – Неужели в нем нет ни капли доброты? Ведь все, чего мы хотим, – это пожениться и жить в мире.

– Мейтленд хочет расправиться со мной в назидание остальным, а усугубляет ситуацию еще и то, что Джейми хочет заполучить тебя обратно.

– Но если я вернусь к нему, нам это поможет? Наверное, я бы умерла, прикоснись он ко мне хоть пальцем, но если бы король вернул твою собственность, я бы сделала это ради тебя, любовь моя.

Он притянул ее к себе.

– Да я бы скорее придушил тебя, чем позволил кому-то прикоснуться к тебе! Даже думать не хочу, что ты меня покинешь! Боже, да одна только мысль, что кузен будет обнимать тебя, приводит меня в неистовство!

– Но я не хочу, чтобы ты страдал! Любимый! Увези меня отсюда! Пожалуйста, увези, пока еще не поздно!

– Дай мне еще немного времени: хочу все-таки попытаться примириться с Джейми.

В испуге Катриона прильнула к нему. Она чувствовала себя загнанным животным, вокруг которого стягивается сеть охотника, но справилась с собой и постаралась выглядеть спокойной. Возлюбленному сейчас необходимо собраться с силой, а не утешать слабую заплаканную женщину.

Пришло известие, что король в настоящее время находится в Фолклендском дворце, и Ботвелл со своими людьми верхом пустился в путь. Отправилась с ним и Катриона. Глубокой ночью, между часом и двумя 20 июня 1592 года, они окружили Фолклендский замок, но Джеймс, предупрежденный охраной, заперся вместе с королевой в укрепленном донжоне. К семи часам утра к замку потянулись зеваки посмотреть на происходящее, и Ботвелл был вынужден отступить. Местные жители узнали пограничного лорда, и разразились приветственными криками.

Второго июля был оглашен королевский указ о наборе добровольцев для преследования графа Ботвелла, но на него никто не откликнулся. На оставшуюся часть лета Джеймс удалился в замок Далкит. Первого августа местные землевладельцы Лоджи и Берли тайком провели Ботвелла в замок в надежде на то, что ему удастся встретиться с королем и публично извиниться перед ним.

Было решено, что гостиная королевы идеальное помещение, где граф сможет перехватить короля. Джеймс никак не пройдет мимо, когда отправится в спальню жены. Френсис Хепберн преклонил колено перед королевой, поцеловал протянутую руку, затем перевернул кисть и поцеловал ладонь.

– Какой же вы плут! – смущенно засмеялась королева, отдергивая руку, однако лицо ее разрумянилось, а сердце забилось быстрее.

Ботвелл выпрямился во весь свой немалый рост и с улыбкой произнес:

– Благодарю вас, мадам, за дозволение дождаться здесь его величества. Мне необходимо наконец объясниться с ним: без его согласия кардинал не разрешает развод моей возлюбленной, и мы не можем пожениться. Катриона всегда была предана вашему величеству, и ей также доставляет боль происходящее.

– Вы ее очень любите, не правда ли, Френсис?

– Мадам, я не знал такого счастья и мира в душе до тех пор, пока в мою жизнь не вошла Катриона. Если бы мы только могли примириться с Джейми. Все, о чем мы просим, ваше величество, это позволить нам мирно жить в Эрмитаже. Мы сами могли бы даже покинуть страну, если такова будет воля короля. Я прошу лишь оставить Эрмитаж для наших будущих детей. Они не должны забывать, что родились шотландцами и верноподданными короля Джеймса Стюарта, как и мы с Катрионой.

Королева была явно тронута его словами.

– Я замолвлю за вас словечко перед королем, кузен. У Джеймса сейчас в голове полнейший кавардак – так на него влияет господин Мейтленд.

Она села, похлопала рукой по соседнему стулу, и Ботвелл опустился рядом с ней.

– Беатрис, – обратилась королева к одной из придворных дам, – не забудь предупредить, если появится его величество. Я желаю поговорить с графом наедине. – Окинув взглядом остальных фрейлин, Анна добавила: – А вы можете пока заняться чем-нибудь полезным: вышивкой или музицированием.

Фрейлины присели в реверансе и быстренько перебрались в другой конец зала, оставив королеву с графом беседовать без посторонних.

– Что ж, кузен Френсис, теперь можете рассказать, как начался этот ошеломительный роман с графиней Гленкирк. Я полагала, что она искренне любит своего мужа.

Граф постарался передать историю так, чтобы не задеть чувств королевы и не вызвать ненужных вопросов.

– Видите ли, мы с Катрионой подружились еще до того, как вы, ваше величество, появились в Шотландии. Гленкирк мой дальний родственник. Полагаю, вы знаете, что его мать из рода Стюартов? Мне всегда нравилась Катриона – хорошо воспитанная и образованная, и я наслаждался ее обществом. В те давние времена нас ничто, кроме бесед, не связывало, но шли годы, и, ваша милость, я стал чувствовать, что все больше влюбляюсь в нее. Я как мог скрывал свои чувства, поскольку знал ее как леди, исполненную добродетели. Представьте же мое изумление, когда я узнал, что она борется с такими же чувствами по отношению ко мне! В общем, мы любим друг друга.

Глаза королевы были полны слез.

– Ну а что же бедный Гленкирк?

– Он тоже любит ее, но смирился и позволил уйти.

– Возможно, – произнесла королева, многозначительно взглянув в сторону стоявших кружком дам, – граф намеревается вступить в другой брак? Муж миссис Андерс недавно скончался от кори, так что она опять овдовела.

Ботвелл изрядно сомневался, что Патрик Лесли возжелает соединиться браком с этой придворной дамой, но поскольку нуждался в поддержке королевы, не стал ей перечить.

– Вполне возможно, но прежде ему необходимо освободиться от уз предыдущего брака, а король не позволяет архиепископу Сент-Андрусскому подписать прошение о разводе.

– Я помогу, Френсис, – пообещала королева.

В это мгновение возвратилась леди Рутвен, бледная как полотно, и, заикаясь, пролепетала:

– Ваше величество, его величество там, в коридоре. Он приказал передать вам, что граф Ботвелл проник во дворец, и любой, кто попытается проводить его к вам, будет наказан.

– Проклятье! – в сердцах воскликнул Френсис Хепберн. – Нет ли здесь другого выхода?

Королева быстро прошла в спальню и, открыв незаметную дверь, показала узкий проход на лестницу.

– Этим путем пользуется моя служанка. Лестница выходит в служебный двор.

Френсис поцеловал ей руку.

– Благодарю вас, мадам, и благословит вас Господь!

– С Богом, – улыбнулась королева.

Закрыв за ним дверь, королева вернулась в будуар и, взявшись за вышивание, проговорила:

– Беатрис, спросите короля, не намерен ли он простоять в коридоре всю ночь.

Фрейлины захихикали, да и сама Анна закусила губу, чтобы не рассмеяться в голос, когда Джеймс в сопровождении своих стражников вломился к ней. Солдаты тут же принялись шарить пиками под мебелью и за гардинами, и королева возмутилась:

– Что все это значит?

– Во дворце Ботвелл, дорогая!

Анна тут же приняла оскорбленный вид и воскликнула:

– И вы его ищете в моей спальне? Это что, очередные происки господина канцлера? То он утверждал, будто мой любовник граф Мори, а теперь удостоил этой чести графа Ботвелла?

Королева повернулась к фрейлинам и провозгласила:

– Распахните пошире дверцы всех шкафов: дайте его величеству убедиться, что здесь никто не скрывается! – Затем Анна обратилась к королю: – Когда закончите, пожалуйста, уходите – оставьте меня в покое! От всей этой суматохи опять разыгралась мигрень!

Разочарованный, король удалился к себе в спальню, в свою пустую постель. Столь же разочарованный Ботвелл возвратился в Эрмитаж, к тихой размеренной жизни, в ожидании, когда король наконец смилостивится.

В октябре прошел слух, что король намерен посетить приграничье, и Ботвелл с Катрионой немедленно оставили Эрмитаж и укрылись в охотничьей хижине, хорошо скрытой от посторонних глаз. Замок Эрмитаж остался открытым, так что король теперь не мог обвинить кузена в неповиновении.

Едва вернувшись в Эдинбург, король подвергся нападкам леди Маргарет Дуглас. На этот раз она решила привлечь к себе как можно больше внимания и прямо перед воротами дворца подняла крик, взывая о милосердии к ней самой и ее детям, именем Господа моля вернуть им собственность Ботвелла.

Джеймс пришел в ярость оттого, что оказался в столь неловком положении в присутствии целой толпы, привлеченной криками, и опять запретил леди появляться ему на глаза.

– Не представляю, как Френсис выносил ее столько времени, – возмущенно буркнул король жене. – Она совершенно невыносима, и ей нет до него никакого дела – думает только о поместьях!

Это был именно тот момент, которого так долго дожидалась Анна, и, постаравшись, чтобы вопрос прозвучал незаинтересованно, невинным тоном спросила:

– Разве они не были счастливы?

– Это был обычный брак по расчету, просто политическое дело. Ему повезло, что он отделался от нее.

– В таком случае, мой дорогой, почему ты не позволяешь кардиналу дать развод леди Лесли? Ботвелл глубоко и искренне влюблен в нее.

Король насторожился, поскольку уже давно знал, что Анна в курсе происходящего между Ботвеллом и Катрионой Лесли, но не знал, что еще может быть ей известно, поэтому решил действовать с предельной осторожностью.

– Леди Лесли давно уже не девица, а мать шестерых детей, и если ведет себя как ослепленная страстью, то ее следует привести в чувство.

– Но, Джейми, Гленкирк готов отпустить ее! А теперь, когда моя дорогая Кристина овдовела, было бы чудесно, если бы они поженились и моя маленькая крестница Анна Фитц-Лесли могла получить достойное воспитание.

– Моя дорогая, супруги Лесли прожили в браке четырнадцать лет, и я не могу позволить им разрушить этот союз по чьей-то прихоти. При дворе должна царить строгая мораль. Если я допущу, чтобы разошлись Лесли, то каждый мужчина, увлекшись другой женщиной, сразу же потребует развода со своей женой, а любовница станет ожидать предложения руки и сердца.

Королеве пришла в голову мысль, что король почему-то придает всему этому делу куда большее значение, чем оно того заслуживает. Кроме того, ей казалось, что если бы его величество захотел реформировать придворные нравы, то достиг бы гораздо большего личным примером, чем отказом в разводе людям, желающим пожениться и не жить в грехе.

Спорить с королем именно сейчас было бессмысленно, и Анну очень разочаровал результат их беседы. Френсис ей нравился, и она была бы рада помочь ему.

В первый день нового, 1593 года, граф Ботвелл обратился к высшим иерархам церкви с просьбой не отвергать его из-за гнева короля, но церковь осталась глуха ко всем его мольбам. Иную позицию, однако, заняла старая королева Англии. Прежде всего она позаботилась о том, чтобы пограничный лорд не испытывал недостатка в деньгах, поэтому Англия стала регулярно выплачивать ему значительные суммы и предложила при необходимости воспользоваться убежищем.

Джеймс Стюарт был законным наследником Елизаветы Тюдор (хоть она еще и не объявила его таковым формально), но она не любила его и считала лицемером: этот увертливый скользкий тип говорил одно, но делал другое. Она не могла понять причину его враждебности к Френсису Стюарту-Хепберну, поскольку, как она знала, граф Ботвелл всегда был предан короне Шотландии.

Елизавета усмехнулась, вспомнив, как Ботвелл впервые был гостем ее двора: совсем еще юный, но, черт его побери, уже тогда великолепный элегантный обольститель. За всей этой историей между кузенами крылось что-то куда более значимое, чем они хотели показать, но этого так и не доискались даже самые опытные ее шпионы. Ну а поскольку ей доставляло удовольствие щелкнуть Джеймса по носу, а также из-за ее слабости к очаровательным проказам, королева решила поддержать пограничного лорда.

С приходом зимы Катриона опять испытала облегчение и с удовольствием взялась за подготовку празднования Двенадцатой ночи. Пусть ей не удалось стать официальной женой Ботвелла, окрестное дворянство обращалось к ней не иначе, как к таковой и осуждало короля за несправедливое отношение к их соседям.

Катриона почти год не видела своих старших детей, но появиться в Эрмитаже сейчас им было бы просто опасно. Двух самых младших она и сама едва помнила и печально думала, что они вообще могли ее забыть.

Ботвелл тоже скучал по детям. Катриона сумела превратить их дом в теплое семейное гнездышко, и он был счастлив в этой атмосфере, но, не будучи женаты, обзавестись собственными детьми они пока не осмеливались.

По мере того как крепчали зимние холода, Катрионе все сильнее хотелось уехать во Францию и она просила об этом графа все настойчивее. В конце концов, он согласился покинуть Шотландию, если до конца года ему не удастся наладить отношения с кузеном.

Глава 32

Джеймс Стюарт узнал, что Елизавета Тюдор оказывает финансовую помощь Ботвеллу, и направил послание сэру Роберту Мелвиллу, своему послу в Англии, с поручением убедить королеву не делать этого. Поскольку ее лояльность к пограничному лорду выплыла наружу, у королевы не осталось выбора. Френсису Хепберну теперь угрожала опасность по обе стороны от границы, но самое худшее было впереди.

Новый королевский указ от 21 июля 1593 года подтверждал конфискацию всего имущества Френсиса Стюарта-Хепберна, пятого графа Ботвелла, но на сей раз еще и герб его был расколот на части на площади в Эдинбурге. Возмущенный такими действиями, герцог Леннокс вместе с другими знатными дворянами решил помочь Ботвеллу. Если Мейтленд смог настроить короля против его родственника, то чего ожидать остальным?

Ботвелл в сопровождении сводного брата поскакал в столицу, а его сторонники проникали в город по двое-трое до тех пор, пока не заполнили Эдинбург. Катриону он оставил в Эрмитаже.

– Что же теперь будет? – в ужасе спросила она Френсиса, провожая в дорогу.

– Мне нужно добраться до Джеймса и все-таки попытаться убедить его вернуть отобранные земли и позволить кардиналу подписать твое прошение о разводе. Тогда, любовь моя, мы будем в безопасности.

– А если опять ничего не получится?

– Тогда, дорогая, мы отправимся во Францию, а воевать за своих внуков предоставим Ангусу.

Она прижалась к нему всем телом, сразу ставшим мягким и податливым, губы жаждали поцелуев. Безошибочно распознав все эти знаки, лорд принял приглашение, и они предались страстной любви, а потом несколько часов спали, и она покоилась в его объятиях. Он был уже в пути, когда она проснулась, и ей осталось лишь переживать за него.

Ранним утром 24 июля 1593 года Джеймс Стюарт проснулся засветло. Было душно и сыро, и он решил, что на улице дождь. Услышав негромкий звук, как будто передвинули стул, он окликнул камердинера, но ответа не последовало. Сердце короля бешено забилось, ночная рубашка тут же пропиталась холодным потом. Соблюдая осторожность, он выглянул наружу, слегка отодвинув полог постели, и услышал голос, который хотел бы услышать меньше всего.

– Доброе утро, Джейми, – приветствовал кузена Френсис Хепберн.

Король завизжал и, перебравшись на другую сторону постели, вскочил и бросился к двери, попытался открыть ее, но ручка не поворачивалась. Тогда Джеймс повернулся лицом к противнику, прижимаясь спиной к двери в спальню королевы, словно надеялся проникнуть через нее. На несколько мгновений кузены смотрели друг на друга: один – трясясь от страха и холода во влажной ночной рубашке, другой – спокойный и уверенный в себе, в красном килте и с обнаженной шпагой в руке.

Ботвелл медленно пересек разделявшее их пространство и, заметив, что король дрожит как осиновый лист, сжал его лицо в своей ладони и прорычал:

– Помнится, ты говорил, что я посягаю на твою жизнь… Сейчас так оно и есть – я держу ее в своей руке!

Король содрогнулся, едва не лишившись чувств.

– Боже мой, Джейми! – брезгливо произнес Ботвелл. – Возьми себя в руки! Я пришел не для того, чтобы убить тебя.

С большим трудом, но Джеймсу удалось сосредоточить взгляд на графе, а потом и проговорить:

– Ты можешь меня убить, но моя душа тебе не достанется!

– О господи! – взорвался Ботвелл. – Да на кой черт мне сдалась твоя душа, Джейми? Я пришел всего лишь для того, чтобы наладить наши отношения. Мне не нужна ни твоя жизнь, ни твоя душа, ни твоя корона, ни твое проклятое королевство. Я хочу лишь, чтобы ты вернул земли моему наследнику и чтобы Катриона Лесли стала моей женой. Дай мне это, и можешь забыть про Ботвеллов навсегда!

– Мейтленд утверждает, что ты хочешь убить меня, – возразил король.

– Твой канцлер всегда был дубиной, – ответил Ботвелл.

Несмотря на обуревавший его страх, король не смог удержаться от смеха, а пограничный лорд, протянув королевские одежды, проговорил:

– Оденься, Джейми, а то замерзнешь.

Проводив его величество до спальни, граф подал ему плед и налил солидную порцию виски. Заметив, что краски жизни стали понемногу возвращаться на лицо Джеймса, Ботвелл преклонил перед ним колено и протянул свою шпагу эфесом вперед.

Этот простой жест, похоже, не только успокоил, но несколько смутил короля.

– О, поднимись, Френсис, и спрячь шпагу!

Граф повиновался и, выпрямившись, подбросил несколько поленьев в камин, и, получив разрешение короля, опустился в кресло. Мужчины сидели друг напротив друга, и Джеймс обреченно произнес:

– Полагаю, во дворце полно твоих людей.

– Да, ты прав, но не только моих. Здесь также люди Леннокса, Хоума, Ангуса, Колвилла, Лоджи, Берли, Хантли. Я отнюдь не так глуп, кузен, чтобы прийти к тебе без своих друзей.

– Почему они так преданы тебе, хотя должны были поддерживать меня?

– За это тебе следует благодарить Мейтленда, Джейми. Это он горит желанием отобрать их исконные права, а я для него должен сыграть роль пробного камня. Аристократы прекрасно понимают, что если паду я, то вполне могут пасть и они. Они воюют за себя и свои имения.

– А ты, Френсис?

– Как и они – за себя и своих близких.

– Ты честен, как всегда.

– Да, Джейми, но теперь настало время и тебе поступить по чести. Я жду, что ты восстановишь справедливость в отношении моих земель. Они по праву принадлежат сыну Маргарет.

– А разве он также и не твой сын, Френсис?

– Я прихожусь ему отцом, но он никогда не был моим. Да и никто из детей. Все они принадлежат Маргарет, но никак не мне. Именно поэтому я хочу сделать Катриону своей женой, когда у нас появятся дети, они будут и моими.

– Они будут незаконнорожденными, поскольку я не дам своего согласия на твой брак с Катрионой Лесли.

На несколько мгновений в комнате повисла тишина, затем Ботвелл спросил:

– Но почему, Джейми?

– Ты был честен со мной, кузен, так что и я отвечу тебе тем же: если Катриона не может принадлежать мне, то и ты ее не получишь.

– Боже мой, Джейми, за что ты так ненавидишь меня? Ты забрал все, что у меня было, даже разбил мой герб. Все, что у меня осталось, – это женщина, зеленоглазая колдунья, которую я люблю больше всего в этом мире. Даже если завтра я умру, она не вернется к тебе. Так чем же я заслужил такую ненависть? Может, таким образом ты хочешь отплатить мне за верность?

– Она любит тебя, – негромко произнес король, – и именно этого я не могу ей простить. Я возлежал на ее шелковистых бедрах, но она не отдала мне ни частицы себя. Я обладал ею, и ее чудесное тело отвечало мне так, как невозможно представить, но она не дала мне ни капли любви. После нее ни одна женщина не может меня удовлетворить, даже эта маленькая глупышка, на которой я женился. Тебе же, кузен, Катриона явила полностью открытое лицо своей любви. Она презрела все условности и обе церкви Шотландии, чтобы быть рядом с тобой. Она, мать шестерых детей, не видела их уже несколько лет, и все из-за любви к тебе. Я поставил тебя вне закона и отобрал все, но она осталась с тобой. Я не могу простить такую любовь ни тебе, ни ей, не могу приказать ей не любить тебя, но могу повелеть не выходить за тебя замуж и с радостью увидеть, как она исполнит это повеление.

– О боже, Джейми! Неужели у тебя нет сердца?

– Любовь, – произнес король. – Не понимаю, что это такое. Никто никогда не любил меня, да и сам я не любил никого, кроме Кэт. То есть я думал, что чувство, которое испытывал к ней, называется именно так, однако не был в этом до конца уверен, поскольку в этом неопытен.

– Тебя, Джейми, любит королева, да и ты, я считал, ее тоже любишь.

– Нет, Френсис. Черт возьми! У нас с Анной нет ничего общего, хотя, возможно, оно скоро появится: она беременна и должна разрешиться этой зимой. Впрочем, ей нравится быть королевой.

Граф Ботвелл с мольбой посмотрел в лицо своему царственному кузену и вдруг опустился на колени.

– За все годы, что мы знали друг друга, я мало о чем тебя просил, но теперь я умоляю: позволь нам с Кэт пожениться. Мы покинем Шотландию и будем жить тихо там, где ты нам позволишь. Только, ради Христа, не отнимай ее у меня.

В первый раз за всю свою жизнь Джеймс – наконец-то! – ощутил превосходство над кузеном Френсисом. Пограничный лорд оказался в его полной власти, у его ног. Это чувство было настолько радостным, что король едва сдержал крик восторга. Френсис, никогда не выказывавший слабости, стоит перед ним на коленях и молит… о чем? Всего лишь о женщине! Хотя нет: она ведь не просто женщина – она женщина необыкновенная. Так ведь и Френсиса Хепберна не назовешь обыкновенным мужчиной! Похоже, они и правда стоили друг друга. До чего же правильно он поступил, решил Джеймс, не позволив свершиться этому браку.

Опустив взгляд на стоявшего перед ним на коленях кузена, он приказал:

– Встань, Ботвелл. Негоже так унижаться некоронованному королю Шотландии. Да, я знаю: Катриона подходит тебе как никакая другая женщина. Но, к сожалению, обычно короли и королевы не бывают счастливы в любви. Не вижу, почему у вас с Катрионой должно быть иначе. Даже если бы ты прополз в ад и обратно на коленях, я не изменил бы своего мнения. Что касается твоих земель и титулов… Они будут тебе возвращены и до тех пор, пока мы с тобой живем в мире, ты ими владеешь, но первого сентября я хочу видеть Катриону Лесли здесь, в Эдинбурге, чтобы вернуть ее мужу.

– Да иди ты к черту, Джейми! – воскликнул Ботвелл. – Она никогда не вернется к Патрику Лесли! Я не позволю!

– Вернется, Френсис. А если нет, то я обращусь к Мейтленду, и он найдет способ, который позволит мне конфисковать все земли и имущество не только Лесли из Гленкирка, но и Лесли из Сайтена и даже семьи Катрионы, Хеев из Грейхейвена. Уверен, что она не допустит разорения трех ветвей своей семьи! И наш дорогой Патрик примет ее по той же самой причине. Что же до тебя, мой безрассудный кузен, – король помедлил, чтобы Ботвелл осознал всю горечь поражения, и вроде бы добродушно произнес: – Я ведь дал тебе целую пропасть времени, чтобы попрощаться с ней, – не потребовал ее возвращения домой через неделю. В твоем распоряжении больше месяца. – Джеймс усмехнулся и, упиваясь растерянностью красавца-кузена, добавил: – Одна лишь мысль, сколько раз ты сумеешь насладиться ею за этот месяц, должна придать остроту вашим отношениям.

Ботвелл сжал кулаки.

– Ну что же, ты сделал свой выбор. Ты настоящий ублюдок, Джеймс, и как не знал, так и не узнаешь, что такое любовь. Тебя ждет одинокая долгая жизнь – Стюарты долгожители, если не ввязываются в войны; но даже воспоминаний, которые согрели бы в темноте ночей, у тебя не будет. Мне жаль тебя, Джейми, – с такой жалкой душонкой ты обречен на одиночество.

И прежде чем король, совершенно ошарашенный, смог хоть что-то сказать, его спальня наполнилась самыми могущественными лордами страны. Увидев их, Джеймс занервничал. Ботвелл предложил соратникам покинуть дворец, но они возроптали и решили дождаться, когда король при всех даст обещание примириться с графом. Граф Ангус пришел в полный восторг: его внуки вновь обретут свою собственность, а Маргарет наконец-то покинет его дом.

После встречи с королем Ботвелл направился в эдинбургский дом лорда Хоума. У него было тяжело на сердце, поскольку он прекрасно понимал, что возможности выиграть это сражение у него нет. Хоум предложил другу ночлег, выпивку и свое общество, чтобы он мог выговориться, но ничего другого сделать был не в силах.

Неподалеку от них, в своем эдинбургском доме, подобные чувства испытывал и Патрик Гленкирк, который только что вернулся из Холирудского дворца, где король в частном порядке потребовал возвращения Кэт ко двору. Ее желание совершенно не волновало Джеймса, зато Патрик Лесли изрядно волновался. Его жена, которую он по-прежнему любил, уже два с половиной года жила с другим человеком и все это время отчаянно пыталась добиться развода. Патрик сам согласился дать ей развод, поскольку знал, что недостоин ее. Так сможет ли Кэт принять это навязанное ей воссоединение? Да и сам он не был ни в чем уверен.

Сидя в одиночестве в своей библиотеке, он все пил и пил, до тех пор, пока к вечеру не впал в забытье.

Ближе к полуночи он все же проснулся, и каково же было его удивление, когда граф Ботвелл, сидевший напротив, мягко произнес:

– Спокойно, кузен Патрик. Я хочу лишь поговорить с тобой.

Гленкирк, не спуская взгляда с элегантного, инкрустированного серебром и перламутром пистолета в руке Ботвелла, осторожно откинулся на спинку кресла.

– Сегодня вечером я возвращаюсь в Эрмитаж, – сказал пограничный лорд. – Не представляю, как я скажу Катрионе о требовании короля, но прежде мне нужно быть уверенным, что ты не станешь ей мстить.

– Черт побери! Да я же люблю ее!

Несколько минут они просидели в молчании, затем Ботвелл продолжил:

– Ты должен знать, что между нами ничего не было до тех пор, пока вы с Джейми не вынудили ее бежать. Даже когда ей пришлось отдаться королю, он получил лишь ее тело, не душу. В сердце она оставалась верна тебе.

– Теперь я это знаю. – Патрик Лесли горестно кивнул. – Но скажи, Френсис, почему она обратилась именно к тебе?

По лицу Френсиса скользнула легкая улыбка.

– Возможно, это довольно трудно понять, но когда эйфория от придворной жизни рассеялась, она обнаружила ее нелицеприятные стороны, и ей стало просто-напросто скучно. Она действительно добродетельна, и все эти любовные интриги не для нее. Не интересовали ее и сплетни – она слишком хорошо образована как для женщины, так и вообще для нашего времени. Я понял это сразу, и на этой почве началась наша дружба. Боже! Мы с ней говорили обо всем на свете! И как она слушала, какие вопросы задавала! Поскольку я был ее единственным другом, она пришла ко мне.

В библиотеке опять повисло молчание, но теперь его нарушил Патрик Лесли:

– Когда она стала твоей любовницей, Френсис?

Ботвелл подумал, что Гленкирку не следует знать все подробности, поэтому сказал:

– Далеко не сразу, но это произошло. Боже мой! Надо же, какой узел завязался. – И вдруг, подавшись вперед, Френсис заговорил так быстро, словно боялся передумать: – Увези ее в Гленкирк, и как можно скорее! С ней тебе придется нелегко, но, возможно, когда окажется с детьми, она смирится.

Мужчины еще некоторое время посидели в молчании, потом Патрик встал из кресла, подложил несколько поленьев в камин и направился к буфету. Наполнив свой бокал изрядной дозой виски и предложив другой Ботвеллу, он заметил, что пистолет теперь лежал на коленях у ночного гостя.

Обхватив бокал с виски ладонями, Френсис сказал:

– Я люблю ее, Патрик, и хочу, чтобы ты помнил об этом. Она хотела уехать во Францию и там получить развод, но я обещал, что мы так и поступим, если не удастся урегулировать отношения с Джейми. Как бы мне это ни претило, я возвращаю Кэт тебе, потому что не хочу быть причиной разорения ее семьи, но если услышу, что ты жесток с ней, берегись! Даже если я буду в аду, приду и заберу ее с собой.

Для Патрика Лесли стало совершенным потрясением видеть ничем не прикрытую боль во взгляде темно-синих глаз Ботвелла. Он, пусть и был законным мужем, но все же испытал сочувствие к любовнику жены, хотя и понимал, что если слегка задеть кузена, тот потеряет контроль над собой.

– Френсис, – негромко начал Гленкирк, стараясь говорить предельно мягко, – я любил ее с тех пор, как нас обручили: ей было тогда всего четыре года, – и, думаю, она тоже любила меня, но лишь потому, что все вокруг ждали от нее именно этого, а она не знала никого другого. Я не был монахом и по достоинству оценил драгоценность, которая предназначалась мне. Если бы я от ревности два с половиной года назад не потерял голову, она продолжала бы любить меня, но сделанного не воротишь. Ты же оказался мудрее: рассмотрел ее истинную ценность – как человека – и взял то, что я так бездумно потерял. Джеймс обрек нас: если бы он действительно любил Кэт, то желал бы ей счастья с тобой, как желаю его я, а он заставляет ее вернуться ко мне. Я готов поклясться, Френсис, что на этот раз буду защищать ее и заботиться о ней. Она никогда уже не полюбит меня, но хотя бы будет в безопасности!

Ботвелл на секунду прикрыл глаза, явно пытаясь справиться со слезами, потом негромко и хрипло проговорил:

– Ты должен овладеть ею. Не старайся быть с ней любезным и не жди, когда она справится со своей обидой. Если поведешь себя иначе, то потеряешь ее навсегда. Мы с Катрионой очень привязаны друг к другу, но если проявишь любовь, то сможешь смягчить ее боль. Только ради всего святого, будь с ней нежен и ласков: она ведь не крепостная стена, которую надо брать штурмом.

Гленкирк покраснел, но Ботвелл сделал вид, что ничего не заметил, и встал.

– Да, и еще одно: перед тем как покинуть Шотландию, я хочу повидаться с ней.

– Покинуть? – удивленно переспросил Патрик. – Неужели Джеймс изгоняет тебя из страны?

– Нет, до этого пока не дошло, но я знаю, что мы не сможем ужиться в одной стране с этим коронованным ребенком. Кроме того… он отнюдь не склонен держать слово, так что уже довольно скоро попытается пересмотреть те условия договора, на которые согласился сейчас, а наш милый Джон Мейтленд начнет подстрекать его на новые действия. Джеймс не согласится на полумеры, Патрик, не обольщайся по этому поводу. В Шотландии скоро все изменится. Леннокс, Ангус и другие лорды захотят использовать меня в противостоянии с Джеймсом. Не думай, что я не понимаю этого. После очередной серии стычек мне придется уехать, и я это знаю. Вот я и хотел бы попрощаться с Катрионой, если, конечно, ты позволишь.

– Боже мой, Френсис! Не слишком ли многого ты требуешь?

Взгляд голубых глаз Ботвелла стал жестким.

– Знаешь что, Патрик Лесли, я мог бы сейчас уйти, добраться до Эрмитажа, сказать Кэт, что мне не удалось повидаться с Джейми, а к концу недели уже отплыть во Францию. Когда до нее дойдет хоть какая-то информация, она уже получит развод от услужливых французов, мы с ней обвенчаемся и будем ждать нашего общего ребенка. Только вот твои дети к этому времени потеряют все. Так что, я прошу слишком многого?

Гленкирк приподнял бровь.

– Я верю тебе, иначе убил бы прямо сейчас. Когда будешь готов ехать, увидишься с Кэт, если она захочет.

Он поднялся, протянул руку кузену, и Ботвелл, пожав ее, покинул комнату тем же путем, что и проник сюда – через окно. Патрик Лесли, глядя ему вслед, вдруг почувствовал необъяснимую печаль.

Глава 33

Ботвелл не покидал седла всю ночь и все утро, так что у Эрмитажа оказался около полудня. Один лишь взгляд на его лицо сказал Катрионе все, так что можно было ничего не спрашивать. Тяжело вздохнув, она проводила его в спальню, помогла разуться и лечь в кровать. Ботвелл тут же провалился в сон, а вечером, когда проснулся, его уже ждал ужин. Лишь насытившись, он заговорил с ней:

– Король потребовал твоего возвращения ко двору и к Гленкирку к первому сентября.

Катриона резко вскинула на него глаза, полные ужаса.

– Если ты не подчинишься, Джеймс конфискует земли и другую собственность не только гленкиркских и сайтенских Лесли, но и грейхейвенских Хеев.

– Пусть так!

– Кэт!

– Наплевать! Без тебя я мертва.

Френсис сжал ее в объятиях.

– Кэт, родная, ты только вспомни, сколько у тебя детей, и подумай о них. А у твоих кузенов сколько?

– По меньшей мере тридцать.

– Да у тебя самой десятка два братьев, сестер, кузенов, еще и родители… Боже мой, Кэт, это не меньше сотни! А есть еще и мои дети, о которых я также должен думать. Все эти ни в чем не повинные люди окажутся без средств к существованию – и дети, и старики. Нет, любовь моя, мы не можем строить свою жизнь на развалинах наших семей.

– Не отсылай меня прочь, – едва слышно попросила Кэт. – Уж лучше смерть.

– Если мы убежим, если попытаемся скрыться, Джейми отыграется на родных, он предупредил меня об этом. Слишком он уязвлен и зол на нас, а также на Патрика Лесли. Не бойся возвращаться к нему, Кэт, – он по-прежнему любит тебя.

Она в недоумении посмотрела на него.

– Как ты можешь предлагать мне такое, Френсис?

– Потому что мне не оставили выбора. Боже мой, Кэт! Это невыносимо! Ты вся моя жизнь, девочка!

Голос его дрогнул, и они разрыдались. Пограничный лорд и его возлюбленная, прильнув друг к другу, плакали до тех пор, пока слез уже не осталось. Затем они вместе встали, не разжимая объятий. Френсис Хепберн поднял Катриону на руки и отнес в постель.

Проснувшись среди ночи, она обнаружила, что Френсиса в постели нет. Ее охватил страх, но в следующее мгновение она увидела его, Френсис стоял у окна и смотрел на залитые лунным светом окрестности. Когда он обернулся, Кэт увидела, что его лицо блестит от слез, и сделала вид, что просто сменила позу во сне, не хотела усугублять его отчаяние. Глухая боль нарастала у нее в груди, и она впилась зубами в сжатый кулак, чтобы не выдать себя стоном, рвущимся из горла.

Все оставшееся время Ботвелл и Кэт старались как можно больше времени проводить вместе. Осознавать, что их счастье продлится всего месяц, как и предвидел король, было невыносимой пыткой. В конце концов Катриона предложила, чтобы облегчить расставание:

– Давай уедем в охотничий домик. Там у нас все началось, и уж если мы должны расстаться, то пусть это произойдет тоже там.

Френсис уже сообщил ей, что король запретил ему приближаться к Эдинбургу ближе чем на десять миль. Сопровождать с пограничья ее должен был лорд Хоум.

Ботвелл отправил слуг в Чевиот, чтобы привести хижину в порядок, а также завезти все необходимое. Они с Катрионой хотели пожить там, как в былые дни, только друг для друга. В тот день, когда они верхом покинули Эрмитаж, им оставалось три недели. Они не стали прощаться со слугами, поскольку знали, что не смогут вынести эту трогательную сцену. Было согласовано, что лорда Хоума, который приедет за Катрионой, встретит Геркулес и проводит к их укромному жилищу.

Лето заканчивалось, вечера становились холодными. Дни отшельники проводили в конных и пеших прогулках, порой молча сидели на укромном утесе, нависавшем над пограничными долинами, и смотрели, как высоко в небе парят орлы, поддерживаемые западным ветром. Ночи были наполнены любовными ласками такой нежности и такой страсти, которых ни она, ни он до этого не знали. Они догадывались, что эта их ненасытность, неутомимый любовный голод только обостряют горечь предстоящего расставания.

И вот наступило утро, когда, спускаясь по лестнице, Кэт увидела, как граф входит в хижину с рыбиной в руке.

– Взгляни, Кэт, я поймал лосося и нашел немного позднего салата.

Катриона зарыдала, вспомнив, как в самый первый день в этой хижине он произнес те же слова. Осознав причину ее слез, Ботвелл выругался, а когда вспомнил, что наступил их последний день, тоже едва не зарыдал. Сумев, наконец, успокоиться, она взглянула на него из-под влажных ресниц.

– А этот запах – полагаю, там бульон из ягненка?

Он кивнул, и она не смогла удержаться от смеха, уж очень скорбным было выражение его лица.

– Почисть эту рыбу, Ботвелл, но съедим мы ее попозже. Кстати, как сегодня погода?

– Тепло. Давай поплаваем! Там, рядом с рекой, я нашел целую поляну маргариток.

Ее зеленые глаза лукаво блеснули.

– С радостью, но потом мы займемся любовью посреди этих маргариток?

– Конечно, – ответил он медленно, совершенно серьезно глядя на нее своими голубыми глазами.

Подойдя к нему, она прижалась к широкой груди и воскликнула:

– О, Ботвелл, Ботвелл! Мне кажется, я этого не вынесу!

Его руки на мгновение крепко обняли ее и разжались.

– Иди-ка оденься, любовь моя, а я пока займусь рыбиной и захвачу еще хлеба и сыра.

Потом они медленно ехали верхом, согретые августовским солнцем. Внизу под ними раскинулись низины, затянутые бледно-пурпурной дымкой. Немного поплавав в холодной горной речушке, они занялись любовью на берегу. Она радостно смеялась, лежа на траве, а над ними жужжали толстые ленивые шмели. Они ели хлеб и сыр, пили из фляжки сухое белое вино, закусывая ранними яблоками, что Френсис привез в седельных сумках. Когда солнце стало садиться за горизонт, они сели на лошадей и отправились домой.

По дороге Кэт негромко спросила:

– В какое время завтра нам ждать лорда Хоума?

– Утром, часа через два после восхода.

– О господи! Так рано…

Солнце опускалось все ниже, наступали сумерки, и словно в насмешку, в быстро темневшем небе ярко засияла Венера. Лошади хорошо знали дорогу, и вскоре они оказались возле охотничьей хижины. Пока граф кормил, поил и устраивал животных в конюшне, Кэт быстро приготовила им ужин.

Ели без аппетита, в молчании, пока Катриона не сказала:

– А в самый первый вечер у нас было бургундское.

– Да, и ты, помнится, тогда напилась.

– Хотелось бы и сегодня напиться.

Ботвелл обошел стол и поднял ее, чтобы оказаться лицом к лицу.

– Нет, дорогая, я хочу, чтобы ты хорошо запомнила все, что произойдет между нами нынешним вечером и ночью.

Катриона тихонько заплакала.

– Мне плохо, Френсис! Сердце болит…

– Мне тоже больно, любовь моя, но Джеймс Стюарт никогда не узнает, отбирая самое дорогое, что убивает меня. Наша боль навсегда останется с нами, и только память о нашей любви будет поддерживать меня в грядущие времена.

– А как же ты будешь один, Френсис? Кто позаботится о тебе?

– Наверное, Геркулес, дорогая. Вряд ли его можно считать достойной заменой самой прекрасной женщины Шотландии, но… – Он замолчал, осторожно вытирая слезы с ее щек. – Боже, Кэт! Не плачь, моя прекрасная любовь! По крайней мере Джейми согласился вернуть тебя Гленкирку. Патрик будет заботиться о тебе.

– Ну да, – произнесла она с горечью. – Если так же, как раньше, то через пару месяцев меня опять принудят стать королевской шлюхой!

– Нет, любимая, этого не случится! Патрик мне обещал.

Она в удивлении воззрилась на него.

– Вы встречались? Когда?

– В прошлом месяце, когда король приказал вернуть тебя ко двору. Я должен был удостовериться, что он по-прежнему хочет тебя и станет обходиться с тобой достойно. Он очень любит тебя, дорогая, хотя и знает, что ты принадлежишь мне, так что не бойся вернуться к нему.

Катриона содрогнулась.

– Он сразу же захочет овладеть мной, а я скорее уйду в монастырь, чем позволю другому мужчине прикоснуться ко мне.

Ботвелл негромко рассмеялся.

– Нет, Кэт, ты создана для любви. Без нее твое чудесное тело зачахнет и погибнет. И не надо этого стыдиться.

И словно в доказательство своих слов, он притянул ее к себе, скользнул ладонью в вырез ее шелкового платья и принялся ласкать груди. Глаза ее сами собой закрылись, а губы, напротив, приоткрылись. Услышав ее протяжный стон, Ботвелл снова усмехнулся.

– Вот видишь, дорогая? – нежно поддразнил он ее, убирая свою руку из ее тепла.

В следующее мгновение его губы завладели ее губами. Он был нежен с ней, невероятно нежен: расслабляя поцелуями и ласками, раздел, а потом, все так же не отрываясь от ее губ, поднял на руки и понес по лестнице наверх, в их спальню.

Едва коснувшись спиной покрывала, Кэт запустила руки ему под рубашку в страстном желании коснуться горячей кожи, оказаться как можно ближе, и нетерпеливо прошептала:

– Поспеши, дорогой!

Граф быстро избавился от одежды, устроился между ее приглашающе раскинутыми бедрами и глубоко вошел в пульсирующую теплоту. Это движение, как всегда, исторгло из ее груди стон восторга, тело напряглось, принимая его, а в следующее мгновение Катриона всхлипнула от разочарования, когда поняла, что войти в нее глубже невозможно. Френсис тем временем начал нежную пытку, почти выйдя из нее и медленно войдя, и так до тех пор, пока она не закричала, не забилась под ним, поскольку ее собственное желание становилось почти непереносимым. И тогда он довел ее до таких высот, о существовании которых она даже не догадывалась и, наконец, выплеснул в нее свидетельство собственной страсти, едва не лишив ее чувств.

Голова Катрионы металась по подушке, сердце бешено стучало, из груди вырывались прерывистые всхлипы. Ботвелл, словно хотел запомнить любимую именно такой, он обхватил ее как ребенка, и прижал к груди. В минуты просветления он с ужасом понимал, что всего через несколько часов ему предстоит отослать эту женщину, и, возможно, навсегда.

Мало-помалу их дыхание восстанавливалось. Чуть приподнявшись, она откинулась на подушку и, притянув его голову к груди, тихо спросила:

– Почему ты ждал этой ночи, чтобы проделать со мной такое, Френсис? – Ответа не последовало, поэтому она продолжила: – Для вас, мужчин, все очень просто. Вы живете по строгому кодексу чести, который не оставляет пространства для чувств. Завтра ты передашь меня Сэнди Хоуму, который вручит меня Джеймсу Стюарту, а тот, вероятно, прежде чем отдать Патрику Лесли, попытается овладеть мною. А тот в свою очередь потребует от меня выполнения супружеского долга, поскольку я его жена и он имеет на это право. Ты будешь чувствовать сожаление, потеряв меня; Сэнди Хоум станет переживать из-за роли, которую ему пришлось сыграть в этой драме. Что касается Джейми, то похоть затмит небольшое чувство вины, оттого что применяет к нам эти ужасные меры. А Патрик будет ждать моего возвращения с неуверенностью, но попытается скрыть ее, играя роль главы клана. – Катриона задумалась. – И где же здесь место для меня? Я опять одна. Пока вы все стараетесь перещеголять друг друга проявлениями чести, я вынуждена отдать свою человеку, которого больше не люблю, и по-прежнему втайне мечтать о тебе. Все вы такие благородные, так блюдете свою честь, так почему же я ощущаю себя шлюхой? Я предпочла бы умереть, но даже этого мне не позволено.

– Не думай о смерти, – хрипло прошептал Френсис. – Единственное, что удерживает меня в здравом уме, это сознание, что с Гленкирком ты будешь жива и здорова. – Задетый ее горькими словами, он сел и, посмотрев на нее, жестко проговорил: – Я не забочусь о чести, и готов был увезти тебя хоть на край света. Но могла бы ты жить счастливо, зная, что своим поступком подписала смертный приговор всем Гленкиркам, Сайтенам и Грейхейвенам? Нет, любовь моя, никогда не поверю, даже если ты будешь утверждать обратное. У моих детей хотя бы есть Ангус и Дугласы. Вы, Лесли, всегда держались особняком, с опаской принимая людей со стороны, опасаясь за сохранность своих богатств. В результате у вас нет никаких влиятельных связей.

– Нам этого не требовалось, – возразила Кэт. – Что может обладать большей мощью, чем золото?

– Ваша сила ныне стала вашей слабостью. Теперь Джеймс Стюарт использует это как оружие не только против вас, но и против меня. Я люблю тебя, Кэт! Люблю всем сердцем. Люблю так, как никогда не любил ни одну женщину на свете. Когда ты покинешь меня, моя жизнь превратится в пустую раковину и бесцельное существование.

– Неужели мы никогда больше не увидимся?

– Когда наступит время покинуть Шотландию – через полгода, год или, может, два – я появлюсь, чтобы попрощаться… Если, конечно, ты захочешь увидеть меня. Патрик обещал, что не станет препятствовать.

Она всхлипнула, а он, едва сдерживая слезы, только прижимал ее к себе и гладил ее длинные волосы. Слов не осталось. Утомленные, они в конце концов забылись тяжелым сном. Задолго до рассвета Френсис попытался было встать, но она успела схватить его за руку и взмолилась:

– Еще раз, мой Богом данный муж!

С невероятной нежностью он откликнулся на ее призыв и стал покрывать поцелуями груди, живот и бедра, наслаждаясь их сладостью, а потом вошел в нее и быстро привел их обоих на вершину блаженства. Он хотел было оставить ее лоно, но она не выпустила, и его плоть тут же восстала внутри ее. На этот раз он не спешил, наслаждаясь ее прекрасным телом во всей его прелести.

Когда она проснулась, он уже был на ногах, а около камина стояла деревянная ванна, над которой поднимался пар. Не говоря ни слова, она поднялась с постели и с наслаждением искупалась. Френсис тем временем раскладывал по тарелкам холодную ветчину, овсяные лепешки и расставлял на столе кружки с темным пивом. Катриона, несмотря на очень неаппетитный вид, попыталась прожевать кусочек лепешки, но она так подгорела, что проглотить удалось с трудом, только запив горьковатым пивом. Ей ни до чего не было дела. Кэт не чувствовала ни тепла, ни холода.

– Сэнди уже ждет, пора выезжать, – произнес Френсис.

Она взглянула на него, и во взоре ее прелестных изумрудных глаз отразилась вся его боль. Схватив ее за плечи и притянув к себе, он припал губами к ее губам, заглушив готовый вырваться из души крик. На мгновение Ботвелл забылся, погрузившись в ее нежность, и, когда губы Катрионы раскрылись под напором его губ, а ее теплое дыхание ворвалось ему в рот, застонал.

Внезапно она оттолкнула его, выбежала из хижины и вскочила в седло. На мгновение граф опешил, но затем овладел собой и последовал за ней.

День стоял серый, низкие тучи грозили разразиться дождем. Тут и там на деревьях виднелись пожелтевшие листья – первые краски наступающей осени. Встретиться с лордом Хоумом они должны были на окраине городка Чевиотхед, у креста в честь святого Кутберта. Ботвелл и Катриона ехали молча, и пусть ей хотелось сказать ему очень многое, говорить не было сил.

Геркулес и лорд Хоум со своими людьми уже были на месте.

– Ты, надеюсь, присмотришь за ней, Сэнди? – пожав руку другу, с мольбой в голосе произнес Френсис Хепберн. – Не позволяй ей выкинуть какой-нибудь фортель.

Александр Хоум кивнул, и Ботвелл, спрыгнув с коня, снял Катриону с седла и долгое мгновение держал в руках, не опуская на землю. Потом наконец поставил, нежно обхватил ее лицо своими большими ладонями и спросил:

– Ты выдержишь?

– Да, не сомневайся.

– И не будешь винить Гленкирка? Знай, что он хотел, чтобы ты была счастлива, пусть и не с ним.

– Я это знаю.

– И ни в коем случае не позволяй Джейми думать, что он выиграл.

– О боже, конечно же, нет! – взорвалась Кэт.

– Я люблю тебя, Катриона, и, что бы ни случилось, помни это.

При этих словах она вскинула на него свои изумрудные глаза.

– Я тоже люблю тебя, Френсис Хепберн, и, что бы ни случилось, всегда буду твоей. Джеймс может принудить меня вернуться к Гленкирку, но ему не под силу изменить мои чувства. Тело и душа – не одно и то же.

Катриона притянула голову возлюбленного к груди, поцеловала его и, вскочив в седло, пустила свою лошадь в галоп.

Пораженный увиденным, Хоум бросил взгляд на Ботвелла и дал знак своим людям следовать за ней. Какое-то время Френсис смотрел на удалявшихся всадников, затем его широкие плечи задрожали, и Геркулес услышал мучительные сухие рыдания. Не зная, что предпринять, он стоял, беспомощный, поскольку никогда раньше не видел Френсиса Хепберна таким слабым.

Наконец он решился подойти к брату и, обняв за плечи, предложил:

– Давай вернемся домой!

Френсис Хепберн повернулся к нему лицом, и Геркулес невольно отшатнулся, увидев в его взоре бездонную пустоту.

– У меня больше нет дома. Моим домом была она… А теперь ее нет.

Часть IV. Кэт Лесли

Глава 34

Мелкий дождь моросил не переставая, но Катриона настояла, чтобы ехали без остановок до самого Эдинбурга, отклонив даже предложение провести ночь на постоялом дворе. Они остановились всего пару раз, да и то на несколько минут, чтобы Хоум и его люди могли размять ноги и справить нужду. Она не проглотила ни кусочка за всю дорогу, только выпила чашу вина, которое хозяин постоялого двора по указанию лорда Хоума заправил яйцами и специями. Кузен лорда, также следовавший с ними, заметил:

– Дай-то бог довезти ее до Эдинбурга живой, чтобы не попасть между молотом и наковальней в лице Ботвелла и короля.

– Все будет в порядке, – хмуро ответил лорд Хоум. – Она выдержит все хотя бы для того, чтобы доставить себе удовольствие плюнуть в лицо королю. Она отважная, эта Кэт Лесли.

В холодный темный предрассветный час они подъехали к Эдинбургу, и лорд Хоум настоял на том, чтобы сделать здесь небольшую остановку, объяснив Катрионе:

– Надо отправить гонца во дворец и известить короля о вашем прибытии – это его требование.

Кэт было решительно все равно, и Хоум отправил во дворец кузена, но велел ему сначала заехать в дом Гленкирка и известить графа о прибытии жены, но так, чтобы никто не видел.

Катриону Хоум тем временем отвез в свой особняк. Слуги усадили ее перед жарко полыхавшим камином и подали завтрак. Кэт кусок не лез в горло.

Хоум попытался ее уговорить, но она попросила:

– Сэнди, можно мне немного вина и горячую ванну? Я промерзла до мозга костей, к тому же не хочу предстать перед королем такой замарашкой. Да, и прикажи кому-нибудь из слуг принести мои седельные сумки: мне нужно переодеться.

Хоть она и говорила спокойно-холодным голосом, глаза ее горели лихорадочным блеском. Поэтому, отдав необходимые распоряжения, Хоум положил руку ей на плечо и спросил:

– С тобой все в порядке, Кэт?

– Не надо, Сэнди! Если ты будешь меня жалеть, то я сломаюсь, а этого позволить себе я не могу до тех пор, пока не повидаюсь с его величеством.

Слуги установили перед камином сидячую ванну и закрыли раздвижной ширмой. Молоденькая горничная достала из сумок Катрионы брусок душистого мыла и помогла ей принять ванну. Когда гостья появилась из-за ширмы, Хоум даже присвистнул от восхищения и неожиданности.

– Боже мой, девочка! Ты собираешься появиться перед королем в таком виде?

На Катрионе было платье из черного бархата с глубоким вырезом и длинными рукавами, отороченными кружевами цвета сливок. На полной груди лежал клетчатый плед цветов клана Хепберна, закрепленный на плече золотой пряжкой с изумрудом в центре. В ложбинке между великолепными полушариями покоилась подвеска с золотым львом – гербом Хепберна, подаренным ей Ботвеллом.

– Полагаешь, король будет недоволен, если я продемонстрирую, кому принадлежит мое сердце? – спросила Кэт с вызовом.

– Черт возьми, конечно! И ты прекрасно знаешь! Вряд ли ты чего-нибудь этим добьешься – скорее наоборот.

– Но мне нечего терять, ведь он уже и так все отобрал у меня.

Лорд Хоум только покачал головой: разумные доводы она уже не воспринимала. Вместо бесполезных слов он протянул ей кубок с вином.

– Выпей это, милая: в сражении, которое предстоит выдержать, тебе понадобятся силы.

Час спустя он наконец освободился от возложенного на него бремени – паж, присланный из дворца, проводил графиню Гленкирк в рабочий кабинет короля.

Джеймс Стюарт не потрудился даже переодеться: так и предстал перед Катрионой в халате до пола, надетом поверх шелковой ночной рубашки. Она склонилась в реверансе, потом выпрямилась и твердо посмотрела ему в лицо. Глубоко посаженные янтарные глаза короля быстро осмотрели каждый дюйм ее тела, а затем он холодно произнес:

– Мне не нравится ваш туалет, мадам.

– Я ношу траур, сир.

– По кому?

– По самой себе, – ледяным тоном произнесла Кэт. – Вчера я умерла.

– Вы ведете себя непозволительно вызывающе, мадам, и должны быть сурово наказаны за своеволие.

Катриона резко рассмеялась.

– Так значит, ваше величество, быть вашей любовницей вполне позволительно, а быть любовницей лорда Ботвелла – это совершенно недопустимо. Ведь дело обстоит именно так?

– Я любил тебя, – негромко произнес Джеймс.

– Да не было никакой любви! Вы вожделели меня! – бросила она резко. – И даже когда эта милая девочка, королева, стала вашей супругой, вы не стали вести себя достойно, хотя и понимали, что такое поведение создаст лишь проблемы. Я умоляла вас не разрушать мой брак с Патриком Лесли, но когда он застал меня в ваших грязных объятиях, вы поступили и вовсе мерзко. Но я благодарна вам за то, что, спасаясь от вашей жестокости, нашла спасение у Френсиса Хепберна. Он стоит тысяч таких, как вы. И пусть вы нас разлучили, нашу любовь не разрушит даже смерть. Мое мертвое тело здесь, а душа – там, с ним.

И она гордо отвернулась от него.

Король, совершенно обескураженный яростью, с которой были сказаны эти слова, промямлил, впервые назвав ее просто по имени:

– Кэт… любовь моя, не отворачивайся! Я так жаждал тебя все эти месяцы!

Он коснулся ее плеча, и она содрогнулась от отвращения.

– Ради всего святого, не прикасайся ко мне! Ты мне отвратителен!

Его рука поднялась и погладила ее блестящие волосы цвета темного меда, которые она заплела в косу, перевязав ее лентой.

– Какие чудесные волосы! Помню, как они рассыпались по подушке, когда я любил тебя. А еще – как наподобие чудесного покрывала, окутывали нас на постели. Какие они мягкие – чистый шелк.

Тогда Катриона резко развернулась, схватила кошель с безделушками, который висел у него на поясе, и, прежде чем король успел ее остановить, вынула оттуда золотые ножницы и быстро отрезала плотно заплетенную косу повыше ленты.

– Если вам так нравятся мои волосы, ваше величество, заберите их, потому что больше от Кэт Лесли вы ничего не получите!

Она швырнула косу в лицо королю, глаза ее при этом метали такие молнии, что Джеймс в ужасе отшатнулся. Именно в этот момент в кабинет вошел граф Гленкирк. Какое-то мгновение мужчины стояли плечом к плечу, и от увиденного сердце Катрионы так заколотилось, что она едва не лишилась чувств. Гленкирк понял, что именно так испугало ее, и, одним прыжком покрыв расстояние, их разделявшее, схватил ее на руки. В последнюю секунду, перед тем как упасть, она простонала:

– Френсис, любимый, мне плохо…

Подхватив жену, как ребенка, на руки, Патрик Лесли негромко, но твердо произнес:

– Я пришел пожелать вам доброго дня, Джейми. Когда Катриона оправится и будет готова к переезду, я заберу ее отсюда домой, в Гленкирк. Если вы попытаетесь остановить меня, то, клянусь, сам верну ее Ботвеллу, и пошло все к дьяволу!

Но Джеймс даже не слышал его: просто тупо стоял и смотрел на отрезанную косу в своей руке. Патрик Лесли, вышел из королевских апартаментов, усадил жену в карету и велел кучеру гнать лошадей к их эдинбургскому дому. Миссис Керр поначалу испугалась, но потом поняла, что Кэт просто погрузилась в глубокий сон, и помогла уложить ее в постель.

Патрик не мог не заметить, насколько измотана его жена как эмоционально, так и физически, да и лорд Хоум, когда они покидали дворец, предупредил о крайне неустойчивом состоянии ее психики. Граф Гленкирк просидел у ее постели весь день, и, пожалуй, только сейчас начал осознавать, как глубока ее любовь к Френсису Хепберну. От слов, произнесенных Кэт во сне, он испытал неимоверную печаль и теперь очень сомневался, что ему удастся вновь завоевать ее, но еще больнее было осознавать, что любовь к ней никуда не делась.

Ближе к вечеру, заметив, что Кэт просыпается, Патрик поднялся наверх, вызвал миссис Керр и велел подать ужин. Едва открыв глаза, Катриона увидела Патрика с подносом в руках.

– Добрый вечер, милая. Как ты себя чувствуешь?

– Намного лучше. Как долго я спала?

– Около десяти часов.

Поставив поднос с едой на прикроватный столик, он взбил подушки гусиного пуха и помог ей сесть в постели.

– Миссис Керр собрала тебе поесть: жареный каплун, хлеб, масло, вино.

Он поставил поднос ей на колени, укрытые одеялом, но Кэт поморщилась:

– Нет-нет, забери: я не могу есть.

Патрик Лесли придвинул кресло поближе к кровати, сел и провел крылышком каплуна у нее под носом.

– Лорд Хоум сказал, что ты совсем ничего не ешь. Так недолго и до истощения.

Кэт подняла голову, взглянула на него, и в то же мгновение глаза ее наполнились слезами. Патрик бросил кусок птицы, который все еще держал в руке, на поднос и нежно обнял ее. Ее тело напряглось, но он предпочел сделать вид, что ничего не почувствовал.

– Поплачь! Катриона, если тебе станет от этого легче, поплачь!

И в тот же миг слезы потоком покатились по ее щекам. То громадное горе, которое она загоняла так долго внутрь, вырвалось наконец наружу. Она плакала навзрыд до тех пор, пока не выбилась из сил. Когда слез уже не осталось, она лишь судорожно вздыхала, вздрагивая всем телом, и все это время Патрик заботливо и бережно обнимал жену, бормоча ей на ухо какие-то успокаивающие слова. Когда она наконец немного пришла в себя, он чуть отстранился, вынул большой шелковый платок и вытер мокрое от слез лицо, но когда поднес платок к носу, она гневно выхватила его у него из рук и воскликнула:

– Я не дитя, Гленкирк!

Он не стал спорить, но ее это не успокоило, а, напротив, взбесило:

– Нет, – покладисто согласился с ней он, – ты не дитя.

– Боже мой! Да как ты мог принять меня обратно, зная, что я люблю и всегда буду любить его!

Она схватила с подноса графин, налила себе вина, и взгляд, который бросила в этот момент на Патрика, был полон дерзости и принадлежал прежней Катрионе.

– Не стоит пить, пока не съешь что-нибудь, – рассмеялся Патрик и перехватил графин.

Потом, будто решившись на что-то, он снова позвал миссис Керр и попросил принести поднос и ему. На сей раз на подносе красовались сырые устрицы, несколько ломтиков ветчины, тушеные артишоки, хлеб, масло, яблоки, мед в сотах и кувшин красного вина.

Катриона искоса наблюдала, как Патрик жадно поглощает всю эту снедь, тогда как она буквально заставила себя съесть ломтик мяса каплуна с кусочком хлеба, намазанного маслом. Зная, какая она сладкоежка, граф положил квадратик сот на ее тарелку и искренне обрадовался, когда она с аппетитом съела мед. Допив свое вино, Кэт потянулась было к его кувшину, но он перехватил ее руку.

– Тебе будет плохо. К тому же нет ничего более неприятного, чем спать с пьяной женщиной.

Глаза ее расширились.

– Неужели ты хочешь сказать, что будешь спать в этой постели? Нет! Нет! Ты не можешь быть столь жесток, Патрик! Дай мне хоть немного времени.

Теперь наступил момент, когда Патрику Лесли пришлось сделать то, что было необходимо. Он был ошеломлен, поняв, что Ботвелл знает его жену намного лучше, чем он сам.

– Ты моя жена, Кэт, – произнес он негромко. – Хочешь ты этого или нет, любишь ты меня или нет – ничто больше не имеет значения. По закону ты принадлежишь мне, и я по-прежнему тебя очень люблю. Я жил без тебя больше двух лет, и не намерен лишать себя удовольствия овладеть твоим прекрасным телом прямо сейчас.

Произнося этот короткий монолог, Патрик не спеша раздевался, а оставшись, наконец, совершенно обнаженным, подошел к кровати и, откинув одеяло, лег. Она попыталась было вскочить, но он легко удержал ее, и медленно притянул к себе, несмотря на яростное сопротивление. Подмяв ее под себя, не размыкая кольца рук, он завладел ее губами. Они были холодны и крепко сжаты. Осторожно и нежно вынудив их раскрыться, он проник языком к ней в рот, а свободной рукой ласкал ее груди, умело высвободив из корсажа. Катриона захлебнулась на вздохе, ощутив, как ее захлестывает волна желания, и отчаянно возобновила попытки высвободиться. Она ведь не хотела Патрика Лесли! Ей нужен был только Френсис Хепберн. Даже сейчас она словно слышала его голос: «Ты создана для любви. Нет смысла отрицать это».

И как это уже случалось, тело снова предало ее, и ответило на ласки, хотя сердце вовсе не желало этого. На протяжении всего времени, что муж наслаждался ею, душа ее страдала по Ботвеллу. Гленкирк никогда раньше не занимался с ней любовью с такой нежностью, и это несколько примиряло ее с ним. Тело его ритмично двигалось, а когда он испустил стон облегчения, она сообразила, что не достигла вершины восторга. Он тоже осознал это и, выйдя из нее, но не размыкая объятий, нежно прошептал:

– Теперь поспи.

Катриона вдруг почувствовала такое облегчение в теплых руках мужа, что опять погрузилась в сон.

Они оставались в Эдинбурге еще несколько дней, до тех пор пока Патрик полностью не уверился в том, что Катриона сможет перенести поездку. Все это время он каждую ночь занимался с ней любовью, словно утверждался в своем положении мужа. Дома, в Гленкирке, они появились через неделю после одиннадцатого дня рождения Бесс Лесли. Причем недавняя именинница оказалась единственной, кто не проявил особой радости по поводу возвращения матери.

Джейми, наследнику Лесли, уже исполнилось пятнадцать лет, и он прибыл в родное гнездо из университета на каникулы. Ростом он уже догнал отца, и по тем дерзким взглядам, которые бросали на него девушки-служанки, Катриона поняла, что сын уже успел познать прелести любви. Мысль эта несколько ошеломила ее: ведь ей самой всего тридцать один! Когда она обняла его, он погладил ее короткие волосы и спросил:

– А где твои роскошные локоны, мама?

– Я отдала их королю, – ответила она просто.

Он увидел боль в ее глазах, которую она пыталась скрыть, и прошептал:

– Не огорчайся, мама. Мы все любим тебя и рады, что ты вернулась домой.

Колин и Робби прыгали и кружились вокруг матери, словно щенки, в отличие от шестилетней Аманды и пятилетней Мораг, которые выглядели очень смущенными. Через пару дней, однако, Катрионе удалось их разговорить, скованность исчезла, и отношения стали понемногу налаживаться. Одна лишь Бесс по-прежнему держалась с ней отчужденно.

– Да она просто ревнует! – весело заметила Мег. – Это очень тяжелое испытание для Бесс. Она обожает Патрика, и до сих пор основное внимание он уделял именно ей, но тут в доме появляешься ты, молодая, красивая, – и он проводит почти все время с тобой.

Когда стало ясно, что ночные труды Патрика не прошли напрасно и ей в очередной раз предстоит стать матерью, несчастная графиня случайно услышала разговор Бесс со старшим братом.

– По-моему, это отвратительно, – в гневе заявила девочка, – да еще в ее возрасте! И это после того, что она устроила отцу, сбежав с этим Ботвеллом.

Раздался звук пощечины, а следом – визг:

– Ты ударил меня, Джейми. Ты ударил меня!

– Да, – послышался спокойный голос. – И, мисс ревнивица, получишь еще, если когда-нибудь вздумаешь говорить о маме подобным образом. Мы не знаем, что произошло между родителями, но я знаю, что мама вернулась домой только потому, что любит нас.

– Откуда тебе это известно? – с усмешкой спросила Бесс.

– Узнал случайно. Джон Лесли из Роутсов, мы вместе учимся, как-то подслушал, как его отец говорил дяде, будто Гленкирк получил свою жену обратно только потому, что король пригрозил разорить всех наших родственников, если она не уйдет от Ботвелла.

– Какой благородный поступок! – восхитилась Бесс.

– Ты сущая дура, сестричка, – жестоко высмеял ее Джейми. – Мама отказала королю в… притязаниях, и он таким образом наказал ее – пригрозил разорить всех нас, если не оставит Ботвелла.

– Почему же тогда она зачала от отца, если не любит?

– Насколько я понимаю, чтобы наладить мир в семье. Наша мама достойна уважения, заруби себе это на носу.

Катриону очень удивило услышанное. Оказывается, в Гленкирке знали гораздо больше, чем ей бы хотелось. Ей было ясно, что сердитые рассуждения дочери взялись не на пустом месте, а отражали высказывания взрослых. Догадавшись, откуда они могут исходить, она попыталась исправить ситуацию.

Когда Катриона попросила убежища у лорда Ботвелла, ее преданная служанка так и не узнала истинной причины ее поступка. По возвращении Эллен в Гленкирк вечно занятые другими делами Салли и Люси Керр тут же сплавили ей маленькую Бесс. Месяц проходил за месяцем, о Катрионе ничего не было слышно, и недоумение верной служанки сменилось гневом, который она необдуманно и позволила себе выразить в присутствии восприимчивой Бесс. С возвращением графини Гленкирк Эллен вернулась к своим прямым обязанностям, и это лишь добавило горечи бедной Бесс, посчитавшей себя всеми забытой.

Катриона видела, как Бесс скучает по Эллен, и хотя служанка по-прежнему много для нее значила, ее порой чрезмерная забота и опека начинали раздражать. Похоже, Эллен считала, что после столь ужасного поступка Катриона должна благодарить судьбу за то, что Патрик принял ее обратно. Кэт поняла, что ситуация требует разрешения, и решила доверительно, без упреков, поговорить с верной служанкой.

– Элли, мне нужна твоя помощь с Бесс. Ей сейчас требуется опытная рука, а ты присматривала за ней, когда меня не было. Вот я и хочу, чтобы ты и впредь была при ней, тем более что она так тебя любит.

– Я сделаю так, как вы желаете, но кто же будет заботиться о вас, мадам? Особенно в вашем нынешнем положении.

– Элли, ты стареешь и глупеешь. Ведь это далеко не первый мой ребенок. Без помощи мне, конечно, не обойтись, но, полагаю, твоя племянница Сюзан отлично справится.

– Да-а, – растерянно протянула Эллен. – Она, конечно, не какая-то там вертихвостка, будет выполнять свои обязанности хорошо, но не лучше ли ей прислуживать госпоже Бесс?

– Нет, в этом возрасте дочь будет лучше ладить с тобой. Я ведь помню, как ты была добра ко мне, – но если ты против, что ж…

Эллен решила, и Катриона была уверена в этом, что теперь ее хозяйкой станет Бесс. Куда проще прислуживать молоденькой девушке, чем Катрионе, которую служанка порой уже не понимала. Снова преисполнившись собственной значимости, Эллен взяла на себя заботу о Бесс и перестала при ней высказываться о матери.

Графиня взяла себе за правило в равной степени уделять время всем своим дочерям. Аманда и Мораг вскоре перестали робеть перед ней, и это безмерно радовало. Бесс все еще относилась к ней настороженно, но тоже стала куда дружелюбнее и даже порой принимала участие в играх, которые Катриона затевала с младшими дочерьми.

Через восемь месяцев после возвращения к Патрику Лесли у Катрионы начались роды.

– Что-то слишком быстро, – обеспокоенно заметил граф в разговоре с матерью.

– Напротив. Удивительно, что это не произошло месяц назад, – успокоила сына Мег. – К ночи в этом доме будет по меньшей мере на двух Лесли больше. Катриона носит близнецов, а такие роды очень часто происходят раньше срока. Так было у твоей бабушки, моей матери, и у прабабушки. У всех в нашей семье.

Вдовствующая графиня оказалась права: 1 мая 1594 года, еще до того как солнце успело опуститься за горизонт, Катриона произвела на свет сына и дочь. Мальчик был крещен Иэном, а девочка – Джейн. Патрик был счастлив узнать, что по воле его жены дети получили имена их бабки и деда по отцу. Перед тем как уснуть, Катриона подержала новорожденных на руках, а потом тихо, но твердо заявила, что выкармливать грудью их не будет. Для близнецов быстро нашли кормилиц.

В середине июня в Гленкирк с деловым визитом прибыл банкир семьи Лесли – Бенджамин Кира, и в результате их беседы Патрику пришлось отправиться в Лондон. Решив, что Катриона тоже захочет развеяться, он предложил ей поехать вместе с ним, но она отказалась.

– Но меня не будет до следующей весны, дорогая. Мы так мало были вместе.

– Нет, Патрик, я не могу. Ты обещал ему, что, перед тем как он покинет Шотландию, мы встретимся. А если я буду с тобой в Англии, то никогда его больше не увижу.

Граф решил не настаивать, хотя не мог не признаться самому себе, как огорчил его ее отказ. Он очень надеялся, что рождение детей сблизит их, поможет ей забыть пограничного лорда, но, увы, этого не произошло. 15 августа Патрик Лесли отправился в Лондон.

Ровно через месяц графиня Гленкирк вдруг получила приглашение от Джорджа Гордона, могущественного графа Хантли, посетить их родовое имение. Ходили слухи, что Ботвелл сейчас находится где-то там, на севере, и если они имели под собой какое-то основание, Катриона знала, кого увидит у Гордонов.

Через два дня графиня Гленкирк верхом выехала из замка и направила коня в Хантли.

Глава 35

Перемирие между Джеймсом Стюартом и его кузеном Френсисом Хепберном не продержалось долго. Хоть король и подписал 14 августа 1593 года соглашение, в котором говорилось, что его кузен прощен, как и его благородные сторонники, а все имущество, поместья, титулы и почетные звания возвращены, вскоре он почувствовал искушение взять свое слово назад. На состоявшейся 8 сентября в Стирлинге сессии парламента он попытался изменить обещания, данные в августе, а 22 сентября огласил указ, в котором запретил своему кузену и его сторонникам приближаться к нему ближе чем на десять миль. Нарушение этого предписания приравнивалось к государственной измене. Влияние Мейтленда не ослабевало.

Перчатка, брошенная королем, была, разумеется, поднята Ботвеллом и его вооруженными друзьями. В начале октября они собрались на окраине города Литлингоу, когда там находился король, а 22 октября Ботвелл был вызван на заседание Высшего совета, чтобы отвечать на обвинение в государственной измене. Отказавшись явиться на слушание, исход которого был ясен, Ботвелл подвергся осуждению. На несколько месяцев все затихло, но весной 1594 года Джеймс объявил сбор своему воинству, надеясь захватить кузена и подвергнуть королевскому правосудию. Внезапно Ботвелл появился со значительными силами своих приверженцев на окраине городка Лит, чтобы сражаться, по его словам, с испанцами, о скорой высадке которых ходили слухи, но истинной причиной его действий была демонстрация силы. Он все же надеялся убедить своего кузена решить дело полюбовно, без кровопролития.

Джеймс двинул свои силы из Эдинбурга на Лит, тогда как Ботвелл спокойно отошел к Далкиту, как будто вовсе не его преследовали. Джеймсу пришлось вернуться в Эдинбург, проиграв при этом своему кузену еще одно очко. Пограничный лорд после этого проскользнул через границу в Англию, где и жил тихо и спокойно до тех пор, пока королева Елизавета не была вынуждена признать его пребывание на своей территории и выслать.

Френсису Хепберну теперь надлежало решить, что делать: либо сдаться Джеймсу, либо примкнуть к северным графам. Понимая, что ему придется, возможно, покинуть Шотландию, он отправился на север, чтобы попытаться встретиться с Катрионой. Больше никого у него не осталось. Геркулес был схвачен и повешен еще в прошлом злополучном феврале. Маргарет Дуглас и дети вели себя так, словно его вообще не существовало на свете. Но захочет ли видеть его Катриона Лесли?

Катриона чувствовала, что у Хантли ее ждет Ботвелл, поэтому позвала дочерей и, прежде чем уехать, пообещала:

– Я скоро вернусь, мои милые, и больше уже никогда не расстанусь с вами.

Когда Аманда и Мораг убежали играть, Бесс, которой уже исполнилось двенадцать лет, негромко спросила:

– А лорд Ботвелл тоже приедет в Хантли, мама?

Первой реакцией Катрионы было ответить дочери, что это не ее дело, но, подумав, она приобняла Бесс, которая уже начала превращаться из девочки в девушку, и доверительно сказала:

– Мне думается, да, но ты не должна на меня сердиться. Если это и произойдет, то с разрешения твоего отца. Однажды ты тоже полюбишь, и тогда, возможно, поймешь свою мать.

– Я не буду любить никого, кроме законного супруга! – заявила Бесс.

Катриона улыбнулась и прижала дочь к себе.

– Как это замечательно – быть такой юной и уверенной, моя дорогая! Надеюсь, в мое отсутствие ты будешь помогать бабушке и присматривать за своими сестрами и малышами.

Бесс Лесли на мгновение взглянула на мать и вдруг обхватила ее руками:

– Ты ведь вернешься? Не оставишь нас навсегда одних?

– Нет, дитя мое, никогда! – преодолевая комок в горле, пообещала Кэт. – Я люблю вас и обязательно вернусь. Не бойся, родная!

Перед отъездом с невесткой захотела поговорить Маргарет Лесли.

– Я знаю, что мой сын обошелся с тобой ужасно и жестоко, так что не могу тебе препятствовать попрощаться с Френсисом Хепберном. Но когда вернешься в Гленкирк, ты опять должна стать доброй женой для Патрика. Он уже достаточно наказан.

И вот теперь, трясясь в седле, графиня Гленкирк скакала по холмам, за которыми располагались земли Хантли. Эллен хотела было ехать вместе с ней. Мол, Сюзан может не справиться, поскольку еще не имеет опыта, – но Катрионе удалось убедить ее остаться с Бесс, которая якобы куда больше нуждается в помощи. Истина же заключалась в том, что она не хотела, чтобы старая служанка присутствовала при ее встрече с лордом Ботвеллом. Что касается Сюзан, то Кэт надеялась на ее скромность и преданность своей хозяйке.

Наконец на горизонте показались башни замка Хантли, и сердце Катрионы пустилось вскачь.

– Полагаю, вы не захотите, чтобы мы остались, – неодобрительно заметил Конелл, сопровождавший со своими людьми графиню.

– Нет, мне в этом доме не требуется защита, ведь моя бабушка была из Гордонов.

– Я не их имел в виду, – буркнул Конелл.

Кэт рассмеялась.

– Ты говоришь о лорде Ботвелле? Это скорее его нужно защищать от меня!

Конелл помимо воли не смог удержаться от смеха. Он уже давно потерял всякую надежду понять своих господ, а если и пытался, то приходил в замешательство.

Конские копыта зацокали по внутреннему двору замка Хантли, где гостей уже ждал хозяин, Джордж Гордон, со своей прелестной женой, француженкой Генриеттой. Спешившись, Катриона тепло приветствовала их, но глаза ее безостановочно шарили по всему пространству двора. Лорд Гордон рассмеялся.

– Он приехал всего два часа назад, Кэт, и пожелал прежде всего принять ванну. Не думаю, что он уже готов к встрече с тобой.

И тут она увидела его на верхней ступени лестницы. Несколько мгновений они смотрели друг на друга словно завороженные, потом Катриона сделала несколько шагов вперед, но тут ноги отказались служить ей. Уже в следующее мгновение он был возле нее: сильные руки держали, а темно-голубые глаза буквально пожирали. Она обхватила его за шею, когда он склонил голову и завладел ее губами. Все, что их окружало, – двор замка, лошади, слуги, Гордоны, – потеряло свои очертания, расплылось и исчезло, а они растворились друг в друге. Жадно, страстно их губы требовали друг друга, не чувствуя насыщения.

Чары этого момента были разрушены Генриеттой Гордон. Повернувшись к мужу, она удивленно воскликнула:

– Но, Джордж, почему ты не сказал, что леди Лесли и лорд Ботвелл… знакомы? Я ведь отвела им апартаменты в противоположных концах замка.

Френсис Хепберн оторвался от Катрионы, и они оба зашлись в искреннем смехе.

– Ох, Джордж, – поддразнила хозяина замка графиня Гленкирк, – как это вы упустили из виду такую мелочь?

Хантли выглядел удрученным. Ботвелл, поставив Катриону на ноги, спросил:

– Похоже, теперь ты можешь держаться на ногах, дорогая?

– Да, Френсис, все в порядке.

Пограничный лорд повернулся к миниатюрной хозяйке замка и, взяв в свою широкую ладонь ее пухлую ручку, улыбнулся с высоты своего внушительного роста.

– И какие же из этих апартаментов больше, Риетта?

– Конечно, те, что предназначены для леди Лесли. Ведь у женщины всегда и одежды больше, и других необходимых вещей…

Графиня Хантли была совершенно обескуражена.

– В таком случае, – серьезно предложил лорд Ботвелл, – не будете ли вы столь любезны распорядиться, чтобы мои вещи перенесли в апартаменты леди? Ведь нам понадобится всего одна кровать. – Повернувшись к хозяину замка, он добавил: – Джордж, прошу нас извинить, но мы исчезнем до ужина. Я не видел миледи больше года, а нам так много надо рассказать друг другу! Надеюсь, вы поймете…

Приобняв Катриону за талию, он повел ее наверх, в глубь замка.

Генриетта Гордон смотрела на мужа, которого, похоже, забавляла эта ситуация, с таким возмущенным видом, что ему пришлось поведать ей все перипетии трагической истории Ботвелла и Катрионы. Когда рассказ подошел к концу, хорошенькая графиня Хантли едва не расплакалась и возмущенно воскликнула:

– Ох, Джордж! Этот Джеймс Стюарт… – il est un cochon![9]

С этого момента она стала верной союзницей опального графа и бедной леди.

Ботвелл около часа терпеливо ждал возможности остаться с Катрионой наедине, но не давали слуги, которые переносили его вещи. Расписанная цветами фарфоровая ванна привела Кэт в восторг. Слуги наполнили ее горячей водой, Сюзан разыскала среди вещей хозяйки душистое мыло, пахнущее гиацинтами, и принялась выпроваживать из комнаты посторонних. Когда она повернулась к Ботвеллу, намереваясь выгнать и его, он обхватил ее за талию.

– Ты ведь не Эллен, правда? Слишком юна.

– Нет-нет, сэр! – Под его взглядом щеки девушки запылали румянцем. – Я Сюзан, ее племянница, а моя тетушка приглядывает теперь за молодой мисс.

– Очень хорошо, Сюзан, – доброжелательно произнес Ботвелл. – Теперь ты можешь удалиться в комнату для слуг, хорошенько отдохнуть и поесть. А если кто-нибудь позволит себе обидеть тебя, то будет иметь дело со мной, так ему и скажи.

– Но, сэр, я должна помочь миледи принять ванну!

Мягко, но настойчиво Ботвелл подтолкнул девушку к двери.

– Я сделаю это сам, не в первый раз. И запомни: тебе не следует сюда приходить, пока тебя не позовут.

Он запер за ней дверь и повернулся к Кэт, совершенно обессилевшей от сдерживаемого смеха.

– Ах, Ботвелл, ну ты и проказник! Она же будет рассказывать об этом всю свою жизнь!

– Ваша ванна готова, мадам, так что милости прошу.

– Помоги мне.

Кэт повернулась к нему спиной, и его пальцы заскользили по длинному ряду маленьких серебряных пуговиц, расстегивая одну за другой. Ее удивило, что у него дрожат руки. Наконец он справился, и она спустила свое бархатное платье для верховой езды с плеч, позволила ему упасть, и вышла из него, оставшись в шелковой нижней сорочке с глубоким вырезом, шелковых нижних юбках и кружевных чулках с подвязками. Она сама сняла сорочку, предоставив ему расстегивать корсет. Обнаженная до пояса, она посмотрела на любимого, и этот взгляд был полон неприкрытого желания.

– Продолжай… – попросил он хрипло.

