Владимир Корн

Теоретик

Пролог

— Так ты жить хочешь?

— Хочу.

— Тогда подписывай.

— Не буду.

— Почему?

— Желания нет.

— О господи! — Мой собеседник Титов, полный, одутловатый тип с седым ежиком на голове и в покрытой камуфляжными пятнами куртке, тяжело и скорбно вздохнул. — Да пойми ты наконец, все его подписывают, иначе здесь не выжить. Или ты думаешь, угодил сюда, осмотрелся денек-другой и сразу весь мир нагнул?

— Если он нагибаться начнет, так почему бы и нет?

— Знаешь, сколько таких, как ты, через меня прошло?

— Сколько?

— Много! И где они теперь?

— Где?

— Нету их уже! Ни одного!

— Что, совсем ни одного? Значит, буду первым.

Мне бесконечно надоел этот разговор, который длился без малого час, но ничего подписывать по-прежнему я не собирался.

— Вот смотри. Как только подпишешь этот договор, — ткнул он пальцем в лист бумаги на столе перед собой, — шансов выжить у тебя станет куда больше! Получишь снаряжение, оружие, пусть и не бог весть какое — хорошее еще заслужить нужно. Или заработать. Место, где у тебя будет хоть какая-то уверенность, что утром проснешься живым. А еще, так сказать, встанешь на довольствие.

— А если нет?

— А если нет, то я тебе не завидую. Думаешь, оказался в этом мире новый человек и все вокруг него хороводы начинают водить: только бы с ним ничего не случилось, только бы с ним ничего не случилось! Да всем плевать и на него, и друг на друга! Выжить, вот что здесь самое главное!

С выживанием здесь действительно обстояло весьма неважно. За тот день, что тут пробыл, успел обратить на это внимание. Но мы уж как-нибудь.

И все же, вероятно, на моем лице что-то отразилось, поскольку этот человек заговорил куда более уверенно:

— Подписывай.

— Не буду.

— Опять ты за свое! Говоришь, не служил?

— Нет.

— А почему? Здоровье, убеждения, что-то еще?

— Армия — не мусорный ящик, — ответил я дежурной фразой для подобных случаев.

— Но хоть стрелять-то тебе приходилось?

— По уточкам пару раз.

— Ну вот. — Мой собеседник удовлетворенно кивнул. — И как мне тебя, например, к тому же Филу определить? Да он и сам не возьмет: у него люди сплошь спецы! От таких, кому человека зубочисткой убить, как раз плюнуть, до тех, кому даже зубочистка не понадобится — мизинца на левой руке хватит, образно говоря. И рабочей специальности у тебя нет. Не кладовщиком каким-нибудь, а плотником, столяром, слесарем, электриком, наконец. Или вот еще: ты в электронике хорошо разбираешься? Такие здесь нарасхват!

— Нет, совсем не разбираюсь.

— То-то же! Но жить-то ведь хочется?

— Не без того.

— Вот и я о том же. Так что прямая тебе дорога на шахты. Риск сдохнуть в них намного меньше, чем за периметром, правда, и заработаешь не так много. Хотя как повезет. Со временем заматереешь, опыта наберешься, тогда и поговорим. Домой вернуться желаешь?

— Желаю, — искренне ответил я, втайне надеясь, что сейчас Титов предложит мне вариант вернуться туда как можно быстрее. И тогда соглашусь практически на любое его предложение.

Но вместо этого он лишь печально вздохнул.

— Все желают. По своей воле сюда никто еще не попал. В общем, черкай. Здесь, здесь и на обратной стороне в самом низу.

— Тебе что, за каждого подписавшего отдельно платят?

— С чего ты взял?

— Слишком настойчив. Я же сказал: ничего подписывать не стану.

— Не платят. Если честно, ты у меня второй, кто так яростно подписывать не хочет. — Ну вот, а сам говорил, что таких много. — Тут больше самолюбие: как же так, убедить не могу! Да и молод ты еще, жалко мне тебя. Двадцать-то есть?

— Двадцать три.

— Согласись, не самый срок умирать. В общем, ставь подпись.

И он в очередной раз пододвинул ко мне сероватый лист, на котором в самом верху было напечатано: «Деловое соглашение». Что не могло не вызвать улыбку уже одним своим названием. А если учесть, что пятнадцать пунктов соглашения начинались со слова «обязан», моя реакция была вполне обоснованна. Особенно в связи с тем, что любые другие пункты отсутствовали полностью.

На этот раз я отодвинул бумажку от себя без всяких слов. И невольно усмехнулся, подумав, что нижняя ее часть успела уже стать потертой от бесконечных передвижений по столешнице.

— Ну как знаешь, — наконец сдался вербовщик. — Не желаешь — не надо. Только вот что… слово мне дай!

— Какое еще слово?

— Когда подыхать будешь, не вздумай меня проклинать, что уговорить тебя не смог. Чтобы мне не икалось.

И неожиданно икнул.

— Это не он ли? — не удержался я.

Титов посмотрел на меня недоуменно:

— Ты о чем?

— Сам же говорил, что я второй, который не стал подписывать. И вот лежит он сейчас, умирает и клянет тебя всяческими словами, что ты его не уговорил. Оттого тебе и икается.

— Он давно уже коньки откинул, так что вряд ли.

Глава первая

— Давай-давай! — потребовал я. — Все, что положено вновь прибывшему. И по списку.

Сам я этот самый список в глаза не видел. Но мой единственный знакомый в этом мире Леха Суслов по кличке Воробей уверял, что таковой существует. И именно по нему положено выдать вновь прибывшему сюда кое-какие необходимые вещи. И оружие.

— Что положено, на то наложено, — хмуро пробормотал Титов и на некоторое время исчез за дверью, ведущей в соседнюю комнату. Чем-то там погремел, пошуршал, вероятно, обо что-то ударился, поскольку от души выругался. Но когда вновь предстал передо мной, в руках он держал охапку одежды, на которой сверху лежали новехонькие берцы. Они, кстати, были единственной неношеной вещью. — Положено ему! Держи вот!

И все это богатство оказалось на столе перед самым моим носом.

— Как размер угадал? — поинтересовался я, обнаружив на подошве обуви цифру «сорок четыре».

— Ничего я не угадывал, просто других размеров нет. Вернее, есть, но все меньше сорокового, а они тебе точно не налезут.

Вообще-то меня вполне бы устроил и сорок третий, но много — не мало. Поменяем родную стельку на другую, из кожи потолще, и под портяночку — самое оно. Отцу в молодости пришлось побегать по горам Афганистана, так вот он рассказывал, что, когда не было ни малейшей возможности снять обувь в течение нескольких суток подряд, только портянка и спасала. А те, кто предпочитал носки, надолго оказывались в медсанчасти.

А еще лучше стелька из войлока. Войлок — материал уникальный. Он и гигроскопичный, и тепло держит, и, когда жарко, не дает ноге сопреть, и стоять на нем стопе комфортно. Пусть Леха Воробей и уверял, что холодов в этих краях нет, лишним не будет. Мало ли каким боком жизнь повернется?

— У тебя старого валенка не завалялось? Или просто войлока кусок?

— А он-то тебе к чему?

— Берцы модифицировать буду.

— Не завалялось, — разочаровал меня Титов. И поинтересовался в свою очередь: — У тебя телефон какой?

— Надежный. Зарядку неделю держит. А если привязать к нему веревку — от стаи волков отбиться можно. Только к чему спрашиваешь? Все равно здесь связи нет.

— Чего нет — того нет, все верно. Хотя и обещают в недалеком будущем. Но и сейчас местные умельцы из телефонов такие вещи творят! Электроника здесь дорого стоит. Ну а я тебя бы еще чем-нибудь отблагодарил. Помимо этого. — Он указал подбородком на принесенное им барахло.

Чтобы тут же покривиться: продемонстрированный мною телефон действительно никаких других эмоций вызвать не мог. Старая модель, давным-давно снятая с производства, и единственное ее достоинство — неплохой плейер.

— Может, еще что-нибудь ценное имеется?

— Нож. Складной. Но я тебе его не отдам — подарок хорошего человека.

— Нож мне без надобности, каким бы он ни был. У нас здесь толку от ножа мало, им только в зубах ковыряться. Мерить будешь?

— Позже.

Камуфляжные брюки и куртка жать точно не будут. Не новые и не совсем чистые. Их вначале постирать нужно. Впрочем, как и армейский разгрузочный жилет, который выглядел так, будто перед тем, как попасть на стол, некоторое время соседствовал с моим телефоном на помойке. Потертый, местами штопанный, а местами ткань жирно лоснилась. Но хоть что-то.

— Что, ничего другого не нашлось?

— Договор подпишешь, найдется и другое, — пожал плечами Титов. — Но не у меня — уже на месте. Не надумал?

— Нет. Теперь оружие.

— Вот с оружием куда проще: тут все на выбор! Какую конкретную модель какой именно страны предпочитаешь? Отечественные разработки, Штаты, Германия, Бельгия? Италия, Швейцария или что-нибудь родом из Туманного Альбиона? Калибр, обвесы? А может, лазерное ружье или плазменный резак? У меня даже парочка рейлганов завалялось, бери хоть оба.

Титов явно издевался.

— Давай что есть.

— А есть у меня двустволка, обрез трехлинейки, ржавый ПМ, погнутый ТТ и ровесник царя Гороха наган, с царским орлом на раме. И еще один наган, тот лет на тридцать младше, но с укороченным стволом. Да, про мушкет забыл. Правда, без фитиля. Но ты к нему зажигалку изолентой примотаешь, и все будет ладушки. — Он посерьезнел. — В этом смысле и рад бы тебе помочь — без оружия тут не выжить, но выбор действительно невелик. Пойдем, сам посмотришь.

И мы с ним прошли еще в одну комнату, которую смело можно было бы назвать оружейной, если бы не действительно скромный выбор.

— Да уж! — только и сказал я. — И это все?!

— И это все, — кивнул Титов.

Пусть ПМ не был ржавым, а ТТ погнутым, но в остальном он не солгал. Единственной стоящей вещью являлся висевший на стене АК сотой серии. Экспортный вариант, поскольку под натовскую винтовочную семерку. Я такой лишь в сети и видел. Сам автомат выглядел абсолютно новым, к тому же оборудован коллиматором отечественного производства «Компакт». Вообще-то этот коллиматор предназначен для охотничьего оружия, но с таким мощным патроном, как у этого варианта АК, другой может и не выдержать. Или Титов поставил то, что у него имелось в наличии.

— Личное, — сказал Титов, заметив, как я встрепенулся. — Даже пристрелять не успел. — И поторопил: — Выбирай, обед уже на носу. И без того столько времени на тебя извел без толку.

В ответ я лишь грустно вздохнул: из чего тут выбирать?! Взял в руки ПМ, чтобы сразу же положить его обратно на полку — даже беглого взгляда хватило понять, что пистолет изрядно изношен. Впрочем, как и ТТ. С тем дело обстояло еще хуже: защелка магазина оказалась настолько слаба, что лишишься его и не заметишь. Разумеется, произойдет это в самый неподходящий момент. Оставались еще обрез трехлинейной винтовки Мосина да охотничье ружье — вертикалка ТОЗ-34 двенадцатого калибра. И парочка наганов, один из которых действительно оказался с укороченным стволом. Как сказали бы сейчас, оперативный вариант, поскольку создавался он для скрытого ношения. У него даже мушка скруглена, чтобы не цеплялась, когда извлекаешь его из кармана. В отличие от своего родственника наган выглядел таким же новым, как и автомат Титова. Ни тебе щербинки на воронении, ни царапинки.

Он был в прекрасном состоянии. Никакого люфта барабана, что говорило — обтюрация у револьвера должна быть на уровне. Курок со спусковым крючком тоже не шатались. Но толку от него? Всего семь патронов, и перезарядка потребует уйму времени. Все, что я успел узнать об этом мире, могло повергнуть в жесточайшую депрессию. Или не повергнуть, если в руках у тебя подходящий инструмент. Точный, многозарядный и удобный в обращении. Например, такой как у Титова.

Глядя на мою расстроенную физиономию, тот лишь развел руками: мол, чем богаты! И поинтересовался:

— Правду говоришь, что только по уточкам стрелял? Видно, что обращаться с оружием умеешь.

— Точно. И еще по тарелочкам.

— А навыки откуда?

— Папа военным был. В стрелковой секции занимался. И вообще оружие люблю.

— Тогда понятно. И все равно больше ничем помочь не могу. Вот, ружье возьми. — Титов приложил двустволку к плечу, направив ее куда-то в окно. — Сам говоришь, что по тарелочкам. А по ним примерно из таких и палят.

Все это так, только тарелочки напасть на тебя не смогут. И попыток перегрызть горло или откусить ногу не сделают. А здесь, говорят, еще и бандитов полно, которые из-за любой приглянувшейся мелочи могут пристрелить… Я в очередной раз с тоской посмотрел на висевший на стене автомат.

— Нет. — Титов был категоричен. — Без вариантов. И вообще, бери уже что-нибудь и отваливай.

— Наган. И ружье.

— Сейчас! Что-нибудь одно. Припрется сюда такой же, как ты, упрямый, и что я ему выдам?

— Тогда наган. И патронов побольше.

С ружьем, безусловно, привычней, но что я с ним в поселке делать-то буду? И еще постоянно следи за тем, чтобы кто-нибудь ноги ему не приделал. С револьвером все-таки проще: сунул его в карман, и все.

— Вот чего много, так это револьверных патронов. Можешь хоть полсотни штук взять.

Полсотни — разве это много? Но хоть что-то.

Когда я, снарядив каморы револьвера, принялся зашнуровывать берцы прямо на голую ногу, Титов топтался рядом со мной. Он даже приплясывал от нетерпения. И все же спросил:

— Что, остальное не наденешь?

Все верно: армейские берцы в сочетании с цветастыми шортами и растянутой желтой футболкой с уточками из мультфильма смотрелись крайне нелепо.

— Не сейчас.

Все полученное мной вначале не мешало бы постирать. Основательно так, с замачиванием, а затем еще щеткой пройтись. «Ну ничего, — утешал себя я. — Типа как индийский солдат. Или какой-нибудь зулусский — у них примерно так и ходят. Остается лишь пробковый шлем надеть. Только где же его взять?»

Полученное мной кепи, тоже камуфляжной расцветки, в стирке нуждалось не меньше.

— Что так долго? Ждать тебя устал. — Леха Воробей, который и привел меня сюда, смотрел осуждающе.

— Так мы же вроде не договаривались, что подождешь.

— Ну да, бросишь тебя! Ты тут и пары минут один не протянешь. — Он посмотрел на мой внешний вид и лишь хмыкнул. После чего поинтересовался: — С кем контракт подписал? По-любому на шахты отправишься.

— Ни с кем.

— Да ну! Врешь ведь?!

— Нет.

— Круто!

Мы шли главной улицей Фартового, который весьма напоминал поселок старателей где-нибудь в Южной Америке. Или в Африке. Или бразильские фавелы. Не слишком-то они и различаются. Сколоченные из чего попало лачуги, единственной целью которых было оградить помещение для сна и спасти от осадков, которые здесь всегда были в виде дождя, поскольку климат мягкий и зима — понятие условное. Правда, попадались и вполне добротные дома, сложенные из бревен, некоторые даже двухэтажные.

Из попадавшихся нам людей одни смотрелись откровенными маргиналами с видавшим виды оружием — некоторым образцам самое место в исторических музеях, — другие, напротив, поражали своей качественной экипировкой. Но и те и другие особого внимания на мой нелепый вид не обращали. Так, скользнут равнодушным взглядом и идут себе дальше.

— И в чем тут заключается моя крутость? — спросил я Воробья.

— Сколько помню, только один человек ничего подписывать не стал. Один!

— И что с ним стало?

— Что с ним стало, говоришь? Ты лучше спроси, кем он сам стал.

— Ну и кем?

— Жмуриком, кем же еще? Хотя кто виноват? Освоился он немного, более или менее приличную снарягу раздобыл и куда-то направился. В полдне ходьбы отсюда его и нашли. Куда поперся, зачем — теперь уже и узнать не у кого. Стреляй! — вдруг истерично выкрикнул Леха, срывая с плеча потертый АКМС и разражаясь длинной очередью.

Парочка каких-то местных летучих созданий внезапно возникла из кроны высокого дерева, чем-то напоминавшего пальму, и теперь стремительно пикировала прямо на нас. Волшебным образом оказавшийся в моей руке револьвер дернулся дважды, а затем и еще раз. Палец не смог удержаться на спусковом крючке, когда мне удалось толком разглядеть бьющуюся у самых ног в предсмертной агонии пернатую тварь, настолько та выглядела устрашающе.

— Лихо ты их. — Леха смахнул рукавом со лба выступивший, вероятно от испуга, пот. — Два выстрела — и две простреленных башки! Силен! Как попасть-то сумел?

— По лучу.

— По какому еще лучу? — Он посмотрел на наган, который я все еще сжимал в руке.

Наверное, ожидал увидеть на нем лазерный целеуказатель. Откуда бы ему там взяться?

— Воображаемому.

— А-а-а, — протянул он, как будто смог понять, о чем именно идет речь. — Хотя третий раз мог бы и не стрелять, она уже дохлой дрыгалась.

— Не сдержался. Такое впечатление, что она в следующий миг в ногу мне вцепится.

— И вцепилась бы, будь еще живой. Видишь, какая у нее пасть! Крокодил позавидует. Или та же акула.

Воробей был прав. Если сами они особого удивления не вызывали — птица и птица: перья, крылья, хвост, — то головы им как будто бы достались от другого существа. Лысые, с огромными глазами. Но больше всего меня поразил клюв. Длинный, с множеством зубов, которые выглядели острыми как бритва.

— Не замай! — грозно прикрикнул Леха на одного из тех кто с оружием в руках прибежал на звуки выстрелов. — Не твое.

— Да я и не думал, — ответил тот, но Лехе было уже не до него.

Он по очереди, не боясь испачкаться в крови, старательно ощупывал птицам брюхо. Так ощупывают кур-несушек, пытаясь обнаружить внутри яйцо.

— Есть! — непонятно чему обрадовался Леха. — И, судя по всему, немаленькая.

— Что есть? Кто немаленькая? — полюбопытствовал я, глядя не столько на него, сколько на дерево: вдруг там еще эти уродцы притаились?

— Железа. — Стоя на коленях, Леха резким движением ножа вскрыл одной из них живот.

Покопался немного внутри и извлек на свет нечто напоминающее желчный пузырь. Такого же янтарного цвета, но куда большего размера.

— Повезло! — с чувством сказал он. Подкинул нечто на ладони и добавил: — Видал я, конечно, и покрупнее, но все равно повезло. Они у одного птера из полсотни попадаются, а то и реже.

— У кого?

— У птера. Сам же видишь, эти твари чем-то птеродактилей напоминают, отсюда и название. Вообще-то они стараются от людей как можно дальше держаться, но иногда на них находит. Хорошо хоть не на всех сразу. Так, Игорь, мы же типа напарники? — внезапно спросил он.

— Напарники, — не стал разочаровывать я Леху, не понимая, к чему он клонит.

— Значит, бабки пополам?

— Пополам. — Согласие далось мне легко. В конце концов, не будь Лехи, опомнился бы я в тот момент, когда этот птер в меня бы уже вгрызся.

— Ну и отлично! — обрадовался Леха. — Покупатель у меня есть, — заверил он, — и за эту железу нормальную цену даст. Сам ты и трети не выручишь.

— А что в ней такого ценного?

— Она — основной ингредиент мази, которую шахтеры с руками отрывают. Сыро у них там, — Леха указал пальцем в землю, — и потому радикулит — обычное дело. А эта мазь исключительно помогает. Теперь понятно?

— Понятно. — Я мысленно похвалил себя, что все же смог отказаться от предложения Титова, как тот ни настаивал.

Болеть радикулитом в мои планы не входило. Равно и покидать в одиночку, как выяснилось, не совсем безопасный периметр поселения. Причем с любым снаряжением, даже самым лучшим. По крайней мере, в ближайшее время.

— Сейчас завернем к этому человечку, скинем железу, ну а затем уже и пообедаем. С такой удачи мы и позволить себе сможем. — Леха звонко щелкнул пальцем по горлу. — Как ты, не против на грудь принять?

— Не против.

Есть хотелось до спазмов в животе. Откуда-то доносился запах жареного мяса, заставляющий меня раз за разом сглатывать слюну. Ну и немного выпить не помешает. Лучшего средства от стресса еще не придумали. А он у меня уже второй день подряд. С той самой секунды, как очутился здесь.

Обратив внимание на мой едва ли не тоскливый взгляд, брошенный в сторону ближайшей забегаловки, где под открытым небом сидели за длинными столами и что-то ели люди, Леха сказал:

— Потерпи немного, как только железу пристроим, так сразу и поедим. — И буквально через несколько десятков шагов, которые мы прошли молча, добавил: — Ну вот и все, прибыли. Подожди пару минут, я быстро.

И действительно, Леха не заставил себя долго ждать.

— Нормальную цену дали, — первым делом сообщил он. — Правда, за денежками просили чуть позже зайти. Но ты даже не сомневайся, все будет по-честному! Просто Семеныч не любит, когда к нему незнакомцев водят.

Не слишком-то он меня и убедил. Натура у меня такая: не верить никогда и никому. Но я промолчал.