Позволив своим нижним юбкам соскользнуть по крутым бедрам вниз, она грациозно выступила из них, представ перед ним обнаженной, в одних лишь кружевных вязаных чулках и розовых подвязках. Граф со стоном отвернулся, а она, улыбнувшись, быстро избавилась от чулок и шагнула в воду. Обнаружив, что она уже удобно устроилась в ванне, Френсис сел рядом, заметив:

– Ты способна соблазнить и целую толпу ангелов!

– Должно быть, ты очень соскучился, если так быстро возбудился. Я польщена.

Он мрачно взглянул на нее.

– Сказать по правде, все было как раз наоборот: я задирал каждую юбку, до которой мог дотянуться, пытаясь потушить тот огонь, что ты разожгла в моем сердце, но всякий раз терпел неудачу. Я никогда не переставал ни любить тебя, ни нуждаться в тебе, и не думаю, что это когда-нибудь случится.

– Ох, Френсис, – вздохнула Катриона. – Я безумно страдала все эти долгие месяцы. И тоже никогда не перестану любить тебя.

– Да, – произнес он с горечью, – но все же подарила мужу еще двоих детей!

Кэт рассмеялась, и смех ее серебряным колокольчиком прозвенел в тишине комнаты.

– Ох, Ботвелл, какой же ты глупый! Считать разучился? Это ведь твои дети!

Френсис едва не лишился дара речи.

– Ты… уверена, Кэт?

– Представь себе, да! О, мой милый, подумай, не странно ли, что я, мать шестерых детей, не забеременела от тебя, у которого тоже есть дети? – Он кивнул, соглашаясь, и она продолжила: – Все женщины нашей семьи знают секрет, как предотвратить зачатие. Его привезла моя мать с Востока. Когда король не позволил мне получить развод, я знала, что не дам ему в руки оружие, которое можно было бы использовать против нас. Когда он потребовал, чтобы мы расстались, я поняла, что не смогу жить дальше, если у меня ничего от тебя не останется. И хотя к Гленкирку я вернулась уже больше месяца беременной, он считает, что близнецы – от него, потому что не ждал ни секунды, чтобы осуществить свои права супруга. Да и мать заверила его, что в их семье близнецы всегда появлялись чуть раньше срока.

– И как ты назвала их?

– Иэн и Джейн.

– Это в честь моих родителей?

– Да, но Гленкирк думает, что в честь его бабки и деда по отцовской линии.

– А на кого они похожи?

Серебряный колокольчик смеха снова прозвенел в комнате.

– Френсис! Они же совсем еще крохи! Пятимесячные младенцы! – Граф понурился, и, улыбнувшись, она сказала: – Ну хорошо. Твой сын голубоглазый, с золотисто-каштановыми волосами, вполне смышленый, могу тебя заверить, и очень требовательный. Его сестренка тоже голубоглазая, но светловолосая, скорее рыженькая, и очень бойкая. Кормилица и вся прислуга обожают их, да они и правда очаровашки.

Именно такие слова графу и хотелось услышать, и взгляд его затуманился. Катриона почувствовала, как у нее перехватило горло, и мысленно в который уже раз осыпала своего кузена короля проклятиями. Чтобы не расплакаться, она попросила:

– Подай мне мыло.

Пока она мылась, он молча наблюдал за ней, а когда поднялась и переступила через бортик ванны, тут же завернул ее в полотенце и принялся нежно вытирать, доставляя ей неимоверное наслаждение легкими прикосновениями.

Похоже, ему стоило огромного труда сохранять самообладание, которым он всегда так гордился, да и сама она хотела его, как никогда. Кэт, повернувшись, обвила его шею руками и горячо прошептала:

– А теперь, Френсис, возьми меня, прямо сейчас! Я больше года ждала этого момента, так что не сдерживай себя.

Оторвавшись от него, она медленно прошествовала через всю комнату и забралась в стоявшую на постаменте огромную постель с перинами и кружевными простынями.

– Похоже, Гленкирк недостаточно любил тебя, дорогая, раз ты так нетерпелива, – заметил граф, освобождаясь от одежды.

– Гленкирк не упускал ни единой возможности взять меня, и хотя мое тело отвечало на его ласки, я никогда не взлетала на вершину блаженства, как с тобой, Френсис. Ох, милорд, как же я жажду тебя!

Она протянула к нему руки, не в силах больше ждать ни секунды.

Они тесно прижались друг к другу в теплых объятиях почти невесомой перины. Его руки тут же пустились в путешествие по ее зрелому жаждущему телу: обвели совершенные округлости грудей, чуть надавив на вершинки сосков, погладили округлый живот, упругие трепещущие бедра и, наконец, добрались до повлажневшего тайного местечка. Ее дыхание стало прерывистым, из груди вырывались сладострастные стоны. И вдруг все изменилось: она, вывернувшись из его рук, оттолкнула, опрокинув спиной на подушки, и пустилась в свое путешествие сверху вниз по его телу, только губами приводя его в неистовое возбуждение. Ее нежные, как лепестки, губы легонько касались самых чувствительных местечек, опускаясь все ниже и ниже, пока не достигли восставшей мужской плоти. Обхватив бархатистый стержень ладошкой, она лизнула пульсирующую головку, затем, обхватив ее целиком мягкой влажностью рта, на мгновение втянула в себя. Все тело графа дернулось, изо рта вырвался хриплый крик, и она, испугавшись, отпрянула.

– Я сделала тебе больной? Прости. Мне лишь хотелось попробовать тебя на вкус, любовь моя.

Ботвелл уложил ее на спину и, пожирая взглядом, прохрипел:

– И каков же я?

– Соленый, – смущенно выдавила Кэт.

Усмехнувшись, он раздвинул ей колени, устроился между ног и, обхватив ладонями круглые ягодицы, притянул ее пушистым холмиком к своему лицу. Она вскрикнула – ощущение оказалось невыносимо острым. Ей давно хотелось, чтобы он сделал с ней это, но было стыдно признаться: ведь это не совсем правильно.

– Сладкая! Сладкая! – услышала она его шепот. – Боже, какая же ты сладкая, любовь моя!

Она чувствовала, как ускользает в какой-то волшебный сверкающий мир, где исполняются самые сокровенные желания, куда не получалось попасть с тех пор, как они расстались. Когда нежная сладостная боль стала разливаться по низу ее живота, а напряженная плоть нашла нужное местечко и стала мучительно медленно проникать в нее, Кэт не смогла сдержать крика счастья.

Взлетев на вершину блаженства, любовники впали в глубокий сон, не размыкая объятий и переплетя тела. Проснулась она неожиданно, словно почувствовала, что он не спит и смотрит на нее. Катриона улыбнулась и нежно погладила любимого по щеке, а он перехватил ее руку и нежно поцеловал ладонь, потом запястье. Их взоры встретились, и она затрепетала от силы охвативших чувств. Осознание глубины их любви, невозможности существовать друг без друга даже испугало ее.

Приподнявшись на локте, он перебирал ее локоны цвета темного золота.

– Что случилось с твоими чудесными волосами?

Кэт поведала ему историю своей встречи с королем, и он, удивленный и восхищенный, покачал головой.

– Ты посмела надерзить Джейми? Представляю, как его это оскорбило! – Он обнял ее одной рукой, притянул ее к груди и с чувством признался: – Боже мой, если бы не ты, я бы не выжил. Как же мне было трудно! Что нам делать?

– Я не хочу думать об этом, Френсис, во всяком случае, не сегодня, пока мы вместе.

– Как долго мы сможем наслаждаться нашим счастьем?

– Все время, пока ты в Хантли. Гленкирк до весны пробудет в Англии.

– Это великолепно! – пробормотал Ботвелл. – Но, думается, пообещав мне встречу с тобой, он не имел в виду, что мы будем вместе так долго.

Глаза пограничного лорда блеснули весельем.

– Я поступлю так, как пожелаю, Ботвелл! Будь у меня уверенность, что семьи Лесли не коснется гнев Джейми, я сегодня же отправилась бы во Францию вместе с тобой! И король, и Гленкирк знают это. К сожалению, я связана по рукам и ногам: с тех пор как я вернулась, они все так и вьются вокруг меня. Мой дядюшка, старый граф Сайтен, умер два года назад, но его вдова на каждом углу бубнит, что мое бесстыдное поведение осложняет положение ее драгоценного графа Чарлза, который женат на сестре Гленкирка Джанет. Когда я сказала матери правду о причине разрыва с Патриком, она не только не поддержала меня, но еще и отчитала: мол, не оценила великой чести, оказанной Джеймсом Стюартом. Она, не знавшая других мужчин, кроме моего отца, соловьем разливалась о высокой «чести» стать королевской любовницей! Тошнит меня от них, но именно я должна принести в жертву свое счастье ради их благополучия. Но я не пожертвую этими последними днями, часами с тобой. Я знаю, что, после того как ты покинешь Шотландию, мы никогда уже не увидимся. Я чувствую это! Судьба обрекла нас на разлуку, но все время до нее я проведу с тобой!

Его руки сомкнулись вокруг нее.

– Чем я заслужил такую любовь, моя милая Катриона Майри?

Часы на каминной полке пробили пять раз, и она воскликнула:

– Господи боже! Мы ведь опаздываем к обеду. Что подумают Гордоны!

Кэт дернула шнурок звонка и, высвободившись из объятий Ботвелла, встала с кровати.

У него перехватило дыхание от совершенства ее тела. После того как она лишилась длинных волос, открылась великолепная линия шеи и спины. Ботвелл знал множество красавиц, но ни одна из них не могла соперничать с ней. Он не хвалился успехами у женщин, но был чертовски горд, что самая лучшая из них любит его.

На звонок явилась Сюзан, из скромности поставила ширму, за которой принялась помогать одеваться своей госпоже. Приставленный к Ботвеллу слуга тоже кинулся прикрывать интимные части хозяина, когда тот поднялся с разворошенной постели, но по горящим щекам служанки понял, что опоздал с этим. Не в силах устоять перед искушением, Ботвелл подмигнул девушке, и та чуть не рухнула в обморок.

– Черт бы тебя побрал, Френсис! Прекрати дразнить Сюзан! У нее аж пальцы онемели от страха. Нет, дитя мое, не это, дай подвеску!

Ботвелл облачился в килт, и Катриона, оглядев его с ног до головы, не преминула отметить:

– Что за дьявольщина! Да у тебя, оказывается, самые красивые ноги из тех, что мне приходилось видеть в килте.

Он плутовато улыбнулся.

– А у вас, мадам, зато самые красивые… – Увидев ее предостерегающий взгляд, он замолчал, а потом все же закончил: – Да-да, моя дорогая, именно они!

Не удержавшись от смеха, Катриона воскликнула:

– Ты совершенно невозможен! Проводи лучше меня вниз, а то я умру от голода.

Они спустились из отведенных им апартаментов в главный зал замка, где их уже ждали хозяева. Граф Хантли был уверен, что Ботвелл и Катриона не захотят, чтобы их видели вместе, поэтому к обеду никого больше не приглашали.

Джордж Гордон, которого знали под забавным прозвищем Северный Петух, состоял в родстве с королем. Катриона встречалась с ним при дворе, в то время как свою жену он мудро держал подальше от короля. Миниатюрная Генриетта Гордон, с мягкими волосами цвета желтого нарцисса и огромными золотисто-карими глазами, будучи элегантной и образованной, очаровала Катриону своими манерами и добрым сердцем, и очень быстро они стали подругами. Зная, что Ботвелл проведет с ними всю зиму, она упросила Катриону остаться в замке до весны. Выяснив, что ее дочери остались в Гленкирке, Генриетта пригласила их в Хантли на Рождество и Двенадцатую ночь. Когда Катриона выразила сомнение по поводу Мег, которая оставалась на праздники в одиночестве, хозяйка Хантли сказала, что пригласит также и ее.

Итак, было решено, что Бесс, Аманда и Мораг приедут на праздники к Катрионе, а Мег отправится в усадьбу Форбс к своему младшему сыну Майклу и его жене Изабелле, ей нечасто удавалось встречаться с ними, так что она решила воспользоваться этой прекрасной возможностью. Имелось, однако, и некоторое осложнение: близнецов тоже придется забрать в Хантли, поскольку Мег не хотела оставлять их в Гленкирке только со слугами.

Ботвелл пришел в неописуемый восторг:

– Какое счастье! Я увижу наших детей!

– Ты ни в коем случае не должен признавать свое отцовство, – предупредила Катриона. – Все вокруг уверены, что их отец – Патрик Лесли. И я никому не позволю – даже тебе – ставить их будущее под угрозу.

Катриона открылась для Френсиса с новой стороны – мать, яростно оберегающая своих детей. Он обнял ее за плечи и невесело произнес:

– Судьба обошлась с нами не больно-то ласково, правда?

– Но сейчас мы вместе, и это уже счастье.

Невысказанные вопросы: «Как долго?» и «Сколько еще?» – повисли в воздухе, но ни Катриона, ни Френсис не могли, да и не хотели, отвечать на них.

Пока их окружала полыхавшая багровыми красками осень, они пользовались гостеприимством Гордонов. Нашлось спокойное местечко, где они могли спокойно провести последние месяцы вместе, на какой-то краткий миг позабыть об общественном скандале, заварившемся вокруг Френсиса Стюарта-Хепберна, и маленькой личной сваре, касавшейся только их двоих. Они были готовы достойно встретить все, что им сулило будущее, но пока наслаждались своим счастьем.

Глава 36

Зеленый с золотом сентябрь уступил место дождливому, радужному октябрю. Деревья, окружавшие Хантли, по утрам уже одевались инеем. Ноябрь стал удивительным контрастом прелести предшествующих месяцев своими серо-коричневыми тонами. Первый снег выпал поздно, в ночь на Святого Фому, и в тот же день приехали дети Лесли.

У старшей дочери была теперь своя серая кобыла, остальные дети и сопровождающие их слуги прибыли в каретах, под охраной Конелла и полусотни вооруженных всадников. Двенадцатилетняя Бесс изо всех сил старалась выглядеть взрослой девушкой. На ней был элегантный костюм для верховой езды из алого бархата, плащ, отороченный собольим мехом, темные, аккуратно заплетенные и уложенные волосы прикрывала маленькая шляпка.

Катриона еще ни разу не видела свою старшую дочь с такой прической.

– Да она просто trés chic[10], – пробормотала Генриетта.

– И при этом еще молода, – добавила Катриона, с трудом проглотив комок в горле.

– Она не одобряет твое поведение, – усмехнулась хозяйка Хантли, прикрывая лицо пухлой ручкой, унизанной кольцами. – Эти юные девицы такие нетерпимые.

– Да уж, – невесело улыбнулась Катриона, кивая, – я была такая же в ее возрасте. Бедная Бесс! Ей нравится Френсис, и она ничего не может с этим поделать, но она любит своего отца и, будучи ему верна, переживает из-за того, что так любезна с Ботвеллом. Она не может понять, почему я больше не люблю ее отца, а я не осмеливаюсь сказать ей всю правду, так что мне приходится избегать ее вопросов, отчего она страдает и недоумевает еще больше.

– Ей было бы еще хуже, знай она правду, дорогая подруга. Ладно, Кэт, не переживай. Пойдем лучше встретим твоих детей.

Серьезное юное лицо Бесс осветилось счастьем, когда она увидела мать. Забыв про всякое достоинство, она буквально свалилась из седла ей на руки.

– Мама!

Катриона прижала девочку к себе, затем, разжав объятия, напомнила:

– Бесс, где твои хорошие манеры? Леди и лорда Гордон, а также лорда Ботвелла следует приветствовать реверансом.

Порозовев от смущения, девочка повернулась к взрослым и присела в изящном реверансе. Генриетта Гордон расцеловала девочку в обе щеки, лорд Гордон тоже пробормотал что-то приличествующее случаю, но потом вперед выступил лорд Ботвелл, взял своей широкой ладонью ее тонкую ручку, поднес к губам и поцеловал.

– Я счастлив снова видеть вас, леди Элизабет.

При этом его голубые глаза так озорно сверкнули, что Бесс подумала: «Черт возьми, он не должен мне нравиться – но ведь нравится же!»

Образ мужчины, который очаровал ее мать, навсегда запечатлелся в памяти.

Аманда и Мораг Лесли, выбравшись из кареты, присели в прелестных в своей неуклюжести реверансах перед хозяевами замка, Катриона расцеловала дочерей.

Наконец из второй кареты выбрались сестры Керр с близнецами на руках.

– А это мои самые маленькие! – воскликнула графиня Гленкирк.

Приподняв уголок одеяльца, в которое была завернута маленькая Джейн, Кэт продемонстрировала крошечное личико с каштановыми кудрями, выбившимися из-под обшитого кружевами чепчика, и темными ресницами, опущенными на розовые щечки. Малышка крепко спала. Зато глазки Иэна были широко открыты, и Катриону поразило столь знакомое ей выражение его темно-голубых глаз.

– Что, проснулся, милый? – промурлыкала она ребенку, забирая сверток у Салли. – Как вам мой младшенький? Madame et monsieurs. Je presente le seigneur Ian Lesli. – Она повернулась к Ботвеллу: – Иди подержи его, а я возьму у Люси Джейн. – Она быстро передала ему ребенка, а заметив его растерянность, улыбнулась: – Боже, Френсис! Он же не мокрый и не кусается. Смотри, не урони! – Забрав малышку у Люси, Кэт предложила: – Давайте зайдем в дом. Здесь все-таки слишком свежо для малышей.

Френсис Хепберн, все еще чувствовавший себя не в своей тарелке, последовал за ней. Какая умница Катриона! Придумала как, не вызвав подозрений, дать ему возможность подержать на руках сына. Оказавшись в главном зале замка, Ботвелл присел у огня и пристроил малыша на колени.

– Ну здравствуй, Иэн, здравствуй, сын!

Ребенок серьезно посмотрел на него, а потом вдруг вцепился пухлой ручонкой в волосы и весьма ощутимо дернул.

– Ооооууу, – взревел граф Ботвелл, но разлившаяся по лицу младенца улыбка обратила гнев в радость. – Да ты сущий дьяволенок!

Услышав его довольный смех, Катриона поняла, что Френсис очарован сыном, но все же негромко сказала:

– Сейчас лучше отдать его няне.

Он немедленно повиновался, и Кэт поинтересовалась:

– Не хотите взглянуть на его сестренку, милорд?

Джейн уже проснулась, и Ботвелл улыбнулся малышке. К его восторгу, девочка ему робко ответила, и он заметил:

– Она немного похожа на тебя.

– Да, – согласилась Катриона, – только рыженькая. Мег сказала, что такие волосы у всех Стюартов, но и среди Лесли тоже встречаются.

Еще несколько мгновений Ботвелл жадно вглядывался в лица двух своих отпрысков и в глубине души проклинал Джеймса Стюарта за то, что эти малыши будут расти под фамилией Лесли, и никогда не узнают о своем настоящем отце.

Френсис отчаянно хотел детей от Кэт, поэтому наблюдал, как сестры Керр уносят близнецов в детские комнаты Гордонов, едва сдерживая слезы.

Рождество выдалось холодным и серым. Ботвелл не имел приверженности к какой-то одной церкви и примыкал то к старой, то к новой в зависимости от политической целесообразности, поэтому отправился вместе с Гордонами на католическую мессу. Преклонив колени вместе с любовницей на холодном полу домовой церкви, он снова и снова задавался вопросом, ради чего ведется борьба за то, каким образом молиться Богу. Неужели Всевышнего, если он действительно существует, это как-то заботит?

Взглянув на одухотворенное лицо Катрионы, он пересмотрел свое мнение: да, Бог есть. В следующее мгновение ему пришла в голову и вовсе крамольная мысль: Бог, похоже, принял сторону короля, – хотя почему – было недоступно пониманию Френсиса. Кажется, у него просто не очень хороший вкус.

В Шотландии Новый год и Двенадцатая ночь были самыми веселыми праздниками зимы. В новогодний сочельник устраивалось грандиозное застолье, над угощением для которого повара трудились трое суток. Утро 31 декабря выдалось холодным, но ясным, и Катриона с Френсисом отправились на конную прогулку.

Вернувшись к вечеру, они обнаружили, что конюшни пусты. Все: от самого лорда до последнего мальчишки-конюха – отправились собирать хворост для сегодняшнего полуночного костра. И Катриона, и Френсис прекрасно умели обходиться с лошадьми, так что расседлали и вычистили их сами, потом завели в стойла, не ведая о том, что сверху, с чердака, за ними наблюдает Бесс.

После того как мать с Ботвеллом уехала этим утром, Бесс тоже решила прогуляться верхом, но очень скоро озябла, а вернувшись в замок, обнаружила, что ни одного конюха нет. Бесс завела свою кобылу в денник, сама расседлала ее, вычистила щеткой и накормила. Затем девочке стало любопытно, что можно увидеть с чердака, и она поднялась по лестнице. В ясный день из Гленкирка можно было любоваться озерами и башнями замка Сайтен, а отсюда она не увидела ничего, кроме ближних холмов, и, разочарованная, уже собиралась спуститься вниз, когда увидела, как ее мать и лорд Ботвелл заводят в конюшню своих лошадей. Вряд ли она могла бы сказать, почему затаилась на чердаке, а не обнаружила свое присутствие.

Взрослые внизу негромко говорили между собой о самых обыкновенных вещах: о наступающих праздниках, о том, какие подарки сделают детям. Бесс узнала, что ей собираются подарить жемчужное ожерелье, о котором она давно мечтала, в комплекте с браслетом, серьгами и брошью, украшенными бриллиантами, а на Двенадцатую ночь она получит накидку из меха рыси и рубиновые серьги.

– Она почти взрослая, – вздохнула Катриона. – Скоро нам предстоит искать для нее подходящую пару. Джордж и Генриетта полагают, что Бесс может подойти их второй сын, Эндрю.

– Она обещает стать красавицей, – согласился Ботвелл. – Только держите ее подальше от двора.

Катриона кивнула.

– Я думаю, с этим не будет проблем. Бесс, как и ее бабушки, предпочитает существование сельской мышки, так что она станет превосходной женой.

Бесс в своем укрытии тихонько оправила одежду, очень довольная услышанным: оказывается, мать искренне верит в нее. Тем временем Ботвелл склонился к Катрионе и что-то сказал, мать засмеялась и, схватив пригоршню сена, швырнула в него. Началась шуточная погоня. Взрослые, словно дети, принялись бегать друг за другом, потом со смехом рухнули на кучу сена в пустом стойле как раз под тем местом на чердаке, где пряталась Бесс.

Она не могла видеть, что происходит внизу – для этого пришлось бы подобраться к самой лестнице, – однако звуки, доносившиеся до ее слуха, показались крайне любопытными. Поэтому она легла на живот и выглянула вниз. Бесс имела лишь самые общие представления о том, что происходит между мужчиной и женщиной. Но то, что предстало ее взору, кое-что прояснило.

Ее мать лежала на спине на охапке сена, бледно-фиолетовые юбки ее костюма для верховой езды были задраны до поясницы, длинные стройные ноги, обтянутые пурпурными кружевными чулками, разбросаны в стороны, а между ними вверх-вниз двигался лорд Ботвелл. Оба тяжело дышали и что-то друг другу бормотали, потом мать вдруг выкрикнула:

– О да, Ботвелл! Я тебя обожаю!

После этого наступила тишина, нарушаемая лишь звуками их дыхания и всхрапыванием лошадей.

Так вот что это такое – занятие любовью! Бесс было непонятно, почему служанки говорили об этом между собой, думая, что она их не слышит, с таким же восторгом. Мерзость!

Лорд Ботвелл поднялся, отряхнул и привел в порядок свой килт, затем помог Катрионе. Мать тоже села, и в этот момент показалась Бесс невероятно красивой – раскрасневшаяся, с растрепанными волосами цвета темного золота.

– Черт возьми, Френсис! Ничего глупее не придумаешь. Что, если бы кто-нибудь сюда вошел?

– Ну, я думаю, тут же бы и вышел, – рассмеялся пограничный лорд. – Вроде бы, мадам, несколько минут назад вас это ничуть не смущало.

Возразить было нечего, поэтому Кэт лишь звонко рассмеялась и призналась:

– Знаешь, я всегда мечтала, чтобы меня изнасиловали на сеновале.

Лорд расхохотался, а когда приступ веселья миновал, Катриона совершенно серьезно произнесла:

– Я не смогу перенести разлуку, любовь моя.

– Не надо думать об этом. Давай наслаждаться временем, которое нам отпущено.

– Позволь мне уехать с тобой, Френсис! Пожалуйста, возьми меня с собой!

– Кэт, – произнес он терпеливо, – любимая, мы ведь уже обсуждали, что у нас нет права подвергнуть разорению всех Лесли. А еще, любовь моя, я ведь теперь нищий: Джеймс забрал все, что я имел. На что же мы будем жить?

– Наверняка сейчас, когда родился принц Генри, Джейми забыл про меня. Говорят, он души не чает в этом ребенке. Неужели он не смилуется и над нашими детьми? А что касается средств к существованию… Знаешь, я далеко не бедная. Стоит сказать лишь слово банкирам Лесли, и мои вложения и золото будут переведены в любую страну мира!

Бесс ужаснулась, услышав слова матери: ведь она обещала вернуться в Гленкирк, – и напрягла слух, чтобы узнать, что скажет Ботвелл. Долго ждать ей не пришлось.

– Никогда! – отрезал граф. – Никогда я не позволю женщине содержать меня! А насчет того, что Джеймс смягчится, можете не обольщаться, мадам. Король не отступит. Мои дети по крайней мере наполовину Дугласы, и эта могущественная громадная семья их защитит, но Лесли всегда заключали браки внутри рода. Кто заступится за Гленкирк, Сайтен и Грейхейвен? Если мы не выполним требования Джейми, он их разорит! О боже, любовь моя! Моя дорогая, нежная любовь! Мне страшно даже подумать о том, что я тебя потеряю, но мы не можем строить свою жизнь на развалинах вашего рода.

Теперь Бесс хорошо видела лицо матери, и трагическое выражение на нем было почти непереносимо для девушки. Катриона расправила плечи и, собрав все силы, сумела принять бесстрастный вид.

– Прошу простить, милорд, что добавляю вам новые страдания. Но что делать с такими вот лордами Ботвеллами, которые способны превратить женщину в безрассудное существо? Мария Стюарт потеряла и корону, и своего единственного сына из любви к вашему дяде Джеймсу, а теперь я готова принести в жертву всю свою семью ради вас.

Френсис привлек ее к себе, и Катриона, закрыв глаза, вдохнула такой родной запах и подумала с горечью: «Как жаль, что нельзя вот так просто закрыть глаза и никогда больше не открывать. Я не представляю жизни без него…»

Потом пришло осознание, что он куда более одинок, чем была бы она. У него нет денег, нет семьи. Без гроша в кармане ему остается лишь странствовать по континенту и служить тому, кто больше заплатит, или идти на содержание к женщинам. Всегда найдется такая, что с радостью возьмет на себя заботы о нем. Но если так, то почему он не позволяет это сделать ей?

Словно прочитав ее мысли, он сказал:

– Нет, я никогда не возьму у тебя ни единого пенни, потому что люблю. С другими это не будет иметь значения.

Катриона, уже полностью овладев собой, печально посмотрела на него:

– Пойдем в дом, пора переодеваться к ужину.

– Я никогда не перестану любить тебя, дорогая, – негромко произнес Френсис и, резко развернувшись, направился к выходу.

– О боже! – услышала Бесс негромкий возглас матери. – Господь, дай мне сил и помоги быть отважнее, чем я есть. Теперь ему надо, чтобы я оказалась сильной.

И она медленно побрела за лордом Ботвеллом из конюшни.

А Бесс так и осталась сидеть на сеновале, ошеломленная всем тем, что ей довелось услышать. За эти последние полчаса она словно повзрослела, и почему-то это доставляло ей боль. Причем гораздо большее впечатление на нее произвело не зрелище соития матери и лорда Ботвелла, а тот факт, что эта любовь доставляет им боль. Бесс не могла этого понять, потому что до сих пор считала это чувство светлым, способным доставлять только наслаждение и приносить нежность.

Бесс медленно спустилась вниз и тщательно отряхнула одежду. Понятно, что спросить у матери, зачем нужна любовь, которая приносит боль, она не может, девочка понадеялась, что попозже ей удастся разгадать эту загадку самой. Теперь ей надо было тоже поспешить переодеться, чтобы не опоздать к новогоднему торжеству.

Глава 37

Праздничные дни миновали, и глубочайшая зима окутала страну. Дети Катрионы уже давно вернулись в Гленкирк. Королю было известно, что Ботвелл нашел убежище у Гордонов, но о том, что графиня Гленкирк в настоящее время живет там же, ему не доложили. Джеймс отправил графу Хантли послание, в котором надменно пообещал полное прощение, если выдаст Ботвелла, приговоренного к казни. Великий горский вождь распорядился накормить королевского гонца и устроить на ночь, а на следующее утро велел привести к нему в кабинет.

– Я хочу, чтобы его величество знал, что эти слова лично от меня, – спокойно сообщил он гонцу. – Я не верю, чтобы Джеймс мог предложить мне, пусть даже намеком, нарушить законы гостеприимства, поэтому очень сомневаюсь, что это письмо послано им. – Граф Хантли аккуратно разорвал пергамент и, вручив королевскому гонцу, добавил: – Я возвращаю это его величеству для того, чтобы помочь выследить наглого предателя, который столь беспардонно использует королевское имя для собственных низменных целей.

Ботвелл, узнав об отважном поступке Хантли, поблагодарил лорда за находчивость, но сказал:

– Похоже, мне пора ехать. Если Джеймс задумал избавиться от меня, надежды больше нет. Мейтленд решит, что выиграл. – При этих словах Ботвелл жестко засмеялся. – Если он искренне полагает, что, сломав хребет аристократии, придет к власти, то он еще больший дурак, чем о нем думают. Те суровые люди, которые воспитывали короля, добились гораздо лучших успехов, чем осознают это. Джейми трусоват и суеверен, но в этой стране королем будет только он! Помяни мое слово!

– Подожди хотя бы до весны, – попытался урезонить его Джордж Гордон. – Здесь же с тобой Кэт. Она хоть и отважная, эта графиня Гленкирк, но твой отъезд разобьет ей сердце.

Ботвеллу не надо было напоминать об этом. Они с Катрионой жили в каком-то нереальном мире, представляя себя нормальной семьей. Она еще спала, когда он вышел из спальни, чтобы поговорить с Хантли, но теперь, наверное, проснулась.

Она действительно не спала, а стояла, склонившись над тазиком в приступе рвоты. Ботвелл вытер ей лицо влажным полотенцем и прижал ее к себе.

– Мне следовало бы отшлепать тебя за такое. – Катриона ничего не ответила, и он продолжил: – Моя глупая, глупая возлюбленная! Неужели ты сошла с ума? Ты же не сможешь принести этого ребенка Гленкирку. Думаешь, он придет в восторг, когда увидит тебя с животом, который появился в его отсутствие?

– Ребенок мой! – заявила Кэт, яростно глядя на Ботвелла.

– Этот ребенок наш – твой и мой, – в этом не может быть никаких сомнений. Господи! Патрик гордец, каких поискать, и никогда не примет его.

– Еще как примет! – произнесла она уверенно. – Он мой должник!

– Боже мой! – изумился Ботвелл. – Ты хочешь сказать, что намерена заставить его всю жизнь расплачиваться за одну лишь ночь? Неужели он был недостаточно наказан?

– Нет! – яростно бросила она ему в лицо. – Со временем, возможно, я и прощу, но никогда не забуду. Никогда! Эта «одна лишь ночь», как ты выразился, стоила мне всего – счастья, душевного покоя. Да и что я значу во всех этих ваших играх? О боже! Ведь все это так просто для вас, мужчин, с этой вашей гордостью и проклятым кодексом чести! Это вы трое меня уничтожили. Патрик воспользовался мной, как обычной шлюхой, чтобы удовлетворить свою раненую гордость, и я, как ожидалось, должна еще быть ему благодарна за то, что принял меня обратно. Джеймс осквернил меня, и я никогда не смогу смыть это позорное пятно. А ты? Что изначально привлекло тебя во мне? То, что меня возжелал сам король? Поэтому вы и обратили на меня внимание, милорд? Вам было угодно переплюнуть короля? Еще одна победа над трусливым суеверным мальчиком, вашим кузеном?

Ей хотелось причинить ему такую же боль, как все они причиняли ей, но не успела она еще как следует осознать происходящее, как его большая ладонь взметнулась и отвесила ей ощутимую пощечину. На глаза у нее навернулись слезы, однако она не издала ни звука, лишь осторожно прикоснулась дрожащими пальцами к щеке. В голове у нее звенело от удара, но она все равно почувствовала, как его сильные пальцы впились в нежную плоть ее рук, и расслышала голос:

– Я люблю тебя! Как только увидел, сразу полюбил, но ведь ты была добродетельной графиней, и я уважал твою добродетель. Пойми: я соблазнял лишь тех женщин, которые желали, чтобы их соблазнили. И когда Джейми похвастался, что все-таки затащил тебя в свою постель, мне стало стыдно за него, но едва представив, какой стыд должна чувствовать ты, я испытал боль. После того как эти два чудовища поиздевались над тобой, я лишь воспользовался шансом, предоставленным мне самой судьбой. Я люблю тебя! Ты избалованная, упрямая, но я люблю тебя, Кэт! Мне невыносимо оставлять тебя, зная, что в животе твоем мой ребенок… – Он было замолчал, но потом, взяв ее двумя пальцами за подбородок, повернул лицом к себе: – Но зачем, дорогая? Зачем ты сделала это?

– Затем, что мне непереносима сама мысль, что нам придется расстаться навсегда. Неужели ты думаешь, что, когда я спокойно заживу в Гленкирке, мне будет легче? Боже мой, Ботвелл! Мне станет куда труднее, поскольку я не буду знать, где ты, грозит ли тебе опасность, есть ли у тебя все необходимое. На сей раз, когда мы расстанемся, буду знать, что больше не увижу тебя никогда. Ребенок по крайней мере даст мне хоть какую-то надежду. Он будет как напоминание о нашей любви, не позволит погрузиться в мир мрака, чтобы избежать той действительности, которая будет окружать меня, поможет сохранить рассудок.

– Если Гленкирк не позволит оставить ребенка в поместье, отправь его ко мне. Да, это непросто, но меня будет утешать сознание, что сын со мной, пусть и в изгнании, и на нем не лежит печать бастарда. Я по всей форме признаю его, так что он сможет носить мое имя.

Она рассмеялась.

– Что может быть нелепее, мой галантный любовник, чем скитаться по Европе с младенцем на руках? Кроме того, милорд, на сей раз я ношу девочку, потому что мне чертовски плохо, как было в начале беременностей моими дочерьми! – На ее глаза на мгновение снова навернулись слезы. – Однажды в Эрмитаже, когда Бесс была недопустимо груба с тобой, ты обещал, что когда-нибудь мы обзаведемся собственной дочкой. И вот теперь она у нас есть, так что будет кому утешать меня в моем одиночестве.

– А я никогда ее не увижу, – произнес Френсис печально.

– Каждый год я буду посылать тебе ее миниатюрные портреты, так что ты сможешь видеть, как она растет.

– Это лишь малое утешение, дорогая, ведь ребенка-то я никогда не подержу на руках. Мне и так тяжело оставлять тебя, но теперь… – Он помолчал. – Я не очень беспокоюсь насчет близнецов, поскольку Гленкирк считает их своими и они вырастут как Лесли, но эта бедная малышка… – Положив свою большую ладонь Катрионе на живот, Френсис с горечью спросил: – Кто будет оберегать мою маленькую девочку?

– Я, – твердо сказала Катриона. – Никто не посмеет обидеть нашу дочь. Заверяю тебя!

– Будь я Патриком Лесли, – тихо произнес Ботвелл, – я, вероятнее всего, просто убил бы тебя.

– Граф Ботвелл мог бы убить свою неверную жену, но граф Гленкирк никогда этого не сделает, он слишком хорошо воспитан.

– А я – нет? – Френсис весело приподнял бровь.

– Нет, ты – нет! Если бы ты был лучше воспитан, то не влез бы в эту бучу с королем! Но только, любимый, не меняйся, потому что я люблю тебя именно таким!

Он усмехнулся, но вскоре опять стал серьезен.

– Не слишком-то дави на Гленкирка, Кэт. Он любит тебя, и мучается виной за то, что сделал с тобой, но тем не менее остается мужчиной, а ты хочешь заставить его проглотить такой изрядный кусок, который, боюсь, не пролезет ему в горло.

Кэт молча кивнула, но у Ботвелла появилось странное ощущение, что она намерена проявить безрассудство.

Беременность, похоже, ее немного успокоила, хотя время их расставания и приближалось, в то время как с Ботвеллом происходило прямо противоположное. Его очень беспокоило, как она будет без него. К тому же они постоянно спорили о деньгах.

Будучи единоличной владелицей огромного состояния, она с готовностью передала бы все средства в распоряжение Ботвелла, но он, бедный, но гордый, не желал у нее ничего брать.

– Да ты просто глупец! – не выдержала, наконец, Кэт. – С пустыми карманами ты будешь так же беспомощен, как жук, опрокинутый на спину!

– Как-нибудь выкручусь!

– Ах, Ботвелл! Франция – далеко не Шотландия или Англия. Там нет настоящих друзей, которые могли бы тебя укрыть. Понадобятся деньги, чтобы просто жить, что-то есть. Пожалуйста, позволь мне помочь. Эти деньги не принадлежат Патрику. Их мне оставила мать. Пожалуйста, позволь мне дать распоряжение мистеру Кира перевести их на твое имя в парижский банк.

– Нет, дорогая, – негромко произнес Френсис, до глубины души тронутый ее заботой. – Я уже говорил, повторю еще раз: не возьму у тебя ни пенни именно потому, что люблю. Не хочу, чтобы на скрижалях истории было записано, что Френсис Стюарт-Хепберн любил деньги графини Гленкирк больше, чем саму графиню.

– Увы, историю не интересуют влюбленные женщины, так что мое имя умрет вместе со мной. – Она в упор посмотрела на него. – О господи, Френсис, как же ты будешь жить?

– Буду зарабатывать своей шпагой. Французским королям тоже нужна охрана, так что себе на кров и еду я заработаю. Не волнуйся, любовь моя, как-нибудь устроюсь.

– Трудно поверить, – задумчиво проговорила Катриона, – чтобы у владельца Эрмитажа, Келсо, Колдингема, Лиддисдейла и Крайтона были столь малые запросы – лишь кров и еда.

– Вполне достаточно для начала, а там уж я устрою себе вполне удобную жизнь. Способы найдутся.

– Ну да! – внезапно разъярилась Кэт. – Готова поспорить, устроившись между ног какой-нибудь перезревшей герцогини.

Склонившись к ней, он рассмеялся.

– Возможно и так. Любовь ко мне тебя ослепляет и не позволяет видеть, что я совершенно безжалостен.

– Возьми деньги, Френсис, умоляю!

– Нет, Катриона, нет.

Она поняла, что проиграла и спорить дальше бесполезно, тем не менее дала себе клятву поручить банку выдавать Ботвеллу необходимые суммы, если он за ними обратится, а король Франции получит крупную взятку, которая обеспечит Френсису хороший прием и безопасность.

Тем временем в Эдинбурге король попытался подкупить одного торговца из близких друзей Ботвелла, мистера Теннанта, чтобы выдал местонахождение графа, но тот, напротив, нанял судно, чтобы помочь ему перебраться во Францию. Оно должно было ждать Ботвелла у мыса Раттрей 18 апреля.

Хоть Ботвелл и протестовал, Катриона все равно поехала верхом проводить его.

– Ничего не случится, – заверила она Френсиса. – Я чувствую себя нормально. А на ночь перед выходом в море нас приютят в аббатстве – я договорилась.

Во время прощания Генриетта шепнула Катрионе:

– Моя служанка Нора сказала, что Гленкирк три дня назад вернулся домой.

– Никому ничего не говори, – шепотом попросила подругу Катриона, и та кивнула в ответ.

В сопровождении отряда слуг Хантли они выехали верхом к побережью и к концу дня добрались до аббатства. Настоятель очень нервничал, когда вышел им навстречу, ведь король мог узнать, что он дал приют графу Ботвеллу. И если бы не долг перед его другом Чарлзом Лесли, вряд ли аббат согласился бы приютить даже на одну ночь графиню Гленкирк и ее печально известного любовника.

Устроившись в отведенной им аббатом комнате для странников, Катриона предложила Ботвеллу:

– Давай этой ночью не будем спать – отоспимся потом, когда останемся в одиночестве.

Ботвелл понял ее и прижал к себе, чтобы она не увидела его слез. Все последнее время Катриона возводила защитную стену вокруг своих чувств, чтобы не устраивать душераздирающих сцен, и за это он был ей благодарен: прояви она хоть малейшую слабость, он не смог бы ее оставить, точно так же как не смог бы жить, зная, что стал причиной разорения ее рода. Для Френсиса Стюарта-Хепберна понятие чести не было пустыми словами.

Всю ночь они просидели обнявшись перед горящим камином, вспоминая, размышляя, мечтая, и лишь перед рассветом занялись любовью. В последний раз его руки нежно ласкали ее тело, доводя ее до страстной дрожи, в последний раз она ощутила в себе его мужскую твердость и полностью отдалась тому блаженству, которое он ей всегда доставлял. А потом, когда все закончилось, он склонился и нежно поцеловал ее чуть подрагивающий живот.

Из аббатства они выехали, едва рассвело, и с первыми лучами солнца достигли побережья. Со скалы мыса Раттрей далеко в море была видна черная точка на фоне светлеющего неба. Услышав условный сигнал, они спустились вниз и рассмотрели небольшое суденышко, направлявшееся к берегу. Люди Гордона незаметно рассредоточились вдоль берега.

Катриона и Ботвелл стояли лицом к морю. Он приобнял ее за плечи, но она даже не почувствовала. Тогда он повернул ее лицом к себе и, сняв с пальца перстень с сапфиром, на котором красовался золотой лев, протянул ей.

– Отдай его нашей дочери, когда вырастет.

Катриона молча кивнула и спрятала перстень в кошелек. Он нежно коснулся ее щеки и добавил:

– У меня больше никого не будет, Кэт, да никогда никого и не было. Ты ведь знаешь это.

– Да, Френсис, – с трудом выговорила Катриона.

– Не грусти, любовь моя: у Гленкирка ты будешь в полной безопасности.

Он порывисто заключил ее в объятия и в последний раз завладел губами, которые так любил. Она едва не лишилась чувств, когда его напряженный язык проник к ней в рот, все тело протестовало против уготованной ему судьбе. Ни он, ни она не могли представить, что поцелуй может быть одновременно таким сладким и таким горьким. Они не могли разомкнуть объятий до тех пор, пока не услышали тревожный голос одного из гребцов:

– Милорд, нам надо спешить! Скоро прилив, и выйти из гавани будет сложно.

С трудом Ботвелл оторвался от Катрионы, но его темно-синие глаза ни на секунду не отпускали ее изумрудного взгляда.

– Прощай, моя возлюбленная!

– Счастливого пути, мой дорогой, мой единственный…

Он повернулся и, утопая в песке, бросился бежать к лодке.

– Френсис!

Будто споткнувшись, он обернулся и увидел, что она тоже бежит к лодке, протягивая к нему руки.

– Я люблю тебя, Ботвелл! Кроме тебя, у меня тоже никого больше не будет. Никого и никогда!

Он нежно улыбнулся ей.

– Я знаю, Катриона, и всегда знал. А теперь, любовь моя, подари мне улыбку – одну из тех, что навсегда пленили меня.

Это далось ей непросто, но все же, когда лодка двинулась от берега и их руки разъединились, она ослепительно улыбалась.

– Я всегда буду любить тебя, Катриона Майри! – донеслись до нее его последние слова.

Она стояла на влажном песке в холоде апрельского утра и провожала взглядом утлое суденышко до тех пор, пока оно не подошло к кораблю и Френсис благополучно не поднялся на борт. Вот матросы подняли якорь, паруса поймали ветер, и судно стало медленно удаляться. Кэт все смотрела, пока глаза не начали слезиться от ветра, а судно не уменьшилось до крошечной точки, и затем вообще исчезло. Она даже не замечала, что сапоги уже давно лижут морские волны.

Внезапно за спиной раздался до боли знакомый негромкий голос:

– Пойдемте, мадам! Пора возвращаться домой.

Она обернулась и оказалась лицом к лицу со своим мужем. Смерив ее ледяным взглядом, он грубо сорвал с нее накидку и с отвращением посмотрел на выступающий живот. Последовал удар такой силы, что она рухнула на колени. Обхватив руками живот, Кэт вскинула вызывающий взгляд и выкрикнула:

– Только посмей навредить ребенку, и, Бог свидетель, я последую за его отцом, а тебе придется разбираться с Джеймсом Стюартом один на один!

Грубо подняв ее на ноги, граф прорычал:

– Я позволил тебе, шлюхе, встретиться со своим любовником, но я никогда не признаю его ублюдка! Когда ты родишь, он исчезнет!

– И я вместе с ним. Если бы ты защитил меня от домогательств короля, я осталась бы верной и преданной женой и никогда не посмотрела бы на Френсиса. Но я влюбилась и ношу его ребенка. Если попытаешься его забрать, сначала тебе придется меня убить! – Ее гневный монолог походил на истерику. – Меня вынудили отказаться от своего счастья в угоду этим проклятым Лесли! Теперь ты хочешь лишить меня единственного, что у меня осталось от Френсиса? Господь свидетель, ты чудовище! Как же я тебя ненавижу!

Гленкирк яростно встряхнул ее, больно вонзив пальцы в плечо, и прошипел сквозь зубы:

– Придите в себя, мадам! Нет никакой необходимости оповещать о наших разногласиях всю округу. Продолжим наше обсуждение дома.

Она вырвалась из его рук.

– Здесь нечего обсуждать!

Кэт резко вернулась и быстро зашагала по тропинке к вершине нависавшей над морем скалы, где терпеливо ждала ее лошадь. Поднимаясь, она вдруг осознала, что людей Гордонов нет – осталась лишь ее охрана. Внезапно на нее навалилась такая усталость, что она едва не споткнулась. Сильная рука поддержала ее под локоть, и жесткий голос приказал:

– Держитесь, мадам. Негоже ботвелловской шлюхе падать, вдруг разобьете свое смазливое личико. Отсюда мы едем прямо в Гленкирк.

Кэт пришла в ужас:

– Но это же почти три дня пути!

– Именно так!

– Не надейся, ни меня, ни ребенка этим не убьешь, Гленкирк!

Он ничего не ответил, но сесть в седло помог.

Измученная и физически, и морально, Катриона нуждалась в отдыхе, но граф делал лишь краткие остановки, чтобы накормить и напоить лошадей и дать возможность справить нужду и размяться своим людям. С каждой милей она бледнела все больше, и наконец не выдержал даже Конелл:

– Смилуйтесь, сэр! Ведь вы же убьете ее. Позвольте ей немного отдохнуть!

Но не успел граф произнести хоть слово, Катриона заявила:

– Нет! Мы едем прямо в Гленкирк!

Патрик зло взглянул на нее и отрезал:

– Здесь решения принимаю я!

– Да пошел ты к черту! – буркнула безразлично Кэт и пришпорила коня.

Когда они наконец добрались до Гленкирка, она все же приняла от него помощь и сошла с коня, затем быстро прошла в свои апартаменты и только там позволила себе расслабиться, едва не рухнув на пол. Сознание покинуло ее, и она провалилась в блаженное забытье.

Графиня так никогда и не узнала, что все то время, пока она металась в бреду, о ней заботился сам Патрик, не подпуская больше никого. По ее бессвязным репликам он с ужасом осознал, какую боль причинили ей они, все трое, включая Ботвелла. Катриона в забытьи снова и снова переживала все случившееся, и, сидя рядом с ее постелью, он тоже был вынужден переживать это. На какое-то время она вернула его в те первые дни их супружества, когда она в смущении подарила ему свою девственность, а затем яростно билась за свои права.

Куда более шокирующим открытием, к которому граф не был готов, стало известие о том, что проделывал с ней король. Слушая ее мольбы не подвергать ее извращениям, он испытал бессильный гнев. Джеймс все-таки принудил ее. А затем он увидел все, что они вместе с ней проделали, глазами жертвы и пришел в ужас. Кэт вдруг села в постели и, устремив на него бессмысленный взгляд, протянула к нему руки – умоляя не подвергать ее позору. Гленкирк был опустошен.

Но самой ужасной для него оказалась та ночь, когда он был вынужден слушать о любви своей жены к Ботвеллу. Когда она говорила о нем, то преображалась настолько, что становилась неузнаваемой. Ее прекрасное лицо словно разглаживалось, успокаивалось. Было и так ясно, что они с Ботвеллом обожали друг друга, а вот узнать, что только он, Френсис Стюарт-Хепберн, мог удовлетворить Катриону, было нестерпимо больно.

Его тронуло то обстоятельство, что она пыталась отдать Ботвеллу свое состояние, а когда он узнал, что пограничный лорд отказался, то проникся к нему уважением. А еще ему в голову пришла странная мысль: если бы они не любили одну и ту же женщину, то вполне могли бы стать друзьями.

Лишь одно обстоятельство так и осталось тайной – рождение близнецов. Даже в полубессознательном состоянии Катриона оберегала своих детей.

Через несколько дней она пришла наконец в чувство и первым делом испуганно ощупала живот.

– Не переживай: в порядке твой ублюдок, – резко произнес Гленкирк и вышел, оставив ее на попечении служанок.

Крепкий молодой организм Катрионы быстро набирал силы. Скоро вернулся здоровый цвет лица, а тело с каждой неделей становилось все свежее и полнее. Все свое время она теперь проводила с детьми или отдыхала. Одна лишь Бесс была уже достаточно взрослой, чтобы понимать, что на сей раз ребенок, которого носит мать, не от ее отца, – однако воевать больше не хотела. Чтобы их отношения стали более теплыми, она попросила Кэт взять ее в крестные матери к новорожденному, на что та, польщенная, тут же согласилась.

Мег, не в силах сделать выбор между своим упрямым сыном и столь же своенравной невесткой, в конце концов отправилась навестить семью младшего сына, предоставив возможность Кэт и Патрику решать свои проблемы самостоятельно.

Граф Гленкирк обращался с женой с холодной вежливостью. Катриона отвечала мужу тем же. Поскольку их связывали узы церкви и королевского приказа, разрешение ситуации казалось невозможным.

В середине августа 1595 года графиня Гленкирк разрешилась своим девятым ребенком – девочкой. На следующий день, опершись на обшитые кружевами подушки, она сидела в постели, принимала поздравления от семьи. Граф Гленкирк навестил жену лишь ближе к вечеру.

Она уже и не надеялась увидеть его сегодня, и, оставшись в спальне одна, кормила дочь. Он остановился в дверном проеме, глядя на нее, и на какое-то мгновение глаза его потеплели. Она подняла голову, и их взгляды встретились.

– Можно мне войти, Кэт?

Она кивнула, и, подвинув кресло к ее постели, он сел и стал смотреть, как ребенок энергично сосет упругую грудь. Вскоре девочка наелась и задремала. Прежде чем Катриона успела как-то среагировать, Гленкирк забрал у нее ребенка, и, покачивая на сгибе локтя, принялся рассматривать крошечное личико в форме сердечка, обрамленное влажными золотисто-каштановыми кудряшками. Густые темные ресницы полумесяцами лежали на пухлых розовых щечках. Он достаточно видел младенцев, чтобы понять: малышка станет настоящей красавицей.

– Как ты хочешь назвать ее?

– Пока не знаю, не думала…

– Вероятно, это наш последний ребенок, поэтому я бы хотел назвать его сам, – неожиданно заявил Гленкирк.

От удивления она едва не лишилась дара речи, но потом все же нерешительно осведомилась:

– И как бы ты хотел ее назвать?

– Френсис, – сказал он негромко и твердо повторил: – Ее будут звать Френсис Лесли.

На какой-то краткий миг она не могла поверить своим ушам, но взгляд его внезапно потеплел, и он с улыбкой сказал:

– Я не буду просить у тебя прощения: прошлого не забыть и не изменить, – но допустить, чтобы Джеймс Стюарт разрушил нашу семью, как поступил с Ботвеллом, не могу. Я знаю, что ты никогда не полюбишь меня снова, но, может, нам стоит попытаться стать друзьями? Я никогда не переставал любить тебя, милая, и вряд ли перестану.

Она сделала глубокий вдох и почувствовала, как внутри что-то до боли сжалось. В горле застрял комок, а на глаза навернулись слезы. Протянув руку, она взяла его ладонь и прижала к своей щеке, затем подняла на него взгляд сверкающих изумрудами глаз и тихо произнесла:

– Ботвелл был прав, когда сказал, что у тебя мы будем в безопасности.

Гленкирк положил спящую малышку в колыбельку, вернулся к постели и взял обе руки жены в свои.

– Я гораздо счастливее его, дорогая, ведь судьба дала мне еще один шанс.

Он снова улыбнулся, и Катриона ответила ему улыбкой. Да, ради своей дочери и собственной безопасности она готова забыть обиды, сколько бы ни длилась ее жизнь, но Френсиса Стюарта-Хепберна, пограничного лорда, некоронованного короля Шотландии и возлюбленного, никогда не забудет. Неистовый Ботвелл всегда будет жить в тайном уголке ее сердца.

Книга вторая

Часть V. Бегство любви

Глава 38

Катриона Лесли сидела перед камином в своей спальне, завороженно глядя на танцующие языки пламени, и пыталась осмыслить события последних недель. Ее муж мертв – по крайней мере, все считали его мертвым. Все, кроме нее. Она никак не могла представить Патрика мертвым, да и не чувствовала ничего. Но факты упрямая вещь.

Полтора года назад Патрик на борту своего флагманского судна «Отважный Джеймс» вышел из Лита в составе шести парусных судов каравана, которые направлялись в Новый Свет для закупки мехов. Для Лесли это дело было новым, поэтому граф Гленкирк возглавил экспедицию лично, чтобы убедиться в успешности предприятия.

В случившемся Катриона частично винила и себя. Хоть они и помирились после рождения Френсис Энн и уже не испытывали вражды друг к другу, но никаких других чувств она тоже не испытывала. Для всех граф и графиня Гленкирк были идеальной супружеской парой, но Катриона все так же страдала по своему изгнанному из страны возлюбленному графу Ботвеллу. Она не упоминала о нем, но Патрик Лесли все знал и постоянно проклинал себя за мгновение величайшей глупости, стоившее ему любви жены.

Почти год граф вынашивал идею экспедиции в Новый Свет. Меха становились важной частью европейской моды, и качество шкур, что время от времени доходили до Шотландии, было выше всяческих похвал. «Почему, – спрашивал себя Патрик, – мы должны перевозить нашими судами столь ценный груз для кого-то, если можем закупать меха и продавать их в Европе сами?»

Наконец было решено, что первые суда Лесли выйдут в море ранней весной 1596 года, а тремя месяцами позже за ними последует вторая группа, которую возглавит брат графа – Адам. В надежде, что разлука даст Катрионе время прийти в себя и, возможно, изменить мнение о нем, Гленкирк принял решение возглавить экспедицию. Катриона с детьми даже отправилась в Лит проводить их и пожелать удачи.

– Я обязательно привезу тебе шкуры бобров для накидки, – весело пообещал Гленкирк. – Темный мех великолепно подчеркнет твою красоту.

Он чмокнул ее в щеку, и она сказала:

– Будь осторожен, Патрик, и возвращайся поскорее.

Катриона улыбнулась и на краткий миг вдруг стала такой, какой была до той злополучной ночи.

Они расстались, и у нее не было никаких предчувствий несчастья, но полтора месяца назад, в середине июля, второй караван судов Лесли, тяжело нагруженный дорогими мехами, возвратился в Лит и принес ужасные новости. Адам Лесли, даже не задержавшись, чтобы проследить за разгрузкой, вскочил в седло и, безжалостно пришпоривая коня, помчался в Гленкирк с известием, что шесть судов Патрика Лесли так и не прибыли в порт назначения Нового Света.

Король быстро узнал об этой трагедии и, даже не посоветовавшись с семьей Лесли, объявил юного Джеймса пятым графом Гленкирком. Катриона пришла в ярость, хотя и понимала, что поместью нужен хозяин. Джеймс Стюарт снова вторгался в ее жизнь. На этой неделе она получила от него письмо, в котором указывалось, что ее траур по погибшему мужу не должен превышать полугода и уже весной ей надлежало появиться при дворе.

Его мотивы, облеченные в любезное королевское красноречие, заставляли ее то смеяться, то ругаться последними словами. Молодому графу предписывалось как можно быстрее жениться, чтобы обеспечить наследование Гленкирка. Слава богу, подумала Катриона, еще два года назад они с Патриком предусмотрительно обручили Джейми с Изабеллой Гордон, иначе король влез бы и в это дело!

Письмо короля, однако, на этом не заканчивалось. Поскольку мать Патрика, Мег, была еще жива, то именно Гленкирку выпала редкая честь приютить сразу двух вдовствующих графинь. Но если старшая жила в своем родовом замке, то младшей следовало прибыть ко двору короля, чтобы позволить новобрачным наслаждаться супружеским уединением, а пожилой вдове – необходимым ей покоем.

Прочитав это, Катриона только фыркнула: «Нет, Джейми, ты меня не одурачишь! Если Патрик пропал, а Ботвелл изгнан из страны, надеешься расчистить путь ко мне? А уж какой заботливый: и о свекрови подумал, и о сыне… И все для чего? Чтобы обеспечить себе доступ к моему телу! Вот же ублюдок! Видно, забыл про моих остальных детей. Интересно, что он скажет, если я явлюсь ко двору со всеми?»

Кэт оказалась в очень сложном положении. Она не могла просить юного сына защитить ее от интриг короля, – но волновалась зря. Джеймс знал многие из причин, которые привели к охлаждению отношений между родителями. Прекрасно понимая, что король опять пытается загнать его мать в ловушку, он придумал, как решить проблему, не выказав при этом открытого неповиновения.

Когда он появился в ее покоях, необычайно возбужденный, она подняла на него удивленный взгляд:

– Боже мой! Вылитый отец! Что-то случилось?

Он уселся на пол возле ее кресла и выпалил:

– Я придумал, как мы можем отделаться от короля и при этом не навлечь его гнев на весь наш род!

Катриона положила руку сыну на плечо, и он увидел, что лицо ее печально.

– Джейми, мальчик мой, я очень благодарна тебе за заботу, но король загнал меня в ловушку, а я не хочу порочить память твоего отца, погубив его… нашу семью. Король хочет сделать меня своей любовницей, и у меня просто-напросто нет иного выхода, кроме как повиноваться ему.

– Все не так! Есть выход. Король не знает, что я в курсе о его двуличии. Так вот. Этой зимой, после того как мы с Изабеллой поженимся, а Бесс выйдет замуж за Генри, молодожены отправятся ко двору, а ты, будучи в трауре, останешься здесь. Потом мы вернемся, но тебя уже не будет, мы лишь найдем записку… что ты в надежде справиться со скорбью, отправилась к дальним родственникам во Францию.

– А если, – быстро подхватила его мысль Катриона, – после вашего возвращения из Эдинбурга, в городском доме Гленкирков появятся рабочие, якобы для ремонта, король даже не заподозрит, что я и не собираюсь возвращаться. – От восторга она даже захихикала. – А я тайно передам этот дом Изабелле, а мой домик в А-Куил – Бесс. Когда Джейми поймет, что птичка упорхнула, сделать ничего не сможет. Ты прав, сын! Если ты хорошо сыграешь роль верного королю подданного, то Джейми не осмелится наложить лапу на имущество Лесли. Он держал зло на Ботвелла, твоего отца и меня. Если он не узнает, что вам все известно, то не посмеет что-нибудь предпринять: гордость не позволит. К тому же для него важно, чтобы англичане говорили о нем только хорошее. Старая королева пока что не объявила его официальным наследником, и вполне еще может предпочесть его кузину, Арабеллу Стюарт. Однако, Джейми, тебе придется публично осудить мое недостойное поведение. Даже Изабелла не должна знать о нашем заговоре.

Сын улыбнулся:

– Да, мама, ни чести у тебя, ни совести. И что мне с тобой делать?

Кэт расхохоталась, а Джеймс, уже серьезно, сказал:

– Тебе понадобятся деньги. Я спрошу у Кира, каким образом можно тайно перевести их тебе.

– Нет, Джейми, ничего не надо, но спасибо, что ты об этом подумал. У меня не было случая сказать тебе, но я далеко не бедная женщина. Я сама свяжусь с банком и попрошу, чтобы начали потихоньку переводить мои деньги в Европу.

– И куда ты направишься? – спросил Джеймс, хотя уже знал ответ.

Катриона посмотрела прямо ему в глаза.

– Отправлюсь искать Ботвелла. Если он все еще помнит меня, я буду самой счастливой женщиной на свете.

– Даже не сомневайся. Мне тут птичка на хвосте принесла весть, что совсем недавно он был изгнан из Франции за убийство на дуэли одного джентльмена, который опрометчиво нелестно отозвался о некой шотландской леди, которая завладела всеми помыслами Ботвелла.

– И где же он теперь? – почему-то совсем не удивилась Кэт.

– В Италии. Он попробовал было обосноваться в Испании, но эта страна оказалась для него слишком религиозной, да и двор у них весьма унылый. Ты найдешь своего пограничного лорда в Неаполе. Поезжай к нему, мама, и будьте счастливы. Выйди за него замуж, как вы и хотели. Гленкирк никуда не денется, хотя не думаю, что ты так уж к нему привязана.

– А Френсис Энн?

– Останется здесь, пока вы там не устроитесь, а потом отправлю ее к вам.

– А вместе с ней Иэна и Джейн, – тихо добавила Кэт.

Джеймс Лесли негромко рассмеялся.

– Всегда подозревал, слава богу, что отец об этом так и не узнал!

Под лукавым взглядом своего старшего сына Катриона покраснела.

– Ты поражаешь меня, Джейми. Откуда в тебе столько терпимости?

– Ты всегда была нам хорошей матерью, и пока король не заставил тебе делить с ним ложе, была любящей женой моему отцу. А терпимость оттого, что в моих жилах течет та же самая горячая кровь, что и в твоих. Я часто видел, как мужчины поглядывают на тебя, а когда служил пажом у лорда Роутса, то многого наслушался от его приближенных. Что бы ни стало причиной твоего охлаждения к отцу, я виню короля. Полагаю, ты мне и сейчас не расскажешь?

Катриона задумалась, но потом все же решилась.

– Однажды твой отец застал меня с королем, и тот не пощадил его гордость и самолюбие, а, напротив, позволил себе откровения. Потом они напились, ввалились ко мне в спальню и… – Она побледнела, голос дрогнул, но потом сумела справиться с собой и негромко продолжила: – Твой отец и король всю ночь по очереди насиловали меня. Вот эта ночь и убила мою любовь к нему. Я могла его понять, даже пожалеть, но убедить, что всегда была ему верна, так и не сумела… – Катриона опять замолчала, подбирая слова, наконец заговорила: – Он всегда был упрям, этот Патрик Лесли! Когда-то я его любила, Джейми, но наш брак всегда вызывал у меня какие-то странные чувства, казался ненастоящим. Мы были слишком похожи друг на друга, не хотели ни в чем уступать. После той ужасной ночи я убежала и скрылась у своего единственного друга, лорда Ботвелла. Я хотела лишь успокоиться, отойти от случившегося, обдумать, как жить дальше, но мы с Френсисом полюбили друг друга. Остальное ты знаешь.

Джейми сочувственно смотрел на мать, ожидая продолжения, но Кэт лишь добавила:

– Что до Джеймса Стюарта, то я его презираю! Он изображает из себя доброго короля-христианина, идеального мужа, прекрасного отца, но это все только лицемерие, маска, а на самом деле он величайший сладострастник. Если бы я только знала!

– А мне казалось, он не интересуется женщинами, а предпочитает мужчин, – заметил Джейми.

– Нет. Это всего лишь уловка, чтобы скрыть свои истинные желания.

– Но как отец мог так обойтись с тобой? Если бы я знал…

– Твой отец достаточно наказан за свою жестокость, да простит его Господь. И он покинул этот мир. Прошлая жизнь закончилась, я скоро отправлюсь к Ботвеллу, а теперь нам следует подумать о вашей с Изабеллой Гордон свадьбе. – Кэт поцеловала сына в щеку и добавила: – Знаешь, я никогда не оставила бы тебя, если бы не была уверена, что ты справишься со своими обязанностями и не посрамишь свой титул. Только помни, сын: лишь первый граф Гленкирк дожил до седых волос, а все остальные умирали молодыми, потому что связывались со Стюартами. Твой отец – справедливости ради я должна это сказать – предупреждал меня, что не стоит связываться со Стюартами. Если бы я послушала его, то, возможно, ничего этого никогда бы и не случилось. Слушай своего дядю Адама, он будет наставлять тебя в делах, и держись подальше от двора.

– Но что, если старая королева умрет? Тогда наш король уедет в Лондон?

– Конечно, Джейми! Он с нетерпением ждет момента, когда сможет покинуть Шотландию. Твоему дяде Адаму придется тоже отправиться в Лондон, чтобы представлять наши интересы, но вы с Изабеллой должны остаться здесь. Гленкирк никогда не должен оставаться без хозяина, иначе он обречен. Научи своих сыновей любить эту землю, чтобы она никогда не осталась без Лесли.

– Ты так говоришь, мама, словно никогда больше не увидишь Гленкирк.

– Я и не увижу. Не думаю, что Джеймс когда-нибудь забудет то оскорбление, которое я ему нанесу. Будь уверен, если мне случится когда-нибудь ступить на английскую или шотландскую землю, где правит наш кузен, меня тут же схватят и бросят в тюрьму, а то и убьют. Так что родину я покину навсегда.

Джеймс Лесли грустно улыбнулся.

– Что же… Вы пожертвовали собой ради нас – Лесли. Не надо более, мама! Хоть я публично и прокляну тебя, ты уедешь с моим благословением и моей любовью.

Катриона одарила сына улыбкой и шутливо прикрикнула:

– А теперь ступайте вон, ваша светлость! Мне надо обдумать свадьбу.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Джейми!

Он уже направился к выходу, когда услышал:

– Я весьма признательна вам, милорд. Из вас получится прекрасный граф и хозяин Гленкирка. Мне чертовски жаль, что я не смогу увидеть плоды вашего правления.

Юный Джеймс Лесли уважительно поклонился своей матери и быстро вышел из ее комнаты.

Глава 39

Невеста Джеймса Лесли, Изабелла Гордон, была младшей дочерью Джорджа и Генриетты, графа и графини Хантли. Поскольку их имение два года назад было сожжено фанатиками-протестантами, свадьбу решили провести в Гленкирке. В кулуарах дворца поговаривали, что выбор пал на Гордонов не потому, что они принадлежали к Римско-католической церкви – да ее приверженцами были половина жителей Шотландии, – а потому, что несколько лет тому назад они открыто приютили опального графа Ботвелла.

Несмотря ни на что, король дал свое благословение на этот брак и даже пообещал присутствовать на венчании, назначенном на 20 декабря. Новобрачные собирались провести зимний сезон в Эдинбурге и принять участие во всех праздниках с Рождества до Двенадцатой ночи.

Как только была назначена дата бракосочетания, по настоянию Катрионы Изабелла перебралась в Гленкирк.

– Ты должна научиться, как управлять этим замком, если собираешься стать здесь хозяйкой, – объяснила будущая свекровь.

– Но, мадам, – возразила девушка, хорошенькая и добрая, но немного склонная к лени, – вы же всегда будете рядом и, безусловно, поможете мне.

– Нет, дорогая, я не собираюсь жить в Гленкирке, король настаивает на моем возвращении ко двору, и мне придется перебраться в свой дом в Эдинбурге. Однако здесь остается бабушка Джейми, к которой ты всегда можешь обратиться за советом. Мег знает Гленкирк лучше любого из нас.

Джордж Гордон внимательно посмотрел на Катриону и обратился к дочери:

– Изабелла, душа моя, не сходишь ли в детскую посмотреть, уложила ли няня малышей?

– Конечно, папа.

Девушка покорно встала и отправилась наверх, подумав: «Интересно, что это у них за секреты от меня?»

– Что-то случилось, Кэт? – спросил Хантли, когда его дочь вышла из зала. – Только не говори, что Джейми опять добивается тебя.

– Увы, да, Джордж. Мне разрешено полгода соблюдать траур по Патрику, а весной явиться ко двору для утех короля.

– Вот же ублюдок! – выругался лорд Гордон.

– Не переживай, Джордж, я сумею обвести его вокруг пальца.

Граф Хантли всмотрелся в лицо графини Гленкирк, и на лице его медленно появилась улыбка.

– Ну ты и лиса, Кэт! Но он не станет мстить Джейми?

– А как он объяснит обществу, если обрушит свой гнев на двух ни в чем не повинных и преданных ему молодых людей? Они же ни сном ни духом…

– Так вот почему такая спешка с венчанием?

– Нет, это предложил его величество. Джеймс считает, что наследование Гленкирка должно быть осуществлено как можно скорее.

Гордон усмехнулся:

– Думаю, причина в другом, и он надеется, что так ты быстрее окажешься в его постели.

Катриона в голос расхохоталась.

– Бедный Джейми будет весьма огорчен, когда узнает, сколь призрачны его надежды!

Генриетта Гордон вздрогнула, подалась вперед и негромко спросила:

– Что ты задумала, Кэт?

– Не задавай вопросы, на которые я не могу ответить.

– Но, Кэт…

– Не открывай без нужды свой нежный ротик, дорогая! – вмешался Джордж.

И вот так, занимаясь подготовкой пышной свадьбы старшего сына, Катриона Лесли тайно готовилась к побегу в Италию. В этом предприятии ей содействовали банкиры семьи Лесли и многолетние их деловые партнеры – Кира.

В ближайшие несколько месяцев все огромное состояние Катрионы должно быть переведено в римское отделение их банка через Париж. Если король Франции и мог бы объединиться с шотландским, то папа римский на это никогда бы не пошел, в особенности если речь зашла бы о благородной вдове-католичке, которая всего лишь хотела защитить свою добродетель от преследований самого известного в Европе еретика-протестанта.

Было решено, что Катриона на корабле пересечет Северное море, затем пролив Ла-Манш, высадится на побережье Франции, а оттуда отправится в Италию по суше, поскольку дальнейший морской путь представлялся слишком опасным, ведь Средиземное море кишело турецкими пиратами. В ее распоряжении будет удобная карета, кучер, лакеи и конная охрана. В Гленкирке о планах Катрионы знал только Конелл Мор-Лесли, командир вооруженной стражи. Она хотела, чтобы в ее окружении были только люди из Гленкирка, и Конелл взялся обеспечить такую охрану и прислугу.

– Ладно. Если уж выбирать между браком с Ботвеллом или положением королевской шлюхи, то Ботвелл – меньшее зло. Я помогу вам, ваша светлость, только дайте время, чтобы подобрать людей. Это должны быть католики – протестантов в Италии не жалуют, никаких юнцов – у них слишком горячие головы. Самые подходящие – мужчины лет двадцати-тридцати. Никто ничего не будет знать до самого последнего момента, так меньше шансов, что какое-нибудь словечко дойдет до ушей шпионов Джейми. Кого возьмете из служанок?

– Сюзан и, возможно, еще кое-кого.

Он кивнул, ничуть не удивленный, что она уже все продумала. Как и ее прабабка Джанет Лесли, Кэт ничего не делала просто так. Многие недооценивали ее ум и изобретательность, за что и поплатились. Эта мысль вызвала у него ухмылку, и Катриона поинтересовалась:

– Чему это ты улыбаешься?

Пронзительный взгляд его синих глаз резко контрастировал с суровым обветренным лицом и лукавой улыбкой.

– Да вот подумал, что отдал бы свое годовое жалованье только за то, чтобы взглянуть на лицо Джейми Стюарта, когда он узнает, что вы опять сбежали от него!

– Ох, Конелл, – упрекнула его Катриона, едва сдерживая смех, – неужели ты совсем не испытываешь уважения к короне?

– К короне – испытываю, да! Но к кузену Джейми? Лишь круглый идиот или самонадеянный упрямец станет преследовать женщину, которая явно его не хочет. А разве с такими чертами характера можно быть хорошим королем? Сомневаюсь…

– Свои королевские обязанности он исполняет неплохо, а вот в личной жизни грешит. Ему никогда не было уютно в своей семье, хотя он отчаянно этого желал. – Кэт повернулась к окну и, устремив взор на дальние холмы, задумчиво проговорила: – Ах, Конелл! Ведь все, чего я хотела, – это тихо-мирно жить в Гленкирке.

– Да ну! – воскликнул старый вояка. – Не пытайтесь обмануть сами себя. Вы всегда были как вихрь. И это вовсе не лорда Патрика тянуло ко двору. – Она выглядела такой пораженной, что он улыбнулся. – Ах, девочка, не стоит теперь из-за этого переживать. Я ведь и сам Лесли – хоть и не с той стороны одеяла, – и знаю, что у всех женщин этой семьи строптивый характер.

Осенние дни были короткими, и Катриона использовала каждую возможность для конных прогулок по имению, передав организацию свадьбы в опытные руки Мег. Свекровь всегда понимала невестку куда лучше, чем ей бы того хотелось, и однажды вдруг пожелала присоединиться к Катрионе.

– Сегодня слишком хороший день, чтобы сидеть дома, – громко заявила старшая вдовствующая графиня, в основном для ушей конюхов. – Хочется наконец увидеть эти поля маргариток не только из окна комнаты. – Забравшись в седло, Мег засмеялась: – Боже! Уже, наверное, года два я не ездила верхом. Ну что, вперед, Кэт?

Ее старая гнедая кобыла, побуждаемая хозяйкой, поковыляла к тропинке, и Катриона следом, гадая, что это Мег вздумалось вдруг отправиться на прогулку именно с ней. Около четверти часа они ехали в полном молчании, а затем Мег придержала кобылу и повернулась к спутнице.

– Итак, Мег, что подвигло вас взобраться на старушку Брауни? Только не рассказывайте мне про эти ваши маргаритки! – прямо спросила Кэт, глядя свекрови в лицо.

Мег Лесли расхохоталась.

– Мне этот предлог показался удачным, но тебя ведь не проведешь. Ты права – маргаритки меня интересуют меньше всего. Лучше скажи, когда ты нас покинешь?

Катриона ничуть не удивилась и честно ответила:

– После свадьбы Бесс и Генри.

– Ты отправишься к нему?

– Да.

– А семье это ничем не грозит?

– Очень на это надеюсь. Поскольку король не догадывается, что Джейми все известно, не думаю, что ответственность за мое исчезновение он возложит на юного графа. Кроме того, чтобы его гнев не распространялся на семью, Джейми публично меня осудит за то, что столь позорно отвергла оказанную мне высочайшую честь.

Мег рассмеялась.

– Ловко! Стало быть, Джейми знает о твоем отъезде?

– Знает? Да помилуйте, Мег! Он сам все это и придумал. Я уже была готова сдаться, но Джейми решил, что сама его якобы невинность в этом деле и спасет нас, а другого случая мне не представится. Какую причину может предъявить публично Джеймс, чтобы оправдать необоснованную месть нашей семье? Мы ведем себя мирно, и Лесли из Гленкирка всегда были преданы короне. Это единственный момент, когда я могу бежать, не подвергая угрозе весь наш клан.

– А если Френсис нашел новую любовь, моя дорогая? Его ведь всегда тянуло к женщинам, да и особым постоянством он не отличался.

– Мне он всегда был верен, – негромко возразила Катриона.

– Да, но ведь прошло три года…

– Он по-прежнему любит меня, а я люблю его, – уверенно заявила Кэт.

– Но все же, если это не так, ты вернешься?

– Нет, до тех пор, пока меня домогается Джейми. Не хочу быть королевской шлюхой. В крайнем случае устроюсь где-нибудь во Франции.

– Тебе не придется, – мягко произнесла Мег. – Просто мне хотелось удостовериться, что ты все хорошо взвесила. Многие женщины на твоем месте были бы счастливы.

– Если бы я испытывала к нему хоть какие-то чувства, то в этом был бы смысл, но я не смогу по доброй воле лечь в постель с мужчиной, который мне не нравится. А король мне отвратителен, и я никогда не прощу ему того, что он сотворил с Патриком. Он не только труслив, но и жесток!

И тогда Мег неожиданно произнесла то, отчего на глаза Катрионы навернулись слезы.

– Ты уедешь с моим благословением, дорогая. Мне почему-то кажется, что Патрик не был бы против, хотя так и не смог простить себе то, что сделал, и ты это знаешь.

– А я простила. Любить, конечно, как когда-то больше не могла, но простила его. – Кэт улыбнулась. – Джейми знает только то, что весной я уезжаю. Так будет лучше. Со мной едут Конелл и Сюзан, хотя я ей пока ничего не говорила.

– А как ты намереваешься поступить с детьми?

– Колин и Робин останутся в свите графа Роутса, пока им не исполнится по четырнадцать, а затем, как и Джейми, поступят в университет Абердина. Закончив учебу, они совершат поездку по Европе, а затем женятся. Мы с Джейми провели переговоры о брачном соглашении с моим братом. После смерти единственного сына он остался без наследника, а у него четыре дочери, которых предстоит выдать замуж. Колин женится на старшей, когда ему исполнится двадцать, и как наследник моего брата станет следующим владельцем Грейхейвена. Робби женится на следующей дочери год спустя. Я положила на его счет в банке приличную сумму и купила добротное поместье близ Грейхейвена, так что он будет вполне независим от своего старшего брата. Аманда обручена с наследником Чарлза. Моя дочь станет следующей графиней Сайтен.

Мег удивленно вскинула брови.

– Я считала, что моя дочь Джанет рассчитывала женить сына получше.

Катриона расхохоталась.

– Джанет не просто замужем за Лесли, но еще и по рождению Лесли. Пусть у ее сына есть титул, зато у моей дочери – огромное приданое! К тому же, по странному стечению обстоятельств, Аманда владеет несколькими сотнями акров пастбищ, которые необходимы Сайтенам для их овец. Что касается Мораг, она выйдет за Малькольма Гордона и получит хорошее приданое, а также собственную усадьбу. Даже самые молодые сыновья Гордонов смогут значительно улучшить свое положение!

– Чем старше ты становишься, тем больше походишь на мою мать! – в восторге констатировала Мег. – А самые маленькие? Что будет с ними? Ты же не можешь их бросить?

– Джейми привезет их ко мне, когда устроюсь. Путешествовать вместе со мной им будет небезопасно, да к тому же с детьми я стану уязвимой, если король отправит за мной погоню.

Мег кивнула:

– Да, ты права: так будет лучше.

Некоторое время они ехали в молчании, потом Мег не очень уверенно спросила:

– Кэт, возможно, я лезу не в свое дело, но Иэн и Джейн…

– Это дети Ботвелла, и он ничего не знал до тех пор, пока не отправился в изгнание. Когда нас с ним разлучили в первый раз, я подумала, что мы уже никогда больше не увидимся, и захотела ребенка от него. Патрик же, как только я вернулась, тут же уложил меня в постель, каждую ночь требовал, чтобы принимала его, пока не стало ясно, что я беременна. Он даже не догадывался, что близнецы не его, а я ради всех нас решила не говорить.

– И правильно сделала, дорогая. Бедняга Ботвелл! Каково ему было покидать Шотландию, зная, что оставляет здесь не только тебя, но и своих малышей. Ах, Кэт, вы оба заслуживаете счастья.

– Спасибо вам! Вы всегда были мне добрым другом.

Мег перегнулась из седла и, протянув руку, пожала невестке локоть.

– Ты стала для меня дочерью, как обе моих. Будь счастлива, Кэт! Пожалуйста, будь счастлива!

Глава 40

Джеймс Стюарт нежно улыбнулся супруге и ласково погладил ее округлившийся живот.

– Нет-нет, Анна. Не стоит и думать об этом. Какие могут быть путешествия – пусть даже в Гленкирк, на свадьбу юного Джеймса Лесли – в твоем положении? Мы не можем рисковать ребенком.

– Но ведь свадьба состоится в канун Рождества, – простонала королева. – Я не хочу сидеть здесь без тебя в праздник.

– К Рождеству я вернусь, и мы встретим его вместе.

– Ты не успеешь! Разве что умчишься, едва молодые произнесут брачные обеты.

– В таком случае вернусь к Новому году и Двенадцатой ночи, – раздраженно произнес король.

– Но в Дании мы всегда праздновали Рождество всей семьей!

Джеймсу все это, наконец, надоело.

– Но ты не в Дании, Анна! Ты королева Шотландии!

Ее величество залилась слезами, а король сказал себе: «О господи! Не могу же я назвать истинную причину, почему не беру ее с собой!»

– Ну, будет уж, будет тебе, – примирительно произнес король. – Не могу же я обидеть Лесли из Гленкирка. Мне необходимо присутствовать на бракосочетании молодого графа хотя бы потому, что он женится на дочери моего кузена Хантли. Эти Гордоны доставили мне немало неприятностей, и я не могу дать им повод начать новую заваруху, не явившись на свадьбу их дочери. Сейчас зима, дороги в ужасном состоянии. Будь благоразумной, милая. Тебе просто нельзя в таком состоянии трястись через всю Шотландию.

– Ребенок, – фыркнула королева. – Это все, для чего я тебе нужна, – королевская племенная кобыла.

– Нам нужно много детей, – попытался убедить жену король. – А где я найду подобную тебе?

– Ох, Джейми, – произнесла королева сдавленным от слез голосом.

Король обнял жену за плечи.

– И давай больше не будем говорить всякие глупости.

– Хорошо, дорогой, – уступила королева, вздохнув.

Но король, похоже, даже не слышал ее, весь поглощенный думами о прекрасной Кэт Лесли, которая вскоре вернется в его постель.

Прошло уже четыре года с тех пор, как он видел ее в последний раз, и пусть та их встреча не была похожа на мечту любого мужчины, но теперь, одна и без защиты, вдовствующая графиня Гленкирк наверняка станет более уступчивой.

Ожидая прибытия Джеймса, Катриона была готова ко всему, она отдавала себе отчет, что не сможет избежать его внимания даже в собственном доме. Ей следовало быть с ним любезной и ласковой, чтобы, не дай бог, чего-нибудь не заподозрил.

С приближением свадьбы сына она убрала все свои личные вещи из их с Патриком апартаментов, хотя это было и нелегко после стольких лет. Ничего не поделаешь – через несколько недель здесь поселятся новые граф и графиня Гленкирк. Для большей убедительности она пошла даже на расходы по перестройке, якобы для себя, нескольких помещений в западной башне, которые некогда принадлежали ее прабабке Джанет, до того как у нее появился собственный замок в Сайтене. С тех пор эта башня не использовалась, но Катрионе иногда казалось, что здесь до сих пор бродит дух этой дамы, и она даже говорила с ней вслух.

– Ну что ж, мэм, я опять попала в переделку. Ты всегда предупреждала нас, чтобы держались подальше от Стюартов. Мое своеволие принесло всем нам немалые беды, и вот теперь я должна бежать из собственного дома или покориться королю.

Она подошла к окну спальни и, словно чтобы запечатлеть в памяти, стала медленно рассматривать окружавшие Гленкирк холмы, что тянулись до озера Сайтен и до Грейхейвена, дома ее детства. Попыталась она представить и прабабку, ожидающую своего любовника, Колина Хея, владельца Грейхейвена. «Что ж, если она могла пренебрегать условностями, то чем я хуже?» – подумала Кэт и вздохнула.

Прошло почти три года с того ужасного дня, когда она стояла на мысу Раттрей и смотрела, как проклятое судно уносит возлюбленного. И все это время от него не было даже весточки. Наверняка за это время немало женщин перебывало в его постели, но нашлась ли среди них та, что заставила бы его забыть о Катрионе? Господи! Пусть этого не случится!

И когда в агонии сомнения она закрыла глаза, перед ее внутренним взором возникло его лицо: любимое, дорогое ей лицо, изборожденное морщинами, с глубоко посаженными сапфировыми глазами, чувственными губами, элегантной коротко подстриженной бородкой, которую он всегда носил.

Прислонившись к холодному камню, она вспоминала твердость его широких плеч, большие ладони, нежно гладившие ее длинные волосы, и вдруг, впервые за долгие месяцы, расплакалась. Катриона вспомнила и оплакала Патрика Лесли и те счастливые годы, которые они прожили вместе, пока Джеймс не разрушил их жизнь, но больше всего слез пролила по графу Ботвеллу, безжалостно изгнанному и обездоленному из-за ревности кузена. Френсис ведь так любил свой Эрмитаж и милое его сердцу пограничье, а теперь вынужден скитаться по Европе, один, без друзей.

Она поклялась себе, что будет искать его по всей Европе, а когда найдет… Что, если он женился? В конце концов, даже Френсис может пойти на компромисс со своей честью, чтобы просто выжить. Нет! Этого не может быть. Он женится только на ней, а потом Джейми переправит им детей, и они мирно доживут до глубокой старости, вдали от интриг двора.

Но прежде ей предстоит встреча с кузеном Джейми. Он непременно попытается забраться к ней в постель, когда приедет на свадьбу. Что ж – тут графиня засмеялась сквозь слезы, – он получит пылкую любовницу, ведь она не была с мужчиной с тех самых пор, как ее муж отправился в свой неудачный вояж, и при всем презрении к Джеймсу, тело ее тосковало по мужской ласке. Наконец-то не он, а она использует его!

Разыскав старшего сына, Кэт предупредила:

– Ни в коем случае король не должен догадаться, что ты знаешь о его ночных походах в мои апартаменты.

Молодой граф был поражен.

– О боже, мама! Неужели он осмелится, прямо у нас в доме?

– Осмелится? – горько усмехнулась Катриона. – Он же король. Его личные желания превыше всего! В этом его суть. Не позволяй обмануть себя показным благочестием и образованностью. Ему лишь надо жить в мире с протестантской церковью, чтобы та не лезла в его личные дела. Да, он неплохо образован, но суеверен, жесток и капризен. Никогда и ни в чем не доверяй ему, как бы он ни был с тобой откровенен. Не повторяй моих ошибок: постарайся быть как можно дальше от короля и от двора.

– Но как в таком случае нам общаться со Стюартами?

– Проявлять верность, когда стране грозит опасность. Если придется все же находиться при короле, выказывать восхищение и любовь, проявлять любезность, но не льстить. Джейми умеет быть, когда надо, обворожительным, но лишен чувства юмора, даже забавен, и вовсе не злодей, если исполняются его желания.

Джейми кивнул, но лоб его прорезала тонкая морщинка.

– Как бы я хотел, чтобы он не появлялся на нашей свадьбе. Королева будет его сопровождать?

– Уверена, что нет: она вроде бы беременна, и король использует это как предлог оставить ее в Эдинбурге. Не беспокойся, сын, если я собираюсь бежать от его величества, он должен быть уверен, что я готова исполнить его волю. Визит сюда его должен успокоить. Вдова Патрика Гленкирка встретит царственного гостя сдержанно, но любезно. Я начну сетовать на свое положение, а он станет утешать меня и уговаривать полностью ему довериться. Когда решит, что развеял все мои страхи, он уедет, чрезвычайно уверенный в себе и своей мужской силе.

Джейми Лесли посмотрел на мать с искренним восхищением и улыбнулся:

– Вы так хитроумны и находчивы, мадам, что мне не хотелось бы иметь вас своим противником.

Катриона расхохоталась.

– Представляешь, когда-то твой отец сказал мне то же самое.

За пять дней до свадьбы в Гленкирк прибыл Джеймс Стюарт. Приветствовать его вышли как дальние кузены Лесли, так и более близкие родственники, Гордоны, но его янтарные глаза мгновенно отыскали облаченную в траурные одежды графиню Гленкирк. Катрионе стало не по себе, и она зарделась под этим взглядом. Вместе с Мег, как хозяйка имения, она проводила короля в апартаменты, отведенные как раз для подобных случаев.

Джеймс мельком оглядел огромные комнаты и заметил:

– Чрезвычайно уютно, дорогая кузина Маргарет. Вы, Лесли, каким-то чудом умеете создавать мужчине совершенно домашнюю обстановку. Надеюсь, и в остальных помещениях так же тепло и комфортно.

– О да, Джеймс! – воскликнула Мег. – Надеюсь, я могу называть тебя так? В конце концов, по возрасту я гожусь тебе в матери.

Ухватив короля под локоток, она едва ли не заглядывала ему в лицо, и глаза ее при этом так блестели, что Катриона даже подумала, не сошла ли свекровь с ума. С чего это вдруг она так порхает вокруг него?

– Мне положено, – продолжала щебетать Мег, – жить во вдовьем доме, но я почти все время провожу здесь, в замке, в южном крыле, где солнце может согреть мои старые кости. А апартаменты графа находятся в восточном крыле, чтобы лучи утреннего солнца, как и положено, будили его поутру и побуждали выполнять свои обязанности.

«Христос на небесах! Что она несет?»

– Королевские же апартаменты, – не унималась Мег, – всегда располагались в западном крыле, чтобы царственные гости могли выспаться, потом отправиться на утреннюю охоту, а вернувшись, обнаружить свои покои залитыми теплыми лучами послеобеденного солнца.

– Как это замечательно! – восхитился король и повернулся к Катрионе, так и не проронившей ни слова. – Ты больше не живешь в апартаментах графа?

– Нет, сир, – скромно потупив взор, ответила Кэт.

А Мег тут же продолжила:

– О нет, Джеймс! Мы переделали эти апартаменты для Изабеллы, а комнаты Кэт находятся теперь здесь, в западном крыле! Она была самой любимой праправнучкой своей прабабки, а обожаемая нами мэм жила как раз там, вот Катриона и выбрала ее апартаменты. Туда даже есть тайный проход отсюда.

– Мег! Это же семейная тайна! – нарочито возмутилась Катриона.

– Не стоит переживать, – манерно вздохнул король. – Ведь я все равно что член семьи, дорогая Кэт. Так посвятите меня в эту тайну, тетушка Мег.

Свекровь глупо хихикнула.

– Я могла и подзабыть, но Кэт должна знать. Помнишь, дорогая, как мэм смеялась, когда у нее спрашивали, как к ней попадает Колин Хей. Надеюсь, ты помнишь, как отсюда пройти в те самые комнаты.

Немного поколебавшись, Кэт кивнула:

– Конечно.

Король постарался, чтобы нетерпение, которое он испытывал, не просочилось в голос. Было совершенно очевидно, что он нравится тетушке и она лукаво пытается посодействовать ему.

– Да ладно тебе, Кэт! Что там за тайный ход? Поделись.

Катриона подошла к ярко полыхавшему камину и нажала на розу, вырезанную на левой стороне каминной полки. Стенная панель отошла в сторону, и открылся узкий проход. Катриона взяла зажженную свечу из канделябра и жестом пригласила спутников следовать за ней. Мерцающий огонек поднялся на два с половиной пролета винтовой лестницы. Кэт остановилась и, пошарив по стене, коснулась лепного украшения. Резко распахнулась дверь, и, миновав ее, они оказались в женской спальне.

– Как мило! – выдохнула Мег.

Король лишь загадочно улыбнулся.

– Если спуститься вниз, – сказала Кэт, – то попадешь в маленький дворик у основания башни.

– Очаровательно! – произнес король и добавил, взяв свечу из рук Кэт: – А теперь посмотрим, смогу ли я сам найти путь обратно.

– Мы оставим нашу дверь открытой, Джеймс, пока вы не выйдете, – сказала Мег. – Крикнете тогда, дорогой.

Король прошел в дверь и начал спускаться по лестнице. Мерцающий огонек пропал из виду. Наконец снизу раздался его голос:

– Все в порядке, тетушка Мег.

Дождавшись щелчка закрывшейся двери, Катриона закрыла свою и, повернувшись к свекрови, воскликнула:

– Боже, мадам! Да вы просто зарыли свой талант в землю. Вам следовало бы продавать девственниц в Хайгейте.

Мег рассмеялась.

– Как, по-твоему, он ничего не заподозрил?

– Нет. Единственное, в чем он теперь не сомневается, это то, что вы на его стороне. Будьте благословенны, Мег! Теперь наш Джейми уж точно будет в безопасности, когда я уеду, потому что король покинет Гленкирк в полной уверенности, что все Лесли обожают его!

– Тебе и вправду надо бежать, дорогая. Он так на тебя поглядывал, что у меня едва кровь не застыла в жилах, – того и гляди слопает. Тебе не страшно здесь с ним оставаться?

– Нет, Мег, ведь я умею с ним общаться. На этот раз, однако, мне придется прикинуться раскаявшейся грешницей. Это будет нелегко, но король не должен заподозрить, что я всего лишь тяну время.

Кэт подошла к гардеробу и достала темно-фиолетовое бархатное платье.

– Думаю, Патрик не стал бы возражать, если из-за бракосочетания Джейми я сниму траур. – Повернувшись к свекрови, она вдруг воскликнула: – Черт побери, где он? Я не могу поверить, что он погиб, но если его судно не добралось до Нового Света, то где же он? Или я полная дура? Да я уверена, что он уехал из-за меня.

Мег кивнула.

– И у меня такое же чувство. Безусловно, как мать я ощутила бы хоть что-то, а так… вроде бы просто уехал, но ты не должна менять свои планы. Как ты думаешь, он может вернуться?

– Да, но не ко мне, Мег. Я чувствую, что Патрик ушел из моей жизни. Если бы я этого не осознавала, то не смогла бы уехать, даже несмотря на притязания короля.

– Тебе бы отдохнуть, – предложила Мег. – Боюсь, сегодняшний вечер будет длинным.

Перед тем как уйти, свекровь обняла ее, а Катриона, решив не беспокоить служанку, сняла свои траурные одежды, легла на неразобранную постель и забылась тревожным сном.

Пробудилась она, когда Сюзан заботливо наполняла горячей водой ее новую фарфоровую сидячую ванну.

– Чем надушить воду, мадам?

– Сиренью, – ответила Катриона, лениво потягиваясь. – Я надену фиолетовое бархатное платье. Когда закончите здесь, принесите шкатулку с драгоценностями.

Спустя несколько минут Сюзан вернулась. Кэт села к зеркалу, перебирая украшения, и выбор ее пал на филигранную золотую цепочку с крупными жемчужинами и аметистами. Она приложила ее к фиолетовому платью и довольно улыбнулась.

Через час Кэт уже была готова к парадному ужину: свежая после ванны, благоухающая сиренью, в фиолетовом платье с глубоким вырезом. Волосы цвета меда, разделенные прямым пробором, были собраны в узел на затылке, и такая нарочито скромная прическа придавала ей довольно строгий вид.

Этим вечером в парадном зале поместья собралось не менее двухсот человек: все семейство Лесли из Гленкирка во главе с молодым Джеймсом, Лесли из Сайтена с их графом Чарлзом, который приходился Катрионе двоюродным братом, и клан Хеев. Только ближайших родственников было около сотни, не считая Мор-Лесли, незаконнорожденных представителей рода. Также присутствовали многочисленные Гордоны. Разумеется, во главе стола восседал сам король с многочисленной свитой. За всю свою жизнь Катриона еще ни разу не видела в замке такого количества гостей.

К нескрываемой досаде его величества, он оказался между невестой и ее матерью, а Катриона сидела по другую руку от сына и недостатка в обожателях не испытывала. Когда долгое застолье подошло к концу и начались танцы, кавалеры едва не наперегонки бросились к ней, но Катриона отклоняла все приглашения, ссылаясь на то, что пребывает в трауре и танцевать сможет только в день бракосочетания сына.

Весь вечер она скромно сидела на своем месте, наблюдая с возвышения за гостями. Король танцевал сначала с Изабеллой, затем – с Мег, и напоследок с Генриеттой. Выполнив свой долг, он вернулся и сел за стол рядом с Катрионой. Стоявший за их спинами паж подал ему кубок с охлажденным вином, и, с наслаждением сделав несколько глотков, король сказал шепотом:

– Как это возможно, мадам? Стать еще красивее за эти четыре года. Я просто схожу с ума, Кэт, и жажду остаться с тобой наедине!

– Вы слишком добры, ваше величество.

Джеймс нетерпеливо вздохнул.

– Почему ты со мной так строга, любовь моя? До сих пор не сказала мне ни одного ласкового слова.

– Если ваше величество помнит, – негромко произнесла Кэт, – мы с вами расстались не самым лучшим образом.

– Об этом мы поговорим позже, любовь моя, а сейчас хотя бы улыбнись мне, – захихикал Джеймс и ухватил ее за подбородок, повернув лицом к себе.

Кэт подняла взгляд своих изумрудных глаз, тут же наткнувшись на его янтарные, и обезоруживающе улыбнулась. Король почувствовал, как его захлестывает вожделение. Он желал ее всегда, но на сей раз свое превосходство над ней надо было установить немедленно. Эта страстная маленькая лисичка если уж однажды покорится своему повелителю, то, он был уверен, останется ему верна.

Около полуночи Катриона объявила гостям, что те, кто желает отдохнуть, могут отправиться в свои апартаменты, а остальные вольны развлекаться хоть до рассвета. Как и можно было ожидать, те, кто постарше, стали расходиться, однако король не двинулся с места. Кэт провела еще некоторое время в зале, прощаясь с гостями, но затем и ей удалось уйти.

Оказавшись в спальне, она с помощью Сюзан избавилась от платья, туфель и драгоценностей, высвободилась из шелковой нижней блузки и целой кучи шуршащих нижних юбок. Оставшись в одних чулках с подвязками, Кэт отправила служанку спать, предупредив, чтобы не будила раньше полудня.

Сюзан сделала книксен и вышла из комнаты, а Катриона села на кровать, стянула обшитые кружевами подвязки, сняла чулки и принялась расчесывать густые волосы. Ее так утомила вся эта суета, что она не заметила, как заснула. Разбудило ее нежное прикосновение теплых губ к соску. Она открыла глаза и услышала совершенно серьезный голос:

– Вставай, Кэт. Нам надо уладить кое-какие проблемы.

Недоумевая, она откинула покрывало и встала с постели, совершенно нагая. Взгляд короля потеплел, но голос оставался холодным.

– Я готов простить вам дурное поведение в прошлом, мадам, но весной вы вернетесь ко двору в качестве моей любовницы и будете повиноваться мне во всем, причем совершенно открыто. Вам все понятно?

– Да, ваше величество, – прошептала Кэт.

Его неожиданная ярость ошеломила ее.

– Тогда пади ниц, как рабыня, и проси у меня прощения.

Ее затошнило от предчувствия.

– Джейми, ну зачем так унижать меня? Да, я должна тебе повиноваться, но, ради бога, не заставляй меня делать это!

– Кэт, ты слишком горда! Я не могу быть уверен в твоей покорности, если не станешь делать то, что я прикажу. И если ты готова повиноваться мне, то начни сейчас.

Если внешне Катриона и была воплощением покорности, то внутри у нее все кипело от ярости. Если она откажет ему, он больше ей не поверит. Проглотив комок в горле, она опустилась на колени и наклонилась вперед, коснувшись головой его кожаных туфель.

– Простите меня, мой царственный повелитель.

Несколько ужасающих мгновений его нога стояла на ее шее, но Катриона закусила губу до крови, стараясь не выказать ни страха, ни гнева, лишь думала: «Ты заплатишь мне за это, Джеймс Стюарт! Великий боже, как же я хочу, чтобы ты испытал такую же боль, когда я брошу тебя! Пусть это снедает и мучает тебя всю оставшуюся жизнь, пусть больше у тебя не будет ни одной женщины, способной ублажить так, как я!»

Внезапно она почувствовала, что на шею больше ничего не давит и ее обнимают нежные руки.

– Прости, любовь моя, но я должен был удостовериться, что на сей раз ты покоришься мне без сопротивления. Нет на свете другой женщины, с которой я стал бы проделывать подобное, но ты заслужила это! О боже, как ты возбуждаешь меня!

Он сжал ее в объятиях и принялся жадно целовать, разжав языком ей губы и проникнув в рот.

Ей понадобилось собрать все самообладание, чтобы не оттолкнуть его, но она сумела вызвать в себе слезы облегчения, склонить голову и, рыдая, уткнуться ему в плечо. Довольный, убежденный в том, что теперь покорил ее по-настоящему, Джеймс позволил себе быть великодушным. Уложив ее в постель, он обхватил ладонями ее лицо и снова припал к губам. Его нервные пальцы прошлись по изящной линии ее шеи, затем перекочевали к полным грудям. Сжимая их нежную мягкость руками, он склонил голову и принялся ласкать губами соски.

С ужасной, ошеломляющей ясностью Катриона осознала, что ничего не чувствует: ее тело, всегда мгновенно отвечавшее на любовные ласки, на сей раз оставалось безучастным. Испуганная, она слабо повела бедрами, а Джеймс, ошибочно приняв эти движения за проявления страсти, раздвинул коленями ей бедра и вошел в нее. Сосредоточенный на своих желаниях, он даже не осознал, что она ничего не чувствует.

От страха, что он может понять ее состояние, Катриона устроила целый спектакль: страстно выгибала ему навстречу бедра, шептала что-то ласковое на ухо. Наблюдая за ним, она понимала, что он ничего не замечает, и когда его страсть разразилась внутри ее дикой бурей, она крепко обхватила его руками и, закрыв глаза, выдавила несколько нежных слов.

Удовлетворенный, все еще лежа на ней, тяжело дыша, он пробормотал:

– Боже! У меня никогда не было такой, как ты, Кэт! Ни одна женщина не могла так удовлетворить меня! – Успокоившись, он скатился с нее и, опершись на локоть руки, спросил: – Тебе было хорошо, любовь моя? Я знаю: у тебя уже давно не было мужчины.

Кэт отвернулась, не в силах говорить. Ей вдруг стало предельно ясно, как чувствуют себя шлюхи, – по лицу ее катились слезы.

Джеймс, похоже, принял их за слезы восторга и, весьма довольный собой, заметил:

– Я так скучал по тебе, Кэт! Страстно хотелось обладать тобой. Не плачь, любовь моя. Патрик был бы счастлив узнать, что ты со мной, в полной безопасности.

Из ее горла вырвался сдавленный звук, который король счел за очередное проявление эмоций, и, притянув к себе, слегка приобнял ее, погладил по плечу.

– Пожалуй, мне лучше удалиться: нынешний день утомил тебя. Спокойной ночи, любовь моя!

Он поднялся, пересек спальню, а когда тайный механизм закрыл за ним дверь, Кэт подумала, что впервые в жизни, Джеймс ушел в самый подходящий момент.

Она легла на спину, вытянулась и, подложив руки под голову, уставилась на бархатный полог над кроватью. Что же такое с ней произошло? Она всегда считала свою чувственность едва ли не проклятием, однако сейчас по-настоящему испугалась. Всего лишь однажды ее тело отказалось отвечать на любовные ласки, но это произошло после той ужасной ночи и в конце концов она это пережила. Может, это случилось из-за Джеймса? Или что-то изменилось в ней самой? Король проведет в замке еще минимум пять ночей, так что надо что-то предпринимать. Только вот что? Притворяться и молиться, чтобы Джеймс ни о чем не догадался?

Катрионе было необходимо с кем-нибудь посоветоваться. Мысленно перебрав всех, кому можно было бы довериться, она поняла, что такой человек всего один.

Адам Лесли встал как всегда рано, а вот Фиону служанке пришлось будить.

– Ее сиятельство прислала Сюзан передать, что хочет поговорить с вами. Вашу одежду я приготовила.

С громадным трудом Флоре удалось вытащить сонную хозяйку из постели, помочь умыться и одеться, а потом проводить в западную башню, где располагались апартаменты Катрионы. Кузина уже с нетерпением ждала Фиону.

Когда за служанкой закрылась дверь, Фиона сама налила себе кубок вина, разбавленного водой, и заметила:

– Ты выглядишь так, словно и не ложилась спать.

– Так оно и есть.

Фиона плюхнулась на кровать и, потянувшись, сказала:

– Дай-ка прикинуть. Похоже здесь не обошлось без короля. Что он все еще питает к тебе страсть, я знаю: видела, как во время ужина он пожирал тебя взглядом. И на сей раз ускользнуть от него тебе не удастся. Ведь совершенно ясно, что он намеревается забраться в твою постель.

– Уже, Фиона, – буркнула Катриона, – и ушел к себе совершенно счастливым. Только вот возникла проблема: я ничего больше не чувствую. Как всегда, он был на высоте, и, видит бог, я истосковалась по мужской ласке, но все равно… Этой ночью он был так голоден, что быстро овладел мной и ничего не заметил, но что дальше? Он слишком опытен, чтобы не распознать притворство. Что же делать?

– И это проблема? Сущая ерунда. – Фиона рассмеялась. – Надо просто дрыгать бедрами, крутить головой, стонать и тяжело дышать. Большинство этих самцов даже не замечают, получила ли удовольствие женщина. Да и терпеть-то надо всего несколько ночей: после венчания он уедет. Бросай на него томные взгляды, почаще говори, как он хорош, как тебе нравится все, что он с тобой проделывает. Да ты и сама все знаешь.

– Не думаю, что речь идет о нескольких ночах: он потребовал, чтобы весной я явилась ко двору.

– Черт возьми, Кэт! Зачем мне-то врать? Ты же не собираешься никуда возвращаться! Ты поступишь так, как сделала бы и я, оказавшись в твоем положении: убежишь к Ботвеллу! А если нет, то я буду считать тебя величайшей дурой всех времен и народов. И не удивляйся, что ты ничего не чувствуешь с Джейми после Френсиса Хепберна: вот уж кто, по слухам, настоящий любовник!

Катриона рассмеялась, явно довольная:

– Я так рада, что мы с тобой подружились, Фиона, ты все прекрасно понимаешь, но, боже мой, как же перепугалась! Джейми возбудился так, словно женщин не видел целую вечность, а я ничего не почувствовала!

Губы Фионы расплылись в улыбке.

– И что ты предприняла?

– Разрыдалась! Джейми подумал, что это от восторга, потому что я одна, без мужчины, уже многие месяцы. Представляешь, он даже стал утешать меня, будто Патрик был бы счастлив узнать, что я в безопасности с королем.

Фиона поперхнулась вином.

– Это чудо, что дух Патрика не явился к вам и не пнул короля в задницу!

Отсмеявшись, кузина добавила:

– Ладно, это вовсе не плохо. Если Джеймс что-нибудь и почувствует, то решит, что это у тебя от долгого воздержания.

Лицо Катрионы помрачнело.

– Скажи честно: это произошло из-за Джейми или дело во мне?

– Из-за него, – без колебаний ответила Фиона. – Ты никогда не была ледышкой, как и все представительницы рода Лесли. Не думай, что наши кузины, пусть и выглядят такими чопорными и достопочтенными, лучше нас, откровенных в своей чувственности. Мой бедный братец Чарлз едва жив от постоянных требований любви его дорогой Джанет, и, я полагаю, всем известно, что и твой брат порой сбегает от своей страстной Мэри. А еще я знаю из самого верного источника, что нашему кузену приходится обслуживать Эйлис ежедневно, иначе она начнет заигрывать с конюхами!

Катриона рухнула на кровать рядом с Фионой, не в силах устоять на ногах от смеха.

– Ну как я теперь смогу когда-нибудь посмотреть в глаза Джанет, Мэри и Эйлис, не рассмеявшись? Какая же ты славная стерва, кузина! И каким это образом тебе все удалось узнать?

Фиона приподняла элегантно выщипанную бровь.

– Я всегда была верна Адаму, если ты это имеешь в виду… ну разве только разок изменила. Я просто из тех, с кем мужчина может быть откровенен.

Какое-то время они обе молчали, а затем Кэт спросила:

– Как ты думаешь, у меня получится?

– Даже не сомневайся! Кузен Джеймс, отобрав у тебя одно счастье, сам того не желая, дал другое. Так что вперед, Кэт Лесли! И не позволяй больше никому тебя остановить!

Глава 41

По мере приближения дня бракосочетания замок Гленкирк наполнялся приглашенными гостями. Граф Хантли был весьма влиятелен в Шотландии, а присутствие короля придавало всему мероприятию особую значимость. Гости заполнили даже вдовий домик, а иных приходилось размещать едва ли не на чердаках. Катрионе пришлось потесниться, чтобы несколько леди со служанками могли устроиться в ее прихожей. Ее собственная прислуга переселилась в комнату Сюзан, освободив тем самым две небольшие комнаты. Слуги, сопровождавшие гостей, спали где придется: в закутках, под лестницами.

К счастью, декабрь порадовал хорошей погодой, и гости имели возможность проводить большую часть дня вне стен замка, на охоте или верховых прогулках вместе с королем и его свитой. Катриона терпеть не могла охоту и, чтобы отвертеться от участия в ней, использовала в качестве отговорки необходимость присматривать за приготовлениями к празднеству. Но Мег и Гордоны, наряду с более молодыми членами кланов, проводили целые дни в компании Джеймса. Король был в восторге от старой вдовствующей графини Гленкирк, к которой он теперь обращался не иначе как «тетушка Мег». Каждый день она скакала с ним по полям и лугам, не уступая в скорости. Молодой граф Гленкирк также постоянно выказывал королю свое восхищение, что в высшей степени радовало его величество. Он наслаждался пребыванием в этой здоровой нормальной семье и хотел лишь официального признания Кэт в качестве его любовницы.

А между тем, Кэт была безумно рада, что король оказался так занят в следующие два вечера, что не посещал ее по ночам. Но она и представить не могла, что это для нее устроил сын. Джейми каким-то образом удавалось подмешивать в вино короля сонное снадобье, и едва Джеймса Стюарта облачали в ночную рубашку, он сразу же засыпал.

И все же 18 декабря король настоял, чтобы Катриона приняла участие в охоте. Поскольку она терпеть не могла длинные юбки в костюмах для верховой езды, которые предписывались модой, она облачилась в мужские короткие штаны зеленого цвета, высокие кожаные сапоги, кожаную куртку, белую шелковую рубашку, подпоясав ее широким поясом, и плотный плед цветов клана Лесли на случай холодной погоды. В таком виде она всегда выезжала на конные прогулки, заткнув за пояс украшенный самоцветами кинжал. Завершали наряд перчатки мягкой кожи.

Все мужчины охотничьей компании были едины во мнении: Катриона Лесли выглядела великолепно со своими восхитительными грудями, которые гордо и столь же бесстыдно, как у какой-нибудь девушки, выдавались вперед, и великолепными стройными ногами. Дамы, те, что помоложе, восхищались смелостью графини, а среди леди постарше были и такие, что считали ее костюм шокирующим, и такие, что восприняли выходку графини чудачеством.

Хоть Катриона и не любила охоту, но скакала как молодая Диана. Когда охотники подстрелили добычу, а свора собак была готова растерзать убитое животное, именно Катриона спрыгнула на землю и отогнала собак своим небольшим, но грозным хлыстом сыромятной кожи, которым научилась управляться как раз для того, чтобы избежать жуткого зрелища, когда разъяренный пес перегрызает горло прекрасному дикому зверю.

Они добыли всего трех оленей – двух самок и одного самца, – когда король решил прекратить охоту. Его янтарные глаза зажигались вожделением, когда взор падал на графиню Гленкирк. Охотница разожгла в нем страсть, и, к смущению Катрионы, он никак этого не скрывал. Теперь мужчины из свиты короля так нагло разглядывали ее, что она знала: они прикидывают, когда король затащит ее в постель.

Дамы же, напротив, посматривали на Катриону с завистью, поскольку Джеймс Стюарт никогда публично не выказывал интереса ни к кому, кроме своей прекрасной юной королевы. Хоть положение королевской любовницы и считалось высокой честью, Катриона ощущала себя прескверно.

Чтобы разрядить напряженность обстановки, она снова поднялась в седло и, оглядев всех участников охоты, провозгласила:

– Спорю на десять золотых, что ни один из присутствующих здесь мужчин не сможет обогнать меня по дороге к замку!

И, резко развернувшись, она пустила коня галопом.

Дюжина всадников – в том числе и сам король – бросились догонять ее. Адам Лесли обернулся к своей жене, которая закусила губу, чтобы не рассмеяться, и услышал:

– Она рассчитывала охладить их пыл, но, похоже, лишь еще больше разожгла страсть.

Кэт летела как ветер, прильнув к холке Иолара. Крупный золотисто-гнедой жеребец несся плавными скачками, легко уходя от преследователей.

– Давай, мой хороший! Покажи им, что никто не обгонит тебя, – шептала то ли ему, то ли себе наездница.

И в это мгновение боковым зрением она заметила какого-то темного злобного жеребца, догонявшего ее. Присмотревшись повнимательнее, Кэт поняла, что это сам король на черном, как непроглядная ночь, жеребце. Джеймс был отличным наездником и явно намеревался выиграть, но она не собиралась отдавать победу просто так, пусть король постарается.

С десяток всадников неслись по склону лесистого холма, вырвавшись на прямой отрезок дороги, ведущей к замку. Дикие крики горцев разрывали тишину, и казалось, что из-под подков их коней, когда те касались земли, вылетали искры. На стенах замка гленкиркские воины возгласами приветствовали свою леди, когда гнедой вырывался вперед, и ревели в негодовании, когда его обходил чей-то вороной. Воины ликовали, когда гнедой снова вырвался вперед и стрелой пронесся по опущенному подъемному мосту во внутренний двор замка Гленкирк, буквально на секунду опередив короля на вороном и на минуту – остальных всадников.

Катриона легко соскочила на землю, бросив узду одному из конюхов, погладила гнедого по холке, что-то прошептала ему на ухо, и, взбежав по ступеням на крыльцо, обернулась к остальным участникам гонки:

– Свой выигрыш, джентльмены, я заберу вечером!

Глядя на кислое выражение их лиц, она рассмеялась и поддразнила лорда Хоума:

– Ах, Сэнди, вы же знали возможности Иолара. Ладно они, но почему ты принял мой вызов?

– Думал, что мой новый серый жеребец сможет потягаться с твоим, – раздраженно пробурчал лорд Хоум.

Его ответ был встречен хохотом остальных неудачников, так что Катрионе пришлось едва ли не прокричать:

– В большом зале вас ждет завтрак, джентльмены, мясо и вино. Приятного аппетита!

Возбужденно переговариваясь, знатные гости спешились и толпой направились в замок. Уже выпив по кубку золотого сладкого вина, закусив его хлебом и мясом, они обратили внимание, что короля среди них нет.

– Похоже, Джейми решил продолжить сегодняшнюю скачку, – заметил один из гостей.

– Ага, – подхватил другой, – но, я уверен, предпочел другое седло и скачет сейчас на золотоволосой кобыле, а не на своем вороном жеребце.

Слова эти были встречены общим смехом, и еще один из гостей заметил:

– Готов спорить, что кобыла куда шустрее его жеребца.

– И куда нежнее, – раздалось из толпы.

В зале гремел смех, и каждый из знатных гостей старался высказаться по поводу прекрасной графини Гленкирк, но так, чтобы это не прозвучало слишком явно или оскорбительно.

Джеймс Стюарт, перескакивая через ступеньку, взлетел по лестнице и гневно ворвался в апартаменты Катрионы. На графине к этому моменту оставалась белая шелковая рубашка, но она не выказала ни малейшего удивления в отличие от перепуганной насмерть горничной.

– Ступай, Сюзан, дорогая. Я позову, если понадобишься, – сказала хозяйка, и девушка поспешила выскользнуть из комнаты.

Графиня повернулась к Джеймсу и надменно спросила:

– Итак, ваше величество?

– Ну, ты и лиса! – прорычал король с темным от гнева лицом. – Распутная лиса! Притащила за собой целую толпу мужиков, как сука – кобелей. Ты принадлежишь мне, Кэт! И я не позволю никому даже представить, что он может оказаться у тебя между ног!

Король, вне себя от ярости, рывком разорвал на ней шелковую рубашку, толкнул на кровать и тут же оказался сверху, с силой раздвинув коленями ей ноги. Ошеломленная не меньше его и рассерженная, Катриона отбивалась как могла, царапалась, но он схватил ее за руки и, удерживая их над головой, вонзил свою восставшую плоть в ее нежелающее и неготовое тело. Она взвизгнула от боли и, яростно извиваясь под ним, стала сопротивляться с еще большей силой. Тогда он укусил ее за сосок, и Катриона закричала от боли. Только ее сопротивление, похоже, еще больше распалило его.

Испуганная яростным выражением его лица, Катриона изменила тактику: прекратила сопротивление и начала ритмично двигать бедрами, что всегда приводило его в неописуемый восторг. Когда он чуть ослабил хватку, она, получив больше свободы, обхватила его голову руками, притянула к своему лицу и хрипло прошептала, выгибаясь, чтобы прижать свои нежные груди к его вспотевшему телу:

– Не причиняй мне боли, Джейми. Люби меня, милорд! Люби прямо сейчас!

Ее нежные губы завладели его ртом, остренький язычок требовательно, подобно пламени пожара, проник в его глубины.

Жестокость короля тут же сменилась страстным желанием, и он, изголодавшийся, перехватил инициативу. Пробормотал, утопая лицом в густой гриве ее золотых волос:

– Ведьма! Маленькая ведьма! Ах, моя сладкая любовь!

Быстро достигнув разрядки, Джеймс затих, лежа на ней, прижимаясь к ее груди.

Ослабевшая от всех этих перипетий Катриона испытала облегчение. Джеймс и сегодня ничего не заметил: спектакль удался, – он даже пришел в восторг от ее мастерства.

– О боже, любовь моя! Ты меня сегодня опять удивила!

Он поцеловал ее грудь и покаянно добавил:

– Прости меня, Кэт! Я не хотел причинять тебе боль, но ты заставила меня ревновать, любовь моя! Они все так смотрят на тебя! Мне это невыносимо. Ты моя, и только моя. Стоит взглянуть на тебя, и я уже схожу с ума! Поедем во дворец со мной сразу же после венчания! Я не могу долго ждать тебя, милая!

У Катрионы перехватило дыхание – этого она боялась больше всего, – и, протянув руку, она коснулась его лица.

– Увы, это невозможно, Джейми, милый. Прошло всего лишь чуть больше трех месяцев с тех пор, как Патрик был объявлен погибшим. Если тебя не заботит моя репутация, то я обязана о ней думать. После свадьбы сына мне предстоит заниматься подготовкой венчания Бесс, а там и до весны недалеко, так что расставание будет недолгим, милорд, а встреча еще слаще после небольшого воздержания. И не давай сплетникам повод говорить, что ты так низко меня ценишь, что даже не даешь времени оплакать законного мужа. Пройдет время, и никто уже не посмеет сказать, что я не выдержала траура и обесчестила Гленкирка, бросившись к тебе в объятия.

– Что ж, ты, как всегда, предусмотрительна и благоразумна, – промурлыкал король. – К тому же прекрасная любовница! На будущий год, глядишь, к этому времени понесешь и родишь мне сына! Так и быть, я подожду!

Кэт натянула на лицо самую нежную улыбку и подумала: «Скорее ты сгоришь в аду, чем я выношу твоего ублюдка, Джеймс Стюарт!»

Теперь ей уже ничто не угрожало: после того как король уедет из Гленкирка, они никогда больше не увидятся. От этой мысли Кэт испытала к его величеству едва ли не нежность.

В эту ночь ей удалось избежать его домогательств, а что касается следующей, она сумела его убедить, что должна хорошенько отдохнуть и выспаться, чтобы выглядеть свежей на церемонии.

Бракосочетание Джеймса Лесли и Изабеллы Гордон прошло с триумфом. Все было продумано до мелочей, и погода стояла великолепная. Прелестная невеста сияла красотой и юностью, жених – мужественностью и элегантностью. Во время праздничного ужина изысканные яства сменяли одно другое, гостям не давали скучать артисты и музыканты. Наконец, Катриона, Бесс и Генриетта увели Изабеллу от свежеиспеченного супруга и, сопровождаемые шумной толпой молодых людей, скрылись в апартаментах графа. Служанка помогла новобрачной снять пышное свадебное платье, затем Изабеллу омыли теплой надушенной водой и облачили в бледно-розовый ночной пеньюар, и мать, расчесывая ей длинные темные волосы, негромко напомнила:

– Не забудь, о чем я тебе говорила.

Девушка кивнула, а Катриона весело полюбопытствовала:

– И о чем же?

– Она должна повиноваться Джейми во всем, чего бы ни пожелал, – просто ответила Генриетта.

– И все? – ужаснулась Кэт. – Это никуда не годится!

Миниатюрная графиня Хантли едва не расплакалась.

– Кэт, я пыталась! Еще вчера она была моей малышкой, а теперь вот уже чья-то жена. Я пыталась поговорить с ней о том, что происходит между мужчиной и женщиной, но она выглядела такой всезнайкой… что мне стало неловко.

– Налейте графине Хантли вина, – велела Катриона девушке-служанке. – А ты, Бесс, смотри за дверью.

Повернувшись к Изабелле, она спросила:

– Итак, моя девочка, ты знаешь, что именно происходит между мужчиной и женщиной?

– Нет, ваша светлость, – прошептала девушка, покраснев до корней волос и потупившись.

– О господи!

Больше новоиспеченная свекровь не успела произнести ни слова. Дверь распахнулась, в комнату ввалилась целая толпа мужчин, со смехом толкая Джейми. Чаша с пряным вином пошла по кругу, и в эти несколько секунд Катрионе удалось перемолвиться с сыном несколькими словами.

– Джейми, твоя супруга невинна как дитя. Этой блаженной Генриетте не хватило смелости просветить собственную дочь. Будь очень нежен и терпелив с девочкой нынче ночью: то, как это произойдет в первый раз, наложит отпечаток на всю последующую жизнь.

Сын кивнул и, наклонившись поцеловать мать, серьезно пообещал:

– Все понял, мама, – буду ласков как котенок.

Прозвучал тост за новобрачных, все выпили, сказали добрые пожелания, и спальня новобрачных опустела, оставались там лишь те, для кого она и была предназначена.

В толпе покидавших спальню король смог пробиться к Катрионе.

– Рано утром я уеду, чтобы успеть вернуться во дворец к Рождеству, поэтому через час буду в твоей спальне.

«Еще одна ночь, – успокоила себя Кэт, – и я навсегда буду свободна от тебя, Джеймс Стюарт».

Но как пережить эту ночь? И тут она словно услышала голос Фионы: «Люби его, Кэт, просто люби, как ты это умеешь».

Вернувшись в большой зал, она, чтобы не обижать гостей и не вызывать ненужных вопросов, выпила еще один тост за новых графа и графиню Гленкирк, а затем, извинившись, ушла к себе.

Поскольку Сюзан на эту ночь она отпустила, Катриона сама наполнила ванну теплой водой из котла, примыкавшего к камину, добавила в нее ароматическое масло и, раздевшись, с удовольствием освежилась. Потом погрузила щетку в небольшой хрустальный фиал с солью и вычистила зубы. В завершение она коснулась пробкой от флакончика с экзотической мускусной эссенцией кожи между грудями, у основания шеи и внутренней стороны бедер. Платье Кэт выбирала с особой тщательностью, поскольку хотела, чтобы Джеймс помнил каждую подробность этой ночи всю свою долгую-долгую жизнь.

Это был изысканный, легкий как паутинка наряд, наподобие греческой туники из ткани цвета весенней листвы, так подходящий к ее глазам. Платье удерживалось лишь застежкой на левом плече и ниспадало до самого пола волнами. При каждом шаге тонкий шелк шелестел, соблазнительно приоткрывая ее тело. Это платье напоминало другое, которое она надела для короля несколько лет назад. Она была уверена, что он его запомнил.

Расчесав волосы гребнем, смоченным той же мускусной эссенцией, она закрепила их на макушке несколькими черепаховыми шпильками, а концы локонов накрутила на влажные пальцы. Король всегда любил выпускать ее волосы на свободу, а сегодня ей предстояло привлекать его внимание всеми возможными способами, чтобы, наконец, покинув ее, он был уверен, что это была самая восхитительная ночь в его жизни.

Подкинув дров в камин, Катриона удобно устроилась на дубовом диване с мягкими подлокотниками и приготовилась ждать.

Думы ее унеслись к тем временам, когда все в жизни было так просто: никаких забот, любящий супруг рядом.

Скрип потайной двери сбоку от камина оторвал ее от приятных мыслей, и она поспешила навстречу ночному гостю, изобразив самую обольстительную улыбку. Король вошел в комнату и поставил на каминную полку свою свечу, а затем медленно и с удовольствием оглядел тело Кэт в полупрозрачной одежде. Его янтарные глаза остановились на мгновение на ее полной груди, едва прикрытой, и это зрелище ему явно пришлось по вкусу.

Молча он быстро пересек комнату, расстегнул пряжку на плече Кэт, и с легким шуршанием шелка платье соскользнуло на пол. Вынув одну за другой черепаховые шпильки у нее из прически, он бросил их на ковер и тихо приказал:

– Встань перед зеркалом.

Она безмолвно повиновалась и совершенно не удивилась, через секунду увидев его отражение рядом. Он успел сбросить шелковую ночную рубашку цвета сливок и предстал обнаженным. Кэт не могла не признать, что король был довольно привлекателен, с крепким мускулистым телом и невероятно крупным мужским достоинством, как, впрочем, и у всех Стюартов.

Одной рукой Джеймс развернул ее к себе спиной и, наклонив голову, запечатлел обжигающий поцелуй на плече, затем, опустив руки, принялся гладить и страстно сжимать груди. Закрыв глаза, Кэт содрогнулась от отвращения и стала молить высшие силы, чтобы король принял это за страсть. Тем временем его рука уже мяла ей живот, потом длинные пальцы больно сжали нежный холмик и проникли еще глубже, в скользкие влажные складки, нащупывая заветный бугорок. Старательно изображая нетерпение, извиваясь всем телом, она высвободилась из его объятий, взяла за руку и увлекла к кровати.

Скривив рот в гримасе, которую, как она надеялась, король сочтет за улыбку вожделения, Кэт произнесла хрипловато, словно от едва сдерживаемой страсти:

– Позволь мне любить тебя, Джейми, милый.

Толкнув спиной на кровать, она оседлала его, так что теперь ее великолепные груди покачивались прямо у него над лицом. В янтарных глазах отразилось восхищение. Обхватив руками соблазнительные полушария, Джеймс захватил розовый сосок губами, но она со смехом отстранилась и в свою очередь завладела его губами. Затем невесомые поцелуи, перемещаясь все ниже, стали скорее походить на легкие покусывания, вызывая дрожь во всем теле. Ее мягкие губы и язык обвели кругами соски, прошлись по плоскому животу и, наконец, достигли вздыбленной мужской плоти. Обхватив бархатистую головку губами, она принялась легко посасывать ее.

Король застонал, его тело выгнулось навстречу ее губам.

– Боже! О боже! Да, ты ведьма!..

И он все стонал и стонал от наслаждения, выгибая свое тело.

Наконец Кэт выпустила его плоть изо рта и, усевшись на чресла короля верхом, направила его твердый жезл в себя. Его полуприкрытые глаза горели от страсти, когда он приподнимался, руки мяли ей груди, а Кэт нежно раскачивалась на нем до тех пор, пока он не выплеснул внутрь ее свое семя. Затем он обхватил ее, перевернул на спину и, все еще задыхаясь, проговорил:

– Однажды я тебе сказал, что не позволю скакать на мне верхом, как на девке, но… Ох, Кэт! Я просто не знал, любовь моя, как это восхитительно! Весной, когда вернешься ко мне, будешь любить меня так, как сегодня? Да, моя наездница, так же ласково и нежно?

Катриона, ничего не ответив, принялась поглаживать его мускулистую спину, обхватила ладонями округлые плотные ягодицы и нежно их сжала. Он тут же возбудился, резко развел ей ноги, и, едва не рыдая от наслаждения, вонзился в нежную плоть. Когда, наконец утомившись, король заснул лежа на животе, отвернув лицо от Катрионы, но забросив на нее руку, она с омерзением отодвинулась и выскользнула из постели.

Накинув легкий халат, она заползла с ногами в кресло у окна и невидящим взглядом уставилась в темноту ночи. Горячие слезы струились у нее по щекам, тело содрогалось от приглушенных рыданий. Она опять ничего не почувствовала: просто исполнила свою роль подобно шлюхе из Хайгейта, – но хуже всего то, что Джеймс ничего не заметил. Король жадно пользовался всем, что она ему предоставляла, даже не думая о ее чувствах и не подозревая, что его обманывают. Патрик Лесли непременно почувствовал бы притворство, и Френсис тоже, но они по-настоящему ее любили. Король же, несмотря на все его «моя любовь», «любимая», просто вожделел ее. Может, он и сам не отдавал себе в этом отчет, но все, что ему было нужно, – это высокородная шлюха для удовлетворения его изысканных желаний, что было не под силу занудной датской королеве.

По мере того как проходила грусть, Катриону охватывал жгучий гнев. Джеймс просто использовал ее как девку из борделя, и она неистово ненавидела его за это. Ее заставили вываляться в грязи, и она этого никогда не забудет, но при этом ей удалось осуществить задуманное: устроить такое представление, что эта ночь будет жить теперь с ним до конца дней, жечь во снах подобно раскаленному железу, и он будет просыпаться с болью в чреслах.

С жесткой улыбкой она поднялась, сбросила халат и забралась обратно в постель, под пуховое одеяло. Король по-прежнему спал, слегка посапывая. Опершись на локоть, она окинула его взглядом и мысленно произнесла: «Спи, Джейми! Бог даст, я никогда больше тебя не увижу! И сгори ты в аду!»

Глава 42

Гости разъехались на следующий день, чтобы успеть вернуться домой к Рождеству, и впервые за многие годы две семьи оказались под одной крышей на все праздничные дни, вплоть до Двенадцатой ночи.

Это хотя и радовало Катриону, однако присутствовала и горечь. Она знала, что вряд ли когда-нибудь еще увидит их всех, поэтому наслаждалась каждым днем, а ее ненависть к Джеймсу Стюарту, по вине которого она вынуждена бежать из страны, все возрастала.

Утром, в день отъезда, низко склонившись к ее руке, король коснулся губами ладони и запястья и прошептал: «Чувственная ведьма! Ты сводишь меня с ума. Ну, до весны, любовь моя. Это будет самая долгая зима в моей жизни». Она нежно ответила: «До скорой встречи, милый Джейми», – и с улыбкой подумала: «Куда длиннее, чем ты рассчитываешь, прогнивший насквозь ублюдок».

Попрощавшись с присутствующими и поблагодарив хозяев за гостеприимство, король наконец-то отправился восвояси, но он не успел даже миновать подъемный мост, как Кэт метнулась в свою спальню, сорвала с постели простыни и затолкала в разожженный камин. Пламя тут же охватило ткань, и в комнату повалил едкий дым.

– А что, их нельзя было отстирать, миледи? – недоуменно спросила Сюзан.

– Да воды и мыла всего мира не хватит на это. Отнеси-ка лучше эти подушки и перину в бельевую и замени на новые.

Катриона подняла с пола свой изысканный наряд, в котором принимала короля, и тоже швырнула в огонь. «Никогда больше я не буду проституткой! Никогда!»

Когда слуги принесли дневной запас дров, она приказала:

– Приготовьте мне горячую ванну.

Кэт уселась в кресло у окна, и пока за ее спиной две служанки застилали новую постель свежим бельем, любовалась спокойным черно-белым зимним пейзажем. Ванна наконец наполнилась горячей водой, и Сюзан капнула в нее масла диких цветов.

Катриона разделась и подошла к зеркалу. Фигура ничуть не расплылась, хотя ей было уже далеко за тридцать, живот по-прежнему плоский, на бедрах ни одной лишней унции жира. Перешагнув через бортик ванны, она опустилась в горячую воду и позвала служанку:

– Сюзан, сядь-ка рядом со мной. Мне нужно с тобой посекретничать.

Девушка придвинула стул к ванне и приготовилась слушать.

– Скажи, дитя мое, у тебя уже есть возлюбленный?

– Нет, мадам. То есть воздыхатели-то имеются, но вот такого, чтобы на всю жизнь, нет.

– А ты хочешь выйти замуж, Сюзан?

– Да как-то не особенно, миледи. Если найдется такой, что придется по душе, тогда можно. Мой отец говорит, что я вся в прабабку, та не могла усидеть на месте, – и когда-нибудь это выйдет мне боком.

Катриона рассмеялась.

– А не хотелось бы тебе попутешествовать?

– О да, миледи! Очень хочется.

– Сюзан, то, что я тебе скажу, должно остаться между нами, и я верю, что ты меня не выдашь. Король хочет сделать меня своей любовницей, и пусть многие считают это за честь, я не отношусь к их числу. После свадьбы Бесс я покидаю Шотландию и никогда больше не вернусь на родину. Мне хотелось бы взять тебя с собой, а вернуться, если захочешь, ты сможешь в любое время.

– Вы поедете к лорду Ботвеллу?

Катриона кивнула.

– Вот и славно! Конечно же, я поеду с вами. Но вам ведь мало будет одной служанки. Может, возьмете с собой еще и мою младшую сестру Мэй? Ей четырнадцать, и она восхищается вами. Я много ей рассказывала и кое-чему учила, так что она не такой уж и новичок.

Катриона обрадовалась.

– Хорошо! Мы возьмем и твою сестру, но ты не должна ничего ей говорить до самой последней минуты. Если король хоть что-то заподозрит…

Сюзан понимающе кивнула и поднялась, чтобы согреть полотенца. Катриона взяла мягкую щетку и стоя принялась себя тереть, а опустившись обратно в воду, сказала:

– Вот так-то, Джеймс Стюарт! С вами наконец покончено!

– Аминь! – закончила Сюзан, заворачивая хозяйку в пушистое мягкое полотенце.

Катриона счастливо рассмеялась.

– Как так получилось, что мы с тобой сразу поладили и ладим, хотя ты и служишь мне всего несколько лет? Твоя тетя Эллен ухаживала за мной со дня моего рождения, а теперь так действует мне на нервы!

– Непросто воспринимать всерьез того, кому когда-то меняла пеленки. Она куда лучше ладит с молодой леди Бесс. К тому же моя тетушка слишком стара, чтобы менять привычный образ жизни и отправляться бродить по свету.

– Боже мой! Меньше чем через два месяца моя чопорная маленькая Бесс уже выйдет замуж!

– Да, и это прекрасно! А как насчет остальных?

– О них я тоже позаботилась, однако давай не будем говорить об этом.

Сюзан мгновенно поняла намек, и после того как помогла госпоже одеться, отправилась заниматься другими делами.

Рождество в Гленкирке было отпраздновано тихо, в главном соборе аббатства прошла прекрасная полуночная месса, по окончании которой все спустились в освещенную свечами крипту под часовней замка и украсили ее свежей зеленью. Под руководством аббата Чарлза Лесли, державшего в руках четки, были прочитаны все молитвы. Когда семья покинула крипту, Катриона села на мраморную скамью. Взгляд ее переходил с одного надгробия на другое, пока не остановился на большой бронзовой табличке с надписью:

Патрик Иэн Джеймс Лесли, IV граф Гленкирк

8 августа 1552 г. – апрель 1596 г.

Погиб в море

Оплакан своей возлюбленной женой Катрионой Майри и их девятью детьми

Да покоится в мире

Она почувствовала, как на глаза у нее навернулись слезы, и прошептала:

– Ох, Патрик, все считают тебя погибшим, но я не верю в это, хотя никакой логики здесь нет. Но как бы там ни было, я знаю, что ты никогда сюда не вернешься. Джейми опять взялся за свое, и я должна бежать, иначе опозорю весь наш род. Я ухожу к Ботвеллу и знаю, что ты бы меня понял. – Кэт поднялась, подошла к гробнице своей прабабки и тихо сказала: – Ну что, великая хитрованка, даже после смерти ты все равно сделала по-своему. Я вышла замуж за твоего драгоценного Патрика, дала ему наследника, а Гленкирку – новое поколение. Но теперь уж, мэм, все будет по-моему!

Вдруг по спине у нее побежали мурашки, потому что ей вроде показалось, что кто-то тихо смеется. Послышалось? Она подошла к ведущей из крипты лестнице, обернулась, бросила последний взгляд на гробницы и улыбнулась:

– Прощайте, мои славные предки!

В новогодний сочельник погода выдалась ясной и холодной, на небе сияли яркие звезды и светила почти полная луна. Этой ночью был устроен роскошный пир, и музыканты со своими инструментами столько раз обошли пиршественный стол, что Катриона испугалась, как бы у нее не лопнула голова от звуков их волынок. За несколько минут до полуночи все выбрались на крепостную стену с зубцами и, стоя там, на холоде, смотрели на огромные костры, пылавшие на вершинах окружавших замок холмов. Шотландия приветствовала наступающий новый, 1598 год.

Какой-то гленкиркский волынщик негромко наигрывал «Плач по Лесли», и звуки далеко разносились в глубокой тишине зимы, а из-за холмов ей эхом отвечали волынки Сайтена.

Катриона не могла остановить тихие слезы, которые катились по ее щекам. К счастью, их никто не заметил, кроме Джейми. Он успокаивающе обнял мать за плечи, а позднее, когда они возвращались в главный зал дворца, она послала ему быструю улыбку и сказала:

– Надеюсь, ты будешь внимателен к своей жене так же, как к матери.

Его глаза блеснули в полумраке.

– Ах, мадам, конечно. Я уже и сейчас внимателен к ней.

Она ласково рассмеялась.

– Ну и плут же ты, Джейми! Отец гордился бы тобой, как горжусь я. Уверена, он был бы счастлив узнать, что Гленкирк в надежных руках.

Он благодарно ей улыбнулся, отвел в сторону и сказал:

– Я приготовил тебе новогодний подарок. Позволь мне вручить его прямо сейчас.

Поддерживая под локоть, он повел мать по коридору в свои апартаменты, усадил в кресло и ушел в спальню, откуда через минуту вернулся с плоским футляром, обтянутым красной кожей.

Несколько мгновений она смотрела на футляр, не открывая. В том, что в нем находилась очень ценная вещь, она не сомневалась. Это был первый взрослый подарок сына – раньше ей такие дарил его отец. Отогнав эту печальную мысль, она открыла футляр, и у нее перехватило дыхание. На черной бархатной подкладке лежала изумительной красоты подвеска. Украшение имело вид полумесяца, дополненного до круга тонким ободком искусной работы, оно сверкало мелкими бриллиантами и позвякивало крошечными золотыми колокольчиками.

– Джейми! Ах, Джейми! – воскликнула Кэт, поднимая украшение и любуясь исключительно тонкой работы цепочкой и самой подвеской.

– Это копия украшения, которое некогда принадлежало Мэм.

– Я никогда не видела у нее ничего подобного, – растерянно заметила Катриона.

– Совершенно верно! Как рассказал мне отец, в ее апартаментах во дворце была стена, выложенная изразцами и примыкавшая к камину, и она приказала сделать там тайник, обшить ценными породами дерева. Получилось нечто вроде хранилища для драгоценностей. В ту ночь, когда она покидала дворец, эту подвеску в спешке забыли, потому что она лежала в самой глубине. Мэм всегда говорила отцу, что больше всего жалела об этой пропаже, ведь султан подарил ей это украшение в честь рождения их первого сына Сулеймана. Оно, вероятно, там и лежит до сих пор.

– Но откуда ты узнал, как именно выглядит подвеска, если никогда ее не видел?

– Мэм подробно, во всех деталях описывала ее отцу несколько раз, а он, в свою очередь, – мне. Еще он часто говорил, что ты очень похожа на Мэм: такая же гордая и своевольная, но вместе с тем мудрая.

– Благодарю тебя, Джейми.

Внезапно он снова превратился в мальчишку и взволнованно воскликнул слегка дрожавшим голосом:

– Я хотел, чтобы у тебя было что-то в память обо мне!

– Что ты, дорогой, – возразила Кэт, обхватив ладонями лицо сына. – Я никогда тебя не забуду! Ты мой первенец, и мы с тобой во многом похожи, хотя ты этого даже не осознаешь. Когда еще ты только плавал в моем животе маленькой рыбкой, я разговаривала с тобой. Ты придавал мне силы.

Он рассмеялся.

– И что же ты говорила мне?

– Да всякие глупости. – Кэт немного помолчала, потом сказала: – Еще несколько лет тебе нельзя будет приезжать ко мне, но когда Джейми забудет обо мне, вы с Изабеллой сможете меня навестить.

Он печально посмотрел на мать и негромко, но вполне отчетливо проговорил:

– Будь проклят Джеймс Стюарт! Гореть ему в адском огне!

Повернувшись на каблуках, он вышел из комнаты и Катриона, со щелчком закрыв футляр с драгоценностью, прежде чем последовать за ним, сказала:

– Ты, словно эхо, выразил мои собственные чувства.

На следующий день после празднования Двенадцатой ночи молодые граф и графиня Гленкирк уехали ко двору, сопровождаемые родителями новобрачной. Остальные гости тоже разъехались. Через месяц должна состояться свадьба Бесс, после чего Катриона могла покинуть страну.

Между матерью и дочерью всегда существовала некоторая напряженность в отношениях из-за лорда Ботвелла. Не посвященная в проблемы родителей, Бесс, которую отец всегда любил больше остальных детей, почти сразу же заняла его сторону. Но теперь девушка была влюблена и ее отношение к вопросам чувств смягчилось.

Катриона постоянно думала, как скажет дочери, что намерена покинуть Шотландию, однако первой с ней об этом заговорила именно Бесс, за неделю до бракосочетания:

– Однажды ты сказала, что, когда полюблю сама, мне будет проще понять твои отношении с лордом Ботвеллом. Тогда я тебе нагрубила, но теперь понимаю… Правда понимаю! Так почему ты остаешься в Шотландии? Когда король был у нас на Рождество, он так на тебя смотрел, что мне стало страшно. Ты должна уехать и разыскать дядю Френсиса, только тогда будешь в безопасности!

Катриона обняла дочь.

– Спасибо тебе, Бесс. Теперь, зная, что ты все понимаешь, я уеду с легким сердцем.

Бесс удивленно уставилась на мать и открыла было рот, намереваясь что-то сказать, но Катриона ласково прикрыла ей рот ладонью.

– Когда-нибудь Джейми тебе все расскажет, моя дорогая.

– Хорошо, мама, я поняла. – Бесс улыбнулась матери.

«Как жаль, – подумала Катриона, – что мы стали подругами только сейчас, когда я должна уезжать».

Бракосочетание Бесс Лесли и Генри Гордона прошло гораздо скромнее, чем предыдущая свадьба, присутствовали только близкие родственники. Джейми и блистательная Изабелла приехали на празднество из Эдинбурга, а два дня спустя уже сопровождали новоиспеченных молодоженов обратно на зимний сезон при королевском дворе. Накануне своего отъезда Бесс и Джейми пришли к матери попрощаться.

Джейми, высокий и стройный, до боли напомнил Катрионе его отца, когда тот был в этом возрасте, и у нее из глаз брызнули слезы. Темноволосая Бесс, лучившаяся счастьем, являла собой соединение черт обоих родителей.

– Я хочу, чтобы вы знали, – негромко произнесла Катриона, – что я очень люблю вас и буду скучать!

Они оба прильнули к ней, и Бесс начала всхлипывать.

– Нет, милая, – нежно сказала Катриона, поглаживая дочь по волосам. – Если новобрачная будет выглядеть печально, король может что-нибудь заподозрить. Будь сильной, дочь моя, и помоги мне выиграть войну, которую я веду с Джейми. Он не должен ни о чем догадаться.

Бесс немного успокоилась и спросила:

– А как же остальные?

– Я поговорю со всеми, кроме малышей. Знаю, что взваливаю на вас изрядное бремя, но, пожалуйста, приглядите за ними. Позднее, когда все уляжется, вы все сможете приехать ко мне, но сейчас я должна отправиться одна и налегке. Вы ведь понимаете почему?

Дети кивнули, Катриона поцеловала их и проводила до двери. А потом долго смотрела вслед. Чуть позже она стояла на верхней ступени главной лестницы замка, махала рукой отъезжающим и во весь голос кричала:

– До свидания весной, мои дорогие! Передайте мое почтение и любовь его величеству!

Так она стояла до тех пор, пока они не исчезли из виду, и лишь потом вернулась к себе в башню, чтобы вдоволь наплакаться в одиночестве.

На следующий день она провожала своих младших сыновей – четырнадцатилетнего Колина и Роберта двенадцати с половиной лет. Колин возвращался в Абердинский университет, а Роберт – к своим обязанностям пажа при доме графа Роутса. Накануне вечером Кэт собрала четверых детей, сообщила, что покидает Гленкирк, объяснив почему. Ее очень беспокоило, как дети воспримут ее неожиданное исчезновение, поэтому она и пошла на этот обдуманный риск. Что поступила правильно, Кэт поняла, когда ее девятилетняя дочь Мораг негромко сказала:

– Я рада, что ты уезжаешь, мама. Мне король совсем не нравится.

Десятилетняя Аманда кивнула, соглашаясь с сестрой.

– Да. И не волнуйся за нас: все будет хорошо, ведь ты позаботилась о нашем будущем. Я с радостью стану графиней Сайтен.

Катриона не смогла удержаться от смеха.

– Какая ты у меня рассудительная, кошечка.

– Когда? – спросил Роберт.

– Скоро.

Колин начал хихикать, и Кэт раздраженно спросила:

– Что здесь смешного?

– Жаль, что я еще не у Роутсов. С каким наслаждением посмотрел бы на лицо кузена Джеймса – этого распутного ханжи!

– Слава богу, а то наверняка выдал бы меня! – сказала Кэт и тут же рассмеялась. – Конелл сказал почти то же самое.

На следующее утро мальчики уехали, и Катриона погрузилась в мрачное настроение. Она много времени проводила в детской, где играла с малышами, а однажды вечером внезапно появилась в спальне свекрови. Мег тут же все поняла, поднялась и обняла невестку.

– Так скоро?

Катриона кивнула.

– Сейчас новолуние, и лучшего времени не придумаешь, чтобы исчезнуть незаметно. Если останусь еще, потом просто не смогу. Даже сейчас я не в силах удержаться от слез!

– Тогда поезжай, и да пребудет с тобой Господь, девочка!

– Ох, Мег! Вы всегда были мне ближе, чем собственные родители. Я буду так скучать! Постарайтесь объяснить это моим родителям.

– Хорошо, дорогая. Не будь чересчур строга к своей матери. Она всегда жила в своем маленьком чувственном мирке, где единственным, кроме нее, обитателем был твой отец. Я смогу ей все объяснить. И кто знает – когда ты благополучно устроишься, мы даже, может быть, соберемся к тебе в гости.

– Мои малыши… Вы позаботитесь о них, Мег?

– Разумеется.

– И не дадите им забыть меня?

– Нет, милая. А теперь ступай, Катриона! Ступай, пока не приняла какое-нибудь необдуманное решение.

Мег ласково поцеловала Катриону в щеку и подтолкнула к выходу из своей комнаты.

Некоторое время Кэт стояла в холодном темном коридоре. «Я никогда уже не увижу всего этого, – подумалось ей, и слезы покатились по щекам. – Боже мой! Если кто-нибудь увидит меня сейчас, мне будет трудно это объяснить».

Она яростно смахнула ладонями слезы и побежала коридорами для слуг к своим апартаментам. Все слуги за исключением Сюзан и ее младшей сестры Мэй уже были отосланы спать.

– Все готово? – спросила у Сюзан Катриона.

– Да, миледи. Конелл и его солдаты обо всем позаботились. Он сказал, чтобы мы выходили, как только вы вернетесь.

Служанка быстро проводила хозяйку в спальню, где уже была приготовлена ванна, над которой поднимался пар.

– Это на дорожку, а то когда еще придется.

Катриона благодарно улыбнулась.

– Ты все уложила? Про мою шкатулку с драгоценностями не забыла?

– Да, все, как вы сказали. Если люди короля придут с проверкой, то обнаружат, что ваши туалеты на месте и ждут возвращения своей хозяйки. А здорово, наверное, покупать новые платья во Франции!

С плеч потихоньку стала спадать тяжесть, и Катриона пообещала:

– У вас с Мэй тоже скоро появятся обновки.

Через час Кэт стояла, уже одетая и готовая отправиться в путь, когда Сюзан неожиданно застегнула у нее на шее подвеску со львом, подаренную лордом Ботвеллом.

– Я подумала, миледи, что вам надо думать о том, к кому вы стремитесь, а не о том, что оставляете.

Катриона улыбнулась, внезапно почувствовав себя счастливой.

– Сюзан, я даже не представляла, что ты все поймешь. Спасибо, что помогаешь мне в столь тяжелые времена. Ты стала мне доброй подругой, и я этого никогда не забуду.

Захватив подбитую мехом накидку, она подошла к камину и нажала на резное украшение, открывавшее дверь в тайный ход.

– Проверьте, чтобы дверь за вами плотно закрылась, девочки, – сказала Катриона и, взяв свечу, шагнула вперед.

Через несколько минут они уже выходили во двор западной башни, где ждал Конелл с поводьями трех лошадей в руках. Катриона поднялась в седло своего Иолара, а Сюзан и Мэй разместились вдвоем на третьей лошади. Впереди ехал Конелл. Незаметно для стражи, они выехали из Гленкирка, а на холме, который господствовал над замком, соединились со столь многочисленным вооруженным отрядом, что Катриона даже опешила.

– Боже! Сколько же их, Конелл?

– Пятьдесят. Я не мог позволить вам скакать через всю Европу под охраной лишь дюжины воинов. Вы можете позволить себе более достойный эскорт.

Он уже поднял руку, чтобы дать сигнал к отправлению, но Кэт остановила его и, развернув Иолара, бросила последний взгляд на Гленкирк, возвышавшийся черным силуэтом на фоне чуть более светлого неба. На несколько мгновений ее одолели сомнения: оставить Гленкирк, своих малышей, Шотландию, почти все, что было так дорого – но когда перед ее внутренним взором всплыла похотливая улыбка Джеймса, а в памяти прозвучали его слова: «ты будешь любить меня так, как сегодня», Катриона, резко развернув коня, послала его в галоп.

Им предстояло выйти в море на парусном судне от мыса Раттрей, как когда-то лорду Ботвеллу. Поскольку «Отважный Джеймс» исчез вместе с Патриком, доставить путешественников во Францию должно было новое флагманское судно Лесли «Вторая попытка». Графиня посчитала такое название чрезвычайно удачным.

Они скакали всю ночь, сделав всего две краткие остановки для отдыха лошадей. На рассвете отряд устроил привал на развалинах замка Хантли. От скачки по ночной прохладе у Катрионы разыгрался волчий аппетит, и она с радостью подкрепилась крольчатиной, зажаренной на вертеле. Сюзан достала из своих припасов хлеб, чашу и флягу, наполненную сладким вином. Катриона разделила еду со служанками и сама наелась до отвала, потом завернулась в свою теплую накидку и прилегла поспать у небольшого костерка, разожженного на развалинах камина.

Когда она проснулась, уже перевалило за полдень, но на привале стояла тишина. Сюзан и Мэй спокойно посапывали рядом.

Она полежала несколько минут, собираясь встать, но было так тепло и уютно, что вскоре опять заснула. Проснувшись во второй раз, Кэт поняла, что день клонился к вечеру, а лагерь бурлил подготовкой к ужину. Над кострами крутились на вертелах несколько барашков, а на большом плоском камне, стоявшем на огне, выпекались лепешки. Чуть в стороне Катриона заметила несколько бочонков с пивом и в полном недоумении позвала Конелла.

– К вашим услугам, мадам!

– Откуда все это?

– Это от лорда Хантли. По его приказу местные жители позаботились, чтобы на этих землях все были сыты и ни в чем не нуждались.

Лицо графини смягчилось.

– Ну что ж, да благословит его Господь за заботы, но не слишком ли много пива? Я не хочу, чтобы все перепились и утратили способность держаться в седле. Впереди еще долгая ночь пути, и мы должны прибыть к мысу Раттрей до рассвета.

– Как раз столько, сколько нужно, миледи. Там есть и небольшой бочонок вина для вас. Так что не волнуйтесь и не забудьте наполнить фляжки на ночь.

Она кивнула и приняла протянутую ей оловянную тарелку с тонко нарезанными ломтиками сочного мяса, ранним зеленым кресс-салатом и горячей лепешкой, с которой капали растаявшие масло и мед. Рядом с ней на земле стояла чаша, наполненная виноградом. Отсутствием аппетита Катриона не страдала и съела все до последней крошки. Пока ее служанки и солдаты заканчивали ужин, она поднялась и обратилась к ним:

– Конелл поведал вам о цели этого путешествия. Если кто-то передумал сопровождать меня, сейчас самое время сказать об этом. По возвращении в Гленкирк, я прошу вас хранить в тайне, где мы и куда направляемся.

Ответом на ее слова было общее молчание, и, оглядев верных воинов, она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Справившись с собой, Кэт просто сказала:

– Я верила вас. Благодарю всех.

Через час они уже оседлали коней и пустились в путь. Кэт почувствовала море задолго до того, как они прибыли на место, и с каждой пройденной милей этот соленый запах только усиливался. К назначенному месту они подъехали задолго до условленного времени, и Конелл просигналил в сторону моря фонарем, который каким-то образом умудрился засунуть в свои и без того туго набитые сумки. Из морской темноты пришел ответный сигнал.

Начальник стражи подозвал к себе молодого человека, который показался графине знакомым.

– Мой сын Эндрю, – коротко представил его Конелл.

Катриона вскинула бровь.

– Ни слова больше, Конелл! Вы не смогли найти времени, чтобы жениться на матери этого парня, но Лесли никогда не бросают своих отпрысков.

– Да, мадам, – пробурчал Конелл, и графиня рассмеялась. – Эндрю и десять охранников пойдут с вами на «Второй попытке», а я с остальными и с лошадьми отправлюсь на «Королеве Анне» из Питерхеда.

– А вы придете намного позже нас? – забеспокоилась Катриона. – Мне не хотелось бы высаживаться во Франции с таким небольшим отрядом.

– Мы даже обгоним вас. «Королева Анна» легче и быстроходнее. Карета, лошади и конюхи отправились три дня назад, так что будут ждать вас на берегу. Ни о чем не беспокойтесь: я тоже буду там.

Кэт тепло улыбнулась своему верному защитнику:

– Чудесно, Конелл! – И добавила, обращаясь к молодому человеку: – Разве, Эндрю Мор-Лесли, в Гленкирке недостаточно хорошеньких девчонок, чтобы удержать тебя дома?

– Да нет, таких хватает, миледи, только у каждой есть суровый папаша.

Катриона расхохоталась.

– А ты не промах, парень! Люблю таких!

К берегу подходил баркас, и они спустились на песчаный мыс. Судно врезалось килем в песок, и матросам пришлось протащить его по берегу, чтобы пассажиры могли без проблем забраться. На несколько мгновений Катриона перенеслась мыслями в то время, когда вот так же стояла на мокром, продуваемом всеми ветрами берегу. Это было чуть меньше трех лет назад, она прощалась здесь с лордом Ботвеллом, отправлявшимся в изгнание. Тогда она думала, что больше уже никогда не увидит его, и вот теперь она стоит на том же самом берегу, приготовившись начать свой путь в изгнание, на которое обрекла себя сама.

От группы моряков отделился офицер, подошел к Катрионе и, поцеловав ей руку, представился:

– Старший помощник капитана Малькольм Мор-Лесли, миледи, к вашим услугам. Я сын Хью.

– Ты старший брат Сюзан и Мэй?

– Да, мадам.

– Но разве капитан не из Мор-Лесли?

– Сэнди, сын Алана.

– Великий боже! Какое же это счастье – плыть под надежной семейной защитой!

– Он бы этого и хотел, – пробормотал Конелл.

Катриона протянула руку и потрепала старого вояку по плечу.

– Ты хотел отправиться с ним, да?

– Еще как, только он не позволил. «Оставайся дома, Конелл, – сказал тогда. – Кому еще я могу доверить ее защиту?»

– Боже мой! Ну, зачем ты сказал это сейчас, перед отъездом!

– Мадам, если бы я не был уверен, что он одобрит ваши действия, то никогда не ввязался бы в эту авантюру. Но поскольку я здесь, пока это зависит от меня, вы в безопасности.

А в следующее мгновение начальник стражи покраснел до корней волос, потому что графиня быстро подошла к нему, привстала на цыпочки, поцеловала в щеку и, прежде чем присоединиться к Сюзан и Мэй, которые уже сидели в баркасе, сказала:

– Да пребудет с тобой Господь!

Без дальнейших промедлений баркас двинулся в темноту, туда, где на якоре стояла «Вторая попытка». Когда они подошли к судну, баркас подняли на борт, но графиня этого не видела, потому что зажмурилась от страха, а когда вновь открыла глаза, то обнаружила себя уже на палубе. Капитан приветствовал ее и сообщил:

– Я приглашаю вас вместе с прислугой в свою каюту, миледи. Там вам будет удобно.

– Благодарю вас, кузен.

От этих простых слов выдубленное ветрами лицо морского волка покраснело. Ему уже доводилось слышать о Катрионе Лесли, но теперь он воочию убедился, что она правда очень славная. Ее признание их родственных отношений – сколь бы далекими они ни были – польстило ему, к тому же это поднимало его статус в глазах подчиненных.

– Если вы не против моего общества и моих офицеров, приглашаю на обед в кают-компанию.

– С радостью!

Капитан поклонился.

– А сейчас, прошу прощения, мне нужно вернуться к своим обязанностям, мадам. Дункан проводит вас в каюту.

«Вторая попытка» – каравелла водоизмещением около восьмидесяти тонн – была прекрасно оснащена и рассчитана на скорость хода и маневренность, несмотря на то что имела довольно вместительный трюм. Каюты, сухие и теплые, оказались очень удобными, что было удивительно для того времени. Блок камбуза примыкал к матросскому кубрику, так что сменившиеся с вахты члены команды могли сразу же получить горячую пищу. Лесли требовали от своих моряков беспрекословного подчинения и абсолютной преданности, но и труд их оплачивали очень хорошо и всегда проявляли человеческую заботу.

Дункан, судовой юнга, проводил Катриону со служанками в самую большую каюту, расположенную высоко на корме судна. В иллюминаторы Катрионе было хорошо видно, что звезды на небе уже начали блекнуть, а горизонт на востоке – светлеть. Каюта оказалась шикарной: с турецким ковром на полу и бархатными занавесками. Освещали помещение прекрасной работы бронзовые лампы, а на дубовом столе стояли два графина с вином – красным и золотистым. В дополнение к большой кровати имелись две выдвижные, на колесиках.

– Вы голодны, миледи? – спросил Дункан.

– Да, с удовольствием съела бы каких-нибудь фруктов?

– Яблоки, мадам, или апельсины из Севильи?

– Пожалуй, и то и другое, а еще принеси сыра и хлеба.

– Ох, миледи, – жалобно простонала Мэй, – я проголодалась так, что с удовольствием съела бы большую миску овсянки, право слово! А если еще с медом и сливочными пенками…

Катриона рассмеялась:

– Вот это вряд ли, милая. Если не хочешь познакомиться с морской болезнью, сегодня придется есть и пить понемногу.

Позднее, когда служанки улеглись спать, Катриона сидела в обтянутом бархатом кресле у иллюминатора и смотрела на исчезающий вдали шотландский берег. По ее бледным щекам катились слезы. Она плакала тихо, но горько, пока печаль понемногу не исчезла, сменившись радостным возбуждением. За кормой судна оставалась ее старая жизнь, а впереди ждала новая, куда более радостная – с Френсисом Стюартом-Хепберном! Она не могла быть такой неблагодарной, чтобы оплакивать то, что Бог у нее отнял, поскольку наряду с этим ей было даровано столь многое.

Глава 43

Посланец, отправленный королем Шотландии к младшей вдовствующей графине Гленкирк, быстро вернулся обратно в Эдинбург.

– Как это ее там нет? – воскликнул король, с трудом сдерживая недовольство в голосе.

– По словам старой графини – кстати, тоже этим крайне раздосадованной, – она уехала во Францию. Похоже на то, что интересующая вас особа однажды утром просто уехала из замка, никому не сказав ни слова.

Джеймс послал за графом Гленкирком и его сестрой, леди Элизабет Гордон, а когда те явились, спросил:

– Знаете ли вы, где сейчас ваша мать?

– В Гленкирке, сир, – ответил граф без всяких колебаний.

– Но ее там нет! – яростно возразил король. – Она во Франции!

На несколько мгновений молодые лица застыли в недоумении, затем Бесс повернулась к брату:

– Так она все-таки поехала! Ну и хорошо, пусть развеется!

– О чем это вы, леди Гордон? – вопросил король.

Бесс нежно улыбнулась его величеству и таким же теплым, доверительным тоном, которым говорила с братом, объяснила:

– Видите ли, сир, мама несколько раз заговаривала о своем желании посетить наших родственников во Франции. Этот год был ужасный для нее. Сначала погиб наш отец, затем женился Джейми и отбыл с Изабеллой ко двору, а потом и я вышла замуж и тоже уехала. Колин учится в университете, а Роберт служит пажом у Роутса. Понимаете, сир, дома не осталось никого, кроме малышей, вот она и почувствовала себя совсем одинокой.

Похоже, короля успокоили ее слова, и, едва сдержав улыбку, он потребовал:

– Она должна этой весной появиться при дворе!

– О да, – широко улыбнулась Бесс. – Об этом она сказала нам, когда мы покидали Гленкирк после свадьбы, а еще просила передать вам свое почтение и любовь. – Она повернулась и осуждающе взглянула на брата. – Джейми! Ну как ты мог позабыть об этом? Эх ты!

Едва заметная улыбка тронула губы короля, когда он бросил взгляд на красивое расстроенное лицо молодого графа. Они просто очаровательны, эти Лесли!

– Благодарю вас, леди Гордон. Вы можете оставить нас. А вы, Джейми, задержитесь, мне нужно перекинуться с вами парой слов.

Бесс присела в изящном реверансе и вышла из комнаты. Король бросил резкий взгляд на Джеймса Лесли, но не увидел в выражении его лица ничего необычного.

– Твоя мать вызвала мое неудовольствие, Гленкирк, – проговорил он медленно. – В определенном смысле она намеренно мне не подчинилась.

Юный граф выглядел искренне огорченным.

– Ей было велено прибыть весной ко двору. Я даже… – Для пущего эффекта король выдержал недолгую паузу. – Я намеревался сделать ее своей любовницей, и она это знала.

Восторг и удивление смешались в выражении лица молодого графа.

– Сир! Это огромная честь для Гленкирка! Боже мой, у меня нет слов! – Он помолчал, пытаясь успокоиться, потом возмущенно воскликнул: – Черт возьми! Ее поведение невыносимо! Я всегда считал, что отец ее избаловал! Но я уверен, что вскоре она вернется, а это всего лишь каприз. Не думаю, что она и в самом деле осмелится ослушаться вас.