— А пообедаем у одной моей знакомой, Марии. Готовит она вкусно и берет недорого. Женщина — мм!.. — простонал он, заодно поцеловав сложенные щепотью кончики пальцев. — Сказка, а не женщина! От женихов у нее отбоя нет, но блюдет себя, блюдет. Правда, непонятно, зачем и для кого.

— Кстати, что-то женщин у вас тут совсем немного, — поделился я своими наблюдениями. — Только нескольких и повстречали. Да и то все какие-то серенькие.

— Ты вечером по улице пройдись! Такие красавицы попадаются! А если в это время в кафешантан заглянуть!.. Днем действительно редко кого встретишь.

— А что такое кафешантан?

— Самое респектабельное заведение в Фартовом.

Слово «респектабельное» Леха произнес с запинкой, но все же выговорил с первого раза.

— Леха, а постирать где тут можно? — тряхнул я большим белым пакетом с многочисленными логотипами сетевого супермаркета.

— Вот Марию и попросим. Не за бесплатно конечно же. Думаю, она согласится: ей лишние деньги не помешают.

— Гляди, Машенька, я тебе нового клиента привел! — заявил Леха, едва мы вошли в лачугу, выглядевшую такой же временной постройкой, как и множество других.

После чего попытался поцеловать ее в щеку.

— Как будто бы я и раньше на их недостаток не жаловалась, — отмахнулась от него она, но взглянула на меня вполне доброжелательно.

Мария действительно выглядела замечательно. Этакая кустодиевская женщина — лет тридцати пяти, с пышной, но ладной фигурой и с приятным, даже красивым лицом, которое совсем не портил длинный тонкий шрам на правой щеке, уходивший куда-то за ухо в пшеничного цвета волосы, собранные на макушке в пучок.

— Что нас ждет на обед? — уже из-за стола, накрытого яркой цветастой клеенкой, куда по-хозяйски успел усесться, поинтересовался Леха.

— Борщ, — ответила Мария. — И еще жаркое из кабанятины. Мясо свеженькое, утром на рынке взяла. Будете? — обратилась она ко мне.

— Конечно, буду! — с энтузиазмом ответил я, взглядом ища, где бы помыть руки.

Мария его истолковала правильно.

— Вон в ту дверь пройдите, во внутренний дворик. Рукомойник там.

Он действительно там имелся. Самый обычный, из дюралюминия. «Крылатого металла», как его еще называют, поскольку с появлением дюралюминия началась новая эпоха в самолетостроении.

Дворик оказался крохотным и практически полностью был закрыт от палящих лучей местного светила тентом, представляющим собой огромный баннер, рекламирующий фирму — продавца фаянсовой сантехники.

«Странное дело, — моя руки, размышлял я. — Создается такое впечатление, что, когда здесь объявились люди, этот мир уже представлял собой огромную помойку. Ну не с собой же они все это сюда принесли? Хотя что удивительного: люди здесь подобрались отнюдь не цвет общества, насколько мне удалось понять. Впрочем, и я от них ничем не отличаюсь».

Борщ оказался восхитительным. И дело даже не в том, что за последние двое суток мне удалось лишь перекусить банкой говяжьей тушенки, выменянной на местном блошином рынке на часы. Вещь, как мне тогда казалось, в этом мире абсолютно бесполезную, поскольку период обращения планеты вокруг светила занимал куда больше времени, чем у Земли. Примерно на треть.

Леха не солгал: готовить Мария умела. Борщ был наваристым, мяса хватало, и даже то, что капусту в нем заменило какое-то местное растение, а свекла отсутствовала вовсе, на его вкус нисколько не повлияло. Картошка была пусть и с легким непонятным привкусом, но нисколько не противным, и даже в чем-то пикантным.

Глядя на Марию, без труда можно было понять: ей не терпится о чем-то спросить, но она ждет, пока я поем. Какой он будет, вопрос, тоже не представляло труда догадаться: как там, на Земле? Это интересовало всех без исключения, как только они признавали во мне новичка. Что изменилось? Какие новости? Что вообще говорят и пишут?

А что там может быть нового, на Земле? Там все как и всегда. Часть людей упрямо продолжают верить в чудо. Только чудеса у всех разные. Кому-то верится, что однажды придет такой правитель, который решит все его проблемы. Решит в одночасье, всего-то издав десяток-другой нужных законов. Кто-то надеется обмануть судьбу и все пытается вытащить счастливый лотерейный билетик, что бы тот собой ни представлял. Кое-кто мечтает прогнуть мир под себя.

Есть и другие, которые отчетливо понимают, что, как поется в одной известной песенке, мир действительно прогнется под каждым. Но прогнется только однажды и всего-то на двухметровую глубину. И потому они принимают мир таким, каков он есть, и лишь старательно пытаются в него вписаться. Такие люди и становятся самыми успешными. Правда, все имеет свою цену, и в связи с этим им приходится поступаться своими убеждениями, идеалами, а зачастую и совестью.

Еще есть люди, которые и в чудеса не верят, и нагибать мир даже не пытаются, и поступаться убеждениями категорически не желают. Смею надеяться, именно к последним я и отношусь. Вот так и живем. И еще долго так будем жить. А может, и всегда.

— Спасибо, Мария! — поднимаясь из-за стола, с чувством произнес я. — Действительно очень вкусно!

Третья тарелка борща явно была лишней, и из-за нее мне пришлось отказаться от жаркого, но он того стоил. Теперь в голове крутилась единственная мысль: где бы прилечь?

— Может, поспите в теньке? — видя мое состояние, предложила хозяйка. — Там, во дворике, топчан есть. На него и ложитесь.

— Прилягу, — только и смог кивнуть я, тщетно пытаясь одолеть зевоту.

— Ну и горазд же ты спать! — орал мне в самое ухо Леха. — Вечер уже!

Я поморщился. Ну что за манера все время разговаривать криком?

— Вставай, тебя серьезные люди желают увидеть. Давай быстрее, пока не передумали.

— Так уж и серьезные?

— Сам Грек!

— А это еще кто? — поинтересовался я, одновременно засовывая ноги в берцы. — Местный руль?

— Нет, рулит здесь другой, Шаховской Сергей Вениаминович, все его Шахом называют. Но Грек тоже далеко не пустое место. Так что тебе стоит поторопиться. И вот еще что, Игорь, может, все-таки штаны и куртку наденешь?

После моей удачной стрельбы по птерам Леха начал относиться ко мне с куда большим уважением. Вернее, не так. Если раньше в его поведении то и дело проскальзывала снисходительность, то теперь все было иначе.

— И так сойдет.

— Ну как знаешь. Хотя Мария и выстирать твои вещи успела, и даже высушить. Она та еще хозяюшка, несмотря на то что красавица. Редкое сочетание у женщин — у одной на миллион!

Леха старательно делал вид, что не замечает саму Марию, которая стояла в нескольких шагах от него, выглядывая из дверей лачуги.

— Можете надевать, — подтвердила Мария, взглянув на Леху с легкой усмешкой. — А если не слишком торопитесь, давайте я вас еще и ужином накормлю.

Марии явно хотелось поболтать со свежим человеком, но Леха был неумолим.

— Торопимся, — сказал он, несомненно раздосадованный тем, что его изысканный комплимент не достиг цели. — Грек ждать не любит.

— Так что там с железой? Деньги за нее отдали?

Следовало бы оплатить хлопоты хозяйки. А заодно и обед. Или наоборот.

— Отдали! Попробовали бы не отдать! — Леха напустил на себя грозный вид, явно рисуясь перед женщиной.

В этот момент он действительно походил на взъерошенного воробья, но не на человека, тянуть с отдачей долгов которому чревато серьезными последствиями. Я мысленно усмехнулся, а Мария своей улыбки скрывать не стала.

Меняя шорты на штаны, мне пришлось указать ему глазами на отвернувшуюся хозяйку: отдавай мою долю, пора расплачиваться. В ответ он сделал успокаивающий жест: не волнуйся, мол, все в ажуре.

— Ну вот, совсем другое дело! — заявил Леха, оценивающе разглядывая меня со всех сторон. — Точно в армии не служил?

— Точно.

— А сидит как надо!

— Фигура стандартная.

— Разгрузку в двух местах подштопать бы не помешало, — сказала Мария. — Немного не успела.

— Я потом сам заштопаю. И спасибо вам за все!

— Приходите еще, — донеслось уже мне в спину. — Нормальному человеку здесь всегда рады.

На этот раз ухмыльнулся сам Леха: где их тут найдешь, нормальных людей, в этом мире?

— Вот, держи, твоя доля. — Он сыпанул мне в ладонь горстку металлических шестиугольников величиной с ноготь большого пальца. — Получилось по шестнадцать пикселей. Но тут одиннадцать. Считай сам: по три пикселя с каждого за обед и два за стирку с тебя лично.

— Чего?!

— И вовсе даже не дорого! — возмутился Леха. По-моему, он даже немного обиделся. — Ты что думаешь, здесь дешевле похарчиться найдешь? Сейчас! Да еще чтобы так вкусно. Вкусно ведь?

— Вкусно. Только я не об этом.

— А о чем тогда?

— Как ты их назвал?

— Пиксели. Деньги здешние. Их все так называют.

Я скептически взглянул на свою ладонь. Если бы пиксели действительно были такого размера!.. Хотя, возможно, местный жаргон. Как называют на Земле деньги бабками, например. Интересно только почему. Из-за их формы? Этакие шестиугольники. Но, по-моему, пиксели и круглыми тоже бывают. Хотя бог бы с этим, сейчас куда важнее другое.

— Леха, Грек — это кто?

— Я же тебе сказал — один серьезный человек. Говорят, он из спецуры, затем в ЧВК какую-то немаленькую должность занимал. А здесь у него своя команда.

— И чем она занимается, его команда?

Мы как раз проходили мимо кафешантана. По утверждению Лехи, самого фешенебельного местного заведения. Да уж! Если это фешенебельное, так что же говорить о других? Одноэтажное бревенчатое строение не без претензии на что-то восточное. Пагоду, например. Разве что окна большие и полностью застеклены.

— Да всем тем она и занимается, за что пиксели платят. Сегодня одним, завтра другим.

— И чем занималась последним?

— Каких-то людей то ли спасали, то ли, наоборот, к нулю приводили.

Совсем одинаково!

— Наемники, что ли?

— Не наемники, а авантюрьеры! От слова «авантюра». Так они все себя называют. Разницу чувствуешь?

Не совсем. Вернее, совсем ее не чувствую. Еще в Средние века наемники предпочитали именовать себя именно так. Только что это меняет?

— А для чего я ему понадобился? Кстати, как вообще разговор обо мне зашел?

— Случайно повстречал его, когда с деньгами к Марии возвращался. Я ему и говорю: «Привет, Грек. Тебе люди не нужны?» А он мне такой отвечает: «Если не что попало, не помешали бы. А что, есть у тебя на примете?» — «Есть один, говорю. Новичок здесь, но парень хваткий! Представляешь, из нагана двумя выстрелами двух птеров на лету! Я даже глазом моргнуть не успел!»

Лгун ты, Леха Воробей! Как это не успел моргнуть, когда практически полностью магазин в них высадил? Другое дело, что ни разу попасть не смог.

— Грек у меня и спрашивает: «Новенький, говоришь?» — «Ну да». — «А у Титова он был?» — «Был». — «И с кем этот новенький заключил контракт?» — «В том-то и дело, что ни с кем. Представляешь, ничего подписывать не стал! Так что возьми его к себе, не пожалеешь». Тогда-то он и сказал: «Приведи, посмотрю». Так что ты мне еще и магарыч должен. Конечно, в том случае, если он тебя возьмет.

А переполох-то поднял!.. Но, по крайней мере, встретиться стоит. А там уже будет видно.

— Сам-то что к нему не пойдешь?

— Да все как-то не получается, — замялся Леха.

И я вспомнил его судорожную стрельбу, когда на нас напали птеры. После такого и сам бы Леху не взял, себе дороже.

— Звать-то его как?

— Да черт его знает. Все Греком зовут.

Глава вторая

Грека прозвали Греком явно не из-за черт лица. Оно было самым типичным славянским. Светлые волосы, светлые глаза и совсем не греческий нос. Лет тридцати пяти, роста выше среднего, плечист, и взгляд какой-то особенный. В общем, выглядел он так, что в ситуации, когда вокруг опасность, захочется держаться к нему как можно ближе. Такие типы, наверное, и становятся лидерами там, где подвешенность языка абсолютно ничего не значит.

— Присаживайся, — указал он движением подбородка на лавку.

А другой мебели здесь и не было. Помимо табурета, на котором сидел он сам.

Дом, который занимал Грек со своими людьми, на лачугу не походил нисколько. Из бревен в обхват и с окнами, которые так и хотелось назвать бойницами. Или амбразурами. По крайней мере, человек в них пролезет с трудом. Да и то далеко не самый крупный.

— Леха Воробей мне все уши прожужжал, что ты стреляешь неплохо.

— Самому бы знать.

— Не понял?

А чего тут непонятного? Будь ты хоть трехкратным чемпионом мира по практической или любой другой стрельбе, куда денется все твое мастерство, когда в ответ начнут стрелять в тебя? Все эти мишени, тарелочки и прочие бегущие кабаны — это одно. И совсем другое, когда на их месте окажется человек, который изо всех сил стремится тебя убить.

— В перестрелке ни разу не был, — честно признался я. — Потому и не знаю. А так да, на кандидата в мастера выбивал. По тарелочкам.

— Стендовая стрельба?

— Она самая. Начинал, правда, с пневматики. Затем четырнадцать исполнилось, тогда и перешел. Но давно все это было, еще в школе.

— Служил?

— Не довелось. — Отделываться дежурной шуткой про мусорный ящик не хотелось, Грек не тот человек.

— А почему? Со здоровьем проблемы?

— Со здоровьем все нормально. Так получилось.

— Зовут-то тебя как?

— Черниговский Игорь Святославович.

— О как! Светлый князь, что ли? — Грек усмехнулся. И, не дожидаясь ответа, спросил, устремив взгляд куда-то мне за спину: — Ну так что, парни, как вы думаете, подходит он нам?

Невольно я оглянулся и обнаружил трех человек, которые вошли бесшумно и теперь внимательно слушали наш разговор.

— С виду здоровенный лось, сразу два рюкзака упрет. Как бычок — самое оно! — сказал тот из них, который единственный сидел на корточках, был наголо обрит и имел татуировки на тыльных сторонах обеих ладоней. Татуировки грубые, такие в салонах не делают.

Глядя ему в глаза, я лишь презрительно покривился. И потому, что знал, что подразумевается под словом «бычок», и, как говорится, на будущее: если мне действительно придется здесь остаться, необходимо сразу все расставить на свои места. Правда, он моим взглядом нисколько не озаботился. Он вообще на него никакого внимания не обратил.

— У кого-нибудь к Игорю вопросы есть?

Ответом ему было молчание, и тогда Грек закончил:

— Тогда мне только и остается сказать: ты принят!

Это было самое короткое собеседование в моей жизни.

— Хочешь что-то сказать?

— Хочу, — кивнул я.

У меня самого кто-нибудь спросил, желаю ли я быть куда-то принятым? Какой смысл отказаться от предложений Титова для того, чтобы сунуть голову в другое ярмо? Я их не знаю, не представляю толком, чем они занимаются, и мне даже непонятно, можно ли будет уйти от них, если что-то перестанет меня устраивать. А если нет?

— Да, об оплате. — Грек почему-то решил, что речь пойдет о деньгах. Или о пикселях, как их тут называют. — Система оплаты у нас, так сказать, паевая. Тебе понятна ее суть?

— В общих чертах.

Насколько мне помнится, основой паевой системы является «шкала справедливости», которая предусматривает для каждой должности соответствующие коэффициенты увеличения заработной платы по отношению к минимальной ставке. Мало того, на общем собрании этот самый коэффициент могут как повысить, так и понизить, в зависимости от твоего личного вклада в общее дело. Странный принцип применительно к наемникам, но демократичный.

— Так вот, тебе, как новичку, ничем себя еще не проявившему, поначалу много не обещаю. Но вскоре нам предстоит кое-какое дело, и, когда вернемся, все можно пересмотреть.

То есть рви жилы, Игорь, стараясь себя проявить наилучшим образом, а в конце посмотрим. И, глядишь, накинем. Сколько пожелаем. С другой стороны, чего бы я хотел? Они что, ведущего специалиста одной организации в другую переманивают?

— Судя по его лицу, он совсем не горит желанием быть к нам принятым, — справедливо заметил лысый.

— Он прав? — Грек пристально посмотрел мне в глаза.

Я собирался утвердительно кивнуть, когда вдруг подумал: а почему бы и нет? Каким бы ни был этот мир, мне предстоит в нем жить сколько получится, и для этого необходимо в нем освоиться. Что же касается самих денег… Если быть справедливым — это я им должен заплатить. За тот опыт, которым они будут щедро со мной делиться, поскольку обуза не нужна никому и в их же интересах, чтобы я как можно раньше стал полноценным членом далеко не самой худшей, по уверениям Лехи Воробья, команды. И уж по крайней мере точно не окажусь в шахтах, когда, изрядно помыкавшись, сам обращусь от безысходности к Титову с просьбой меня туда послать. И потому сказал:

— Желаю. Кроме того, считаю, мне крупно повезло, что вы меня берете. Вот только отплясывать на радостях нет желания. Может быть, позже, но не сейчас. Дайте хоть немного на этой проклятой планете освоиться.

— Единственное уязвимое место у него вот здесь. — Грек стукнул полусогнутым указательным пальцем себе в лоб, над переносицей, туда, где сходятся брови. Не в рисунок, на котором был изображен зверь в чешуйчатой броне, напоминавший гибрид рептилии и ягуара. Сходство с грозой амазонской сельвы ему придавали общие пропорции тела. Но не морда, которая выглядела так, как будто крокодилу значительно укоротили пасть, оставив то же самое количество зубов.

— А почему не глаза?

Понятно, что все тело гвайзела, а именно так называется это существо, покрыто роговыми пластинами, пробить которые, как утверждает Грек, практически невозможно. Но не глаза. А они у него, судя по рисунку, имеются.

— Можно и в глаз, — пожал плечами Грек. — Вот только глаза у него для такого тела крохотные, а этот нарост на лбу величиной с кулак. Габариты у гвайзела примерно как у двухгодовалого теленка, но притом существо он чрезвычайно проворное, так что проще все-таки туда. Слава Проф утверждает, что в этой шишке у гвайзела собраны какие-то органы чувств. Но какие именно, объяснить не берется. Ко всему прочему этот хищник временами крайне агрессивен, когда у них гон. Наше счастье только в том, что попадаются они крайне редко. Но если все-таки попадется — шансов выстоять против него практически нет. Да, вот еще что… с виду зверюга такая, что при взгляде на нее оторопь пробирает, но голосок тоненький, как будто котенок мяукает. Так что, если услышишь мяуканье, беги со всех ног. Или, по крайней мере, «мама» успей крикнуть.

И он аккуратно закрыл альбом, в котором были изображены существа, обитающие на этой планете и представляющие собой опасность для человека. Из тех, с кем человек успел уже познакомиться.

— Художник талантливый. Рисунки выглядят как фотографии в цвете.

— Мы все тут таланты, кто за периметры поселений выходит. — Грек усмехнулся. — По части выживания. Кто больше года протянул. А рисунки мои собственные.

Я взглянул на Грека уважительно — рисунки действительно того стоили.

— Ладно, будем считать, что краткий инструктаж закончен. Вопросы есть?

Вопросов было множество. Но вначале следовало переварить то, что успел уже услышать и увидеть. И потому я мотнул головой — нет.

— Тогда пойдем подберем тебе какую-нибудь волыну на первое время. Со временем соберешь свой собственный арсенал, чтобы имелся выбор под каждую конкретную задачу. Универсального оружия нет, зато мы все здесь универсалы. Когда-нибудь и ты им станешь. Если, конечно, приживешься. И выживешь.

Шумного знакомства не получилось. Никаких тебе: «Привет, Игорь! Меня зовут так-то, и, если что, обращайся, обязательно помогу!» Или: «Все будет пучком, парень! Мы тут все как одна семья!»

Мало того, самого Грека куда-то позвали, и потому в оружейку меня повел белобрысый, говоривший с легким прибалтийским акцентом верзила, которого Грек назвал Артемоном. Я было решил, что свою кличку тот получил как производное от Артема, когда он, хлопнув ладонью по моей руке, представился:

— Янис.

Оружейная комната представляла собой довольно обширное помещение со стеллажами, шкафчиками и верстаком. На верстаке, расположенном у забранного железной решеткой окна, были разбросаны части от автомата Калашникова. Или карабина «Сайга», с беглого взгляда зачастую и не определишь. Слева от входа находился ящик, практически полностью заполненный МП-40 — германскими пистолетами-пулеметами времен Второй мировой войны. Они были не в самом лучшем состоянии и местами тронуты ржавчиной, но, судя по высоте ящика, поместилось их там полсотни штук, не меньше.

— Обнаружили с месяц назад неподалеку отсюда едва ли не вагон, — заметив мой взгляд, пояснил Янис. — Таскали все, в том числе и мы. А шо, нехай буде. — Суржик вкупе с прибалтийским акцентом звучал довольно забавно, и я невольно улыбнулся. — Глядишь, и пригодится когда-нибудь. Хотя толку-то здесь от этих пукалок! Разве что застрелиться в нужный момент, чтобы не мучиться.

На это я уже успел обратить внимание: сколько видел вооруженных людей, практически у каждого что-то серьезного калибра.

— Так, Игорь, предупреждаю сразу, чтобы губу понапрасну не раскатывал: брать можно далеко не все, что тебе приглянулось. Вон на те стеллажи, — указал он рукой, — точно можешь не смотреть, это наших парней стволы, и у каждого свой хозяин. И, понятное дело, на шкафчики.

— А куда тогда можно?

Оставался только дальний угол, где и оружия-то практически не имелось. Так, десяток-другой экземпляров. И в основном охотничьего назначения, пусть и не двустволки. Но гладкоствольные. Помповый «мосберг», магазинные «Вепрь», «Сайга», что-то еще… По крайней мере, именно они лежали на самом верху.

— Сам бы я хотел знать, куда можно, — пробормотал Янис. — И где этот чертов Сноуден запропастился?

— Сноуден — это кто?

— Гриша Черпий. Он всем этим хозяйством заведует.

— А почему Сноуден?

Янис улыбнулся:

— Гриша, когда выпьет, болтать начинает как заведенный. Потому и прозвали. Но оружейник от Бога!

Странная логика, но прозвища иной раз так и даются, когда ее, логику, трудно проследить.

— Так, может, мне проще этого вашего Сноудена подождать?

— Нашего Сноудена! Ты, парень, коль уж решил с нами судьбу связать, то, будь добр, не разделяй себя и нас. Иначе ничего хорошего из этого не выйдет.

Я согласно кивнул: не буду. И вообще не разделял, так, оговорочка вышла. А Янис продолжил:

— Ждать времени нет. Гриша уже второй день где-то пропадает. А если он только к завтрашнему вечеру вернется? Через день выходим, а тебе к своему оружию еще привыкнуть нужно. Оно тебе ныне породней папы с мамой будет — именно от него теперь твоя жизнь и зависит. Ну и от нас, естественно. Вон «Сайгу» возьми. Или «Вепрь». Оба двенадцатого калибра. Вблизи — самое оно. Тебе, кстати, Грек свой альбом показывал?

— Показывал, — кивнул я.

— Он всем, кто к нему приходит, его показывает в первую очередь. Еще и спрашивает: может, видел что-то такое, чего в альбоме нет?

В этом помочь Греку я бы точно не смог. Из всего водящегося здесь разнообразия тварей видеть мне довелось только птеров. Которых, кстати, согласно его альбому, четыре разновидности, причем одна другой хуже.

— Во, по-моему, Сноуден заявился, пьяный! — заслышав чей-то голос, обрадовался Янис. — Представляю, что будет, когда его увидит Грек!

Судя по присутствующей в его голосе злорадности, эта встреча ничего хорошего Сноудену не сулит.

Гриша не заставил себя долго ждать.

— Привет, Пенис! — войдя в оружейку, первым долгом поприветствовал он Яниса. Видимо, шутка была дежурной, поскольку тот даже не поморщился. — А ты, стало быть, тот самый князь Игорь и есть? Которому срочно нужен крупнокалиберный ствол, палящий без промаха на три километра, с магазином на семьсот патронов, но в то же время легкий, как моя душа. А она, между прочим, сейчас словно перышко!

От Сноудена разило свежим запахом спиртного.

— Это был бы идеальный вариант, — не стал отказываться я, отлично понимая, что тот шутит.

— Да не вопрос! Есть у меня такой. Со встроенным самогонным аппаратом. Стреляешь — ствол греется, теплоотдача идет и так далее. Магазин расстрелял — в прикладе пол-литра первача. Хотел вот Пенису его отдать, но он человек практически непьющий, что само по себе уже подозрительно.

— А в морду? Кстати, Грек тебя видел?

— А вот в морду, уважаемый Янис Ромуальдович, точно не надо. И Грек меня видел. Он и разрешил немного расслабиться. Ибо Георгич человек неглупый и отлично понимает, что человеку с такой тонкой душевной организацией, как у меня, иногда необходимо. И вообще, иди себе, Янис Ромуальдович, мы и без тебя разберемся. Хотя, если сюда приперся, мог бы и влажную уборку сделать.

Янис, выразительно посмотрев на меня, лишь развел руками. Мол, такой он и есть, наш Гриша Сноуден. После чего, погрозив ему кулаком, вышел.

— Теперь слушай меня внимательно, Игореха, — самым назидательным тоном начал Гриша, усаживаясь на верстак, с которого предварительно сдвинул часть железок в сторону. — Вначале я введу тебя в курс дела. Даже если ты все уже слышал, лишним не будет. По большей части местная живность в этом проклятом всеми богами мире ведет себя по отношению к человеку крайне агрессивно. Даже та, что едва размером с кролика. Каждая так и норовит кусок мяса отхватить. И потому здесь ценится калибр не меньше семерки. Желательно не какой-нибудь там автоматной, а полноценной — винтовочной. Которая одинаково хороша и для зверя, и для людей. Те, кстати, тоже при встрече где-нибудь в глухом местечке обниматься не лезут: господи, как приятно встретить одноземельца! Нет, практически любой из них постарается поприветствовать тебя выстрелом. А затем с удовольствием обшмонает. Внемлешь?

— Внемлю, — кивнул я.

— И правильно делаешь! А поскольку времени чаще всего будет только миг, ты должен всегда держать наготове нечто вроде этого. — Сноуден хлопнул себя ладонью по бедру, вернее, по открытой кобуре, из которой торчала рукоять револьвера «Кольт Питон» с восьмидюймовым стволом. Этот крупнокалиберный револьвер вполне подходит для охоты на буйволов. Или даже на гризли. Впрочем, именно для таких целей он и создавался. — Но это, так сказать, оружие последнего шанса, — продолжил Гриша развивать свою мысль. — Когда времени на перезарядку основного ствола уже нет, подстраховать тебя некому, а сам ты сделал такую глупость, как подпустил зверя или человека вплотную. Должен быть и основной ствол, мощный и надежный.

— И что ты можешь мне предложить?

Вместо ответа Гриша полез в карман разгрузки, вынул плоскую фляжку из нержавейки и пару раз из нее глотнул. Мгновение поколебался и предложил:

— Будешь?

— Спасибо, нет.

Отказаться стоило только из-за того облегчения, которое проступило на Гришином лице.

— Ну как знаешь. Что я могу тебе предложить? А что ты сам хотел бы иметь?

Хороший вопрос, на который у меня точно нет ответа.

— А из чего можно выбрать?

— Вот.

Гриша указал туда же, куда и Янис, — в левый угол. Продолжая сидеть на верстаке, он с интересом за мной наблюдал. Я, сразу отложив в сторону все гладкоствольное, начал перебирать оружие, которое оказалось под ним: АКМ, АКСУ, СКС, СВТ, кавалерийская модель винтовки Мосина…

Мгновение подумав, я положил СВТ отдельно. Все-таки винтовочный патрон, но в отличие от карабина Мосина — самозарядная, и магазин на десять патронов. Если не окажется ничего лучшего, придется брать ее. Затем, подумав еще, добавил туда же и АКМ. Пусть патрон и не винтовочный, но тоже семерка, а емкость магазина в три раза больше, чем у СВТ. И если у Гриши найдутся для него экспансивные патроны, то выбор можно будет остановить и на нем. После пулемета Дегтярева, который был откинут мной без малейших колебаний, пошли пистолеты-пулеметы — ППС, ППД, ППШ. И их современная версия — «Вектор», где магазин вставляется в рукоятку управления огнем.

— И зря ты ППШ так небрежно откинул, — услышал я за спиной Гришин голос. — Недаром же их когда-то называли «окопной метлой». Окопов здесь днем с огнем не сыщешь, но при зачистке помещений, а такое у нас изредка случается, самое оно! С его-то скорострельностью и емкостью магазина — вещь в себе!

Ну да, и скорострельность, и емкость дискового магазина множеству других моделей на зависть, но все же хотелось бы что-нибудь более универсальное.

Я, больше из любопытства, взял в руки изделие Томпсона. Пистолет-пулемет, который прочно ассоциируется с американскими гангстерами тридцатых годов.

— Неплохая вещь, — кивнул Гриша. — Обрати внимание, этот экземпляр с граненым стволом и передней рукояткой. Что говорит — оружие довольно редкое. Такие выпускались до той поры, пока их не упростили для нужд армии. Что, в свою очередь, не могло не повлиять на качество. Вероятно, оно из той партии, которую закупили в СССР для борьбы с басмачеством. Но тебе этот раритет точно брать не стоит: патронов к нему вообще нет.

Далее в сторону легли винтовки Маузера, Спрингфилда и еще Винчестера, с рычажным взводом. Та ее модификация, которая была разработана специально для Русской императорской армии под тот же патрон, что и наша трехлинейка. Брать себе я ее не собирался, но не удержался от того, чтобы не повертеть: как и в случае с «томпсоном», ни разу в руки брать не приходилось.

Гриша мой к ней интерес не прокомментировал никак. И я все чаще посматривал в сторону АКМ и СВТ, размышляя, какой именно из них выбрать, когда на глаза мне попался бельгийский ФН ФАЛ.

Он лежал под всей этой грудой оружия. Еще и прикрытый промасленной холстиной так, что из-под нее виднелся лишь довольно обшарпанный деревянный приклад. С первого взгляда становилось ясно, что век у него был тяжелым, и это вполне могло сказаться на изношенности ствола, практически главном факторе. Но все же было в нем нечто такое, что заставило взять его в руки.

«Тяжеловат, но ухватист, — размышлял я, баюкая его. — И патрон самый подходящий, винтовочный. К тому же диоптрический прицел».

— Вот этот, наверное, выберу.

— Точно этот?

— Точно.

Сомнения оставались. Но все, что мне удалось узнать об этом мире, убеждало: это лучшее из того, что здесь имеется. По крайней мере на первых порах. Отстрелять бы из него еще пару сотен патронов на пробу, чтобы окончательно убедиться в правильности выбора, но это уже как получится.

Гриша почему-то оживился. Он даже спрыгнул с верстака, по-прежнему держа в руках фляжку, правда, похоже, уже пустую.

— А я все гадал: откинешь его в сторону, нет? С виду-то он не очень.

Ну да, та же СВТ смотрится совсем новой.

— А с патронами к нему как? — в глубине души все еще сомневаясь, поинтересовался я. Если патронов мало, возьму все-таки СВТ. Или АКМ.

— С винтовочными патронами НАТО на удивление все хорошо. Можно даже сказать, отлично. Не так, как с отечественными, но и не бедствуем.

— Тогда беру.

— Тогда слушай. Дай-ка мне его. — Язык у Гриши немного заплетался, но говорил он внятно. И доходчиво. — Как и у любого другого образца, имеется у ФАЛа несколько недостатков. Он требователен к чистоте и нуждается в регулярном обслуживании. Не «калашников»: повалял тот в болоте и очередями от пуза, пока боекомплект не закончится. Тяжеловат, габаритен, и приклад не складывается. А этот экземпляр еще и огражданенный. То есть лишенный возможности вести автоматический огонь. К тому же магазины к нему у меня только на двадцать патронов. Так, с недостатками, пожалуй, все.

«Куда уж больше!» — кисло подумал я, вновь охваченный желанием заполучить АКМ. Или СВТ.

— Теперь о его достоинствах. Прежде всего это замечательный бой при стрельбе одиночными. Действительно замечательный. Тут старине АКМу до него далековато. Ну и мощный патрон. Слышал я, что однажды из ФАЛа в одиночку гвайзела положили. Представляешь, даже магазин при этом не расстреляли! Хотя как тебе этот факт оценить…

— А что ты себе его не возьмешь, если он весь такой особенный?

— Э-э-э, парень! У моего АК при стрельбе с отсечкой на три патрона скорострельность до тысячи увеличивается. А учитывая сблансированную автоматику, я все три пули в точку кладу. Хотя было время, и с «Сайгой» побегал. Причем гладкоствольной. Кстати, знаешь, как твой ФАЛ называют? — спросил он, хотя ФАЛ совсем еще не был моим, и я сомневался, что он им станет.

— Как?

— «Правая рука демократии», во как!

— И что, от этого он стал легче, короче и надежней?

— Ты даже не сомневайся, стоящая вещь!

— Беру, — наконец-то принял решение я, в тот момент сам себе противный тем, что никак не могу сделать выбор.

— И правильно! Все-таки с таким боем и патроном равных ему мало. Тогда слушай сюды. Газоотвод у ФАЛа регулируемый. Впрочем, как и у СВТ, на которую ты все время поглядываешь.

Насчет СВТ знаю. У нее в зависимости от температуры окружающей среды регулировки разные, и, если выйти из теплого помещения на мороз, могут случиться казусы. А могут и не случиться, если газоотводная трубка именно на мороз и отрегулирована.

— Так вот, отвод газов на ФАЛе можно перекрыть полностью. И тогда после каждого выстрела придется дергать затвор, но на бое этот факт отразится в лучшую сторону. Сейчас я тебе еще разборку покажу, где и что чистить и прочие тонкости.

— Ну и что тут у нас? — раздалось за нашими спинами, и мы с Гришей вздрогнули от неожиданности.

— Грек, ну что ты людей пугаешь?! Не мог чем-нибудь скрипнуть? Или споткнуться, например? До инфаркта доведешь!

— Это тебя-то до инфаркта? — Грек усмехнулся. — Для этого как минимум пару гвайзелов необходимо сюда загнать, да и то не факт. Так, Гриша, — обратил он внимание на флягу, которую тот и не подумал спрятать, — через день выход. То есть сегодняшний вечер последний, когда можно расслабиться. С завтрашнего дня — ни-ни! Все понятно?

— Георгич, ты даже не сомневайся! — заверил его Гриша.

— Тогда о насущном. Что наш новый боец себе подобрал?

— А вот его, — продемонстрировал Гриша ФН ФАЛ, который по-прежнему держал в руках. — Говорит: и как я раньше-то без него жил?!

Грек взглянул на меня. Пришлось утвердительно кивнуть.

— Разумный выбор. По крайней мере для того, что нам предстоит в ближайшие дни. А там уже будет видно.

Перед тем как уйти, он еще раз посмотрел на Гришу, но тот его взгляд выдержал.

— Георгич, я же сказал: все будет пучком!

— Каску выдать ему не забудь.

— Не забуду.

— Ну что, разобрался с его устройством? — некоторое время спустя поинтересовался Гриша.

— Да.

Не сказать, чтобы оружие было моими первыми игрушками, но подержать его я успел достаточно, пусть по большей части и спортивное.

— Ну, коли так, ставь его вон в тот шкафчик, он теперь твой. Почистишь потом, постреляешь тоже. У нас сегодня мероприятие в кафешантане. Заодно и познакомишься со всеми поближе.

В оружейном шкафчике прежний владелец оставил масленку, ветошь и шомпол непонятно от чего именно. И еще фото. Молодая симпатичная девушка загадочно улыбалась, глядя куда-то за плечо фотографа. Обратная сторона была чистой, без надписи.

— Шкафчик раньше кому-нибудь принадлежал?

— Пашке Козырю.

— И что с ним стало?

— То, что станет с любым, кто перестанет вскидывать оружие на каждый подозрительный шорох. В общем, нет его больше, и шкафчик теперь твой. Пользуйся.

Как нет и всего того, что у него здесь хранилось. Под конкретные задачи. Растащили. Ну что ж, это их право.

— Вот патроны и оба запасных магазина. Закрывай, и пошли. Нас ждать не станут.

— А замок есть?

На всех остальных шкафчиках он имелся.

— Замка нет. Но ты не боись, никто ничего не тронет.

Я не боялся, но и оставить шкафчик вот так не мог. И потому поступил просто, завязав на петлях веревочный узел. Вот только сам узел был не из простых: не знаешь секрета, ни за что его не развяжешь — только резать. Замки на остальных шкафах больше всего походили на декоративные, для видимости. Сломать такие легко, но основная их задача заключалась в том, чтобы дать хозяину знать — в шкафчик кто-то заглянул. А с ней и моя хитрая завязочка справится.

— Диковинный у тебя какой-то узел, — заметил Гриша. — Ни разу такого не видел.

— Диковинный, — кивнул я. — И надежный.

Сосед по лестничной площадке всю жизнь по морям боцманом ходил. Он-то меня ему и научил.

«Это еще со времен парусного флота, — рассказывал сосед. — У каждого моряка имелся свой рундучок, в котором он хранил вещи, деньги и прочее. Но какие тогда замки? Да и толку-то с них… Амбарный не повесишь, а маленький той же свайкой сломать в два мгновения. Тогда-то такие узелки и применялись. Причем у каждого был свой секрет, иначе какой в них смысл. С той поры много воды утекло, сейчас они как будто бы и без надобности. Но глядишь, и пригодится».

Пригодилось. Откуда-то из глубины дома донесся гул оживленных голосов, который прекратился со стуком закрываемых входных дверей.

— Ну все, пошли. — Гриша пританцовывал от нетерпения. — Не поторопимся, точно придем к шапочному разбору.

— Ты иди, я чуть позже. Где кафешантан знаю, не заблужусь. Кстати, вон оттуда гаечку взять можно?

На самом краю верстака стояла металлическая банка из-под пресервов, доверху наполненная всякими болтиками, шайбочками и гайками.

— Тебе-то она зачем?

— Спуск у нагана тяжеловатый, — пояснил я. — В рукоятке под пружину гаечку подложу, он полегче станет, почти со шнеллером.

— Откуда знаешь? Приходилось уже?

— Нет. Читал где-то. Так что знаю чисто теоретически, — ответил я, одновременно скручивая щечки на рукоятке нагана.

— Получается, ты у нас теоретик? Профессор уже есть, а теперь и теоретик объявился. Подлинник, — заглядывая мне через плечо, сказал Гриша.

— Кто подлинник?

— Да наган твой.

А когда я недоуменно на него покосился, пояснил:

— В последнее время укороченные наганы среди коллекционеров нарасхват. Но их не так уж и много было выпущено, и потому нашлись умельцы, которые из обычных переделывают. Репликой называется. Но этот с завода такой.

— А как их различить: реплика он или подлинный?

— Легко! По форме боевой пружины, под которую ты гаечку и подложил. По ее креплению. По гнезду в рамке под соединительный винт над верхним ее пером. Достаточно?

— Да.

— Ну и как? — поинтересовался он, когда я, завершив свои нехитрые манипуляции, прикрутил щечки рукоятки на место.

— Действительно работает. — При нажатии на спуск курок срывался со своего места после куда меньшего усилия пальцем.

— Ну тогда пойдем наконец.

— Каска.

— Что — каска?

— Грек сказал, ты мне еще каску должен выдать.

— О-о-о господи! — Гриша едва не взвыл. После чего сунул руку в стоявший в углу мешок. — На, держи свою каску, замотал уже!

Я с недоумением на него воззрился: он что, издевается?! Тот протягивал мне самую обычную строительную каску. Я представил, как в камуфляже и разгрузке, с перечеркнутым для маскировки толстыми черными линиями лицом, держа наперевес штурмовую винтовку, ломлюсь сквозь джунгли в оранжевой строительной каске, и усмехнулся.

— Что лыбишься, держи давай! Тут больше половины в них ходит. И половине она точно жизнь спасала. Не от пули, конечно, но той и стальная каска не помеха, — от живности. У всех наших, кроме Славы Профа, именно такие и есть, так что даже не сомневайся. Знаешь, какая она крепкая?

Представление имею. Помню, в детстве, играя на стройке, нашли мы точно такую же. Детский ум непосредственный, и потому нам пришло в голову испытать ее на прочность. Чем мы только не пытались ее расколоть!.. Тщетно. Кроме царапин, никакого другого результата так и не добились.

— А как же… — ткнул я пальцем в ее оранжевый свод.

— Так же как и другие. Подойдешь к Янису, он тебе клею даст, у него должно остаться. У меня где-то кусок штанины от «комка» завалялся. Клеем смажешь, тканью обтянешь, и все дела. Да, изнутри тоже не забудь. А пока кинь ее куда-нибудь в угол, и пошли уже!

— Пошли.

Глава третья

По сравнению с тем, что я видел здесь раньше, интерьер кафешантана выглядел действительно впечатляюще. Он напоминал интерьеры полуторавековой, а то и больше, давности. Множество круглых столиков, покрытых спадающими до самой земли зелеными скатертями. В центре каждого — керосиновая лампа. И деревянные ажурные стулья. Нет, электричество тоже было, и с потолка заведения свисало несколько люстр. В самом поселке я наблюдал достаточное количество столбов с проводами. По крайней мере, на центральной улице Фартового. Именно так поселение и называлось.

Леха Воробей еще днем пояснил, что тепловая электростанция устроена из обычного паровоза, который работает на дровах.

— А тех здесь хватает, — заметил он.

С ним трудно было не согласиться. Фартовый располагался на возвышенности, и, куда ни кинь взгляд за огороженный частоколом периметр, лес был повсюду. Но, судя по лампам на столах, перебои с электричеством все же случались.

«Пол паркетный, стены обтянуты тканью, — крутил я головой по сторонам, на миг задержавшись у входа. — В углу немалых размеров эстрада. А без нее какой же это шантан? Интересно, кордебалет будет?»

В таких интерьерах органично смотрелись бы господа в черных смокингах и белоснежных манишках, с обязательными цилиндрами на головах и моноклями. И соответствующие им дамы. В шляпках и перетянутых яркими лентами в талии платьях, длина подола которых не позволяет увидеть, какого же цвета у них туфли. Но нет, публика была одета весьма демократично. Безусловно, с учетом местных реалий. Джинсы, рубахи всех цветов и фасонов, футболки и точно такие же, как на мне, камуфляжные брюки и куртки.