Король выглядел удовлетворенным. Похоже, здесь ничего не подстроено. Парень явно возмущен поступком матери. Впрочем, ей и скрыться-то негде. Даст бог, с этим Гленкирком никаких проблем вообще не будет! Граф считает, что король, отличив его мать от других придворных, оказывает им честь, и это сущая правда!

– Я напишу моему доброму другу, королю Генриху, и попрошу выслать графиню из страны.

Джейми поднял на короля проникновенный взгляд.

– Я тоже напишу ей, сир. Теперь хозяин поместья я, и хоть почитаю свою мать, она должна понимать, что теперь в Гленкирке мое слово закон, а не ее. Кроме того, она всего лишь женщина, и ей постоянно требуется наставник. Ваше величество, предложив свое покровительство, оказали ей милость, и я не позволю пренебрегать этим.

Король вроде бы успокоился, но, оставшись в одиночестве, снова задумался. Действительно ли она намеревалась вернуться? Или не зря в глубине его души шевелилось сомнение, что Катриона все-таки опять сбежала? Однажды он ее предупредил, что ее семья будет наказана, если она не выполнит его волю, но это было, когда ее муж еще не пропал. При желании можно было бы сфабриковать некое обвинение и против Патрика, однако молодой граф совсем другое дело. Всем сразу станет ясно, за что наказаны Лесли, и это может отразиться на самом короле.

Этот клан больше не был беззащитным, лишенным связей. Джордж Гордон, кузен короля, досаждал ему не меньше, чем раньше Ботвелл. Уж этот-то не пожелает стоять в стороне и смотреть, как рушится счастье его дочери Изабеллы, а король вовсе не хотел вступать на английский трон, оставляя за собой клановые неурядицы. Да и с самим молодым графом Гленкирком придется не легче. За довольно короткое время пребывания при дворе он уже успел завоевать определенный авторитет, к тому же искренне предан своему королю и во всем его поддерживает. Как обвинить в коварстве и измене такого замечательного подданного? К тому же он и сам искренне привязался к своему новому придворному.

Развалившись в кресле, король, словно четки, перебирал пальцами бриллианты и черные жемчужины ожерелья, которые посылал графине с гонцом. Он хоть и был встревожен, но все же думал, что она вернется. Должна вернуться! Он не желает – и не станет! – всю оставшуюся жизнь страдать по ней. Но что, если все-таки не вернется? Король застонал. Она должна!

Глава 44

«Вторая попытка» дошла от мыса Раттрей до Кале на удивление спокойно. Капитан даже заметил как-то, что за все годы, что ходит под парусами, еще не видел в Северном море столько постоянных и попутных ветров, тем более в конце февраля. «Королева Анна» часов на двенадцать обогнала их судно, и Конелл со своими людьми уже ожидал Катриону на причале.

Начальник охраны решил, что графине и служанкам безопаснее продолжить путешествие в карете, и четыре дня впечатляющая кавалькада двигалась до Парижа. На облучке сидели два кучера, а сзади, на приступках, стояли лакеи. За каретой верхом следовали четыре конюха, и каждый из них вел в поводу лошадь, в том числе Иолара. Возглавлял процессию отряд Конелла из пятнадцати воинов, а замыкал такой же под командованием Эндрю. Слева и справа карету прикрывали по десять всадников.

Вместе с Катрионой и служанками ехал еще один пассажир, и Катриона, увидев его впервые в Кале во время высадки, едва не лишилась чувств. Тогда Конелл поддержал ее и объяснил:

– Это его сводный брат. Он вырос здесь.

Молодой человек в облачении священника приблизился к ней и поднес ее руку к губам.

– У меня и в мыслях не было пугать вас, мадам. Я всегда гордился, что похож на Патрика, правда, вплоть до настоящего момента не осознавал насколько.

– Да, святой отец. Разве что вы блондин, а у него темные волосы. В остальном же вы как его отражение в зеркале. У вас даже голоса похожи!

Узнав о прибытии графини – Катриона заранее отправила письма двум своим дядюшкам, – священник специально приехал из Парижа, чтобы встретиться с ней. Его звали Найл Фиц-Лесли. Это был единственный внебрачный сын третьего графа Гленкирка, которого родила младшая дочь помещика Раи. Девица привлекла внимание графа своими роскошными и доступными прелестями, когда Мег была беременна своим последним ребенком. Спустя девять месяцев на свет появился Найл.

Как только старый помещик узнал о положении дочери, сразу же отослал ее к своей сестре в Кейтнесс. Там она и жила до самой смерти, а умерла, когда ее сыну было всего десять лет. Третий граф Гленкирк всегда оказывал помощь внебрачному сыну, а когда Найл лишился матери, отослал его на воспитание во Францию, к своему родному брату Дональду. Мег так и не узнала об этом грешке своего мужа. Граф официально признал Найла как сына, и он смог получить церковный сан.

Поскольку Дональд Лесли был в семье четвертым сыном, ему пришлось устраивать свою жизнь самому. Вместе с кузеном Дэвидом из Сайтена он поступил на военную службу в качестве наемника. Во Франции молодым людям посчастливилось завоевать сердца двух юных девиц, довольно близких родственниц, оказавшихся также наследницами крупных состояний.

Дональд женился на Рене де ла Прованс и стал отцом шестерых детей – пятерых мальчиков и девочки. Женой Дэвида – брата матери Катрионы – стала Адель де Пейрак, и у них родилось четверо сыновей.

Катриона никогда не видела этих своих дядюшек, они покинули Шотландию еще до ее рождения.

– Вся семья с нетерпением ожидает вашего появления, мадам, – сообщил Найл. – И, разумеется, мы понимаем, что вы носите траур по супругу.

– Уже нет. Патрик бы этого не одобрил.

– Я был опечален, узнав о его смерти. Он мне нравился.

– Вы знали его?

– Да, случайно познакомились. Возвращаясь домой, в Шотландию, он неожиданно остановился в Париже, и спрятать меня не успели. Я никогда не забуду выражение его лица: едва ли не шок, – но потом он рассмеялся: «Братишка, я счастлив тебя приветствовать!» Перед его отъездом мы долго беседовали, и он сообщил о смерти нашего отца. В следующие годы он переводил средства на мое содержание, а когда я стал священником, положил немалую сумму на мой счет в парижском филиале банка. Мужчина, как он пояснил свой поступок, даже священник, всегда должен быть при деньгах. Патрик Лесли был хорошим человеком. Я буду молиться за него.

– Да, хорошим, – повторила Катриона, а затем, посмотрев на молодого священника, добавила: – Святой отец, я хотела бы исповедаться. Помимо всего прочего вы получите ответы на те вопросы, которые я читаю в ваших глазах. – Она опустила окно кареты и, махнув рукой ближайшему всаднику, крикнула: – Передайте Конеллу, что пора устроить привал.

Через несколько минут карета остановилась на поляне, окруженной густым лесом, служанки вышли размять ноги, а Катриона опустилась на колени и, вложив свои тонкие белые руки в большую загорелую ладонь священника, негромко начала свою исповедь.

На всем протяжении ее горестного повествования лицо служителя церкви оставалось бесстрастным, а когда она замолчала, он произнес:

– В глазах святой церкви вы, безусловно, тяжкая грешница, но за свои грехи наказаны куда суровее, чем заслуживаете, дочь моя. Ваш поступок ставит под угрозу парижских родственников, поскольку король Джеймс может обратиться к королю Генриху с просьбой посодействовать вашему возвращению. Полагаю, однако, что ваш король совершает еще больший грех, преследуя женщину, которая его столь явно не желает. Одному Господу известно о многочисленных любовных связях Генриха IV, но он никогда не принуждал женщин любить его. Джеймс Стюарт, без сомнения, сущий варвар. Вы, полагаю, не задержитесь здесь надолго, чтобы предотвратить угрозу здешним родственникам?

– Да, отец мой. Только куплю новые платья себе и служанкам, поскольку мы бежали налегке.

Священник улыбнулся.

– Прекрасный повод обновить туалеты, моя прекрасная кузина.

Кэт облегченно засмеялась.

– Но я и правда намерена как можно быстрее уехать отсюда, чтобы поскорее увидеть лорда Ботвелла.

Найл Фиц-Лесли помог Катрионе подняться с колен и с улыбкой спросил:

– А лорд Ботвелл знает о вашем прибытии?

– Нет. Я не осмелилась написать ему из Гленкирка. Попробую через наших парижских банкиров отправить сообщение в Неаполь.

– Думаю, он будет счастлив, – заметил священник. – Здесь, при дворе короля Генриха, он выглядел каким-то… каким-то… потерянным, что ли, словно чего-то ему не хватало. Теперь я понимаю чего.

Лицо Катрионы просияло, и Найл, пораженный столь неожиданным преображением, воскликнул:

– Mon Dieu, chérie![11] Вы чуть не заставили меня пожалеть о том, что я дал обет безбрачия.

Карета огласилась ее серебристым смехом.

– В вас определенно есть шарм, присущий всем Лесли, mon pére[12]. Вы совершенно правильно поступили, присоединившись к воинам духа. И без того уже слишком много похотливых Лесли ходят по этой земле!

Их путь пролегал по земле Пикардии, вот они миновали Иль-де-Франс и, наконец, въехали в Париж. Город сразу же очаровал и поразил Катриону. Ранее ей казалось, что все крупные города похожи друг на друга, но Париж был особенным. Теперь ей стали понятны слова французского монарха, решившего покончить с религиозными войнами, когда он перешел из протестантизма в католичество: «Париж стоит мессы».

Катриона предполагала остановиться у дядюшки Дэвида, проживавшего в тридцати милях к юго-востоку от Парижа, неподалеку от королевской резиденции Фонтенбло. Когда они оказались на окраине города, Найл объяснил кучеру, по какой дороге следует ехать, а сам поскакал вперед, чтобы предупредить Дэвида Лесли де Пейрака о скором прибытии его племянницы.

День уже начинал клониться к вечеру, когда кавалькада въехала во двор замка Пети-Шато. Не успели конюхи спрыгнуть с лошадей, как два ливрейных лакея подскочили к карете, открыли дверцу, опустили складные ступеньки и помогли Катрионе ступить на землю. Из толпы встречающих вышел элегантно одетый джентльмен. Если бы в нем не просматривались черты ее матери, Катриона ни за что не признала бы своего дядю.

– Катриона! Добро пожаловать во Францию! – поприветствовал он племянницу и расцеловал в обе щеки.

Затем мсье Лесли де Пейрак вытянул из толпы высокую темноглазую женщину и представил ее:

– Знакомьтесь, это твоя тетя Адель.

Катриона присела в реверансе, а хозяйка ей улыбнулась.

– Добро пожаловать в Пети-Шато! Мне весьма жаль, что ваш визит будет столь краток.

– Чепуха! Катриона может жить у нас сколько пожелает.

– Увы, я действительно ненадолго, дядюшка. Мне нужно в Неаполь, и как можно скорее. Так что отдохну немного, обзаведусь новыми туалетами, и в путь.

– Тебе вовсе не нужно ехать для этого в город, – сказала Адель. – У меня есть великолепная портниха, и завтра утром я за ней пошлю.

Хозяйка ухватила Катриону под руку и чуть ли не насильно повела по главной лестнице в замок. Как только дверь за ними закрылась, Катриона вырвала руку из тетушкиных пальцев и, повернувшись к ней лицом, резко сказала:

– Очень хорошо, тетушка, давайте поговорим.

– Что же, это вполне разумно, – усмехнулась Адель де Пейрак. – А теперь быстро говори, зачем приехала во Францию. Надеюсь, ты не собираешься теперь, когда твой сын женился, обосноваться у нас?

Катриона ушам своим не могла поверить – не иначе эта женщина тронулась умом!

– Боже мой, мадам! Почему вы вдруг решили, что я захочу жить у вас?

– Не надо сердиться, дорогая, – примирительно сказала Адель. – Мы все понимаем, что вдовствующая графиня имеет гораздо меньше возможностей наслаждаться жизнью в статусе всего лишь матери наследника. Возможно, вы не сошлись характерами с супругой сына, и для вас было бы лучше уехать от них? Полагаю, жить в бедности не так-то легко?

Катриона еле сдержала непреодолимое желание отвесить хорошую оплеуху по ее самодовольному холеному лицу и произнесла ледяным тоном:

– Мадам, не понимаю, на каком основании вы заключили, что я бедна. Должна вас разочаровать: я не просто состоятельна, а по-настоящему богата, причем гораздо богаче, чем когда была замужем за Гленкирком. Если бы я захотела, то могла бы спокойно жить со своим сыном и его чудесной невесткой, но я намереваюсь выйти замуж и направляюсь в Неаполь именно для этого!

– Замуж? Но за кого?

– За лорда Ботвелла, – коротко ответила Катриона.

– Боже мой! Он же дикарь, хотя и очаровательный. По крайней мере, так мне говорили.

Вскинув подбородок, Адель де Пейрак вышла из комнаты, а Сюзан фыркнула:

– Похоже, мы ей не понравились, миледи?

Катриона рассмеялась.

– Да, совершенно не понравились.

– И как долго мы здесь пробудем?

– Думаю, несколько недель, до конца зимы.

Вечером следующего дня Катриона встретилась с дядюшкой Дональдом и его женой Рене, которая оказалась полной противоположностью мадам Пейрак и отнеслась к своей шотландской племяннице с огромной теплотой.

– Я предпочла бы, чтобы вы остановились у нас, chére[13] Катрин. Адель не особенно гостеприимна.

Катриона потрепала тетушку по пухлой, с ямочками руке.

– Все в порядке, ma chére tante[14]. Я проведу здесь всего несколько недель, не больше.

Дама подалась вперед и прошептала:

– Я должна поговорить с вами наедине как можно скорее. Придумайте предлог, чтобы удалиться к себе в спальню.

Чуть позже Катриона поднялась в отведенную ей комнату и обнаружила, что тетушка Рене уже поджидает ее.

– Это правда, что вы богаты? – спросила она с ходу.

Катриона едва сдержала смех, уж очень обеспокоенной выглядела маленькая пухленькая тетушка.

– Да, tante, это правда.

– О, дорогая! Адель думала, что вы бедны, поэтому не была в восторге от вашего приезда, но сегодня сказала мне, что намеревается женить на вас своего старшего сына Жиля.

– Это невозможно! – гневно воскликнула Катриона, совершенно ошеломленная. – Я направляюсь на юг, чтобы выйти замуж за лорда Ботвелла. А что, разве не все Пейраки женаты?

– Жиль вдовец, и хоть он мой племянник, должна вам признаться, что не люблю его. Он был пять лет женат на дочери моей подруги Мари де Мальмезон, но два года назад девушка покончила с собой. До замужества она была самым светлым, веселым и нежным созданием, какое только можно себе представить, но потом ее словно подменили: прежде чем произнести хоть слово, оглядывалась на мужа, ожидая одобрения, и стала похожа на испуганного зверька.

– Не беспокойтесь, тетушка Рене. Я не выйду ни за кого, кроме Френсиса Хепберна.

– Тем не менее, дитя мое, остерегайся Жиля де Пейрака.

Спустившись в главный зал замка, Катриона была представлена своим двоюродным родственникам – пятерым элегантным молодым людям с женами и очаровательной шестнадцатилетней девушке по имени Маргерит, которую все звали Мими. Пришли познакомиться с ней и сыновья дядюшки Дэвида с женами. Катриона сразу же поняла страхи и нелюбовь тетушки к Жилю де Пейраку, хотя его братья оказались вполне доброжелательными и приятными молодыми людьми.

Старший сын Пейраков был похож на испанца: высокий, черноволосый, черноглазый. Прежде чем поднести руку Катрионы к губам, он перевернул ее ладонью вверх и поцеловал именно ладонь, прикоснувшись к ней еще и влажным языком. Возмущенная его фамильярностью, Катриона с отвращением отдернула руку.

– У нас с вами много общего, моя прекрасная кузина, – произнес Жиль де Пейрак, и его наглый взгляд при этом уперся в ее декольте, а потом медленно поднялся к лицу. – Мы оба овдовели в самом расцвете лет, и как быть с нерастраченной энергией, опытом…

Катриона предпочла проигнорировать его намек, ограничившись светской улыбкой, и повернулась к Мими.

Когда подошло время обеда, она обнаружила, что место Жиля за столом рядом с ней. К ее великому смущению и негодованию, он тут же принялся ухаживать за ней: подкладывать на тарелку самые лучшие кусочки, подливать вина. Ей с трудом удавалось сдерживаться, чтобы оставаться в рамках приличия. Слава богу, соседом с другой стороны оказался преподобный Найл Фиц-Лесли, и она тихо обратилась к нему по-гэльски:

– Вы не думаете, что тетушка намеренно посадила по одну руку от меня своего противного сынка, а по другую – священника?

– Мысль, что любимый отпрыск сможет завладеть вашим состоянием, весьма соблазнительна для мамаши, – весело ответил Найл. – Но откуда вы знаете, что я говорю по-гэльски?

– Вы сами как-то обмолвились, что несколько лет провели в Кейтнессе. На каком еще языке вы могли бы там объясняться?

Оскорбившись ее подчеркнутым невниманием к его персоне, Жиль де Пейрак недовольно спросил:

– Что за язык, на котором вы бормочете? Звучит довольно противно.

Ответом Катрионы был лишь холодный взгляд, но Найл объяснил:

– Мы говорили по-гэльски, кузен. Госпожа графиня рассказывала о своей юности.

Катрионе удавалось избегать своего поклонника до самого вечера, а с прибытием на следующий день портнихи она и вовсе выбросила его из головы. Мадам привезла с собой трех помощниц и обширную коллекцию тканей. Лишь окинув взглядом Катриону, портниха возликовала:

– Ах, мадам графиня! Да одевать вас – сплошное удовольствие! Mon Dieu![15] Какая у вас тонкая талия! А грудь! Про кожу, глаза и волосы я вообще не говорю! Я так и вижу: стоит вам появиться при дворе, и наш государь забудет про всех своих любовниц. Когда я закончу свою работу, соперниц вам не будет!

Катриона счастливо рассмеялась.

– Сожалею, но должна вас разочаровать, мадам де Круа, но я не намерена представляться при дворе, поскольку еду в Италию, чтобы выйти замуж. Вам придется подобрать итальянские фасоны.

Лицо маленькой портнихи тут же омрачилось.

– А куда именно, миледи?

– В Неаполь.

– Ах! – Улыбка снова вернулась на лицо портнихи. – Неаполь! Климат там умеренный, и знать понимает толк в моде. Нам подойдет легкий бархат, хлопок, лен и шелк разной плотности. Декольте будут очень, очень низкие, юбки текучие и летящие. Внимание публики вам обеспечено!

По ее знаку помощницы принялись разворачивать рулоны тканей.

У Катрионы перехватило дыхание. Никогда еще ей не приходилось видеть такое разнообразие материалов и расцветок. Сразу же ее внимание привлек тонкий сиреневый шелк, и она указала на него.

– Для моего свадебного платья.

Мадам де Круа широко улыбнулась.

– Oui! Да! Но только для верхней юбки. Для нижней мы используем такого же цвета легкий бархат, только разошьем золотой нитью и жемчужинами. Рукава сделаем текучими словно вода и тоже оторочим по краю вышивкой. Очень подойдет для Неаполя. Конечно, если бы в ваших планах было остаться здесь и появиться при дворе, я сделала бы рукава узкими в плечах и обтягивающими запястья, а по центру широкими, но в платье такого фасона там, в теплом городе, вам будет жарковато. А теперь, мадам графиня, позвольте снять с вас мерки.

Оставшись в одной сорочке, Катриона встала на стул, а портниха и три ее помощницы засуетились вокруг нее, ни на мгновение не умолкая, трещали на своем французском. Неожиданно Катриона почувствовала чей-то посторонний взгляд и, обернувшись, увидела Жиля де Пейрака, который, стоя в проеме открытой в спальню двери, нагло рассматривал ее. Нисколько не смутившись, она сказала Сюзан по-гэльски:

– Приведи сюда Конелла, пусть уберет эту гадину.

Ей пришлось стоять на стуле и несколько напряженных минут делать вид, что не замечает наглеца, пока, наконец, рядом с Жилем де Пейраком не появился Конелл. Как можно тщательнее подбирая французские слова, он негромко сказал:

– Вы либо сами тихонько уберетесь отсюда по-доброму, милорд, либо вас уберу я в соответствии с распоряжением миледи.

Ничего не сказав, француз повернулся и удалился, сопровождаемый Конеллом.

– Сколько вам потребуется времени для моих туалетов? Вы сможете делать по платью в день? – спросила Катриона.

– Смогу, мадам графиня, но мне нужны помощницы.

– Это не проблема! Сообщите в Париж, мадам де Круа, чтобы сюда прибыли две дюжины ваших лучших швей, я им хорошо заплачу. Половина будут работать над платьями, а остальные займутся нижним бельем, накидками, постельными принадлежностями и другими мелочами.

Прочитав на лице портнихи явное недоумение, Катриона добавила:

– Отправьте свое доверенное лицо в банковский дом Жискара Кира, и ему скажут, что графиня Гленкирк может позволить себе такой каприз. Я хочу покинуть Пети-Шато как можно скорее!

Катриона посмотрела в сторону пустого дверного проема и почему-то вздрогнула.

Глава 45

За пару дней до отъезда Катрионы во двор замка Пети-Шато галопом влетел всадник, а спустя час ее попросили пройти в библиотеку. Дэвид Лесли де Пейрак был явно смущен и весьма обеспокоен. Развалившись, в кресле сидел элегантный незнакомый джентльмен, который тут же, как только Катриона вошла в комнату, вскочил.

– Моя племянница – мадам графиня Гленкирк. Катриона, это маркиз Виктуар.

Джентльмен склонился к руке Катрионы, почтительно коснулся губами, но задержал в своих пальцах чуть дольше допустимого. Голубые глаза маркиза не скрыли восхищения при взгляде на графиню, и он не смог удержаться, чтобы самую малость не пококетничать с ней. При этом кончики его напомаженных усов так забавно шевелились, что Катриона едва не расхохоталась.

– Мадам, я ваш преданный слуга, – проворковал маркиз, обдав графиню ароматом фиалок.

Изумрудные глаза Катриона озорно сверкнули.

– Вы вскружите мне голову такими любезностями, господин маркиз!

Восхищенный этой прекрасной женщиной, которая к тому же явно знала толк в светских любезностях, приезжий гость произнес новую изысканную фразу:

– Мадам, мне чрезвычайно повезло, его величество выбрал именно меня для вашего сопровождения в Фонтенбло.

– Ваш король желает меня видеть? Это, должно быть, какая-то ошибка, господин маркиз. Я всего лишь ненадолго остановилась во Франции по пути в Италию.

– Но ведь вы вдова Патрика Лесли?

– Да.

– Тогда никакой ошибки нет, мадам.

– Мне необходимо время, чтобы привести себя в порядок, господин маркиз. И, разумеется, сопровождение. Со мной поедут мои служанки, мой духовник и начальник моей охраны со своими людьми. И, конечно, во дворец мы последуем в моей карете.

– Ну, разумеется, мадам! Все приличия будут соблюдены.

Спустя час Катриона уже сидела в карете, им предстояло преодолеть семь миль через лес, разделявший Пети-Шато и Фонтенбло. Следуя советам Найла, она надела элегантное платье из темно-зеленого бархата, подчеркивавшее цвет ее глаз и белизну кожи. Линия декольте проходила очень низко, ничуть не скрывая ее пышные прелести. Довершала туалет плотная накидка с капюшоном из перемежающихся полос темно-зеленого бархата и мягкого бобрового меха, застегнутая на шее золотой пряжкой с изумрудом.

Всю дорогу преподобный Найл тихим голосом давал ей наставления:

– Генрих Наваррский весьма хитрая персона, так что не следует недооценивать его. Отвечай на его вопросы прямо, но только то, что ему следует знать, не более. Он любит женщин, особенно умных, образованных и хорошо воспитанных. Да и сам он обладает недюжинным обаянием.

– Но чего он хочет от меня?

– Я могу предположить, что Джеймс Стюарт обнаружил ваше отсутствие и обратился к своему другу королю, чтобы помог вас вернуть.

– Ни за что не вернусь обратно!

– Если Генрих именно поэтому возжелал увидеть вас, ma belle[16], вам следует использовать все свое обаяние, чтобы разубедить его.

– Mon pére! – воскликнула Катриона, шокированная. – И это мне советуете вы?

– Вы же хотите стать женой лорда Ботвелла или нет?

– Конечно, хочу! Господи, как я этого хочу!

– Тогда делайте то, что я вам советую!

Через несколько минут они уже въезжали в Фонтенбло, и, как только карета остановилась, маркиз тут же распахнул дверь, подал Катрионе руку, чтобы лично проводить к королю Франции.

– Все ваши сопровождающие должны остаться здесь.

Найл тоже вышел из кареты.

– Пожалуй, навещу своего старинного друга, отца Гюго, духовника его величества. Вернусь, как только вы будете готовы отправиться в обратный путь, мадам.

Набросив накидку, Катриона последовала за маркизом. Довольно долго они шли по запутанному лабиринту слабо освещенных коридоров, пока ее провожатый в конце концов не остановился у обшитой панелями двери.

– Сюда, мадам.

Повернувшись кругом, он исчез в темноте.

Стиснув зубы, Катриона повернула ручку двери и вошла в великолепно обставленную, хоть и небольшую, библиотеку, вроде бы пустую.

Но тут из занавешенного алькова вышел высокий мужчина.

– Подойдите же ближе, мадам графиня. Я вас не укушу.

Катриона приблизилась к его величеству и склонилась в глубоком реверансе.

– Монсеньор, вы очень любезны.

Улыбка тронула губы короля.

– Снимите накидку, мадам. Нам надо поговорить.

Катриона расстегнула золотую пряжку и, аккуратно положив накидку на ближайшее кресло, повернулась к королю Франции. Генрих был красив: чувственные губы, темно-карие бархатистые глаза. Окинув гостью взором – от прекрасного лица до совершенных полушарий, выдающихся над краем декольте, – король вынес свое заключение:

– Великолепно! Теперь я понимаю страстное желание Джеймса Стюарта вернуть вас, мадам.

Хоть внутренне Катриона и была готова услышать нечто подобное, потрясение все же оказалось слишком сильным, и она покачнулась. Французский король тут же оказался рядом и обхватил сильной рукой за талию.

– Я не вернусь назад, монсеньор! Разве только что трупом в гробу!

Генрих Наваррский был настолько ошеломлен страстью, с которой она выкрикнула эти слова, что немного растерялся:

– Ах, chérie, я не могу допустить, чтобы такое случилось.

Она опять покачнулась, и тогда король быстро подхватил ее на руки и перенес в занавешенный альков на кушетку. Его длинные тонкие пальцы, очевидно имевшие немалый опыт, быстро ослабили шнуровку ее корсета. Налив немного янтарного цвета жидкости в кубок, он приподнял Катриону за плечи и поднес его к ее губам.

Катриона сделала глоток и едва не задохнулась.

– Боже милосердный! Это же виски!

Французский король усмехнулся.

– Отличное укрепляющее средство.

Внезапно сообразив, что полулежит перед королем почти обнаженная до талии, Катриона попыталась привести одежду в порядок, однако ее захлестнула новая волна дурноты, и она откинулась на подушки. Король склонился над ней и твердо пообещал:

– Не бойтесь, chérie, я не стану отправлять вас обратно. Совершенно очевидно, что Джеймс вам отвратителен, а я никогда не был сторонником принуждения. Нежная уступка противнику в битве полов куда приятнее насилия.

Взгляд карих глаз тепло ласкал ее, и Катриона почувствовала, как заливается румянцем. Голос короля был нежен.

– Так вы уступите мне, chérie? – нежным голосом спросил король.

– Монсеньор… – успела прошептать Катриона, прежде чем его губы завладели ее устами.

Ожидая той же реакции, что и с Джеймсом, Катриона с удивлением ощутила глубоко внутри нервный трепет. Губы, взявшие в плен ее рот, были нежными и опытными, и, почувствовав, как тело ее расслабляется, она закрыла глаза, и глубоко вздохнула.

Генрих негромко рассмеялся, его тонкие пальцы быстро расшнуровали до конца ее корсаж, обнажив гостью до талии, а губы двинулись по стройной шее вниз, к шелковистым полушариям грудей.

Она не могла остановить его, хотя в какой-то краткий миг и попыталась, стараясь преодолеть возмутительную реакцию собственного тела. Это невероятно! Ведь она видела его впервые.

– Нет-нет, дорогая, – ласково пресек ее попытки король, вжимая спиной в подушки. – Вы ведь хотите этого в той же степени, что и я.

И Катриона осознала, что он прав. Да, пусть она совершенно не знала его, но ей сейчас было необходимо его мужественное тело, чтобы вновь обрести уверенность в своей женственности. Джеймс заставлял ее ощущать себя шлюхой, а с Генрихом Наваррским она опять почувствовала себя живой и желанной.

Губы короля шли извилистыми путями по ее трепещущим грудям, спускаясь все ниже, к чуть подрагивающему пупку. Его большие мягкие ладони ласкали ее с такой опытностью, что у нее перехватывало дыхание и куда-то уплывало сознание. Потом она ощутила эти руки под всеми своими юбками: поласкав шелковистую кожу бедер, они двинулись еще дальше, к куда более интимным местечкам. Глубоко внутри ее уже зарождалось пульсирующее, едва ли не болезненное, напряжение. Дыхание теперь вырывалось из нее краткими выдохами, она лишь стонала и повторяла: «Монсеньор!» – и, в конце концов, благодарно расплакалась, когда мужская плоть вошла в нее.

Он двигался мягко, восхищаясь ее страстными ответами, с готовностью задерживаясь в ее мягкой теплоте и заботясь о том, чтобы не только он сам, но и она обрела плотское наслаждение во всей его полноте. Затем, вознеся ее на вершину страсти, Генрих и сам ощутил этот желанный миг. Катриона, пережившая всю гамму возбуждения, сыгранную столь искусным музыкантом, первой уплыла в небытие, а затем провалилась в расслабляющий сон.

Несколько часов спустя, когда она проснулась, он подошел к ней и протянул бокал холодного вина. Отчаянно покраснев от воспоминаний, потупив взор, она приняла бокал, но король мягко потребовал:

– Взгляни на меня, chérie.

Его пальцы нежно, но властно приподняли подбородок, и, глядя ей в лицо, Генрих сказал:

– Мне жаль Джеймса, и я искренне завидую моему другу лорду Ботвеллу.

Изумрудные глаза графини расширились, и она с трудом проглотила образовавшийся в горле ком.

– Вы… вы знаете Френсиса?

– Да, chérie, знаю. Мы провели вместе немало счастливых часов, пока он так по-дурацки не убил на дуэли герцога Гиза. А у меня и так было достаточно проблем с этой семьей, так что пришлось отправить моего друга в изгнание.

– Выходит, вы знаете, что я направляюсь в Неаполь, чтобы выйти замуж за Френсиса?

– Да, chérie.

– И с самого начала не собирались мне препятствовать?

– Да, chérie.

– Ох!

В глазах Катрионы полыхала ярость. Она выбралась из постели, отчаянно пытаясь самостоятельно зашнуровать корсет.

– Боже мой, монсеньор! Как вы могли? Обманом…

Генрих Наваррский не мог удержаться от смеха, поймав ладонью маленький кулачок, колотивший его по груди.

– Дело в том, чудесное вы создание, что даже при дворе, где полным-полно восторженных и готовых на все красавиц, ваш Френсис только и делал, что смотрел на луну и вздыхал по вам! Я просто не мог поверить ему, что подобное совершенство существует, но теперь… теперь верю, ma chérie.

Он приблизил ее лицо к своему.

– Но вы же не скажете моему доброму другу Френсису, что я так постыдно обошелся с вами? Ведь так, дорогая?

У него был такой виноватый вид, что, не в силах сдержаться и сохранить достоинство, Кэт расхохоталась.

– Вы совершенно невозможны, монсеньор!

Его опытные пальцы быстро зашнуровали корсет.

– Неужели это было так уж… страшно? У меня определенно сложилось впечатление, что вы наслаждались происходящим в той же мере, что и я.

Их взгляды встретились, и король услышал ответ:

– Да, я наслаждалась, монсеньор, но по причине, которая вам и в голову не придет.

– Я заинтригован. Поделитесь?

– На прошлое Рождество, когда мой сын женился на Изабелле Гордон, Джеймс Стюарт посетил Гленкирк, где все дни проводил в охоте, а ночи – в моей постели. Когда он прикасался ко мне, я ничего не чувствовала, и приходилось притворяться, изображать страсть, чтобы не уязвить гордость моего царственного кузена. И после таких ночей я стала опасаться, что со мной и правда не все нормально.

– А сегодня, – усмехнулся Генрих Наваррский, – вы обнаружили, что с вами все в порядке, не так ли?

– Да, – кивнула Кэт.

– Я в восторге, что внес посильный вклад в дело обретения вашей уверенности в себе, мадам, – прозвучал сухой ответ.

Она опять рассмеялась.

– Не пытаетесь изобразить, что оскорблены, монсеньор?! Ведь это вы меня соблазнили!

Генрих улыбнулся, глядя на нее сверху вниз:

– Не могу отрицать, мадам, и это было восхитительно! – Коснувшись пальцем кончика ее носа, он со вздохом добавил: – Теперь вы должны вернуться в замок своего дядюшки и продолжать подготовку к путешествию в Италию.

Катриона схватила его руки и принялась их целовать.

– Спасибо, спасибо, монсеньор! Тысячу раз спасибо!

Генрих опять взял ее лицо в свои большие ладони.

– Вы так любите его?

– Да, ваше величество, люблю. За три долгих и очень одиноких года, что жила без него, я чувствовала себя половиной человека.

– Мне никогда не приходилось испытывать подобных чувств, – вздохнул король Франции.

– Не думаю, что такая любовь выпадает на долю многих, и удивляюсь, что она была послана нам с Френсисом, но это действительно так!

Генрих Наваррский нежно провел пальцем по щеке Катрионы.

– Как же вы прекрасны, милая, со всей своей невинной любовью, которой сияют ваши чудесные изумрудные глаза. Отправляйтесь спокойно к возлюбленному и передайте, что я скучаю по нему. Каким украшением была бы ваша пара для моего двора.

Подняв с кресла ее накидку, он помог ей одеться, взял за руку и подвел к двери, за которой ее ждал Найл Фиц-Лесли.

– Получите, святой отец, живой и здоровой. – Поцеловав ей руку, король произнес: – Прощайте, мадам графиня.

Дверь в апартаменты закрылась, и священник повел ее коридорами дворца обратно, к стоявшей во дворе карете.

– Итак, мадам, вам удалось побывать в пасти льва, не получив и царапины? – спросил его преподобие.

Катриона рассмеялась:

– Почти, святой отец. И все же мне ваш король понравился.

– Стало быть, теперь вы свободно можете отправляться к лорду Ботвеллу?

– Да, Найл.

На следующий день обе семьи собрались, чтобы попрощаться с Катрионой и пожелать ей счастливого пути. Сразу же после ужина она отправилась спать, что вполне допускали приличия, поскольку следующим утром предстояло очень рано вставать. Карета и повозка поменьше, нагруженная новыми туалетами Катрионы, были подготовлены к отъезду – осталось впрячь лошадей. Ранним утром в замке появился маркиз Виктуар с подорожной на свободный проезд на имя графини де Гленкирк от Генриха Наваррского. Эта бумага позволяла ей беспрепятственно путешествовать по Франции и значительной части территории Италии.

Поздней ночью Катриона неожиданно, словно от толчка, проснулась. В комнате явно кто-то был. Когда глаза чуть привыкли к темноте, она разглядела рядом с кроватью мужчину и сразу же поняла, кто это.

– Что вам угодно, Жиль?

– Каким это образом вы узнали, Катарина, что это именно я?

– А кто же еще осмелится вломиться ко мне ночью?

– Вы действительно уезжаете от нас утром?

– Да.

– Почему?

– Потому что, – в который раз повторила Катриона, – я намерена в Неаполе выйти замуж за лорда Ботвелла.

– Но этот мужчина не для тебя! Этот жестокий грубый викинг убил моего друга Поля де Гиза. Вы даже не представляете, что за человек этот Ботвелл!

– Очень даже представляю, потому что знаю его почти десять лет, люблю и всегда буду любить.

Несколько мгновений Жиль де Пейрак не мог произнести ни слова, а затем она услышала, как он резко втянул воздух.

– Ты! Значит, та женщина, по которой он страдал, это ты! Из-за тебя он оскорбил Клариссу де Гиз, отвергнув ее любовь!

Жиль де Пейрак приблизился к самой кровати и заговорил напряженно и мстительно:

– В отместку мы лишили его всего, после чего король изгнал его из страны! Когда они со своим паршивым слугой покидали Францию, у них не было ничего, кроме лошадей да одежды. А теперь ты надеешься найти его и превратить его жизнь в рай? Мой лучший друг мертв! – Странный золотой свет блеснул в глазах Жиля де Пейрака. – А интересно, моя дорогая кузина, как твой любовник отнесется к тому, что я поимел тебя как животное? Он обязательно узнает об этом – уж я позабочусь!

– Жиль! – нарочно повысила голос Катриона, но он был настолько разъярен, что ничего не соображал и не замечал. – Немедленно убирайся из моей спальни!

В соседней комнате, где спали служанки, послышалась возня, и Кэт с облегчением поняла, что разбудила их.

Жиль де Пейрак вдруг схватил ее за ворот ночной сорочки, рванул и с легкостью разорвал тонкую ткань. Прежде чем она смогла хоть что-то предпринять, он бросился на нее. Катриона закричала, но рот ей тут же закрыла его рука. Она отчаянно извивалась под ним, пытаясь избежать его рук, которые щипали и тискали ее. В черных глазах полыхало все то же золотое пламя, когда он возбужденно шептал:

– Вот так! Сопротивляйся! Отбивайся! Сильнее! Обожаю, когда мне сопротивляются!

«Боже мой, – сообразила Катриона, – да он же сумасшедший! Ну нет, больше такого не будет. Никогда!!»

Внезапно она поняла, что свободна. Чья-то сильная рука сняла с нее насильника.

– Я тебя предупреждал, – послышался голос Конелла, а затем раздался чей-то хрип.

Безумные глаза Жиля де Пейрака чуть не вылезли из орбит, когда кинжал вошел ему прямо в сердце, и тут же померкли, а сам он безжизненной кучей рухнул на пол. В ужасе Катриона увидела, как из темноты выступил преподобный Найл и, сотворив последний обряд, распорядился:

– Сбросьте его со стены замка у черного хода, может, за разбойника примут.

Эндрю и Конелл молча подняли тело и вынесли из комнаты.

Судорожно втянув воздух, Катриона заплакала, едва ощущая, как кто-то прижимает ее к груди и осторожно поглаживает спутанные волосы. Потом послышался негромкий голос Найла:

– Жиль де Пейрак был развратным чудовищем – он довел до смерти собственную жену, поэтому вам следует выбросить из памяти все, что здесь произошло. Сейчас с вами все в порядке?

По-прежнему прижимаясь к его груди, Катриона подняла свое залитое слезами лицо, и Найл простонал:

– Боже, Катриона! Не смотрите на меня так! Я хоть и служитель Бога, но еще и мужчина, моя красавица!

– Тогда позвольте мне встать. Я чувствую, как вы весь дрожите. Ступайте отсюда, пока мы не наделали глупостей.

Неохотно он отпустил ее, и она натянула простыни, скрывая наготу. Хоть священники довольно часто и нарушали обет безбрачия, сам он до сих пор еще не испытывал мук соблазна. Прежде чем сделать окончательный выбор в пользу служения Господу, он имел дело лишь со шлюхами, поэтому никогда не жалел о том, что отказался от мирских радостей. Но сейчас?

Словно прочитав его мысли, Катриона заметила:

– Честные сомнения только укрепляют веру, святой отец. Спасибо, что избавили меня от этого чудовища, но теперь я хотела бы отдохнуть. Скоро рассветет, и я во что бы то ни стало должна отправиться в путь.

Он кивнул, но не двинулся с места, и тогда Кэт добавила:

– Вы сможете выслушать меня, перед тем как уеду? Думаю, будет лучше, чтобы все это осталось внутри семьи.

Обретя наконец голос, он сказал:

– Да. Приходите на рассвете в часовню. Я буду вас там ждать.

Преподобный поклонился и медленно покинул ее комнату, и тут же пришла Сюзан удостовериться, что все в порядке. Катриона благодарно улыбнулась ей и потрепала по руке.

– Все нормально. Спасибо, что дала знать Конеллу. Я очень надеялась, что вы меня услышите.

Сюзан покраснела.

– Я здесь ни при чем, это Мэй. Она спит очень чутко.

– Да благословит ее Бог! А теперь в постель, дитя мое, скоро утро.

Катриона дремала в темноте спальни, пока чутье не подсказало ей, что начало светать. Встав с постели, она оделась и прошла в часовню, где ее ждал преподобный Найл. Молодой священник выглядел собранным, хотя и казался несколько осунувшимся. Преклонив колена, Катриона вложила ладони в его руки и начала исповедоваться: сначала в мелких прегрешениях, а потом в грехе, который совершила с Генрихом Наваррским. Епитимия, которую священник наложил на нее, была незначительна, но, когда, отпуская грехи, прикасался к ее склоненной голове, пальцы его подрагивали. В этот момент она взглянула на него и с озорной смешинкой в изумрудных глазах сказала:

– А за ваши грехи, святой отец, вам полагается трижды прочитать «Ave» и столько же «Pater noster».

Найл Фиц-Лесли не смог удержаться от смеха.

– Катриона, хоть вы и непочтительны, я вам благодарен: столько шуму из ничего! Согласны?

– Да, святой отец, согласна. Но ведь между мыслью и делом громадная разница.

– Благодарю, дочь моя.

Она поцеловала протянутую ей руку, поднялась с колен и в сопровождении священника вышла из часовни.

– Тело еще не обнаружено, – шепотом сказал он. – Если вы поспешите покинуть замок, то ничто не будет вам угрожать.

– Мы готовы отправиться в путь хоть сейчас.

Во внутреннем дворике дворца они обнаружили поджидавшего их Дэвида Лесли де Пейрака.

– Адель просила пожелать вам счастливого пути, если вы все-таки решили покинуть нас, но ей почему-то казалось, что вы останетесь. – Он звучно расцеловал ее в обе щеки, а потом все же спросил: – Прежде чем ты уедешь, племянница, может, удовлетворишь мое любопытство? От кого ты бежишь?

– От Джеймса Стюарта, – не стала скрывать Кэт.

– Стало быть, Генрих знает об этом, если дал тебе свободную подорожную?

– Да, дядюшка, знает.

Мсье де Пейрак удовлетворенно хмыкнул.

– Ну что ж, тогда ступай с Богом! Если тебе когда-нибудь еще понадобится моя помощь, милости прошу.

– Благодарю вас!

Она поцеловала дядюшку, он помог ей устроиться в карете, а потом опустила окно и, протянув узкую руку, сказала:

– Прощайте, святой отец, и вы! И спасибо за все.

Найл поцеловал ей руку и с чувством произнес:

– Счастливого пути, красавица. Будь счастлива!

– Обязательно буду! Конелл, вперед!

И карета графини Гленкирк в сопровождении кортежа прогромыхала по двору замка Пети-Шато, выехала на наезженный тракт и через лес Фонтенбло направилась на юг к побережью Средиземного моря. Как только замок исчез за деревьями, карета свернула на небольшую поляну, Катриона вышла с охапкой одежды в руках и скрылась в кустарнике. Несколько минут спустя она вновь появилась, но уже одетая для поездки верхом: в бриджи и кожаный камзол, – с забранными под шотландский берет волосами. Конелл подвел к ней Иолара, и, легко вскочив в седло, Катриона с удовольствием потянулась, пришпорила коня и воскликнула:

– Я свободна! Наконец-то я свободна! В Неаполь! К Ботвеллу! Вперед!

Часть VI. Милорд Ботвелл

Глава 46

Они скакали по лугам и полям провинциальной Франции, проносились через деревни и небольшие городки, которые постепенно начали сливаться для них в один: Немур… Бриа… Невер… Лион… Вена́… Авиньон… Марсель. Здесь Катриона впервые мельком увидела южное море, столь отличное от знакомых ей холодных северных вод: в одном месте оно было зеленым, в другом – лазоревым, в третьем – пурпурным, но всюду таким прозрачным, что сквозь толщу воды просматривалось дно, песчаное или коралловое.

Они провели несколько дней в Марселе, и Катриона с удовольствием бродила по улочкам города и прибрежным рынкам, где продавали не только рыбу, но и фрукты, и специи. Город буквально кишел моряками: французскими, испанскими, турецкими, русскими, маврскими, английскими, венецианскими, генуэзскими, сицилийскими и даже чернокожими! Рассматривая суда, выстроившиеся у причалов, она мечтала, как «Вторая попытка» выйдет под парусами в Лионский залив, пройдет по Лигурийскому морю, минует Корсику и Сардинию и через Тирренское море подойдет к Неаполю. Несмотря на романтический настрой, Кэт прекрасно понимала, что безопасна только марсельская бухта, поскольку турецкие пираты сразу высматривают плохо охраняемое судно и только и поджидают случая, чтобы напасть.

Еще до отбытия из Марселя к Катрионе явился посланец от Жискара Кира и сообщил, что письма на виллу, где жил лорд Ботвелл, передал, хотя его самого не застал, граф был в отъезде. Катрионе не терпелось продолжить свое путешествие. Жиль де Пейрак упомянул, что Френсиса лишили практически всего, но если сейчас он живет в довольстве, значит, имеет богатых покровителей. Разумеется, это может быть и мужчина, но Катриона готова была поспорить на все свои новые туалеты, что женщина.

Так оно и оказалось. Анжела Мария ди Ликоза носила титул графини как по мужу – графу Альфредо ди Ликозе, так и по рождению. Ее мать, Мария Тереза, происходила из мусульман Оттоманской империи. В возрасте четырнадцати лет ее похитил во время набега христианских рыцарей Сципион ди Чикало, сделал ее своей наложницей, но очень скоро по уши влюбился в свою девочку-рабыню. Обнаружив, что забеременела, Мария Тереза поступила наилучшим образом: перешла в христианство, вышла замуж за своего любовника и родила ему – уже законного – сына. Самым последним их ребенком стала Анжела. Девочка выросла прекрасной, как ангел, в честь которого получила свое имя, и столь же злобной, как дьявол, которому поклонялась. Ее родителей – в особенности нежную и кроткую мать – приводил в отчаяние характер дочери, поэтому, едва она достигла брачного возраста, ее поспешили выдать за Альфредо ди Ликозу, на двадцать лет ее старше.

Мужу она досталась девственницей, но вскоре ей наскучило однообразие и, родив ему двух сыновей, она стала заводить любовников. Альфредо ди Ликоза, будучи человеком снисходительным и терпимым, закрывал глаза на ее похождения, пока она оставалась в рамках приличий, в конце концов, он тоже не чурался утешений на стороне. Кроме того, она была совершенно ненасытна в любви, и он, уже далеко не мальчик, не мог ее удовлетворить. Поэтому когда супруга приводила любовников домой, ничуть не возражал, лишь бы существовал приличный предлог для их присутствия. Приличия все же следовало соблюдать.

Френсис Стюарт-Хепберн появился в доме Альфредо ди Ликозы самым что ни на есть невинным образом. Из Франции он добрался до Испании, однако, почувствовав у себя за спиной горячее дыхание инквизиции, отправился вместе со своим слугой Ангусом в Неаполь. При этом он позаботился заполучить рекомендательное письмо от друга испанского короля к графу Ликозе, и тот с радостью приютил его. С роковой неизбежностью лорд Ботвелл и графиня стали любовниками. Френсис всегда ценил красивых женщин, а Анжела ди Ликоза, безусловно, была незаурядной красавицей: тоненькая и гибкая, словно ива, с изящными высокими грудями конусами, узенькой, так что мужчина мог обхватить ладонями, талией и молочной белизны кожей, которую не портило ни единое пятнышко. Глаза ее напоминали своей глубиной ночное небо, высоко над ними чернели изящно очерченные брови, длинные, почти до самых лодыжек, прямые волосы были тоже иссиня-черными.

Она могла быть милой и очаровательной, когда этого хотела – как правило, с мужчинами, – и дьяволом во плоти. Женщин же она либо просто терпела, либо не замечала. Она не могла похвастаться особым умом или образованностью, хотя читать и писать немного умела. Ее воспитывали как украшение, и в этом проявился ее подлинный талант.

В графе Ботвелле Анжела ди Ликоза тут же распознала мужчину умного, обаятельного, образованного и, главное, с отменным аппетитом к плотским удовольствиям. А Ботвелл, отчаянно пытавшийся заглушить память о своей единственной настоящей любви, решил не избегать откровенно предлагавшую себя дамочку.

Ботвелл никогда не был святошей, да и жить как-то надо было. Катриона предлагала ему помощь, когда он покидал Шотландию, но он отказался взять от нее хотя бы пенни, пусть эти деньги и обеспечили бы ему свободу. Она была уверена, что от любой другой женщины, отношениям с которой он не придавал особого значения, он деньги бы взял. Такой уж был человек граф Ботвелл.

Стоило представить Френсиса в чьих-либо объятиях, как Катриона поспешила покинуть Марсель. Вся кавалькада вихрем пронеслась через Тулон и остановилась лишь в Монако. Здесь путешественники провели ночь в затрапезной придорожной гостинице, отвергнув приглашение принца этого карликового государства отдохнуть несколько дней в его дворце. Поутру компания продолжила путь. Геную и Тоскану они проехали без остановок, а в пригороде Рима по настоянию Конелла остановились отдохнуть.

– О боже, женщина! – прорычал верный телохранитель. – Да вы всех нас уморите такой гонкой! Граф знает о вашем прибытии, и к нашему приезду отделается от этой шлюхи.

Катриону тоже измотала сумасшедшая поездка: под глазами у нее залегли глубокие тени. Двое суток она проспала, но вечером третьего дня заявила Конеллу:

– Утром выезжаем. Я хочу добраться до Неаполя за трое суток.

– Утром я отправил туда кареты с Сюзан и Мэй под охраной половины моих солдат.

– А я-то гадала, куда подевались мои служанки, и уже начала было думать, что их похитили эти черноглазые парни.

Конелл фыркнул.

– Ну уж нет, – буркнул Конелл. – Не хотелось бы отвечать перед Хью, если с ними что-нибудь случится.

– Жаль, что у тебя не возникает подобных мыслей, когда резвишься с чьей-нибудь дочкой, – заметила Кэт с озорным блеском в глазах.

Он угрюмо посмотрел на нее исподлобья.

– А вы сумеете подняться завтра так рано, чтобы с рассветом выехать?

– Да я-то встану, ведь я сплю одна, – а вот ты, Конелл…

Он расхохотался во все горло.

– Тебе палец в рот не клади, девчонка! Надо же иметь такой острый язычок!

На следующее утро Катриона со своими людьми уже летела галопом по дороге на Неаполь, а к вечеру второго дня пути они нагнали тяжело груженную карету и повозку с багажом. Весь следующий день Катриона тоже провела в седле. В нескольких милях от города они остановились в небольшой придорожной гостинице, чтобы она смогла помыться и переодеться. Хозяйка что-то неодобрительно пробормотала, когда в ее заведение вошла покрытая дорожной пылью длинноногая женщина, без задержки пересекла обеденный зал и поднялась прямо на второй этаж. Но горячая ванна сделала свое дело. Спустя два часа, когда та же дама, но благоухающая, изысканно одетая и причесанная, спускалась вниз, хозяйка гостиницы улыбалась во весь рот.

Катриона со служанками села в экипаж и направилась к дому синьора Пьетро Кира. Время стояло послеобеденное, и сам хозяин банка отправился куда-то по делам, но проводить графиню до недавно купленного ею дома неподалеку от селения Амальфи, несколько южнее Неаполя, вызвался его старший сын. Дом был, как пояснил молодой человек, полностью меблирован и обеспечен прислугой в соответствии с указаниями, полученными от Бенджамина Кира из Эдинбурга.

У графини перехватило дух при виде, что открывался из окна кареты. Дорога, по которой они ехали, проходила опасно высоко над морем, отливавшим по меньшей мере тремя оттенками голубого. Наконец они свернули с основной дороги на подъездную аллею и проехали через ворота с бронзовой табличкой «Вилла “Золотая рыбка”», а через минуту оказались перед роскошным домом, не похожим ни на один из тех, что Катрионе приходилось видеть: с красной черепичной крышей, стенами кремового цвета, с усыпанной белым гравием подъездной дорожкой, заворачивавшей по кругу у самого входа. В центре этого круга был разбит зеленый газон, окаймленный клумбами с цветущими растениями. В центре газона возвышался фонтан со смеющимся амуром верхом на золотой рыбе. Все пространство двора вокруг дома занимали всевозможные цветы и экзотические кусты.

– Ох, миледи! – восторженно вздохнула юная Мэй. – Никогда в жизни не видела такого красивого дома!

– И правда! – подхватила Сюзан. – В Шотландии еще только подснежники пробиваются, а здесь уже лето в разгаре!

Катриона улыбнулась служанкам, подумав, что этот дом – восхитительное гнездышко для любовников. И если даже лорд Ботвелл не ждал ее, то все равно скоро будет здесь. Карета остановилась, конюх тут же соскочил с запяток и опустил ступени кареты, а из дверей виллы появились слуги. Молодой синьор Кира по очереди представил их Катрионе: дворецкий Паоло, его жена Мария – экономка и повариха, две горничные, шестеро садовников.

– Лорд Ботвелл уже здесь? – спросила Кэт у дворецкого Паоло.

– Никто не приезжал, мадонна.

Катриона повернулась к синьору Кира:

– Ваш посыльный сообщил, что доставил мое послание на виллу лорда Ботвелла. Это далеко отсюда?

– Совсем нет, ваша светлость.

Катриона обратилась к дворецкому:

– Велите кому-нибудь проводить туда начальника моей охраны.

– Да, мадонна!

– Конелл, езжай!

Горец снова поднялся в седло и буркнул:

– Ну надо же, как вам не терпится! Просто неприлично.

– Не переживай, я уверена, что та девка с глазами как вишенки дождется тебя, – рассмеялась Кэт и услышала, как, отъезжая, Конелл пробормотал кое-что довольно неприличное по-гэльски.

Она повернулась к Кира:

– Вы мой гость на сегодня, синьор. Уже довольно поздно возвращаться домой одному.

Они вошли в виллу. Катриона, осмотрев все помещения, осталась вполне довольна. Первый этаж, начинавшийся с квадратного холла, из которого вела вверх главная лестница, состоял из трех гостиных, комнаты для официальных приемов, библиотеки, большой столовой и кухни. Поднимаясь на второй этаж, экономка тарахтела без умолку:

– Боюсь, это очень маленький дом, мадонна, здесь только шесть спален, – однако третий этаж самый просторный и я отвела там вашим служанкам отличную комнату как раз над вами.

Грузная дама вперевалку прошла по коридору к двойным резным дверям, украшенным барельефами в виде львиных голов и изящными ручками, отделанными золотом и фарфором, и, распахнув их, она объявила:

– Вот ваша спальня, мадонна.

Катриона вошла в просторную комнату с двумя высокими двойными окнами, выходившими на небольшие железные балконы с видом на парк. Вдали голубело море. Основное место занимала большая высокая кровать под зеленовато-голубым балдахином и застеленная в тон ему покрывалом. Мебель, изготовленная из теплого цвета полированного орехового дерева, идеально гармонировала со стенами, окрашенными в кремовый цвет, с золотыми узорами поверху и понизу. Окна обрамляли тяжелые драпировки кремового шелка, которые чуть колыхались от легкого морского бриза. На выложенном керамической плиткой полу тут и там лежали толстые ковры овечьей шерсти. Пространство слева от кровати и напротив окон занимал большой камин с украшенной резьбой полкой над ним. В комнате стояли вместительный гардероб, стол и несколько кресел.

Мария жестом указала на неприметную дверь чуть правее кровати:

– Ваша ванная, синьора графиня.

Катриона испытала настоящий шок от увиденного. Стены и пол ванной были облицованы великолепной голубой плиткой, а в центре стояла глубокая мраморная ванна в форме раковины, украшенная тремя золотыми рыбками.

– Вы только посмотрите, – восторженно произнесла Мария и, нагнувшись над ванной, повернула одну из трех золотых рыбок.

Ванна стала наполняться водой.

– А когда захотите выпустить воду, потяните среднюю рыбку вверх. Ну разве не чудесно? Последним владельцем этого дома был турецкий купец, а они моются куда больше, чем надо для здоровья, но это не имеет никакого значения.

– А как нагревается вода? – спросила Катриона.

– Ее наливают в фарфоровую бочку и держат на слабом огне.

– Вы только взгляните на это, Сюзан и Мэй! – воскликнула Кэт. – Разве это не чудесно? Теперь не придется возиться с ведрами и дровами. Вы можете наливать для меня ванну прямо сейчас! Скоро здесь появится лорд Ботвелл!

Пока Катриона с удовольствием плескалась в ароматной воде, Конелл вместе с одним из садовников проехал несколько миль через холмы и оказался возле большой виллы, едва заметной из-за разросшихся деревьев и кустарника. Здесь садовник остановился и показал на здание.

– Хорошо, давай вперед! – велел шотландец.

– Нет, синьор, я дальше не пойду. Если она узнает, что я помогал увести мужчину, то проклянет меня!

– «Она»? Ты о ком? – Конелл был озадачен.

– Ведьма!

– Какая еще ведьма?

– Графиня Ликоза. Это же ее дом. А лорд Ботвелл – ее любовник.

Несколько мгновений Конелл раздумывал. Что ж… человеку надо как-то жить. И кроме того, граф не встретил женщину, в любви к которой во всеуслышание клялся, хотя можно было ожидать, что они увидятся на дороге где-нибудь между Римом и Неаполем. Вспомнились слова посланника: он не смог передать письмо лично лорду Ботвеллу, поскольку тот отсутствовал на вилле. Возможно, граф вообще не получал этого послания? Да, скорее всего, так и было! Типично женская уловка!

– Жди меня здесь! – велел он дрожавшему от страха садовнику и направил коня к подъездной дороге.

Никто его не остановил, и вскоре он оказался перед домом с ярко освещенными окнами. Сойдя с коня, Конелл заколотил кулаком в дверь, и спустя несколько минут на пороге появился дворецкий, который держался как император.

– Мне нужно видеть лорда Ботвелла, – заявил Конелл.

– Прошу прощения, но его сейчас нельзя беспокоить. Что мне ему передать?

– Я капитан Мор-Лесли, уважаемый! – прорычал Конелл, отодвигая наряженного в богатую ливрею слугу. – И мне нужен граф прямо сейчас! Ботвелл! Эй, ты здесь? Ботвелл!

В ответ на свой призыв Конелл услышал, как где-то на верхнем этаже виллы хлопнула дверь, а затем появился Френсис Стюарт-Хепберн, легко сбежал по главной лестнице с обнаженной шпагой в руке и, подойдя к возмутителю спокойствия, внимательно всмотрелся в него.

– Конелл? Конелл Мор-Лесли?

– Да, милорд.

Улыбка осветила лицо графа:

– О боже! До чего же я рад тебя видеть! Какими судьбами?

– Разве вы не получили письмо, что оставил для вас посланник несколько недель назад?

– Нет, не получал. Ты уверен, что его доставили сюда?

– Да, милорд, но посланнику сказали, что вы в отъезде и что письмо будет передано вам, как только вернетесь.

– Да я не выходил из этого дома уже несколько месяцев.

Внезапно граф встревожился.

– Вы здесь из-за Катрионы? С ней все в порядке?

Конелл с облегчением вздохнул.

– Да, милорд, из-за нее… вернее – с ней. И она ждет не дождется, когда сможет увидеть вас. Она сейчас на вилле «Золотая рыбка», так что, если у вас нет неотложных дел, берите своего Ангуса – и в путь!

Френсис Стюарт-Хепберн счастливо улыбнулся и воскликнул:

– Да нет у меня здесь никаких дел. Ангус, дружище, ты где?

Внезапно на верхней площадке лестницы появилась дама – прекраснее Конеллу еще не приходилось видеть, – подобно кошке спустилась по ступеням и грудным голосом проворковала:

– Дорогой! Куда же ты собрался? Ведь скоро начнут съезжаться гости.

– Почему мне не передали письмо, которое было доставлено сюда несколько недель назад?

– Ты о чем, дорогой?

Голос красавицы оставался спокойным, однако черные глаза метали в сторону Конелла молнии. Ботвелл заметил это и рассмеялся.

– Не получилась из тебя лгунья, милая Анжела. Я предупреждал, что однажды все закончится, и вот этот день настал.

– Сегодня? Когда вот-вот прибудут гости? Ты что, не можешь подождать до завтра? Кто же будет их принимать?

– Можешь попросить мужа, Анжела!

Она с мольбой простерла к нему руки и воскликнула:

– Я люблю тебя! Франциско!

Он снова рассмеялся.

– Ты великолепная актриса, и лишь одно событие в этом мире могло оторвать меня от тебя, и оно произошло. Прощай, дорогая!

Через несколько минут они уже скакали по дороге, что вела к вилле «Золотая рыбка», и поэтому не слышали яростных воплей, испускаемых прекрасной графиней Ликоза.

– А что заставило Катриону приехать сюда? – выкрикнул лорд Ботвелл, перекрывая завывания ветра и топот лошадиных копыт.

– Она все сама расскажет вам, милорд, – крикнул в ответ Конелл.

На западе солнце уже опускалось в лазурные морские воды, когда всадники приблизились к вилле. Катриона ждала возлюбленного на пороге, и он соскочил с коня еще до того, как тот остановился. Внезапно весь мир вокруг затих, а влюбленные стояли и смотрели в глаза друг другу. Слуги в полном молчании застыли на своих местах, не осмеливаясь пошевелиться, так был заряжен энергией воздух вокруг них.

– Кэт! – Его голос произнес ее имя так ласково, что она даже пошатнулась. – Кэт, любовь моя, как ты здесь оказалась?

– Я теперь вдова. Патрик погиб.

– Мир праху его.

Они двинулись навстречу друг другу.

– Ангус! Приведи священника! – распорядился лорд Ботвелл, а уже в следующее мгновение обнял Катриону и, всю ее лаская руками, захватил в плен жаждущие губы, припал к ним, наслаждаясь их сладостью.

Полностью отдавшись буре чувств, она прильнула к любимому. Сердце ее неистово колотилось, колени подгибались, в ушах стоял звон. Наконец, с трудом ей удалось произнести:

– Зачем священник?

Удерживая ее своей сильной рукой, он посмотрел на нее.

– Я хочу обвенчаться с тобой прямо сейчас, этим вечером, прежде чем короли, или семьи, или кто бы то ни был еще снова встанут между нами!

– О, Френсис, – прошептала Кэт, – я так соскучилась по тебе!

Слова ее потонули в слезах, и Ботвелл, прижимая ее к груди, успокаивающе сказал:

– Не плачь, дорогая: теперь ты со мной, в безопасности, и на сей раз никто нас не разлучит! Лучше скажи, как это Джейми уступил и позволил тебе уехать из страны?

– Он и не позволял. Я сбежала. Теперь графом Гленкирком стал мой старший сын, и ему пришло в голову, что это единственный шанс, который необходимо использовать. То, что произошло между Джеймсом Стюартом, Патриком и мной, не имеет никакого отношения к Джейми: он не считает, что король попытается отомстить всем Лесли.

Кэт потянула Френсиса в дом.

– А наш царственный кузен знает, где ты сейчас?

– Ему доложили, что я отправилась во Францию, дабы избавиться от вдовьей депрессии, но он наверняка разозлился, поскольку мне было приказано вернуться ко двору этой весной. Он даже обратился к королю Генриху с просьбой помочь вернуть меня домой. Генрих Наваррский, кстати, передает тебе привет.

– Ты виделась с ним?

– Да. Он был весьма любезен и сказал, как сожалеет, что был вынужден выслать тебя.

– Генрих всегда любезен с женщинами, – усмехнулся Ботвелл, – причем со всеми: молодыми и пожилыми, прекрасными и безобразными. Он обладает невероятным обаянием, и все дамы просто обожают его!

Но прежде чем он успел что-нибудь добавить, Катриона привела его в гостиную, окна которой выходили на море, и, развернувшись, спросила:

– А кому принадлежит вилла, на которой ты жил?

– Графу ди Ликозе, – без малейшего смущения ответил Ботвелл.

– А все эти долгие ночи вы проводили с кем – с его женой или с дочерью, милорд?

Темно-голубые глаза графа игриво прищурились.

– Ревнуешь, дорогая?

– Если эта дама еще хоть раз взглянет на тебя, я вырву ей сердце! – выпалила Катриона.

Совершенно счастливый, он рассмеялся.

– Будь осторожна, любовь моя: графиню ди Ликоза здесь считают ведьмой.

Похоже, Катриону не впечатлило его заявление, и она скептически хмыкнула, а Ботвелл добавил:

– Во всяком случае, ей нравится, когда крестьяне и другой темный люд считают ее таковой. Впрочем, она и правда довольно талантливая травница и наслаждается толикой власти, которую ей дает такая репутация. Она ведь наполовину турчанка по крови, поскольку мать ее была с Балкан. У нее есть два брата, и старшего лет двадцать назад пленили турки. И подобно своей матери, которая когда-то приняла христианство, он тоже сменил религию. Сейчас он один из военачальников султана.

– А она что, действительно очень красива?

– Да, дьявольски, – честно ответил Ботвелл. – Крестьяне и зовут ее Анжела дель Диаволо – Ангел Дьявола. – Он подошел к Катрионе, обнял и признался: – Боже мой, до сих пор не могу поверить, что ты здесь, со мной! Сколько раз я мечтал о нашем воссоединении, хотя и знал, что это невозможно, безумно тосковал из-за того, что мне не суждено больше держать тебя в своих объятиях, сколько бессонных ночей провел в страданиях! – Он нежно стер пальцем слезы с ее щек. – А как наши дети?

– С ними все в порядке, – прошептала Кэт сдавленным голосом. – Они с Мег в полной безопасности. Джейми переправит их к нам, когда это станет возможным: самое большее через полгода, и тогда мы станем настоящей семьей.

Ботвелл сжал ее в объятиях и обещающе прошептал:

– Я бы предпочел побыть еще некоторое время женихом, прежде чем становиться отцом.

Она счастливо рассмеялась.

– Тогда стоило подумать об этом, милорд, до того, как родились трое наших детей.

– Я в предвкушении. Ведь, надеюсь, появится и четвертый!

В этот момент дверь в салон распахнулась, и в комнату вошел улыбающийся Конелл в сопровождении Ангуса и облаченного в черное священника.

– О, Франциско! Стало быть, это вас я должен благодарить за столь необычное приглашение?

– Епископ Паскуале! Когда же вы успели вернуться из Рима?

– Сегодня после обеда, и, похоже, как раз вовремя. Эти два дикаря ворвались в церковь и принялись что есть мочи кричать, призывая священника, чем перепугали мою братию едва ли не до полусмерти. Там зачем я вам понадобился, Ботвелл? По вам не скажешь, что вы находитесь на пороге смерти.

– Милорд епископ, позвольте представить вам Катарину Марию Лесли, графиню Гленкирк. Мы хотели бы пожениться.

– Нет, Ботвелл, имена жениха и невесты не прошли оглашения в церкви.

– Простите нам этот грех, ваше преподобие!

– К чему так спешить, Франциско? – удивился епископ и перевел взгляд на Катриону. – Дитя мое, как хорошо вы знаете этого человека?

– Он отец трех моих детей, святой отец. Мы могли бы пожениться еще шесть лет назад, если бы наш король не пригрозил кардиналу Сент-Эндрю преследованием церкви, если тот даст разрешение на брак. Сейчас я овдовела, и хотя король Джеймс пожелал сделать меня своей любовницей, покинула страну, чтобы выйти наконец замуж за лорда Ботвелла. Пожалуйста, ваше преподобие, не настаивайте на оглашении в церкви наших имен. Я добиралась сюда более двух месяцев, а с графом мы были в разлуке три долгих года. Обвенчайте нас сегодня, сейчас…

– Как долго вы вдовствуете, дитя мое? – спросил епископ.

– Мой муж отправился с экспедицией в Новый Свет два года назад, но его судно не прибыло в порт назначения.

Епископ всмотрелся в пару, что ждала его решения. Безусловно, это не порывистые, нетерпеливые юноша и девушка, а умудренные опытом и явно влюбленные друг в друга люди. Уже одно это было удивительно. К тому же преподобному Паскуале очень нравился лорд Ботвелл, и он считал, что чем раньше тот расстанется с Анжелой ди Ликоза, тем лучше. А в том, что внезапно появившаяся красавица способна навсегда вырвать Ботвелла из объятий этой дьяволицы, можно не сомневаться.

– Что же, Франциско и Катарина, будь по-вашему, сегодня я обвенчаю вас, через час, в церкви Санта-Мария дель Маре в Амальфи.

– На этой вилле есть освященная часовня, святой отец, – негромко произнесла Катриона.

– Вот и отлично, дочь моя! Значит, венчание состоится здесь. Когда?

– Сегодня. Дайте мне только время переодеться. – Она повернулась к Ботвеллу и продолжила на шотландском наречии: – Венчание с Патриком я плохо помню: это происходило между схватками – вот-вот должен был родиться Джейми. Всю зиму я готовила сначала свадьбу сына, потом – дочери, поэтому, возлюбленный, мне потребуется некоторое время, чтобы выглядеть как невеста.

Ботвелл обнял ее за плечи и поцеловал в лоб.

– Ступай, любовь моя. Я позабочусь, чтобы святой отец не скучал.

Катриона ушла, а епископ Паскуале удобно устроился в кресле и с удовольствием принял из рук лорда Ботвелла кубок со сладким золотистым вином.

– Я всегда верил, что вы родились под счастливой звездой, Франциско, ибо в противном случае ваша голова давным-давно рассталась бы с плечами. Ваша возлюбленная – чудесное создание. Итак, король Шотландии добивался ее?

– Да. Правда, скрывая свою похоть от всеобщего обозрения. Мне совестно смущать вас неприглядными деталями, но он сделал с ней такое… Перед тем как Джеймс Стюарт угрозами разорения ее семьи заставил Кэт разделить с ним постель, она была хорошей и верной женой. При дворе ее даже прозвали добродетельной графиней, и поначалу одно это привлекло к ней его величество.

– А когда началась ваша связь?

– Я знал ее еще при дворе, до того как ей пришлось бежать, но мы были лишь друзьями. Ей негде было укрыться, и она попросила убежища у меня. То, что произошло между нами… просто произошло. Я никогда не знал такого счастья, какое познал с ней, и такого страдания без нее.

Епископ кивнул.

– Сын мой, понимаешь ли, как тебе повезло? Я знаю королей, которые отдали бы все за то, чем обладаешь ты. Лелей же ее! Носи на руках женщину, которая сделала тебя счастливым. Господь ниспослал вам свою безмерную милость!

Через час в сопровождении двух своих служанок Катриона снова появилась в салоне, но обнаружила там одного Конелла, облаченного – к ее изумлению – в килт цветов клана Лесли, при всех горских регалиях.

– Где ты все это раздобыл?

Конелл удивился:

– Как это где? Неужели ты думаешь, девочка, что я стал бы путешествовать без килта? А что, если бы я умер по дороге? В чем бы вы меня тогда хоронили? Но сейчас не об этом. Поскольку здесь я твой единственный родственник, передать тебя суженому придется мне.

Часовня при вилле, построенная в романском стиле раньше самого здания, была невелика и прежним хозяином использовалась как мечеть. В христианскую она была переосвящена по распоряжению банкиров Кира, глава которых восхищался тихой приверженностью своей клиентки римско-католической вере, когда вся Шотландия обращалась в протестантизм. Когда Бенджамину Кира стало известно, что при доме, приобретенном для графини Гленкирк, есть античная часовня, он распорядился переделать ее и сам оплатил работы. Это стало его подарком Катрионе, которой он восхищался еще со времен ее девичества и которую, по всей вероятности, больше никогда уже не увидит.

Часовню, обставленную весьма аскетично, украшали два великолепных канделябра литого золота, усыпанные бриллиантами, рубинами, изумрудами и аметистами и искусной резьбы золотое распятие. Небольшие окна пропускали свет сквозь новые витражи из драгоценного разноцветного стекла. Предназначенные для ночного бдения лампы из тяжелого рубинового стекла, вручную изготовленные стеклодувами острова Мурано и вставленные в филигранно исполненные держатели из золота и серебра, тускло светили красным светом. Вся часовня сияла в свете по крайней мере пятидесяти восковых свечей.

Торжественно ступая по центральному проходу рядом с Конеллом, Катриона увидела шестерых своих шотландских слуг и гленкиркских солдат охраны, приглашенных в качестве свидетелей церемонии, чтобы никто не посмел усомниться в законности бракосочетания. Миновав знакомые лица, взгляд ее остановился на Ботвелле, также облаченном в килт со всеми атрибутами. Словно только сейчас осознав происходящее, Катриона счастливо улыбнулась, и Френсис, одобрительно рассматривая ее платье, ответил ей такой же счастливой улыбкой.

Сиреневый шелк накидки мягко сиял в свете свечей, более темная юбка, богато украшенная вышивкой золотом и жемчугом, переливалась при каждом шаге. Сетчатые рукава платья под накидкой позволяли видеть соблазнительные линии рук. Волосы цвета темного меда, разделенные на прямой пробор и закрепленные гребнями над ушами, рассыпались массой мелких локонов по затылку и плечам. Дымчатую розовато-лиловую вуаль удерживал на голове небольшой венок из белых цветов, раскрывающихся к ночи и источающих сладкий аромат.

Конелл торжественно подвел Катриону к лорду Ботвеллу и уверенным жестом вложил ее тонкую ладонь в его руку.

– Обращайтесь с ней хорошо, друг мой, – хрипло произнес Конелл, – а не то вам придется иметь сначала дело со мной, а потом – с молодым графом.

– В ней смысл моей жизни, – тихо произнес в ответ Ботвелл, глядя ему в глаза.

Церемония началась, но радость жениха и невесты была столь велика, что они не верили в происходящее: как в тумане едва слышали обращенные к ним вопросы епископа и машинально на них отвечали. Но вот, наконец, все формальности были соблюдены, – они стали мужем и женой! Какое-то время они стояли, пытаясь осознать свершившийся факт, затем улыбнулись друг другу и обнялись. Епископ сошел с помоста и тоже обнял их.

– Итак, это свершилось, дети мои, – вы стали мужем и женой. Смею ли я надеяться, что осталось хотя бы немного того чудесного вина, которым мы могли бы отметить это событие?

Ботвелл рассмеялся и, обняв жену за плечи, пригласил всех собравшихся в дом. Экономка Мария и дворецкий Паоло бросились в кладовую за вином, а люди Конелла принесли свои волынки и заиграли серенаду в честь новобрачных. Катриона была им благодарна, но оставался еще один свадебный подарок, который они могли преподнести ее мужу.

Улучив момент, когда волынщики сделали передышку, Катриона негромко заговорила:

– Моя мать была урожденная Лесли Сайтен, я сама на протяжении восемнадцати лет была замужем за графом Гленкирком, но сегодня вы все стали свидетелями моего бракосочетания с графом Ботвеллом. Нас обоих изгнали из Шотландии по приказу короля за то, что я не пожелала стать его любовницей. То, чему вы все стали свидетелями в часовне, – мой ответ королю Джеймсу. Вы все верно служили Патрику Лесли, а потом оберегали меня на всем пути к моему теперь уже мужу. Предлагаю вам решить, как поступить. Вы можете вернуться в Гленкирк, и я благословлю вас на это, но также можете принести клятву верности графу Ботвеллу. Выбор за вами.

Для ответа поднялся Конелл:

– Всех, кто вас сопровождал сюда, миледи, в Гленкирке ничто не удерживало, поэтому мы с радостью принесем клятву верности лорду Ботвеллу, но с одним условием. Если когда-либо клан Лесли или наши соотечественники будут нуждаться в нас, мы отправимся к ним на помощь. – Повернувшись к графу, командир, глядя ему в глаза, добавил: – Мы знаем, что при подобных обстоятельствах вы бы поступили так же, сэр.

Френсис кивнул и, повернувшись к Кэт, произнес:

– Это самый лучший подарок. Благодарю тебя, любовь моя.

Она улыбнулась ему в ответ и негромко сказала:

– А теперь я удаляюсь, милорд.

В сопровождении служанок Катриона поднялась в спальню, где с их помощью избавилась от подвенечного платья и нижних юбок. Пока Сюзан развешивала ее вещи в гардеробе, а Мэй наполняла тазик теплой ароматической водой, Катриона снимала чулки. Оставшись наконец обнаженной, она взяла поданное служанкой полотенце и омыла тело, а потом, вытащив заколки из волос, принялась яростно расчесывать темно-золотистую массу, пока волосы не заблестели в отблесках свечей. Сюзан натянула на хозяйку простое длинное светло-сиреневое платье, и обе служанки покинули спальню.

– Боже, – прошептала юная Мэй сдавленным голосом, – как же страстно миледи ждет своего мужа.

– Да нет же, глупая дурочка, – осадила ее старшая и более мудрая сестра, – ей просто хочется побыть какое-то время одной перед его приходом.

– Но для чего? – удивленно воскликнула Мэй.

– Когда повзрослеешь, тогда и поймешь! – отрезала Сюзан.

Озадаченная, Мэй только покачала головой.

А Катриона стояла на балконе спальни, нависающем над залитым лунным светом садом. Мягкий ночной воздух приятно холодил кожу и доносил аромат распускающихся к ночи цветов. Голова ее шла кругом. Нынешним утром она проснулась вдовой, а теперь уже стала женой и вот ожидает мужа в темноте супружеской спальни. Все произошло так быстро, что на какое-то мгновение Катриона даже испугалась, но тут услышала его голос:

– Кэт.

Обернувшись, она увидела, с какой жадностью Френсис смотрит на нее, но когда он раскрыл ей объятия, почему-то ощутила смущение и заколебалась. Он тут же почувствовал ее настроение, быстро пересек комнату и прижал ее к груди. Его рука так нежно гладила ее шелковистые волосы, что все тело пронзала дрожь.

– Это время без тебя было долгим-предолгим, – произнес он тихо.

– Я чувствую себя такой глупой, – прошептала она, уткнувшись ему в плечо. – И веду себя как девственница перед юнцом, а не как взрослая женщина перед собственным горячо любимым мужем.

– Нет, дорогая, мне так нравится твоя робость. Ты всегда была очаровательно невинна передо мной, и это так возбуждало! Если ты не хочешь лечь со мной сейчас, то я пойму. Представляю, как ты устала после столь долгой дороги.

– Френсис! Поцелуй меня! – прервала его Кэт.

Несколько мгновений он с любовью всматривался в обращенное к нему лицо и жаждущие ласки губы. Вот его длинные пальцы нежно коснулись ее щек, опущенных век, носа, губ и маленького упрямого подбородка. Затем он наклонился, а руки его переместились к ней на талию, а губы нежно коснулись ее губ. Он всегда был с ней невероятно нежен, и на этот раз ничего не изменилось, но под этой его нежностью Катриона чувствовала неистовую страсть. Бурлила она в нем и нынешней ночью, хотя всеми силами он старался сдерживать себя и контролировать чувства.

Глубоко внутри у Катрионы понемногу разгорался огонек страсти, и она вздрогнула. Ее губы стали требовательнее, руки обвились вокруг его шеи, тело затрепетало, прижимаясь к нему, в то время как его руки гладили ее спину, ягодицы. Он медленно стал передвигаться, не разрывая объятий, к кровати, а потом они рухнули в постель. Френсис быстро подмял ее под себя и с улыбкой принялся расстегивать крошечные пуговицы на платье. Она схватила его ладони, их взгляды встретились.

– Френсис, я люблю тебя! Великие небеса, как же я тебя люблю!

– Нет, я люблю сильнее, моя прекрасная, моя драгоценная жена!

Его голова склонилась к ее груди, губы обхватили затвердевший сосок, и она тихонько вскрикнула, но он тут же заверил ее:

– Только если ты этого хочешь, милая.

– Конечно хочу, очень хочу! Как мне убедить тебя в этом? Целых три года – с той ночи в приюте для странников – я мечтала оказаться в твоих объятиях… хотя и не верила, что это может произойти. Я безумно хотела почувствовать тебя, вкусить! Нет, мужчины были, овладевали мной: бедный Патрик, который отчаянно пытался меня вернуть; кузен Джеймс, который считал, что может приказать мне любить его, и использовал как обычную шлюху, – но мое тело словно покрылось защитной коркой, которую никому не под силу разрушить. Сегодня впервые за три года я наконец-то ощущаю себя живой, и если ты не возьмешь меня прямо сейчас, я просто умру!

– Я всегда говорил, – сказал он с той медленной улыбкой, которую она так любила, – что ты единственная женщина, которая может существовать вместе со мной. Целых три года я пытался забыть тебя, перескакивая из постели в постель, и вот теперь я счастлив, потому что мне не нужно ничего забывать, моя дорогая Кэт! И знай, милая, и сотни ночей мало, чтобы насытить мой голод!

Изумрудные глаза спокойно выдержали его взгляд, и, притянув его голову к себе, она поцеловала его: медленно, дразняще, раззадоривая, словно бросала вызов:

– Испробуйте самое страшное, на что вы способны, милорд.