Хватало и женщин. Прав Леха Воробей: симпатичных девушек в Фартовом немало. Вот у них одежда была куда ярче и разнообразнее. От тех же джинсов с блузками до настоящих вечерних платьев.

— Сноуден! — окликнули Гришу откуда-то из глубины зала. — Что застыл, давай сюда!

Стол, за которым сидел Грек со своими людьми, тоже был круглым. Но даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, кто за ним главный.

— Штрафную! — едва мы только уселись, сказал тот самый, с наколками, который пугал меня тем, что берут как «бычка».

— Не откажусь. — Гриша пододвинул к нему поближе свой стакан.

Обычный, граненый. Другой рукой он накладывал себе на тарелку жареное мясо с огромного, явно местного изготовления глиняного блюда, которое занимало весь центр столешницы. Посуда вообще была разномастной и резко диссонировала с интерьером заведения. На нашем столе имелись и рюмки, и стаканы, и кружки, в том числе и алюминиевая. Не лучше дело обстояло и на других. И лишь единственный стол, за которым никто не сидел, был сервирован как положено — салфетки, ножи-вилки, хрустальные бокалы и все такое прочее.

— Теоретику тоже налей, — сказал Сноуден, переставлял к себе поближе заполненный до краев какой-то мутной жидкостью стакан. Явно самогоном — запах у него специфический.

— Кому?

— Вот ему, — указал он на меня пальцем.

— Это ты его так окрестил? — поинтересовался Янис.

— Ага. Теоретизировать любит, — улыбнулся Гриша.

И когда бы я успел? Но возражать не стал. Да и какой смысл? Клички прилипают к нам помимо нашего желания, и Теоретик — не самая плохая из них. В ней даже что-то есть. И уж по крайней мере не какой-нибудь там Хмырь.

— Ну, Теоретик так Теоретик. Теоретик, сколько тебе налить? — поинтересовался тип с наколками, чьего имени или хотя бы клички, а она непременно должна быть, я до сих пор не знал.

Впрочем, как и прозвища еще одного — рослого худощавого парня старше меня лет на семь-восемь, усатого и с небольшой бородкой. Он показался мне самым интеллигентным из всех, и я решил, что он и есть тот самый Слава Проф. Как выяснилось через несколько минут, решил правильно.

— Наливай, как всем.

— Тогда полный.

Полный так полный. Сколько бы ни налили — это совсем не значит, что я должен опорожнить стакан залпом. Вон перед Греком тоже полный стакан, но готов поклясться, что он даже не пригубил. Грек вообще сидел с таким видом, как будто отбывает скучную повинность и мыслями далеко от всего этого гама, взрывов хохота, а иной раз и женского визга.

И все же немного выпить явно не помешает. Как бы там ни было, алкоголь является неплохим антидепрессантом. А то, что я видел вокруг, могло повергнуть в депрессию любого. Даже человека видевшего и испытавшего куда больше, чем я.

— У всех налито? — осмотрел стол тип с наколками. — Ну, тогда вздрогнем! Теоретик, напьешься, веди себя прилично.

Когда я недоуменно на него посмотрел — то, что происходит вокруг нас, весь этот шум, ор и прочее, это и называется приличием?! — он пояснил:

— Даже не вздумай за ствол хвататься! Или драку затеять. Все разборки на заднем дворе. Иначе окажешься там с лишней дыркой в башке. Заведение принадлежит Шаху, чтоб ты знал. Слышал о нем?

— Слышал.

— Ну тогда чтобы у нас всё было, а нам за это ничего не было!

Немудреный тост, но после него выпили все. Кроме Грека, который легонько прикоснулся к своему стакану кончиками пальцев: мол, я тоже вместе со всеми. Это действительно оказался самогон. Наверное, далеко не самого плохого качества, но тут мне судить было трудно.

«К нему отлично бы подошел студень из лошадиных мозгов», — усмехнулся я, вспомнив сцену из фильма, где действие происходило в столичном ресторане в голодные двадцатые годы прошлого века. Но студня не было, зато имелось отличное мясо, тушенное с овощами и чем-то еще.

— Хорошего работника за столом видно, — гоготнул Гриша, завидев, как я его уплетаю.

— Потому что он больше нигде и не бывает, — ухмыльнулся тип с наколками.

— Гриша, — отрываясь от еды, негромко обратился я к Сноудену. — Ты хотя бы сказал мне, кого как зовут.

— Да без проблем! Грека ты уже знаешь. Впрочем, как и Яниса. Справа от Грека — Боря Аксентьев, можешь называть его Гудрон. Ну и Слава Ступин, или Профессор. Но его так редко кто называет, слишком длинно. Куда короче Проф. Вот и вся наша компания. Как говорится, прошу любить и жаловать.

— А на базе что за дед остался?

— Сан Саныч? Он за порядком следит.

«Ну хоть один без клички остался», — успел подумать я, когда услышал:

— Дед Пихто стар уже вместе с другими по лесам бегать, но человек он хозяйственный. И если тебе что-то понадобится, прямиком к нему.

На базе Дед Пихто прошлепал мимо меня, что-то бормоча себе под нос. Выглядел Сан Саныч на все семьдесят. Весь заросший, до самых глаз. Вероятно, Грек его только из-за жалости и держит. Или из-за хозяйственности, как утверждает Гриша.

— Ты не смотри, что он старой развалиной выглядит. Был у нас один случай…

— Какой именно?

Вокруг стола, который был сервирован лучше других и который до сих пор оставался свободным, вдруг забегала пара официанток в белоснежных передничках, отделанных кружевами. А учитывая, что юбки девушек были длиннее передников всего-то на пару пальцев и почти полностью открывали стройные ножки, неудивительно, что слушал я Гришу вполуха.

— Да такой. Дед один на базе оставался, когда туда пятеро придурков полезли. Так вот, из пятерых Сан Саныч троих сделал, а у самого хоть бы царапина! Оставшихся двух Грек по возвращении разыскал и в лесу за тестикулы подвесил, чтобы другим было неповадно. Это надо же такое придумать: к нам на базу полезть?! Ну да ладно, пора бы уже и выпить. Гудрон, наливай!

Тот не заставил себя долго ждать, снова налив всем до краев, кроме Грека. И меня, поскольку моя посудина оставалась наполненной на две трети.

— Теоретик, а ты чего отлыниваешь? — спросил Гриша. — Буен во хмелю? Нет? Ну тогда вливайся в коллектив в прямом смысле этого слова!

И я послушно сделал глоток. Несмотря на довольно мутный вид, продукт местного винокурения был не так уж и плох. По крайней мере, та его часть, которая успела попасть внутрь, проситься назад даже не думала. Я плотно навалился на еду.

Утверждают, что у наших предков, всего-то несколько столетий назад, метаболизм был несколько иным. Они ели много, впрок, когда была такая возможность. И быстро набирали вес. Но так же легко его и сбрасывали, когда жить приходилось впроголодь. Это сейчас люди мучают себя всевозможными диетами, которые помогают мало, а кому-то не помогают вообще. И все дело именно в изменившемся метаболизме.

— Жаль, — неожиданно вздохнул Гриша, заставив меня задержать вилку на полпути ко рту.

— Чего именно тебе жаль? Мяса, что ли? Или того, что мало пью?

— Да при чем здесь мясо?! Ешь, сколько влезет. Надо будет, еще закажем. Ты здесь вообще ни при чем. Элеонора одна, без Шаха, а значит, увидеть ее танец нам сегодня не судьба. А я так надеялся!

Проследив за его взглядом, я сразу понял, о ком именно речь. К свободному столу шла девушка. Шла не одна, в компании двух подруг. Тоже симпатичные, тем не менее никакого сравнения с Элеонорой они не выдерживали. Девушка была настоящей красавицей. Стройной, пластичной, со свободно распущенными волосами, которые достигали талии, с большими темно-голубыми глазами в обрамлении длинных ресниц. Красиво очерченные губы так и манили впиться в них долгим поцелуем.

— Теоретик, — толкнул меня Гриша локтем в бок, — сильно-то не заглядывайся, Шах мигом тебе рога обломает! — Следуя логике, Элеонора его жена. Или просто любовница. — Хотя пялься, чего уж там, — милостиво разрешил он, махнув рукой. — Глазами-то мы уже все ее по многу раз. Если бы Шах был настолько ревнив, чтобы убивать за одни лишь взгляды, вряд ли он позволял бы ей крутиться вокруг шеста, когда из одежды на ней лишь трусики. Да и то громко сказано.

Посреди эстрады действительно блестел металлом пилон.

— А что, она крутится?

— Еще как! Засмотришься! Я потому и пожалел, что сам Шах не заявился, а без него она не танцует. Фигурка у нее!..

Вижу. Легкое, пусть и до пят платье совершенно ее не скрывает. Еще и спина практически полностью обнажена. Само платье держалось на тончайших бретельках, которые так и хотелось смахнуть с плеч. После чего впиться в ее губы, подхватить на руки и опустить на широченное ложе. Или любое другое, лишь бы оно оказалось поблизости.

Пока Элеонора шествовала к своему столу, в зале на некоторое время наступила тишина. Умолкли все, в том числе и женщины, которые смотрелись теперь на ее фоне как блеклые мотыльки рядом с яркой тропической бабочкой.

— Давай выпьем, — предложил я Грише. — Что-то настроения совсем нет.

— Вот это уже по-нашему! — обрадовался он. — Теоретик, ты, если что, не стесняйся. Есть желание — наберись до соплей, ничего страшного в этом нет. Донесем до базы, здесь не бросим. И в обиду никому не дадим: ты же теперь не кто-нибудь, а человек Грека! Нас здесь уважают, будь уверен! Так что вперед! Помнится, когда я только сюда попал, неделю в себя прийти не мог. Только это и помогло, — звонко щелкнул он ногтем по стакану.

Не обращаясь уже к чужой помощи, он наполнил его сам, на этот раз примерно до половины. Тем временем Элеонора с подругами уселась за стол, и в зале снова стало шумно: каждый продолжил делать то, для чего он, собственно, сюда и пришел.

Я оглядел наш стол. Гудрон что-то рассказывал Греку, и тот внимательно слушал. Слава Проф и Янис тоже нашли тему для разговора.

— А как Гудрон к Греку попал? — поинтересовался я у Гриши. Все-таки тип довольно специфичный.

— Ты не смотри, что он весь в наколках. Гудрон тоже из бывших вояк, — пояснил он. — И тоже из спецуры. Когда-то он был при погонах со звездочками.

— А потом что, в криминалитет подался?

— Ну не совсем чтобы так… Жизнь, она сложная штука, — произнес Сноуден сентенцию, с которой невозможно не согласиться. — Там другая история получилась. Короче, полез он на улице какую-то девушку от абреков защищать. И закончилось дело увечьями, а один из них даже зажмурился. Вот за это ему срок и дали. Причем на полную катушку по статье. Ну а в тюрьме жизнь своя. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, и потому пришлось ему принять местный. Это только в кино все так просто. Ну а по какой причине он здесь оказался, ты у него уже сам спрашивай. Только лучше не надо: не любят тут, когда им в душу лезут.

— Ну а ты раньше чем занимался?

— В одном оружейном конструкторском бюро работал. Слесарем. Ты бы только знал, сколько через мои руки образцов оружия со всего мира прошло! Так что я всем этим инженерам-конструкторам еще и фору дам! Правда, не в том смысле, чтобы что-то новое придумать, а в устройствах. Они, бывало, ко мне за консультациями в очередь собирались.

Гришу наконец-то одолел хмель, и язык у него начал заплетаться.

— А Слава Проф? Что-то он слишком молод для профессора.

— А он и не профессор. Это его так прозвали за то, что он любую вещь объяснить может. Особенно как устроено здесь. — Гриша похлопал себя ладонью по голове. — Слава аспирантуру то ли закончил, то ли вот-вот закончить ее должен был, но угодил сюда.

Слово «аспирантура» далось ему с огромным трудом, за два раза. Но когда наша компания дружно встала, чтобы покурить на свежем воздухе, он пошел вслед за всеми даже не пошатываясь. Еще и умудрился рассказать мне по дороге, что Шах не выносит запаха табачного дыма. И потому даже в его отсутствие в кафешантане курить никто и пытается. Или пытается, но тут же оказывается на улице.

Место для курения находилось на заднем дворе. Большая беседка с расположенными по периметру скамьями, струганая древесина которых не успела еще потемнеть. Кровля, поддерживаемая несколькими резными столбами, закрывала ее полностью на случай дождя. Словом, все было сделано для того, чтобы посетители могли чувствовать себя уютно и здесь.

На улице практически стемнело. В этих местах, как успел мне поведать еще Воробей, день примерно равен ночи, причем круглый год.

Как выяснилось, Грек вышел вместе со всеми лишь для того, чтобы покинуть и кафешантан, и нашу компанию. Он выразительно посмотрел на Гришу, кивнул и ушел в одиночестве.

— На, держи. — Гриша сунул мне в руки мятую пачку сигарет, когда мы уселись.

Чтобы долго не объяснять, что такой привычки не имею, а поплелся вместе со всеми за компанию — не хотелось одному оставаться за столом, я все же вынул одну. И даже прикурил — не обязательно при этом затягиваться. А отношение к табачному дыму, в отличие от того же Шаха, у меня вполне терпимое.

Гриша, несколько раз затянувшись, начал что-то бубнить совсем уже пьяным голосом. Ну да, смесь алкоголя с никотином — то еще зло. Но я к его словам даже не прислушивался. Напротив, в компании все тех же девиц, с которыми она и прибыла в кафешантан, дымила тонкой длинной сигаретой Элеонора.

Правда, к ним прибавилась еще парочка крепких мужиков при оружии. Они не курили. И даже не присели, хотя свободных мест на скамейках хватало. Судя по тому, что эти двое оружие держали демонстративно, нетрудно было понять их задачу. Ночь, подвыпившие посетители — мало ли что может случиться с подругой самого Шаха?

Полумрак делает всех и моложе, и привлекательнее. Недаром у семейных пар, проживших вместе достаточное количество лет, принято устраивать романтический ужин при свечах. Мне же, с одной стороны, хотелось бы получше рассмотреть Элеонору. Да чего там, полюбоваться. С другой — тот же самый полумрак давал возможность пялиться на нее без того, чтобы показаться назойливым.

— У тебя сигарета потухла, — толкнул меня Гриша.

Я взглянул на нее и увидел сигарету наполовину истлевшей. После чего не задумываясь выкинул в урну.

— Так вот, — продолжил Гриша развивать свою мысль, начало которой мне не суждено было услышать. — Если хочешь прожить как можно дольше, не верь никому. Здесь каждый сам за себя. И держатся друг за друга только потому, что так проще выжить.

— Что, вообще никому? — вяло поинтересовался я.

Элеонора, докурив сигарету, поднялась на ноги и вот-вот должна была скрыться внутри помещения. А в нем света достаточно, и потому мне только и останется, что изредка коситься тайком.

— Никому! — отчеканил Сноуден. — Ни Гудрону, ни Профу, ни Артемону, ни даже самому Греку!

— Следуя твоей логике, я не должен доверять и тебе. Так?

— Так! — с готовностью кивнул он.

— А если я не могу доверять тебе, то почему же я должен принять твои слова за правду, согласно которой верить нельзя никому?

Я шутил, но мой вопрос поставил его в тупик.

— Э-э-э… — проблеял Гриша. — Видишь ли, в чем дело… — сделал он попытку выкрутиться из ситуации.

В чем оно именно, услышать мне не удалось, потому что в следующий миг все и случилось.

Началось с истошного крика: «Бартры! Бартры!» — который вдруг захлебнулся на полуслове.

Кто такие бартры, я понятия не имел, и в альбоме Грека, по-моему, их тоже не было. Хотя сомнительно: всяческих тварей там хватало с избытком, и, скорое всего, именно эти мне не запомнились. Но, судя по тому, что все вдруг пришло в движение, бартры представляли собой нешуточную опасность. Иначе зачем бы все без исключения схватились за оружие, защелкали предохранителями и начали водить вокруг стволами в надежде увидеть бартров прежде, чем те нападут?

Водил вокруг себя кургузым стволом револьвера и я. Заодно клял себя от всей души за то, что не внял Гришиному совету и не поменял свой наган на ПМ. Тоже не бог весть что, но патронов в нем больше, а перезарядка занимает куда меньше времени. Кроме того, к нему в Гришином хозяйстве были патроны, пули которых имели углубление на самом кончике, потеряв в и без того неважной баллистике, зато став экспансивными. Или даже выпросить у него взамен нагана какой-нибудь «Грач», «Гюрзу» или тот же «стечкин», как у Яниса? Наверняка ведь у Гриши хоть что-нибудь, да нашлось.

— Всем внутрь! — проревел чей-то голос за моей спиной.

И все дружно попятились к входу, держа оружие перед собой. Тогда-то бартры и объявились. Их оказалось несколько. Темные, почти черные, чем-то напоминавшие обезьяньи тела бартров с трудом можно было различить в сгустившихся сумерках.

— Внутрь! — рыкнул уже для меня одного Гриша, после чего толкнул так, что мне едва удалось сохранить равновесие.

Раз за разом хлопали пистолетные выстрелы. Ну да, собираясь культурно отдохнуть, кто захватит с собой автомат, винтовку или ружье? Исключением стала короткая очередь из пистолета-пулемета, которая практически сразу же прервалась таким воплем, что сразу стало понятно: вряд ли владельцу оружия удалось выжить.

Я выстрелил два раза в стремительную черную тень, но не попал, и был уже возле самого входа, когда мне пришлось метнуться назад, чтобы уклониться от броска еще одного бартра, который возник словно из ниоткуда. Тот умудрился извернуться в полете, но свое дело сделала стойка, подпирающая навес над входом в кафешантан, на счастье оказавшаяся между нами.

У самого моего уха оглушительно грохнуло, и заряд картечи сразу из двух стволов разнес хищнику голову.

— Не зевай! — перезаряжая обрез, крикнул стрелок, фактически спасший мне жизнь.

Перезарядил он настолько быстро, что даже мне, довольно долго имевшему дело с двуствольными ружьями, оставалось лишь изумленно ахнуть. Если бы на это было время.

— Теоретик! — Гришин голос раздался уже в дверном проеме, под аккомпанемент частых выстрелов.

Он палил сразу с обеих рук. Из своего кольта угрожающего вида и еще из чего-то, что мне не удалось определить. Я бросился к нему и взвыл в полный голос: Гриша исчез в проеме после чьего-то мощного рывка изнутри, а входная дверь с грохотом захлопнулась перед самым моим носом. Особенно долго выть было некогда, поскольку бартр, до этого остервенело рвавший труп какого-то бедолаги, вдруг обратил внимание на меня. В него-то я и разрядил все пять оставшихся в барабане патронов, поскольку он никак не хотел подыхать.

После чего в полном отчаянии завертелся по сторонам. Что делать?! Таких же, как я, несчастливчиков, не успевших укрыться в кафе, оказалось не так уж и мало. Но все они находилась от меня далеко и теперь отчаянно палили во что-то отсюда невидимое. Хуже всего было то, что и в самом шантане шла стрельба, перемежавшаяся мужскими воплями и женским истеричным визгом. Получалось, что, если даже удастся проникнуть внутрь, ничего хорошего меня там не ждет. Я решил взобраться на крышу в надежде на то, что бартров там не окажется. Мне требовалась передышка, чтобы перезарядить револьвер, а эти существа продолжали метаться по двору, жалобно взвизгивая каждый раз, когда в них попадала очередная пуля. И счастье, что ни одно существо меня не заметило. Но надолго ли?

Крыша была стилизована под крышу пагоды, где края скатов загибаются вверх. Наверное, это красиво, но слуховых окон не предусмотрено. Хотя бы потому, что в пагодах нет чердаков, а только лишь потолочные балки. Архаичная система револьвера наган предполагает экстрагирование стреляных гильз по одной, с таким же поочередным заполнением патронами камор. Бормоча проклятия этой архаике, я умудрился извлечь их все и даже попытался вставить патрон, когда где-то в стороне, но, несомненно, тоже на крыше, послышался частый топот явно не человеческих ног. У людей нет когтей на пальцах, и потому им нечем царапать металл черепицы. Мгновение, и я уже несся подальше от этого звука, надеясь при необходимости перепрыгнуть на крышу курилки и молясь всем богам, чтобы бартры, которых толком мне до сих пор так и не удалось рассмотреть, не повторили прыжок вслед за мной.

Судя по тому, что отовсюду были слышны крики, выстрелы, где-то расчетливые, а кое-где длинными очередями, и мелькали лучи фонариков, нападению подвергся не только злосчастный кафешантан.

Очень скоро я пожалел, что сюда залез. Создалось впечатление, что часть стрелков сосредоточила свой огонь именно на крыше. Неприятно, когда вокруг свистят пули, а иной раз вонзаются в кровлю в опасной близости.

Крыша закончилась внезапно. Так внезапно, что мне, чтобы не сверзиться вниз, пришлось завалиться на бок.

Это меня и спасло. Бросившийся за мною бартр прыгнул в тот самый миг, когда я распластался на крыше. Темное, судорожно дергавшееся в полете тело хищника, пролетев надо мной, исчезло из виду. На какое-то мгновение я уже было подумал, что все, наконец-то от него избавился, и ожидал услышать звук от падения бартра на землю, когда на самом краю показалась сначала одна его лапа, затем другая и после этого морда. В нее-то я ударил. Сразу двумя ногами. И снова повезло. Повезло, что ему не удалось вцепиться мне в ногу.

Удар тела бартра о землю получился знатным. Вероятно, ему не хватило времени перегруппироваться в полете, и потому он приземлился боком. Еще он издал какой-то утробный звук, что обрадовало меня не меньше.

Вот только радоваться было рано. Если это существо смогло оказаться на крыше, то почему бы не оказаться на ней снова, к тому же сразу нескольким? И тогда я совершил прыжок такой протяженности, что в любой другой ситуации им по праву можно было бы гордиться. Почти без разбега мне удалось перепрыгнуть на крышу какого-то соседнего строения, которое точно не могло быть крышей курилки на свежем воздухе. А затем еще и еще, благо проходы между лачугами оказались неширокими. Но удача рано или поздно уходит не попрощавшись. Кровля очередной хибары явно не была рассчитана на то, что на ней вдруг окажется почти девяностокилограммовое тело, и потому она подо мной провалилась.

Было больно. Особенно в том месте, где с лицом встретилась то ли рукоять револьвера, то ли барабан, то ли что-то еще, когда я воткнулся мордой в руки. Затем я услышал испуганный женский вскрик. Признаться, вначале я его не признал как женский. Вполне могло оказаться, что одно из местных существ именно так и подает голос перед атакой. Как мяукает, например, гвайзел. И потому я попытался оттолкнуть непонятное одной рукой, занося для удара другую с наганом. Рука наткнулась сначала на что-то упругое и до боли знакомое, а затем на пистолет.

— Не стреляй! — отпрыгивая в сторону, прокричал я, и голос предательски сорвался тоже почти на визг. — Не стреляй!

Щелкнула зажигалка, и практически перед самым моим носом зажегся огонек. Зажегся, чтобы тут же погаснуть. Но даже этого мгновения мне хватило, чтобы понять: передо мной не кто иной, как та самая Элеонора. Или ее сестра-близнец, у которой точно такое же платье.

Глава четвертая

— Ты-то как здесь оказалась?

Нетрудно себе представить степень моего удивления. Сам видел, как два телохранителя еще в самом начале атаки бартров буквально на руках потащили ее к входу в кафешантан. И не смог не удержаться от улыбки, услышав в ответ:

— Приличные мужчины вначале представляются и только потом начинают лапать за грудь.

Не слишком-то я ее и лапал. Так, нечаянно ткнул. Хотя и не прочь.

— И все-таки?

Пользуясь наконец-то полученной передышкой, я торопливо снаряжал барабан револьвера, чертыхаясь каждый раз, когда ронял на пол очередной патрон — руки почему-то мелко тряслись.

— Тихо! — испуганным шепотом сказала она, хотя я и не думал шуметь. — Слышишь?!

Еще бы! Если выживу, мне это цоканье когтей по металлу в ночных кошмарах будет сниться.

— Не стреляй! — снова попросил я девушку, лихорадочно вставляя в барабан последний, седьмой патрон. Сейчас как начнет палить на звук, и точно нас обнаружат. А так есть шанс остаться незамеченными. — А еще лучше отдай мне свой пистолет, — попросил я, подумав при этом, что вряд ли она на это пойдет.

— Возьми, — легко согласилась Элеонора. — Все равно толку от моей стрельбы будет мало: стрелок из меня никакой. — И совсем не к месту поинтересовалась: — Ты ведь тоже в кафешантане был, когда все началось?

— Был.

— Значит, я не ошиблась. Еще подумала тогда: с виду такой милый мальчик, он-то как в этот мир угодил? За какие грехи?

«Внимание на меня обратила! И даже запомнила!» — обрадовался я, чувствуя, как мне в руку вкладывают пистолет. Судя по ощущениям, «вальтер».

— Сколько в нем патронов?

— Не знаю. Все, наверное.

— Патрон в патронник дослан? — Мы разговаривали едва слышным шепотом, и не хотелось издавать лишний шум, лязгая затвором.

— Что-нибудь попроще спроси!

— Тихо!

Цоканье когтей по кровле приблизилось настолько, что вот-вот, и морда этой твари покажется в образованном мною проломе. Дальше будет вот что. Бартр не раздумывая прыгнет вниз, и тогда мы окажемся в незавидном положении. В темноте ничего разглядеть не удастся, и угодить в Элеонору будет куда проще, чем попасть в стремительного хищника. А у него наверняка неплохой нюх. Кроме того, возможно, бартры отлично видят в темноте. Недаром же они напали поздним вечером.

Я рывком подскочил к пролому в крыше, чтобы встретить бартра, как только он в нем покажется, заслоняя собой звездное небо. Времени у меня будет немного, от силы на единственный выстрел.

«Одной пули ему должно хватить. Только ты уж очень постарайся, Игорь, угоди ему точно в голову! Иначе беда: его прыжок вниз, и все».

Пролом находился от меня на расстоянии вытянутой руки, так что выстрел получался практически в упор. Бартр показался так внезапно, что на спуск я нажал больше от неожиданности. К счастью, тварь высунула голову именно там, куда и был направлен мой револьвер. С другой стороны, куда еще мне оставалось его направить, если не на звук от когтей?

Мне действительно удалось выстрелить всего лишь раз. Потому что в следующий миг меня сбила с ног его туша. Уже мертвая туша, которая продолжала дергать конечностями в агонии. До того как до меня наконец дошло, что бартр мертв, я выстрелил еще дважды, прижимая ствол нагана к его боку. Затем судорожным движением ног освободился от тяжести бартра, вскочил и застыл, напряженно прислушиваясь.

— Как будто бы больше нет, — спустя минуту шепотом произнес я. — По крайней мере поблизости.

На улицах Фартового стрельба по-прежнему не прекращалась, но стала куда более редкой. Что и понятно: кто смог найти укрытие — тот ожидает рассвета, когда справиться с тварями станет куда проще. Ну а у кого не получилось… у того уже не получится никогда.

Наступило самое время позаботиться о надежном укрытии и нам с Элеонорой. Ждать здесь следующего визита бартра совсем не хотелось. А вдруг на этот раз их пожалует парочка? А если еще больше?

— Эля, — позвал я девушку, здраво рассудив, что сейчас не самое подходящее время для расшаркиваний. — Ты не знаешь, отсюда можно попасть куда-нибудь еще? Где стены будут толще, желательно из бревен в обхват, а крыша не провалится под весом человека или твари.

— Наверное, можно. Только я сама плохо себе представляю, где сейчас нахожусь. Одно могу сказать: сразу за моей спиной какая-то дверь. Вопрос только в том, куда она ведет. А если сразу на улицу?

— Точно дверь?

— Точно! Даже здесь, в этом больном на всю голову мире, никто не приколачивает дверные ручки к стене. А она есть, и я за нее держусь.

Пытаясь нащупать ручку, я в очередной раз умудрился пятерней угодить Элеоноре в грудь, вздрогнув при этом не меньше, чем в тот самый миг, когда в проломе показался хищник.

— Может, все-таки скажешь, как тебя зовут?

Клянусь чем угодно, она улыбалась. И в той ситуации, в которой мы оба оказались, ее самообладанию можно было только позавидовать.

— Игорь.

Я почувствовал, как она взяла меня за руку и положила ее на дверную ручку.

— Игорь, это на тот случай, если ты снова вдруг промахнешься, — довольно ехидно пояснила она.

— Больше не промахнусь, — пообещал я.

Хотя и не против, несмотря на ситуацию.

Дверь не поддавалась. Ну, может, едва-едва, образовывая узкую щель, в которую даже ствол револьвера не проходит. Я дернул ее раз, другой… Тщетно. Тогда мне пришла новая идея: ухватиться за ручку обеими руками и рвануть на себя изо всех сил. При этом еще и упереться в стену ногой.

— Эля, присмотри за дырой.

Небо как будто бы немного уже посветлело, но ведь могло случиться и так, что глаза начали привыкать к темноте.

— Как скажешь, Игорь.

Голосок у нее был что надо! Благодаря только одному ему в голову упрямо лезли всякие похотливые мысли, и мне никак не удавалось их отогнать. Упершись ногой в стену, я рванул дверь на себя. На этот раз она пошла легко. Настолько легко, что мне едва удалось устоять, и только лишь потому, что одной рукой я продолжал держать дверную ручку. Но куда, думаете, угодила моя вторая рука, которой я непроизвольно взмахнул, пытаясь за что-нибудь уцепиться? Правильно, все туда же.

— Не так давно у тебя куда ласковей получалось. — По голосу Элеоноры было понятно, что если ей и не больно, тем не менее толчок получился довольно чувствительным.

— Извини.

— Да я что? Я ничего! Потерплю уж как-нибудь: ты же как-никак меня спасти пытаешься.

Пытаюсь. Из открытой двери пахнуло запахом жилья. Каким-то варевом, немного табачным дымом, сохнувшим бельем, недавно вымытым полом, чем-то еще. Несильно пахнуло, но как-то уютно. А еще там было темно. Полнейшая темнота, что отчасти успокаивало. Значит, другая дверь или окно в помещении закрыто и не проломлено. К тому же эти существа, как я видел, рвут человеческую плоть на части, и потому крови должно быть настолько много, что мы непременно учуяли бы ее запах.

— Есть кто? — громким шепотом поинтересовался я, заходя в помещение и держа револьвер наготове.

Ответом была тишина.

— Может, зажигалкой посветить?

— Заходи сюда. Дверь прикроем, и уже тогда.

— Прикрыла. Можно зажигать?

— Зажигай. Хотя погоди немного. — Ситуация показалась мне вполне подходящей, чтобы дозарядить наган. И разобраться наконец с пистолетом.

Как я и предполагал, тот оказался «вальтером», поскольку патрон в патронник мне удалось дослать только после того, как перевел флажок предохранителя вверх. В его нижнем положении сдвинуть затвор не получилось. Магазин был полон, жаль, что запасного у Элеоноры не нашлось.

— Все, зажигай.

Дрожащий огонек зажигалки высветил недлинный и неширокий коридор, в который, однако, выходило сразу три двери. Та, через которую мы в него попали, и еще парочка в самом конце, друг против друга.

— В какую из них зайдем? Или здесь рассвета дожидаться будем? Наступит день, и этих гадов быстренько перебьют.

В коридоре не останемся точно. Все-таки целых три двери, которые придется контролировать, к тому же в темноте.

— Левая дверь в кухню ведет, — сообщила мне Элеонора.

— Почему ты так решила?

Мы по-прежнему разговаривали шепотом.

— Из-за нее чем-то вкусным пахнет. — Запах печеного теста я унюхал тоже, но так и не смог определить, откуда он именно. — Думала, в шантане поужинаю, но не вышло.

Ну да, на голодный желудок нюх на съестное обостряется. Она не ошиблась. За левой от нас дверью скрывалась крохотная кухонька. Я заглянул туда и быстро прикрыл дверь.

— Что там? Мертвые хозяева?

— Нет. Окно почти настежь открыто. Да и места совсем мало. Давай в последнюю дверь заглянем.

— Давай.

Перед тем как в нее заглянуть, я приготовил оба ствола. Стрелять с обеих рук сразу — искусство особое. Но если сцепить большие пальцы, а кулаки с зажатыми в них рукоятками крепко прижать друг к другу, то вполне можно палить и такому дилетанту, как я.

— Эля, встань сбоку и попробуй ее открыть. Только осторожно. Если услышишь любой подозрительный звук, тут же ее захлопывай.

— Хорошо, командир!

Дверь открывалась внутрь, и это давало надежду, что, если вовремя ее захлопнуть, бартрам придется ее выбивать вместе с косяками. Если она не разлетится в мелкие щепки при малейшем ударе.

— Хватит?

Щель получилась узкая, в нее только боком и протискиваться. Тихо. И не пахнет ничем. Я постоял еще немного и решительно шагнул вперед.

— Никогда бы не подумала, что обычный пирог с рыбой — это так вкусно!

Я кивнул, соглашаясь: пирог действительно замечательный. Мы в относительной безопасности сидели на широченной кровати, придвинутой вплотную к дверям, и уплетали рыбный пирог, за которым мне пришлось прокрасться на кухню. Дверь оказалась изготовленной на совесть — из толстых плах, которые не каждая пуля возьмет.

За единственное окно тоже можно было особенно не беспокоиться. Две металлические полоски, расположенные крест-накрест, не позволят проникнуть внутрь нежеланному визитеру, даже разбив стекло. И плотные шторы, способные не пропустить наружу ни малейшего отблеска света. Несомненно, тот, кто все это устроил, и подразумевал нечто подобное случившемуся в Фартовом.

Сама комната размерами не поражала. Кровать, занимавшая практически половину помещения, вешалка для одежды, нечто вроде тумбочки — вот и все ее убранство. Теперь только и оставалось, что дождаться рассвета, когда на улицах наведут порядок. И есть пирог.

— Интересно, где сейчас хозяева? Или хозяин?

— Не знаю, — пожал плечами я. — Возможно, его здесь и не было. А может, зачем-то в окошко кухни выпрыгнул, оно практически настежь распахнуто. Эля, а как ты там оказалась?

— Там — это где? В кафешантане? Так я в нем практически каждый вечер бываю.

— Нет. Там, где я тебя обнаружил. — Вернее, куда провалился, геройски спасаясь бегством от бартров. — Тебя же как будто эти два мужика, которые постоянно возле тебя были, успели внутрь занести, когда все началось.

— Хотели, да не смогли. Петя с Асланом, наверное, мертвые уже. Я бы тоже наверняка погибла, если бы не они. Сама не помню, как там оказалась. Никогда так быстро не бегала, еще и на каблучищах. Заскочила куда-то и сижу, трясусь вся. Страшно было — жуть! Крики, пальба, бартры по крыше носятся! Пистолет у меня в сумочке, но толку-то! Затем грохот — и ты. А ты, значит, успел обратить на меня внимание?..

Не обратишь тут! Близость этой девушки волновала меня так, что в дрожь бросало.

— …И даже имя узнал. Наверное, и все остальное знаешь?

Это она о местном короле Шахе и о том, что она его подруга?

— Знаю.

— Я тоже тебя заметила. Сидит себе такой… забавный. Игорь, у тебя сигарет нет?

— Не курю. Хочешь, поищу здесь. Может, и найдутся.

— Ладно, перебьюсь. А чего это ты тогда в курилку пошел, если не куришь? Сидел бы внутри, и не пришлось бы по крышам прыгать.

— За компанию. Чтобы одному за столом не оставаться.

И еще потому, что она вышла. Надеялся увидеть.

— Давно здесь?

— Третий день пошел.

— О двух главных правилах этого мира тебе уже рассказали?

— Нет.

Вообще-то мне многое чего успели поведать. Возможно, и главные правила. Но пусть говорит. Голос у нее приятный. Из тех, что называют сексуальным.

— Тогда слушай. Первое и самое главное правило — никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не рассказывай, из-за чего ты сюда попал. И у других не выпытывай.

— Запомнил. А второе правило какое?

— Второе тоже важное. Наверное, оно еще и поважнее первого будет. В общем, живи сегодняшним днем, потому что завтрашнего дня может и не быть. Сам видишь, что тут творится.

Не знаю, насколько это правило действительно было важным, но именно оно и помогло мне решиться.

— Скоро рассвет.

За окном действительно посветлело, и небольшой зазор между шторами позволял мне увидеть то, о чем я мечтал несколько последних часов: обнаженная Эля удобно пристроила голову на моем плече.

— Ты очень красивая.

— Я знаю, — грустно сказала девушка. — Да что толку-то? Разве счастье заключается именно в этом? — Она рывком перевернулась на живот. — Игорь, мне с тобой было очень, ну очень хорошо. Не стану лгать, что на меня нашло затмение, что окружающая обстановка так повлияла и так далее… Я сама этого хотела, причем давно. Чуть ли не навязчивой идеей стало. Чтобы с нормальным, симпатичным парнем. У которого вот тут твердо, вот тут упруго, и никаких морщин. Нигде, вообще нигде.

Судя по Гришиному рассказу, Шаху хорошо за сорок, и потому слова Эли были мне понятны. Мечтала девушка, чтобы с молодым, к тому же, по ее словам, симпатичным, и вдруг такая возможность подвернулась. И еще обидны. И даже после следующих ее слов часть обиды во мне все же осталась.

— Ты только не обижайся, ты действительно мне понравился еще там, в шантане. Так что с кем-нибудь другим вряд ли бы случилось то, что случилось. Но все это лирика. Теперь о главном. Как только рассветет, мы расстанемся и забудем друг о друге навсегда. И ты должен мне пообещать: никогда ни словом, ни даже намеком никому не расскажешь о том, что у нас было. Обещаешь?

— Обещаю!

— Ты даже представить себе не можешь, какой зверь Шах! Он же убьет нас обоих! Убьет сразу же, как только узнает! И сбежать здесь некуда. Поселений по пальцам перечесть, а в лесу не выжить. Так что и в твоих интересах язык за зубами держать. Ты, кстати, к Греку прибился? Ты вместе с ним и с его людьми за столом сидел, — наконец сменила она тему.

— К нему. Послезавтра выходим. Пару недель нас здесь не будет точно, — не знаю зачем добавил я. Наверное, чтобы хоть немного ее успокоить, слишком взволнованной выглядела Эля после своей речи.

— Я плохого о нем не слышала. Один из немногих здесь нормальных людей. Хотя откуда они возьмутся, нормальные люди в этом мире? А куда именно идете?

— На какой-то вокзал.

Эля вздрогнула.

— Ты чего?

— Да слишком много страшного о тех местах рассказывают.

— Что именно?

— Всякое. Говорят, по пути туда и временные аномалии попадаются, и пространственные, и всякие видения людей мучают, и многое другое. Помимо того что зверья полно. И Чертово кладбище где-то рядом с Вокзалом расположено. Про него тоже всякие жуткие вещи рассказывают. А если на Вокзал, значит, к Отшельнику Федору.

Я уже было открыл рот, чтобы узнать, кто такой Отшельник Федор, когда она заговорила снова:

— Игорь, а ты смог бы вместе со мной сбежать?

— Смог бы, — ни секунды не колеблясь, кивнул я. — Ты такая… необыкновенная. Совсем не такая, как другие девушки.

— Самая обычная я, — вздохнула она. — И, как все здесь, со своими тараканами. — Она вздохнула опять. — И я смогла бы. Наверное. Ты хороший. Только некуда здесь бежать, так что сразу нужно выкинуть всю эту дурь из головы. Надо принимать жизнь такой, какая она есть.

— И жить сегодняшним днем, — добавил я в перерывах между поцелуями.

Скоро наступит рассвет, моя сказка закончится, и потому не следовало растрачивать остаток времени на разговоры.

Скажу банальность, но, когда отчаянно желаешь, чтобы время застыло, оно начинает бежать вскачь. И наоборот. Словом, утро наступило быстро. Это можно было понять и не отдергивая шторы, которые во время войны вполне сгодились бы для светомаскировки. Хотя бы по той простой причине, что стрельба на улице усилилась. И крики людей. И предсмертный визг этих существ. И даже, к моему бескрайнему удивлению, тарахтение автомобильных моторов. Ни одной машины здесь еще не видел.

— Что, здесь и машины есть? — поинтересовался я у Элеоноры.

Она успела одеться и причесаться и теперь скромно сидела на самом краешке кровати, скрестив лодыжки, плотно сжав колени и положив на них руки. Как будто совсем не она каких-то там пятнадцать — двадцать минут назад олицетворяла собой страсть и раскрепощенность. Кстати, если сейчас домой вернутся хозяева, нашей тайне конец.

— Есть. А чему ты удивляешься? Дорог нет, это точно. Не так давно там, — неопределенно махнула она рукой, — прямо посреди леса автовоз нашли. Такой, знаешь, двухэтажный. Так вот, он был полон дорогих марок. Всякие там «бентли», «ламборгини», «порше»… Только куда тут на них?

— И что с ними стало?

— Разобрали на хозяйственные нужды. Металл, стекло, внутренности салонов, двигателям тоже применение нашлось.

— А водитель?

— Водителя не нашли. Возможно, причин у него не было, чтобы сюда угодить. А может, вышел из кабины, и его какая-нибудь эмбара схрумкала. Их в том лесу хватает. Не всем же везет сразу в каком-нибудь поселении оказаться.

Эмбару я помнил по альбому Грека. Она представляет собой нечто вроде шестилапого варана. Этакий сухопутный крокодил. Вараном бы и назвали, так нет же, нужно что-то свое. Любят здесь всему свои названия давать.

— Здесь совсем другие машины ценятся. Джипы какие-нибудь. А еще больше квадроциклы. Но даже на них далеко не уедешь: кругом чащобы, непроходимые болота, густющие заросли колючих кустарников. И гор тоже хватает. Что-то я разговорилась не на шутку, волнуюсь, наверное, — призналась она.

— Все будет хорошо, Эля, — как мог, успокоил ее я и заодно поцеловал. Но тут же бросился к окну: какая-то машина остановилась практически у самых окон.

— Очень на это надеюсь.

Машиной оказался обычный УАЗ со снятым тентом. В нем помимо водителя сидели еще три человека при автоматах Калашникова, судя по длине газоотводной трубки, сотой серии. Все они, крутя головами, напряженно смотрели по сторонам.

«Уж не нас ли разыскивают? — мелькнула тревожная мысль. Основания для нее имелись: одним из трех пассажиров был тот, который постоянно находился рядом с Элеонорой в кафешантане. Вероятно, Аслан, поскольку внешность восточная. — Бред. Кто мог увидеть нас вместе? А вот саму Элеонору — вполне может быть».