Френсис почувствовал ее желание, и оно пронзило его словно кинжал. Ее губы разжались, впустив его язык, и он принялся нежно ласкать глубины ее рта, потом пришла очередь сосков. Ни один, даже самый крошечный, участок ее тела не остался без внимания. Он двинулся ниже, по теплой ложбинке между грудями, и еще ниже, пока, наконец, не добрался до нежного холмика. Она застонала от пламени, возгоревшегося и разлившегося по чреслам. На миг насытившись ее сладостью, он приподнялся над ней, и, склонив голову, захватил ртом затвердевший манящий сосок. Она стонала под ним, пытаясь притянуть ближе, ее округлые бедра жадно выгибались ему навстречу.

– Пожалуйста, Френсис, прошу тебя! Сейчас…

Он и хотел бы продлить эту сладкую муку, но, как бы ни была она голодна, его собственное желание оказалось сильнее.

– Хорошо, любовь моя, – выдохнул он ей на ухо и тут же глубоко вошел в нее, ощутив восторг и от своего обладания ею, и от длинного трепетного вздоха облегчения, который вырвался из ее груди.

Затерянная в этом волшебном мире чувственности, Катриона что-то бормотала, голова ее металась по подушке, а его твердая мужская плоть посылала одну за другой волны наслаждения, которые пронизывали все ее существо. Все ее тело сотрясали спазмы, из горла вырывались хрипы и стоны, даже когда жесткость эта стала опадать, извергая в нее толчками семя. Френсис притянул ее к себе, дождался, когда она вернется с небес на землю, и нежно поцеловал.

Она ничего не сказала ему, но за нее говорили прекрасные сияющие глаза.

– Милая Кэт, моя возлюбленная, моя драгоценная любовь! Теперь наконец-то все будет хорошо, ведь мы обрели дом.

Глава 47

Небольшая церквушка Санта-Мария дель Маре была местом моления аристократов и богачей, которые жили в округе Амальфи. В четвертое воскресенье апреля 1598 года граф и графиня Ботвелл присутствовали на полуденной мессе. Когда они рука об руку выходили из церкви по окончании службы, Катриона заметила изысканно одетую и очень красивую даму, явно поджидавшую их. Женский инстинкт и легкое пожатие руки Френсиса дали понять, что это и есть бывшая любовница ее мужа.

Прежде чем он успел произнести хоть слово, их слуха достиг хорошо знакомый ему глубокий грудной голос:

– Так, Франциско! Это и есть твоя новая шлюха?

На площади тут же воцарилось молчание, и все головы повернулись в их сторону, чтобы не пропустить ни единого мгновения предстоящей схватки.

Катриона замерла. Глаза Ботвелла превратились в две голубые льдинки, но в голосе не чувствовалось никакого волнения, когда он, приветствуя, повернулся к Альфредо, графу ди Ликозе, и сказал:

– Фредо, позволь мне представить тебе мою жену, Катриону Марию, графиню Ботвелл. Епископ Паскуале обвенчал нас пять дней назад.

– И более прекрасной и лучезарной невесты я никогда еще не видел, – ввернул епископ, подтверждая сказанное графом.

Катриона царственно протянула руку, и граф ди Ликоза, склонившись, весело сверкнул темными глазами:

– Графиня, я счастлив быть представленным вам.

Катриона пробормотала ответную любезность. Затем взгляд ее медленно и холодно прошелся по Анжеле ди Ликоза, которая, побледнев от ярости, буквально пожирала ее своими горящими черными глазами. Наконец, повернувшись к мужу, Катриона равнодушно заметила:

– Знаешь, дорогой, она как-то недотягивает до твоего обычного уровня.

Анжела ди Ликоза в ярости бросилась было вперед, угрожающе вскинув руку, но Катриона схватила ее за запястье и прошипела:

– Только попробуйте, мадам, и вам придется научиться жить без одной руки. – И будничным тоном добавила: – Раз уж мы встретились, дорогая, то позвольте предупредить: забудьте о Френсисе, он к вам не вернется.

Катриона отпустила руку соперницы, и та, потирая запястье, буркнула:

– Тогда зачем предупреждать?

– Потому что вижу, что ваша гордость уязвлена и вы намерены упорствовать. Вспомните, что он покинул ваш дом, едва услышав мое имя. В тот же вечер мы обвенчались. Не ставьте в неловкое положение свою семью. Нас с графом Ботвеллом связывает гораздо большее, чем вы себе можете представить.

Повернувшись к Анжеле спиной, Катриона взяла мужа под руку, и они направились с площади, принимая поздравления и наилучшие пожелания от соседей-аристократов, явно обрадованных исходом столкновения.

Альфредо ди Ликоза усмехнулся.

– Ну что, дорогая, получила? Я даже представить себе не мог, что доживу до дня, когда тебя поставят на место.

– Заткнись! – в ярости набросилась на него Анжела. – Я убью ее! Нет, это слишком просто для нее! А вот заставить страдать… Она еще будет молить о смерти!

Граф ди Ликоза, посылая улыбки друзьям и знакомым, втащил разъяренную жену в карету.

– Ты и пальцем не пошевелишь, чтобы навредить графине! Поняла меня? Твоя репутация и так уже привлекла внимание инквизиции.

– Ну и пусть! – буркнула Анжела. – Они ничего не докажут!

– Инквизиции этого и не требуется! Одного намека на подозрение вполне достаточно. Взгляни правде в лицо, дорогая. Франциско развлекался с тобой, точно так же как и ты – с ним. Совершенно ясно, что он глубоко влюблен в свою жену. Так пусть все останется как есть! Я вовсе не хочу враждовать с лордом Ботвеллом. Если мне придется делать выбор между ним и тобой, я выберу его! Его слову можно верить!

Легко сказать! Анжела ди Ликоза была поражена красотой Катрионы. Графиня Ботвелл была по меньшей мере лет на семь старше ее, а выглядела куда моложе. Никакими дамскими ухищрениями вроде румян и белил она не пользовалась, и тем не менее кожа ее была безупречна, а тело оставалось крепким и упругим. Анжела с наслаждением представила, как эти прекрасные тело и лицо будут изуродованы шрамами. Станет ли тогда Франциско любить ее? Ответ прозвучал в ее голове ясно и четко: «Да». Ведь она видела, как он смотрел на свою жену. Никогда вот так он не смотрел на нее, а сейчас ей стало предельно ясно, что Франциско вообще не пытался ее рассмотреть.

В последующие несколько недель желание Анжелы ди Ликоза отомстить сопернице нисколько не уменьшилось – скорее возросло. Казалось, каждая аристократическая семья в округе считала своим долгом устроить прием для новобрачных, а они с Альфредо всегда получали приглашения на такие приемы. Отказаться было немыслимо. А графиня Ботвелл быстро завоевала признание местной знати. Ее буквально превозносили: и за ее красоту, и за образованность, и за ум. Лорд Ботвелл – дамский угодник – не отходил от жены ни на шаг, и обожающие взгляды, которыми они постоянно обменивались, уже стали в обществе притчей во языцех.

Но именно взаимная привязанность супругов и навела Анжелу на мысль о совершенной мести. За прошедшие недели она узнала, что лорд Ботвелл и графиня уже много лет любили друг друга, но были в разлуке по причине обстоятельств различного свойства. Сейчас они, наконец-то соединившись, были счастливы, и Анжела ди Ликоза решила снова разобщить их – теперь навсегда. Поначалу ей пришла в голову мысль убить графиню, – но из-за того, что подозрение падет прежде всего на нее, пришлось отказаться от этой идеи. Кроме того, оставшись вдали друг от друга, супруги будут страдать гораздо больше. Когда прекрасной графине Ботвелл придется отдаваться другому мужчине, а ее муж будет знать об этом, но не сможет ничего сделать, чтобы спасти ее, боль и муки их станут непереносимыми.

Анжела посчитала свой план мести безупречным, ведь никому и в голову не придет заподозрить ее. Ее старший брат был захвачен турками, когда ему едва минуло восемнадцать. Перед тем как ему отправиться в море сражаться с пиратами Оттоманской империи, постоянно совершавшими набеги на побережье, мать-турчанка напутствовала его: «Если вдруг тебя захватят в плен, заяви, что ты из знатной семьи: сын Фатимы Маврской, дочери Ферхан-бея, которую угнали в плен двадцать лет назад. Прими ислам, как я приняла христианство, и все у тебя будет хорошо!»

Как матушка предчувствовала, так и случилось. Однако юноша не забыл наставления и последовал ее совету. Принадлежность к знатному роду избавила его от мраморных копей и даже позволила вступить в отряд янычар. Он быстро пошел в гору и со временем стал одним из самых талантливых генералов Оттоманской империи. Звали его теперь Чикала-заде-паша, он пользовался полным доверием своих начальников и мог бы при желании вернуться на родину, но решил продолжить службу. Да и на что он мог рассчитывать в Италии? Самое лучшее – это унаследовать после своего отца титул графа и в придачу к нему разваливающийся замок, поддерживать который в более-менее приличном состоянии с каждым годом становилось все дороже. Конечно, можно было бы жениться, но крупное приданое не давали за красавицами, а позволить себе обзавестись элегантной любовницей не позволяли финансы. Вот и пришлось бы ему довольствоваться местными крестьянскими девками да вдовами.

Как Чикала-заде-паша он владел великолепным дворцом на Босфоре, который обслуживала целая армия слуг, был женат на внучке Сулеймана Великолепного, а совсем недавно его к тому же назначили великим визирем султана Мухаммеда, кузена жены. Он содержал большой гарем, который заботился об удовлетворении его изысканных и разнообразных фантазий. Страстью паши были красавицы. По всему цивилизованному миру разъезжали его работорговцы и выискивали особенных, даже экзотических, женщин, которые могли бы удовлетворить аппетиты их хозяина. Его привлекала не только красота, но и внутренний мир женщины. Девственность не имела никакого значения. В его гареме были настоящие леди: женщины не только редкой красоты, но и выдающегося ума.

Анжела ди Ликоза умела смотреть правде в глаза – графиня Ботвелл была необычайно хороша. Вне всякого сомнения ее жадный до удовольствий братец очень обрадуется столь изысканному пополнению своего гарема. Не было никаких сложностей и в доставке жертвы в Стамбул – турецкий флот постоянно курсировал вдоль побережья, а Анжела знала одного из капитанов этих кораблей. Его звали Хайр-ад-дин – как адмирала, прославившегося во времена Сулеймана Великолепного. Одной из его обязанностей было доставлять послания Чикала-заде-паши его итальянским родственникам и обратно. Анжела беспрепятственно могла связаться с ним и узнать, когда судно отбывает обратно.

Несколько дней спустя в одной из неаполитанских прибрежных таверн некая крестьянка, попивая вино, сказала сидевшему напротив матросу:

– Передай Хайр-ад-дину, что мне нужно поговорить лично с ним. К юго-востоку от Амальфи есть небольшая бухта в виде полумесяца – там я и буду его ждать завтра, через час после захода солнца. Сигналом будут два горящих фонаря.

Женщина допила вино, поднялась из-за стола и, прихрамывая, покинула таверну. Тихо выругавшись себе под нос, матрос бросил на стол несколько монет и тоже ушел.

Следующей ночью шлюпка, в которой на веслах сидели шестеро обливавшихся потом рабов-негров, с шорохом врезалась килем в песок бухты. Из нее грузно выбрался непомерно огромный мужчина в широченных ярко-красных шароварах и красно-черной полосатой рубахе. Его необъятную талию стягивал шитый золотом парчовый кушак, из-под которого торчали кинжал с усыпанной драгоценными каменьями рукоятью и ятаган. Тяжело отдуваясь, толстяк направился вдоль берега к месту встречи, семеня по песку своими слишком маленькими для такого громадного туловища ногами в элегантных сапожках вызолоченной кожи с кисточками на голенищах.

Из темноты к нему вышла женщина в маске, закутанная в плащ, и представилась:

– Я графиня ди Ликоза.

– Снимите маску, чтобы я мог видеть ваше лицо, – хрипло пробурчал Хайр-ад-дин, а когда она выполнила его требование, кивнул, заметив при этом: – Вы совсем не походите на брата. Итак, девочка, для чего вы меня вызвали?

– Я хочу, чтобы вы передали ему подарок.

– И стоило тащить меня с корабля ради какой-то безделушки для господина? Ну, женщина! Пфф!

– Это особенный подарок, капитан, – пополнение для гарема моего брата, причем несравненной ценности: красавица аристократка, знатного происхождения, неописуемой прелести и обаяния. Доставьте ее невредимой, и получите ощутимую награду в золоте, а также благоволение брата.

– И кто же это, графиня?

– Вам ее имя ничего не скажет. Вилла ее находится на той стороне мыса, да вы, вероятно, хорошо знаете этот дом, поскольку некогда он принадлежал купцу Абдулу Мехмету. Через пару дней ее муж должен ненадолго уехать, и если вы на рассвете проникнете на виллу, то не встретите никакого сопротивления. В доме всего шестеро слуг, причем лишь один из них мужчина. Думаю, у нее еще есть и личная служанка. Мне нет дела, как вы поступите со слугами, но с этой дамой обращайтесь с осторожностью, она должна быть доставлена брату в целости и сохранности.

Хайр-ад-дин в упор посмотрел на графиню.

– Зачем вам это, синьора? Вроде бы не ваша забота подыскивать рабынь для гарема господина паши. Или вы вступили в сговор с мужем этой дамы, чтобы избавиться от нее?

Красивое лицо Анжелы так исказилось от ненависти, что Хайр-ад-дин в изумлении отступил на шаг.

– Я ненавижу их обоих! Это моя месть. Он будет медленно умирать, зная, что она стала рабыней, а он бессилен сделать хоть что-нибудь!

– А что, если умрет она?

– Ну нет! – жестоко рассмеялась графиня. – Она будет цепляться за жизнь, надеясь вернуться к своему возлюбленному… но этого никогда не произойдет!

Хайр-ад-дин на минуту задумался, просчитывая, что выгадывает он сам. Пусть это подарок от сестры Чикала-заде-паши, но он тоже может снискать определенную милость адмирала хотя бы тем, что обеспечит ее благополучную доставку хозяину.

– Как я узнаю, когда можно безопасно проникнуть в дом?

– Каждую ночь около полуночи смотрите на небо над этим местом. Сигналом, что на рассвете можно нападать, будет красная вспышка.

Графиня протянула капитану кожаный мешочек.

– А это в знак моей благодарности вам.

Ощутив в ладони приятную тяжесть, Хайр-ад-дин широко улыбнулся.

– Синьора графиня, как приятно иметь с вами дело. Что еще я должен передать вашему брату?

Она протянула ему запечатанный пакет и, не сказав больше ни слова, исчезла во тьме. Хайр-ад-дин усмехнулся и тяжело зашагал по песку к лодке. Да, синьора графиня довольно жестокая штучка. Интересно, чем ей так насолила эта несчастная?

Пока шлюпка, покачиваясь на волнах, шла обратно к кораблю, он решил, что поместит пленницу в каюте, смежной с капитанской. Она довольно просторная, так что вполне можно прихватить и служанку.

Турецкий капитан уже возил пленниц и знал, что в одиночестве плен переносится гораздо сложнее. А ведь если бедняжку не доставить к великому визирю в приличном виде, обвинят именно его.

Снова оказавшись на борту корабля, он собрал офицеров и сообщил им о предстоящем налете на виллу «Золотая рыбка».

– Берем только аристократку и ее горничную, больше никого, мы же все-таки не какие-нибудь вонючие работорговцы. Обращаться с обеими прилично, иначе, клянусь Аллахом, кастрирую всех! Никаких насилий! Дама только для удовольствия Чикала-заде-паши и никого другого!

– А как насчет служанки? – уточнил первый помощник.

– Ну, возможно… но только не на вилле – там время не тратить!

– Вы же должны понимать, капитан, матросы так изголодались, что им трудно пройти мимо молодых девчонок. Не часто им выпадают подобные приключения.

– Ладно-ладно, – усмехнулся капитан, – уговорил: пусть те, кто пойдет с тобой, порезвятся с девицами. Но леди и ее личную горничную не трогать!

– Думаю, пары дюжин человек будет достаточно, – сказал первый помощник. – Что ж, будем ждать сигнала.

Глава 48

Катриона, скрестив ноги, сидела на неубранной постели полностью обнаженная и смотрела, как муж одевается. Она еще не остыла после недавних любовных игр, кожа горела, губы припухли от поцелуев.

– Почему ты не хочешь взять меня с собой?

– Потому что, моя дорогая супруга, – с улыбкой ответил муж, – я приглашен не на какое-то светское мероприятие, а герцог ди Авеллино хочет, чтобы мы очистили наконец округу от расплодившихся в последнее время разбойников.

– Но мы же ходили вместе в пограничные набеги, – возразила Кэт.

– Да… – И взгляд его на несколько секунд затуманился от воспоминаний. – И ты была самым очаровательным пограничным стражем, которого мне приходилось знать: с этакими красивыми прыгающими грудками и длинными ногами в зеленых обтягивающих бриджах. Черт побери, Кэт! Я так скучаю по всему этому, скучаю по нашему Эрмитажу! Здесь же, в Италии, дорогая, если ты отправишься со мной, меня не будут воспринимать всерьез как наемника. Хоть ты у меня и богачка, я все же чувствую себя гораздо лучше, зарабатывая себе на жизнь самостоятельно. Я отлучусь не более чем на пару недель. Почему бы тебе не написать Джейми и не спросить, сможет ли он переправить сюда наших детей? Я думаю, уже наступило время, когда они должны жить с нами, своими родителями.

– А ты будешь скучать по мне, Ботвелл? – Катриона соблазнительно улыбнулась ему, поднялась с кровати, потянулась всем телом, как довольная сытая кошка, и, покачивая бедрами, прошлась по комнате.

Ответом ей был увесистый шлепок по аппетитному заду.

– Не дразни меня, девчонка! И без твоих выкрутасов непросто уезжать после всего двух месяцев счастья. – Склонившись к ней, он завладел ее зовущими губами и то и дело повторял между жадными поцелуями: – О, Кэт! Сладкая Кэт! Нет, черт побери! Давай снова займемся этим. Меня ни к кому еще так не тянуло.

Она довольно засмеялась и выскользнула из его рук.

– Отправляйся по своим делам, вояка!

Он с нескрываемой тоской проводил ее взглядом и со вздохом попросил:

– Натяни хоть какую-нибудь одежонку, нимфа, и попрощайся с нами как положено!

Она появилась в холле как раз в тот момент, когда Конелл говорил:

– Я по-прежнему считаю, что нужно оставить часть отряда для охраны виллы!

– От чего нас охранять? – удивилась Катриона. – Бог ты мой, да более мирного места на земле не найдешь!

– Я даже не знаю… – задумчиво произнес лорд Ботвелл. – Конелл, возможно, и прав: вдоль побережья постоянно шныряют пираты.

– Здесь нет ничего такого, что могло бы их привлечь. Не говори глупости. У тебя же каждый человек на счету.

Мужчины обменялись взглядами и пожали плечами: Катриона права. Всадники уже были в седлах и ждали своих командиров, и те примкнули к отряду. Конелл сел в седло и сразу махнул рукой, давая знак двигаться передовой группе, но Ботвелл еще на несколько мгновений задержался, чтобы попрощаться с женой.

– Поверь, я бы очень хотел, чтобы ты отправилась со мной, дорогая, но чтобы разорить это осиное гнездо, которое не дает спокойно жить в Авеллино, не потребуется много времени. Спасибо, что предоставила в мое распоряжение гленкиркских воинов. Боже! Я счастлив, что опять оказался полезен! – Он прижал ее к себе. – Я люблю тебя, Катриона Стюарт-Хепберн!

Он с такой страстью впился в ее губы, что она почувствовала, как в ней опять зарождается желание. Ее губы трепетали под его поцелуем как нежные лепестки, и Ботвелл в эти минуты мечтал только об одном: чтобы все грабители, промышлявшие во владениях герцога Авеллино, благополучно провалились в ад.

– Так куда вы двигаетесь: в Авеллино или в постель, милорд? – раздался язвительный голос Конелла.

Ботвелл нехотя оторвался от жены и пробормотал сквозь стиснутые зубы:

– Если бы этот человек не был лучшим начальником охраны, я бы с удовольствием его повесил.

Он наконец поднялся в седло, а Катриона хихикнула и, похлопав мужа по ноге, улыбнулась.

– Я люблю тебя, Френсис. Возвращайся поскорее домой целым и невредимым. – Потом повернулась к Конеллу: – Позаботьтесь о нем: не забывайте прикрывать ему спину.

– Да-да! – буркнул капитан, теряя терпение.

Катриона стояла у ворот виллы до тех пор, пока последний всадник не пропал из виду и не улеглась пыль, поднятая копытами лошадей. Затем она отправилась в дом и позвала Паоло.

– Да, синьора графиня?

– Какие приглашения у нас запланированы на этой неделе?

– Только ужин в субботу на вилле графа ди Ликозы.

Катриона с облегчением вздохнула.

– Отмени это, Паоло. Поскольку лорд Ботвелл в отъезде, у меня есть прекрасный предлог уклониться от встречи с этой ужасной женщиной.

Дворецкий с улыбкой поклонился, явно довольный, поскольку относился к графине ди Ликоза ничуть не лучше своей хозяйки. Для него она была сущим дьяволом. На следующий день он выполнил поручение Катрионы: отправил на соседнюю виллу сообщение, что графиня Ботвелл не сможет присутствовать на ужине в связи с отсутствием мужа.

Анжела ди Ликоза, получив это известие, очень обрадовалась: все складывалось как нельзя удачнее, а ее алиби будет несомненным. Ей не составит труда на минуту оставить гостей и дать сигнал Хайр-ад-дину, а еще лучше – отправить на берег слугу, и тогда все приглашенные подтвердят, что она ни на минуту не отлучалась! А поскольку на вилле «Золотая рыбка» садовников не будет в воскресенье, никто ничего не узнает до следующего дня. К этому времени графиня Ботвелл проделает уже значительную часть пути к гарему Чикала-заде-паши. Дикий хохот графини был слышен по всему дому, и слуги, осеняя себя крестным знамением, шептались между собой: «Если Анжела дель Диаволо смеется – быть беде!»

Во время званого приема на своей вилле графиня ди Ликоза была, как никогда, очаровательна, гости без устали восхищались ею. Ужин тоже прошел весьма успешно и закончился только под утро, когда последние гости, сраженные обильной выпивкой, покачиваясь, расходились по отведенным им комнатам.

Над затянутыми предрассветной дымкой холмами у виллы «Золотая рыбка» тишину разорвал женский вопль. Катриона моментально проснулась, села в постели, прислушалась. Раздался еще один крик, а следом – топот бегущих ног. Она спрыгнула с постели и подбежала к окну. При виде происходящего во дворе у нее кровь застыла в жилах.

Во дворе виллы было полно людей в мешковатых штанах. Катрионе потребовалось не больше секунды, чтобы осознать, что это турецкие пираты. Марию, повариху, и двух ее юных помощниц насиловали в окружении остальных служанок, явно ожидавших своей очереди. Две шотландки сломя голову мчались через сад, пытаясь спастись от гнавшихся за ними четырех или пяти пиратов. Паоло лежал рядом с корзиной, полной свежей зелени, с головой, превращенной в кровавую массу.

– Да поможет нам Господь! – прошептала оказавшаяся рядом Сюзан и перекрестилась, а Катриона услышала, как всхлипывает от страха маленькая Мэй.

– Быстро обе в сундук с постельным бельем! – приказала она служанкам. – Меня не тронут – потребуют выкуп!

Сюзан проворно открыла сундук, выхватила охапку постельного белья и вместо него запихнула туда Мэй.

– Ни звука! Как только они уйдут, беги к садовнику Карло и оставайся там до возвращения его светлости!

– А как же Сюзан? – испуганно спросила девочка.

– Я должна остаться с миледи.

Сюзан быстро завалила Мэй постельным бельем и опустила крышку сундука.

Катриона с тревогой посмотрела на служанку.

– Они же изнасилуют тебя, Сюзан, и я не смогу их остановить.

Девушка спокойно улыбнулась хозяйке.

– Я уже не девственница, миледи, в отличие от Мэй. Вот ее это точно убьет. А вам я могу понадобиться.

Времени для разговоров уже не было, дверь распахнулась от сильного удара плечом, и в спальню ворвались не меньше дюжины матросов. Не в силах справиться со страхом, Кэт и Сюзан невольно вскрикнули и вцепились друг в друга. В дверь протиснулся неимоверно толстый мужчина и, бросив быстрый взгляд на женщин, спросил Катриону по-итальянски, гортанно выговаривая слова:

– Как тебя зовут, малышка?

– Я графиня Ботвелл, – ответила Катриона, удивившись, что не лишилась дара речи и способна соображать.

– А ее?

У Катрионы затряслись руки и застучали зубы.

– Моя служанка Сюзан.

– Не пугайся, малышка, – проговорил громила. – Я Хайр-ад-дин, капитан корабля флота империи султана Мухаммеда. У меня приказ доставить вас к нашему великому визирю Чикала-заде-паше. Никто из моих людей не обидит вас.

– Нет! – выкрикнула в ярости Катриона, обжигая его испепеляющим взглядом.

Это уже слишком! Три года в разлуке с Френсисом! Бегство из Шотландии, Джеймс Стюарт и, в конце концов, счастье. И что теперь? Опять разлука?

Она принялась колотить кулачками по стене и исступленно кричать:

– Нееет! Неееееет!

Тут гигант шагнул вперед и протянул к ней руку, она побелела и потеряла сознание.

Хайр-ад-дин кивнул одному из своих людей, тот бережно поднял Катриону на руки и понес к выходу. Сюзан без лишних слов пошла следом, но сердце ее едва не остановилось, когда один из пиратов спросил своего капитана на итальянском:

– Может, запалим дом?

Хайр-ад-дин фыркнул и буркнул в ответ:

– И вся округа тут же узнает, что мы здесь? Разумеется, нет, идиот!

Когда они шли через сад, Сюзан порадовалась, что ее хозяйка все еще не пришла в себя. Служанки лежали на земле с перерезанным горлом, в разодранной в клочья окровавленной одежде с вывернутыми руками и ногами. Сюзан мысленно возблагодарила Бога за то, что Мэй избежала их участи. В том, что настанет черед и ее самой, она ничуть не сомневалась, и ее обуял страх, ведь Катрионе она солгала: как была девственницей, так и осталась.

Помогая ей забраться в небольшую шлюпку, которая должна была доставить их на стоявший на якоре неподалеку от берега корабль, пираты не упустили случая облапать ее. Когда она гневно пыталась отбиваться, они хохотали и отпускали похабные шуточки, причем по-итальянски, чтобы она понимала. Девушка стиснула зубы и напомнила себе, что она Сюзан Мор-Лесли из Гленкирка и ее не запугают какие-то разбойники в лохмотьях.

Страхи ее несколько поутихли, когда их с Катрионой поместили в довольно комфортабельную каюту. Матрос бережно опустил ее хозяйку на койку и вышел из каюты, не забыв запереть за собой дверь. Осмотревшись, Сюзан обнаружила кувшин с водой, серебряный тазик и мягкое льняное полотенце. Смочив в воде, девушка положила его на лоб хозяйке, потом помассировала ей руки, с тревогой вглядываясь во все еще бледное лицо.

Послышался звук открываемой двери, и в каюту вошел Хайр-ад-дин.

– Ну, как там наша малышка?

– Все еще без сознания, и все из-за вас! – бросила Сюзан. – Вы напугали ее до полусмерти своим заявлением. Какой бы выкуп вы за нас ни запросили, лорд Ботвелл заплатит.

– При чем здесь выкуп? У меня приказ доставить эту женщину для гарема нашего великого визиря Чикала-заде-паши, как подарок от его сестры.

Сюзан была ошеломлена.

– Его сестры? Да кто она такая, что имеет право дарить мою госпожу своему какому-то паше? Ее светлость из знатного рода и кузина самого короля Шотландии!

– Сестра визиря – графиня ди Ликоза, – сообщил Хайр-ад-дин.

Сюзан едва не онемела.

– Эта сука? Клянусь Господом, я убью ее своими руками, когда доберусь до этой ревнивой шлюхи!

Гигант Хайр-ад-дин затрясся всем своим огромным телом, не сдерживая оглушительного смеха.

– Девочка, ты словно читаешь мои мысли! Но все же скажи, за что она так ненавидит твою леди?

– Эта чертова графиня, – сердито проговорила Сюзан, – была любовницей мужа моей миледи, а он ее бросил. Вот она и бесится. – Капитан понимающе кивнул и, чувствуя его симпатию, Сюзан быстро произнесла: – О, пожалуйста, сэр, верните нас! Мой господин и миледи богаты сверх всякой меры и выплатят любой выкуп, какой ни запросите!

– Я бы рад, но не могу. Вельможа, которому предназначена твоя госпожа, приближенный султана и пользуется его милостью. Если он узнает, что я не выполнил поручение его сестры – а он непременно узнает, – то с меня живого спустят кожу. Мне искренне жаль, девочка, но вы с госпожой должны покориться судьбе. Это вовсе не страшно, Чикала-заде-паша хорошо относится к своим женщинам.

Сюзан услышала поскрипывание деревянного корпуса корабля, который готовился сняться с якоря, и пришла в отчаяние.

– Ох, сэр, вы не понимаете! Миледи и лорд Ботвелл поженились совсем недавно после долгих лет разлуки. Без него она не мыслит жизни. А когда он узнает о случившемся, землю разорвет, но вызволит ее.

– Это меня не касается. Мое дело – доставить вас в Стамбул в целости и сохранности. А с твоей хозяйкой ничего не случится – вижу, что она не полевой цветок. Только посмотри на нее: давно пришла в себя и просто спит.

Сюзан опустилась на колени у койки, на которой лежала Катриона, и поняла, что капитан прав. Катриона дышала ровно и спокойно, щеки у нее порозовели, губы чуть приоткрылись.

– Слава богу! – с облегчением вздохнула Сюзан.

Хайр-ад-дин вышел из каюты и запер за собой дверь.

Сюзан просидела возле спящей хозяйки весь день. Катриона все не просыпалась, но служанка знала, что причиной тому – пережитый шок. Ближе к вечеру Хайр-ад-дин опять пришел в каюту и, положив свои громадные руки ей на плечи, заявил:

– Вот что, малышка, пришло время развлечь моих офицеров.

Сюзан с побелевшим от страха лицом упала на колени перед Хайр-ад-дином и взмолилась:

– Пожалуйста, капитан, не надо!

– Я мог бы отдать тебя матросам, как тех, на вилле, – произнес он негромко, – но, поскольку ты служанка госпожи, приберег для офицеров. Они не причинят тебе боли, малышка, и их всего трое.

Открыв дверь в офицерскую кают-компанию, он за руку ввел ее туда. Сюзан остановилась как замороженная, наивно надеясь, что ее не заметят, если стоять без движения. В каюте за низким столиком сидели трое мужчин, пили кофе и негромко разговаривали. Наконец один из них взглянул на вошедших и воскликнул:

– Ого, посмотрите, кто к нам пришел! Иди сюда, малышка!

Сюзан сделала было шаг назад, но уперлась спиной в закрытую дверь. Сердце ее бешено заколотилось, когда обративший на нее внимание офицер поднялся из-за стола и направился к ней. Его вполне можно было назвать привлекательным: темноволосый и черноглазый, с белыми зубами и ухоженной черной бородой. Когда он коснулся ее плеча и хотел было вывести на свет, она вскрикнула и задрожала от страха, и взгляд мужчины смягчился.

– Не робей, девочка. Мы не причиним тебе зла. Вообще мы очень добрые.

Его приятели ухмыльнулись, и Сюзан едва не рухнула в обморок.

– Меня зовут Хусейн, я первый помощник капитана Хайр-ад-дина. Вот этот парень с косматой бородой – Абдул, второй помощник, а тот безбородый юнец – Ибрагим, наш штурман. Слушайте, вы, дикари, – шутливо набросился он на товарищей, – налейте девочке кофе. Она, похоже, то ли замерзла, то ли до смерти напугана.

Опустившись на подушки кресла, он притянул Сюзан к себе на колени, и, разорвав ее ночную рубашку до самого низа, принялся ласкать ее груди. Когда она вскрикнула и попыталась оттолкнуть его руки, Хусейн снисходительно рассмеялся.

– Да ладно тебе, малышка, не глупи. Ты же знаешь, для чего здесь. Будешь брыкаться или нет, итог будет один: тебе придется отдаться нам. Это вовсе не так уж страшно. Судьба тех бедных созданий, с которыми позабавились наши матросы на вилле, тебе не грозит. Мы не хотим делать тебе больно, а просто ждем немного любви.

По щекам Сюзан катились слезы, и, всхлипывая, она пробормотала:

– Пожалуйста, умоляю, не надо! Я боюсь. Я… я… я еще никогда…

– Клянусь Аллахом, – воскликнул Хусейн, – нам досталась девственница!

Он поднял ее лицо и повернул к себе.

– Так ты невинна, малышка?

Не в силах говорить, она лишь кивнула.

– Принеси кости, Ибрагим! – скомандовал первый помощник и как ни в чем не бывало объяснил ей: – Мы всегда бросаем жребий, когда попадается девственница, кому достанется первому ее вкусить. А ну-ка встань.

Она, запуганная, подчинилась. Он тоже встал, возвышаясь как башня, и разорвал все, что на ней еще оставалось, хоть она и пыталась удержать жалкие лоскутки. Посмеявшись над ее тщетными усилиями, он похлопал ее по попке, и Сюзан, возмутившись, влепила ему пощечину, и только потом охнула от ужаса, осознав, что натворила.

К ее удивлению, он не разгневался, а расхохотался и схватил ее за грудь.

– Полюбуйтесь, господа, какая красотка: такой у нас давненько не было! Чистая, сладкая как мед, а груди… прямо дыни!

Несколько мгновений вся троица жадно разглядывала девушку, пока Абдул не прорычал:

– Давай же, бросай свои кости, а то у меня штаны лопнут!

С улыбкой Хусейн протянул кости молодому штурману.

– Вперед, Ибрагим! Твой ход первый!

Бросок принес Ибрагиму всего три очка, так что он лишь беззлобно усмехнулся.

– Как всегда, я последний.

Абдул торопливо схватил кости, бросил и рассмеялся: ему выпало восемь очков. С жадностью глядя на обнаженную девушку, он облизнул губы и едва не пустил слюну, предвкушая победу.

– Ну-ка попробуй обставь меня, Хусейн!

Первый помощник хладнокровно взял кости, покатал в ладонях и бросил все три разом на стол.

– Будь ты проклят Аллахом! – пробормотал Абдул, увидев девять очков.

Хусейн усмехнулся, а Ибрагим, собрав кости, повернулся к разъяренному второму помощнику:

– Давай-ка, Абдул, метнем кости с тобой, пока этот счастливчик наслаждается своим правом первой ночи.

Толкнув Сюзан на подушки дивана, Хусейн навалился на нее, сжав широко расставленными коленями, и принялся жадно ее целовать. Его язык проник к ней в рот и вызвал такие ощущения, о существовании которых она даже не подозревала, а руки, казалось, были повсюду, лихорадочно щупая, нежно прикасаясь, жестоко сжимая. Затем его рука оказалась у нее между ног – очевидно, желая удостовериться в ее девственности, – и он довольно хмыкнул. Сюзан яростно отбивалась, пыталась выскользнуть из-под него, но он только смеялся.

– Мне нравятся такие шустрые девки, но здесь тебе ничего не светит.

Тут она почувствовала, как напряженная мужская плоть настойчиво давит на скрытое местечко между ног, и попыталась отстраниться. К ее стыду, ожидавшие своей очереди Абдул и Ибрагим стояли на коленях по обе стороны ее тела, и, вдохновляя Хусейна, давали скабрезные советы.

– Похоже, эта малышка-девственница оказалась для тебя слишком крупной, – подначивал товарища Абдул. – Слезай с нее, и я покажу, как это надо делать правильно!

– Может, нам подержать ее? – дразнил с другой стороны Ибрагим. – Тогда, когда придет моя очередь, она не станет брыкаться.

– Да у нее не останется сил сопротивляться, после того как ее поимеет настоящий мужик, – хвастался Абдул.

В этот момент Сюзан почувствовала, как жуткая боль пронзила ее чресла, и закричала, но Хусейн стал быстро двигаться взад-вперед внутри ее, боль уменьшилась, а ее вопли перешли в плач со всхлипываниями. К ее великому стыду, она уже не могла справиться с собственным телом, и ее бедра двигались ему под стать. Неожиданно он захрипел, дернулся и, обдавая ее тяжелым дыханием, замер. Товарищи быстро стащили его, и место Хусейна занял, приспустив свои мешковатые штаны, весь заросший волосами бородатый Абдул. Она попыталась было оттолкнуть его, но он отвесил ей такой шлепок, что она до крови прокусила губу. Он быстро вонзился в нее и столь же быстро, под насмешки остальных, удовлетворил свою страсть.

Следующим на нее улегся юный штурман и принялся так пыхтеть, словно у него не хватало сил. Сюзан не смогла подавить отвращение и лишилась чувств, но когда пришла в себя, оказалось, что ее страдания не закончились: каждый из них воспользовался ею еще по разу.

Наконец ей дали поспать, но утром опять заставили обслужить каждого. К этому времени стыд у Сюзан несколько притупился, и она потребовала ванну, чтобы смыть засохшую кровь и семя. Посмеиваясь и похлопывая ее по всем частям тела, ей позволили помыться и дали даже грубое полотенце, а Хусейн где-то нашел обмылок.

Отмывшись и завернувшись в полотенце, Сюзан поинтересовалась:

– И в чем, по-вашему, я должна ходить, если вы расправились с моей единственной одеждой?

– В каюте, куда вас поселили, есть сундук: там ты найдешь все, что нужно, и для себя, и для хозяйки. – Хусейн потрепал ее по щеке и ласково прибавил: – А ты славная малышка. Надеюсь, мы не сделали тебе слишком больно.

– Нет, – прошептала Сюзан, отчаянно зардевшись.

Возвращаясь через соседнюю дверь в их с Катрионой каюту, она позволила себе проронить несколько слезинок.

В каюте, открыв сундук, она обнаружила множество всевозможных нарядов весьма нескромного вида, и хорошенько порывшись, подобрала для себя полупрозрачные шелковые шальвары, кисейную блузу, парчовое болеро, небольшую прозрачную вуаль и мягкие замшевые туфельки.

– С тобой все в порядке?

Сюзан даже подскочила от неожиданности, но, обернувшись, увидела, что Катриона проснулась и сидит на койке.

– Да, миледи.

– Тебя изнасиловали?

Сюзан потупилась, села на койку рядом с госпожой и, заплакав, прошептала:

– Да, трое.

– Почему ты сказала мне неправду? Ведь ты была девственницей, не так ли?

Сюзан кивнула и просто пояснила:

– Не оставлять же вас одну, миледи. Да это и не было так уж страшно. Это были офицеры, а один из них и вовсе мальчишка.

Катриона обняла верную служанку за плечи.

– Ох, Сюзан! Мне так жаль, дорогая! Будь я в сознании, не допустила бы ничего подобного. Но скажи: где мы сейчас? И кто они такие?

– На вилле все погибли за исключением Мэй. Поскольку им нужны были только мы, они больше ничего не искали, слава богу! Они турецкие пираты, и у них есть приказ доставить нас в Стамбул – в подарок великому визирю Чикала-заде-паше от его сестры, графини ди Ликоза.

– Что? – Лицо Катрионы исказилось в недоумении. – Не может быть! Она не могла сделать такое!

Сюзан стояла, опустив голову, и Кэт воскликнула:

– Боже мой! Значит, все-таки сделала! Если братец похож на сестрицу…

– Хайр-ад-дин сказал, что визирь весьма значительная персона, так что никакого разговора о выкупе не будет и побег невозможен.

Катриона, прежде чем как-то прокомментировать ее слова, закрыла на минуту глаза, затем сказала:

– Мы не должны поддаваться панике. Я должна выжить во что бы то ни стало, чтобы отомстить Анжеле ди Ликоза и вернуться к Френсису. Не бойся, моя верная Сюзан, мы справимся.

Зеленые глаза графини озорно сверкнули.

– Ты как-то говорила, что хочешь путешествовать по миру. Представляешь, какие занимательные истории ты сможешь рассказать своим внукам!

Сюзан рассмеялась, и Катриона с облегчением подумала, что ее юная подруга по несчастью оказалась далеко не слабенькой. Впрочем, чему тут удивляться? Ведь она тоже Лесли, пусть и незаконнорожденная!

– Ладно, давай одевайся, девочка, и подбери что-нибудь и для меня тоже. Боже мой, да все эти одеяния прозрачны донельзя. Да, Сюзан, запомни еще кое-что: не доверяй здесь никому, кроме меня. Вместе мы сумеем перехитрить турок. И мне, например, это доставит огромное удовольствие!

Довольная, что смогла поднять настроение Сюзан, Катриона задумалась, придет ли такая пора, что и ее жизнь станет тихой и спокойной, и решила, что, если такое случится, она умрет от скуки.

Часть VII. Визирь

Глава 49

Казалось, даже силы небесные договорились между собой, чтобы как можно быстрее доставить Катриону к месту назначения. Корабль быстро пересек Тирренское море, пронесся Мессинским проливом и двинулся по Средиземному морю по направлению к острову Крит, у которого остановился, чтобы запастись пресной водой и свежими продуктами. Легкая дрожь охватила Катриону, когда она увидела береговую линию острова и осознала, что следует путем своей прапрабабки.

Впервые волшебная история жизни Джанет Лесли воплотилась в судьбе ее праправнучки, и Катриона, испугавшись не на шутку, стала раздумывать, было ли страшно ей, тринадцатилетней, в подобной ситуации. «По крайней мере, меня не выставят на продажу – голой на помост для рабов», – с облегчением подумала она и тут же услышала, как внутренний голос возразил: «Если понравишься великому визирю, то да, а вдруг нет? Разве ты сможешь тягаться с молоденькими девушками? Ведь тебе уже за тридцать!»

– Что тебя так расстроило, девочка? – спросил Хайр-ад-дин, который взял привычку играть с ней по вечерам в шахматы. – Или ты наконец решила признать, что лучше меня игрока нет?

Оторвавшись от своих ночных кошмаров, Катриона засмеялась.

– Нет, старый ты лосось! Все не так!

Когда ее лицо опять стало серьезным, капитан предложил:

– Если хочешь, поделись со мной, расскажи, что тебя беспокоит: может, что-нибудь и придумаем.

– Не стану лгать, я боюсь, Хайр-ад-дин. Я ведь уже далеко не та упругая молоденькая девственница, которые содержатся в гареме великого визиря, а взрослая женщина, много раз рожавшая, дважды побывавшая замужем. Что я могу предложить Чикала-заде-паше? Он только посмеется над таким подарком своей сестры и продаст меня на каком-нибудь невольничьем рынке.

Толстяк удивленно посмотрел на Катриону.

– Девочка, когда ты смотрела на себя в зеркало? Вряд ли найдется здравомыслящий мужчина, который, имея возможность сделать выбор между тобой и какой-нибудь глупышкой девственницей, предпочел бы ее. Так же поступит, я уверен, и Чикала-заде-паша. Его гарем знаменит на весь Восток. Визирь предпочитает женщин не просто красивых, а непременно утонченных и умных – истинных леди. А девственность – это для султана. Да, и вот еще что, красотка, если все же мой хозяин надумает продать тебя, то покупателем буду я сам. – Его грохочущий смех заполнил всю каюту, а отсмеявшись, турок вздохнул: – Впрочем, я скорее стану папой римским!

Корабль летел на всех парусах по Эгейскому морю, огибая маленькие греческие острова. Когда они через пролив Дарданеллы вошли в воды Мраморного моря, Катриона почувствовала, как щемит сердце тоска утраты: столь близкий ей мир остался за кормой.

Турецкая одежда, в которую ей пришлось облачиться, оказалась вполне удобной. Все чаще Катриона задумывалась, что же представляет собой Чикала-заде-паша. Возможно, если она все ему объяснит, он согласится на выкуп и позволит им вернуться домой. Судя по рассказам Хайр-ад-дина, он не особенно нуждался в женщинах, чтобы насильно держать их у себя. Турецкий вельможа представлялся Катрионе вполне цивилизованным, и это успокаивало.

Они пришли в Стамбул ближе к вечеру, когда солнце еще золотило своими последними лучами воды залива Золотой Рог, давая понять новоприбывшим, откуда такое название. Хайр-ад-дин немедленно послал гонца во дворец великого визиря, и примерно через час к кораблю прибыли закрытые носилки и отряд вооруженных стражников.

– Вряд ли я еще когда-нибудь увижу тебя, малышка, – сказал на прощание Катрионе Хайр-ад-дин. – Да поможет тебе Аллах, хоть ты и лучше меня играешь в шахматы.

Невольные слезы навернулись ей на глаза, и, поддавшись порыву, она быстро чмокнула его в щеку. Капитан потрепал ее по плечу и проводил вместе со служанкой на палубу, где их ожидал негр-евнух.

– Полагаю, капитан, – манерно проскрипел евнух, – что эти чужестранки не понимают по-турецки. На каком из варварских наречий мне с ними говорить?

Катриона в гневе топнула ногой и на безупречном турецком воскликнула:

– Негодяй! Грязная свинья! Как ты смеешь такое произносить при мне, знатной даме?! Я не потерплю неуважения, так и знай!

Евнух чуть было не рухнул в обморок, а Хайр-ад-дин закусил губу, чтобы не рассмеяться.

– Благородная леди говорит совершенную правду, Осман. Пусть она попала сюда и не по своей воле, но это особый подарок Чикала-заде-паше от сестры, так что потрудись с обеими обращаться с уважением.

Осман с опаской посмотрел на Катриону и, поскольку всегда верно оценивал женщин-рабынь, тут же понял, что с этой не миновать проблем.

– Как вы, благородная дама, выучили наш язык? Зачем? А ваша служанка?

– В детстве я изучала много языков, и среди них турецкий, – ответила Катриона. – Что касается Сюзан, она только начала учить, но у нее хороший слух и прекрасная память.

Евнух кивнул и заметил, обращаясь к Хайр-ад-дину, словно Катрионы здесь и не было:

– Всегда проще, когда тебя понимают. – Потом он опять повернулся к ней: – Очень хорошо, благородная леди. Прошу вас вместе со служанкой следовать за мной. И не забудьте про покрывала, закройте лица.

Прежде чем Катриона успела сказать хоть слово, их повели с корабля, так что они едва успели помахать Хайр-ад-дину. Занавеси были плотно задернуты, и Катриона лишь по легкому колебанию поняла, что рабы подняли паланкин и трусцой двинулись в путь. Они с Сюзан вопросительно переглянулись: интересно, куда это их несут? Кэт попыталась было выглянуть наружу, но едва занавеси чуть разошлись, Осман протестующе заверещал.

Вскоре звуки и запахи прибрежной полосы сменились шумом, жарой и вонью города, а затем – прохладой и тишиной. Их доставили в гарем. Здесь, неподалеку от дворца Ени-Сарай, располагался особняк великого визиря. Паланкин внесли во внутренний двор, рабы поставили его на землю и раздвинули занавеси.

– Соблаговолите выйти из паланкина, благородная госпожа, – произнес Осман и поклонился, а когда обе женщины выбрались наружу, добавил: – Вашу служанку проводят в ваши апартаменты, а вы следуйте за мной к Хаммиду, главному евнуху.

Сюзан куда-то повела чернокожая рабыня, а Катриона проследовала за Османом. Они долго шли какими-то коридорами и в конце концов оказались в просторной квадратной комнате, где на куче подушек сидел невысокий, но неимоверно тучный и черный как уголь человек, облаченный в красные и голубые одежды. На голове у него красовался тюрбан из серебристой парчи с большим рубином в центре.

– На колени перед главным евнухом! – яростно прошипел Осман, падая ниц и касаясь лбом пола.

– Насекомое! – в гневе прошептала Кэт. – Я кузина короля и встаю на колени только перед моим господином и Господом Богом.

Громкий смех донесся со стороны громадной горы плоти.

– Хорошо сказано, женщина! Мой господин Чикала-заде любит, когда присутствие духа и острый ум соседствуют с мудростью.

Голос главного евнуха был настолько тонок для такого крупного тела, что Катриона едва не рассмеялась.

– Осман, оставь нас! – последовал приказ, и, когда раб вышел из комнаты, главный евнух повернулся к Катрионе. – Меня зовут Хаммид, я управляющий хозяйством визиря. А как твое имя, красавица?

Она гордо выпрямилась и ответила:

– Я леди Катриона Стюарт-Хепберн, графиня Ботвелл и кузина его величества короля Шотландии Джеймса, который после смерти королевы Елизаветы также унаследует трон Англии. Сюда меня привезли против моей воли: нас со служанкой похитили по приказу сестры вашего господина. Эта женщина домогается моего мужа, хотя и была им отвергнута, поэтому задумала ему отомстить, отправив меня сюда. Если вы известите моего супруга, лорда Ботвелла, он заплатит любой выкуп, а вы лично получите щедрое вознаграждение.

– Визирь не имеет обыкновения собирать выкупы, женщина. Вы были отправлены сюда вовсе не с этой целью, как вам прекрасно известно. Если бы сестра визиря желала получить деньги, то и поступила бы с вами иначе, но ее целью было разлучить вас с мужем, а заодно и порадовать брата.

Хаммид наблюдал из-под припухлых век, какой эффект произвели его слова. Таким образом он всегда оценивал женщину: и если бы она не проявила присутствия духа, был бы весьма разочарован.

– Я леди, к тому же замужняя! – сказала Катриона. – И скорее предпочту смерть, чем подчинюсь вашему хозяину.

Комнату снова заполнил смех евнуха, а затем и писклявый голос:

– Чепуха! Да в вас жизнь кипит. К чему пустые угрозы? Я слишком долго живу на свете, так что знаю, когда о смерти говорят всерьез.

Хаммид видел, как заблестели ее глаза, но она не пролила ни слезинки, и он с удовлетворением отметил, что самообладания этой красавице не занимать.

– Не надо бояться, женщина. Никто тебя насильно к моему хозяину не потащит. Через несколько дней ты отойдешь от сурового испытания и освоишься со своим положением. А теперь подойди поближе: хочу получше тебя осмотреть.

Она медленно двинулась вперед, а когда оказалась прямо перед ним, услышала:

– Разденься!

– Нет! – возмущенно выпалила Кэт.

Хаммид вздохнул.

– Я не хочу тебя пугать, но если не подчинишься, я просто позову Османа, и сделает это он.

На минуту Катриона в гневе застыла, но потом, поняв всю тщетность своего сопротивления, пожала плечами и медленно стянула покрывало с лица и головы, затем сняла атласное болеро. Пальцы ее дрожали, когда она расстегивала маленькие жемчужные пуговки на кружевной блузе. В последнюю очередь она сбросила сандалии и, наконец, спустила шелковые шальвары и грациозно выступила из кучки ткани.

– Заложи руки за голову.

Когда она выполнила его требование, он, глядя на ее прекрасные, идеальной формы груди с темно-розовыми сосками, что-то довольно пробурчал себе под нос.

– Распусти волосы и повернись ко мне.

Густые, цвета меда волосы волной упали почти до талии, и Хаммид улыбнулся.

– Когда мой господин увидит тебя, то потеряет голову. Ты изысканное наслаждение для взгляда. А теперь оденься, и Осман проводит тебя в апартаменты, где уже ждет твоя горничная. Ты голодна?

Катриона кивнула.

– Я прикажу, чтобы вам немедленно подали ужин. После него вас ждет баня, массаж и спокойный долгий сон. Ты будешь совсем другой. Через три дня я сам выведу тебя в город и покажу то, что необходимо увидеть.

Он хлопнул в ладоши, и тут же снова появился Осман, чтобы проводить Катриону в ее новое жилище. После их ухода Хаммид несколько мгновений сидел неподвижно, а потом произнес:

– Что ж, мой господин, я думаю, что ваша сестра, даже не отдавая себе в этом отчет, оказала вам изрядную любезность. Что вы думаете об этой женщине?

Из-за резной деревянной ширмы, стоявшей позади старшего евнуха, выступил высокий мужчина.

– Она великолепна! Клянусь Аллахом, Хаммид, я уже страстно ее желаю. Мои чресла объяты огнем, который может погасить лишь она, обессилевшая и лишившаяся чувств от моей любви!

– Здесь нужно действовать очень осторожно, мой господин. Она будет вашей, я обещаю, но прежде я должен победить ее строптивость и завоевать доверие. Это приз, ради которого стоит и подождать, мой господин.

– Но уступит ли она, друг мой? Похоже, она весьма упряма и своенравна.

Хаммид улыбнулся.

– Она уступит, мой господин. Вы обратили внимание, какое роскошное у нее тело? Эта женщина привыкла к плотским удовольствиям, а прошло уже несколько недель с тех пор, как она была похищена. Капитан Хайр-ад-дин уверяет, что во время поездки к ней не прикасались. Хоть ее сознание и не желает этого признавать, тело требует прикосновения мужчины. Мы сделаем ее мир царством чувственных наслаждений и будем ждать, когда телесный голод перевесит желание противостоять нам. Неделя, возможно, самое большее, две, мой господин, и она будет вашей!

Чикала-заде-паша сверкнул в улыбке своими белейшими зубами.

– А как мы будем ее звать?

– Инчили, – мгновенно ответил евнух.

– Инчили – Жемчужина – да! Мне нравится это имя, Хаммид!

А пока они беседовали, Катриона все шла за Османом по бесконечным коридорам, пока внезапно не сообразила, что они пересекли незримую границу и находятся уже на территории дворцового гарема. Женщины здесь были повсюду: всех рас и цветов кожи, явно привилегированного положения, со служанками. До Катрионы доносились обрывки их разговоров, замечания, явно относившиеся к ней, но она делала вид, что не понимает, и никак не реагировала.

– Аллах! Вот это красотка!

– Интересно, а мозги ее соответствуют красоте?

– Такое редко бывает, Ферюке.

– Латифа-султан позеленеет от зависти.

– И это не так уж плохо.

Собеседницы рассмеялись, и больше Кэт их не слышала. Они пришли в ее новое жилище: просторную, наполненную воздухом комнату, где ее уже ждала Сюзан. Хозяйка и служанка радостно бросились друг другу в объятия, и Сюзан воскликнула:

– Я так беспокоилась! Ну что, нас выкупят?

– Нет, – вздохнула Катриона. – Нам придется самим что-нибудь придумать. Одно радует: встреча с визирем мне пока что не грозит.

Осман, не поняв из разговора ни слова, потребовал:

– Говорите по-турецки! Если ваша служанка еще плохо владеет языком, тогда по-французски или по-итальянски, чтобы я мог вас понимать. А что это был за язык?

Катриона рассмеялась.

– Мы говорили на гэльском, языке наших предков! Но раз уж тебе так важно знать, о чем мы говорим, хорошо, будем на турецком.

Осман выглядел удрученным.

– Рабыни сейчас принесут вам ужин, благородная леди, а после этого по указанию старшего евнуха вас отведут в баню. Увидимся утром, когда вы отдохнете.

Им принесли большую миску баранины в луковом соусе с перцем, две небольшие лепешки, блюдо йогурта, полдюжины спелых персиков и небольшую пиалу засахаренного миндаля. Для питья был подан кувшин лимонного шербета. Девушка-рабыня принесла также две миски и два кубка, но никаких столовых приборов подано не было. Когда Катриона спросила почему, ей ответили, что новым обитательницам гарема никогда не подают ничего из того, что могло бы послужить орудием для свершения самоубийства. Так что им пришлось использовать собственные пальцы и лепешки. Узницы жадно набросились на еду, поскольку с утра ничего не ели, и были приятно удивлены: оказалось очень вкусно.

Когда они насытились, все та же девушка-рабыня подала им тазик ароматной воды для омовения рук и полотенце, а затем появилась старая рабыня и провела их в гаремную баню. Сюзан была предоставлена сама себе, а Катриона попала в опытные руки банщицы, которая прежде всего тщательно вымыла ее, в том числе волосы, затем светло-розовой пастой покрыла все волосистые участки ее тела. Через полчаса эта паста была смыта, и на теле Катрионы не оказалось ни единого волоска. Пока она ждала, чтобы розовая паста сделала свое дело, ей тщательно подстригли ногти на руках и ногах. Служанки гарема не могли допустить и мысли, чтобы их владыку оцарапали. После этого ее отправили в парное отделение, а затем – на массаж. Ее уложили на подогретый мраморный блок и тщательно размяли все мышцы. После всех этих процедур Катриона почувствовала такую расслабленность, что едва смогла добраться до своих апартаментов, где тут же погрузилась в глубокий сон без сновидений.

Следующие три дня прошли вполне спокойно: каждое утро в сопровождении Османа они выходили на прогулку, плотно замотанные в покрывала, в сады визиря. Каждый день после обеда Катриону отводили в бани, где банщицы мыли и массировали ее маслами и кремами так, что ее кожа стала чувствительной к малейшему прикосновению. По вечерам ей разрешалось присутствовать на некоторых гаремных развлечениях, обычно танцах. Катриона была поначалу ошеломлена, а потом заинтригована откровенными чувственными призывами, которые присутствовали в движениях танцовщиц.

На четвертый день, когда ее стала донимать скука, появился Осман и сообщил, что она должна облачиться в прогулочную одежду, закутаться в покрывало и следовать за ним.

– Твоя служанка останется здесь.

– Все хорошо, – успокоила Катриона забеспокоившуюся было Сюзан.

Катриону проводили к большому паланкину, в котором она, к своему удивлению, обнаружила Хаммида.

– Доброе утро, – любезно приветствовал ее главный евнух. – Я вижу, три дня отдыха и расслабляющих процедур пошли тебе на пользу. Невозможно даже представить, что ты станешь еще прекраснее, чем была, но воистину это так.

– Меня утомляет бездействие. Как можно жить и ничего не делать? Неужели здешние женщины только тем и занимаются, что сидят по своим комнатам и ждут, когда их позовут в постель господина? – Она перевела дыхание, а потом спросила: – Куда это мы направляемся?

– На невольничий рынок. Ты женщина строптивая и упрямая, вот я и хочу показать, что произойдет, если ты будешь противиться моему повелителю. Его спальня должна быть подобна цветущему саду – аромат, красота и восторг чувств. Если не уступишь великому визирю, станешь брыкаться и сопротивляться, он прикажет тебя продать. Если такое случится, вы со своей служанкой, вне всякого сомнения, будете разлучены, и вполне возможно, что твоя изысканная красота привлечет внимание какого-нибудь работорговца с Аравийского полуострова или из африканской глубинки. Не думаю, что тебя обрадует перспектива стоять на помосте нагой, где тебя будут трогать все, кому не лень. Также не думаю, что тебе понравится быть проданной какому-нибудь племенному вождю из джунглей. Если же ты сама придешь к моему хозяину, будешь нежной и ласковой, то безопасность и комфорт тебе обеспечены. Выбор за тобой.

Катриона посмотрела на старшего евнуха в упор.

– Зачем ты мучаешь меня, Хаммид? Ведь прекрасно знаешь, что мне придется уступить твоему хозяину.

Евнух удовлетворенно кивнул.

– Ты умная женщина, моя красавица, но если думаешь, что моему господину достаточно только твоего тела, то ошибаешься: он это сразу почувствует и будет оскорблен. Ему нужно все – и душа, и тело.

– Но я не могу! Ты не должен требовать от меня этого, Хаммид!

– Только так и не иначе! – жестко заявил старший евнух.

В молчании они продолжали двигаться до тех пор, пока рабы не остановились и не поставили паланкин на землю. Старший евнух выбрался наружу и, протянув руку Катрионе, помог выйти и ей.

– В городе много невольничьих рынков, но на этом продают только красивых женщин.

Катриона осмотрелась вокруг и увидела множество женщин разного возраста, различных комплекций и цветов кожи. На возвышении как раз шел торг за очень красивую девушку. Она стояла на помосте обнаженная, и покупатели без всякого стеснения ощупывали ее, заглядывали в рот, совали руки в промежность. Ее лицо горело от стыда, а в глазах застыл такой страх, что Катриона даже поежилась. В конце концов девушка была куплена мужчиной с огромными усами. Торг продолжался не меньше часа, а затем Хаммид присмотрел черкесскую девушку лет тринадцати, светловолосую и светлокожую, и ввязался в состязание за нее. Когда, наконец, он обошел всех остальных покупателей, Катриона услышала его слова работорговцу:

– Отправь девицу во дворец Чикала-заде-паши.

Затем они с Катрионой вернулись к паланкину, а когда двинулись обратно, она негромко произнесла:

– Я приложу все усилия, Хаммид, но не могу ничего обещать, для меня все это не так-то просто.

Он улыбнулся.

– Вот и хорошо! Я в тебе не ошибся. Ничего не бойся, красавица. Я дам тебе время смириться, привыкнуть к своему новому положению. Ты будешь счастлива, обещаю. Визирь великолепный любовник, и удовлетворит тебя так, как ни один мужчина ранее. Он подобен молодому быку – горяч и неистощим.

Катриона потупилась, пытаясь скрыть румянец, проступивший на щеках. Прошло уже несколько недель, как она была с мужчиной, и ей уже безумно хотелось плотской любви, но она скорее умерла бы, чем позволила Хаммиду понять это. Евнух обо всем догадался сам и, улыбнувшись, сказал:

– Я выбрал для тебя турецкое имя: Инчили, то есть Жемчужина, а твою служанку мы будем звать Марой.

Следующие несколько дней прошли спокойно. Хоть Катрионе и было позволено общаться с другими женщинами гарема, она не чувствовала особой потребности заводить подруг. Конечно, любопытно было бы увидеть Латифу-султан, жену визиря, но такого случая не представилось.

Она провела в гареме уже более двух недель, когда однажды, возвратившись во второй половине дня из бани, обнаружила в своей комнате старшего евнуха Хаммида.

– Сегодня вечером я намереваюсь представить тебя визирю.

– Так скоро? – испугалась Кэт, ошеломленная известием.

– Время самое подходящее. Пойдем сегодня, Инчили, ведь ты же не девственница, а опытная женщина. Разве твое роскошное тело не скучает по мужской ласке? И ты не хочешь ощутить внутри себя мужскую твердость? Сколько времени прошло с тех пор, как ты наслаждалась в объятиях любовника?

– Перестаньте, – прошептала Кэт. – О, пожалуйста, перестаньте!

– Я подобрал для тебя особую одежду. Приду за тобой ровно в восемь.

К назначенному времени ее уже облачили в прозрачнейшую розово-лиловую кисею, шальвары у лодыжек были перехвачены узенькими тесемками, расшитыми золотой и серебряной нитями; такой же поясок охватывал бедра чуть ниже пупка. Миниатюрное болеро без рукавов, обшитое по краям жемчужинами, едва прикрывало роскошные груди. Ее лицо было, разумеется, скрыто под покрывалом. Другое покрывало, более длинное, скрывало всю фигуру. Несмотря на теплый летний вечер, Катриона дрожала в ожидании Хаммида.

Хаммид пришел с рабами, которые несли небольшой паланкин, и сопровождал его до самой спальни визиря.

– Сегодня я войду в покои господина вместе с тобой. Не надо бояться, Инчили. Чикала-заде будет добр с тобой.

Наконец они прибыли к покоям визиря. Хаммид, поддерживая Кэт за локоть, ввел ее в комнату.

– Я привел женщину Инчили по вашему приказу, мой господин, – обратился евнух к высокой мужской фигуре, скрытой в тени.

Затем Хаммид снял с нее головное покрывало, а следом и болеро. Когда ее груди обнажились, Катриона услышала учащенное дыхание мужчины в тени. Опытные руки евнуха приспустили ей шальвары, а затем сняли совсем. Катриона осталась обнаженной.

– Благодарю тебя, Хаммид. Теперь можешь удалиться.

Дверь за евнухом закрылась, и Катриона, испуганная, застыла на месте. Но тут из тени выступил мужчина, и она была вынуждена признать, что никого красивее еще не встречала в жизни.

Высокий, он загорел дочерна, хотя там, где белые шаровары были чуть приспущены на узкие бедра, виднелась полоска светлой, как у нее, кожи. Темные волосы, подстриженные довольно коротко, лежали волнами, а на макушке уже несколько серебрились. Он совершенно не походил на свою сестру Анжелу. Черты его лица напоминали скорее лик греческой статуи: высокие скулы, прямой нос, довольно широко расставленные глаза и крупный чувственный рот.

Не отрывая от Катрионы взгляда, он протянул руку и она вложила в нее свою узкую ладонь. Прикосновение к его коже обожгло подобно пламени.

– Я никогда не обладал столь изысканной женщиной, как ты, Инчили.

Голос его напоминал теплый бархат, но ответ прозвучал довольно холодно:

– Так вы пока мной и не обладаете, милорд Чикала-заде.

Он расхохотался, сверкнув белыми зубами:

– Но ведь это всего лишь вопрос времени! Не правда ли, Инчили?

Он медленно поднял большее из ее покрывал, скрутил жгутом, обвил им ее талию и притянул к себе. Когда ее груди коснулись его обнаженного торса, Катриона затрепетала, а женское чутье подсказало ей, что этот мужчина далеко не прост. Он поднял ее лицо за подбородок и с улыбкой негромко произнес:

– Какие глаза! Зеленые, как изумруд, и прекрасные. И ты ведь знаешь об этом, Инчили, не так ли?

Сердце ее так колотилось, что она не могла произнести ни слова, отчего злилась сама на себя. Да что с ней такое? Она попыталась было отвернуться, но он не позволил, завладев ее губами. Она запаниковала, стала вырываться из его объятий, но он просто еще сильнее прижал ее к себе, разжимая губы языком, чтобы проникнуть в рот.

Ей все-таки удалось немного отстраниться, и с широко раскрытыми глазами она глубоко дышала, стараясь привести в порядок мысли, упираясь в поросшую волосами грудь. Он негромко рассмеялся и, захватив обе ее ладони, завел руки ей за спину, так что их тела опять оказались плотно прижатыми друг к другу.

Не обращая внимания на ее попытки высвободиться, он опять неспешно завладел ее губами, и когда его язык проник к ней глубоко в рот, то слегка касаясь, то жадно посасывая, она почувствовала, как скрытая глубоко в ее теле искра страсти разгорается во всепоглощающее пламя. Постепенно она прекратила сопротивление и стала отвечать на жаркие движения его губ.

Почувствовав, что она уступает, он захватил ее руки одной, а другой стал деликатно гладить грудь.

– Инчили… – Голос его был низок и хрипл от страсти. – Ты возбуждаешь меня, как никакая другая женщина!

Он повел ее к огромной кровати, стоявшей на возвышении, сам завалился на нее спиной и нежно притянул Катриону к себе, но удержал на некотором расстоянии так, что груди ее повисли над его лицом, как спелые фрукты. Захватив сосок в рот, он стал ласкать его языком, посасывать и нежно покусывать, посылая ее телу волны желания. Потом он перевернул ее на спину, темная голова склонилась над ней, и губы принялись мучительно изучать ее тело, обжигая кожу. Наконец он добрался до крошечной родинки – этого полного нестерпимого соблазна знака Венеры – на нежном мягком холмике у начала расщелины, чуть приоткрывшейся, обнажая ее женственность. Руки его скользнули вниз, распустили пояс шаровар, и он освободился от них. Потом всем его вниманием завладело это завораживающее пятнышко.

Глаза его повлажнели от восторга, губы тронула легкая улыбка. Эта родинка настоящее искушение, перед которым он не мог устоять, и, склонив голову, поцеловал ее. Ответом ему была дрожь, пронзившая все ее тело. Он поймал ее руку и провел ею по своему телу, и когда ее ладонь накрыла восставшую мужскую плоть, застонал от наслаждения.

Он с удовольствием окинул ее взглядом. Впервые в жизни ему попалась женщина, аппетит к удовольствиям которой не уступал его собственному. Высвободив свою мужскую плоть, он руками развел в стороны ей ноги и встал между ними на колени, с вожделением рассматривая влажные набухшие лепестки. Она подняла на него свой взгляд, на мгновение задержав дыхание при виде члена, выдающегося из черного треугольника волос. Подхватив под ягодицы, паша медленно притянул ее к себе и насадил на свое твердое копье.

На мгновение он даже потерял самообладание: она оказалась не только горячей и влажной, полностью готовой к соитию, но еще и тугой, словно девственница. Она чуть сдавила его, и паша застонал от наслаждения. Вернув самообладание, он стал медленно погружаться в нее, все глубже и глубже, плотно сжимая ногами. Тело ее покрыла испарина, голова неистово металась по подушке. Его большие ладони ласкали ее, бархатный голос что-то говорил, стараясь успокоить. Неожиданно ее глаза цвета весенней листвы открылись и их взгляд встретился с его серо-голубым. Она негромко всхлипнула, а визирь терпеливо произнес:

– Нет, Инчили, нет, моя прелесть! Я вижу в твоих глазах тень другого мужчины и намерен навсегда изгнать его из твоей памяти, поскольку ты никогда больше его не увидишь. Ты теперь моя! Отдайся же мне вся, полностью!

Она разрыдалась.

– Я не могу, не могу!..

Опытные руки опять принялись ее ласкать, губы – быстрыми поцелуями покрывать лицо и шею.

– Я сделаю все, чтобы ты забыла его, – пообещал глубокий грудной голос.

И он возобновил сладкий ритм страсти, погрузившись в ее теплые глубины. Они вместе вознеслись на вершину наслаждения, и он прижал ее, рыдающую, к своей широкой груди и так держал, пока, обессилевшая, все еще всхлипывая, она не погрузилась в сон.

Катриона спала как ребенок, расслабившись и свернувшись калачиком. Улыбаясь, Чикала-заде встал с разворошенной постели, налил себе бокал свежего оранжевого шербета и, развалившись на подушках, задумчиво потягивая напиток, принялся разглядывать свою прекрасную спящую рабыню. Хаммид был прав: она заслуживает совершенно особого обращения. Но Аллах! Чужестранка бросила вызов великому визирю! А ведь достаточно ему произнести одно слово, и любая женщина из гарема приложит все силы, чтобы удовлетворить его. Даже его гордая жена-принцесса всегда старалась доставить ему удовольствие.

С Инчили, однако, ситуация сложилась с точностью до наоборот: завоевать ее придется ему. И он не остановится до тех пор, пока не овладеет не только ее телом, но и душой. Никогда еще он не испытывал таких острых ощущений, как с ней. По телу Чикала-заде прошла дрожь предвкушения от одной лишь мысли, какой будет эта женщина, когда уступит ему полностью.

Глава 50

Проснувшись, Катриона, с удивлением обнаружила себя в своей постели, рядом хлопотала Сюзан:

– Каким это образом я тут оказалась?

– Это он принес вас, Чикала-заде, на руках! Сказал, что вы так сладко спали и выглядели так умиротворенно, что он не стал вас будить. Я так перепугалась, когда он открыл дверь, но он оказался вовсе не чудовищем, каким я его себе представляла. Он мне понравился.

– Ты права, он не жестокий человек, – тупо повторила Катриона, и вдруг голос ее задрожал. – Но я не могу приспособиться к этой жизни! Я хочу к Френсису, хочу домой, хочу свободы.

И она зарыдала в голос. Сюзан подождала, когда госпожа успокоится, но минуты шли, а она все рыдала, не в силах остановиться. Служанка не на шутку встревожилась и послала рабыню за евнухом Османом. Тот поспешил на женскую половину.

– Что случилось, Мара?

– С моей госпожой что-то не так: все время плачет и никак не может остановиться. Уж что я только не делала!

Осман склонился над Катрионой.

– Почему ты плачешь, Инчили? Господин тебя обидел? Чем-то огорчил?

Катриона ничего не ответила, и Осман, не зная, что предпринять, послал за Хаммидом. Старший евнух жестом отослал Сюзан и Османа из комнаты, уселся возле кровати Катрионы и принялся ждать. Истерические всхлипывания продолжались еще несколько минут, потом стали понемногу затихать и, наконец, прекратились. Она села в кровати: заплаканная, с распухшим лицом. Не говоря ни слова, он протянул ей большой шелковый красный носовой платок. Осушив слезы и звучно высморкавшись, она посмотрела на Хаммида, и тот спокойно сказал:

– Вот и хорошо, Инчили. А теперь расскажи, что тебя беспокоит.

– Да абсолютно все! – взорвалась пленница. – Я хочу быть свободной, а меня держат здесь как в клетке! В моей стране женщины могут свободно ходить куда хотят. Словно курица я гуляю лишь днем и только в обнесенном стеной саду. Я все это ненавижу!

Хаммид понимающе покивал. Такое порой происходило с новыми обитателями этого места. Можно было кое-чем поступиться, и немалым, лишь бы Инчили осталась довольна. Уже не первый год старший евнух пытался найти женщину, которая уравновешивала бы влияние Латифы-султан на его владыку. Оттоманская принцесса, красивая и умная, исполняя свой долг, родила повелителю трех сыновей и двух дочерей, но особой тяги к плотским радостям не испытывала, а посему не имела ничего против большого гарема, который содержал ее муж, чтобы удовлетворять свой неуемный аппетит к наслаждениям. Хаммида всегда заботило, как бы хозяин не попал под влияние какой-нибудь недостойной женщины, которая, окажись прирожденной интриганкой, могла бы превратить любовно взлелеянное старшим евнухом детище в поле битвы. А если бы она еще оказалась и образованной и разбиралась в политике, то могла бы даже оказывать влияние на международные отношения, поскольку Чикала-заде был визирем султана Мухаммеда.

В Инчили он увидел именно такую женщину, которая соответствовала его планам. Опытный Хаммид быстро понял, что Катриона не только умна, хорошо образована, но и, несмотря на любовь к телесным радостям, еще и высоконравственна. Эта красавица обладала мудростью, какую редко встретишь в женщине. Хаммид даже считал, что Латифа-султан и Инчили могли бы подружиться, а он, общаясь с обеими, надеялся оказывать деятельную помощь Чикала-заде в осуществлении функций великого визиря. Поскольку старший евнух был человеком амбициозным, управлять хозяйством знатного вельможи стало для него целью, за которую стоило побороться.

– Я раздобуду для тебя разрешение гулять в саду Латифы-султан – он не огорожен стенами, имеет выход к морю – а еще предложу нашему владыке брать тебя с собой покататься на лодке. Тебе понравится. – Кэт машинально кивнула, а он продолжил: – А потом, когда совсем освоишься, я позволю тебе выходить в город, посещать базары.

– О да, пожалуйста, Хаммид! – обрадовалась Катриона.

– Отлично! Ну как, полегчало?

– Да.

Он ласково ей улыбнулся.

– Ты меня успокоила, Инчили. Наш господин нынешним утром поделился со мной, какое наслаждение ты ему доставила: удовлетворила так, как не могла ни одна другая до тебя. Сегодня вечером ты пойдешь к нему опять.

От его заявления мысли Катрионы пустились вскачь, обгоняя одна другую. Про себя она решила, что если уж все равно придется это переносить, то не грех поиметь и выгоду. Так будет лучше и ей самой, и Сюзан.

Она посмотрела на старшего евнуха.

– У меня совсем нет одежды. Последняя служанка в этом гареме имеет больше нарядов, чем я! Мне что, будут выдавать жалкие полоски кисеи на каждую ночь? Если уж господин хочет, чтобы я его услаждала, мне должно быть позволено выбрать наряды по моему вкусу. Поверь моему опыту, Хаммид, чтобы удержать мужчину, требуется гораздо больше, чем талант в постели. Или вас не волнует, как скоро Чикала-заде пресытится мной?

Хаммид пришел в неописуемый восторг. Пусть она еще не готова отдаться своему владыке до конца, но этот типично женский интерес к нарядам сулил большие надежды.

– Я пришлю к тебе торговок с базара, так что сможешь выбрать все, что захочется. Но а если предпочтешь ткани, наши швеи сошьют платья любых фасонов. Ты можешь также подобрать себе драгоценности, косметику, благовония – в общем, все, что нужно. Ну а я позабочусь, чтобы этим женщинам заплатили.

Торговки буквально завалили Катриону товарами, и она решила не скромничать: выбрала несколько дюжин разных кружевных блузок, как белых, так и цветных, шальвары с подходящими по цвету и покрою жакетами и длинные восточные халаты лимонно-зеленого, розовато-лилового, сиреневого, лазурного, светло-голубого и ярко-розового цветов. Приобрела она и несколько рулонов ткани: темно-голубой шелк, затканный крошечными серебряными звездочками, плотный красный атлас, светло-зеленую парчу, затканную золотой нитью, – и два рулона кисеи – золотой и серебряной.

У торговки косметикой она приобрела лишь краску для век, отказавшись от ртутных белил, хны и красной пасты для губ.

Торговке благовониями повезло больше: она продала Катрионе три хрустальных флакона с мускусом, с жидкостью, пахнущей весенними полевыми цветами, и с настоем на лесных папоротниках и мху.

Затем появилась женщина с лотками драгоценностей, и Катриона, пересмотрев их все, выбрала по дюжине тонких золотых и серебряных браслетов. Ее интерес привлекли также золотые цепочки искусной работы, как без украшений, так и с камнями: гранатами, аметистами, топазами, аквамаринами и оливинами. Понравились ей и были приобретены четки из розовых и белых кораллов, лазурита и жадеита, а еще жемчуга, нанизанные на тонкую золотую проволоку, и подходящие к ним серьги.

Осман попытался протестовать против ее причуд, но она его сразу же осадила:

– Ступай к старшему евнуху, насекомое! Я повинуюсь только ему.

Осману не оставалось ничего иного, кроме как заплатить торговкам, и те убрались восвояси, счастливые.

Катриона немного перекусила, потом провела два великолепных часа в гаремных банях, где ей уделяли особое внимание, поскольку до старшей банщицы уже дошел слух о большой милости господина к новой невольнице. Вернувшись в свои комнаты, она вздремнула, после чего ей был подан легкий ужин: свежий йогурт и фрукты.

Пересмотрев повнимательнее приобретенные наряды, она выбрала для предстоящего свидания костюм цвета лайма. Шелковые шальвары заканчивались у лодыжек манжетами более темного тона, украшенными золотой вышивкой с цветочным орнаментом. К этим шальварам Катриона надела прозрачную шелковую блузу с длинными рукавами, выполненными из перемежающихся полос также двух оттенков лайма. Поверх нее Катриона надела болеро зеленоватого шелка, отделанное богатым золотым шитьем с жемчужинами. Чуть ниже талии тело облегал шелковый пояс с золотыми и зелеными полосами. Легкие замшевые туфельки украшали цветы из мелких жемчужин. Поверх до блеска натертых шелком волос она набросила длинное прозрачное покрывало зеленоватых тонов, шею украсила жадеитами и жемчужным ожерельем, запястья – тонкими золотыми браслетами. Когда в комнате появился старший евнух, она как раз надевала серьги.

Широкое лицо Хаммида расплылось в довольной улыбке при виде нового облика Катрионы.

– Великолепно, Инчили! У тебя великолепный вкус, девочка моя.

Лично сопроводив ее до дверей спальни визиря, он пожелал ей наслаждений этой ночью и тут же исчез.

Она уверенно вошла в комнату, где ее уже с нетерпением поджидал господин, и в его серо-голубых глазах ясно читалось одобрение.

– Ах вот на что были истрачены мои деньги!

Он подошел к ней и снял покрывала с ее головы и тела.

– Вы уверяли меня, господин, что получаете со мной удовольствие, – спокойно сказала Кэт, – однако до сих пор даже последняя служанка из вашего гарема имела больше, чем я. Я вовсе не жадная и не имею обыкновения швыряться деньгами, но мне все же требуется одежда.

– В одеждах или без них ты все равно прекраснейшая из женщин, Инчили, – бархатным голосом проговорил Чикала-заде, и она заметила, как огоньки вожделения вспыхнули в его глазах.

Увидев шахматы, расставленные на невысоком столике, она предложила:

– Не угодно ли сыграть партию, мой господин?

– Ты играешь в шахматы?

– И неплохо – во всяком случае, так считали оба моих мужа, – ответила Кэт со спокойствием, которого отнюдь не ощущала.

Он указал рукой на подушку, лежавшую напротив белых фигур из слоновой кости, а сам занял место со стороны черных, из оникса. Вдруг в его глазах загорелся лукавый огонек, и, прежде чем начать игру, он сказал:

– Погоди! Сними болеро и блузу, Инчили. Если тебе угодно оттянуть неизбежное, то я хочу доставить себе удовольствие зрелищем твоих грудей.

Она покраснела и явно разгневалась, но все же вынуждена была повиноваться. Чудесное дикое создание! В конце концов он все равно приручит ее. При одной лишь мысли, как она будет вымаливать его милости, визирь испытал особое наслаждение, его мужской орган проснулся подобно зверю.

Она играла сосредоточенно, внимательно обдумывая каждый ход, в то время как он сам вскоре почувствовал опасность проигрыша, поскольку не мог оторвать взгляда от ее прекрасной груди, которую она намеренно выставляла вперед. С намерением устранить ее преимущество он обошел стол, сел с ней рядом и вроде бы случайно положил руку ей на плечо, а заодно погладил грудь. Наградой ему был ее рассеянный вздох и вмиг затвердевший розовый сосок. Склонив голову, он коснулся губами шелковистой кожи ее плеча и передвинул своего короля в положение, которое на первый взгляд казалось потенциально опасным. И так взволнованная, Катриона совсем перестала думать, сделала ход ферзем и услышала смех визиря.

– Шах, моя рассеянная красавица, и… мат!

Она не успела что-либо возразить, как оказалась опрокинутой на разложенные подушки. Руки его гладили и мяли тугие полушария, и те подрагивали в ответ на ласки.

– Не сердись на меня, моя Инчили. Ты слишком сладостна, чтобы я мог устоять перед тобой. К тому же я хочу не играть с тобой, а любить тебя.

– А я не из тех ваших гаремных красавиц, которые раздвигают ноги по первому требованию своего владыки, – бросила она. – Я не уступлю, и это будет изнасилование.

Он снова рассмеялся, глаза его весело сверкнули.

– Прекрасно, пусть так: изнасилование, – только очень нежное и приятное.

Почувствовав, как его руки развязывают шелковый пояс и стягивают с нее тонкие шальвары, Кэт воскликнула:

– Нет! Я не хочу. Нет!

Отбиваясь изо всех сил, она пыталась даже царапаться, но он лишь рассмеялся. Катриона вскоре поняла, что ей с ним не справиться, тем более что он уже успешно раздел и ее, и стянул шаровары с себя. Оказавшись распластанной под его нагим телом, она яростно отвернулась, но он обхватил ее голову ладонями, развернул лицом к себе и властно накрыл ртом губы.

Язык его пробежался по ее зубам, проник глубже, и хотя она не желала отдаваться ему, пламя желания уже разгоралось внутри ее самой. Ее губы раскрылись, из груди вырвался слабый стон отчаяния, тело затрепетало. Его губы тем временем переместились на ее полузакрытые веки, а потом на щеки, влажные от слез. Остановившись, он приподнялся на локте и тихо спросил:

– Почему ты не хочешь отдаться мне? Твое тело жаждет моего, но ты не принадлежишь мне полностью.

– Я… я… не люблю вас, господин Чикала-заде! У меня есть муж. В моей стране женщина, которая отдает свое тело нелюбимому мужчине, считается падшей.

– Но я люблю тебя! Нет, Инчили, не смотри на меня так! Не веришь? Но я говорю правду. Если бы меня привлекало только твое прекрасное тело, мне не было бы никакого дела до твоих чувств. Если я не буду обладать тобой полностью, любовь моя, то не смогу наслаждаться и телом, а это для меня непереносимо. – Напряжение, звучавшее в его голосе, ее испугало. – Ты никогда больше не увидишь своего мужа. Теперь ты принадлежишь мне, но я готов ждать сколько понадобится, пока не полюбишь меня.

И его чувственные губы вновь жадно припали к ее рту, но теперь уже требовательно и жгуче. Будучи и сама не в силах сдерживаться, Катриона прильнула к ненасытному любовнику, трепеща под его руками. Губы его переместились к груди, а язык принялся чертить разжигающие страсть узоры, отчего соски вмиг превратились в острые, исходящие сладкой болью вершинки. Его дразнящий язык двинулся дальше, к трепещущему животу, опускаясь все ниже и ниже, отыскивая доступ к самым ее потаенным и сладким местам. Он, словно мягкое пламя, прожигал ее извивающееся тело, проникая в него все глубже и глубже, пока она едва ли не потеряла сознание от волн наслаждения, что одна за другой накатывались на нее. А затем и сам он оказался в ней, твердый и мощный, заставив ее кричать от блаженства, умоляя его – к своему собственному стыду – не останавливаться.

Его собственное наслаждение было так велико, что он и не хотел останавливаться, но кипучее семя уже бурно изливалось в нее и она кричала от радости.

Потом она опять плакала в его объятиях, уткнувшись лицом в густую поросль, покрывавшую широкую грудь. Визирь крепко прижимал ее к себе, поглаживая по голове, словно ребенка, успокаивая. На какой-то краткий миг он проникся ее горем, поскольку знал, что, если когда-нибудь потеряет ее, его собственная жизнь утратит для него всякий смысл. Он, Чикала-заде, великий визирь султана Мухаммеда III, попал в шелковые сети прекрасной непокорной наложницы. Какая ирония!

Постепенно она успокоилась, и он смог уснуть, крепко прижимая ее к себе, свернувшуюся калачиком. Проснувшись в темноте ночи, он почувствовал, что она не спит, и негромко заговорил:

– Хаммид сказал мне, что ты чувствуешь себя заключенной в четырех стенах. Хочешь отправиться со мной на прогулку следующей ночью? Я владею небольшим островком на Босфоре, и там есть беседка с прозрачной крышей. Завтра полнолуние, и мы займемся любовью под звездами.

Он почувствовал, как трепещет ее тело, и, повернув лицом к себе, притянул ближе. Губы его были нежны, как нежным было и тело, когда он взял ее, обрадовавшись негромкому стону. На этот раз она не плакала, а даже на несколько минут доверчиво прильнула к нему, вернувшись с небес на землю.

Так удачно сложилось, что на следующий день у Чикала-заде не было никаких срочных государственных дел, поскольку он все равно не мог думать ни о чем другом, кроме Инчили. Часть утреннего времени он посвятил беседе с управляющим о приготовлениях для вечера, а чуть позднее отправился встретиться с женой.

Латифа-султан приходилась правнучкой Селиму I и внучкой сводной сестре Сулеймана Великолепного. Свой прекрасный цвет кожи эта красивая женщина унаследовала от прабабки Фирузи-кадин, а мягкий характер – от бабушки Гюзель-султан. Длинные светлые волосы Латифы имели серебристый оттенок, а глаза – необыкновенный бирюзовый, с голубизной цвет. Еще в детстве она была помолвлена с Чикала-заде, а выйдя замуж, родила ему троих детей. Те уже выросли и жили своей жизнью, как и сама Латифа-султан. Брак и дружеские отношения с мужем обеспечивали ей необходимый комфорт. Один раз в неделю, в пятницу, он проводил с ней ночь, но обычно просто спал, поскольку к плотским радостям она была равнодушна. Поскольку для услаждения этой части его природы имелся целый гарем, а также потому, что она была преданной женой и матерью его детей, он уважал ее сдержанность. Они были давними и добрыми друзьями – визирь и его жена.

В это прекрасное ясное утро супруги сидели в небольшой беседке с видом на залив, и Латифе-султан показалось, что муж выглядит несколько усталым и постаревшим.

– За все годы, что мы провели вместе, я тебя никогда не просил ни о каком одолжении, – начал разговор визирь.

– Должно быть, это что-то очень серьезное, раз ты напоминаешь об этом, – улыбнулась Латифа.

– Поскольку ты – принцесса Оттоманской империи, без твоего позволения я не мог завести еще одну жену, да в этом и не было необходимости… вплоть до сегодняшнего дня.

– Это, должно быть, новая невольница, Инчили, – холодно произнесла Латифа. – Но ведь ты и так обладаешь ею?

– Телом – да, но я хочу большего, а она не уступит мне, пока не станет моей женой.

– Она так сказала?

– Нет. Думаю, ей даже в голову не приходило, что я могу захотеть сделать ее своей женой. Она тебе понравится.

– Хаммид тоже убеждает меня в этом, – заметила Латифа сухо и, глядя на него в упор, добавила: – Я не уверена, что могу верить собственным глазам, но они говорят, что ты влюблен. Может ли такое быть? Ты и в самом деле обуян этой нежной страстью?

– Не смейся надо мной! – резко оборвал ее муж.

– О, мой дражайший Чика, я вовсе не смеюсь, поверь, скорее удивляюсь. Ты ведь всегда так гордился тем, что не позволяешь чувствам брать над тобой верх. И что я вижу теперь? Что ж, хорошо, мой повелитель. Хаммид уверяет, что мне не грозит участь забытой Гюльбехар подле твоей любимой Кюрхемы, так что я даю тебе свое позволение взять Инчили второй женой. И когда случится это столь счастливое событие?

– Сегодня ночью, на острове Тысячи Цветов.

– Так скоро, мой господин?

– Я должен стереть из ее памяти прошлое, за которое она держится. А став моей женой, она почувствует себя спокойнее.

Он опустился на колени и, взяв руки Латифы в свои ладони, нежно поцеловал.

– Спасибо тебе, моя нежная голубка. Ты всегда была самой понимающей из женщин.

Латифа, провожая его взглядом, внезапно ощутила, как ее захлестнула волна жалости. Она еще ни разу не видела эту Инчили, но уже чувствовала, что ее муж в стремлении обладать ею пытается достать луну с небес.

Глава 51

– Тебе надо принять ислам, Инчили, – негромко произнес Хаммид.

Катриона удивленно посмотрела на него своими изумрудными глазами.

– Никогда!

– Не глупи, красавица, – упрекнул ее старший евнух. – Это всего лишь формальность. Правда, шесть раз в день тебе придется опускаться на колени и произносить молитву, а что у тебя на сердце, будешь знать лишь ты сама.

Катриона на минуту задумалась. В словах евнуха был смысл, и, без сомнения, так же рассуждала ее прабабка, поскольку не могла же она быть фавориткой султана и оставаться крещеной христианкой. В конце концов, важно было лишь одно – выжить, чтобы бежать.

– Что ж, хорошо. Я сделаю то, о чем ты просишь.

Сразу после обеда она прошла особое очистительное омовение и была приведена в женскую мечеть, располагавшуюся рядом с особняком визиря, где престарелый муэдзин задал ей какие-то вопросы и она, не задумываясь, на них ответила.

Ближе к вечеру Кэт была официально обращена в мусульманство, но не была посвящена в то, что, как только она вернулась в свои покои, визирь подписал бумаги, сделавшие ее второй женой. В соответствии с мусульманскими законами для этого не требовалось ни ее присутствие, ни даже согласие. Вполне достаточно было разрешения ее законного опекуна, каковым оказался Хаммид, за что и получил приличную сумму золотом.

Когда наступил вечер, Катриона с нетерпением ждала паланкин, в котором ее должны были отнести в лодку визиря. Путешествие по особняку и посещение мечети во второй половине дня обострило у невольницы тягу к свободе, но она пока что решила примириться со своим положением и прекратить сопротивление. Чтобы вернуться к мужу в Италию, ей необходимо было связаться с кем-нибудь из представителей их банка в Константинополе. Но заслужить эту привилегию можно только в том случае, если ей станут доверять, а значит, она сделает вид, что примирилась с судьбой.

Даже верной Сюзан она решила ничего не говорить. Эту тайну Катриона должна хранить до тех пор, пока ее мечты не обретут под собой реальную почву.

– Что-то ты очень серьезна сегодня, Инчили, – услышала она голос Хаммида и вздрогнула от неожиданности. – О чем думаешь, моя красавица? Женщине не к лицу серьезные мысли.

Она засмеялась.

– Ты и вправду застал меня врасплох, но, думаю, ход моих мыслей одобришь. Я решила, что ты прав. Не скажу, что понять это и принять было просто, но я постараюсь. В конце концов, не так уж все страшно. Возможно, со временем я и смогу полюбить своего господина. А ты как думаешь, Хаммид? Не знаешь, что за сюрприз приготовил для меня Чикала-заде?

Хаммиду едва удалось скрыть свой восторг, но ответил он, тщательно подбирая слова:

– Я могу попытаться несколько развеять твои тревоги, если позволишь. Вопрос в том, веришь ли ты мне?

– Конечно, верю.

– Существует весьма древняя форма расслабления и внушения – называется «гипноз». Я введу тебя в транс – состояние полусна-полубодрствования – и внушу определенные мысли. Когда очнешься, ты станешь лучше воспринимать свое положение. Бояться не надо: если ты не захочешь подчиниться моим внушениям, ничего не получится. Сила твоей воли будет тебе в этом случае наилучшей защитой.

– Я согласна, Хаммид, – сказала Катриона, – начинай.

Евнух снял с шеи золотую цепочку с небольшой бриллиантовой подвеской в виде слезы и стал медленно раскачивать перед ее глазами.

– Смотри на эту слезку, Инчили.

– Какая красивая! Переливается всеми цветами радуги.

Голос евнуха успокаивал, и Катриона почувствовала, как нежное тепло медленно обволакивает все ее тело.

– Смотри, смотри на эту слезку, и очень скоро тебе станет так хорошо, так спокойно.

Бриллиант продолжал раскачиваться, веки ее отяжелели, глаза закрывались, а тело стало совершенно невесомым.

– Ты спишь, Инчили?

– Да, Хаммид.

Евнух вытащил из складок своих одежд булавку и, подняв ей ногу, легонько кольнул в пятку. Катриона не проронила ни звука, не отдернула ногу, и евнух, удовлетворенно кивнув, взялся за дело.

– Ты действительно готова подчиниться Чикала-заде как своему хозяину и повелителю?

– Да, Хаммид, я буду стараться изо всех сил, чтобы удовлетворить его.

– Я рад, Инчили, и хочу, чтобы ты тоже была счастлива. Ты должна следовать только указаниям своего тела, красавица. Позволь своему чудесному телу возобладать над острым умом. Владыка Чикала-заде горячо любит тебя, восхищается тобой и жаждет твоей любви. Разве ты не хочешь доказать ему, что понимаешь это?

Пару секунд она колебалась, словно боролась со своими чувствами, но потом произнесла:

– Да, Хаммид, я покорюсь моему господину.

Евнух довольно улыбнулся.

– Благодарю тебя, дорогая. Я уверен, что вы оба будете очень счастливы, а заодно и я. И еще кое-что. Ты не должна говорить визирю о том, что сейчас происходило.

– Хорошо.

– Вот и замечательно! На счет «три» ты проснешься и будешь готова всю ночь услаждать своего господина. Один… два… три…

Катриона открыла глаза и воскликнула:

– Удивительно! Я спала, но слышала тебя совершенно ясно, а сейчас чувствую себя так, словно только что появилась на свет. Спасибо тебе, Хаммид.

Евнух с улыбкой заметил:

– И опять я должен похвалить тебя за выбор наряда. Ну что, ты готова идти к визирю?

– Да.

Катрионе нравилось носить роскошные одежды знатных дам, и каждый наряд она выбирала самым тщательным образом. Сегодня это был бледно-розовый шелк, прошитый серебряными нитями: кружевная блуза и жакет. Пояс и туфельки украшали серебряные полоски и бирюза. На запястьях нежно позванивали серебряные браслеты, в ушах красовались крупные серьги из резной ляпис-лазури.

Густую массу волос цвета меда Сюзан заплела в большую косу вместе с лазурными ленточками и ниткой мелкого жемчуга. Лицо ее закрывала розовая кисейная вуаль.

Катриона устроилась в паланкине поудобнее, но едва могла усидеть в предвкушении предстоящей прогулки. Носильщики быстро пронесли паланкин по коридорам гарема, пересекли сад и спустились к мраморному причалу, где стояла на якоре лодка визиря.

Впрочем, вряд ли это чудо, позолоченное и расписанное вдоль бортов красным лаком, можно так назвать. Весла через одно были покрыты бледно-голубой эмалью и серебром, а на веслах сидели рабы, все, как один, угольно-черные. Те из них, кому предстояло грести серебряными веслами, были одеты в голубые атласные шаровары с серебряным поясом, а те, что сидели на бледно-голубых, в серебристые шаровары с голубым поясом. Навес над лодкой был раскрашен в красный, золотой, голубой и серебряный цвета и опирался на четыре позолоченных стойки, которые покрывали резные изображения цветов и листьев. Занавеси были сшиты из алой и золотой кисеи, а палуба собрана из розового дерева. Под навесом, среди бессчетного количества подушек всех цветов и размеров, возлежал Чикала-заде в ожидании своей возлюбленной.

Хаммид заботливо помог Катрионе перебраться из паланкина в лодку. Удобно устроившись на подушках рядом с визирем, она подняла на него взгляд и негромко, стараясь придать голосу побольше страсти, произнесла:

– Добрый вечер, мой господин.

Улыбка озарила его лицо.

– Добрый вечер, Инчили.

Повернувшись к командиру гребцов, он кивнул, и лодка медленно отошла от причала, развернулась и двинулась к Черному морю. Солнце еще не опустилось за горизонт, и Катриона могла видеть поросшие летней зеленью холмы, которые поднимались из воды. Небо над ними поражало буйством красок на голубом фоне – розовая, золотая, лиловая, кораллово-красная и темно-пурпурная.

Катриона с таким наслаждением вдыхала свежий морской воздух, что визирь расхохотался.

– Только не говори, возлюбленная, что воздух за пределами моего сада пахнет лучше.

– Это запах свободы, мой повелитель.

Во взоре визиря отразилось беспокойство, но потом он негромко произнес:

– Не спеши так, моя прекрасная плененная голубка. Сегодня я изменил твой скромный статус. Моя жена, Латифа-султан, принцесса Оттоманской империи, дала мне свое разрешение взять себе еще жену, и ею станешь ты. – Глаза Катрионы расширились от удивления, и он, довольный, продолжил: – Я знаю, ты удивлена, как такое могло произойти. Согласно мусульманскому праву, нет необходимости ни в твоем согласии, ни в твоем присутствии. Ты больше не рабыня, моя драгоценная. Неужели ты не рада?

Явно довольный, он смотрел на нее в ожидании ответа.

Кровь бросилась Катрионе в лицо, удары сердца отдавались в ушах, но, приложив массу усилий, она сумела справиться со своими чувствами. Тихим голосом, настолько тихим, что визирю пришлось наклониться к ней, чтобы слышать, она смиренно произнесла:

– Для меня это огромная честь, мой господин.

Больше она не смогла произнести ни слова из страха выказать свои подлинные чувства, но и этого оказалось вполне достаточно. Он притянул ее в свои объятия и завладел губами, послушно открывшимися ему навстречу. Покрыв поцелуями обращенное к нему лицо, он двинулся вниз по стройной колонне ее шеи, направляясь к грудям. Охваченный страстным желанием, он так торопился добраться до ее тела, что порвал ее розовую кружевную блузку. Жадно прильнув губами сначала к одному соску, потом к другому, он умиротворенно вздохнул, довольный, что наконец-то полностью завоевал ее.

– Сегодня мы начинаем с чистого листа, моя драгоценная Инчили, – произнес он своим глубоким, но срывающимся от избытка чувств голосом. – Прошлое умерло, моя прекрасная жена. Теперь нас должно заботить только настоящее и будущее. Взгляни! На небе уже видна луна, а над ней – Венера, планета богини любви! Вскоре мы прибудем на остров Тысячи Цветов, и там, в беседке Звездного Света, проведем ночь блаженства.

Он с обожанием смотрел на нее, и крошечные золотые искры плясали в глубине его серо-голубых глаз.

Катриона не произнесла ни слова в ответ. Опять притянув его голову к своей груди, так чтобы он не мог видеть выражение ее лица, она с трудом подавила страстное желание завыть во весь голос. И как ее прабабке удалось прожить столько лет в этом диком мире? Итак, ее сделали женой, не спросив согласия и даже не потрудившись поставить в известность. Теперь понятно, почему Хаммид так настаивал на том, чтобы она как можно быстрее приняла ислам.

Он притворялся ее другом, убаюкивал ложным чувством безопасности, делая это с целью помочь своему господину. Ну что же, она сыграет в эту игру, но по своим правилам, так что Хаммид ни о чем не догадается. Она справится с ролью второй жены, обожающей супруга, и не позволит одолевавшей ее ярости вырваться наружу. Пусть думают, что смогли усмирить ее и укротить.

Лодка приближалась к причалу на острове, и до Катрионы донесся аромат цветов.

– Господин мой, – сказала она негромко, – мы почти прибыли, и я хотела бы привести в порядок свою одежду, чтобы рабы не увидели то, что им не полагается видеть.

Вздохнув, он поднял голову.

– Мне было так хорошо, возлюбленная.

– Вскоре мы окажемся на брачном ложе, мой господин, и вы сможете опять подремать на вашем любимом месте, – игриво пошутила Катриона.

– Вряд ли получится отдохнуть этой ночью, жена, – возразил он с такой страстью, что она поежилась.

Лодка с легким стуком ткнулась в причал, и гребцы выпрыгнули, чтобы покрепче ее привязать.

– Вы не нужны до утра, – сказал визирь их начальнику. – Присмотрите, чтобы рабов получше устроили, но цепи не снимайте, иначе слишком велико будет искушение бежать. – Склонившись, он протянул руку Катрионе и помог выбраться из лодки. – Сожалею, но нам придется пройтись пешком, любовь моя, но я не хотел в такую ночь тащить с собой еще и кучу рабов с паланкином.

– Мой господин забывает, что перед ним не изнеженная восточная красавица. В моей стране женщины не только ходят пешком, но и ездят верхом. Веди меня, и я последую за тобой.

Они стали подниматься вверх по ступеням, выбитым в скале, и Катрионе остров показался просто высоким утесом. Однако она была приятно удивлена, обнаружив на плоской вершине прекрасный, заботливо возделанный сад, в центре которого красовалась мраморная беседка. Луна светила так ярко, что можно было различить даже некоторые цветы. Катриона узнала дамасские розы и бальзамины, бугенвиллеи, золотые шары, лилии, сладкие ночные фиалки и благоухающий табак. Росли здесь и деревья, ветви которых сгибались под тяжестью созревших груш и персиков, а вокруг небольших журчащих фонтанов стояли кипарисы, сосны и другие декоративные деревья.

– Как все здесь изысканно, – с восторгом произнесла Катриона. – Никогда еще не видела таких чудесных садов.

– Сам разбивал, – гордо похвастался паша.

Она искренне удивилась – надо же: визирь… и сад. С такой стороны она его еще не знала.

– Подобно моему повелителю султану я обучался ремеслу.

И, взяв за руку, он повел Катриону по дорожке, усыпанной белым гравием, к овальному пруду, в котором отражался лунный свет, потом по небольшому решетчатому мосту к беседке из желтоватого мрамора с небольшим портиком с колоннами. Дверь, обитая латунными гвоздями, была открыта, и, оказавшись внутри, Катриона замерла в восхищении.

Стена напротив входа представляла собой ряд окон, стекла в которых удерживались свинцовыми переплетами. Через них был хорошо виден пруд, простирающийся за ним парк и залитое лунным светом море. Пол беседки покрывал громадный ковер, сплетенный из красных, зеленых, золотых и разных оттенков голубого нитей. На стене справа висел шелковый гобелен с изображением персидского сада. В стене слева имелась дверь, а рядом с ней – еще один гобелен: на этом влюбленная пара сидела в саду. В одном углу в окружении множества подушек стоял низкий круглый бронзовый стол. С расписного потолка свисали золотые и серебряные светильники, в которых горело ароматизированное масло.

Но самым впечатляющим предметом здесь была громадная квадратная кровать, установленная в центре на покрытом ковром возвышении. У нее не было ни спинок, ни занавесей: просто ложе с шелковыми простынями и пуховым одеялом. На том же возвышении рядом с кроватью стояли невысокие маленькие столики черного дерева, инкрустированные цветной мозаикой и перламутром, и на них стояли графины с золотистой жидкостью и чаши с фруктами, маслинами и засахаренным миндалем.

Бесшумно приблизившись сзади, визирь обнял ее, обхватив ладонью грудь, и потер большим пальцем сосок.

– Тебе нравится здесь, возлюбленная?

– Все это просто восхитительно! – совершенно искренне ответила Катриона.

– Взгляни лучше вон туда.

Он жестом указал на потолок над кроватью, и, подняв взгляд, она увидела, что потолочные балки поддерживают стеклянный купол, сквозь который открывался великолепный вид на усыпанное звездами небо.

От увиденного у нее даже дыхание перехватило.

– Даже представить не могла, что такое существует. Как это сделано?

– Зачем забивать такими сложностями твою милую головку?

Он развернул ее к себе лицом и поцеловал в кончик носа. Катриона разозлилась, но все же сумела не выказать обиду и прижалась к нему, приглашая к поцелую. Он легонько коснулся ее полуоткрытых губ своими и предложил:

– Давай ляжем в постель, моя возлюбленная.

– Позвольте помочь вам, мой господин?

Катриона обошла визиря сзади и сняла с его плеч безрукавный халат из красной парчи, расшитый золотом. Под ним оказалась шелковая рубашка, вышитая золотом и серебром, голубые шаровары с серебряной каймой, затянутые поясом, украшенным драгоценными камнями. Довершали наряд короткие сапоги красной кожи. Она медленно один за другим сняла с него все предметы одежды, погладив при этом широкую, покрытую густой порослью грудь. Ни у кого из ее мужчин не было подобной растительности, и это ее просто очаровывало.

Обнаженный, он распростерся на постели и потребовал:

– А теперь разденься ты – только медленно и грациозно.

Изумрудные глаза послали ему многообещающий взгляд, и он почувствовал, как шевельнулась его мужская плоть. Она неспешно повела плечами, и ее короткий жакет оказался на полу. Пальцы ее прошлись по розовой блузе из кисеи, расстегивая мелкие жемчужины-пуговицы, но вдруг остановились, словно она передумала. В следующее мгновение Кэт развязала и отбросила пояс, а затем сняла мягкие туфли. Улыбка восторга осветила лицо паши, когда, повернувшись к нему спиной, она сняла блузу. Она слышала, как тяжело он дышит. Развязав поясок, стягивавший ее шелковые шальвары, она позволила им соскользнуть на ковер и, переступив через них, повернулась к нему лицом.

Окинув ее взглядом, он сглотнул и велел:

– Возьми вот тот графин, Инчили, и налей нам по бокалу.

Она подошла к столику и, взяв графин, Кэт почувствовала запах дорогого вина. Удивленная, проговорила:

– Я думала, что такие напитки мусульманам запрещены.

– Если султан употребляет вино, то это разрешено и всем его подданным, а поэтам позволено его воспевать. Вообще-то я придерживаюсь указаний Корана: никогда не пью сам и не позволяю домашним, – но сегодняшняя ночь, возлюбленная, особенная, поэтому не будет большого греха, если мы выпьем по глотку этого сладкого кипрского вина.

Визирь поднял свой бокал и провозгласил:

– За тебя, Инчили. Хоть в моем доме ты будешь второй, зато в моем сердце – первой.

Не отрывая от нее взгляда, он выпил, и Катриона поняла, что тоже должна что-то сказать в ответ на его слова.

– За тебя, мой господин, – подняв свой бокал, заговорила она негромко. – Пока Аллаху угодно видеть меня вашей женой, я буду стараться услаждать вас и во всем угождать.

– Тебе вовсе не нужно называть меня «мой господин», когда мы наедине, возлюбленная. Зови меня Чикой или мужем. Да, лучше мужем! Произнеси это, Инчили! Скажи «муж»! Я хочу это услышать.

«Прости меня, Ботвелл», – сказала она про себя и, глядя прямо в глаза Чикала-заде, произнесла:

– Муж мой!

Глаза визиря полыхнули огнем, и она почувствовала, как по всему телу разливается тепло. Он улыбнулся ей.

– Ты что-то чувствуешь, не правда ли? Не пугайся: Хаммид добавил в вино что-то такое, благодаря чему мы сможем растянуть удовольствие. Этой ночью мы будем любить друг друга снова и снова.

Она вздрогнула, ужаснувшись тому, что стояло за этими словами. Затем он велел ей опуститься перед ним на колени, а когда она повиновалась, положил руки ей на голову, ухватил за волосы и, чуть надавив, потребовал:

– Вкуси меня, моя сладкая, как я вкушал и еще вкушу тебя.

Сердце ее забилось как барабан, когда перед ней появилась подрагивающая мужская плоть, выступавшая из густой поросли жестких черных волос.

– Повинуйся мне! – резко прозвучал его голос.

Дрожащей рукой она обхватила его мужское достоинство, лизнула кончик, а потом, поняв, что другого выхода у нее нет, обхватила его горячими губами и стала сосать.

– Аллах! О Аллах! – зарычал он от восторга.

Через несколько минут он поднял ее и опрокинул на постель. Его губы тут же завладели ее ртом, и по мере того как все более страстными становились поцелуи, Катриона чувствовала, как все ее тело будто охватывает пламя. Его прикосновения так возбудили ее, что она потеряла всякий контроль, стала извиваться под ним, как сумасшедшая, издавая дикие крики и стоны. Его длинные опытные пальцы искусно ласкали ее лоно, разжигая желание, и она молила его усилить ласки, выгибалась всем телом, помогая ему добраться до самых заветных уголков, чтобы открыть ей еще неизведанные удовольствия. Хаммид постарался на славу – и внушением, и снадобьем, добавленным в вино, – довел ее до неистовства.

– Ты подобен быку, муж мой! Мощному черному быку! – выдохнула Кэт.

Серо-голубые глаза сверкнули в ответ:

– А ты, возлюбленная, подобна подруге быка – нежной золотой телочке. Встань скорее на колени, обопрись на локти, и я буду любить тебя, как бык любит телочку.

Он быстро повернул ее на живот, поставил в кровати на колени, оседлал и тут же испустил вздох наслаждения: Инчили ждала его, жаркое и влажное тепло обволокло его, свисавшие груди затрепетали под ласками его рук. Она задыхалась от восторга, пока он скакал на ней, издавая гортанные крики, и она тоже кричала от волн наслаждения, накатывавшихся одна за другой. Этому, казалось, не будет конца. Совершенно неистощимый, он вонзался в нее все глубже и глубже, снова и снова, пока сознание не покинуло ее.

Когда Катриона очнулась, он перевернул ее на спину и с тревогой посмотрел в лицо. Она подняла тонкую руку, нежно погладила его по щеке и слабым голосом сказала:

– Все хорошо… Чика.

И тут же почувствовала, как он опять разводит ей ноги. Над ними медленно скользила луна, оставляя после себя бездонное черное небо.

Глава 52

Френсис Стюарт-Хепберн, добравшись до Авеллино, обнаружил, что разбойники, наводившие ужас на всю округу, исчезли так же внезапно, как и появились. Единственными удручающими следами их пребывания остались сожженные дотла фермы, свежие могилы и запуганные женщины и дети.

Несколько дней Ботвелл со своими людьми прочесывал всю округу. Никого не обнаружив, они вернулись на виллу «Золотая рыбка», но их встретил опустевший дом и шесть свежих могил в саду.

К счастью, рассудок графу сохранил старший садовник Карло, ожидавший его возвращения.

– Паоло, Мария и девушки-служанки, – сказал он, кивнув на могилы. – Маленькая Мэй живет у меня. Синьора графиня и Сюзан были похищены. Пойдемте, милорд, девушка сможет рассказать вам больше. Она была в доме, но ей удалось спрятаться и спастись. Я не знаю подробностей, она почти ничего не говорит с тех пор, как прибежала к нам три недели назад, но вам, думаю, все расскажет.

Увидев вошедших, Мэй, всхлипывая, бросилась в объятия Конелла.

– Это было ужасно! Пираты увели хозяйку и Сюзан.

Конелл взял девушку за плечи и слегка встряхнул.

– Успокойся и подробно расскажи нам, что произошло.

Глотая слезы, девочка постепенно успокоилась и заговорила:

– Когда вы уехали, утром, на рассвете, нас разбудили ужасные вопли. Миледи стояла у окна. Когда мы подбежали и выглянули наружу, то увидели, что в саду полно турецких пиратов! Паоло был уже убит: они отрубили ему голову, когда он собирал зелень к завтраку. Марию и девушек они… они… а потом перерезали горло…

Она опять заплакала, и Ботвелл погладил ее по голове.

– Не надо, девочка, понятно и так, что произошло. Расскажи лучше, как ты спаслась, что знаешь о судьбе моей жены и своей сестры.

Две крупных слезы скатились по щекам девушки, но она справилась с собой и продолжила рассказ:

– Миледи велела нам обеим спрятаться в сундук с бельем, но Сюзан отказалась, заявив, что ей нечего бояться, мол, она уже не девственница. Но это была неправда, милорд, я точно знаю.

Не в силах справиться со своими чувствами, Мэй опять расплакалась.

Мужчины дали ей несколько минут, чтобы успокоиться, потом Ботвелл негромко попросил:

– Продолжай, девочка. Это очень важно.

– Они спрятали меня в сундук и велели сидеть тихо до тех пор, пока все не успокоится, а потом бежать к Карло и оставаться там до вашего возвращения. Уже из сундука я услышала, как дверь в спальню выбили и в комнату вломились пираты, но ни миледи, ни Сюзан они не тронули, только увели с собой.

– Они говорили еще о чем-нибудь? – спросил Конелл.

Девушка задумалась на минуту, потом ее лицо посветлело.

– Да! Их капитан очень вежливо обращался с миледи. Он сказал, что его зовут… что-то вроде Каротин. Еще он сказал, что у него приказ доставить миледи к великому визирю, Чика-как-то-там-паше.

– Святая Мария! – воскликнул Карло.

Он ничего не понял из рассказа девушки, поскольку она говорила на своем языке, но разобрал имена, которые она произнесла.

– Хайр-ад-дин, милорд, – возбужденно произнес Карло. – Капитан Хайр-ад-дин – тезка, а некоторые говорят, что даже внук великого капитан-паши, служившего Сулейману Великолепному! Сейчас этот пират служит лично Чикала-заде, великому визирю Оттоманской империи.

– Но зачем какому-то проклятому турку понадобилась моя жена?

Карло почувствовал себя неловко, ведь тех, кто сообщает плохие новости, не любят, и тем не менее лорд должен знать правду.

– Чикала-заде-паша турок наполовину. Его отец – граф ди Чикала, милорд. Он также приходится старшим братом графине ди Ликоза.

– Я своими руками убью эту суку, – жестко проговорил Ботвелл.

– Если только я не доберусь до нее раньше, – негромко добавил Конелл.

Не сговариваясь, они вышли из дома садовника, сели на своих лошадей и поскакали к дому графа ди Ликозы.

Если в окрестностях виллы «Золотая рыбка» царила тишина, то вилла «Дель Маре» и вовсе пугала безмолвием. Ботвелл поначалу было решил, что здесь вообще никого нет, но когда они въехали во двор, то навстречу им вышел слуга, чтобы принять их лошадей, а потом и другой, чтобы проводить к Альфредо ди Ликозе.

– Я хочу видеть Анжелу, – без предисловий заявил Ботвелл.

– Вы опоздали, друг мой. Она арестована инквизицией. Завтра днем ее сожгут на костре на рыночной площади Неаполя.

– Вы навещали ее? С ней еще можно поговорить? Вы знаете, где она находится? Она отправила мою жену в рабство, в гарем своего брата! Я должен поговорить с ней, прежде чем она умрет!

– Так вот в чем дело, – вздохнул Альфредо ди Ликоза. – Ее слуга, Барто, был схвачен, когда подавал сигнал турецким пиратам. Он сослался на ее приказание, а кроме того, обвинил ее в колдовстве, заявив, что она завладела его душой, и он не мог ничего поделать. Естественно, инквизиция прослышала про это, и за ней пришли. Они будто ждали чего-то подобного, поскольку Анжела никогда не скрывала своего презрения к церкви. В нее словно бес вселился! Она даже не пыталась хоть как-то защитить себя. По-моему, ей просто было все равно. Они не стали тратить время на пытки и сразу приговорили ее к костру, но ее, похоже, это абсолютно не тронуло.

– Где они содержат ее, Альфредо?

– В тюрьме инквизиции в Неаполе. Я пойду с вами, и давайте захватим еще епископа Паскуале, он поможет получить необходимое разрешение.

Ботвелл кивнул.

– Скажите мне, Альфредо, есть ли что-нибудь такое, чего Анжела боится? Мне нужно заставить ее говорить.

– Змеи, – усмехнулся граф. – Анжела смертельно боится змей.

Ботвелл взглянул на Конелла:

– Давай к садовнику.

Тот согласно кивнул.

– Как только я раздобуду этих тварей, буду ждать вас у перекрестка Сан-Дженаро по дороге в Неаполь.

Конелл тронулся в путь, а Ботвелл – повернулся к графу:

– Прости меня, Альфредо, я не хочу усугублять твое горе: ведь ты любишь Анжелу, – но я хочу вернуть свою жену. Если для этого надо побывать на небесах или в аду, я готов.

– Вы никогда не увидите ее, Франциско. Если Анжела отправила Катарину к Чикала-заде-паше, считайте, что ваша жена пропала. Даже если вам когда-нибудь удастся добраться до Стамбула, она будет либо уже обесчещена, либо мертва. Примиритесь со своей потерей и примите ее, как я принял свою.

– Никогда! Ты думаешь, из-за того, что ее принудят с кем-то жить, я откажусь от нее? Ни за что! Я приложу все силы, чтобы вернуть ее!

Граф ди Ликоза лишь грустно покачал головой, но, как и обещал, все же отправился вместе с Ботвеллом в Неаполь. Прежде всего они побывали у епископа Паскуале, который, выслушав их рассказ, сменил свое духовное одеяние на одежду для верховой езды и присоединился к ним.

Конелл уже поджидал их у перекрестка Сан-Дженаро с притороченной к седлу небольшой плетеной корзинкой. День уже клонился к вечеру, когда они достигли города. Если бы с ними не было епископа, они никогда не получили бы разрешения на свидание с заключенной. Все окна мрачной крепости были забраны решетками, а вход освещали дымящие смоляные факелы.

Уверенно подъехав к воротам, епископ потребовал немедленно впустить их и вызвать коменданта тюрьмы. Их впустили внутрь. Конелл отвязал от седла свою корзинку и тоже последовал за охранниками. В нос им ударила ужасающая вонь тухлых объедков, немытых тел и человеческих испражнений. Время от времени до их слуха доносились слабые стоны.

– О господи! – прошептал Конелл. – Мы, похоже, попали в преддверие ада!

Граф послал ему предупреждающий взгляд, а сопровождающие провели их по витым лестницам в кабинет коменданта, епископа Гвидо Массини.

– Мне приходилось слышать о вас, милорд, – обратился он к Ботвеллу. – В вашей стране ходили всякие разговоры о колдовстве… а вы, насколько я понимаю, еретик.

– Нет, Гвидо, – возразил епископ Паскуале. – Лорд Ботвелл осознал все ошибки своего поведения и вернулся в лоно святой церкви, женился, и его супруга самая добродетельная и преданная женщина. Они вдвоем регулярно посещают мессу и вносят чрезвычайно щедрые пожертвования.

– Весьма рад это слышать. Так чем я могу вам помочь, милорд?

– Здесь содержится заключенная Анжела ди Ликоза, и нам нужно с ней поговорить. Она организовала похищение жены лорда Ботвелла турецкими пиратами. До того как ее казнят, мы должны узнать, какие указания она им дала.

– Нет конца злодеяниям этой женщины! – в гневе бросил епископ Массини. – Да, конечно, вы можете поговорить с ней, но даже если она вам что-нибудь скажет, почти нет надежды вырвать вашу жену из рук неверных.

– Но я должен! Слышите? Должен! – воскликнул граф, и епископ со вздохом сказал:

– Я выпишу пропуск.

– И для капитана моей стражи.

Епископ перевел взгляд с расстроенного лица графа на угрюмое лицо Конелла, потом на корзинку:

– Что это у вас там? Впрочем, нет, я не хочу ничего знать. Если удастся что-нибудь узнать, на обратном пути заходите, и мы поговорим за бокалом вина.

Потом он повернулся к остальным:

– Можете подождать их здесь, если не хотите присоединиться.

Френсис взглянул на Альфредо ди Ликозу, но тот покачал головой.

– Я уже с ней попрощался и больше видеть ее не хочу.

Ботвелл и Конелл последовали за стражником, который повел их вверх по лестнице.

– Муж позаботился, и она сидит в довольно приличной камере, – попытался тот завязать разговор. – Обычно ведьмы сидят внизу, с крысами.

– Мы должны поговорить с ней наедине, – холодно отреагировал Ботвелл. – Вы останетесь снаружи и, что бы ни услышали, не входите, пока мы вас не позовем.

– Конечно.

Наконец стражник остановился, отыскал нужный ключ и, открыв дверь, впустил их в камеру. Анжела ди Ликоза стояла спиной к ним и смотрела в зарешеченное окно.

– Если вы очередной священник, то пойдите прочь!

Поскольку ей никто не ответил, она обернулась и увидела вошедших.

– Франциско, милый! Стало быть, Бог существует!

Но взгляд Ботвелла был так холоден, что радость в ее глазах тут же померкла.

– Я пришел сюда лишь потому, что питаю надежду, что даже ты захочешь очистить свою совесть перед смертью и сказать, какую участь уготовила моей жене.

Анжела удивленно вскинула свои черные глаза и истерически расхохоталась. Стражник из коридора, услышав этот хохот, в недоумении пожал плечами, а заключенная вытерла выступившие слезы и пот с лица рукавом тюремного халата и с издевкой спросила:

– В самом деле, Франциско? Нет, ты просто невероятен! Да, я устроила похищение твоей жены, но Бог, видимо, на ее стороне, раз этого идиота, моего слугу, схватили. Итак, завтра я умру, увы… Что ж, я не смогла заполучить тебя, но не получит и она! – Она усмехнулась и добавила: – Но и это еще не все!

– Спрашиваю в последний раз: что ты придумала для нее?

Она медленно покачала головой, и тут Френсис не выдержал: схватил ее за волосы, намотал их себе на запястье и жестоко притянул к себе.

– Я не могу тратить время на тебя. Где моя жена?

Черные глаза сверкнули злобой, однако она не произнесла ни слова. Тогда Ботвелл сорвал с нее тюремный халат и грубо толкнул ее на топчан с соломенным матрацем, и, еще не поняв его намерений, она оказалась распятой и привязанной за руки и за ноги к ножкам топчана.

– Эй, охрана! – завизжала заключенная.

– Никто не придет, не старайся! А у меня есть разрешение коменданта добыть нужную информацию любым способом. Итак, что ты задумала?

Она с минуту холодно смотрела на него, а потом, подняв голову, плюнула в лицо. Ботвелл кивнул Конеллу, и тот приоткрыл плетеную корзинку, вынул короткую толстую зеленую змею и протянул графу. Тот обвил рептилию вокруг руки, удерживая за голову, и погладил. Та высунула раздвоенный язык и зашипела. С усмешкой Ботвелл опустил руку и поднес к соломенному матрацу, между раздвинутыми ногами Анжелы.

Графиня ди Ликоза пронзительно завизжала.

– Франциско! Умоляю! Забери ее! Забери!

– Итак, что ты сделала с моей женой?

Она металась, пытаясь вырваться из пут, в черных глазах полыхал звериный ужас, на губах выступила пена. А змея тем временем развернулась в струнку и медленно поползла к ее промежности. Анжела завопила, но так ничего и не сказала.

– Ее притягивает тепло и влажность твоего чрева, где уже побывало много таких, как она. Как только она удобно устроится внутри тебя и свернется в клубок, я достану из корзинки еще одну, и еще, и еще… пока твой живот не станет змеиным гнездом. Ты уже чувствуешь их внутри себя, Анжела? Восхитительные ощущения, не правда ли, дорогая?

Жесткий взор графа не отрывался от корчившейся на тюремном топчане женщины. На краткий миг изумление от его жестокости пересилило ее страх, но затем и он вернулся, превратившись в панический ужас, так что графиня не могла сделать и вдоха. В один момент воздух все же попал в ее легкие, и она выкрикнула:

– Она… у брата! Возьми змею! Все расскажу! Только забери ее!

Ботвелл брезгливо подхватил с матраца мерзкую рептилию и швырнул в корзину.

– Так говори же, сука, или я вывалю на тебя всю корзину!

– Я отослала твою драгоценную супругу своему брату Чикала-заде, великому визирю султана. Он всем известный ценитель женской красоты и, как говорят, великолепный любовник. Она уже скоро будет там. Старший евнух отправит ее в баню, потом, раздетую донага, осмотрит. Если она получит его одобрение – а я уверена, что так и будет, – то в ту же ночь брат насладится ее телом.

– Ну, ты и дрянь! – прорычал Ботвелл.

Анжела ди Ликоза рассмеялась.

– Ты никогда больше не увидишь ее! Она потеряна для тебя навсегда! Вскоре она будет лежать под моим братом и стонать от вожделения. – Голос ее понизился до интимного шепота. – Он научит ее ублажать его самыми изысканными способами. Тебе же не останется ничего иного, кроме как вспоминать о ней, зная при этом, что ею наслаждается другой мужчина! – Тон Анжелы приобрел бархатистые ноты, и она продолжила почти ласково: – Подумай об этом, Франциско. Только представь: копна ее волос разбросана по подушке, длинные ноги широко разведены в стороны, все естество готово принять восставший орган повелителя. Она будет молить его о милости. Как и сотня таких же красоток, она будет изо всех сил бороться за его внимание.

Ботвелл был так поражен услышанным, что не смог больше ни мгновения находиться рядом с этим чудовищем в женском облике. Рывком распахнув дверь, он вышел наружу, а Конелл медленно подошел к осужденной на смерть женщине и несколько мгновений молча смотрел на нее. Анжелу охватил страх: в его взгляде не было ни интереса, ни вожделения – вообще никаких чувств.

– Ты исчадие ада, – наконец произнес он едва слышно. – Но не думай, что ты выиграла. Мы во что бы то ни стало вернем ее. Не для того я присматривал за ней с детства, чтобы жизнь ее закончилась таким образом.

Он наклонился и разрезал связывавшие ей руки и ноги путы. Но прежде чем она сообразила, что он задумал, содержимое корзины оказалось у нее на коленях.

Камеру он покинул с улыбкой, больше похожей на волчий оскал, и, услышав дикие вопли за спиной, приказал стражнику:

– Закрой камеру и не открывай до утра.

Конелл Мор-Лесли не был ничуть удивлен, когда на следующий день услышал, что ночью за душой графини Анжелы ди Ликоза пришел дьявол, а в память о своем посещении оставил ее мертвое тело и клубок змей. Толпа, собравшаяся на рыночной площади в ожидании, как ее заживо сожгут на костре, была разочарована: к столбу было привязано и сожжено уже мертвое тело.

Глава 53

Конелл Мор-Лесли позволил графу Ботвеллу предаваться своему горю целые сутки, потом потащил в турецкие бани, где два дюжих банщика отмыли пьяного графа дочиста и привели в чувство, а затем, уже в парной очистили все поры его тела и дали выход вместе с потом остаткам алкоголя. Закончив все процедуры, его окатили теплой ароматной водой и позволили поспать на подогреваемом мраморном блоке в предбаннике. Через час его разбудили, напоили крепким турецким кофе, и его вырвало всем, что еще оставалось в желудке, а затем препроводили в другое отделение бани, где побрили и еще раз обмыли. Наконец, он – чистый и трезвый – был облачен в собственные одежды, которые Конелл захватил с собой. Все его старые вещи были сожжены. Банщикам хорошо заплатили, и те с поклонами препроводили графа на улицу, где его уже ждал верный капитан.

После всех этих процедур Ботвелл так ослаб, что едва смог подняться в седло, когда ему это удалось, принялся осыпать Конелла последними словами, но тот лишь усмехнулся и просто сказал:

– Я тут неподалеку нашел таверну, хозяин которой, англичанин, умеет мастерски готовить говядину.

Он поехал вперед, прокладывая графу путь на улицу Роза-Англо. Стол в отдельном кабинете уже поджидал их. Хозяин таверны, уроженец севера Англии, лично подал им полупрожаренный бифштекс с кровью и по внушительному куску йоркширского пудинга. На столе стояла также глиняная миска с артишоками в масле и уксусе, небольшой бочонок свежего масла и лежал горячий хлеб с хрустящей корочкой. В нескольких графинах, наполненных доверху, пенился коричневый эль, при виде которого брови Ботвелла полезли на лоб.

Хозяин таверны усмехнулся, сверкнув крепкими зубами:

– Да, милорд! Это настоящий октябрьский эль! Я варю его сам и разливаю по бочкам, что весьма непросто в этих местах!

Ботвелл сел за стол, и хотя не был особо голоден, запах жареной говядины произвел на него магическое действие, и он потянулся за солонкой. Спустя полчаса, откинувшись на спинку кресла, сытый и довольный, граф сказал:

– Спасибо тебе, Конелл.

Капитан охраны усмехнулся и кивнул.

– Я позволил себе обратиться к мистеру Кира. Он, вероятно, уже ждет нас, милорд. Отделение их банка есть в Неаполе.

– Он готов нам помочь?

– Возможно, милорд.

Ботвелл поднялся из-за стола и протянул владельцу таверны монету.

– Благодарю вас, сэр, – пробормотал тот, несколько опешив, когда увидел какую. – В любое время буду рад и сочту за честь обслужить пограничного лорда!

Но Ботвелл уже был в седле и направлял коня в сторону еврейского квартала, где жила семья Пьетро Кира. Конелл смотрел на графа с улыбкой, довольный, что сумел вывести его из состояния самобичевания. Когда они оказались в доме банкира, их тут же проводили в самую лучшую гостиную, и слуги поспешили принести вино и бисквиты.

Вскоре из глубины дома появился и сам Пьетро Кира, элегантный господин, облаченный в длинную темную мантию, отороченную мехом, с крупной золотой цепью на шее.

– Мне крайне жаль встречаться с вами, милорд, в таких обстоятельствах, – сказал хозяин дома, пожимая руку лорду Ботвеллу. – Давайте присядем, и вы расскажете мне все, что знаете.

Граф повторил то, что узнал от юной Мэй и самой Анжелы ди Ликоза.

– Да, – кивнул банкир, – нам известно то же, что и вам, и хорошо, что наши данные совпадают. Мы уже отправили сообщение главе нашего клана в Стамбул. Не бойтесь за свою жену, милорд: там есть наши друзья, и когда придет время, мы с ней свяжемся. Дама она отважная и находчивая.

– Я отправлюсь в Стамбул при первой же возможности, синьор Кира.

– Разумеется, милорд, но не сейчас. Сначала мы должны получить подтверждение, что графиня благополучно прибыла туда, ей ничто не угрожает, и с ней установили контакт наши люди. Если вы объявитесь в столице султана сейчас и потребуете вернуть жену, это может кончиться чрезвычайно печально и для вас и, возможно, даже для нее. – Банкир вздохнул. – Султан Мухаммед – человек весьма неуравновешенный: то выказывает себя большим любезником, то проявляет невероятную жестокость. Он очень любит своего визиря. Если Чикала-заде-паше пришлась по нраву ваша супруга, а вы появитесь с требованием вернуть ее, то быстро можете стать покойником, милорд. Давайте двигаться медленно и осторожно. Графиня сейчас в полной безопасности. Чикала-заде-паше нет смысла причинять ей вред.

– Но как я смогу вызволить ее, синьор Пьетро? Как?

– Когда мы узнаем, как следует оценивать ситуацию с вашей женой, милорд, тогда и начнем предпринимать какие-то меры. Возможно, пойдет речь о выкупе, но мне кажется, придется похитить ее. А пока, милорд, возвращайтесь, пожалуйста, к себе на виллу и ждите от меня известий. Кстати, я думаю, вы должны знать, что все деньги вашей жены в вашем полном распоряжении. Перед тем как отправиться сюда, в Неаполь, она оставила распоряжение банковскому дому, на случай если с ней что-то произойдет, что наследником всего ее состояния становитесь вы и ваши дети.

Ботвелл выглядел явно огорченным.

– Я не могу взять из ее средств ни пенни.

Конелл негромко возразил:

– Но чтобы содержать виллу, нужны средства, милорд. Почему бы вам просто не отсылать все счета синьору Кира? Он будет вести строгую бухгалтерию. Я знаю, что вы никогда сами не воспользуетесь ее средствами, только вряд ли и она обрадуется, когда вернется домой, если вы умрете от голода.

Ботвелл печально кивнул с отсутствующим видом.

– Поступай как считаешь нужным, Конелл, доверяю это тебе.

Конелл опять повернулся к банкиру.

– Ваши посланники быстрее наших, синьор Кира. Не будете ли вы так любезны известить молодого графа Гленкирка, что детей пока не надо отправлять к миледи? Она просила об этом, но сейчас, разумеется, не время.

– Мы позаботимся об этом, капитан, – кивнул Пьетро, раздумывая в этот момент о том, какое сообщение следует послать своему дяде в Оттоманскую империю.

Стамбул был родиной всего семейства Кира. Некогда небольшой купеческой еврейской семье удалось, благодаря основательнице рода Эстер Кира, подняться и стать одними из самых влиятельных банкиров во всей Европе и Азии.

Родилась Эстер Кира в 1490 году, а в возрасте шести лет осиротела. Ее вместе с младшим братом Иосифом взяла семья старшего брата их отца. В двенадцать лет Эстер уже ходила по домам с товарами, поставляя редкие вещицы женщинам в гаремах богачей, в шестнадцать ей уже позволялось бывать в султанском гареме. А в двадцать ей наконец-то чрезвычайно повезло: судьба свела ее с Сирой Хафиз, матерью Сулеймана Великолепного, и девушка пришлась той по душе. В результате в 1520 году, когда султан Сулейман занял трон, Эстер Кира и ее семья были навечно освобождены от всех налогов за услуги, оказанные престолу. Никто, в том числе и семья Эстер, так никогда и не узнал, в чем заключались эти услуги, но оспаривать волю султана никому и в голову не приходило.

Учитывая ценность Эстер, ее дядюшка проявил предусмотрительность и выдал замуж за своего младшего сына. А когда умер старший бездетный сын, то все огромное банковское дело унаследовали сыновья Эстер. И это было вполне справедливо, поскольку именно ее усилия обеспечили процветание дела и усиление влияния рода Кира.

Ну а поскольку Эстер была фавориткой матери Сулеймана, то в том же статусе ее воспринимала и любимая жена султана, Хюррем-кадин, что позволило ей подружиться с фавориткой султана Селима II Нур-у-Бану и фавориткой Мурада III Сафийе. Сафийе же стала матерью нынешнего султана. Эстер Кира было уже сто восемь лет, причем она не выказывала никаких признаков угасания, и самым большим наслаждением для нее оставалась хорошая интрига. Наступившие времена, как она часто жаловалась, какие-то уж очень скучные, не то что прежние.

Ныне же главой банковского дома Кира был пятидесятитрехлетний внук Эстер – Эли, сын ее старшего сына Соломона, недавно умершего на девятом десятке лет. Эли Кира в высшей степени смутила просьба его двоюродного брата Пьетро, поскольку ему, никогда ни в малейшей мере не преступавшему закона, предлагали совершить преступление: похитить женщину из гарема высшего чиновника Оттоманской империи. Следуя, однако, правилам, которым привык подчиняться с детства, он немедленно отправился проконсультироваться с бабкой.

Ее некогда блестящие, черные как смоль волосы стали теперь белоснежными, но похожие на ягоды черной смородины глаза не потеряли своей живости. Если бы Сира Хафиз, прабабка Катрионы, была жива, то сразу узнала бы свою старинную подругу.

– Мне надо, – сказала она своему озабоченному внуку, – нанести визит Латифе-султан. Если эта женщина, супруга Ботвелла, действительно в гареме Чикала-заде-паши, принцесса должна об этом знать. Но если красотка хоть в чем-то похожа на Чиру, да смилуется Яхве над бедным визирем!

Она расхохоталась, и банкир тут же усомнился в правильности своего поступка, но он был человеком чести и считал, что его семья обязана процветанием Эстер.

Латифа-султан обрадовалась, когда ей доложили о визите Эстер Кира.

– Давненько вы у нас не были! – посетовала супруга паши, распорядившись устроить старушку как можно удобнее и приказав служанке принести сладкого шербета и палочки липкой пастилы, до которой та была великой охотницей.

– О, я уже по другую сторону времени, дитя мое, – вздохнула Эстер Кира, – и теперь не часто выхожу из дому, чтобы встретиться с друзьями: силы не те.

Латифа-султан склонила голову.

– Вы знаете, как я рада вам, но все же не думаю, что вы решили рискнуть своим здоровьем ради обычного визита вежливости.

Пожилая дама кивнула и без обиняков заявила:

– Ты права. Меня интересует женщина, которая недавно попала в гарем твоего мужа.

– Да таких много, Эстер. Гарем пополняется каждую неделю.

– Не стоит лукавить, дитя мое, я давно живу на свете. Ты отлично знаешь, о ком идет речь.

– Инчили, – негромко произнесла Латифа. – Я совершенно уверена, что вы имеете в виду ее.

– Что вы знаете о ней, дорогая?

– Весьма немногое, Эстер. Ее прислала моему господину его сестра, и он от подарка без ума. – Немного помолчав, Латифа добавила: – Это еще не стало всеобщим достоянием, но Чикала-заде – с моего позволения, разумеется, – взял Инчили своей второй женой.

Эстер Кира глубоко вздохнула.

– Да, теперь я уверена, что это та самая женщина, которую я имела в виду. Вы познакомите меня с ней, Латифа-султан?

– Но кто она такая, Эстер? И как вы узнали о ней?

Поскольку никто их не слышал, старая дама решилась довериться принцессе, ибо нуждалась в ее помощи.

– Это знатная дама, аристократка, представительница старинного рода Лесли, – начала свой рассказ старушка. – Ее первым мужем был хорошо известный в своей стране человек, а вторым – пограничный лорд. Случилось так, что ее возжелал сам король и решил сделать своей любовницей. Также ее обожал и король Франции и хотел видеть при своем дворе. А вот то, о чем я вам скажу сейчас, должно оставаться тайной даже для Чикала-заде-паши. Вы согласны хранить ее?

Латифа кивнула.

– Так вот: вторая жена вашего мужа приходится правнучкой самой Сире Хафиз. Восемьдесят лет назад я тайком вынесла самого младшего из сыновей Сиры Хафиз и Селима Первого, принца Карима, из старого гарема и переправила на борт судна, отправлявшегося в Шотландию. Его сопровождал мой брат Иосиф.

Маленькому принцу было тогда шесть лет, и он стал последним из сыновей Селима. Сира Хафиз боялась, что, когда ее муж умрет и трон займет старший сын Сулейман, ребенок будет для него помехой. Она не хотела, чтобы его убили. Хоть Сулейман и любил младшего брата, ему пришлось бы все равно от него избавиться, чтобы обеспечить себе спокойное правление.

В то лето в городе бушевала эпидемия чумы, и мы с Сирой Хафиз обставили все так, будто маленький принц умер от болезни. Она поместила его отдельно от всех, а я через несколько дней тайком принесла ей мертвое тело ребенка такого же роста, что и принц Карим, а живого принца вынесла тем же путем. Так что те кости, что покоятся в могиле принца Карима, принадлежат вовсе не ему, а тому бедному безымянному мальчику.

И именно поэтому, дитя мое, семейство Кира было избавлено от уплаты всех налогов, когда султан Сулейман стал нашим правителем. Но ни он, ни его отец, вообще ни один человек в этой стране, не знали, что принц Карим остался жив. А в Шотландии, родной стране Сиры Хафиз, только мой брат Иосиф и ее брат и отец знали, кто были истинные родители ребенка.

Латифа не смогла скрыть удивление и так вытаращила глаза, что старая Эстер Кира рассмеялась.

– Это еще не все, дитя мое! Это только начало интриги! Если бы ты открыла гроб великой Сиры Хафиз, то не нашла бы там ничего, кроме камней! Дважды Хюррем, любимая жена Сулеймана – да проклянет Аллах ее память! – пыталась отравить мою дорогую госпожу. Сира знала только два способа остановить это: либо должна была уйти она сама, либо Хюррем. Единственной слабостью Сиры Хафиз была любовь к сыну. Она разыграла собственную смерть и вернулась на родину, но перед этим предупредила султана Сулеймана, чтобы опасался Хюррем в будущем. Он плакал и возражал против ее тайного ухода, но наказ не выполнил, за что и поплатился. Хюррем избавилась от двух лучших сыновей Сулеймана – принцев Мустафы и Баязета. Это привело к тому, что на трон Оттоманской империи взошел ничтожный Селим Второй.

Ты знаешь, когда Сира Хафиз умерла на самом деле? В тот же самый день, что и султан Сулейман! Так что Инчили приходится правнучкой Сире Хафиз и султану Селиму, а принцу Кариму внучкой, как ты – правнучка Фирузи-кадин и султана Селима, а также внучка Гюзель-султан. – От удовольствия старушка аж зарделась и закивала. – У Латифы-султан и Инчили гораздо больше общего, чем муж!

– Но знает ли она о своих знаменитых предках, Эстер?

– Это мне неизвестно, моя принцесса, но можно предположить, что какую-то часть истории знает.

– Тогда почему она ничего не говорит?

– Возможно, потому, что не представляет, как использовать эти знания, поскольку еще не решила, каким образом бежать отсюда.

– Бежать? Великие небеса, Эстер! Почему она должна отсюда бежать? Мой господин сходит по ней с ума, у нее есть все, что можно купить за деньги.

– Но нет главного – свободы, дитя мое. В ее стране женщины свободно ходят куда хотят, а что до роскоши, то ее этим не удивишь – она баснословно богата. Куда важнее другое… За два месяца до своего похищения она вышла замуж за человека, которого горячо любила многие годы. Он отвечал ей взаимностью и если бы не мой неаполитанский племянник, который взывает к его благоразумию, то он давно уже был бы здесь с отрядом, чтобы отбить ее силой. Ты должна помочь мне организовать ее побег.

– Я не хочу причинять боль моему повелителю. Он любит Инчили, как никого не любил, – даже меня.

– Послушай меня, дитя мое. Если характер Инчили хотя бы на одну десятую похож на прабабкин, то она непременно попытается бежать отсюда и предпочтет умереть, чем провести всю жизнь в разлуке с любимым мужем. Разве это не причинит еще большую боль твоему повелителю? Чикала-заде человек гордый, и если женщина открыто отвергнет его, это нанесет ему страшный удар. Пока что ты занимаешь почетное место в его сердце и в его доме, но если Инчили останется здесь, то довольно скоро он поставит ее выше тебя. Ваша королевская семья будет публично опозорена, а это означает, что придется вмешаться султану. Кто знает, что он предпримет?

Латифа-султан несколько мгновений раздумывала, и с лица ее не сходило выражение удрученности, – потом вдруг хлопнула в ладоши, и в комнату вошла служанка.

– Ступай к леди Инчили и позови ее сюда, я хотела бы представить ее своей старинной знакомой.

Когда рабыня вышла, Латифа повернулась к Эстер Кира.

– Я видела ее всего раз. Она очаровательна, но я уверена, что повелитель не примет за нее никакого выкупа. Он влюблен как мальчишка и не может ни минуты провести без нее.

– А что, по-твоему, чувствует она? – спросила гостья.

– На людях очень сдержанна и покорна, а какова в спальне – мне неведомо. Она даже не пытается с кем-нибудь подружиться, а общается лишь со служанкой, которая прибыла вместе с ней. Другие женщины гарема ужасно ревнуют к ней господина, да и я не исключение.

Эстер Кира улыбнулась, погрузившись в свои воспоминания.

– Ее прабабка тоже была первой красавицей, с гривой волос совершенно невероятного оттенка красного золота и зелеными глазами, в которых плясали золотистые искры. Султан Селим боготворил ее, но что самое странное, три другие его жены тоже ее любили. Ах, дитя мое! До чего же славные то были времена! Четыре женщины султана были самоотверженные и заботились не столько о себе, сколько о процветании династии и империи. Не то что эти существа из нового гарема, что только едят и сплетничают!

Все это началось, как ты знаешь, с проклятой Хюррем и было продолжено матерью султана, Сафийе, которая сейчас борется с фаворитками не только своего сына, но и внука! Некогда султаны были сильными правителями и великими воинами вроде твоего повелителя Чикала-заде-паши. Это коварные жены и матери погубили их! – страстно заключила гостья.

Едва прозвучали ее последние слова, дверь в комнату открылась, впустив красивую женщину.

– Добрый день, Латифа-султан, – вежливо кивнула она принцессе. – Я пришла по вашей просьбе. – Когда взгляд ее зеленых глаз остановился на Эстер Кира, в них промелькнуло недоумение. – Но ведь этого не может быть! – воскликнула Катриона.

– Но это есть! – торжествующе воскликнула дама. – Мне сто восемь лет, правнучка Сиры Хафиз. Тебе, должно быть, очень подробно меня описали, если ты сразу же меня узнала.

– Вы и правда Эстер Кира?

– Да, дитя, это я, а Латифа-султан – твоя кузина, поскольку она приходится правнучкой моей госпоже Чире, любимой подруге Фирузи-кадин, которая была второй женой вашего общего прадеда. Встаньте рядом, мои дорогие, вы должны стать подругами, как они.

Женщины несколько секунд смотрели друг на друга, а потом Латифа протянула к Катрионе руки.

– Подойди, Инчили. Если мне предстоит тебе помочь, мы должны стать подругами и научиться друг другу доверять.

Катриона взяла ее ладони в свои и призналась:

– Мне раньше было здесь очень страшно, но если у меня есть друзья, то можно ничего не бояться. Благодарю тебя, Латифа, а также вас, Эстер Кира.

– Ах, дитя, – сказала гостья, – ты так похожа на мою госпожу Чиру, когда улыбаешься, но в остальном я бы тебя не узнала.

– Говорят, я похожа на свою прабабку, – сказала Катриона.

Женщины уселись вокруг низенького столика, и Эстер подалась вперед.

– Твой муж, дорогая, по-прежнему в Неаполе, хотя удерживать его там с каждым днем становится все труднее. Если захочешь написать ему, я позабочусь, чтобы послание доставили. Нам нужно подумать, как устроить твой побег. Наберись терпения, а уж мы постараемся.

– Вместе со мной была похищена моя служанка. Я не могу оставить ее здесь.

Эстер Кира пожала плечами и философски заметила:

– Если что-то невозможно для одного, то для двоих это невозможно лишь чуть больше.

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату стремительно вошел Чикала-заде-паша. Латифа и Катриона быстро встали и изящно склонились в поклоне.

– Эстер Кира, – прогудел визирь, – мне сообщили, что вы навестили нас, старинная подруга. Что привело вас в мой дом?

– Я пришла взглянуть на новую красотку, завоевавшую ваше каменное сердце, мой господин. А Латифа-султан сказала, что слухи, которые ходят в городе, истинная правда: вы взяли вторую жену. Вот почему я здесь. В обществе ваших жен я чудесно провела время, мы вволю посплетничали.

Визирь расплылся в улыбке и жестом собственника обнял обеих жен за плечи.

– Да сам султан позавидовал бы мне! Не правда ли, Эстер? Разве моя Латифа не прекрасна?

Принцесса не могла оторвать обожающего взгляда от супруга, который посмотрел на нее хоть и с любовью, но без страсти, и тут же перевел голодный взгляд на Катриону.

– А разве моя Инчили не само совершенство, не редкая драгоценность?

Эстер Кира заметила и натянутую улыбку Катрионы, и напряженность во всем теле и подумала: «Эта женщина способна выжить в любых условиях. Мы непременно должны помочь ей вернуться к мужу».

Она дала знак рабыне, которая помогла подняться ей на ноги.

– Мне пора, мои дорогие. Была рада с вами повидаться. – Гостья стала прощаться, и когда рабыня помогла ей подняться, повернулась к визирю: – Вы ведь позволите вашим женам навещать меня, не правда ли, милорд?

– Разумеется, Эстер, разумеется! Инчили, полагаю, с удовольствием совершит прогулку по городу. Она уже жаловалась, что чувствует себя заключенной. Ведь так, моя голубка?

– Да, немного, мой господин.

– Тогда я скажу Хаммиду, что вы обе получили позволение выходить за покупками и гулять по городу, когда вам захочется, – разумеется, в закрытом паланкине и под надежным присмотром.

Хоть слова его и относились к обеим, смотрел он только на Катриону. Потом он повернулся к Эстер:

– Благодарю за то, что почтили своим присутствием мой дом. Латифа проводит вас и обеспечит эскорт. Пойдем, Инчили, я желаю твоего присутствия.

Оставшись вдвоем с гостьей, Латифа негромко произнесла:

– Вы видите, Эстер? Он сходит по ней с ума. Весь остаток сегодняшнего дня, вечер и ночь он не отпустит ее – разве что султан вызовет.

– Она не любит его, моя принцесса, а терпит, чтобы выжить и убежать. Она из той же породы, что и Сира Хафиз. Я увидела в ее глазах решимость, а в чертах лица – ту же твердость, что была у моей госпожи.

Латифа вздохнула:

– Но она действительно красива. Ничего удивительного, что Чика полюбил ее.

– Красота! – фыркнула дама. – Красота как цветок – очень быстро вянет, дитя мое. И если бы визирь любил ее только за красоту, то я сочла бы его глупцом. Подобно своей прабабке Инчили обладает множеством иных достоинств. Ну а теперь, дорогая, мне и правда пора. Проводи меня до паланкина.

Глава 54

Где бы Чикала-заде ни находился наедине со своей второй женой: в ее или в своей спальне, – она всегда должна быть обнажена. Свои густые волосы она зачесывала назад и собирала в косу, вплетая в нее украшенные драгоценными камнями ленточки. Ей было разрешено носить только тонкие золотые браслеты на руках и ногах. От нее требовалось исполнять абсолютно все его желания, и она не сопротивлялась, втайне надеясь, что это поможет ей выжить. Внешне всегда нежная и послушная, Катриона внутренне негодовала при каждом унижении. Неожиданно оказаться во времени, когда женщина ценилась куда ниже лошади, стало для нее ужасным потрясением.

Когда Чикала-заде-паша желал Инчили, все остальные рабы и рабыни немедленно покидали их. В частности, ему нравилось, когда она прислуживала ему в бане. Ей следовало сесть вместе с ним в ванну и нежно омыть его тело теплой водой с душистым мылом. После омовения они натирали тела друг друга ароматным маслом. Подобные процедуры всегда заканчивались бурным соитием.

Такое внимание вовсе не льстило Катрионе, она испытывала отвращение к ненасытной похоти визиря. Ее оскорбляли шлепки и щипки, как и вульгарные приглашения к совокуплению. Он готов был брать ее где придется и как ему заблагорассудится. Только неукротимый дух Катрионы и страстное желание бежать не давали ей сломаться.

Самым важным обстоятельством для Катрионы стала теперь дружба с Латифой-султан. Знание, что они двоюродные сестры, а их прабабки были лучшими подругами, сблизило женщин. Латифа рассказывала Катрионе истории, которые слышала от своей бабушки Гюзель. Тогда жены и дети принца Селима жили в гареме на побережье Черного моря. В рассказах этих, пронизанных любовью, чувствовалось также и уважение к Сире Хафиз.

– Как жаль, что я ее не знала! – сокрушалась Латифа. – Бабушка Гюзель и ее сестра, моя тетя Хали, всегда говорили о ней с такой любовью. Она относилась к ним как к собственной дочери, Нилуфер-султан.

– Она умерла, когда мне было всего четыре года, – рассказывала Катриона, – но я помню эту прекрасную величественную даму. Все внуки и племянники – а их было немало – беспрекословно слушались ее. В главном зале Гленкирка висит ее большой портрет, написанный незадолго до того, как она отправилась в Турцию. И мне все никак не удавалось совместить образ юной девушки с образом властной элегантной старой леди.

Латифа задорно блеснула глазами, подалась всем телом вперед и заговорила заговорщическим шепотом:

– Наша религия запрещает изображать человека и вообще живые существа, но Фирузи-кадин была художницей немалого таланта и написала много маленьких портретов членов семьи, а перед смертью передала их дочери, моей бабушке Гюзель, которая в свою очередь передала их мне. Сейчас покажу!

Она хлопнула в ладоши и велела девушке-рабыне, когда та появилась:

– Принеси красную лакированную шкатулку, которая лежит на дне обитого латунью большого кедрового сундука.

Латифа аккуратно поставила принесенную шкатулку себе на колени, почтительно открыла и осторожно подняла лоскут бархата с верхнего лотка, в котором находилось шесть овальных миниатюр с изображением двух мужчин и четырех женщин. Катриона узнала свою прабабку и ее лучшую подругу Фирузи-кадин, на которую ее праправнучка Латифа походила как две капли воды.

Принцесса улыбнулась.

– Прекрасные, не правда ли? Китаянка – это Зулейка-кадин, третья жена Селима Первого. Бунтарского вида девочка с янтарными глазами – это Сарина-кадин, его четвертая жена. Более молодой из мужчин – султан Сулейман, старший сын Чиры, а тот, что постарше, – султан Селим Первый.

Катриона внимательно разглядывала портреты людей и их отпрысков, чьи миниатюры лежали на нижних лотках. Особенно ее очаровал малыш с пухлыми щеками – как сказала Латифа, принц Карим, ее дед. Родившаяся в Шотландии и выросшая как шотландка, Катриона никогда не задумывалась о своих восточных корнях. И все же нельзя отрицать, что ее дед по материнской линии был урожденным принцем Оттоманской империи, даже если и прожил большую часть своей жизни как шотландец. Так что она имела столько же прав на дополнение «султан» к имени, как и Латифа, хотя никто никогда об этом не узнает.

– Для меня так странно осознавать, – призналась Катриона, – что некоторые из этих людей также и мои предки.

– Поскольку теперь ты знаешь это, дражайшая Инчили, разве тебе плохо среди нас?

Катриона терпеливо вздохнула: ее кузина прямо как ребенок! Она сказала негромко:

– Латифа, я попала на эту землю не девочкой, как в свое время Сира. У меня есть муж, ради которого я отказалась повиноваться своему королю, и аж девять детей. Не могу же я просто взять и выбросить всех их из своего сердца. Я не люблю господина. Любовь всей моей жизни – мой муж лорд Ботвелл.

Сглотнув ком в горле, она продолжила:

– Я знаю: ты любишь визиря, и после стольких лет совместной жизни должна желать ему только добра. Помоги мне бежать, кузина! Помоги вернуться к моему господину! Как бы ты себя чувствовала, если бы тебя похитили и принудили жить с другим человеком? Знаешь ли ты, что визирь постоянно заставляет меня ходить голой в его присутствии? Что мне позволено иметь на себе только ленточки и браслеты?

Латифа порозовела, деликатно откашлялась, а голос ее перешел в шепот.

– Я не знала, Инчили, но он всегда был очень чувственным. Именно поэтому я не имела ничего против, когда он обзавелся огромным гаремом. Другие женщины его ублажают, а я после рождения троих сыновей отказалась от всех этих утех. Да они мне и не особенно нравятся. А тебе?

– Только если с мужем. Всякий раз, когда мне приходится ублажать нашего повелителя, я не чувствую себя настоящей женщиной – скорее куклой, вещью. И это унизительно и причиняет мне боль.

Латифа кивнула и заговорила вдруг о здешних нравах.

– Однажды, несколько лет назад, Чика и мой кузен, султан Мухаммед, поспорили, кто за день лишит невинности больше девушек. Мухаммед выиграл: на его счету было двадцать четыре беззащитные девушки, но Чика отстал от него всего на одну. Потом они решили, что настоящим победителем будет тот, от кого больше из них забеременеют. И султан опять выиграл – у него оказалось шестнадцать, а у нашего господина только девять.

Катриона рассмеялась, а потом, посерьезнев, взмолилась:

– Латифа, ради бога! Давай завтра посетим Эстер Кира. Мне нужно обдумать, как бежать, иначе сойду с ума. И узнай, не нашел ли наш друг Хаммид каких-нибудь юных прелестниц, чтобы отвлечь господина от моей постели хотя бы на время!

Принцесса сочувственно кивнула, и на следующий день обе жены визиря отправились с визитом в дом Кира. Там Катриона получила возможность написать коротенькую записку Френсису, в которой заверила его в своей безопасности, любви и желании как можно быстрее соединиться с ним. В присутствии Катрионы письмо было немедленно отправлено, а затем, повернувшись к Эстер, она спросила:

– Как обстоят наши дела?

– Кое-что мне пришло в голову, но твоему мужу придется приехать в Стамбул. – Она взглянула на Латифу. – Иди погуляй по саду, дорогая. Когда Чикала-заде-паша спросит, знала ли ты, каким образом собиралась бежать Инчили, будет лучше, если ты честно ответишь «нет».

Принцесса кивнула в знак благодарности и оставила их наедине.

– Нужно, чтобы твой муж заранее прошел тем путем, каким вы будете возвращаться, чтобы двигаться без задержки. Ваши преследователи вряд ли будут ожидать, что вы выберете сухопутный маршрут, так что постарайтесь именно так и сделать, хотя бы частично.

Помолчав, старая леди продолжила:

– Вы покинете Стамбул на небольшом судне, пересечете Мраморное море и выйдете через Дарданеллы в море Эгейское, достигнете острова Лемнос, а оттуда отправитесь в Фессалию, к устью реки Пиньос. По ней вы подниметесь вверх до ее истока в горах. Плыть придется против течения. Когда Пиньос обмельчает настолько, что вы не сможете двигаться дальше, высадитесь на сушу и продолжите путь пешком через холмы вплоть до реки Вьосы, где вас будет ждать другое судно. На нем вы проделаете весь путь вниз по течению, выйдете в Адриатическое море и возьмете курс на Италию. Обе те реки протекают по малонаселенной местности: за исключением двух маленьких городков на Пиньосе, других там нет, – но всегда будет существовать опасность попасть в плен, поскольку весь путь в Италию лежит в границах Оттоманской империи. Если вас схватят, то не пощадят.

– Лучше смерть с Ботвеллом, чем жизнь с нелюбимым! – яростно воскликнула Катриона. – Но когда, Эстер? Когда?

Дама покачала головой.

– Вот уж не ожидала, что когда-нибудь встречу копию Чиры Хафиз. Чем это вас вскармливают в вашей дикой стране, что из вас вырастают такие решительные особы?

Лицо Катрионы озарила радостная улыбка.

– Нас вскармливают свободой, дорогая Эстер, – чистой свободой без ограничений – и независимостью! Так когда я смогу отряхнуть пыль этой страны со своих ног?

– Терпение, дитя мое! Сначала мы должны тайком переправить вашего мужа и его людей в Константинополь. Затем нам придется спрятать их здесь и ждать подходящего момента. В нужное время ты должна прийти в назначенное место со своей служанкой. Ничего с собой не бери: мы подготовим все, что вам понадобится.

– Вы сообщите мне, когда он прибудет?

– Нет, дитя мое, иначе ты не сможешь играть перед визирем роль любящей жены. Я свяжусь с тобой не раньше, чем придет время для побега.

Катриона почувствовала, как на глаза у нее навернулись слезы, и, с трудом проглотив ком в горле, проговорила:

– Вы правы: не следует подвергать его излишней опасности. – Затем ей в голову пришла неожиданная мысль. – Эстер, где жила моя прабабка, когда ее сын стал султаном?

– В старом гареме, но он пострадал от пожара и со времен Селима Третьего там никто не живет. А почему ты об этом спрашиваешь?

– А ее комнаты, случайно, не сохранились?

– Они были опечатаны по приказу султана после ее «официальной» смерти. Поскольку ее апартаменты находились в отдалении от остального гарема, огонь туда не добрался.

– Я хотела бы там побывать! В суматохе отъезда Сира Хафиз оставила там очень важную для нее вещь. Я знаю, где она лежит, и хочу ее забрать!

Глаза старой дамы возбужденно заблестели.

– Я сама тебя туда отведу, дитя мое. Я не видела старый гарем с того самого пожара, а в комнатах Сиры Хафиз не была более пятидесяти лет. Прежде чем умру, хотелось бы посетить места моей юности. Ступай в сад, позови Латифу-султан. Без нее мы не сможем отделаться от соглядатая Османа. Надеюсь, ты не против, если она пойдет с нами?

– Нет, конечно, если не будет претендовать на то, что я найду.

– Не будет.

Когда Катриона и Эстер Кира поделились с Латифой своими планами, та обрадованно захлопала в ладоши.

– Я никогда не была в старом гареме! После замужества бабушка там не жила, а отец родился в доме Гюзель, а не во дворце.

– А кто была твоя мать? – спросила Катриона.

– Ее звали Аиша-султан, она была дочерью Нилуфер, сестры твоего отца.

– Значит, мы дважды кузины! – воскликнула Катриона. – Почему ты мне никогда об этом не говорила? Тогда то, что я пытаюсь найти, по праву принадлежит тебе как правнучке Сиры Хафиз.

– Нет, кузина, на то, что ты ищешь, у тебя больше прав, поскольку ты родня по мужской линии, а я – по женской. К тому же мне почему-то кажется, что Сира предпочла бы подарить это тебе. Ты, безусловно, похожа на нее больше, чем я. Ну что, идем? Только прежде надо отделаться от этого слишком услужливого Османа.

Во дворе Эстер Кира комфортно устроилась в своем большом паланкине, а во втором паланкине Латифа отдавала приказания евнуху:

– Синьор Кира выделил нам дюжину охранников, чтобы мы с Эстер показали Инчили, где жила моя прабабка, так что нет необходимости идти с нами. Оставайся здесь и пообщайся пока со своим другом.

Разрываясь между долгом и приятным времяпрепровождением со старшим евнухом семейства Кира, Осман колебался. Не дожидаясь его решения, Катриона, опасно сверкая изумрудными глазами, видными даже из-под закрывавшей лицо вуали, выскользнула из своего паланкина и прошипела:

– Ты, насекомое! Как смеешь не подчиняться своей хозяйке Латифе-султан? Если сейчас же не вернешься в дом, я сообщу моему господину о твоем непослушании его первой жене, и он велит запороть тебя до смерти!

Повернувшись к нему спиной, она улыбнулась и лукаво подмигнула Латифе, которая изо всех сил старалась сдержать смех. Запуганный евнух, посерев лицом, поспешил скрыться в доме, а когда они устроились в своем паланкине, Латифа со смехом заметила:

– Пусть ты и родилась шотландкой, моя дорогая кузина, но в тебе все же есть оттоманская кровь.

– Если неприятель колеблется, не давай ему возможности собраться с мыслями или подтянуть силы. Это всего лишь старая горская тактика боя.