— Эля, — тихо позвал я девушку, — сдается мне, они тебя ищут. Взгляни сама, только осторожно.

Машина тем временем проехала чуть дальше и вновь остановилась. Девушке было достаточно одного взгляда, чтобы сказать:

— Действительно меня! Все, я пошла, пока они не уехали. Ты здесь побудь еще какое-то время, чтобы даже мысли ни у кого не возникло, что мы могли быть вместе. Хорошо? — Она торопливо поцеловала меня. — Приятно, что иногда мечты сбываются. И помни о нашем договоре.

— Держи. — Я сунул в руки Элеоноре пистолет, который все это время находился у меня. — Вдруг откуда-нибудь недобиток выскочит. Вот этот флажок вверх сдвинешь, и все, можно стрелять.

На самом деле я твердо решил контролировать ее до тех пор, пока она не сядет в машину. И плевать, какая и у кого возникнет мысль, главное, чтобы она осталась цела.

«Эля не только танцовщица, но еще и актриса. Причем талантливая», — наблюдая в щель между штор, думал я.

Слов слышно не было, но определенно Элеонора выговаривала людям Шаха за то, что они так долго не могли ее отыскать. Выглядела Эля насмерть перепуганной и то и дело нервно оглядывалась по сторонам. Как будто совсем не она сказала мне: жаль, что ночь пролетела так быстро!

Затем уазик дал ход и скрылся за поворотом улицы. Пора было выбираться и мне.

Глава пятая

Перед тем как выйти из дома, я положил на кухонный стол несколько пикселей — плату за пирог. Вот же придумали название для местной валюты! Затем проверил наличие патронов в барабане револьвера: точно их семь? Пустых гнезд нет? Снаряжал барабан впопыхах, в темноте, а затем мне стало ни до чего. Кроме девушки, горячей как огонь и сладкой как мед. Постоял еще немного, глядя на кровать и вспоминая подробности ночи, тяжело вздохнул — вряд ли нам доведется еще встретиться, и пошел к выходу.

Теперь света было достаточно для того, чтобы толком рассмотреть одну из тех тварей, которые устроили ночной переполох в Фартовом.

Больше всего бартр походил на гиену. Такая же мощная шея и несуразно большая по отношению ко всему остальному телу голова. Разве что шкура не пятнистая, а однотонно бурая. И лапы как будто приделаны от обезьяны. Так и хотелось назвать их руками. Но каждый палец оканчивался длиннющим когтем, таких у приматов нет.

«Интересно, есть у него нечто вроде той железы, которую извлек из птера Воробей? Денег мы неплохо на этом заработали. Понятно, что после такого нападения железа обязательно упадет в цене, но хоть что-то», — размышлял я, глядя на труп с окровавленной мордой. Затем плюнул на него в прямом и переносном смысле. Копаться во внутренностях не хотелось. Особенно в связи с тем, что я понятия не имел, что именно и где следует искать.

Первым, кого я увидел, выйдя на улицу, был Леха Воробей. Он и сейчас напоминал эту птицу. Наверное, даже больше, чем при жизни. Только птицу помятую, со слипшимися от крови перьями, которая побывала в пасти кошки. Мы должны были сегодня встретиться, и мне следовало его отблагодарить. Все-таки именно по его протекции я и попал к Греку. Не знаю, что будет дальше, но пока меня устраивало все. И люди у него подобрались хорошие. Тот же Гриша, который весь вчерашний вечер внушал мне, что никому верить нельзя и что каждый заботится только о собственной заднице, когда пришла опасность, сделал все, чтобы меня спасти. Между прочим, рискуя собственной жизнью.

Тело Лехи погрузили в переполненную трупами телегу, в которую была впряжена низкорослая, мохноногая и гривастая, с большой мордой лошадь, чем-то похожая на якутскую породу. Их-то сюда за что?! Или они местные?

— Но! — тряхнул возчик вожжами, заставляя лошадь тронуться с места.

Та всхрапнула, покосилась на меня грустным глазом и пошла.

Почему-то мне казалось, что после моего возвращения на базу Грека на меня посыплются вопросы: «Так ты живой?! Как удалось уцелеть?! Где прятался?!»

Я даже придумал на скорую руку легенду, в которой ни словом не упоминалось мое действительное местонахождение этой ночью. Но нет, встретили меня так, как будто мое спасение никого не обрадовало. Наоборот — смотрели, точно я совершил нечто крайне предосудительное.

— Что пялитесь? — не выдержал я.

— Он еще спрашивает! Ты зачем это сделал?! — Гудрон глядел на меня с неожиданной злобой.

— Что именно?

Никакой вины за собой я не чувствовал. Не смог пробиться в шантан? Так уж получилось. Что-то еще? Но что именно? Неужели вместо твари я попал в кого-то из людей? По крайней мере, не в своих точно — они все здесь. В том числе и Грек, с которым мы разминулись в коридоре.

— Ты хоть частично себе представляешь, как всех нас подставил?! Как нам теперь выкручиваться?! Ты же один из нас! А значит, мы за тебя в ответе.

— Да что случилось-то?

— Теоретик, ты зачем бабу Шаха трахнул?!

Я сел там, где стоял. Благо за моей спиной находилась лавка. Откуда они узнали?!

— С чего ты взял?

А что мне еще оставалось, кроме того что категорически все отвергать?

— С чего?! Да с того, что вас видели голыми и в постели! Вот с чего! Только не говори, что вы так от бартров спасались, не поверит никто!

Как?! Ну как нас могли увидеть?! Не было там никого! Или все-таки были? Где-нибудь за стеной, в соседнем помещении? И подглядывали через какую-нибудь щелочку?

А тот продолжал:

— Вопрос времени, и весь Фартовый узнает. А там и до самого Шаха дойдет. После чего заявится он со своими людьми сюда и потребует твою голову. Если уже не в пути. Ну и что нам тогда делать? Мы отдавать тебя не должны. Но и проблемы с Шахом нужны нам в самую последнюю очередь. Дилемма. Короче, все идет к тому, что придется тобой пожертвовать. Но такие вопросы принято решать коллегиально, и потому мы сейчас проголосуем, отдавать тебя или нет.

— Не надо голосовать, — выдавил из себя я.

Если они большинством голосов выберут выдачу, меня сразу же схватят, свяжут и примутся ждать, когда пожалует Шах. И, когда тот заявится, отдадут ему в руки. Нате, мол, Сергей Вениаминович, нам с вами ссориться не с руки! А по словам Эли, он тот еще зверь. Затем Шах устроит нам с ней очную ставку. Если Эля к тому времени будет еще жива. Попытаться вырваться отсюда с боем? Народ тут тертый, и мне даже наган не дадут выхватить. Может, и получится, и даже пальну пару раз, но что дальше?

— А что надо? — живо поинтересовался Гудрон.

— Две просьбы выполнить.

— Какие именно? Спрятать тебя понадежней — это понятно. А вторая?

— Не надо меня никуда прятать. Дайте нормальный ствол. Такой, как у Яниса, вполне бы меня устроил. Ну и пару магазинов к нему.

У Яниса в наплечной кобуре «стечкин». И если мне не хватит шестидесяти патронов на то, чтобы исполнить свой замысел, не хватит и шестисот. И шести тысяч.

— А вторая?

— Толком объяснить, где этот ваш Шах обитает. Желательно с подробностями.

— А дальше что?

А дальше мне придется его убить. Причем сделать это как можно скорее, пока он еще ничего не узнал. И тогда Эля останется жива. Что делать потом, будет видно, но именно это сейчас самое главное. Возможно, у меня не получится, и он сам или его люди убьют меня. Что ж, может произойти и так. По крайней мере, не придется скрываться непонятно где в надежде, что произойдет чудо и Шах отправится на небеса без моей помощи. Или случится совсем невероятное — он про все забудет. Лучше так, чем вздрагивать от каждого шороха в страхе, что Шах выяснил мое местонахождение и пришел убивать.

— Пацан, да он тебя одним пальцем раздавит! Убить самого Шаха вздумал?! Знаешь, сколько у него за душой? И не таких сопляков, как ты.

— Это мои проблемы. Ну как, Янис, дашь свой пистолет? Или что-нибудь другое, АКСУ, например, — посмотрел я на Гришу.

АКСУ — короткий, в помещении с ним будет удобно, патрон куда мощнее, и в магазине их больше. Можно, конечно, попросить и ФАЛ. Как будто бы он теперь мой, но тот со своими габаритами точно не для подобных дел.

— Ну так что?

Тут ведь какая подоплека. Если мне не удастся убить Шаха и все случится наоборот, а затем он узнает, что ствол для его убийства я получил от Яниса, Гриши или любого другого, проблемы у них будут огромнейшие.

Мне непонятна была реакция Славы. Он выглядел так, как будто участвует в чем-то для него постыдном. Хотя, возможно, вся его мимика выражала сочувствие, и я всего лишь неправильно ее истолковал.

— Ну, парень, ты меня рассмешил! — заявил Гудрон, хотя оставался совершенно серьезным.

— Так дадите или нет? А там сидите и дальше смейтесь сколько вам влезет.

Именно тогда Слава и сказал:

— Борис, может, хватит уже? А то ведь он и вправду пойдет и Шаха убьет. Судя по его виду, с него станется!

— Может, и хватит, — легко согласился Гудрон. — Теоретик, расслабься! Тебя же на понт взяли, а ты взял и раскололся. И не беспокойся, мы — могила! Иди поспи часок-другой, ведь точно ночью было не до сна. — И неожиданно подмигнул. — А нам, как однажды выразился Иосиф Виссарионович, только и остается, что молча тебе завидовать.

Грек появился бесшумно. Я вздрогнул от неожиданности, когда за спиной раздался его голос:

— Ну что, наигрались? Теперь давайте о деле поговорим. Мне хотелось бы еще раз маршрут обсудить.

— Суки! Суки!!! — шептал я им всем в спину, когда они сгрудились вокруг стола с лежащей на нем картой, рисованной от руки. И рука эта, сто к одному, принадлежала Греку.

— Ну и как? — поинтересовался Гриша после моего знакомства с новым оружием.

— Нормально! И даже более того.

Отстреляв с полсотни патронов, я утвердился в мысли, что ФАЛ сделан как будто под меня.

Отдача чувствительная, и стрелять из него очередями, попадая при этом на дистанции в цель, — это надо очень умудриться! Никакой отсечки на два или три патрона в механизме не предусмотрено. Хотя и после очереди из трех выстрелов ствол унесет вверх — мама не горюй! Правда, из моего экземпляра очередями не постреляешь, и остается только хорошенько к нему привыкнуть. К тому же Гриша оказался прав: бой на редкость точный.

— Сможешь попасть? — Движением головы он указал на пролетающую над нами птицу.

— Смогу. — И летит она невысоко, и полет у нее ровный, не то что у какого-нибудь там вальдшнепа или стрепета. — Но стрелять не буду.

Ладно бы птер — в него без всякого сомнения и жалости. Летит какая-то птаха и, возможно, птенцам в клювике корм несет. А те, желторотики, сидят себе в гнезде и мамку свою в небе высматривают. И тут я свое искусство стрельбы демонстрирую. Нет, не буду.

— Ну не будешь так не будешь. Точно ФАЛ тебе подойдет?

— Точно.

— Теоретик, я вот что подумал. Про сверловку Ланкастера слышал?

— Слышал.

Про нее все, кто хоть сколько-нибудь интересуется оружием, слышали. При ней в стволе вместо четырех или больше борозд нарезов делается всего две. В итоге получается ствол пусть и не с теми же характеристиками, как у нормального нарезного, но куда лучше, чем у гладкоствольного. А что самое приятное, разрешение на такое оружие такое же, как и на гладкоствольное.

— Так вот, есть у меня один экземплярчик именно с такой сверловкой, «Вепрь». Парень ты вроде хороший, вот я и подумал: а почему бы мне тебе его не дать? Калибр у него серьезный, да и магазин той же вместимости, что и у тебя сейчас, на двадцать патронов. Приклад регулируемый, эргономика на уровне и так далее. Ну так что?

— Спасибо, Григорий, я уже определился. — Не надо мне регулируемого приклада. Взяли моду на всякие там полимеры. У ФАЛа приклад из дерева. И пусть вес больше, зато к нему щекой куда приятней прикладываться. — Ты мне лучше флягу дай.

Из человеческих потребностей вода стоит на первом месте. Затем идут сон, еда, секс. В этом мире воды хватает, но далеко не везде ее можно пить.

— Это тебе к Сан Санычу.

— И ремень бы неплохо. Портупею.

— Тоже к нему.

— Нож бы еще.

Мой складной всем хорош: и маркой стали, и фирмой-производителем. Пожизненная гарантия. Но он для города, в лесу к ножам совсем другие требования.

— Ты сразу список составь, — хохотнул Гриша. — И, если Грек его завизирует, по нему и получишь. Если серьезно, нож я тебе дам. Завалялся у меня один, прежде он Пашкин был.

— Это тот, чей шкафчик я занял?

— Именно.

— А может, у тебя и коллиматор завалялся?

Читал я статейку, в которой говорилось, что, согласно расчетам, уменьшение времени прицеливания в два раза приводит к повышению скорострельности почти наполовину. Подобные девайсы и созданы именно для того, чтобы уменьшить время прицеливания.

— Теоретик, не наглей! Такие вещи здесь вообще редкость. Мне что, свой тебе отдать?

— Ну нету так нету. Да, кстати, куска байки на портянки не найдется? И еще бы кожи толстой, стельки вырезать. А также парафин. Воск, кстати, тоже подойдет.

Картинно взметнув руки к небесам, Гриша взвыл. И чего так нервничать? Как будто я требую, а не прошу. Нет у меня пока ничего, не обзавелся еще. Пройдет какое-то время, глядишь, и сам начну раздавать.

— Спасибо, Сан Саныч! — от души поблагодарил я Деда Пихто, обеими руками сгребая со стола и прижимая к груди все то, чем он меня оделил.

Особенную радость мне доставила поясная разгрузка. Как и полученная от Титова, тоже далеко не новая, но куда более удобная в обращении. Особенно в том случае, если придется много ползать или долго лежать в засаде.

— Наворачивать портянки умеешь?

— Умею, — кивнул я, не пускаясь в объяснения, в какой именно семье вырос.

Это в профессорской с младых ногтей учат отличать Моне от Мане. Или импринтинг от импрегнации. В нашей семье все было иначе. Ноги, в дальнем походе главное ноги. Не сбить их, не насадить мозолей, не стереть до крови и так далее. И состояние ног полностью зависит от состояния обуви.

Так что импрегнацией в самое ближайшее время мне и предстояло заняться. Пропитать кожу и особенно швы берцев воском. Ну и про шнурки не забыть. И обязательно заменить стельки. К дьяволу носки, когда у меня теперь достаточно байки на портянки. Да, еще обклеить строительную каску тканью.

— Игорь, Сноуден просил передать. — Дед Пихто протянул мне нож в деревянных ножнах. — Только сразу проверь, под руку, нет?

— Проверю, Сан Саныч. И что я вам за все это буду должен?

— Будешь. — И когда я напрягся — мало ли что он запросит? — сказал: — По возможности, если таковая представится, железу птера принеси. Суставы иной раз к непогоде ноют так, что выть хочется! Они не протухают, так что не обязательно свежую. И весят немного. Разве что воняют неприятно, но ты уж заверни во что-нибудь.

— Сделаю! — твердо пообещал я.

Даже если не попадется, по возвращении пойду и куплю, сколько бы она ни стоила.

Нож оказался эвенкийским. Не слишком-то они и различаются, ножи северных народов. Массивная деревянная рукоять, чтобы удобно было держаться за нее даже в толстой меховой варежке. Хотя, учитывая местный климат, мне эта опция вряд ли понадобится. Никакого намека на гарду, односторонняя заточка и ярко выраженный дол на противоположной стороне клинка. И все же этот нож был именно эвенкийский, поскольку острие клинка располагалось строго на осевой линии.

Заточка оказалась левосторонней, под левшу. То есть как раз под меня. Именно на это и просил обратить внимание Дед Пихто. Сталь была довольно мягкой, но именно такой она и должна быть. Ведь в этом случае можно поправить режущую кромку на любом подвернувшемся камне. Настоящий нож для выживания, которым с одинаковым успехом можно снять со зверя шкуру, затем полностью разделать тушу без всякого топора или тяпки, поскольку его конструкция позволяет расчленять ее по суставам, настрогать стружки для костра, почистить рыбу, а при нужде и вонзить его, не дай бог, кому-нибудь между ребер. На деревянных ножнах снизу имелось отверстие, куда должна стекать влага, не задерживаясь в них самих. Я точно знал, что при изготовлении ножен с одной стороны по всей их длине делается пропил. Но, сколько ни всматривался, так и не смог его увидеть, настолько плотно сошлись края. В довершение ко всему своеобразная подвеска, благодаря которой рукоять всегда будет смотреть вверх, хоть какие кульбиты выкидывай. В общем, стоящая вещь!

Когда в комнату вошел Гудрон, человек, к которому я начал испытывать стойкую антипатию, мне пришлось сделать вид, что в упор его не замечаю. Он постоял немного, наблюдая за моим занятием, и сказал:

— В общем, так, Теоретик. Не очень-то мне и хотелось, вернее, не хотелось совсем, но Грек поручил мне взять над тобой шефство. Я теперь твой куратор, так сказать.

В связи с недавними событиями новость не слишком меня обрадовала. Лучше бы им стал тот же Гриша. С другой стороны, если пойти к самому Греку и попросить его заменить Гудрона Гришей, получится по-детски. К тому же, судя по всему, опыта у Гудрона куда больше, чего ни коснись.

Если я хочу выжить в этом мире, стоит пошире раскрыть глаза, больше слушать и почаще задавать вопросы. Вот с последним и могут возникнуть проблемы. Все-таки вопросами можно достать любого. А тут представляется возможность задавать их сколько захочешь. И Гудрон должен ответить на все. Иначе зачем он нужен? И я задал тот самый, ответ на который хотел получить прежде всего:

— Скажи, Борис… — Назвать его по кличке у меня не повернулся язык. К этому предстояло еще привыкнуть. — Как тебе вообще пришло в голову…

— Спросить насчет Элки? — не дал договорить мне он. — Так там все просто. Целую ночь по всему Фартовому кипеж стоял: Шахова Элка пропала. И тебя тоже нет. Видели все, как ты на нее в кафешантане пялился! Да так, что едва слюни не пускал. Вот я и решил над тобой подшутить. Кто же мог знать, что вы и на самом деле того… Но тут ты уж сам виноват: незачем было себя выдавать.

— А дальше?

— Пойми, Теоретик, ну не мог я упустить такую возможность! Человек ты новый, дело нам предстоит серьезное, и всем нам хотелось узнать, чего ждать от тебя. Ну я и постарался нагнать на тебя жути. Хотя какая там жуть! Все так и было бы, если бы вас действительно кто-нибудь увидел в одной кровати. За тем исключением, что Шаху мы тебя в любом случае не отдали бы, будь уверен!

Вряд ли Элеоноре от этого стало бы легче, если бы Шах все узнал.

— А…

— А то, что ты живой, так мы тебя еще на подходе сюда увидели, — снова не дал договорить мне Гудрон. — В общем, урок тебе на будущее: никогда и ни в чем не сознавайся. Никогда и ни в чем. Хотя, если разобраться, ты молодец! Не из-за Элки, конечно, из-за своего поведения. Так сказать, проверку выдержал с честью.

— А другие были в курсе того, что ты задумал?

— Нет, это чисто моя импровизация. После того как ты сам себя выдал. Мы и собрались-то, чтобы попытаться тебя найти. Живого или мертвого. А тут ты и сам пожаловал. На этом все. Готов к делу приступить?

— Готов, — кивнул я. Жестоко, конечно, он со мной. Но, если разобраться, Гудрон прав: сам я во всем случившемся и виноват.

— Тогда слушай внимательно. Для начала мы посмотрим твое снаряжение. В нем каждая мелочь важна, поскольку добираться придется долго, и все время ножками. Места почти сплошь опасные, и в любой момент можно остаться без головы. Мало зверья и бандитов, так еще и перквизиторы могут попасться.

Значение слова было смутно мне знакомо. Перквизитор — на латыни означает то ли «следователь», то ли «изыскатель». Но в этом мире так могут назвать кого угодно. И потому я спросил:

— Перквизиторы — это кто?

— Больные на голову люди. Перквизиторами сами себя называют. Они куда опасней зверей и более жестоки, чем бандиты. Звери нападают либо с целью сожрать, либо защищая себя или свое потомство. Бандитам нужно твое добро, они и убивать-то не всегда убивают. А этим нужно совсем другое.

— Что именно?

— Знать, из-за чего ты сюда попал.

Я недоуменно на него посмотрел: что же, мол, в них такого, что попасть им в руки хуже, чем встретиться с хищниками или бандитами? Да, неприятно исповедоваться чужим людям, но ведь и не более того.

— Есть у них какой-то свой план, как вернуться обратно на Землю, — пояснил Гудрон. — Но для этого им нужно собрать как можно больше этих самых причин. Вот только методы у них!.. Находили попавших им в руки людей. Иногда еще живых. Но все, что можно отрезать или отрубить, отрезано или отрублено, а на иных и вовсе кожи нет.

«Да уж, — поежился я. — Точно больные!»

— И много их?

— Да кто же их считал? Хотя вряд ли. Но повстречай мы всего пять-шесть перквизиторов, может хватить и этого. Бойцы они отменные и в лесу как у себя дома.