Носильщики быстро пронесли паланкины по шумным улицам города, и вскоре Катриона почувствовала, что они поднимаются по склону. Наконец, носильщики остановились, и, подавшись вперед, Латифа отдернула занавеску. Они прибыли на место. Покинув паланкин, все трое осмотрелись.

Перед ними лежали почерневшие руины некогда величественного дворца, который венчал один из семи холмов Константинополя. Внизу, под ними, во всей своей полуденной красе блестели воды залива Золотой Рог. С вершины холма они могли видеть целиком весь город, а также расположенный вдали новый гарем и голубую гладь Босфора. Несколько мгновений все три женщины стояли неподвижно, любуясь раскинувшейся перед ними картиной, а потом Эстер предложила:

– Пойдемте, я покажу вам Лесной двор, где некогда жила великая Сира Хафиз. – Знаком приказав охранникам следовать за ними, дама добавила со странной улыбкой: – Они немые, так что если даже что-то увидят или услышат, никому ничего не скажут.

Кузины последовали за старой дамой вдоль обвалившихся стен старого гарема, пока не оказались перед небольшой железной дверью едва заметной в бурьяне. Здесь Эстер остановилась и приказала охранникам:

– Уберите эту растительность, чтобы мы могли пройти, но так, чтобы потом не было заметно.

– А что, если дверь закрыта? – встревожилась Латифа.

– Наверняка, дорогая, но мне был доверен ключ… Если после стольких лет замок не совсем заржавел, значит, войдем.

Вставив древний ключ в затянутый паутиной замок, она попыталась его повернуть, и после некоторых усилий ей это удалось. С противным скрежетом дверь медленно открылась.

– Оставайтесь здесь, – приказала Эстер немым стражам и повела своих спутниц туда, где некогда был сад Сиры Хафиз.

Бурьян здесь поднимался в рост человека. Папоротники, травы и одичавшие цветы давно уже покинули отведенные для них газоны и клумбы и расползлись по выщербленным дорожкам. За садом тщательно ухащивали вплоть до пожара 1574 года, но теперь некогда аккуратно подрезанные живые изгороди стояли высокими зелеными стенами вдоль поросших травой дорожек. Несказанно удивили женщин работающие фонтаны, причем в бассейнах, куда падала вода, плавали не только огромные одичавшие лилии, но и довольно крупные рыбы.

– Откуда же сюда поступает вода? – спросила Катриона.

– Ее качают из-под земли из какого-нибудь старого римского или византийского акведука. До того как Мехмед Завоеватель завоевал город у византийцев, здесь располагался императорский дворец. А вот и Лесной двор Сиры Хафиз.

Катриона внезапно поежилась. Никогда, даже в самых своих дерзких мечтах, она и представить себе не могла, что окажется в Стамбуле, а уж тем более в том самом дворце, откуда ее прабабка – та самая величественная пожилая дама – втайне управляла всей империей. Это было одно из тех мест, где Сира, еще молодая и красивая, вскружила голову великому султану. Никогда раньше Катриона не думала о Сире подобным образом: уж слишком силен был в ее памяти образ той дамы с портрета. Она благоговейно последовала за Латифой, когда Эстер открыла дверь и шагнула в покрытую пылью и затянутую паутиной комнату.

Здесь царила такая тишина, что Катриона непроизвольно поежилась, словно увидела вокруг себя призраков прошлого. Рядом с ней молча стояла Эстер Кира, погруженная в воспоминания.

Когда глаза привыкли к полумраку, Катриона осмотрелась и быстро нашла облицованную плиткой стену с камином. Подойдя ближе и как следует вглядевшись в плитки, она вскоре обнаружила на одной из них цветок чертополоха, о котором говорил ей сын. Она осторожно нажала на эту плитку, и та упала ей в ладонь. Без малейшего колебания она просунула руку в открывшееся отверстие и улыбнулась, когда ее пальцы коснулись полусгнившего бархатного мешочка. С великими предосторожностями Кэт достала его и, открыв, вынула подвеску.

– Ваши глаза узнают эту вещь, Эстер Кира?

Кэт, пританцовывая, поднесла драгоценность старой даме, чтобы та рассмотрела ее.

Эстер Кира кивнула и улыбнулась от нахлынувших воспоминаний.

– Эту подвеску сделал сам Селим Первый в честь рождения своего первенца, султана Сулеймана! Взгляни на оборотную сторону: там есть его знак. Почему же она не взяла ее с собой, Инчили? Она ценила ее выше всех других своих драгоценностей.

– Из-за суеты юная Рут оплошала и случайно оставила ее в тайнике. Они обнаружили, что этой подвески нет в вещах, только когда добрались до Шотландии. Мой старший сын подарил мне копию этой подвески на Новый год. С тех пор как я попала сюда, меня не оставляла мысль найти оригинал. Я хотела бы просить вас сохранить эту вещь для меня, Эстер, или, еще лучше, отправить в банк Кира в Риме на мое имя. Когда придет время покинуть эту страну, мне не хотелось бы иметь при себе такую драгоценность.

– Это мудрое решение, дорогая Инчили. Если бы ее нашли среди твоих вещей, это было бы трудно объяснить. Ведь, готова поспорить, даже всех денег, которые дает тебе визирь на булавки, не хватит для приобретения такой безделушки!

– Позвольте и мне взглянуть, – негромко попросила Латифа и, почтительно взяв подвеску из искривленных пальцев старой дамы, воскликнула: – Она прекрасна! Должно быть, он сильно любил ее и ставил превыше всех остальных женщин. Как это чудесно – быть так любимой! Мало кому из нас выпадает такое счастье.

Вздохнув, она протянула подвеску Эстер Кира, и та, уложив ее в остатки бархатного мешочка, спрятала в карман где-то в глубине своих необъятных одежд.

Еще несколько минут женщины побродили вокруг апартаментов султан-валиде[17], Сиры Хафиз. Катриона никак не могла отделаться от чувства, что без приглашения вторглась в частные владения. Вернув на место плитку с изображением цветка чертополоха, она пожалела, что не взяла с собой Сюзан, ведь и ее бабушка Рут провела свою юность в этом самом дворце.

В конце концов вслед за Эстер они вернулись через сад к паланкинам. Всю дорогу до дома Кира и Латифа, и Катриона были странно молчаливы. Во дворе они тепло попрощались и обнялись со старой дамой, от души поблагодарив ее за доставленное удовольствие, тогда как Осман стоял рядом и дергался, порываясь как можно быстрее отправиться с дамами домой, но не решаясь поторопить их. Возвращаясь, жены визиря негромко беседовали о тайнах, которые теперь делили и которые после сегодняшнего похода сблизили их еще больше.

Чикала-заде с нетерпением ожидал их возвращения. Хмурый вид и гневно прищуренные глаза должны были бы их насторожить, но обе женщины чувствовали себя счастливыми и словно освеженными совместной прогулкой.

– Где вы были? – потребовал ответа визирь. – Я вернулся из нового гарема и обнаружил свой дом пустым.

– Побывали с визитом у Эстер Кира, – весело сообщила Латифа. – Она показала нам старый гарем, а Инчили захотела посмотреть, где некогда жила Сира Хафиз. Мы чудесно провели время и благодарим вас за разрешение совершить эту прогулку.

– Зато я провел полдня в полном одиночестве, – пожаловался визирь.

– Господин мой Чика, – осмелилась пошутить Латифа, – у вас самый знаменитый гарем в империи! Не могу поверить, что вас некому было развлечь.

Мгновенно рука визиря взлетела в воздух и звонко ударила Латифу по щеке. Ошеломленная, она только охнула, и глаза ее тут же наполнились слезами. Пораженные, поскольку визирь никогда не поднимал руку на жену, рабы стояли в полной неподвижности, едва дыша, опустив глаза в пол. И тут произошло невероятное: Катриона бросилась к визирю и принялась колотить его кулачками по груди.

– Как вы можете так обращаться с ней! Она же не сделала вам ничего плохого. Вы жестоки и несправедливы.

Латифа, теперь уже испугавшись по-настоящему, попыталась оттащить Катриону от визиря:

– Нет! Нет, Инчили! Сейчас же попроси прощения у господина!

Она попыталась поставить Катриону на колени перед визирем, но та отвернулась и, не глядя на него, осторожно коснулась щеки Латифы. Крупный отпечаток ладони выделялся белым пятном на покрасневшей коже.

– Он не имел права бить тебя!

– Он имеет право на все, – возразила Латифа, отчаянно пытаясь потушить гнев, который, как она видела, загорелся в серо-голубых глазах Чикала-заде. – Он наш господин и повелитель. Мы лишь то, чем делает нас он, Инчили.

– Неужели ты и правда так считаешь? – ужаснулась Катриона.

Тут Латифа рухнула на колени перед визирем, припав головой к носкам выступавших из-под халата сапог.

– Простите мою дерзость, господин, и также простите ее. Она лишь недавно живет в нашем мире и не знает всех правил. Она не хотела оскорбить вас.

– Я прощу ее ради тебя, дорогая, но она все равно должна понести наказание в назидание остальным.

Он коротко кивнул двум евнухам, и те схватили Катриону за руки.

– Привяжите ее к столбам для порки и подготовьте к наказанию!

– О, мой господин, – прорыдала Латифа, поднимая к мужу залитое слезами лицо, – пожалуйста, не делайте этого! Инчили моя подруга!

Визирь опять кивнул евнуху и негромко произнес:

– Отведите госпожу Латифу в ее комнаты.

Не смея возразить, Латифа повиновалась.

Евнухи силком приволокли отчаянно сопротивлявшуюся Катриону в центр двора, где, сняв с нее жакет, приковали цепями между двумя столбами. Потом с нее сорвали и кружевную блузу, обнажив не только спину, но и грудь. Визирь медленным шагом пересек двор и некоторое время, которое показалось ей вечностью, стоял около нее, затем, грубо схватив за волосы, оттянул ее голову назад и едва ли не прошипел:

– Как я и обещал, на этот раз наказание будет мягким, Инчили, но больше никогда не противоречь мне – ни на людях, ни наедине. Я обожаю тебя, моя драгоценная, но не позволю подвергать меня позору, а потому накажу тебя сам. Если попросишь прощения, я тут же прекращу; в противном случае ты получишь все двадцать плетей.

Он наклонился и яростно, до боли, впился в ее рот, а она до крови укусила его за нижнюю губу.

– Маленькая сучка!

Он отпустил ее голову, и она услышала его шаги, удалявшиеся в том направлении, где ждал Осман с кнутом в руках.

– Сложи кнут, идиот! – бросил ему визирь. – Я не хочу, чтобы у нее кожа стала как у крокодила.

Ожидание наказания было ужасным, и Катриона слышала, как колотится ее бедное сердце от страха и ярости. Кнут хлопнул в воздухе несколько раз, когда визирь пробовал его, и ее желудок болезненно сжался. Затем она услышала тонкий свист, и на ее спину обрушился первый удар. Теперь она закусила до крови свою губу. Третий удар вырвал из ее уст слабый стон, пятый – негромкий вскрик, а после восьмого, не в силах терпеть боль, она закричала. Визирь отнюдь не церемонился с ней. Вся ее спина горела огнем, с каждым ударом боль только усиливалась, но она не просила прощения, а когда боль превзошла все разумные пределы, сознание покинуло ее. Но рядом с ней тут же оказался Осман, размахивая жженым птичьим пером, чтобы привести ее в чувство, вернуть в ужасную реальность наказания.

– Нет, женщина, тебе не избежать наказания! – визжал евнух.

Заставив себя открыть глаза, она окинула его ледяным взглядом, а потом услышала голос Хамида:

– Какой же ты идиот, Осман. Инчили вовсе не лишилась милости господина, и вряд ли это произойдет, а лишь только проявила неповиновение.

Затем в поле ее зрения оказалось лицо старшего евнуха.

– Уступи ему, дочь моя.

Кнут опять врезался в ее горящую огнем спину.

– Никогда! – еще удалось произнести ей, прежде чем она провалилась в черную бездну беспамятства.

Хаммид, покачав головой, воскликнул:

– Она жаждет вашего прощения, мой господин.

Встретившись взглядом со старшим евнухом, Осман счел за лучшее оставить свое мнение при себе.

– Освободите ее, – велел Чикала-заде-паша, – и проследите, чтобы ей как следует обработали спину. Сегодня вечером я буду ждать ее в своей спальне.

Евнухи перенесли Катриону в ее апартаменты, где уже ждали Латифа и белая как мел Сюзан. Рабыни осторожно удалили с тела Катрионы последние обрывки одежды и уложили ее в постель на живот. Спина ее представляла собой массу страшных алых рубцов, и Сюзан начала всхлипывать.

– Как он мог? Как мог? Никто никогда не обращался так с моей госпожой. Никто и никогда!

– Не реви, девочка, – ласково сказала Латифа. – Это выглядит страшнее, чем есть на самом деле. Смотри: кожа не рассечена, а значит, кнут был сложен, так что шрамов не будет. Через несколько дней боль пройдет и следы ударов исчезнут.

Тщательно омыв спину Катрионы холодной водой, она стала осторожно накладывать на раны светло-зеленую мазь, объяснив Сюзан:

– Это снадобье немного ослабит боль, и раны заживут быстрее. А теперь посиди со своей госпожой, пока я не вернусь.

Латифа быстро прошла по коридорам замка к апартаментам мужа и, смиренно склонив голову, попросила:

– Позвольте поговорить с вами наедине.

Отослав жестом находившихся в комнате рабов, визирь сделал знак рукой, приглашая ее сесть рядом с ним.

– Я сама обработала раны Инчили, мой господин, но она не сможет служить вам еще по меньшей мере дня три-четыре. Она все еще без сознания, к тому же ее слегка лихорадит. Вы наказали ее слишком жестоко. Если бы кнут не был сложен, то и вовсе могли убить.

– Но она оправится? – с тревогой в голосе спросил паша, и от этой тревоги сердце Латифы сжалось.

«Эстер Кира была права», – подумала принцесса.

– Я не хотел причинять ей страдания, но не мог допустить, чтобы она дерзила мне! Она не захотела просить прощения, поэтому и получила одиннадцать ударов.

– А чего ты ожидал, Чика? – негромко спросила Латифа. – Ты ведь взял своей второй женой отнюдь не деревенскую девчонку. Это гордая европейская аристократка. Она привыкла высказывать свое мнение. Я пыталась научить ее нашему образу мыслей, но для этого требуется время. Ты должен быть терпелив с ней.

– Она тебе нравится. Что ж, я очень рад, что вы стали подругами.

– Да, мы подружились. А теперь, мой господин, дай несколько дней, чтобы мы залечили раны на ее спине и в ее душе. Она так просто не простит тебя. На этот раз, боюсь, тебе придется развлекаться только со своим гаремом. Ты постыдно забросил его с тех пор, как появилась Инчили, и там уже назревает бунт. Хаммид может рассказать тебе.

– Что ж, ладно, – согласился визирь с удрученным видом. – Даю ей три дня, но по окончании этого срока жду ее в своей постели, покорную и послушную моей воле.

Латифе удалось скрыть улыбку, которая так и рвалась наружу.

– Все будет так, как вам угодно, господин мой муж, – негромко ответила она и вышла из спальни паши, торопясь вернуться в спальню Катрионы.

– Как она себя чувствует? – спросила она Сюзан.

– По-прежнему без сознания. И немного беспокойна, госпожа.

– Отправляйся в постель, Мара. Твоя госпожа была наказана за то, что встала на мою защиту, и будет справедливо, если у ее кровати ночью посижу я. Но, прежде, чем пойдешь спать, принеси мне мое шитье.

Первые несколько часов Латифа-султан спокойно просидела у кровати Катрионы со своим шитьем и лишь два раза отвлеклась, чтобы подрезать фитили у ламп и наполнить их ароматическим маслом, а также смазать спину Катрионы зеленым бальзамом. Потом ее глаза стали уставать от мелькания разноцветных нитей на белом льне, и она с восхищением оглядела очертания стройной спины и упругих ягодиц своей кузины, размышляя, в самом ли деле та наслаждается мужской любовью, как об этом говорит, или же ненавидит ее, как она сама.

Латифа знала, что в гареме есть женщины, которые наслаждаются любовью друг с другом. Подобные забавы были запрещены, но евнухи предпочитали закрывать на это глаза, поскольку счастливая женщина приносит меньше хлопот, чем неудовлетворенная. Латифа по своему происхождению и положению стояла выше всех женщин гарема. Никто из них не осмелился бы сблизиться с ней, да и она сама к этому не стремилась. Теперь же ей пришло в голову, что женщина-любовница вряд ли будет столь же груба, как Чикала-заде.

Катриона застонала, по-прежнему не приходя в сознание, и, перевернувшись на спину, позвала:

– Френсис! Дорогой Френсис!

Латифа остолбенела при виде грудей своей кузины: идеальной формы, кремового оттенка, бархатистая кожа, розовые крупные соски. Склонившись над ней, Латифа негромко произнесла:

– Тише, Инчили. Теперь все хорошо, дорогая!

Но Катриона опять пробормотала:

– Френсис! Дорогой! О да, любовь моя! Да!..

Латифа не могла понять сказанного, поскольку говорила кузина не по-турецки, но по выражению ее лица могла понять, о чем та мечтает. Это было лицо женщины, которая занимается любовью с тем, кого обожает. Вот она заметалась, дыхание слегка сбилось, как в экстазе. Испугавшись, что она может навредить себе, Латифа протянула руку, пытаясь ее успокоить, и ненароком коснулась груди. Сосок тут же напрягся, и Катриона застонала. Не в силах противиться искушению, Латифа пробежалась пальцами по мягкому полушарию и почувствовала трепет, когда это прекрасное тело на постели выгнулось и подалось навстречу ее рукам.

Трепеща, Латифа поднялась из кресла, сбросила свои одежды и обнаженная, легла в постель рядом с Катрионой. После недолгих колебаний, не в силах унять дрожь, она принялась ласкать обнаженное тело, стараясь не коснуться израненной спины. Под ее ласками Катриона стала извиваться, но в чувство так и не пришла. Латифа склонила к ней голову и нежно полизала соски. Кэт опять застонала, а Латифа перевернулась на спину, пальцами раздвинула свои складки и принялась тереть и обводить кругами твердую бусинку, двигая бедрами в такт движениям своей руки до тех пор, пока горячая волна не обдала ее. Со вздохом громадного облегчения она вытянулась на матраце и несколько минут лежала, порозовевшая от смущения, стараясь восстановить дыхание.

Когда сердце ее вернулось к своему обычному ритму, Латифа-султан поднялась с постели, оделась и взялась за рукоделие, ошеломленная тем, что сделала.

В первое время их супружеской жизни Чикала-заде часто просил ее поласкать его, но она ненавидела это, однако, касаясь Катрионы, не испытывала никаких неприятных ощущений. Кожа кузины была гладкой и нежной.

Латифа задремала, а разбудила ее Сюзан, легонько коснувшись руки:

– Отдохните, госпожа, позвольте теперь мне посмотреть за ней.

Молча кивнув в знак благодарности, Латифа-султан с радостью отправилась в свою спальню, где ее давно уже ждала скромная хорошенькая девушка-рабыня, недавно приобретенная для нее. Это было молчаливое и пугливое существо, и Латифу она вполне устраивала. Несколько раз руки рабыни будто случайно касались интимных мест госпожи, и тогда она заливалась краской и просила прощения. Латифа никогда на это не реагировала, но теперь вдруг все поняла. Девушка наверняка ответит на ее милость, если ей будет угодно ее проявить. Чикала-заде-паша теперь может брать в свою постель хоть по десятку девушек каждую ночь, но его жена больше не собиралась спать одна.

Глава 55

Три ночи спустя, когда ее спина почти зажила, Катриона снова оказалась в постели Чикала-заде-паши, только угрюмая и непокорная. К этому времени визирю уже надоели покорные красавицы, чередой проходившие через его спальню и выполнявшие все прихоти, так что он решил проявить добродушие. К тому же как раз строптивость и непокорность делали ее интересной.

Хоть Катриона и осознавала положение своего господина, простить ему содеянное не могла.

Наступил христианский новый, 1599 год, и Катриона, стоя в одиночестве на террасе апартаментов Латифы с видом на море, поймала себя на том, что напрягает слух, словно надеется услышать звуки гленкиркских волынок. Одна-единственная слезинка сползла по ее щеке, когда она задумалась, не прибыл ли уже Френсис в дом Кира.

Шла зима, а страсть визиря к ней все не утихала. Она больше не пыталась противиться ему, приняв как должное, что должна покориться судьбе, пока нет возможности ее изменить. С наступлением нового года она инстинктивно поняла, что Ботвелл где-то поблизости, так что ее побег не за горами!

Но неделя проходила за неделей, пришла ранняя весна, а вместе с ней возникли проблемы на австро-венгерской границе, и султан решил отправить туда Чикала-заде-пашу.

Мухаммед III, крупный мужчина со светлой кожей, глубоко посаженными карими глазами и черными волосами, бородой и усами, был личностью непредсказуемой: то сама доброта, а то леденящая кровь жестокость. По своем восшествии на престол империи четырьмя годами ранее он приказал казнить девятнадцать своих братьев, самому старшему из которых было всего одиннадцать, и утопить в Босфоре семерых наложниц своего отца, которые имели несчастье забеременеть.

Про его неуемную тягу к плотским удовольствиям ходили легенды, и мать – венецианка Сафийе – потакала всем его прихотям, надеясь сохранить над ним контроль.

Однако у султана как у правителя были и достоинства. Он всегда поддерживал тех, кто был ему верен, и обращался с такими людьми с немалой добротой и щедростью. Обратив внимание на унылое лицо своего визиря, он спросил:

– Что сдерживает энтузиазм моего визиря? Год назад ты бы с радостью ухватился за подобное поручение.

Визирь вздохнул.

– Вы можете считать меня полным идиотом, владыка, но в прошлом году я взял вторую жену, и теперь меня огорчает мысль о разлуке с ней.

Глаза у султана заблестели.

– Да, я слышал. Говорят, она у тебя совершенно необыкновенная. Это в самом деле так?

– Она лишает меня всех сил своей красотой, – признался Чикала-заде-паша.

– В таком случае возьми ее с собой. Нет ничего необычного в том, что женщина сопровождает своего владыку во время боевой кампании.

– Благодарю вас, мой господин, но нет, – произнес визирь с неподдельным сожалением в голосе. – Если я возьму Инчили с собой, то не смогу сосредоточиться на выполнении задания государственной важности.

Султан усмехнулся.

– Благодарю за то, что ставишь интересы империи превыше собственных. Но скажи мне, друг мой, как ты не боишься оставлять Латифу и твою новую жену? Ведь они, несомненно, в твое отсутствие порвут друг друга на куски и разнесут твой дом по камешку.

– Нет, владыка! Это удивительно, но они как сестры. Несколько месяцев назад мне пришлось наказать Латифу, так Инчили налетела на меня как самка, защищающая своего детеныша. Я, разумеется, выпорол ее за непослушание.

Султан сочувственно кивнул.

– Ты поступил мудро, друг мой. Женщины хороши только для одного, и им постоянно приходится напоминать, где их место и кто их господин.

Похлопав верного визиря по плечу, Мухаммед добавил:

– Взбодрись, друг мой! Это ненадолго – всего на несколько месяцев. Зато сколько будет радости, когда вернешься!

Мужчины понимающе рассмеялись, а потом султан сказал, понизив голос:

– Если твои жены так подружились, почему бы тебе не брать их в свою постель обеих сразу? С двумя одновременно – отменное наслаждение.

– Я непременно попробую, когда вернусь домой, мой господин. Весьма заманчиво, – с улыбкой ответил визирь.

Глаза султана затуманили воспоминания.

– Это воистину так, друг мой. Очень, очень заманчиво.

Затем он вернулся к текущим делам.

– Я прикажу Якуб-бею проверить готовность войск. Он будет твоим заместителем. Возьми жену Инчили на свой остров, но будь готов выступить через неделю, считая сегодняшний день. Да пребудет с тобой Аллах.

Чикала-заде-паша вернулся в свой особняк ближе к обеду и тут же вызвал Хаммида:

– Перевези Инчили на остров Тысячи Цветов сегодня же. Не забудь обеспечить хороший запас фруктов, орехов, кофе, шербетов, яиц и сладостей. Проследи, чтобы ежедневно ранним утром туда доставляли какое-то горячее блюдо. Я позволяю только двум слугам прислуживать нам на острове. Возьми служанку Инчили, Мару, и молодого евнуха.

Во второй половине дня Катриона уже сидела в лодке, и гребцы взяли курс на Босфор. Напротив нее с широко раскрытыми от удивления глазами сидела Сюзан, а на носу лодки – молодой евнух.

– Почему нас так поспешно отправили на остров? – спросила Сюзан.

– Потому что визиря срочно отправляют на границу: там что-то стряслось. Его не будет несколько месяцев.

Понизив голос, Катриона перешла на гэльский:

– Еще немного, и я наконец-то от него отдохну.

Она не стала рассказывать служанке, что несколькими часами раньше, сразу после обеда, получила записку от Эстер Кира, которую сунула ей в руку торговка драгоценностями, посетившая гарем визиря.

«Постарайся найти предлог остаться на острове, когда для визиря придет время покинуть его».

Катриона тут же сожгла записку в жаровне, удивляясь, что Эстер уже известны планы визиря, в то время как она сама только что узнала, да и то лишь часть.

Непривычная к восточным нравам, она не знала, что быть в курсе происходящих событий здесь чрезвычайно помогают сплетни. Так случилось, что в то самое время, когда визирь встречался с султаном, у матери Мухаммеда была в гостях Эстер Кира. После ухода визиря султан отправился к матушке на чашечку кофе, где встретил и свою старинную знакомую Кира. Желая развлечь женщин, он поведал, сколь неохотно расстается его верный друг Чикала-заде со своей второй женой. Все они весело посмеялись над проблемами визиря, а Эстер Кира, возвратившись домой, поведала Френсису Стюарту-Хепберну, что, возможно, через несколько дней он сможет воссоединиться со своей женой.

План побега был довольно прост. Им следовало дождаться, чтобы визирь со своими людьми покинул столицу и удалился на приличное расстояние, чтобы лорд Ботвелл и Конелл могли напасть на остров. Пройдет несколько дней, прежде чем в особняке обнаружат отсутствие Инчили и Мары. К этому времени все они уже будут на просторах Эгейского моря.

Обо всем этом Катриона ничего не знала и, когда они прибыли на остров, с удовольствием отправилась показывать Сюзан сад. Они были здесь одни, если не считать молодого евнуха Фейсала. Лодка визиря сразу же отправилась в обратный путь. Катриона показала слугам две крошечные комнатки, где они должны были находиться, когда на остров приедет хозяин. От них требовалось всегда быть под рукой, но оставаться невидимыми.

В первый же свой приезд визирь тут же приказал Катрионе снять все одежды.

– Я трачу целое состояние на туалеты и драгоценности, чтобы порадовать вас, мой господин, а вы так редко позволяете мне все это носить, – она попыталась было протестовать.

– Надевай для своих подруг. Я люблю тебя такой, какой создал Аллах.

Насупившись, она стала медленно и чувственно снимать один предмет одежды за другим, а его глаза при этом разгорались голодным блеском. Когда Сюзан подала ужин, Катриона обратила внимание, что все блюда были обильно сдобрены специями, которые разжигали любовную страсть, и внутренне поежилась, понимая, что в ближайшие три дня отдыха не предвидится.

Когда ужин закончился и со стола было убрано, визирь сказал Сюзан:

– Ты можешь идти спать, Мара, но Фейсалу передай, чтобы был наготове и ждал в своей комнате.

– Да, хозяин, – с поклоном ответила Сюзан, выходя из комнаты.

Теперь визирь обратил свой взгляд на Катриону.

– Подойди сюда, Инчили.

Она обогнула низкий столик и остановилась перед ним. Притянув ее к себе на колени, визирь довольно вздохнул и принялся гладить, мять, пощипывать ее тело.

– Смотри на меня!

Она подняла на него свои изумрудные глаза и увидела то, чего всегда так боялась: зрачки его были расширены, в серо-голубых глазах плясали крошечные золотые огоньки. Он, по всей видимости, употребил изрядное количество своего снадобья, и теперь будет совершенно ненасытен в любви. Она задрожала, и он рассмеялся, словно прочитав ее мысли.

– Нам некуда спешить, любовь моя. Да мы и не будем, – произнес он тихо и проникновенно, и рука скользнула к ней между ног.

Катриона сразу же ощутила, как все силы уходят из ее тела, а вместо них возвращается уже знакомая апатия. Сначала его прикосновения были деликатными, но вскоре стали раздражать. Она попыталась было вывернуться из его объятий, но он удержал ее и усилил ласки.

Его умелые руки сделали свое дело: там, где они касались ее, Катриона начала испытывать тепло и негромко застонала. В это трудно поверить, но она уже была на грани потери контроля над собой и скользила в тот радужный мир, где на нее одно за другим накатывают изысканнейшие ощущения. От нахлынувшей страсти она становится совершенно разнузданной. Наверное, и ее накормили теми же самыми адскими снадобьями.

От этой мысли Катриона мгновенно пришла в себя и попыталась высвободиться, но он поднял ее с колен и уложил на цветные подушки. Ее белоснежная кожа словно светилась изнутри на фоне глубоких и богатых красок бархатов и атласов. Пока он медленно избавлялся от одежды, сердце Кэт колотилось как сумасшедшее от вида его длинных стройных ног с хорошо развитыми мускулами. Он встал на постели на колени, поднял ее ноги, положив их себе на плечи, проник языком туда, где только что побывали его пальцы. Убедившись, что она на грани потери сознания, он еще шире развел ей ноги и резко вошел в нее. Она облегченно вскрикнула, а он мощными толчками буквально разрывал ее, намеренно причиняя боль, но даже эта боль была частью невероятно чувственных ощущений, и Катриона кричала, металась, стонала, выгибалась дугой. Он ущипнул ее за сосок, потом укусил. Катриона взвыла от резкой боли и попыталась увернуться, но за дело взялся его горячий язык и стал неистово лизать, умеряя боль.

Ее била неистовая дрожь, и, не в силах больше сдерживаться, она уже готова была сдаться. Его страсть неудержимо разгоралась, и обрушилась такая чувственная мощь, какой она никогда еще не испытывала. Сладостная мука закончилась внезапно: Кэт вдруг почувствовала, что куда-то падает, куда-то в мирную темноту забытья.

Ощущение нежного поглаживания тела стало первым признаком возврата сознания. Катриона продолжала лежать с закрытыми глазами, все ее существо восставало против этого ненасытного человека, который называл ее женой, но использовал исключительно как объект для удовлетворения своих низменных желаний.

– Открой глаза, Инчили.

Она повиновалась, но опустила ресницы, якобы из скромности, чтобы он не смог увидеть в ее взоре истинных чувств: ужасную смесь страха и брезгливости.

– Пришло время помыться.

– Да, мой господин.

Она встала с постели, пересекла комнату и направилась к бане, по пути хлопнув в ладоши. Тут же появился евнух и наполнил ванну горячей водой. Катриона перебрала флаконы, с маслом для ванн, понюхала и, в конце концов, остановилась на розовом масле. Перелив масло в ванну, она отпустила евнуха и позвала визиря:

– Все готово, мой господин.

Обнаженный, Чикала-заде-паша вошел в баню, и Катриона приступила к своим обязанностям. Пока она обмывала его тело теплой водой, он стоял спокойно, но вот ее руки стали нежно намыливать его широкую грудь и спину, а потом, опустившись на колени, она намылила и ноги. В этот момент его могучее мужское достоинство дрогнуло и начало вздыматься. Катриона быстро схватила щетку из свиной щетины и принялась тереть, а затем ополоснула тело визиря чистой теплой водой.

– Ну вот, мой господин, – нарочито бодро произнесла Катриона, – теперь вы можете расслабиться в ванне.

– Благодарю тебя, любовь моя. Давай-ка быстро мойся и составь мне компанию.

Он погрузился в большую квадратную ванну, выложенную зеленой плиткой, а она принялась медленно мыться, оттягивая момент, когда ей придется присоединиться к нему. Визирь смотрел на нее из-под полуприкрытых век и совершенно точно знал, какие чувства она сейчас испытывает. Именно для того он и заставлял ее ходить нагой и выполнять обязанности прислужницы, чтобы укротить и приручить. Кроме того, ее беспомощность позволяла ему сильнее чувствовать свою власть. Удовлетворение, которое он получал от этой постоянной борьбы между ними, значительно превосходило наслаждение, которое он извлекал из обладания дюжиной других женщин.

Наконец, не в силах больше оттягивать роковой момент, она была вынуждена погрузиться в ароматную воду. Чикала-заде тут же притянул ее к себе, так что ее нежные груди распластались на его широкой груди, покрытой жесткими волосами. Его рот сомкнулся на ее губах впервые за этот вечер, но проникший к ней в рот язык показался кляпом. Он закинул ее руки себе на шею, подхватил ладонями под ягодицы и, прижимая ее к бортику ванны, буквально насадил на свою восставшую плоть. Она даже вскрикнула от неожиданности, но его губы тут же запечатали ей рот. Яростно впиваясь в нее короткими толчками, он быстро удовлетворил свою страсть, не заботясь о ней, а затем обнял ее более нежно, выбрался из воды и подхватил ее на руки. Теперь ей следовало опять вернуться к своим обязанностям. Катриона взяла подогретое большое полотенце и обернула его тело, затем вторым полотенцем принялась тщательно обтирать ему ноги, уделив особое внимание пальцам. Закончив, она приступила к массажу его мускулистого тела, предварительно обильно смазав его розовым маслом. Когда ее умелые руки разминали твердые мышцы, визирь урчал от удовольствия, как холеный сытый кот.

Наконец она услышала долгожданное: «довольно», и он встал, явив ей свой вновь восставший орган. Рассмеявшись при виде появившегося на ее лице выражения, он сказал:

– Ночь еще только началась, Инчили, и у нас впереди множество радостных минут. Я должен попытаться заглушить пламя, что ты разожгла в моих чреслах, если уж нам суждено расстаться на несколько месяцев.

Катриона задрожала всем телом и, протянув к нему руки, взмолилась:

– Пожалуйста, господин мой муж, не надо больше! Не сейчас!

Чикала-заде, словно и не слышал ее, схватив за руки, уложил лицом вниз, взгромоздился на нее, широко раздвинув ноги, и вошел сзади. Руки его мяли ей груди, щипали соски, так что она вскрикивала от боли.

Терпение Катрионы от его выходок было на исходе. Он пользовался ею как животным, абсолютно не заботясь о ее чувствах и желаниях. Только надежда, что скоро она наконец освободится от него, удержала от крика ярости, но в висках уже начала пульсировать кровь.

Наконец он зарычал, вздрогнул всем телом, мощно излившись в нее, и позволил ей подняться.

– А теперь подай-ка мне шербет, моя голубка! Очень хочется пить после трудов.

Катриона на трясущихся ногах вышла из бани и отправилась к столу, где стояли кувшины с шербетами. Наливая в бокал его любимый напиток, она взглянула на визиря и обнаружила, что он распластался на кровати и смотрит через стеклянный купол в ночное небо. Ногтем она осторожно открыла крышечку на своем кольце с бирюзой и высыпала в напиток щепотку белого порошка, которым снабдила ее Эстер Кира. Это сонное зелье она не осмеливалась применять, однако сегодня не могла выносить больше его домогательств. А в том, что он не успокоится, она не сомневалась: как всегда, наглотался чего-то возбуждающего.

С улыбкой на лице она пересекла комнату и протянула ему бокал с напитком. Он жадно выпил все до последней капли и опять притянул ее на постель.

– Ты прекрасна! А уж как услаждаешь меня, Инчили! Все делаешь великолепно! Да ты и сама ведь это знаешь, да, моя драгоценная? Поэтому я и ценю тебя превыше всех остальных.

Она прижалась к его плечу, чтобы только не видеть его лица, и легко солгала:

– Я рада, что могу доставить вам удовольствие, господин мой муж.

Визирь схватил ее за груди и принялся тискать их, но движения его стали неловкими, а затем она услышала его легкое сонное посапывание, осторожно высвободилась из объятий и немного отодвинулась. Он никак не отреагировал, поскольку уже глубоко спал. Утром она добавит ему другой порошок в утренний кофе, который устранит эффект возбуждающих средств и подавит его похоть. Это даст ей некоторый отдых хотя бы на часть дня.

Встав с измятой постели, она вернулась в баню, взяла серебряный кувшин и принялась смывать с себя все следы последних часов. Баня была, пожалуй, единственным, чем она искренне наслаждалась в Турции. Вымывшись и вытершись, Кэт надела ночную рубашку. Когда Чикала-заде проснется, конечно, потребует ее снять, но сейчас у нее будет хоть какая-то защита от прохладного ночного воздуха.

Катриона легла на самый краешек кровати, завернулась в легкое шерстяное одеяло и сразу же заснула.

Солнце уже поднималось над горизонтом, когда она проснулась. Чикала-заде-паша, почти не изменив позы за ночь, лежал навзничь и мощно храпел. Потянувшись, Кэт сбросила одеяло и встала с постели. Поутру было прохладно, поэтому она достала из гардероба легкий халат белой шерсти, накинула поверх ночной рубашки и надела войлочные шлепанцы. Еще раз убедившись, что визирь крепко спит, она выбежала в сад.

Утреннее солнце превращало росу на траве в тысячи бриллиантиков. Тюльпаны и нарциссы только-только стали открывать бутоны, разливая в воздухе восхитительный аромат. Легкий серебристый туман повис над темным морем, а склоны окружающих холмов уже оделись изумрудной весенней зеленью. Всего на несколько минут она оказалась предоставленной сама себе и наслаждалась этим ощущением. Если ей удастся продержаться еще два дня и убедить Чикала-заде оставить ее на острове, ее освободят. По-видимому, куда легче похитить ее с острова, чем из особняка великого визиря. Жаль, что она не сможет попрощаться с Латифой, но когда окажется в безопасности, сможет послать кузине записку через Кира.

Внезапно улыбка озарила лицо Катрионы: ей пришло в голову, как можно убедить визиря оставить ее на острове на несколько дней.

Чикала-заде давно уже беспокоило, что она все никак не может забеременеть от него, ведь родила же девятерых детей, да и сам он был отцом детей Латифы и, помимо этого, еще сорока от женщин гарема. Он страстно желал ребенка еще и от нее, но, не ведая, что она знает секрет, как избежать зачатия, не мог понять, почему до сих пор ничего не получается.

Кэт решила сказать ему, что вроде бы чувствует себя беременной, и, ссылаясь на странные порой прихоти женщин в положении, попробует упросить его оставить ее еще на несколько дней на острове. Если же он откажет, то она станет без конца плакать и дуться. Он сочтет это вполне нормальным, поскольку не считает женщин способными думать или рассуждать здраво.

Легкий ветерок пронесся над островом, и Катриона, поежившись от прохлады, усмехнулась: интересно, авантюризм это какая сторона ее натуры – шотландская или турецкая?

Глава 56

– Нет! – твердо заявил визирь. – Я не могу позволить это, Инчили.

Катриона бросилась в слезы.

– Ты не любишь меня! Похитил меня у мужа, и теперь используешь как животное! Тебе нет до меня дела! Даже если я умру! А со мной и ребенок!

– Ребенок? – От неожиданности он даже рот приоткрыл. – Какой ребенок?

Она подняла к нему залитое слезами лицо.

– Полной уверенности в этом, мой господин, конечно, нет, потому что еще рано, но я чувствую некоторые признаки, что у меня будет ребенок.

На лице визиря отразилось такое искреннее выражение восторга, что в Катрионе едва не шевельнулось чувство вины за обман.

– Ребенок! – выдохнул Чикала-заде. – Тогда, моя голубка, тем более! Я не могу подвергать опасности моего сына.

Катриона выжала новую порцию слез.

– Я не вынесу, если меня опять запрут в этом гареме, господин мой муж! А здесь так хорошо, так спокойно!

Она понизила голос до шепота, и ему пришлось наклониться, чтобы что-то расслышать, а заодно и лицезреть ее подрагивающие груди, которые она для него приоткрыла. Чувственный аромат, исходивший из ложбинки между этими чудесными холмами, буквально пьянил.

– Мы провели здесь столько сладостных часов, муж мой. Это единственное место в мире, где мне не нужно делить вас ни с кем, даже с моей дорогой Латифой.

Она схватила его руку, сжала и, опустив ресницы на порозовевшие щеки, с придыханием сказала:

– У нас с вами впереди еще один чудесный день и… чудесная ночь. Позвольте мне остаться здесь и помечтать в одиночестве. Мне нужно несколько дней, чтобы удостовериться в моем состоянии, и если это произошло, я буду совершенно счастлива. Разве вы не хотите видеть меня такой, муж мой?

Изумрудные глаза опять наполнились слезами, которые грозили пролиться новым ливнем, мягкие полные губы задрожали.

Визирь снисходительно улыбнулся: как это все типично, по-женски, как предсказуемо! Взгляд, которым она его одарила, обещал очередную ночь невероятных наслаждений, если он согласится на ее просьбу. По правде сказать, он не видел особых препятствий. Она же не впервые беременная девочка. Он знал, что частенько женщины в таком положении склонны к причудам. Да и что может ей угрожать на его острове, в компании ее же служанки? А если отправить сюда еще и Османа с дюжиной крепких евнухов, то вообще беспокоиться не о чем.

Чикала-заде принял строгий вид, словно раздумывал, удовлетворить ли ее просьбу, но Катриона поняла, что победила.

– Ладно. Разрешаю тебе остаться здесь еще на неделю, но сюда приедет Осман со своими людьми для охраны.

– Конечно, мой господин, как скажете, – ответила она покорно.

Обхватив за талию, он посадил ее к себе на колени.

– Неужели я не получу никакой награды, моя голубка?

В ответ она притянула его к себе и поцеловала в губы – глубоко и многообещающе.

На следующее утро он отплыл на своей лодке, прошел по Босфору до особняка и распорядился обеспечить Инчили комфортное пребывание на острове.

Катриона провожала его на причале и долго махала рукой, но как только судно оказалось вне пределов видимости, захлопала в ладоши вне себя от радости, и воскликнула на родном языке:

– Прощай, господин мой визирь! Прощай навсегда!

Сюзан застыла в изумлении, глядя на Катриону.

– Госпожа, с вами все в порядке?

– Я не чувствовала себя лучше, чем сейчас, весь этот год, моя девочка! Теперь, когда его нет, я могу кое-что тебе рассказать. Мой возлюбленный Френсис и твой дядя Конелл где-то поблизости! Я не знаю, когда точно, но самое большее через несколько дней мы покинем это место и эту страну!

– Слава богу! – нервно вздохнула Сюзан.

– Конечно, все не так-то просто, – предупредила ее Катриона. – Нам предстоит долгое и опасное путешествие, но я предпочитаю погибнуть вместе с Ботвеллом, чем жить избалованной куклой у Чикала-заде-паши!

– Значит, вы не беременны? Визирь сказал, что вы понесли, и приказал получше заботиться о вас.

– Господи! Конечно, нет! Не хватало еще понести от этого похотливого дьявола! Я все выдумала, чтобы остаться здесь, потому что бежать отсюда проще, чем из особняка визиря. Но теперь, милая, держи ушки на макушке. Сегодня ближе к вечеру сюда прибудет Осман с другими евнухами, чтобы обеспечить нам надлежащую охрану. Главное – не давать им повода для подозрений.

– Милорд их убьет?

– Разумеется. Чем позже наш побег обнаружат, тем проще будет уйти от погони.

– Вот и отлично! Этот Осман такой гадкий! Терпеть его не могу.

Катриона изумилась.

– Почему? Чем он тебе насолил?

Они забрались на самую вершину острова и сели передохнуть на мраморную скамью перед бассейном с золотыми рыбками.

– Вы знаете, что евнухи бывают разные: одни вообще не мужчины, а другие только не могут иметь детей, но получать удовлетворение с женщиной им каким-то образом удается.

– И что, Осман воспылал к тебе? – еще больше поразилась Катриона. – Да как он осмелился? Почему ты ничего мне не сказала? Я бы немедленно это прекратила!

– Да у вас и своих проблем достаточно, миледи, – вздохнула Сюзан.

Катриона обняла свою служанку и прижала к себе.

– Ах, Сюзан! Даст бог, мы благополучно выберемся отсюда, и тогда, клянусь, ты никогда ни в чем не будешь испытывать недостатка. Я никогда не забуду твоей верности и преданности.

– Мы одна семья, миледи, хоть вы и моя хозяйка, но Лесли своих не забывают.

– Да, Сюзан, Лесли такие, – кивнула Катриона.

В этот самый момент, когда женщины наблюдали за рыбками в бассейне, Ботвелл нетерпеливо мерил шагами комнату в стамбульском доме Кира. Его жену похитили почти год назад, ранней весной, а в середине сентября лорд Ботвелл и Конелл Мор-Лесли отправились в опасное путешествие на небольшой парусной рыбачьей лодке через Адриатическое море в Иллирию, к устью Вьосы. Несколько дней, до тех пор, пока река не обмелела, они поднимались вверх. Потом вытащили лодку на берег и спрятали в хорошо замаскированной пещере. Горные перевалы, поросшие лесом, им пришлось преодолевать пешком. Хорошо еще погода позволяла – не пришлось брести по снегу. У истока реки Пиньос в Фессалии они нашли, следуя указаниям Пьетро Кира, другую хорошо оснащенную лодку, с которой их поджидал Ашер Кира, сын Эли.

Молодой человек должен был проводить их до дома Кира в Стамбуле, а по дороге ввести в курс жизни в еврейском доме. Предполагалось, что Ботвелл будет представлен домочадцам как дальний родственник хозяев, приехавший для изучения методов ведения дел в главном отделении банка Кира, а Конелл – как его слуга. Это должно было рассеять ненужное любопытство и дать возможность мужчинам свободно двигаться по городу.

Ботвелл отрастил для маскировки пышную темно-рыжую окладистую бороду и, облачившись в шаровары, блузу с широкими рукавами, жилет и с тюрбаном на голове, подпоясавшись широким поясом, стал похож на настоящего турка. Конелл, со своей черной бородой, производил еще более внушительное впечатление.

Ашер Кира оказался хорошим проводником, так что они появились в Стамбуле в середине декабря 1598 года. Все путешествие заняло у них три месяца.

На дворе стоял апрель, и Ботвелл начал терять терпение в ожидании удобного случая для спасения жены. Однажды поздно вечером в комнате, где он разбирал поступившие счета, появился слуга и сообщил, что Эстер Кира ждет его в саду. Когда Ботвелл приблизился к старой даме, та жестом пригласила его присесть на скамью. Хоть она и выглядела так, что, казалось, даже легкий ветерок способен унести ее прочь, голос ее был тверд, а взор ясен.

– Как поживаете, друг мой? – спросила Эстер.

– Хорошо, благодарю вас, мадам, но хотелось бы поскорее закончить свою миссию.

– Я провела это утро во дворце и выяснила, что вскоре визирь покинет город на несколько дней, чтобы усмирить венгерскую провинцию, так что вы сможете ее забрать.

– С ней все в порядке?

– Да, хотя убедить визиря оставить ее на острове еще на несколько дней будет непросто. Я думала, прикидывала и так, и этак, но убедилась, что похитить ее прямо из особняка визиря нет никакой возможности: поднимется суматоха, вас поймают со всеми вытекающими последствиями. Остров же единственное место, откуда можно попытаться увезти ее по-тихому. – Она несколько секунд помолчала, словно раздумывая, стоит ли говорить, и все же решилась: – Милорд, есть одно обстоятельство, о котором вы должны знать. О том, что визирь ценит Инчили, так ее здесь называют, превыше всех остальных женщин своего гарема, вам известно, но вы, однако, не знаете, что он получил разрешение от своей супруги – принцессы по крови – сделать ее своей второй женой.

Ботвелл пробормотал себе под нос какое-то замысловатое ругательство. Эстер улыбнулась и продолжила:

– Таким образом, милорд, вы не только заберете свою жену, но еще и похитите чужую!

Френсис расхохотался:

– Да что же в ней такого, что все влюбленные в нее мужчины стремятся сделать ее либо законной женой, либо официальной любовницей? Патрик Лесли гонялся за ней почти год по всей Шотландии, прежде чем смог привести к алтарю. Да и сам я, да поможет мне бог, оказался в изгнании без земель и средств потому – кроме прочих грехов, – что пытался сделать ее своей законной женой. А теперь вы говорите, что и Чикала-заде-паша сделал мою жену своей?

Кудахтающий смешок старой дамы слился с его гоготом. Отсмеявшись, она вытерла повлажневшие глаза и сказала:

– Итак, через несколько дней будьте готовы.

Часть VIII. Побег

Глава 57

Изо всех сил Катриона пыталась выбраться из навалившейся на нее тьмы, сражаясь с удушьем и отдирая жесткую руку, которая закрывала ей рот. Полное сознание вернулось только тогда, когда прямо ей в ухо знакомый голос произнес:

– Ш-ш-ш, любимая! Это я, Френсис!

Глаза ее открылись и в страхе расширились при виде бородатого мужчины, склонившегося над ней. Рука, зажимавшая рот, была убрана, и, переведя дыхание, Катриона сама себе не веря, всхлипнула:

– Черт побери, Ботвелл, ты сам выглядишь как султан!

Слезы хлынули потоком, и она прижалась к нему, беззвучно рыдая.

Он поглаживал ее по голове и попытался успокоить шуткой:

– От тебя даже на минуту нельзя отойти – тут же кто-нибудь похитит!

Ее плечи еще сильнее затряслись от рыданий.

– Милая, все хорошо, – уже серьезно сказал Ботвелл. – Я пришел забрать тебя домой. Не плачь, девочка. Ты же всегда была такой отважной. Эстер Кира рассказала мне, какой храброй ты была.

Она вывернулась из его объятий и подняла к нему искаженное страданием лицо.

– Ты меня любишь, Ботвелл?

Его поразил и сам вопрос, и выражение, с каким он был задан, но он сделал вид, что задумался.

– Что ж, решай сама. Я пересек три моря и прошел двумя проливами. Теперь мне предстоит проделать тот же путь в обратную сторону, но только с балластом в виде двух женщин. И ради чего все это? Может, из любви к приключениям? А вы как думаете, мадам?

– Я уже не та, что раньше, Ботвелл. Я была фавориткой визиря, и меня использовали как животное. Ты по-прежнему хочешь меня вернуть?

Ему стало не до смеха.

– Как всегда, неизменно честна. Ты думаешь, я не знаю, как тебе здесь жилось? Анжела ди Ликоза рассказала, что представляет собой ее братец. Если бы мне нужно было лишь женское тело в постель, я мог бы найти тебе замену. – Он запустил руки ей в волосы, притянул к себе и нежно коснулся ее губ. – Нет, моя дражайшая любовь, мне этого мало. Я хочу слышать, как меня отчитывают по-гэльски, как долгими зимними вечерами со мной говорят о Шотландии, а рядом – наши дети.

В бессильной попытке удержать горячие слезы, которые опять полились по щекам, Катриона закрыла глаза.

– Да, Кэт, я люблю тебя, и пора кончать с этими дурачествами. Меньше двух часов осталось до рассвета, и будет лучше, если мы успеем отсюда убраться затемно.

– А что с охраной?

– Мы с ними разделались.

– Их же шестеро было! Вы что, прикончили всех?..

– Все в порядке, не переживай.

– А тела? – не унималась Кэт.

– Оставили на месте.

– Нет, так не годится! Налетят стервятники, и их могут заметить крестьяне из прибрежной деревни, и кому-нибудь любопытному может приспичить посмотреть, в чем дело. Продукты привезли вчера, так что никто здесь не появится неделю, если не случится чего-нибудь непредвиденного. Надо бросить тела в море.

Он восхищенно покачал головой:

– Мадам, вы не перестаете меня удивлять! Хорошо, мы так и поступим. А ты пока переоденься – вот твой дорожный костюм. Сюзан уже в лодке ждет нас. Когда будешь готова, спускайся к причалу. Да, и не пугайся: молодого человека, которого там увидишь, зовут Ашер. Это правнук Эстер. Часть пути он пройдет с нами.

Ботвелл поднялся и окинул ее оценивающим взором.

– Чрезвычайно заманчиво выглядишь. Будь у нас побольше времени… Эта кровать прямо-таки зовет к себе.

– Здесь – никогда! – выкрикнула Катриона. – Слишком много мне пришлось на ней вытерпеть. Лучше уж в кустах!

– Как только мы выберемся отсюда, мадам, я постараюсь исполнить вашу мечту, – заверил он ее, за что тут же получил подушкой.

Со смехом он выбежал из беседки, а Катриона спрыгнула с постели и, совершенно счастливая, подумала: «И опять я выжила!»

Радостное настроение придало ей сил, и она даже смеялась, разворачивая сверток, который ей дал Френсис. В нем она обнаружила женское нижнее белье, но остальная одежда – темно-голубые шаровары, белая рубашка, жилет, пояс, сапожки и тюрбан – была явно мужской. Быстро переодевшись, она похвалила Ботвелла за предусмотрительность и скрыла волосы под плотной повязкой, поверх надела небольшой тюрбан. Натянув сапожки, Кэт встала и начала плотно обматывать талию поясом, но, бросив на себя взгляд в зеркало, вздохнула, размотала пояс, сняла рубашку и стянула льняной тканью грудь. Одевшись, она добавила к своему наряду расшитый узорами жилет, и снова взглянув на себя в зеркало, улыбнулась. Вряд ли в это молодом человеке кто-нибудь узнает красавицу жену великого визиря.

Прощальным взглядом Катриона обвела комнату, но не увидела ничего такого, что было бы ей дорого и что хотелось бы взять с собой. Из разговоров с Эстер она знала, что все необходимое для долгого путешествия будет приготовлено. Она не возьмет с собой ничего из драгоценностей, подаренных визирем. На правой руке она носила кольцо с рубином в виде сердца – подарок Патрика Лесли – и перстень с бирюзой от Эстер Кира, в котором имелся тайничок с сонным зельем. На безымянном пальце левой руки сверкало изумрудом обручальное кольцо, подаренное Френсисом. Больше ей ничего не надо.

Без всякого сожаления она покинула беседку, быстро прошла через сад и неожиданно почувствовала огромную радость от одного лишь осознания, что человек, который использовал ее тело для удовлетворения своей похоти, как какое-нибудь животное, не будет больше наслаждаться своим прекрасным островом. Это станет ее маленькой местью Чикала-заде-паше. Он всегда будет связывать это место с ней и вскоре возненавидит свой остров наслаждений.

Неожиданно она обо что-то споткнулась, а остановившись, увидела тело, лежавшее на посыпанной гравием дорожке. Она узнала Османа, но никакой жалости не почувствовала и спокойно перешагнула его. Скоро Кэт была на причале, где ее ждали остальные.

Ровно через неделю лодка визиря подошла к острову, чтобы отвезти Инчили в его особняк. На причале никто не ждал, и надсмотрщик над гребцами, удивившись, поднялся по каменным ступеням на вершину острова, но и там не обнаружил ни одного человека ни в садах, ни в беседке. Надсмотрщик стал звать Османа, но его голос замер без ответа в прозрачном утреннем воздухе. Стало совершенно ясно, что на острове никого нет. Сбежав по ступеням к лодке, слуга приказал гребцам:

– Обратно во дворец! Быстро!

Лодка круто развернулась и понеслась по глади Босфора, а когда прибыла на место, надсмотрщик даже не стал ждать, когда ее пришвартуют к причалу, выскочил и по мелководью побежал к Хаммиду.

Обнаружив старшего евнуха беседующим с Латифой-султан, он бросился на колени и воскликнул:

– Беда, Хаммид! На острове Тысячи Цветов никого нет! Он совершенно пустынен! Я там все обыскал.

Латифа-султан увидела, как посерел лицом Хаммид. Чувства супруги визиря разрывались между сочувствием к евнуху, который был рядом всю ее жизнь в особняке, и радостью за вторую жену Чикала-заде, которая оказалась ее кузиной. Ей было жалко Хаммида из-за положения, в которое он попал, но она была рада и за Инчили, которая вырвалась на свободу. Сейчас, однако, помощь была нужна старшему евнуху: гнев визиря обрушится на него.

– Я сам отправлюсь на остров! – заявил евнух. – Не может быть, чтоб там никого не осталось!

– Именно так! Я облазил все возможные места, звал Османа – никого! Остров совершенно пуст.

– Смени гребцов, – приказал евнух. – Я сейчас же отправляюсь на остров.

Спустя несколько часов он вернулся в особняк и сразу направился к Латифе-султан.

– Надсмотрщик не соврал: остров и в самом деле пуст. Нет никаких следов – ни крови, ни тел, – ничего. Что я скажу господину, моя принцесса? Он обожает Инчили, к тому же она понесла его ребенка. Всё, мне не жить!

Последняя фраза была произнесена с такой скорбной уверенностью, что Латифа почувствовала жалость к евнуху и едва не поддалась искушению сказать ему правду, но все же устояла.

– Скажи ему все как есть, Хаммид. Ты ведь исполнил все его приказания. Отправил Османа и еще четырех человек на остров: доставил продукты и все необходимое на неделю, а к концу этого срока послал за Инчили и ее служанкой лодку. Посланий никаких оттуда не поступало. Как же ты мог хоть что-то заподозрить? Разве ты повинен в том, что остров пуст?

– Я завтра опять отправлюсь туда, – угрюмо сказал Хаммид. – Должно же быть хоть что-то, что прольет свет на происшедшее! Я обязательно это найду!

– Поступай как считаешь необходимым.

На следующий день, едва рассвело, Хаммид вернулся на остров Тысячи Цветов. Накануне, зная, что не сможет заснуть ночью, старший евнух принял снотворное, чтобы хорошенько выспаться и сохранить ясность ума.

Покинув лодку, он медленно двинулся вверх по саду, стараясь не пропустить взором ни одного клочка земли, тщательно всматриваясь в посыпанные гравием дорожки. Все эти дни не было дождя, который мог бы смыть какие-либо следы вроде крови. Из беседки Звездного Неба не раздавалось ни звука. Он открыл дверь и несколько секунд стоял, внимательно осматривая помещение. Громадная постель была измята и в беспорядке, на подушке сохранился отпечаток ее головы, в изножье – ее ночная рубашка. Все вещи стояли на своих местах, одежда была аккуратно сложена в сундуке, а украшения лежали в шкатулке. Ничего не исчезло.

Никаких признаков, что кто-то напал на остров. Восемь человек исчезли, и Хаммид совершенно не понимал, как это произошло. Сдаваться мудрый евнух не намеревался и горел желанием приложить все силы своего ума, чтобы разгадать эту загадку. Хорошо Латифе было говорить, что он должен сказать визирю все как есть, но что именно? «Господин мой визирь, ваша вторая жена таинственным образом исчезла, и я не знаю как»? Чикала-заде-пашу вряд ли устроит подобное объяснение.

Выйдя из беседки в сад, старший евнух всмотрелся в прозрачные воды Босфора. Лучи солнца глубоко проникали сквозь толщу воды, и не увидеть шесть темных пятен на дне было просто невозможно: они резко выделялись на фоне аквамариновой глади. Хаммид поспешил на пристань и, отдуваясь, приказал надсмотрщику направить лодку ближе к фарватеру пролива. Там один из гребцов нырнул с борта в глубь пролива, а через минуту его голова появилась на поверхности воды. Когда его втащили в лодку, Хаммид с нетерпением спросил:

– Ну что там?

Гребец поежился.

– Тела, господин: шесть тел. У всех перерезано горло.

Хаммид кивнул и распорядился, грузно опускаясь на подушки:

– Возвращаемся.

Теперь он знал – или думал, что знает, – что произошло с Инчили. На евнухов неожиданно напали и всех перебили. Инчили увезли. Тут ему вспомнился порядок в беседке Звездного Неба, и он решил, что никто ее не похищал: вторая жена визиря совершила побег. Но кто ей помог – в чужой для нее стране, отрезанной от всего мира? И все же ей удалось бежать. Перебрав в своей памяти всех, кто появлялся в особняке, он пришел к выводу, что это могла быть только Эстер Кира. Эта почтенная гранд-дама была единственной персоной, кроме домочадцев, которая знала Инчили. Но зачем старой госпоже рисковать благополучием своей семьи, устраивая побег?

Приказав грести к новому гарему, Хаммид отправился посоветоваться со своим другом и наставником Кизляром. Тот согласился с ним, что ситуация весьма деликатная, но ему не нравилась дружба между его госпожой Сафийе и Эстер Кира. Старушка довольно прочно обосновалась в покоях валиде, а ранее перебывала в задушевных подругах у четырех других. Она казалась неприкасаемой, но если будет доказана ее роль в произошедшем, то появлялся шанс избавиться от ее влияния навсегда.

Кизляр-ага смог получить аудиенцию у султана, но рассказал владыке только то, что тот, по его мнению, должен был знать.

– Похоже, вторая жена Чикала-заде-паши была похищена с острова. Мы предполагаем, что знаем, кто мог быть к этому причастен, и просим расследовать это дело самым тщательным образом. Угодно ли вам подписать соответствующий указ?

Вспомнив разговор со своим визирем, состоявшийся всего две недели назад, Мухаммед III дал советнику разрешение и даже поставил свою печать на документе, дающем Кизляру и Хаммиду полную свободу действий во время расследования. Вскоре к дому Кира в еврейском квартале был отправлен отряд янычар, а следом рабы несли в паланкинах и обоих черных евнухов.

Эли Кира приветствовал высокопоставленных особ и проводил в гостиную, где им тут же подали кофе, мед, булочки с марципаном, засахаренные фрукты и разноцветные леденцы. Банкир догадался, что вельможи пожаловали к нему, да еще в сопровождении элитных воинов султана, неспроста.

Выждав приличествующее время, беседуя о том о сем, господин Кира прямо спросил:

– Итак, Кизляр-ага, какова цель вашего визита да еще под такой охраной? Случилось что-нибудь? Может, какие-то волнения в городе, о чем я не слышал?

– Жену Чикала-заде-паши похитили с его острова. Вам что-нибудь известно об этом?

Лицо банкира осталось бесстрастным, ни один мускул не дрогнул на нем, ни одна черта не изменила своих очертаний, лишь темные глаза расширились от удивления.

– Латифа-султан похищена? – воскликнул Эли Кира в надежде, что это получилось искренне, поскольку они никоим образом не могли ничего прознать.

Легкая улыбка тронула губы вельможи: подозрения Хаммида были небезосновательны – банкир что-то знает.

– Нет, похитили не Латифу-султан, – пояснил терпеливо Кизляр-ага, – а вторую жену визиря, госпожу Инчили.

– Вот как? Я даже не знал, что Чикала-заде обзавелся второй женой, – банкир пожал плечами.

– Возможно, – кивнул вельможа, – но я готов поспорить, что ваша бабушка все знала и даже более того: была знакома с ней. Госпожа Инчили ни с кем, кроме Эстер Кира, вне дома не общалась. А чтобы организовать побег, ей нужна была помощь извне.

– Вы как будто сказали, что ее похитили, – заметил Эли Кира. – Но разве она не могла подкупить, например, евнуха, чтобы тот помог ей? Почему вы считаете, что именно моя бабушка, пусть даже и знакомая с этой женщиной, организовала заговор? У вас есть какие-то доказательства? В противном случае я воспринимаю ваши слова как оскорбление! Я лично подам жалобу султану!

Кизляр-ага медленно вытащил из рукава халата свиток пергамента и протянул банкиру.

– Взгляните-ка лучше на это: подписанный самим султаном приказ, дающий нам право на любые действия, необходимые для расследования. Султан не желает, чтобы его друг и великий визирь Чикала-заде печалился по поводу исчезновения любимой жены.

Эли Кира в упор посмотрел на Кизляр-агу, а затем перевел взгляд на старшего евнуха визиря и твердо заявил:

– Я знать ничего об этом не знаю! И если у вас нет более весомых доказательств, чем оскорбительные подозрения, я должен просить вас покинуть мой дом.

– Нет, Эли Кира. Я намереваюсь допросить всех членов вашей семьи. В этот момент, согласно моему приказу, янычары входят на женскую половину дома.

– Да как вы осмелились! – воскликнул банкир, побагровев от ярости.

Он тут же бросился в другую половину дома, и за ним с удивительной для их комплекции прытью поспешили и оба евнуха.

Из помещений гарема Кира уже неслись крики возмущения и ужаса, и сцена, открывшаяся глазам новоприбывших, доставила вельможе нескрываемое удовлетворение: именно этого он и добивался – внушить страх женщинам. Теперь, когда его змеиный взгляд обежал комнату, он понял, что его задумка удалась.

Мариам Кира стояла с мертвенно-бледным лицом, явно очень напуганная, и обеими руками прижимала к себе двух юных дочерей, Ребекку и Сару, пытаясь своим телом защитить их. Ее старшая дочь Дебра, тоже бледная как полотно, стояла рядом с матерью. Старая Эстер Кира сидела в большом кресле, хрупкая, но прямая как стрела и грозная как сокол. В толпе здоровенных молодых янычар уже раздавались крики служанок, к которым явно приставали.

Разъяренный, с перекошенным красным лицом, Эли Кира внутренне содрогнулся, но тем не менее набросился на командира воинов с упреками:

– Хуже этого оскорбления и быть не может, Али Зия! Я немедленно посылаю вестника к султану! Вы обвиняете меня в каком-то заговоре, но не представляете никаких доказательств! Вы вторгаетесь со своими солдатами в женское помещение моего дома, пристаете к служанкам, пугаете моих дочерей! Предъявите доказательства или убирайтесь отсюда!

– Тихо! Замолчите все!

Все взгляды обратились на старую даму в кресле.

– В чем дело, Кизляр-ага? Валиде-султан Сафийе будет весьма недовольна, если я расскажу ей о ваших действиях.

Кизляр-ага внимательно посмотрел на Эстер Кира – вот подлинная сила, стоящая за всеми банкирами Кира, эта маленькая, хрупкая на вид старушонка со всезнающими черными глазками-смородинками. Она ответила немигающим взглядом, от которого вельможа поежился, но сумел все же выдавить улыбку.

– Что вы сделали с женой Чикала-заде-паши Инчили?

– А с ней что-то случилось?

– Я не знаю, но думаю, что вам это известно.

– Чепуха какая-то! Я вообще не понимаю, о чем речь.

Кизляр-ага опять улыбнулся и решил сблефовать.

– Здесь все члены вашей семьи?

– Нет моих сыновей, – ответил банкир.

– Пошлите за ними.

Банкир коротко кивнул одной из девушек-служанок, и та через несколько минут привела в зал четверых мальчиков.

– Теперь все здесь?

– Нет Ашера и нашего кузена Джона, – беспечно сообщила Дебра.

Вельможа почуял добычу и быстро спросил:

– Где сейчас ваш сын и кузен?

– Они уехали по делам банка и вернутся не скоро.

– Куда именно? И откуда приехал этот Джон Кира?

– Я отправил их в Дамаск, а наш кузен приехал из Северной Европы.

– Из Шотландии, – опять вставила Дебра.

Эли Кира бросил на дочь яростный взгляд.

– Помолчи, Дебра, пока тебя не спрашивают. Ты ведешь себя недостойно для девушки.

– Вот как! – воскликнул Хаммид, и глаза всех присутствующих обратились к нему. – Эта женщина, Инчили, родом из Шотландии. Я вспомнил, как она упомянула об этом, когда мы ее принимали.

Глаза вельможи сузились. Здесь, несомненно, была какая-то связь. Он повернулся и, взглянув на сыновей Эли Кира, указал на двух младших:

– Эти двое! Сколько им?

– Тринадцать и шестнадцать, – последовал ответ.

– Прекрасный возраст, – заметил Кизляр-ага, но его следующие слова были подобны удару молота: – Я окажу честь вашему дому и рекомендую этих двух славных юношей в корпус янычар.

– Нет! – вырвалось у Мариам Кира.

Голос банкира был тверд, хотя сердце неистово билось.

– Вы не можете так поступить: я заплатил подушный налог. Они не подлежат призыву.

– Но ведь я оказываю вам честь, Эли Кира. Ваши сыновья войдут в элитный воинский корпус, преданный самому султану. Вы не можете отвергнуть мою щедрость, не оскорбив своего владыку. Кроме того… – Он перевел свой взгляд туда, где стояла юная Дебра. – Я окажу вашей преданной империи семье еще большую честь и возьму вашу старшую дочь в гарем моего владыки. Мне еще не приходилось видеть столь прелестных глаз. Такой фиолетовый цвет встречается крайне редко. Можно не сомневаться, что после соответствующей подготовки она очарует его.

– Нет! – воскликнул уже сам Эли Кира. – Девушка обручена, а через два дня будет выдана замуж.

– Вы ошибаетесь, друг мой, – с улыбкой произнес Кизляр-ага. – На третью ночь я представлю ее султану, и она разделит с ним постель как очередная новая игрушка для его утех. Возможно, она очарует его, ну а если нет, то будет коротать свой век во дворце забытых женщин.

Мариам Кира бросилась в ноги к вельможе и взмолилась:

– Я готова вам помочь чем смогу, только не отнимайте у меня детей, сжальтесь!

– Мариам!

Банкир поднял свою жену с пола, и она повернула к нему свое залитое слезами лицо.

– Ах, Эли! Что ты наделал? Неужели есть что-то настолько важное, что ты готов принести в жертву Давида и Льва? Настолько, что готов обречь свою дочь на жизнь в одиночестве и позоре? Если тебе что-то известно, то скажи им. Во имя Яхве, скажи им, умоляю тебя!

Эли Кира в отчаянии посмотрел на старую даму: выработанная годами привычка теперь отчаянно боролась в нем с отцовскими чувствами. Он был не в силах принять решение.

Эстер Кира вздохнула и потребовала:

– Пусть выйдут все, кроме Кизляр-аги, Хаммида и моего внука. Должен же он узнать, из-за чего весь этот сыр-бор. И не смейте прикасаться ни к одному из моих правнуков, иначе вообще ничего не узнаете!

– Забери своих людей, и подождите во дворе! Никого и ничего не трогать! – приказал Кизляр янычарам.

Постепенно комната опустела, и Эстер Кира скомандовала:

– Сядьте! Это будет очень непростая и долгая история.

Дама поудобнее устроилась в своем кресле и прокаркала, хихикнув:

– Знает ли кто-нибудь из вас, когда я родилась? – Все смотрели на нее в полнейшем недоумении, поэтому Эстер Кира ответила сама: – Это знаменательное событие произошло первого апреля тысяча четыреста девяностого года. Сейчас мне сто девять лет! О том, что я собираюсь вам рассказать, мой бедный растерянный внук ничего не знает. Но поскольку именно мои действия создали для него трудности, я думаю, он должен про них узнать.

Эли Кира сохранял полное бесстрастие на лице: не было абсолютно ничего в их семейном бизнесе, чего бы он не знал, – но сейчас понимал, что задумала старуха, устраняя обвинения в его адрес, – она старается помочь семье. Это был прекрасный пример выживания любой ценой, чему она его прежде всего учила. Он ощутил неожиданный прилив нежности и любви к этой маленькой женщине, которая создала все семейное состояние. Он еле удержался, чтобы не взять ее на руки и не прижать к груди. Вместо этого ему пришлось тихо сидеть, устремив на нее заинтересованный взгляд.

Эстер Кира обрадовалась, что внук понял ее тактику, и продолжила свой рассказ:

– Ваши подозрения совершенно справедливы: я действительно помогла женщине, которую вы называете Инчили, вернуться к своим людям, как поступили бы и вы, если бы знали, кто она такая.

– Она европейская аристократка, – раздался голос Хаммида.

– Правнучка Чиры Хафиз, – прозвучал ответ.

– Как такое может быть, мадам? – в недоумении воскликнул Кизляр-ага. – Сира Хафиз оставила единственного сына, султана Сулеймана, и дочь, которая вышла замуж за Ибрагима-пашу. Из ее внуков принцы Мустафа и Баязет были убиты, принц Джанхагир умер, принц Селим стал султаном Селимом II, а принцесса Мирхмах была выдана за Рустема-пашу. Дети Ибрагима-паши и принцессы Нилуфер никогда не покидали эту страну. Видимо, в силу возраста вас подводит память, Эстер Кира.

– Вы хоть втрое и моложе меня, но моя память все же острее вашей, – последовал быстрый ответ. – Много лет я была ближайшей подругой и доверенным лицом Сиры Хафиз, поэтому о ней и ее семье знаю все. У нее был брат, граф Гленкирк. Инчили происходит из его семьи, как и ее первый муж, тоже граф Гленкирк. Теперь этот титул носит ее старший сын. Благодаря любезности Сиры Хафиз мы управляем громадным состоянием гленкиркских Лесли уже много лет.

Сомневаюсь, что Инчили когда-либо слышала о своей турецкой родне, но я, увидев ее в первый раз, была просто поражена: она словно зеркальное отражение Сиры Хафиз, моей давным-давно умершей подруги, как Латифа-султан как две капли воды похожа на свою прабабушку, Фирузи-кадин. Увидев их рядом, я словно перенеслась на восемьдесят пять лет назад, и даже в первый момент решила, что уже умерла и мои лучшие подруги пришли, чтобы встретить меня.

Она на минуту замолчала, чтобы оценить, какое впечатление произвел ее рассказ на аудиторию: во взоре внука уловила намек на восхищение; два евнуха сидели словно зачарованные. Эстер улыбнулась: сущие дети.

– После того как я поговорила с леди Инчили и подробнее расспросила ее, я получила уверенность в том, кто она такая, и с помощью Латифы-султан попыталась склонить ее принять нашу жизнь как собственную, но ты и сам знаешь, Хаммид, что она не находила себе места. Тогда ее второй муж и его слуга прибыли сюда, чтобы спасти ее. Я ввела их в дом как Джона Кира, нашего кузена, и его слуги, научила правилам поведения в еврейском доме, так что за все время, пока он был у нас, никто не заподозрил ни его подлинного происхождения, ни его миссии.

У меня не было другого выхода, кроме как помочь ему. Муж Инчили любимый кузен короля Шотландии, наследника старой королевы Англии. Шотландский король очень привязан к своему кузену и вполне может пожаловаться английской королеве, которая напишет своей подруге, валиде-султан Сафийе, и та поговорит со своим сыном, султаном.

Все это вызовет грандиозный публичный скандал. Представьте: лучший друг и визирь султана удерживает против ее воли в своем гареме кузину шотландского короля. Вы знаете, что эти христиане думают о плотской морали. Как вы думаете, что будет чувствовать султан, когда все это вскроется? Эту женщину, Инчили, никто не отсылал в гарем Чикала-заде-паши: все подстроила сестра визиря, ревнивая и жестокая, отвергнутая супругом Инчили.

Эстер с обвиняющим видом повернулась к старшему евнуху.

– Ты это знал, Хаммид. Инчили призналась тебе, кто она такая, и предложила за себя выкуп. Она могла бы сделать тебя очень богатым. Вместо этого ты использовал ее, чтобы удовлетворить плотские аппетиты своего хозяина в надежде обеспечить себе политическое влияние. Представляете, в сколь неловкое положение вы могли поставить султана и его министров?

Эстер Кира так изящно переложила вину за побег жены визиря со своих хрупких плеч на грузные плечи евнухов, что ее внук от восхищения даже рот приоткрыл. Кизляр-ага сидел, глубоко задумавшись.

– Инчили уже далеко, – добавила Эстер Кира. – В очередной раз я проявила верность правящему дому. Когда Чикала-заде-паша вернется с границы, скажите, что у его жены случился выкидыш и она умерла. В действительности она не была беременна, а сказала так, чтобы остаться на острове, откуда мужу проще забрать ее. Евнухи-стражи мертвы, так что не проговорятся. Гребцов надо продать и заменить другими, а надсмотрщика тоже пристроить куда-нибудь подальше. Никто больше не знает, что произошло на самом деле, и все вам поверят.

– Султан знает, – возразил Кизляр-ага.

– Скажи ему, что женщина умерла, а евнухи испугались, что их обвинят в ее смерти, разбежались и попрятались. Обязательно пообещай, что все виновные будут наказаны, и он быстро позабудет про это.

– Ты и правда, – кивнул вельможа, – хорошо знаешь обычаи Оттоманской империи.

– Пришлось, – улыбнулась старая дама. – Как-никак успешно веду здесь дела без малого сто лет.

Евнухи встали, их примеру последовал и Эли Кира.

– Прошу простить нас, господин Кира, за вторжение в ваш дом. Нас ввели в заблуждение сообщением, что совершено преступление, в котором участвовала ваша семья. Очень надеюсь, что вы не сочтете это оскорблением и не станете жаловаться султану.

– Нет, – быстро ответил банкир. – Насколько я понял, это было прискорбное недопонимание: вы просто исполняли свой долг.

Кизляр-ага поклонился Эстер Кира и сухо произнес:

– Вы просто невероятная!

Повернувшись, вельможа пошел к выходу, и за ним последовали Хаммид и хозяин дома. После того как банкир вернулся в дом, Кизляр-ага повернулся к Хаммиду:

– Действуй, как она предложила. Если возникнут какие-то вопросы, я тебя прикрою.

– Ты ей веришь?

– И да и нет, – пожал плечами вельможа.

Кизляр-ага забрался в паланкин и дал знак носильщикам отправляться, а вернувшись в новый гарем, решил для себя что влияние Эстер Кира на императорскую семью должно быть прекращено, а сама она, вне всякого сомнения, должна исчезнуть. Даже в своем преклонном возрасте она представляла собой опасность. Кроме того, она была представительницей тех времен, когда султаны Оттоманской империи правили сами, не нуждаясь в советах жен и евнухов, и Кизляр-ага не хотел, чтобы те времена возвратились.

Глава 58

Ранним утром на побережье Фессалии еще стояла тьма. Пурпурные вершины гор вздымались в посветлевшее от первых лучей солнца небо, и выше других поднимались покрытые снегом вершины Олимпа и Оссы. Между этими двумя гигантами протянулась горная цепь Пинда, огибающая плодоносные равнины Фессалии, по которым, рассекая их надвое, протекала река Пиньос, впадавшая в Эгейское море.

В короткий промежуток между отливом и приливом, когда темно-зеленые воды реки лениво смешивались с лазурными водами моря, небольшая лодка вошла из Эгейского моря в устье Пиньоса.

Она всю ночь стояла на якоре неподалеку от побережья, ожидая затишья, чтобы спокойно войти в воды реки и, воспользовавшись приливной волной, которая подгоняла их, начать подниматься вверх по реке. Случайный рыбак с берега мог бы заметить, что в лодке четверо мужчин и женщина, и для него было бы очевидно, что это семейная лодка прибрежных торговцев, направляющихся в Лариссу, чтобы продать там свой товар.

В самой же лодке ее обитатели испустили общий вздох облегчения. Закончился еще один этап их путешествия, оказавшийся на удивление простым. С того самого момента, когда они отчалили от острова Тысячи Цветов, небеса благоволили им, а морские волны только подгоняли их лодку. Они прошли вдоль всего Мраморного моря, миновали остров, давший название этому морю, на котором невольники Оттоманской империи добывали мрамор, который султан продавал в Европу. Через пролив Дарданеллы они вышли в Эгейское море и пересекли его, причем навстречу им попалось всего два судна. Причалили к берегу они всего один раз, на острове Лемнос, чтобы запастись свежей пресной водой.

После голубых и золотых красок моря воды реки поражали своими оттенками. Катриона была ошеломлена окружающей суровой красотой. С носа лодки, где женщина сидела, завернувшись в свой темный плащ, она едва успевала смотреть по сторонам. Справа – обитель богов гора Олимп, ниспадавшая к реке отвесными отрогами, а гора Осса была самой высокой слева. Долины покрывала буйная растительность, и на зелени лугов паслись великолепные кони.

– Они дикие? – спросила Катриона, не заметив нигде поблизости ни домов, ни людей.

– Нет, – ответил ей Ботвелл. – Их специально так разводят, на свободе, причем с древнейших времен. Ими владеют турки, но скорее всего мы не встретим людей, пока не достигнем Лариссы. Турки живут в деревнях и в городах, а эта река протекает только через два города.

Река начала сужаться, исчезая в ущелье.

– Долина Темпе, – сказал Френсис, когда их лодка скользнула в тесный, пронизанный зеленоватым светом мир. – Согласно легенде Посейдон, греческий бог морей, создал ее в надежде завлечь в этот укромный уголок дочь богини реки.

Катриона взглянула на него, и в ее изумрудных глазах отразился зеленоватый свет ущелья.

– Какая красота! И удалось ему полюбить ее?

– Я не знаю, но это одно из самых романтичных мест для любовников. Легенда связывает это ущелье с богом солнца Аполлоном. Девушка по имени Дафна пыталась скрыться здесь, чтобы избежать его домогательств. Дафна была посвящена сестре-двойнику Аполлона, девственной богине луны Диане. Аполлон воспылал страстью к Дафне и загнал ее в это ущелье. Тогда Дафна обратила мольбу к Диане, умоляя спасти ее от позора, и богиня превратила девушку в цветущий куст лавра. С тех пор долина Темпе посвящена Аполлону, и в античные времена ветки лавра для победителей Пифийских игр брали именно отсюда.

– Если бы ты был Аполлоном, а я – Дафной, я никогда не стала бы убегать от тебя, Френсис.