— А обитают они где?

— В лесах, где же еще.

— И как они умудряются там выжить?

— Попадаются на этой планете места, мы их называем оазисы, где никто никого не трогает. Можешь себе представить: пасется местный аналог земного зайчика, а аналог лисы или волка на него ноль внимания. Но стоит только выйти за пределы оазиса… Шахты на нашем пути именно на таком месте расположены, да и конечная цель нашего путешествия — Вокзал — тоже.

— А почему тогда Фартовый в оазисе не построили? Из-за шахт? Чтобы быть к ним поближе?

— С Фартовым совсем другая история. Он тоже расположен где надо, пусть и случайно. Но поначалу люди понятия не имели, что достаточно не трогать местную фауну, как бы устрашающе та ни выглядела, и она не тронет тебя. И вот однажды все и случилось. Жертв были сотни, поскольку нападения не ждал никто. Затем еще раз, другой, третий… Когда все-таки разобрались, что к чему, было уже поздно. Какое-то равновесие нарушилось или еще что. Одно хорошо, что Фартовый не стоит на пути сезонных миграций. Иначе совсем было бы кисло.

— А кроме зверья есть еще какие-нибудь опасности? — спросил я, вспомнив рассказ Эли.

— Полно, — с готовностью кивнул Битум. — Всевозможные ползающие и летающие гады, плотоядные растения, способные поглотить человека полностью. Болота с ядовитыми испарениями. И еще аномалии.

— Пространственные?

— О них я только слышал. Самому мне их встречать не приходилось, что совсем не значит, будто их нет. А вот с временными дело имел.

— И что они собой представляют?

— Забрел ты случайно в такую аномалию и счет времени потерял. Чувствуешь, что что-то не так, и пытаешься из нее выбраться. Час бредешь, другой, третий, пятый, а все на том же месте. Хотя, возможно, черта с два они временные, и вообще аномалии. Какие-нибудь особые испарения, которыми надышишься и начинаешь глюки ловить. Тебе только кажется, будто ты идешь, на самом деле просто стоишь на месте, и все. Затем ветерок посильнее дунул, разогнал всю эту хмарь, ты пришел в себя и дальше потопал. Или не дунул, и тогда ты там остался навечно.

— Как же вы умудряетесь здесь выжить?!

— Далеко не все умудряются. Но ты же сам сделал свой выбор. — Заметив мой недоуменный взгляд, Гудрон пожал плечами. — Мог бы и в шахту завербоваться. Там опасностей куда меньше. Еще не поздно переиграть.

— Нет.

Лезть в шахту, несмотря ни на что, мне по-прежнему не хотелось. Я и в лифте-то не совсем уютно себя чувствую, а тут еще и глубоко под землей.

— Что-то мы далеко в сторону уклонились.

Не совсем. Вернее, совсем не уклонились. Любое знание об этом мире однажды поможет мне спасти жизнь. По крайней мере, хочется в это верить.

— Значит, так. Держись всегда в середине. Как бы мы ни шли — цепочкой, шеренгой или тесной группой, именно в середине. И почаще поглядывай вверх. На земле опасностей не меньше, но, чтобы их обнаружить, нужен опыт. С воздухом проще: увидел что-то гипотетически опасное — стреляй не раздумывая. Если, конечно, не будет другого приказа. Кстати, каска готова?

— Не успел. — Я посмотрел за спину Гудрона, на все еще ярко-оранжевую каску.

— Как только закончим, так сразу ею и займись. Знаешь, эта нехитрая штука не одному жизнь спасла… Да, вот еще что. Может возникнуть ситуация, когда ты потеряешься, случается и такое. Лес густой, куда там земным джунглям! В иных местах в паре шагов уже ничего не видно. Так вот, в панику не впадай, обязательно оставайся на месте, найдем сами. По возможности, если честно сказать. Бывает, когда пожертвовать одним человеком — означает спасти остальных.

— И что делать в таком случае? Я имею в виду: жду вас сутки, другие, третьи, неделя прошла, а вас все нет и нет?

— Что делать в таком случае? Постарайся выжить и добраться до ближайшего поселения.

Дельный совет! Емкий и исчерпывающий. Остается только надеяться, что он мне никогда не понадобится.

— А теперь давай наконец посмотрим, что у тебя в рюкзаке.

Спасибо Сан Санычу, в нем все как надо. Да и сам рюкзак появился именно благодаря ему.

Кружка, ложка, котелок — все алюминиевое и на удивление новое. Иголки, нитки, рыболовная леска с крючками и даже проволочная пила. Аптечка с самым необходимым — бинты, жгут и антибиотики. Присутствуют и предметы личной гигиены. Есть кресало — часть старого напильника. Трут — герметичная баночка, до краев заполненная пережженными лоскутками ткани. Нет кремня, но не думаю, что с ним возникнет проблема. Как бы там ни было, кремний — самый распространенный элемент во Вселенной, его и здесь должно быть полно. А значит, и кремни обязательно найдутся. Бельишка бы еще запасной комплект, но чего нет, того нет. Зато есть мыло, так что недолго при любой подвернувшейся возможности и простирнуть. В общем, насчет рюкзака я спокоен полностью. Позже в него улягутся боеприпасы, продукты и, возможно, часть общего груза, который поделят на всех. Так что проверяй, Гудрон, сколько влезет.

Уже на пороге Гудрон оглянулся. Посмотрел на рукоять нагана, которая торчала из кармана моей разгрузки. Я было подумал — Гудрон посоветует сменить револьвер на что-нибудь более подходящее, а возможно, и что-то предложит, но он сказал:

— Теоретик, ты вот еще что… Выкинь Элеонору из головы, знаю я вас, молодых! — Выглядел он лет на тридцать пять — тридцать семь, не больше. Но произнес это таким тоном, как будто передо мной стоял убеленный сединами глубокий старик. — Иначе только проблем себе огребешь. И чтобы тебе было легче это сделать… знаю я как минимум еще об одном таком случае. Ты понял, о чем я.

Глава шестая

— Ну что, все готовы? — Грек покачивался с пятки на носок перед короткой шеренгой из пяти человек. И, не дожидаясь ответа, скомандовал: — Ну тогда, помолясь и перекрестившись, потопали.

И зашагал к выходу со двора базы. На удивление, рюкзак оказался совсем нетяжелым. Килограммов двадцать, не больше. Что особенно меня удивило, запаса продуктов практически не было. Пара шоколадных плиток — НЗ на самый крайний случай. Соль. Запас тонких лепешек из какого-то местного злака. Бурый порошок, слегка пахнущий лимоном, и все.

Насчет порошка Гриша пояснил, что это — местный аналог и чая, и кофе, и какао, и даже компота. На вкус приятный, тонизирует достаточно, ну и чего еще больше желать? А в ответ на мой вопрос, чем же мы будем питаться, сказал:

— Э-э-э, Теоретик! Насчет еды тут настолько все благодатно, что брать ее с собой — это примерно как в Тулу со своим самоваром.

Что подтвердилось на первом же привале в полдень. Пока Янис со Славой свежевали убитую по дороге дичь, больше всего походившую на страдающую лишним весом кабаргу, сам он в компании с Гудроном, минут пятнадцать походив по окрестностям, принес полмешка местных даров природы.

— Это нам будет вместо хлеба, — сказал Гриша, извлекая из мешка плод, выглядевший как гигантский пупырчатый лимон. — Хлебное дерево пробовать приходилось?

— Приходилось.

Не знаю, правда, за что его прозвали хлебным, если вкус больше всего напоминает картофель.

Но, как бы там ни было, через полчаса они на пару с Артемоном соорудили роскошный обед, основным блюдом которого стало мясо. Много мяса. Причем настолько нежного, что даже удивительно — дикий зверь, и вдруг такое. Затем был отдых, который Гудрон назвал адмиральским часом. Правда, самому мне поспать не удалось, потому что пришлось, как выразился Гудрон, бдеть.

— Это у тебя, так сказать, курс молодого бойца, — позевывая в кулак, сказал он.

Скорее уж дедовщина. Хотя обижаться не стоило. Все-таки в компании я был самым молодым, и для того, чтобы делить все на равных, мне предстояло освоиться и по возможности заработать определенный авторитет. Кроме того, Грек не спал тоже. Он делал какие-то зарисовки в альбоме, с которым, как я понял, не расстается никогда.

Местом для первого ночлега стал сложенный из толстенных бревен дом. Дом был огорожен частоколом — это непременный атрибут любого местного поселения. Даже колодец имелся. А также сарай, лабаз и еще какая-то постройка непонятного мне предназначения. Настоящая заимка. Все добротное, что называется — на века. Вот только самих хозяев не было.

— Это они? Которые здесь раньше жили? — указал я на несколько могил в отдалении. Над каждой возвышался крест, и кресты выглядели так, будто кто-то смастерил их на скорую руку, лишь бы были.

— Именно, — кивнул Гриша. — Все там.

— А что с ним произошло? Бандиты напали?

— Нет.

— Перквизиторы?

— И они ни при чем.

— Звери?

— Опять мимо.

— Болезнь какая-нибудь? Эпидемия?

Могил не меньше пяти, и потому такая мысль напрашивалась сама собой.

— Ага, эпидемия. Синькой называется. Насинячились они до поросячьего визга и перестреляли друг друга. Хорошо во дворе все произошло. Иначе вряд ли кто-нибудь внутри дома мозги со стен отскребать бы стал, и пропала бы изба. А так мы в ней в спокойствии переночуем.

— И что, взяли все друг друга и перестреляли? Причем так, что никто не выжил?

— Стопроцентной уверенности, что именно так все и было, конечно же нет. Но понимаешь ли какое дело… Побывал здесь, так сказать, по горячим следам один человек. В числе прочих, которые их и обнаружили. — Гриша мотнул головой в сторону могил. — Кстати, твой тезка, Игорь Бобылев. Так вот, Бобыль в прошлой жизни судмедэкспертом трудился. Он не ручался, но сказал: полное впечатление, что никто со стороны им не помогал, сами все сделали.

Внутри дома оказалось полно лежанок. Они занимали практически все место вдоль стен. По их количеству становилось понятно, что и в прежние времена гости здесь тоже были не редкость. Иначе зачем пятерым больше десятка спальных мест? Помимо лежанок, ничего другого не было, даже стола. С другой стороны, зачем он тут нужен? Стол есть во дворе. Под навесом и с лавками. Рядом с ним сложенная из камней печь. Хотя чего удивительного? При местном климате дома всего лишь убежище на ночь.

Едва мы успели устроиться, как прибыли новые гости. Чем-то похожие на нас самих — обвешанные оружием и с полными рюкзаками. И тоже в строительных касках, обклеенных тканью с камуфляжным рисунком.

По тому, как все себя повели, я рассудил, что друг друга они знают, но встрече отнюдь не рады. Так оно и оказалось. Улучив момент, я поинтересовался у Гудрона, кто это.

— Черти. Группа вроде нас. Зарабатывают тем, что умеют хорошо держать оружие в руках. Но неразборчивы. Да черт бы с ним, если бы они однажды нас не подставили.

— Как именно?

— Так, Теоретик, иди-ка ты лучше Сноудену помоги. Дров ему принеси или еще что-нибудь. После расскажу, при более удобном случае.

Гриша действительно колдовал у печи, готовя, как я понял, и ужин, и еду на завтрашний день.

Остальные занимались кто чем, но старались держаться подальше от чужаков. Что еще раз говорило: доверия им нет.

— Гриша, помощь нужна?

— Спасибо, сам справлюсь. Ты это, Теоретик, не суйся к ним. Делай вид, что их нету, и все. Сейчас не самый удобный случай, а будет более подходящий, вот тогда мы обязательно с них спросим, — уже тише добавил он.

И не собирался. Хотя лично мне с ними делить нечего. Тут ведь еще разобраться нужно. Может случиться и так, что правы как раз эти люди и все обвинения в их адрес беспочвенны. И я подошел бы, если бы не увидел на руке одного из них часы. Их, кстати, в нашей группе носили все. Когда я спросил у Гудрона, зачем они здесь вообще нужны, если продолжительность суток совсем иная, тот доходчиво объяснил:

— Теоретик, скажут тебе: сбор через два часа. И как ты тогда узнаешь, что прошло именно два, а не час или три? А как ночные караулы поделить? А если тебе необходимо будет занять позицию ровно через пятнадцать минут, и ни секундой позже или раньше? Дошло?

Я готов был поклясться, что это именно те часы, с которыми я сюда прибыл и которые вынужден был обменять на тушенку, когда голод совсем уже начал меня одолевать. И потому не выдержал.

— Привет, — приблизился я к незнакомцу. — Слушай, у меня к тебе вопрос.

Тот сделал такой вид, будто оказывает мне величайшее одолжение.

— Чего хотел? — едва ли не через губу бросил он.

— Откуда у тебя эти часы?

Черноволосый, черноглазый и горбоносый торговец, который их обменял на тушенку, клялся ближайшей родственницей, что не станет часы продавать, а дождется, когда я выкуплю назад. Выкупить у меня не получилось. Дни оказались настолько насыщенными, что попросту не оказалось времени заглянуть на рынок.

— А тебе-то зачем?

Теперь, когда я рассмотрел часы вблизи, сомнений не оставалось — это именно они.

— И все-таки?

— С трупа снял, — осклабился мой собеседник.

Что ж, возможно, тот самый торговец стал жертвой бартров. И я ему уже было поверил, когда он добавил:

— Был один чересчур любопытный, достал он меня, ну я его и того.

— Я серьезно спрашиваю.

— А я серьезно отвечаю. — Он демонстративно отвернулся.

Продолжать разговор дальше было бессмысленно. Меня так и подмывало презрительно плюнуть ему под ноги, но что в этом проку, если он повернулся спиной?

На ночь мы и эти люди устроились у противоположных стен избушки, благо количество лежанок позволяло. Я долго ворочался перед сном, злясь на себя за тот неудачный разговор, в котором показал себя полным дураком, пока наконец не уснул.

Утро началось с проклятий Сноудена. Он, не выбирая выражений, ругал наших соседей по ночлегу. И только по одному этому можно было понять — те уже ушли. Как выяснилось, прихватив с собой наш топор, который Гриша опрометчиво оставил у очага во дворе. Это-то и оказалось причиной его гнева.

— Уроды! — бешено вращая глазами, кричал он. — Какого дьявола брать то, что тебе не принадлежит?! И ведь точно знали, что топор наш! А какой был топорик! Он же со мной практически с самого начала, как только я попал в этот гребаный мир!

— Точно его украли? — Слава Проф, несмотря на некоторую свою внешнюю субтильность, задохликом не был. В пути не бледнел лицом, не покрывался потом, не задыхался, а еще и успевал отпускать шуточки. — Может, сунул его куда-нибудь, а теперь обвиняешь их в том, чего нет? Еще поищи.

— Да искал я уже, и не раз! Он в колоду был воткнут. Нет, вот же козлы!

— Все, успокоился. — Грек, как обычно, был невозмутим. — Урок тебе на будущее: в следующий раз не станешь где попало вещи разбрасывать. Давайте завтракать, и в путь. Нам сегодня до Шахт необходимо добраться.

— А точно сможем? — засомневался Гудрон. — Далековато туда, тот еще марш-бросок получится.

— Мы дорогу спрямим.

— Через Поганое болото? — Сомнения в голосе Гудрона стало еще больше.

— Дождей давно уже не было, так что должны пройти.

— Ну коли дождей давно не было… Теоретик, а о чем ты вчера с Людвигом разговаривал?

Разговаривал я вчера лишь с одним человеком, и потому нетрудно было догадаться, о ком именно идет речь.

— О часах.

— О каких часах?

— Часы у него мои. — Я приготовился к дальнейшим объяснениям, но Гудрон потерял интерес к разговору. Вернее, вспомнил о своем шефстве.

— Теоретик, слушай внимательно. Болото, которое нам придется пересечь, Поганым назвали не зря.

— И что с ним не так?

Судя по названию, ничего хорошего нам не предстоит. Хотя Грек знает, что делает: за все время только одного человека и потерял. Того самого, чей шкафчик я занял. Правда, Гриша клятвенно утверждал, что тот виноват сам.

— С ним все не так. Ты «дрожь земли» видел?

Я кивнул: не без того. Только к чему он? К тому, что в Поганом болоте водятся подобные существа? Сомнительно. Теоретически их быть не может. Особенно учитывая их скорость передвижения под землей. Пусть даже на болотах почва скорее жидкая, чем твердая.

— Что, там такие же?

— Ну не совсем чтобы такие… Выглядят-то они иначе. Представь себе помесь тюленя с кротом. А еще добавь акульи зубы в три ряда. Как-то так в общем. У них под землей все ходами изрезано. Увидишь нечто вроде кротовьей кучи, держись от нее подальше, это выход из норы. Но самое поганое не в этом.

— А в чем?

— В том, что под тобой в любой момент земля может разверзнуться. О какое слово вспомнил! — ухмыльнулся Гудрон. — И попадешь ты прямо им в зубы. Хрусть-хрусть, и, даже если успеем выдернуть тебя еще живого, ноги они по самые причиндалы успеют отгрызть. Так что под ноги внимательнейшим образом! Усек?

— Усек, в моих интересах.

— А вообще я бы не стал так рисковать, пусть даже дождей давно уже не было, — добавил Гудрон больше для себя. — Хотя Греку виднее. Все, пошли завтракать, до вечера привала не предвидится.

Поначалу местность была как местность. Нечто подобное можно наблюдать в Приморье, куда ни один ледник не дошел. Большая часть Северной Европы и Азии участи такой не миновала, и потому местами вечная мерзлота простирается вглубь километра на полтора. Причем не в Якутии или Лапландии, а куда южнее. Оттого и реликтовой растительности там нет. Вероятно, ледниками здесь никогда и не пахло. И потому исполинские сосны, которым даже на взгляд было не меньше пятисот лет, соседствовали с бамбуком, а такие родные березки зачастую обвиты диким виноградом или лианами. Всевозможной растительности хватало, и в большинстве случаев их названия были мне незнакомы. Впрочем, это совсем не означало, что на Земле их нет.

Первым шел Грек. Его высокая плечистая фигура то и дело скрывалась в густых зарослях. Но в мою задачу и не входило постоянно держать его на виду, поскольку в нашем походном ордере я шел третьим, вслед за самим Греком и Славой. За мной топали Янис, Гриша и Гудрон. И потому, руководствуясь наставлениями последнего, мне только и оставалось, что по большей части поглядывать вверх и по сторонам. А еще прислушиваться к звукам леса, стараясь при этом не шуметь самому. Не знаю, как с прислушиваниями и поглядываниями, но соблюдать тишину мне удавалось не очень хорошо.

Все-таки необходим опыт, которого у меня не было. Несмотря на подробный инструктаж Гудрона, как правильно ставить ступню и как двигать всей ногой в целом, шум от меня исходил тот еще. Хотя, возможно, все дело в том, что от Славы и от Яниса меня отделяло несколько шагов и потому их собственный шум скрадывался расстоянием.

Наконец лес начал редеть, просветы между деревьями становились все шире, да и почва под ногами изменилась тоже. Все говорило о том, что болото уже рядом. А там эти чертовы гибриды крота с тюленем, а также их норы, куда в любой момент можно провалиться, и тогда — хрусть-хрусть!

Вот Грек, а за ним и Слава скрылись за раскидистым деревом со своеобразными листьями — длинными, с множеством острых зубчиков и ярко-багряной окраской. Судя по тому, что оба они старательно обогнули его стороной, и мне следовало держаться от него подальше. Практически вся крона дерева была покрыта шипастыми плодами величиной с тыкву. И форма примерно та же. Если такой плод угодит в голову, приятного будет мало. Хотя каска должна спасти. Не от таких ли вот сюрпризов ее и используют повсеместно? И сколько подобных сюрпризов еще ждет на нашем пути?

Болото выглядело классически. Ржавая вода, усеянная крохотными островками с чахлой растительностью, и над всем этим гнус. И так до самого горизонта.

Я мысленно вздохнул, представив, сколько времени уйдет на то, чтобы его пересечь.

— Змеи тут есть? — почему-то шепотом поинтересовался я у Славы.

Вместо него ответил Гудрон:

— Какое же болото без них обходится? Только вот какая штука… Чем больше их окажется, тем для нас замечательней.

— Чем именно?

— Тем, что окажется верным знаком: скрабсы здесь не кишат. Иначе бы они их всех сожрали.

— А скрабсы — это что еще за напасть? Мало нам змей с тюленекротами? Или крототюленями? Как их там правильно?

— Скрабсы — это они и есть.

— Змеи имеются, — сказал Янис, который рассматривал болото сквозь оптику своей СВД. — Вон там ползет. А вон там сразу парочка. — Он указывал направление стволом винтовки, приклад которой оставался прижатым к плечу. — Так, а еще там, там и там. Короче, их тут полно. Что дает некоторую надежду относительно скрабсов.

— Если не наоборот. Вполне может случиться и так, что те соберутся сюда поохотиться, — на мой взгляд, совершенно правильно заметил Слава. — Именно в связи с тем, что змей тут много.

Змей я никогда не жаловал. Если не сказать наоборот. Нет, панического страха они мне не внушали, но всегда старался держаться от них подальше.