Он улыбнулся, и она улыбнулась ему в ответ. Путешествие по морю придало ее розовой коже густой золотистый цвет, на фоне которого глаза казались еще зеленее. Волосы цвета густого меда здесь, на просторах Эгеиды, ничем не прикрытые, выгорели и посветлели, стали бледно-золотистыми. Она выглядела прелестно, и прошло уже много месяцев с тех пор, как они с Френсисом занимались любовью. К сожалению, сейчас для этого не было времени, хотя место для романтических свиданий вряд ли можно найти лучше. Впереди виднелись руины храма Аполлона, возведенного в свое время высоко над рекой в роще огромных античных дубов. Он представил себе, как можно было бы насладиться любовью с ней в таком месте.

Френсис вздохнул и, поймав на себе ее взгляд, виновато улыбнулся. Она негромко рассмеялась и сказала, словно прочла его мысли:

– Я тоже жалею об этом, Ботвелл.

– Ты сущая ведьма!

– Вовсе нет, просто твоя вторая половина, – возразила Кэт и, схватив его большую руку, прижала к своим губам, а потом с тревогой спросила: – Доберемся ли мы спокойно до дому, Ботвелл?

– Доберемся, непременно доберемся. Обещаю.

Долина Темпе осталась позади, впереди раскинулась равнина Фессалии во всей красе начала лета. Солнце еще только поднималось к зениту, а впереди уж стали видны стены античной Лариссы. Катрионе опять пришлось спрятать свои роскошные волосы, а Сюзан укрыла симпатичную мордашку под складками черного покрывала, оставив только глаза.

После уплаты портового сбора турецкому начальнику пристани они получили разрешение пришвартоваться неподалеку от раскинувшегося у воды базара. Все прошло спокойно.

– Дом Саула Кира совсем рядом, до него можно дойти пешком, – сказал Ашер. – Он вдовец, дети выросли и разъехались, а с ним живет его овдовевшая сестра, которая и ведет хозяйство. Там для нас сейчас самое безопасное место.

И он повел их через рынок, наполненный самыми разными звуками: мычанием, блеянием, кудахтаньем и кряканьем. Шум, производимый животными и горластыми купцами, сводил с ума, и Катриона с облегчением вздохнула, когда базарная площадь осталась позади.

Они вошли на небольшой двор перед домом, сложенным из желтого песчаника. Саул Кира сердечно поприветствовал гостей, поручил женщин заботам своей сестры Абигайль, которая поначалу с подозрением отнеслась к Катрионе в мужском обличье, не вполне уверенная, что перед ней не молодой человек. Лишь когда гостья избавилась от головного убора, так что ее длинные волосы волной рассыпались по спине, пожилая женщина удовлетворенно кивнула и спросила:

– Что я могу сделать для вас?

– Ванну! – в один голос воскликнули Катриона и Сюзан, и тут же рассмеялись единообразию своих желаний.

Час спустя они уже появились чистыми, с промытыми от морской соли волосами. Абигайль Кира снабдила каждую чистой одеждой, а головной убор Катрионы был выстиран и повешен сохнуть. Евреи никогда не носили ничего подобного, поэтому таких одежд в доме не было.

Пока Сюзан помогала накрыть на стол, Катриона присоединилась к мужчинам. Ботвелл обнял жену за талию и прошептал:

– Есть хорошие новости… и несколько плохих.

– Начни с хороших? – предложила Кэт.

– Погони за нами нет. Им не удалось придумать ничего лучше, и они решили сказать твоему «хозяину и повелителю», что ты умерла после выкидыша. Но мы, однако, будем двигаться со всеми возможными предосторожностями, поскольку я не хочу наткнуться на какого-нибудь турецкого чиновника, который станет задавать неудобные вопросы, или на работорговцев с острым взглядом.

Она вздохнула.

– Ну слава богу, что погони нет. Давай теперь плохие новости, моя любовь.

– Эстер Кира умерла.

– Ох, Френсис, как жаль! Хотя она ведь уже была в преклонном возрасте – больше ста лет. Что ж, да примет Господь ее душу – я знаю, она у нее была великая.

– Да, – кивнул Ботвелл.

Слава богу, она спокойно восприняла смерть Эстер как результат преклонного возраста, хотя на самом деле это было не так. Почему-то резко упала ценность турецкой валюты, и по городу поползли слухи, что виноваты в этом Кира. Кто-то определенно настраивал народ против банкиров. Старую Эстер Кира, возвращавшуюся из дворца, где она встречалась с матерью султана, вытащили из паланкина и забили камнями. На следующий день валюта чудесным образом вернулась к обычным значениям. Только Эстер Кира была уже мертва.

Ни султан, ни его мать не жалели слов сочувствия, но никто так и не предстал перед судьей за это очевидное убийство.

Кира, однако, прекрасно поняли природу предостережения и его связь с предшествующим визитом к ним вельможи с янычарами, за которым последовала смерть их матриархата. Ашеру Кира было велено следовать вместе со своими подопечными в Италию и осесть в Риме при своем дяде. Головное отделение банка Кира продолжало вести свои операции как всегда, но без прежнего размаха, поскольку высочайшая милость была утрачена.

Катрионе ни к чему знать все эти подробности. Лорд Ботвелл не желал отягощать жену чувством вины или скорби. Самая опасная часть их путешествия была еще впереди, и ей могла понадобиться вся отвага и стойкость для преодоления этого перехода. Проливать слезы было некогда. Ботвелл спросил, не хочет ли она связаться с Латифой-султан, но Катриона решила отложить это до той поры, когда они благополучно прибудут в Италию. После этого она хотела послать своей турецкой кузине особый подарок – копию подвески Чиры Хафиз – вместе с подробным письмом.

Не было никакой необходимости надолго останавливаться в Лариссе. На следующий день они попрощались с Саулом и Абигайль и направились вверх по течению реки к городу Трикка. Когда они удалились от Лариссы, Саул Кира выпустил в воздух голубя, который должен был прилететь в Стамбул и дать знак, что старший сын Эли Кира благополучно добрался до Лариссы.

Через два дня они добрались до Трикки, и, сохраняя вид обычных прибрежных торговцев, продали свою небольшую партию шелков восторженному брокеру, которому редко когда приходилось видеть товар подобного качества. Затем погрузили в свою лодку небольшое количество товаров для обмена в надежде, что вряд ли кто-нибудь станет обыскивать их лодку и обнаружит, что большая часть груза – камни.

Они покинули Трикку на следующий день и медленно продолжили свой путь вверх против течения реки. За пределами города берега реки стали более дикими и скалистыми, а над подводными камнями стали появляться белые «барашки». Ботвелл и Ашер время от времени меняли друг друга у руля, Катриона и Сюзан тоже попеременно несли вахту на носу лодки, просматривая ближайший участок пути. Конелл соорудил на мачте нечто вроде гнезда, оттуда можно было видеть любую опасность, отдаленную или даже скрытую под водой.

Теперь они не могли двигаться по ночам, и ради безопасности с наступлением темноты останавливались прямо посреди реки, вставали на якорь и всегда выставляли часового. По мере того как окрестные берега становились более дикими, куда меньше населенными, возрастала опасность наткнуться на разбойников.

Наконец наступил момент, когда продвигаться дальше по Пиньосу стало невозможно. У горных истоков река стала у́же, мельче, с куда более каменистым дном. Теперь им предстоял двухдневный переход по гористой местности, поросшей лесом, с целью выйти к реке Вьоса в Иллирии, а затем – краткий переход к тому месту, где Ботвелл и Конелл спрятали другую лодку.

Небольшое суденышко, которое доставило их в полной безопасности от сердца Оттоманской империи до самой его окраины, было потоплено. Ботвелл по-прежнему предпочитал ничем себя не выдавать.

Они шли по дремучему лесу, и Катриона только удивлялась, как Ботвелл и Конелл способны находить здесь путь. Граф Ботвелл просветил жену, объяснив, что, когда они шли через этот лес по дороге в Стамбул, он делал небольшие, но глубокие зарубки на деревьях на всем пути. Даже год спустя эти зарубки можно было еще обнаружить.

Лесные заросли: дубы, вязы, сосны и березы – напоминали им покинутую Шотландию. И их обитатели тоже – встречались олени, медведи, волки и кабаны, а также множество птиц, по большей части хорошо знакомых.

Еды с собой у них было совсем немного: мешок муки мелкого помола, из которой, смешанной с водой и выдержанной на огне, получалось нечто вроде каши, а если вылить ее на раскаленные камни и подпечь, то можно было есть как хлеб. Другой мешок был заполнен вяленым инжиром, изюмом и сушеными персиками. У Ашера был при себе небольшой брусок сушеных листьев, завернутый в серебристо-красную фольгу, который он называл чаем. Будучи заваренными в кипящей воде, они давали освежающий напиток янтарного цвета, который шотландцы нашли подкрепляющим силы.

Все путники были вооружены. Сюзан несла за поясом кинжал. У Катрионы и Ашера тоже имелось по кинжалу и по ятагану. Конелл и Ботвелл, вдобавок к своему обычному вооружению, обзавелись еще и длинными английскими луками и стрелами.

За первый день беглецы прошли довольно большой путь, прежде чем разбили лагерь. Конеллу удалось подстрелить двух уток, которых Сюзан и Катриона ощипали и выпотрошили, а потом начинили листьями одуванчиков и сушеными фруктами и запекли в золе. А Ботвелл, который всегда был рад порыбачить в горном ручье, поймал три форели. Ужин получился замечательным.

На следующее утро, тщательно залив костер и забросав землей, они продолжили путь и к полудню достигли истока Вьосы, а еще через час хода вдоль ее берега вышли на заросшую, но вполне проходимую дорогу. Когда они приостановились, что-нибудь пожевать и попить воды, Катриона спросила Ботвелла, что это за дорога.

– Римская. Иллирия была любимой провинцией империи. Как римляне, так и греки считали, что это название происходит от имени Иллирий. Но, по мнению римлян, так звали сына циклопа Полифема и морской нимфы Галатеи, а греки утверждают, что это был сын Кадмуса и Гармонии.

– А за что эту провинцию так любили?

– Иллирийцы были прирожденными воинами, жестокими и выносливыми, и римляне охотно набирали их в свои войска. В третьем веке на Римскую империю обрушилась первая волна варваров, так что Иллирия стала последним оплотом империи и западной культуры. Большинство выдающихся императоров этого периода были именно иллирийцами, которых выбирали солдаты прямо на поле боя. Теперь, разумеется, это всего лишь окраина громадной Оттоманской империи, но здесь живет меньше турок, поскольку население этой страны во время первого ее завоевания предпочло принять ислам, чем лишиться контроля над страной. Султан жестко контролирует города и долины, но здесь, в горах, племена наслаждаются дарованной им античной автономией. Правда, они платят за это большую дань… Дальше мы должны двигаться с особой осторожностью: не хотелось бы привлекать ненужного внимания.

Катриона в упор посмотрела на него.

– Нам грозит опасность?

– Скажем так: я не хочу никаких неожиданностей. Считаю, что гораздо безопаснее продвигаться в темное время суток. Здесь еще действуют языческие табу – разбойники никогда не нападают ночью.

Во второй половине следующего дня они вышли к пещере, где Ботвелл и Конелл спрятали вторую лодку. Она оказалась на месте. Вход в пещеру был засыпан и замаскирован. Можно было бы сразу спустить ее на воду и продолжить путь, но Ботвеллу показалось, что женщинам нужен отдых.

– Пожалуй, здесь раскинем лагерь и остановимся на ночь, а с первыми лучами солнца, отдохнувшие, пойдем дальше. Ашер, помоги женщинам разбить лагерь, а мы с Конеллом отправимся на охоту.

Лагерь было решено разбить в пещере: так и костер будет незаметен, и звери не нападут, и дождь не застанет. Сюзан нарезала на берегу тростника и связала его в пучки, чтобы сделать факелы для пещеры, и вместе с Ашером набрала дров для костра. После этого Ашер собрался наловить рыбы к ужину. Катриона отпустила служанку искупаться, а сама решила закончить обустройство пещеры. Опыт, приобретенный в верховых рейдах с Ботвеллом по шотландскому пограничью, сейчас ей здорово пригодился. Она разожгла костер, достала кухонные принадлежности и отправилась с флягой набрать воды.

Под пещерой, в окружении скал, был небольшой пляж, где плескалась Сюзан, и Катриона пообещала в самом скором времени к ней присоединиться.

Вернувшись в укрытие, она поставила флягу с водой на плоский камень, чтобы никто случайно ее не перевернул, и огляделась, не забыла ли чего. Возле костра в земле торчали железные штыри, лежал вертел и деревянный черпак с длинной ручкой, рядом стоял котелок. Все было готово, чтобы заняться добычей, которую принесут мужчины.

Довольная, что все дела закончились, Катриона уже собралась было идти купаться, но тут тишину разрезал душераздирающий крик. Ни мгновения не раздумывая, она выбежала из пещеры и помчалась, не разбирая дороги, вниз. Слишком поздно она поняла свою ошибку: при ней был только маленький кинжал, а ятаган остался в пещере. На песчаном берегу стоял мужчина, явно солдат, и наблюдал, как еще двое гонялись в воде за Сюзан. Девушка металась из стороны в сторону, но оторваться от них ей никак не удавалось. В этот момент тот, что оставался на суше, обернулся и заметил Катриону. Та тут же выставила перед собой кинжал и приготовилась защищаться.

– А у нашей русалки, оказывается, и дружок есть! – крикнул солдат с берега своим друзьям по-турецки.

Теперь Катриона поняла, что это вовсе не иллирийские разбойники, как она сначала предположила, а оттоманские солдаты. Стараясь, чтобы голос прозвучал как можно грубее, она крикнула:

– Оставьте в покое мою сестру! Мы верноподданные султана – да продлит Аллах его годы! – и вам не пристало нападать на беззащитных путников!

В ее словах было столько негодования, что солдаты стушевались, и на какой-то момент Катрионе показалось, что их оставят в покое. Но вот один из тех, что охотился за Сюзан, вышел из воды и направился прямо к ней. Катриона задохнулась от ужаса, поскольку это оказался настоящий громила: никак не меньше семи футов роста. Ей потребовалось все ее мужество, чтобы не испугаться и не убежать, а грозно предупредить, когда он приблизился:

– Стой! Ни шагу больше, или я выпотрошу тебе брюхо!

Гигант остановился, с удивлением разглядывая ее.

– Я думаю, мой юный бойцовый петушок, ты не в том положении, чтобы отдавать приказы, но мне стало любопытно. Ты точно не иллириец, тогда что делаешь здесь?

– Мы из Трикки, идем навестить бабушку – ее второй муж иллириец, а дом всего в нескольких часах отсюда, – вот сестра и захотела немного освежиться, ведь два дня уже в дороге.

Гигант растянул губы в хищной улыбке, и знакомый страх снова пробудился в Катрионе.

– Меня зовут Омар, я капитан иллирийской армии. Мы тут собираем с местных горцев дань султану, и обходиться с ними должны почтительно, чтобы не причинять хлопот султану. Женщинам запрещено к нам приближаться, и мы их не трогаем, но мои солдаты вот уже несколько недель в рейде и очень изголодались. А твоя сестра такая аппетитная! – Он повернулся к своим подчиненным и отрывисто приказал: – Тащите эту речную нимфу сюда! – И вдруг, развернувшись всем телом к Катрионе, со смехом прыгнул вперед. – И этот красавчик тоже подойдет для услады!

Кинжал Катрионы врезался ему в предплечье. Омар грубо выругался, но не отступил. Ей удалось нанести ему еще несколько ран, но он, не обращая внимания на боль и кровь, надвигался на нее, пока не прижал к отвесной скале. Несколько мгновений они испепеляли друг друга взглядами. Сердце ее отчаянно колотилось, она тяжело дышала, едва живая от долетавшего снизу отчаянного крика Сюзан Кэт вздрогнула.

В следующее мгновение она прыгнула на турка, но тот увернулся, зарычав от удивления и боли, когда кинжал глубоко погрузился в его плечо. Здоровой рукой он что есть силы ударил ее в висок, и она рухнула на землю. Тюрбан и платок свалились с ее головы, высвободив роскошные волосы цвета меда.

Наступила тишина, потом капитан, глядя на бесчувственное тело у своих ног, заревел от восторга:

– Клянусь Аллахом, это женщина! Правда, как дикая кошка, но это даже забавно! – Протянув руку, он резко схватил ее за локоть, поставил на ноги и, сжав ладонью подбородок, аж причмокнул: – Да ты красотка! Вот это удача!

Едва придя в себя, Катриона боялась шелохнуться, когда он принялся срывать с нее одежду.

– Да будет благословенен Аллах! Это же настоящее богатство!

Варвар тискал ее, щипал, – его руки были, казалось, всюду, – и Катриона содрогнулась от ощущения, что прошлое возвращается.

– Спокойно, моя красотка! – сказал ей громила. – Тебе нечего бояться: они тебя не тронут – насытятся другой девкой. А за тебя мне хорошо заплатят.

Катриона с ужасом увидела, как Сюзан вытащили из воды, швырнули на спину, и один из солдат уже пристраивается к ней, в то время как другой прижимает к земле. Ей было безумно жаль девушку, которая так и не узнала, что такое нежность, ласка и любовь: только насилие и боль, кровь и грязь.

– Пойдем! – оторвал Катриону от размышлений голос капитана.

Он отвел ее подальше от сослуживцев, уселся на землю и притянул ее к себе на колени. Она вся сжалась, приготовившись дать ему отпор, но гигант вдруг расхохотался, увидев выражение страха на ее лице.

– Да не бойся ты, красавица! Я не собираюсь тебя насиловать, хотя, клянусь Аллахом, ты способна искусить и святого. Увы, я переболел лихорадкой и теперь не могу быть полноценным мужчиной. Но я знаю и другие способы осчастливить женщину. Может, испробуем, когда мои люди угомонятся и будут спать, а?

Катриона с тревогой спросила:

– Что вы намерены сделать со мной?

– Как что? Продать, конечно! Ты разве никогда не смотрелась в зеркало? Да ты стоишь мне целое состояние. Надо только решить, где я смогу выручить побольше: на невольничьем рынке или предложив тебя прокурорше Фатиме. Ну да ладно, разберемся – до Аполлонии еще добраться надо.

«О боже! – мысленно простонала Катриона. – Неужели все сначала?» Нет, надо собраться с духом. Капитан и его солдаты не знают, что беспомощные женщины, которых они захватили, путешествуют не одни, а вместе с тремя мужчинами. Если удастся задержать солдат здесь до их возвращения, то все может измениться. Но что, если солдаты натешатся и капитан решит тронуться в путь? Чтобы удержать его здесь, имелся только один способ. И хотя Катриона думала об этом с ужасом, выбора у нее не было.

А капитан тем временем мял ее груди, теребил соски. Пусть он и не был полноценным мужчиной, но и беспомощным существом еще не стал. Вознеся про себя молитву за скорейшее возвращение Ботвелла и остальных, Катриона заставила себя говорить как простушка, робко и неуверенно:

– Уже два года как я овдовела, капитан, и муж мой был человек простой, что… – Словно не решаясь продолжать, она потупилась, нервно хихикнула, но потом все же еле слышно закончила: – А что это за другие способы сделать женщину счастливой?

Поросячьи глазки Омара превратились в щелки, а потом заблестели в предвкушении блаженства.

– Два года как вдова? Такая красотка, и не с кем позабавиться?

– Сначала траур носила, потом заболел отец, и мы с сестрой ухаживали за ним, пока не умер, так что времени для забав не было, – закончила она горестно и скромно опустила глаза.

– Но муж-то, поди, был не промах? Наверняка ведь кое-что тебе показывал в постели?

– О нет, капитан! Он был намного старше, очень богатый, за меня дал большой калым, но перед тем как умер, потерял почти все свое богатство из-за неверных вложений. И если бы отец не взял меня обратно, то я оказалась бы нищенкой.

– Но ведь ты не девственница, надеюсь?

Катриона засмущалась:

– О нет, капитан! Муж раз в неделю исполнял супружеский долг.

– Раз в неделю? Всего один раз?! – взревел гигант. – О Аллах, женщина! Да если бы твоим мужем был я, то брал бы тебя трижды по ночам и вдвойне по субботам! – Отсмеявшись, он смахнул выступившие слезы и, все еще недоумевая, продолжил: – Стало быть, тебя выдали замуж за седобородого старца, который был на что-то способен, и до сих пор ты, горячая молодая вдовушка, ничего не знаешь о тех штучках, которыми можно доставить удовольствие. Скажи мне, красавица, – не хочешь ли ты, узнать, что это за штучки?

Катриона уткнулась лицом в его плечо, и, приняв ее жест за робость прямо согласиться, турок опять расхохотался, а успокоившись, провел своей толстой пятерней вдоль линии ее плотно сжатых ног. Катриона закрыла глаза и стиснула зубы, чтобы не закричать от отвращения.

А в лесу, ниже по течению реки, Ашер Кира услышал отчаянные крики Сюзан. Двигаясь быстро, но осторожно, он поспешил прояснить ситуацию. Шокированный увиденной сценой, он все же внял доводам рассудка. В своих юношеских фантазиях он представлял себе, как овладевают несогласной женщиной, но отвратительная реальность ужаснула его. Затаив дыхание, он постарался обрести контроль над своим гневом и отвращением и хладнокровно оценить ситуацию. Едва ли он в одиночку способен справиться с тремя солдатами. Скрываясь за густым подлеском, Ашер отправился искать лорда Ботвелла.

На это ему потребовалось около получаса, потому что надо было соблюдать осторожность и оставлять зарубки, чтобы найти обратный путь. Первым он обнаружил Конелла, которому и выложил все, что видел. Шотландский капитан побледнел и, схватив молодого человека за руку, потащил за собой к графу. Ботвелл аж почернел от ярости и едва не бросился напрямик к заводи, но его удержали более благоразумные товарищи.

– Сейчас уже ничего не изменить, милорд, – угрюмо произнес Конелл. – Главное – не допустить, чтобы их убили.

Френсис думал, что не сможет пережить этот ужас. Его прекрасная отважная Катриона опять вынуждена страдать! Неужели Провидение так и не оставит их в покое? В припадке гнева, который едва не пересилил благоразумие, он сказал себе, что должен собственноручно убить ее мучителя.

Уже стемнело, когда они крадучись подобрались к обрыву под их пещерой. К тому вермени турки разложили на берегу костер и сидели вокруг него. Сюзан видно не было, а Катриона – совершенно голая – сидела на коленях у какого-то громилы, и тот лапал ее. Вскоре они смогли расслышать их разговор.

– Не понимаю, почему вы не отдадите ее нам, капитан, – недовольно проговорил один из солдат. – И сами не можете уделать ее, и нам с Мустафой отказываете.

– У вас есть другая девка, Исса.

– Она без сознания, – поддержал товарища второй солдат. – Какой интерес с ней, если она лежит как мертвая. Дайте нам лучше эту. Что это с вами? Раньше-то никогда не жадничали!

– Вы просто идиоты! Это же настоящая красотка! Мы получим за нее кучу денег в Аполлонии, но лишь в том случае, если я не дам вам ее испортить. Тогда вы сможете купить себе любых женщин, каких только захотите. А эту оставьте в покое!

– Мы же видели, как вы общупывали ее, капитан, – не унимался Исса. – Дайте и нам ее потискать! У нее сиськи обалденные!

Громила поставил Катриону на ноги, выпрямился во весь свой рост и заревел:

– Нет! Нет! И еще раз нет! Я-то вас знаю как облупленных! Исцарапаете ее всю, синяков наставите! Вы же животные! Развлекайтесь пока с другой и думайте, сколько денег нам принесет эта, когда продадим!

И он опять уселся, для безопасности усадив и Катриону на свои массивные колени.

Наблюдая за происходящим из своего укрытия, Ботвелл возблагодарил Господа за то, что Катриону не изнасиловали. Сюзан, бедная девочка, приняла на себя всю тяжесть солдатской грубости. Граф дал себе слово сделать для нее все, что только возможно. Если они выберутся из этой ситуации живыми, Сюзан никогда ни в чем не будет нуждаться.

Скользнув обратно в лес, он знаком дал понять Конеллу и Ашеру, чтобы следовали за ним. Когда все собрались на небольшой поляне в глубине зарослей, Ботвелл сказал:

– Думаю, есть смысл подождать, когда они уснут, но предупреждаю: их старший – мой.

Конелл и Ашер кивнули, и граф обратился к юноше:

– Как думаешь, справишься? Ведь придется убить человека?

– Да, милорд, смогу: после того как я видел, что они сделали с бедной Сюзан, я все смогу.

Граф угрюмо кивнул, и все трое приготовились ждать, когда уснут их будущие жертвы.

Безлунная ночь сгустилась над лесом, и постепенно шум, доносившийся с берега, где сидели солдаты, стих, а на смену ему пришел храп, и только эти звуки нарушали тишину. Все трое на цыпочках подобрались к лагерю. Костер на песке почти погас, и солдаты расположились вокруг него. Тот, что должен был нести вахту, судя по тому, что сидел, храпел так же громко, как и его товарищи. Ботвелл удивленно покачал головой, ведь турки считались самыми лучшими воинами, а тут такая беспечность. Вместо того чтобы спать спина к спине, они лежали вокруг огня вразброс – легкая добыча как для зверя, так и для человека.

Граф кивнул своим спутникам, и три тени беззвучно скользнули из темноты леса в круг, слабо освещенный затухающим костром. Двое из них механически проделали одни и те же действия: жестко опустили руку на лицо спящего, чтобы заглушить крик, и перерезали горло от уха до уха. Солдаты испустили дух быстро и почти беззвучно, капитан Омар был пока оставлен в живых.

Турецкий капитан вскочил на ноги, когда тишину ночи прорезал леденящий кровь шотландский боевой клич. Быстро оглядевшись, он увидел, что его подчиненные убиты, и медленно повернулся лицом к противникам. Их было трое – безбородый юнец, которого можно не принимать во внимание, и два воина, явно закаленных в сражениях. Омар не был трусом, но случившееся его встревожило.

– Я капитан иллирийской армии султана! А кто вы?

Тот, что повыше, сделал шаг вперед и жестко проговорил:

– Мое имя для тебя никакого значения не имеет, поросячий выкидыш! У тебя не хватит времени даже повторить его!

Капитан был озадачен: такое оскорбление!

– Неужели мы с вами знакомы, господин? И какую обиду я вам причинил?

Омар незаметно перенес свой немалый вес с одной ноги на другую, но противник увидел и предупредил:

– Не двигайтесь, капитан! Мой юный друг держит вас на мушке и выстрелит не задумываясь, если понадобится… – Он помолчал и улыбнулся. – Вы когда-нибудь видели, какие раны оставляют пули большого калибра, пущенные точно в брюхо? Еще шаг, и вы увидите собственные кишки, которые вылезают из большой дыры в животе на землю как кровяная колбаса.

Турок сглотнул и взглянул на юношу, которого сначала не принял всерьез, – и наткнулся на ледяной взгляд. В руке тот держал предмет, действительно похожий на это дьявольское оружие, и, похоже, он хорошо его знает и привык с ним обращаться. Капитан Омар застыл на месте.

Ботвелл повернулся к Конеллу, который держал на руках племянницу.

– Сюзан?

– Жива, милорд, слава богу! – ответил тот сдавленным голосом. Лицо бывалого воина, закаленное всеми ветрами и дождями, было мокрым от слез. – Боже, что это за люди, если сделали такое с девушкой?

– Кэт! – позвал граф.

Катриона медленно вышла из-за спины капитана, и Ботвелл, быстро сняв свой тяжелый плащ, завернул в него жену.

– Ашер с Конеллом сейчас спустят лодку на воду, и вы будете ждать там.

– А ты?

– Мы с капитаном еще не закончили беседу.

– Я подожду, пока вы закончите.

В глазах Ботвелла промелькнула усмешка.

– Ты никогда не бегала от опасности, не правда ли, любовь моя? Ну что ж, хорошо, но будет еще лучше, если ты что-нибудь наденешь. Найдется у нас какая-то одежда?

– Я не задержу вас, Френсис, – кивнула Катриона и быстро пошла вверх к пещере.

Белье Кэт взяла из вещей Сюзан, шаровары позаимствовала у Ашера, рубашку – у Конелла. Наряд дополнили ее собственные пояс и сапожки, вполне прилично сохранившиеся.

Пока она одевалась, Конелл заставил капитана Омара поразмяться: вытащить спрятанную лодку из пещеры, – потом спустить ее на воду и поставить на якорь недалеко от берега. Сюзан он передал Ашеру, и тот поджидал их. Девушка пришла в себя и то смеялась, то плакала, вспоминая пережитое. Конелл быстро развел большой костер на месте предстоящего сражения, тогда как противники снимали рубашки и сапоги.

– Слушай и запоминай, турок, – жестко говорил Ботвелл. – Если не убью тебя я, то это сделает мой друг. Но поскольку я считаю, что каждый приговоренный к смерти должен знать, за что, скажу: женщина, которую ты собирался продать в рабство, моя жена, а девушка, над которой издевались твои солдаты, – племянница вот этого человека, моего капитана.

Капитан Омар слушал его краем уха, зато разглядывал очень внимательно. Противник был почти так же высок, но весил намного меньше, и турок почувствовал, как в нем стала расти уверенность в победе. Он быстро разделается с неверным псом. Что до его кривоногого товарища, так тот, похоже, вообще не представляет никакой опасности, но будет разумнее все же разделаться с ним. Неожиданно крутанувшись на месте, Омар оказался лицом к ошарашенному Конеллу и молниеносно ударил его по голове. Удар был такой силы, что шотландец рухнул на песок, не издав ни звука, лишь вскрикнула Катриона.

Теперь турок быстро повернулся к Ботвеллу, и мужчины пошли по кругу, оценивая силы друг друга. В свете костра сверкали их ножи, зажатые в кулаках. В страхе Катриона опустилась на колени около неподвижно лежавшего Конелла и принялась молиться, не отрывая взгляда от мужчин.

Внезапно блеснула сталь, и по коже противников потекли струйки крови. Последовал новый выпад, потом еще… Мужчины сражались исступленно, забыв про насмешки, которые обычно сопровождают такие схватки, и лишь время от времени тишину нарушали неясные восклицания. Было похоже, что сил у обоих еще предостаточно. Отсветы костра играли на их залитых потом телах, по которым текли струйки крови. Внезапно турок отбросил в сторону нож и прыгнул на Ботвелла, обхватив огромными ручищами. Френсис оказался в ловушке, как заяц в силке. Он не мог сражаться, и нож выпал у него из рук. Гигант, казалось, своей медвежьей хваткой выжимает из него саму жизнь.

– Кэт! – удалось выдавить Ботвеллу. – В лодку, быстро! Беги!

Почувствовав, как затрещали ребра, он что есть сил стал бороться со своим громадным соперником и подступающим беспамятством, зная, что, если потеряет сознание, смерть неминуема. Еще сильнее унижала его врожденную гордость сама ситуация: он, Френсис Стюарт-Хепберн, падет от руки какого-то дикаря! Сквозь шум в ушах он вроде бы услышал вскрик жены, и это придало ему отваги и сил. Если он умрет, она будет обречена на адские муки.

Катриона тем временем ползала по песку, пытаясь отыскать их ножи, и, наконец, нашла. Подбежав на подкашивающихся ногах к сражавшимся, она принялась всаживать оба ножа в гору мяса, которая душила ее мужа, но никак не могла попасть в жизненно важную точку. Ее удары были для него что укусы комара, однако изрядно раздражали. Бросив свою полубессознательную жертву, Омар переключился на Катриону и, вырвав из ее рук ножи, несколько раз ударил, хотя и не в полную силу. Испытывая страх за Ботвелла и чувствуя себя совершенно бессильной, Катриона рухнула на колени, а турок опять повернулся к своей жертве.

Внезапно громогласный рев разорвал тишину ночи, и Омар с выражением искреннего недоумения на лице, схватился за живот, а когда медленно поднял ладони, увидел, как из страшной раны в животе вываливаются наружу длинные розовые кишки, а между пальцами течет кровь.

С трудом сдерживая тошноту, Катриона подалась назад, но он пошел прямо на нее. Губы его шевелились, но слов было не слышно. Неподалеку стоял Ашер Кира с пистолетом в руках, от дула которого поднимался дымок, а рядом на сыром песке неподвижно лежали Ботвелл и Конелл.

Ужаснувшись, Катриона медленно обвела взглядом картину побоища, в котором и сама сыграла не последнюю роль, и неожиданно турок рухнул мертвым у ее ног. Взор ее наполнился ужасом, и она завизжала:

– О боже! Нет! Никогда!

Часть IX. Исцеление

Глава 59

Среди зеленых холмов в окрестностях Рима скрывалась от глаз людских великолепная вилла, из окон которой можно было видеть даже море. Дом окружал чудесный парк, но ворота всегда стояли закрытыми и открывались лишь на краткие мгновения, чтобы кого-то впустить или выпустить. Жилище это называлось просто: «Моя вилла» – и было построено около ста лет назад для любовницы папы римского Александра VI Борджиа. В парке, поражавшем воображение разнообразием растений, было множество обитателей, в том числе олени и птицы в сказочных оперениях и поблескивали небольшие озерца.

Принадлежало все это великолепие некоему лорду Стуарти. Окрестные жители почти ничего о нем не знали кроме имени. Их нового соседа охранял внушительный отряд вооруженных воинов под командованием капитана, которого изредка видели те, кто подходил к дому. Служили в доме только женщины, нанятые в Риме. Торговцы допускались не далее задней двери. Ни один местный житель не мог похвастаться, что когда-либо бывал на вилле.

Ходили слухи, что у лорда Стуарти есть жена, но она никогда не показывалась на людях. Было также известно, что иногда он навещает трактирщицу Джованну Руссо, но когда местные жительницы пытались вытянуть из нее хоть какую-нибудь информацию об обитателях виллы, то слышали один и тот же ответ: «Он хороший человек, которому выпало много страданий. Больше ничего не спрашивайте – все равно не скажу».

Это было очень странно, поскольку Джованна была женщиной добросердечной и известной любительницей посплетничать. Постепенно, однако, местные жители смирились со странностями загадочного соседа и перестали проявлять нездоровый интерес к «Моей вилле».

Френсис Стюарт-Хепберн не намеревался возвращаться в Неаполь: вилла «Золотая рыбка» пробуждала в нем ужасные призраки прошлого, – поэтому была куплена новая и, когда они с Катрионой вернулись в Италию, уже ждала их. Ботвелл был благодарен Богу за то, что у него появился свой дом, куда он мог привести жену, и этот дом позволял вести скрытный образ жизни.

После множества суровых испытаний и последнего ужасного происшествия Катриона долгое время находилась на грани жизни и смерти, и он был убежден, что лишь его воля к жизни, его отчаянное желание видеть ее живой, любить, удерживали ее на этой грани, не давая опуститься во мрак.

По пути домой Кэт то приходила в сознание, то опять впадала в беспамятство. При этом у нее постоянно держался жар, она отказывалась от любой еды, что бы ей ни предлагали. Френсису удавалось лишь иногда вливать ей в рот немного питательного бульона. И все-таки он сумел не дать ей умереть, даже, возможно, вопреки ее желанию.

Странным образом несчастье Катрионы отвлекло Сюзан от оплакивания собственной участи. Она и сама вытерпела изрядно, но все же не как хозяйка, и теперь винила себя за случившееся с ней.

«Это я виновата в том, что она так пострадала, – сказала она однажды Ботвеллу, еле сдерживая слезы. – Но я помогу вам, милорд, сделать ее прежней, клянусь!»

Френсис был благодарен девушке и рад ее обществу. Когда они добрались до «Моей виллы», их там уже ждала юная Мэй. Сестры бросились друг другу в объятия. Мэй, благодарная как Сюзан, так и хозяйке, за то, что спрятали ее от насильников, с готовностью включилась в работу и стала активно помогать вернуть Катриону к ее обычной жизни.

Графиня Ботвелл не произнесла ни слова с ужасной ночи, ее прекрасные глаза теперь ничего не выражали. Иногда граф чувствовал на себе ее взгляд, но когда поворачивался к ней, глаза все так же оставались пустыми. Он по-прежнему любил ее, даже сильнее, чем прежде, и, скрывая свое отчаяние, пытался вести себя так, словно все нормально.

Он не делил с ней постель, но спал в соседней комнате, оставляя на ночь дверь между комнатами открытой, на случай если она вдруг позовет его. Хотя ее лицо ничего не выражало, а из уст не вылетело ни слова, она вроде бы его понимала. Они общались между собой взглядами и жестами.

Конелл зорко следил, чтобы возле виллы не появлялись незнакомые мужчины: это могло вызвать у Катрионы приступ паники. К ней мог зайти, кроме мужа и его самого, только юный Ашер Кира.

В Рим они прибыли в разгар лета, а теперь, с наступлением чудесной осени, Катриона начала выбираться в парк, где долго гуляла. Ее всегда сопровождала Сюзан или Мэй, а садовников просили не появляться в это время, объяснив им, что вид незнакомых людей может обострить болезнь, которой страдает хозяйка.

По округе снова пошли сплетни, но и теперь они касались мадонны Стуарти. Пусть садовников и не было в поле зрения Катрионы, никто не мог запретить им разглядывать ее откуда-нибудь из-за кустарника. В таверне Джованны Руссо они потом восхищались ее золотистыми волосами (они так и не обрели прежнего цвета темного меда), превозносили изумрудно-зеленые глаза, вовсю расхваливали великолепную кожу и прекрасное лицо без единой морщинки, поражались стройности фигуры.

Джованна Руссо подливала им в кружки лучшее местное вино, шлепала по шаловливым ручонкам и жадно слушала. Ей всегда была интересна жена любовника, хотя он никогда о ней не говорил, и женщина была уверена, что скорбь, угнетавшая лорда, связана с какой-то трагедией, произошедшей с его женой. Он навещал Джованну только для удовлетворения мужских потребностей, но она была довольна и этим. Он ничего ей не обещал, но оказался лучшим любовником из всех, что у нее когда-либо были – сильным, нежным и заботливым.

Однажды Джованне удалось проскользнуть в парк при вилле: очень уж хотелось увидеть соперницу, – и потом ее раздирали противоречивые мысли.

Если прекрасная леди снова обретет здоровье, Джованна наверняка потеряет любовника. Но она по-своему любила Ботвелла и хотела, чтобы он тоже обрел счастье. Будучи доброй и сострадательной, она стала возжигать в деревенской церкви свечи за Катриону.

Как-то во время очередной прогулки Ботвелл жестом отослал постоянных компаньонок своей жены, взял ее под руку и сам повел по залитому предзакатным солнцем парку.

– Сюзан похвасталась, что ты стала понемногу есть, – попытался он с ней заговорить. – Это заметно: от еды и свежего воздуха у тебя снова порозовели щеки.

Она ничего не ответила, но по ее губам скользнула еле заметная тень улыбки. В молчании они продолжали прогулку, а потом, вдруг Ботвелл схватил ее за плечи и, глядя с мольбой в глаза, воскликнул:

– Кэт! Ради бога, дорогая! Скажи хоть что-нибудь! У меня нет больше сил!

Он вдруг увидел, как из ее глаз постепенно уходит пустота.

– Я люблю тебя, голубка! Теперь еще больше, чем раньше. Не отстраняйся от меня, Кэт! Не уходи опять!

– Как ты можешь любить меня, Френсис?

Голос ее был тих, так тих, что он не мог бы сказать с полной уверенностью, что действительно слышал, но движения губ видел.

– Почему же я не могу любить тебя, милая?

– Боже, Ботвелл, неужели у тебя совсем нет гордости? – с презрением медленно проговорила Кэт. – Я в грязи с ног до головы, так что до конца дней не отмыться.

– Ты одна считаешь себя нечистой. Да, твое тело жестоко использовали, я не могу этого отрицать, но никто никогда в действительности не обладал тобой, дорогая. Никогда! Твоя душа всегда оставалась только твоей!

– Тебе придется довольствоваться своей пухленькой кабатчицей, Френсис, – добавила она. – Если мужчина когда-нибудь прикоснется ко мне, я умру.

Он отнесся спокойно к сказанному, совершенно не удивившись, что ей известно про Джованну.

– Отлично, любовь моя, я не буду пытаться затащить тебя в постель, но я уверен, наступит ночь, когда ты изменишь свое мнение. Я готов ждать, сколько понадобится, только, прошу, не замолкай! Если на то божья воля, я до конца своих дней готов только слышать твой голос, и все равно буду счастлив.

На какое-то мгновение по ее губам скользнула так хорошо знакомая ему прежняя улыбка, глаза заблестели.

– Лицемер!

С этой послеобеденной прогулки состояние ее стало улучшаться. Ботвелл, не поставив ее в известность, написал ее сыну, графу Гленкирку, чтобы отправил к ним детей, и тот пообещал привезти их ближе к Рождеству. А тем временем Френсис решил применить новую тактику: принялся ухаживать за Катрионой, надеясь вновь обрести ее любовь и доверие. Теперь каждое утро они вместе завтракали в ее спальне, после чего слушали мессу в часовне. Затем он оставлял ее, не всегда появлялся к обеду, но ужинал всегда вместе с ней.

Френсис тщательно продумывал, как пройдет каждый ужин, хотя Кэт этого не знала. С исключительным вкусом он подбирал меню, вина и цветы, ему доставляло удовольствие делать ей маленькие подарки вроде деревянной шкатулки, инкрустированной перламутром, бледно-зеленой ночной рубашки, клетки с весело распевающими зябликами яркой окраски. Эти знаки внимания и любви графиня принимала благосклонно: шкатулку – с улыбкой, ночную рубашку – с порозовевшим лицом, птичек – с легким восклицанием восторга.

Часто он ощущал на себе ее взгляд из-под густых опущенных ресниц. Днем походы к Джованне были сведены к минимуму, а ночные и вовсе прекратились. Он слышал, как безостановочно Катриона ходит по своей спальне. Ботвелл не пытался посягать на нее, он знал, что ее душевные раны еще слишком глубоки, чтобы позволить плотские наслаждения. Но знал он и другое: такие чувственные натуры не могут долго без любви. А потому ждал.

21 декабря, в День святого Фомы, по гравию подъездной аллеи прогромыхал тяжелый экипаж и остановился прямо перед входом. Ботвелл поспешил к жене и предложил спуститься с ним во двор встретить гостей.

– Как ты мог! – возмутилась Катриона. – Я не хочу никого видеть!

Но Френсис возразил с улыбкой:

– Погоди сердиться, милая! Это сюрприз, причем очень приятный.

Внезапно ее сердце заколотилось как бешеное: неужели?..

– Ох, Френсис! Это наши дети?

Его рука обхватила ее за плечи, губы коснулись лба.

– Да, родная, наши дети.

Тем временем кучер спрыгнул с облучка и открыл дверь кареты. Первым в проеме показался мальчик, и Ботвелл затрепетал, увидев свою копию.

– Иэн!

Катриона вывернулась из-под тяжелой руки мужа и бросилась к сыну.

– Мама!

Мальчик уткнулся лицом в теплую шею матери, потом, будто смутившись, попросил опустить его на землю и поднял взгляд на Ботвелла.

– Мой единоутробный брат, граф Гленкирк, объяснил нам ситуацию, сэр, и предложил самим выбрать себе имя: либо Лесли, либо ваше родовое. Я полагаю, отец, мы предпочтем ваше, поскольку вы нас признали.

Граф Ботвелл сглотнул образовавшийся в горле комок и улыбнулся: уж больно забавно было слышать такие слова от маленького мальчика. Не в силах больше сдерживаться, он сгреб его в охапку и прижал к груди. Улыбка на лице сына потрясла его до глубины души. Каково же было его изумление, когда мальчик прошептал ему на ухо:

– Пожалуйста, отец, опустите меня на землю, а то сестры почувствуют себя обделенными, ведь они привыкли, что все их балуют.

Ботвелл опустил мальчика и повернулся к жене. Катриона, стоя на коленях, обнимала двух девочек. Та, что постарше, была вылитая мать: с такими же волосами цвета меда и изумрудными глазами. Младшая взяла что-то от обоих родителей: у отца – темно-рыжие волосы, у Кэт – изумрудные глаза. Мать им что-то шепнула, и девочки повернулись к графу. Их детский лепет и сказанное тоненькими голосами «папа» вызвали слезы у него на глазах.

В последующие дни графиню было не узнать: Ботвелл понял, что дети словно отогнали прочь злых духов и она стремительно возвращалась к жизни. Теперь воздух на вилле и в саду звенел от радостных детских голосов, и Френсиса потрясло сделанное им открытие: быть отцом здорово!

Нынешнее Рождество стало первым, которое они провели вместе. Поутру вся семья и домочадцы присутствовали на благодарственном богослужении в часовне, а затем Катриона с девочками отправилась в деревню раздавать беднякам милостыню и подарки. Крестьян буквально поразила эта красивая стройная дама с золотистыми волосами и изумрудными глазами, которая так хорошо говорила на их языке, а ее очаровательные малышки вызвали умиление. Кстати, называли они друг друга на итальянский манер: Джаннета и Франческа.

Когда корзина с подарками и милостыней опустела, Катриона решила посетить таверну: перекусить и отведать местных деликатесов. И пока девочки уминали рождественские сладости и играли с новорожденными котятами, их мать заказала бокал вина и, принимая его из рук хозяйки Джованны Руссо, взглянула на соперницу.

Та не осталась в долгу, и несколько мгновений они изучали друг друга, потом хозяйка вдруг наклонилась к посетительнице и проговорила так тихо, чтобы больше никто не мог слышать:

– Будь я замужем за лордом Стуарти, не стала бы отказывать ему в постели, синьора.

– Откуда ты знаешь?.. – прошипела Катриона.

– Всякий раз, когда брал меня, он представлял, что это вы, – быстро проговорила Джованна.

Ошеломленная, Катриона едва не расплакалась.

– Я не могу… Если бы вы знали как надо мной издевались…

Джованна почему-то прониклась сочувствием к знатной даме.

– Dio mio![18] – всплеснула она руками. – Неужели ни богатство, ни положение в обществе не могут служить защитой от этого! – С южной импульсивностью она схватила Катриону за руку. – Со мной тоже такое случилось, синьора! В ту проклятую последнюю войну сюда завалились французы, целый отряд… Таверна им служила штабом, и все это время мне разрешалось подняться лишь для того, чтобы приготовить им еду. Мужа они убили, когда он попытался защитить меня. Когда они в конце концов убрались, я была уверена, что больше никогда не смогу пойти на это добровольно.

– Но все же стали любовницей моего мужа.

– Да, потому что он такой, какой требовался: simpatico[19], – и я захотела его, – просто сказала Джованна. – Разве милорд Франциско не simpatico для вас? И в своем сердце… разве вы не хотите его? – Ответом ей был взгляд наполнившихся слезами глаз, и она тихо произнесла: – Я буду молиться за вас, миледи.

Хозяйка отошла от посетительницы, осознав, что потеряла своего милого Франциско навсегда.

Глава 60

Катриона, разумеется, понимала, что она далеко не первая женщина, подвергшаяся насилию, но в ее сердце не было места для чьей-нибудь, кроме собственной, боли. Теперь она осознала, что и другим женщинам пришлось вынести немало, а еще поняла, что в душе во многих своих несчастьях винила именно Френсиса.

Так, если бы он не поддался чарам Анжелы ди Ликоза, ее бы не похитили, но ведь это произошло и изменить ничего нельзя. А если она позволит случившемуся убить их с Френсисом любовь, тогда злой дух Анжелы будет торжествовать, и этого допустить Кэт не могла.

Несколько дней она боролась с собой. Несколько недель не находила себе места, ночи напролет меряя шагами свою комнату. Она по-прежнему любила его, но не представляла, сможет ли перенести прикосновение его рук. И еще она ужасно боялась, что все произошедшее убило в ней чувственность.

Катриона прекрасно понимала, что первый шаг должна сделать она: Френсис не осмелится, поскольку для него всегда было очень важно, что она чувствует. В крайнем случае она сможет отступить, не обидев его.

Днем 31 декабря Ботвелл уехал в Рим по делам, пообещав вернуться засветло, чтобы всем вместе встретить Новый год. После его отъезда Кэт спорила сама с собой, колебалась, но потом все же решилась: не в силах лгать самой себе, она была вынуждена признать, что, несмотря на страх, хочет его.

Пока горничные застилали ее огромную кровать свежим бельем, благоухающим лавандой, а кухарка готовила жирного каплуна для праздничной встречи Нового года, Катриона играла с детьми. Оказывается, они хорошо помнили свою мать, и это приводило ее в некоторое недоумение до тех пор, пока не услышала, как в разговоре между собой дети упомянули некое происшествие, о котором они не могли знать.

– Откуда вам это известно? – удивилась Катриона.

– Ну, мамочка, нам же Бесс рассказывала.

Катриона мысленно вознесла благодарственную молитву старшей дочери: без помощи Бесс младшие дети почти наверняка забыли бы свою мать.

В последний вечер уходящего года она сама искупала дочерей, и они сели за праздничный стол. После того как были съедены приготовленные блюда, Кэт преподнесла детям сюрприз: коробочку из серебряной бумаги, наполненную пинаккатти, – сахарными сладостями в виде бриллиантовых кристаллов красно-коричневого цвета. Люси Керр, нанятая для детей няня, улыбалась, слушая, как Катриона рассказывает чудесные истории про их далекую родину.

Наконец, помолившись на ночь, она уложила их спать, нежно перецеловав перед сном. Пожелав детям спокойной ночи, Катриона поспешила в свою спальню, где Сюзан и Мэй готовили для нее постель.

– Что вы наденете сегодня, миледи? – спросила Мэй.

– Достаньте ту, зеленую, которую подарил мне милорд.

Брови Сюзан удивленно взлетели от удивления, но рука сама собой протянулась за ароматическими маслами для ванны.

– Полевые цветы, – услышала она голос хозяйки. – Тот серебряный флакон, что мы привезли из Шотландии.

«Так-так, – радостно подумала служанка, – наконец-то госпожа решила расправить крылья». Сюзан улыбнулась про себя, мечтая, чтобы возвращение хозяйки в мир чувственных наслаждений оказалось столь же приятным, как и ее собственный. Сюзан впервые влюбилась и познала счастье. Роберт Фиц-Гордон, один из воинов, который сопровождал их из Шотландии, показал ей, насколько приятной может быть любовь. Вскоре после Нового года они собирались пожениться.

Раздевшись, Катриона погрузилась в фарфоровую ванну с теплой ароматной водой. Светлые волосы были тщательно подобраны и закреплены на макушке шпильками из панциря черепахи. Теплая вода и пылающий камин расслабили ее так, что она задремала. Служанки тем временем собирали и укладывали ее одежду.

Внезапно за дверью раздались тяжелые шаги, и Катриона очнулась. Ботвелл на мгновение задержался в дверном проеме, устремив на нее страстный взгляд, но тут же вернулся к реальности.

– Прошу прощения, дорогая, не знал, что ты принимаешь ванну.

– Френсис!

Проклятье! Кэт вовсе не хотела, чтобы в ее голосе звучало столько отчаяния. Он в недоумении остановился и повернулся к ней.

– Я хотела попросить вас остаться и рассказать, чем вы сегодня занимались.

Сердце ее болезненно сжалось, когда она увидела, как в его глазах вспыхнула надежда.

– Сюзан, Мэй… вы свободны. Проследите только, чтобы кухарка накрыла на стол.

Девушки сделали книксен и исчезли, а Кэт попросила:

– Посиди со мной, Френсис. Как там Ашер?

Усевшись в кресло рядом с ванной, он принялся рассказывать о делах, стараясь смотреть ей в глаза, но взор не желал подчиняться ему и постоянно сползал ниже, к все еще упругим грудям, полускрытым водой. Он сглотнул комок в горле, и попытался было вернуть взгляд на место, а она поспешила опустить ресницы, но насмешка успела проскользнуть в ее глазах.

– Кэт! – вдруг выкрикнул Френсис неожиданно не только для нее, но и для себя. – Я не святой и не могу сидеть рядом с тобой, не прикасаясь. Ты всегда на меня действовала так… да ты и сама прекрасно знаешь как.

Он поднялся, явно собираясь уйти, но она остановила его:

– Нет, не уходи, прошу тебя!

Он перехватил ее взгляд, в его глазах застыл немой вопрос, а потом услышал:

– Ты помнишь, как у нас все было в первый раз?

– Да, – сказал Френсис, не отрывая от нее взгляда. – Ты два дня не сходила с лошади, чтобы добраться до меня, тебя жестоко обидели, и ты явно испытала шок.

– Так вот милорд: я была жестоко обижена, и не раз, но все равно оставалась вашей женой, чего и хотела.

В комнате воцарилась тишина, а потом он негромко спросил:

– Так ты доверяешь мне, Кэт?

Она молча кивнула.

– Тогда встань, любовь моя.

Катриона выпрямилась в ванне, и ароматная вода с нее устремилась вниз. Френсис взял твердый кусок мыла с серебряной подставки и, намылив руки, принялся водить ими по ее телу. Она задрожала от этих прикосновений, но стояла не шевелясь, тогда как его руки, намылив плечи, двинулись вниз, покрывая мыльной пеной спину и ягодицы. Сменив мыло на губку, он повторил тот же путь и она едва устояла на подгибающихся ногах.

– Повернись.

Кэт подчинилась, потупившись. Его руки намыливали теперь груди, и ее розовые соски мгновенно затвердели. Френсис перешел на живот, и она задрожала от его прикосновений, а потом спустился ниже, коснувшись пальцем крошечной родинки. Она негромко вскрикнула и перехватила его руки, на несколько минут остановив его, не давая двигаться, но потом ее руки разжались и покорно вытянулись вдоль тела. Френсис, словно ничего не замечая, продолжал мыть ее, касаясь губкой атласной кожи внутренней поверхности бедер. Закончив, он вынул ее из ванны и поставил на коврик перед огнем камина. Сняв одно из нескольких больших турецких полотенец, которые согревались на дубовой стойке, он тщательно вытер ее, а потом, коснувшись двумя пальцами подбородка, улыбнулся и заговорил:

– Ну что, дорогая, все не так уж страшно, правда?

Нежно заключив ее в объятия, он несколько минут стоял, ничего не предпринимая, в то время как ее голова покоилась на его широкой груди. Затем он разжал объятия.

– От меня, наверное, несет лошадьми. Не поможешь вымыться?

Не дожидаясь ответа, Френсис сбросил одежду, забрался в ванну и даже попытался улечься. Глядя на эту гору мышц, пытавшуюся уместиться в ее белой фарфоровой ванне с золотой каемочкой, расписанной цветочками, на его колени, торчавшие из воды, Катриона не могла удержаться от смеха.

– И что это вас так рассмешило, мадам? – спросил он не особенно приветливо.

Хихиканье перешло в серебристый смех, да такой, что на глазах появились слезы. Не понимая причины ее веселья, но счастливый уже оттого, что она смеется после стольких месяцев молчания, Ботвелл тоже рассмеялся. Наконец, справившись с собой, Кэт выдавила:

– Френсис! Ты просто бесподобен: в моей маленькой ванночке, посреди этих цветочков!

– Да уж, это, конечно, не та огромная ванна из дуба, что была у нас в Эрмитаже.

Несколько мгновений они молчали, вспоминая те благостные дни, что провели в пограничном замке, до того как король изгнал их из Шотландии. Потом Ботвелл встал во весь рост и попросил:

– Может, вымоешь меня как раньше?

Катриона кивнула и неуверенно взяла мыло, но оно тут же выскользнуло из рук. Пошарив в воде, она нашла его и, наконец, трясущимися руками прикоснулась к его спине. Поначалу ее пальцы едва касались его тела, но потом пришло узнавание и движения стали сильнее, увереннее. Почувствовав струйки теплой воды у себя на спине, Ботвелл повернулся к Катрионе лицом. Он с откровенной ухмылкой принялся наблюдать, как она старательно намыливает ему грудь, плоский живот, а затем отважно спускается ниже.

Реакция на ее прикосновения последовала незамедлительно, и Кэт негромко ахнула, щеки у нее порозовели, а взгляд взметнулся вверх. Френсис старался сохранять спокойствие и даже едва дышал. Справившись с паникой, она смыла с него мыльную пену. Перешагнув через бортик ванны, Ботвелл взял полотенце, насухо вытерся и спросил:

– Что, если мы продолжим, Кэт?

Она кивнула и направилась к кровати, по дороге уронила свое полотенце, скользнула между простынями, откинув угол верхней для него. Следом за ней он оказался между полотнищами шелка и заключил жену в объятия. Тело ее было напряжено и неподатливо, но Френсис принялся ее поглаживать: нежно, едва касаясь, и через некоторое время она начала расслабляться.

– Мне так страшно, – услышал он ее шепот.

– Не надо бояться: я никогда не причинял тебе боль и не собираюсь начинать.

– Но ты хочешь меня?

– Да, милая, очень хочу.

– И все же не принуждаешь меня. Почему?

– Потому что люблю. Да, с тобой обходились жестоко, и неудивительно, что ты испытываешь страх, но, клянусь, я никогда не сделаю тебе больно.

Внезапно он почувствовал, как по ее телу прошла дрожь, и, заглянув в лицо, увидел слезы.

– Кэт!

Он произнес это с такой мольбой, с такой мукой! Его губы осушили слезы, и, прежде чем осознать это, она почувствовала, как ее тело сливается с ним.

Как только тепло его любви проникло в нее, Кэт почувствовала, как понемногу улетучиваются прежние страхи. Его поцелуи уносили прочь тяжкие воспоминания. Во всем мире остались только они одни, и остальное представлялось совершенно неважным. Он осторожно коснулся языком ее губ, и они раскрылись; его теплое дыхание проникло к ней в рот. Медленно, словно в первый раз он ощупывал ее тело, и чувствовал, как ее сотрясает дрожь.

– Посмотри на меня, Кэт! Открой глаза, любовь моя. Это я, Френсис, и никто другой!

Ее темные ресницы дрогнули, веки медленно поднялись, и она посмотрела ему в глаза. Его взгляд тоже не отрывался от ее лица, в то время как руки блуждали по телу, словно хотели ласками слой за слоем снять с нее напряжение.

Катриона вздрогнула, когда почувствовала, как он накрыл ее грудь рукой, как пальцы чуть сжали сосок. Его сердце колотилось как бешеное, словно хотело вырваться наружу. Огонь, охватывал ее и вливался в низ живота, по телу прокатывались одна за другой волны желания. Она с радостью осознала, что снова страстно жаждет его, и это после всего, что с ней произошло!

Опрокинув ее на спину, он встал на колени и принялся покрывать поцелуями все ее тело, каждую впадинку и каждый выступ, задержавшись на розовых сосках, а потом опускаясь ниже, ниже…

Она выгнулась всем телом навстречу его поцелуям, обхватив голову трясущимися руками, и он застонал, не в силах поверить, что наконец-то она вернулась к нему. Кэт извивалась всем телом под его руками и губами, и он услышал то, о чем мечтал месяцы, годы: голос возлюбленной, умоляющий его взять ее, прямо сейчас, сию минуту…

Он развел ее ноги в стороны и хриплым от желания голосом произнес:

– Смотри на меня, Кэт! Хочу, чтобы ты видела: это я вхожу в тебя, а не кто-то другой. Прочь все кошмарные воспоминания!

Очередная волна дрожи прошла по ее телу, она подняла взгляд к его лицу, и больше не отводила:

– Возьми меня, Ботвелл! Умоляю! Возьми прямо сейчас!

И без дальнейших колебаний он вошел в нее, глядя прямо в сияющие глаза.

Она вихрем неслась сквозь пространство, опять свободная и цельная, с радостью отдаваясь их любви, пока не почувствовала, что куда-то летит и падает… бесконечно долго, медленно. Кто-то настойчиво звал ее по имени, и, выплывая из забвения, она увидела над собой его сияющее лицо и родные глаза, излучавшие тепло и любовь.

– Ну и унесло тебя, дорогая, – произнес он с нежностью.

Она смущенно улыбнулась, а он негромко рассмеялся.

– Было бы преступлением против всех законов природы, если бы я позволил тебе и дольше бояться любви.

Он нежно провел пальцем по ее щеке, и она, схватив его руку, прижалась к ней лицом, а потом тихо и спокойно сказала:

– Я люблю тебя, Френсис, и, если ты любишь меня, прошу, милорд, больше никогда не оставляй меня. Каждый раз, стоит тебе куда-нибудь уехать, со мной что-то случается. Если меня не похищают и не домогается король Шотландии, то затаскивает в свою постель Генрих Четвертый. Да, Ботвелл, понимаю: ты удивлен – и тем не менее это так… Твой царственный покровитель приказал мне явиться в Фонтенбло, нагнал страху, что намерен отправить меня на родину, а потом овладел мной.

Встав с постели, Катриона накинула легкую шелковую ночную сорочку – подарок Ботвелла, – и та облепила ее как вторая кожа, а вырез на груди достал чуть ли не до пупка. Она развернулась, услышала его ошарашенное: «Боже!», и увидела горящий взгляд глаз, которыми он медленно обвел ее с головы до пят.

А она как ни в чем не бывало продолжила:

– Всегда, стоило мне подумать, что я в безопасности, обязательно что-то происходило. Теперь я хочу быть уверенной, что мне действительно ничто не угрожает. Да, я знаю, ты очень горд, но мы не можем обеспечить себе спокойную жизнь без моих денег, а вот прожить без твоей чрезмерной гордости сможем. Она и так стоила нам нескольких лет разлуки и едва не лишила нас детей. Я больше так не хочу и не буду! Если ты не желаешь мириться с моим богатством, лучше уж мне вернуться в Шотландию и молить Джейми о прощении: в качестве королевской любовницы буду по крайней мере в безопасности. И вот еще что, Френсис Стюарт-Хепберн! Больше я не допущу, чтобы меня похищали, соблазняли и насиловали! Все, хватит!

Ботвелл тоже встал с постели, пересек широкими шагами комнату, поднял полотенце и обмотал его вокруг бедер. Отблески огня камина играли на его широкой спине, а когда он повернулся к ней, лицо его было мрачнее тучи. Кэт на мгновение испугалась: а что, если он примет ее условия? Что она наделала?

Он стоял возле окна, устремив невидящий взгляд на холмы. Кэт неслышно подошла к нему, обхватила руками, прижавшись к спине всем телом, а щекой – к широкому плечу, и хриплым от волнения голосом спросила:

– Разве я этого не стою, Френсис? Неужели так трудно принять, что все, что было моим, теперь стало нашим? Я устала: от нелюбимых мужчин, от разлуки с детьми. От вечного страха. Хочу жить с любимым, с отцом моих детей; хочу покоя наконец.

Под ладонями она ощущала, как сильно бьется его сердце. Казалось, паузе не будет конца, но вдруг он негромко сказал:

– Мы никогда не сможем вернуться домой, Кэт.

– Я знаю, Френсис, и буду скучать по Шотландии, но мой дом там, где ты. Годы разлуки убедили меня в этом.

– И мы сможем привыкнуть к такой жизни, тихой, без каких-либо происшествий?

– Да, уверена, что сможем.

Он повернулся к ней лицом, обнял за талию, а она его за шею.

– Неужели ты правда могла бы оставить меня, Кэт?

Ответом ему был любящий взгляд ее прекрасных изумрудных глаз, полных слез, а потом и срывающийся шепот:

– Черт тебя подери, Ботвелл! Да никогда бы я не смогла оставить тебя! Я же люблю тебя, всегда любила только тебя! И да будет на то Господня воля, никогда не разлюблю!

Ботвелл издал глубокий вздох облегчения, и Катриона счастливо рассмеялась.

– А ты что, сомневался?

– Моя дорогая, с того момента как мы встретились, я никогда точно не знал, как ты поступишь и чего ждать от тебя дальше. Как раз в этом – в полнейшей непредсказуемости – и заключалось одно из главных чарующих качеств графини Ботвелл.

Внезапно тишину разорвал колокольный звон. Казалось, он раздавался со всех сторон: из самой деревеньки, из селения в низине под ними, из многочисленных церквей раскинувшегося за холмами Рима. Колокола провожали год 1599-й, последний в шестнадцатом столетии, и радостным звоном встречали год новый, 1600-й.

Френсис Стюарт-Хепберн наклонился поцеловать жену и поздравить с Новым годом, когда его сознание пронзила потрясающая мысль: они выстояли и победили всех! Они с Катрионой пережили все страдания, перенесли всю жестокость мира, которая то и дело обрушивалась на них.

– С Новым годом, дорогая, и будь наконец счастлива! – произнес Ботвелл и, взяв в плен ее губы, вновь увлек в тот сверкающий мир, который принадлежал только им и куда отныне не было доступа никому другому.

Эпилог

Весна 1601 года

Джеймсу Лесли, пятому графу Гленкирку, дежурный сержант его стражи доложил, что некий джентльмен в маске просит аудиенции. Подумав: «У меня нет врагов!» – граф согласился принять незнакомца. Это и правда было так. Нынешний граф Гленкирк держался в стороне от трона, короля поддерживал только тогда, когда это действительно было необходимо. Большую часть его времени занимало управление своими обширными владениями и руководство несколькими прибыльными предприятиями, а также воспитание двух малолетних сыновей. Кроме того, его внимание требовала беременная жена.

Предложив загадочному гостю виски, Джеймс сказал:

– Не могли бы вы снять маску, сэр?

– Да, – произнес гость знакомым голосом, и пятый граф Гленкирк оказался лицом к лицу с четвертым. – Теперь, Джейми, ты можешь сказать, что рад меня видеть.

– Отец! – совершенно потрясенный, воскликнул молодой граф. – Боже мой, отец! Вы же погибли. Говорили, что ваше судно не прибыло в порт назначения.

– Объяснения последуют через минуту, – пообещал Патрик, – но сначала расскажи о своей матери и о моей тоже.

«О господи! – подумал Джейми. – Порадовать-то его нечем». Вздохнув, он начал рассказывать.

– Новости плохие, – начал он, вздохнув, – бабушки Мег не стало прошлой зимой: умерла спокойно, ничем не болела, просто заснула вечером и утром не проснулась.

– Проклятье! – буркнул себе под нос Патрик. – Если бы я вернулся чуть раньше… – Помолчав, словно раздумывая, задавать ли следующий вопрос, все же решился: – А как твоя мать? Что с моей женой?

Джеймс Лесли чуть помедлил, колеблясь, но у него не было другого выхода, кроме как сказать правду.

– Мама уехала, отец.

– Уехала?

Патрик помолчал, потом, будто что-то вспомнив, сказал:

– Ах да, конечно. Король не стал долго ждать и опять затребовал ее к себе, не так ли? Она при дворе? Счастлива?

– Она живет в Италии, отец, с лордом Ботвеллом. Они поженились и вместе изгнаны из страны.

– Вот же сука! Предательница! И сколько же она выдержала, прежде чем сбежать с любовником и навлечь угрозу разорения на все семейство?

– Не смей больше так говорить о ней при мне! – услышал Патрик возмущенный голос сына и, в упор глядя на него, несколько опешил. – Она была совершенно опустошена, когда дядя Адам сообщил, что твое судно пропало, поскольку считала, что виновна в твоей смерти, и намеревалась здесь, в Гленкирке, носить по тебе траур до конца жизни, если бы не король. Ты прав – как только он услышал, что ты пропал без вести, тут же объявил тебя юридически мертвым, а меня – пятым графом. Мне было приказано немедленно жениться, чтобы обеспечить наследование титула, а маме – носить траур только до весны, а затем вернуться ко двору – и в постель короля.

Все именно так бы и случилось, если бы не я. Король ведь не знал, что я в курсе произошедшего между всеми вами, поэтому предполагалось, что мне ничего не известно и об угрозах разорить наши семьи. Я громогласно поддерживал короля при всем народе, делая вид, что счастлив видеть мать в его объятиях. Приехав на мою свадьбу, Джеймс все дни проводил на охоте, а ночи – в ее спальне.

Мне пришлось разыграть целый спектакль: сначала организовать ее побег, а потом притвориться крайне разгневанным и оскорбленным, когда она бежала от своего царственного любовника. Я даже написал ей письмо с требованием вернуться. Я воспользовался шансом, что у Джеймса не было повода мстить мне лично, поскольку я, как предполагалось, ничего не знал. И я выиграл, отец! Понимаешь? Все получилось.

– Боже мой, Джейми! – восхищенно воскликнул Патрик. – Лихо ты это прокрутил!

– Я тщательно продумал каждую деталь ее побега, – продолжил Джейми. – Вместе с ней отправилась Сюзан со своей младшей сестрой. Сопровождал их Конелл, во главе целого войска – человек пятьдесят, не меньше, все из Гленкирка, охотники до приключений.

– Она счастлива, Джейми?

На какое-то мгновение выражение глаз сына смягчилось, и он пожалел отца.

– Да, очень счастлива.

Патрик Лесли вздохнул.

– Я должен был сразу отпустить ее с Френсисом, когда тот отправился в изгнание, но король воспротивился: решил, если она не достанется ему, то не достанется никому, тем более самому опасному его сопернику – Ботвеллу. Это едва не разбило ей сердце, и если бы не ребенок, которого она тогда носила, ей бы не выжить.

С минуту он молчал, погруженный в воспоминания, затем спросил:

– Как дети?

Джеймс улыбнулся.

– Накануне своего отъезда мама позаботилась обо всех. Я женился на Изабелле Гордон, как вы вместе и спланировали. Бесс вышла замуж за ее брата, Генри. У меня двое мальчишек, а у Бесс – сын и дочь. У дядюшки Грейхейвена умер сын, и мама устроила так, что Колин женился на его старшей дочери и стал следующим владельцем поместья, а Робби станет мужем младшей дочери. Мама переписала на него доход и усадьбу, так что он будет финансово независим. Аманда в перспективе – графиня Сайтен, выходит замуж в декабре. Маленькая Мораг предназначена младшему сыну Хантли, Малькольму. У нее вполне приличное приданое, в том числе собственный дом.

Патрик кивнул.

– Со старшими все ясно, а как обстоит дело с младшими?

– Когда все утихло и Джеймс Стюарт решил, что лучше обо всем забыть, я отправил их к родителям.

Какое-то время Патрик Лесли молчал, затем все-таки уточнил:

– Ты думаешь, что Иэн и Джейн не мои дети? Что их отец тоже Ботвелл?

– Да, мать сказала. Я бы в любом случае вырастил их как Лесли, но когда они с лордом Ботвеллом устроились в Италии, то захотели, чтобы дети жили с ними.

Джейми посмотрел на опечаленное лицо Патрика.

– Ты ведь уже давно ее потерял, отец. В глубине души я не могу ее винить. Это ты отринул ее любовь, так что не можешь жаловаться, отец.

Четвертый граф Гленкирк несколько мгновений молчал, потом виновато проговорил:

– Ты все знаешь, да? Всю историю…

– Да, хотя, когда мне рассказывала, мама все время пыталась оправдать тебя.

Мужчины несколько минут сидели в полном молчании, затем Джеймс сказал:

– Тебя не было пять лет, отец. Неужели ты думал, что вернешься, а все осталось таким как было? Где ты пропадал все это время? Почему не приехал раньше?

Патрик покрутил в руках опустевший стакан и попросил:

– Плесни-ка еще виски, сынок. Это единственное, чего мне не хватало в Новом Свете.

Сын наполнил его стакан, Патрик благодарно кивнул, сделал глоток, оценив вкус, наконец заговорил:

– «Отважный Джеймс» вышел из Лита двадцать седьмого марта. Мы быстро пересекли Северное море, прошли Ла-Маншем и вышли в Атлантику. Следующую пару недель мы шли под парусами на запад и северо-запад при ясном небе, свежем ветре и лишь небольшом волнении. Потом внезапно, непонятно откуда, налетел шторм. Мне пришлось видеть в жизни немало штормов, но никогда ничего подобного этому! Каким-то образом – одному Богу известно как – нам еще удавалось удерживать судно на курсе, но тут океан обрушил на нас волну цвета зеленого льда величиной с небольшую гору. Мне повезло схватиться за какой-то трос, который был обмотан вокруг мачты, но половину палубной команды смыло за борт.

Когда шторм наконец утих, мы обнаружили, что нас отбросило далеко от курса, хотя несколько дней мы не могли понять насколько. Судно, или то, что от него осталось, было жестоко потрепано штормом. Мы вполне могли погибнуть, если бы нас не взял на буксир встречный испанский корабль.

Поначалу они приняли нас за англичан и хотели разделаться с нами как с еретиками. По счастью, мой испанский язык – чисто кастильский. Пусть это послужит тебе уроком, Джейми: если будешь поддерживать на должном уровне знание языков, то всегда сможешь выкрутиться в подобной ситуации!

После этого нравоучительного заключения Патрик помолчал, затем продолжил:

– Я объяснил Веласкесу, капитану спасшего нас судна, что мы не англичане, а шотландцы, и не протестанты, а католики. Я даже вроде бы упомянул дядю Чарлза, аббата, и моего дядюшку Френсиса, который служит секретарем у самого папы римского. Это произвело на него впечатление, а когда увидел наши медальоны, то поверил до конца.

– Но где ты был столько времени, отец?

– Шторм отогнал нас далеко на юг, на самый конец материка, к месту, которое испанцы называют «Флорида». Нас доставили в маленький городок Сан-Августин и несколько месяцев продержали там.

Много позже я узнал, что испанцы быстро выяснили, кто я такой, от своего посла в Эдинбурге. Кузен Джейми, однако, вместе с ответом посла направил письмо губернатору Сан-Августина, в котором попросил, не причиняя мне вреда, не отпускать на родину как можно дольше. Я полагаю, он надеялся за это время так тесно привязать к себе Катриону, что после моего возвращения мы были бы вынуждены смириться с его волей. Маленький ублюдок!

Патрик Лесли вздохнул.

– Хоть формально мы и были пленниками, обращались с нами по-королевски. Мне был предоставлен хоть и небольшой, но собственный дом, да и те немногие матросы из команды, которые выжили в шторм, были пусть и скромно, но неплохо устроены. Со временем наши тюремщики осознали, что мне непросто оставаться на одном месте, и мне было позволено выезжать верхом за пределы города – разумеется, под охраной.

Боже мой, Джейми! Как там хорошо, в Новом Свете! Бесконечные просторы с огромным разнообразием ландшафтов: горы, пустыни и дремучие леса с гигантскими деревьями. Это богатейшая страна, сын мой.

– И поэтому ты не захотел вернуться к нам, отец! Тебя не было пять лет!

Патрик Лесли выглядел смущенно, кашлянул и несколько виновато объяснил:

– Время летело так быстро… Ах, Джейми! Какая же это чудесная страна! Ты должен непременно там побывать!

– Возможно, я так и поступлю, – холодно сказал молодой граф. – Речь сейчас о другом. Ты вернулся домой, в Гленкирк, и что нам теперь делать?

– Не волнуйся: я ненадолго. Там, в этом огромном и богатом Новом Свете, я испытал подлинную свободу. Там человек может ни перед кем не пресмыкаться, да и королей там нет! А вернулся я, чтобы увидеться с матерью, Катрионой, своими детьми, но не судьба…

– Неужели ты и правда ожидал, что мать все это время будет ждать тебя? – Джеймс Лесли усмехнулся. – Если бы ты только видел взгляды короля! Ему явно не терпелось заполучить ее. Неужели ты думаешь, я мог допустить, чтобы он обрек ее на такой позор? Некоторые считают положение королевской любовницы высочайшей честью, но мы, Лесли, к ним не относимся. Я не мог защитить ее от короля и знал, что она любит и всегда будет любить Френсиса Хепберна и только с ним может обрести счастье. Теперь скажи мне: разве могу я написать ей, что ты жив и что брак, заключенный три года назад, недействителен? Что она снова должна расстаться с Ботвеллом? Нет, нет и нет! Я не могу!

– Да этого и не требуется. Король объявил меня умершим четыре года назад, поэтому наш с твоей матерью брак юридически был аннулирован. Я по-прежнему люблю вас всех. Если бы ее чувства ко мне за это время изменились, то она могла бы отправиться вместе со мной в Новый Свет. Я за этим и приехал.

Что ж, я рад, что она в безопасности и счастлива, а Гленкирк определенно в надежных руках, поскольку ты его хозяин, а в детской уже звенят голоса наследников. Мне бы хотелось увидеть всю свою семью: не только детей, но еще и Адама с Фионой. Не беспокойся: никто из Лесли меня не выдаст. Распрощаться с родовым гнездом навсегда я не готов, поэтому еще буду приезжать.

– Есть для чего, отец? – спросил Джейми.

Патрик Лесли улыбнулся.

– По пути в Гленкирк я заехал к Бенджамину Кира в Эдинбург, и не с пустыми руками: привез меха, серебро, золото и множество драгоценных камней. Я готов поставлять такие товары тебе, а Бенджамин заверил меня, что он готов найти для них рынок. Так что я вполне обеспеченный и от Гленкирка мне теперь ничего не нужно.

Молодой человек явно испытал облегчение, хотя и с легким чувством вины. Поняв его мысли, Патрик Лесли рассмеялся, а Джеймс спросил:

– Но не будет ли тебе там одиноко, отец?

– Я буду скучать: и по тебе, и по другим детям, и, разумеется, по внукам, с которыми надеюсь увидеться, – однако… – Патрик вдруг озорно улыбнулся. – В Сан-Августине есть некая восемнадцатилетняя сеньорита Консуэло Мария Луиза О’Брайен…

Джейми едва не поперхнулся: отец лишился ума? Да ведь эта леди была на год младше его сестры Бесс!

А Патрик как ни в чем не бывало продолжил:

– У нее бледно-золотистая кожа, иссиня-черные волосы, глаза цвета южного моря и порывистый ирландский характер, унаследованный от отца. Поскольку твоя мать обзавелась новым мужем, я не вижу причин, чтобы не поступить так же. Луиза внучка испанского гранда, а ее отец, ирландец, мой деловой партнер, так что будет чертовски рад принять меня в зятья. Луиза знает, что у меня есть жена и дети, но все равно обещала ждать моего возвращения. – Патрик усмехнулся. – Эта маленькая дикая кошка заявила, что она скорее станет моей любовницей, чем выйдет замуж за кого-то другого.

Молодой граф рассмеялся:

– Похоже, ничего не изменилось и возраст тебе не помеха. Мама всегда говорила, что ты еще тот повеса.

На краткий миг по лицу Патрика скользнула тень печали, и совершенно серьезно он сказал:

– Если бы не мои промашки, Джейми, у нас могло быть все хорошо. Катриона родила мне шестерых отличных детей. Но я должен честно признаться, что она всегда, с самого начала, питала сомнения, стоит ли выходить за меня замуж. Мне не раз приходило в голову, что, если бы это зависело только от нее, этого никогда бы не произошло. – Старший граф помолчал. – Да что уже теперь! Время нельзя повернуть вспять. Джеймс, сам того не ведая, оказал нам большую услугу, когда разлучил нас. – Он поднял свой наполовину полный стакан. – Я пью за Катриону, графиню Ботвелл! Да хранит ее Господь и дарует ей покой и счастье, которые она заслужила!

Джеймс Лесли, пятый граф Гленкирк, поднял свой стакан и, глядя на отца с любовью и гордостью, провозгласил:

– За лучшую из матерей, прекрасную графиню Ботвелл! Дай Бог ей счастья!

Сноски

1

Ночь с 5 на 6 января; завершает так называемые «двенадцать дней Рождества»: от Рождественского сочельника до Крещенского. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Оглашение бракосочетания в церкви являлось одним из способов предотвращения незаконных союзов. Однако иногда молодым хотелось избежать публичной огласки, особенно если вдова слишком поспешно рвалась под венец, или между молодоженами была большая разница в возрасте, или же имела место беременность. В таком случае подавали заявку на брачную лицензию. Это была более быстрая, хотя и дорогостоящая процедура. Чтобы получить лицензию, жениху или невесте следовало прожить в приходе не менее месяца.

3

Данный вид кровавого развлечения – травля медведя – был популярен в Англии до середины XIX в. В землю был врыт столб, к которому цепью приковывали медведя, за лапу или за шею, и на него спускали специально натасканных собак. По мере того как собаки погибали, получали увечья или просто задыхались от битвы с медведем, их заменяли новыми.

4

Английский придворный, государственный деятель, авантюрист и поэт Уолтер Рэли прославился при Елизавете I пиратскими нападениями на испанский флот, за что был посвящен в рыцари.

5

Неофициальное название области на юго-западе Англии.

6

Джеймс Стюарт – сын Марии Стюарт. В русской историографии известен как Яков VI, король Шотландии (1567–1625), а также Англии под именем Яков I (1603–1625).

7

Эсме Стюарт д’Обиньи – шотландский государственный деятель, подозревался в гомосексуальных наклонностях.

8

От французского ermitage – жилье отшельника, убежище.

9

Он просто свинья! (фр.)

10

Шикарна (фр.).

11

Боже мой, дорогая! (фр.)

12

Отец (фр.).

13

Дорогая (фр.).

14

Моя дорогая тетя (фр.).

15

Мой Бог! (фр.)

16

Моя красавица (фр.).

17

Титул матери султана.

18

Боже мой! (ит.)

19

Хороший, милый (ит.).

Content

Бертрис Смолл
Неукротимая красавица

Книга первая

Часть I. Граф Гленкирк

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть II. Король

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть III. Некоронованный король

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Часть IV. Кэт Лесли

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Книга вторая

Часть V. Бегство любви

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Часть VI. Милорд Ботвелл

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Часть VII. Визирь

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Часть VIII. Побег

Глава 57

Глава 58

Часть IX. Исцеление

Глава 59

Глава 60

Эпилог

Сноски