— Значит, сделаем вот что. — Гудрон начал рассуждать таким уверенным тоном, как будто вдруг стал главным вместо Грека. — Кто у нас самый бесполезный? Понятно, что Теоретик. К тому же он нам по гроб жизни должен: мы его от Шаха спасли. Тот, поди, бегает сейчас по всему Фартовому и орет: «Где эта сволочь? Подайте мне ее сюда! Я ему кишки выпущу!» А он с нами. То-то же! В общем, судьба ему впереди всех идти. С двумя рюкзаками, чтобы потяжелее был.

— Да не вопрос, — не стал отказываться я. — Только дробовик дайте.

— А он-то тебе зачем?

— От змей отбиваться. Пулей в них трудно попасть. А вдруг их несколько? Дробью самое оно!

Было понятно, что Гудрон шутит, пусть и юмор у него своеобразный.

— Эх, жаль, пулемет на этот случай не прихватили! — К нашему с Гудроном разговору присоединился Янис. — Шел был Теоретик впереди и все, что шевелится, огнем поливал.

— Тогда уж лучше два, — сказал Гриша.

— Чтобы сразу с обеих рук? — Янис оглядел меня с ног до головы. — Вообще-то, судя по его комплекции, у него получилось бы.

— Нет, просто мы второй ему бы уже заряженным подавали. Чтобы этим болотным гадам ни секунды передышки!

— А теперь слушаем сюда, — подал голос до сих пор молчавший Грек, и по его тону было понятно, что сейчас последует приказ. — Держим путь во-он на ту гору. Все ее видят?

— А чего ее не увидеть, если она здесь единственная?

— И на будущее запомните: именно с этого места строго на нее. Вправо-влево — топи. А здесь получается нечто вроде перешейка. Причем каменистого, так что пусть Теоретик расслабится: скрабсам он не по зубам. Порядок следования и дистанция прежние. Ну все, потопали.

Грек оказался прав: почва под ногами действительно была твердой. Ничто под ними не ходило, не скользило и даже не думало разверзаться. Хотя вряд ли бы земля разверзлась именно подо мной. Все-таки шедший первым Грек был нисколько меня не легче. И рюкзак на нем набит не меньше.

Я шел, размышляя, что, если откуда-нибудь вдруг возникнет змея, удобней всего будет прихлопнуть ее подошвой сапога. Или размозжить ее треугольную голову прикладом. Нет, все же сапогом: приклад потом придется оттирать. Солнце давно уже перевалило зенит, но гора, которую я мысленно успел прозвать Горбатой, маячила на горизонте все так же далеко.

Было жарко, но из-за гнуса мы не могли скинуть с себя даже часть одежды. А еще эта проклятая каска, которую так и хотелось сорвать с головы, чтобы зафутболить куда-нибудь подальше.

— Грек, долго нам еще до нее топать? — спросил Гудрон, который не переставая вполголоса проклинал все на свете.

И гнус, и жару, и себя самого, который по своему скудоумию пошел вместе со всеми вместо того, чтобы оставаться на базе в Фартовом. Особенно доставалось этому миру, в котором его угораздило оказаться, — нет бы мирно упокоиться где-нибудь под березкой еще там, на Земле. Но только чтобы все было как у людей: и оградка, и крест в изголовье. И обязательно стол, за которым могли бы собираться его кореша, чтобы помянуть не самого плохого человека.

Изредка я на него поглядывал: всерьез он все это заявляет? Или все проклятия тоже являются частью его юмора?

— К закату придем точно, — ответил Грек, который вышагивал мерно, как механизм, всегда направляя ствол карабина туда, куда бросал взгляд.

Карабин у него был охотничьим «блейзером», под патрон девять и три на шестьдесят два. И о самом карабине, и об этом патроне я читал только хвалебные в массе своей отзывы. «Блейзер» славится компактностью и, как следствие, относительно небольшой массой, плавностью хода спуска, отчего в немалой степени зависит точность выстрела, и еще повышенной износостойкостью материалов. Не говоря уже о том, что поставляется карабин с комплектом стволов под разные калибры. Стоящая вещь! Будь у меня не так давно хоть малейшая возможность выбора, именно его сжимал бы сейчас в руках.

Да и сам патрон весьма неплох. Даже удивительно, что при весе пули почти в двадцать граммов от него относительно небольшая отдача. При такой-то убойности, когда на дистанции в сотню метров можно спокойно положить трехсоткилограммового зверя с одного выстрела!

К слову, у Гудрона был точно такой же. Хотя, конечно, ни сам патрон, ни карабин не подходят при охоте на «большую африканскую пятерку». Да и попросту не допустят к ней с таким снаряжением. Там другие стволы, стоимостью как автомобиль представительского класса каждый. И калибр совершенно иной. Выбор Греком «блейзера» из того немалого арсенала, что у него имелся, наверное, говорил о том, что ни носороги, ни слоны, ни даже буйволы встретиться нам не должны. Если они в этом мире существуют вообще.

Да, «блейзер» в таком калибре не для дальней стрельбы. Но ведь и леса здесь настолько густые, что сама потребность в ней отпадает. Для нее в нашем отряде была СВД Яниса. Относительно — мой ФН ФАЛ. И в какой-то степени Гришин АК. И уж точно не «Вепрь» Славы Профа. Тот самый, со сверловкой Ланкастера, от которого я отказался, а Слава, подумав, выпросил его у Гриши на время, сменив тем самым тоже «Вепрь», но с по-настоящему нарезным стволом, который у него был прежде. Заявил, что у этого «кабана» калибр куда более подходящий.

Гудрон, уловив мой взгляд — шутит он или нет, все время причитая? — выдержал его твердо. В случае с ним вообще ни в чем уверенным быть нельзя. «Наверное, все-таки шутит», — решил я, когда Грек взметнул левую руку, привлекая к себе внимание.

— Значит, так, — начал он, когда все вплотную к нему приблизились. — Ситуация такая. Следующие четыреста метров нам нужно преодолеть броском. Задача не из легких: прыгать придется с камня на камень, а они здесь осклизлые. А между ними топь.

— Скрабсы? — попробовал догадаться я.

— Нет. Возможны испарения. Не такие ядовитые, как в некоторых других местах, но тоже ничего хорошего. Вообще-то ветер должен был их разогнать, но береженого бог бережет. Кстати, давай-ка я тебе сейчас парочку скрабсов покажу, — усмехнулся Грек.

Пытаясь увидеть их сам, я смотрел вдаль, а Грек ткнул стволом чуть ли не себе под ноги:

— Вот они.

Скрабсы действительно выглядели так, как описывал их Гудрон. Ну или почти так. Обе эти особи с упоением пожирали какую-то ползучую гадину. Вот только размером они были с крысу, не больше.

— Это их детеныши?

Ведь из головастиков сантиметровой длины вырастают огромные по сравнению с ними лягушки.

— Нет. Вполне половозрелые особи. Больше они не растут.

Невольно я взглянул на Гудрона, который стоял с самым индифферентным видом, как будто все происходящее нисколько его не касалось. Получалось, он надо мной подшутил, а другие ему подыграли. А я-то столько внимания уделил тому, чтобы вовремя обнаружить этих тварей! Правда, злиться на него даже не осталось сил, настолько успела вымотать дорога.

— Но встречаться с ними все равно тебе не советую, — продолжил Грек. — Упадешь в трясину, и облепят они тебя, словно пираньи. И зубы у них ничуть не реже и не тупее.

— Судя по всему тому, что мне удалось в этом мире увидеть, эволюция здесь пошла своим, только ей известным путем, — сказал Слава Проф, задумчиво глядя на скрабсов, которые успели почти полностью покончить со змеей.

— Теоретик, насмотришься еще и на них, и на другие создания, — сказал Грек. — А пока поочередно скачками во-он до того островка с кустарником. Но и там не расслабляемся: вполне может быть, что на нем какая-нибудь тварь обитает. В общем, вперед! Янис, ты первый.

Глава седьмая

Грек выразился неточно — вскачь. Эти несколько сотен метров нам пришлось семенить по верхушкам там и сям торчавших из болотной жижи камней. Скользким, какими им и положено быть на болоте. Пару раз я с трудом удерживался на ногах: проклятый рюкзак мешал сохранять равновесие. И лететь бы мне в эту жижу, если бы не Гудрон, который все время держался рядом со мной.

Затем камни начали попадаться все чаще, пока наконец снова не превратились в сплошной монолит. Правда, вернулась растительность, в которой постоянно что-то шипело, шуршало, и я устал вертеть стволом по сторонам.

— Привал, — объявил Грек, когда мы оказались на обширной поляне, вокруг которой тесным кольцом росли деревья. Они напоминали клены — с такими же резными листьями, но сплошь усеянные бурыми, со светлыми пятнышками плодами величиной с некрупное яблоко.

Выглядели они вполне съедобно, и потому я поинтересовался у Гудрона, можно ли их есть.

— Можно, — охотно кивнул он. — Помимо того они вкусны, питательны и даже полезны. В случае диареи. Так что сделай благоразумный шаг, запасись впрок. Человек ты здесь новый, к местным реалиям не привык. А они таковы, что у непривычного человека в любой момент может случиться казус, после которого придется стирать штаны. Скушаешь с утра такое яблочко в целях профилактики, и все, на этот счет можешь быть спокоен целый день.

— Обойдусь как-нибудь, — пробормотал я.

— Теоретик… — начал было Гудрон тем самым тоном, которым изрекал в мой адрес очередную колкость.

И я уже заранее знал, что не сдержусь, отвечу, когда выражение его лица переменилось так стремительно и так жутко, что я поневоле вздрогнул. Смотрел он куда-то мне за спину, одновременно вскидывая оружие. Рывком обернулся и я.

То, что этот приготовившийся к прыжку зверь именно гвайзел, мне стало понятно сразу. Рисунок в альбоме Грека передавал его облик удивительно точно, к тому же именно в этой позе.

Все то время, пока мы пробирались через болото, я проклинал свой ФАЛ за его вес. И еще себя — за то, что не выбрал что-нибудь полегче. Вскидывая ФАЛ сейчас, поразился, насколько он вдруг стал легким, почти невесомым. И как неудобен у него прицел, в который все не могла попасть морда гвайзела, прыгающая в такт моим трясущимся рукам.

Стрелял я, бешено палили вокруг меня, а зверь все не падал. Казалось, он не кинулся на нас, только сдерживаемый градом направленных в него пуль. Наконец гвайзел медленно завалился на бок, и в него, уже агонизирующего, каждый выстрелил еще по несколько раз.

— Да неужели?! — воскликнул Янис.

И столько изумления было в его голосе, что уже только по одному этому было понятно: мы совершили нечто необыкновенное.

— Уходим, уходим, уходим! — Грек даже не пытался скрыть волнения. — Теоретик, держись в центре.

Следующие час или два мне запомнились тем, что приходилось бежать изо всех сил. Ноги подкашивались, глаза заливал жгучий соленый пот, а сердце колотилось так, как стучит оно после ночного кошмара. Трудней всего пришлось Греку и Янису. Они бежали последними, и им приходилось постоянно оглядываться. Мне было совершенно непонятно, как они умудряются выдерживать такой темп.

Наконец мы влетели на вершину какого-то холма, полностью лишенную растительности, и потому с нее хорошо было видно далеко вокруг. Вероятно, это и стало причиной остановиться именно здесь. Мы сели друг к другу спинами, прижавшись плечами, образуя круг и держа оружие наготове. Посидели, отдышались и заговорили. Я, правда, молчал, потому что не совсем понимал, о чем именно идет речь.

— Как будто бы одна была, — сказал Гриша. — Да и самка ли?

— Точно самка. Без всяких сомнений. — Уверенности в голосе Яниса хватило бы на троих.

Но не для Гриши, который спросил у Грека:

— Командир, а ты что думаешь?

— Как будто бы самка. Рыжеватая полоса по пластинам на хребте. И на боках подпалины. Самцы, они одноцветные. И куда крупнее. Хотя полностью не уверен. У молоди тоже бывают и полосы на спине, и подпалины на боках.

Сам я не увидел на теле гвайзела ни полос, ни подпалин. Запомнилась только огромная оскаленная пасть, полная темных, почти черных клыков, в которую я и старался угодить. И еще смрад из ее пасти, хотя разделяло нас несколько метров. И если это самка, то какие же тогда самцы?!

— А что, это так важно? Самка или самец? — наконец-то подал голос и я.

— Очень! Я бы даже сказал — жизненно важно. Проф, у тебя лучше получится, объясни, — сказал Янис.

Тот отказываться не стал.

— Понимаешь, Игорь, у этих созданий непонятно чьего авторства — то ли Бога, то ли дьявола, то ли свихнувшейся в этом мире эволюции — между самцами и самками огромнейший дисбаланс. В пользу самцов. Мало того что самки производят потомство раз в несколько лет, причем всегда единственного детеныша, так еще и в большинстве случаев самца. И потому самки у них редкость. В том случае, если мы убили самку, да еще во время гона, ничего хорошего ждать не приходится. Если поблизости кружат самцы и они найдут ее мертвой, месть станет целью всего их дальнейшего существования. А память у них отличнейшая! Чтобы ты не сомневался, могу привести достаточное количество фактов мести гвайзелов. Но что самое плохое, если узнают о том, что мы убили самку, нас и среди людей ждет незавидная судьба. Изгоев, если быть точным.

— Это почему еще? Что, самки гвайзелов всем так дороги? — не смог удержаться я от того, чтобы не съязвить.

— Дело в другом. Кто и в каком поселении захочет держать у себя под боком бомбу замедленного действия? Которая в любой миг может взорваться?! Человека, по душу которого однажды заявится гвайзел, одиночка или, хуже того, целой компанией? Не через полгода, так через пять лет. Понимаешь, то, что мы смогли справиться с этой тварью, даже не удача — неимоверное везение! Джекпот в казино куда легче сорвать! Кстати, я больше чем уверен — мы застали ее врасплох, уж непонятно по какой причине. Иначе мы все там и остались бы.

Сразу было понятно: Слава не шутит. И не преувеличивает — все так и есть.

— Нет, это надо же было так нарваться! — скрипнул зубами Гриша. — Сократили дорогу!

Это был выпад в сторону Грека, но тот промолчал. Зато высказался Янис:

— Никогда не слышал, чтобы гвайзелы встречались в этих местах. Они же где-то там, далеко на юге обитают. Мне и видеть-то их живьем раньше не приходилось.

Его слова прозвучали оправданием нашему командиру. И опять тот не произнес ни слова.

«М-да, ситуация, — подумал я. — Мало мне проблем с Шахом. Хотя теперь, если он все-таки о нас с Элей узнает, его месть будет смотреться детской хлопушкой рядом с действительно бомбой».

— Кстати, Теоретик, где каска? — Спрашивая, Гудрон щелкнул по своей каске указательным пальцем, заложив его за средний, отчего звук получился довольно громким.

— Там осталась, — виновато ответил я.

Снял ее буквально на миг: слишком под ней чесалось. А когда все началось, выронил из рук, хватаясь за оружие. Ну а потом стало совсем не до нее.

Они ничего не сказали.

«Пугать не хотят. Каска буквально пропитана моим запахом. И если туда действительно нагрянут самцы гвайзелов, я — первый кандидат на их мщение. У других есть шанс его избежать, но не у меня».

— Пойду схожу за ней. Заодно посмотрю, самка или нет. Кстати, как их различить? Как обычно или есть какие-нибудь другие особенности?

— Теоретик, ты что, серьезно?! — изумился Гриша.

— Серьезней некуда.

Черта с два меня заставили бы отойти от остальных даже на несколько метров! Разве что силой. Но знать им это было совсем необязательно. Во мне бушевала злость: уставились с каким-то сочувствием — это же надо было так обмишулиться! Вот вам, выкусите!

Теоретически было два варианта: либо они не отпустили бы меня, либо мы вернулись бы все вместе, чтобы стало окончательно ясно, чего ждать в будущем. Зная этих людей, пусть и совсем недолго, я мог быть уверен в том, что никто из них не скажет: «Сходи, Игорь, мы тебя здесь подождем. Только не задерживайся». А сами бы, только скройся я из глаз, на рысях отсюда исчезли.

— Если все настолько серьезно, зачем тогда откладывать? Сами говорите: спрятаться в этом мире негде.

Никто из них такого не говорил, лишь Элеонора. Но исходя из всего того, что я успел узнать, именно так на самом деле все и обстояло.

— А ведь он прав. — Грек поднялся на ноги следом за мной. — Смысл откладывать? Кто со мной?

Поднялись все, пусть и не совсем охотно. Я с облегчением перевел дух: получилось! Откажись они, их логика была бы понятна. Любая отсрочка может дать еще больший шанс выжить. В конце концов, смертны все, в том числе и гвайзелы. Так почему бы не случиться так, что сдохнут именно «мстители»? Или кем-нибудь будут убиты?

— Держимся плотной группой, — начал инструктировать Грек, когда убедился, что никто не останется. — И слушаем, слушаем, слушаем. А заодно смотрим, смотрим, смотрим. Огонь открываем при малейшем подозрительном шорохе. Черт с ними, с патронами: будет очень обидно, если не хватит буквально пары выстрелов. Хотя об этом мы уже не узнаем. Все готовы?

— Теоретик, голову чем-нибудь прикрой, — сказал Слава. И пояснил: — Если не желаешь, чтобы на нее что-нибудь сверху капнуло. Есть тут среди местной растительности любители это сделать. Кожа сыпью покроется, и вообще, дело может до язв дойти.

— Давай покажу как, — предложил Гудрон, видя, что я вынул из рюкзака запасную футболку.

Пришлось отмахнуться: сам знаю, как превратить что эту вещь, что любой другой кусок ткани подходящего размера в бандану, маску или арафатку. Ничего сложного в этом нет, главное, чтобы действительно помогло. Ко всему прочему мне только незаживающей язвы на голове и не хватает.

— Потопали, — объявил Грек. — Кто будет шуметь, сам пристрелю, — то ли в шутку, то ли всерьез пригрозил он. — Любой звук только по делу.

Возвращались мы куда медленнее. Сюда неслись со всех ног, практически не заботясь о тишине и лишь стремясь как можно быстрее покинуть опасную зону. И еще какое-то время, чтобы сбить со следа гипотетическую погоню, бежали вверх по руслу ручья, вода в котором была на удивление холодной, почти ледяной.

В лесу всегда полно звуков. Это и шуршание, и шорохи, и писк, и щебетание птиц, и шум листвы, и скрип самих деревьев, если ветер достаточно силен, и множество других. Ну и как тут отличить: какая-нибудь местная белка выронила из лапок шишку или звук издал подкрадывающийся к нам гвайзел?

Затем стало намного легче, поскольку началось само болото с его чахлой растительностью, недалеко от края которого и произошла встреча с хищником.

— Вон за теми кустами все и произошло, — шепотом сообщил Гудрон.

Мы немного постояли, прислушиваясь и напряженно всматриваясь в кусты, пока Грек не объявил:

— Пошли. — И вновь сказал то, что говорил уже не раз: — Держимся тесной группой, именно в этом наш шанс.

Каски не было нигде. Вот место, на котором я сидел, а затем вскочил на ноги, выпуская ее из рук. Ошибиться невозможно: рядом валяется россыпь гильз от моего ФН ФАЛа, а таких патронов больше нет ни у кого. Вот камень, о который запнулся и едва не упал. Хорошо помню, что в тот момент пережил. Ствол автомата повело куда-то вбок, и предназначенная гвайзелу пуля вполне могла угодить в кого-то из своих. Но где же каска?

— Самка, — осмотрев хищника, сделал заключение Гудрон. И непонятно, чего в его голосе было больше: разочарования, страха или злости.

— Точно самка? — переспросил Грек.

— Взгляни сам.

Судя по тому, что Грек издал нечто вроде рычания, Гудрон не ошибся.

— Все, уходим! Теоретик!

— Каску не могу найти, — пробормотал я. — Где-то тут валяться должна, а ее нету.

— Точно она должна быть именно здесь?

— Точно.

— Сноуден, Проф, помогите ему. Янис, Гудрон — контроль за местностью!

Помощь ничего не дала: каска упрямо не желала находиться.

— Черт бы с ней, делаем ноги, — некоторое время спустя заявил Гриша.

— Командир, может, рискнем? — указал стволом карабина на тушу гвайзела Гудрон. И пояснил: — Хотя бы часть пластин с него снимем. Слишком большая ценность, чтобы их здесь бросать.

Грек думал буквально мгновение.

— Нет, — решительно заявил он. — Уходим. Возни с ними много, до укрытия к темноте точно добраться не успеем. Или ты предлагаешь где-нибудь поблизости заночевать?

Крыть было нечем, и Гудрон лишь вздохнул:

— Да уж, повезет ведь кому-то! Тут же для каждого из нас пластин на бронежилеты должно хватить.

— Уходим! — тоном, не терпящим возражений, повторил Грек. — Нам эти бронежилеты слишком дорого могут обойтись. — И, чтобы внести окончательную ясность, добавил: — Ладно бы самец, но ведь это самка! Носить на себе прямое подтверждение, что мы убили самку гвайзела, верх идиотизма. Даже если мы в один голос станем утверждать, что нашли ее уже дохлую. За мной!

На этот раз Грек взял другое направление. Но перед этим мы снова долго бежали вверх по течению того же ручья, и вода была такой же ледяной.

К укрытию, а им оказалась пещера, мы прибыли еще засветло. Чтобы оказаться внутри ее, пришлось протискиваться в такую узкую щель, что, по крайней мере, нападения гвайзелов можно было совершенно не опасаться — габариты у них не те, не пролезут.

К моему удивлению, пещера оказалась довольно неплохо освещена: часть свода отсутствовала, пропуская солнечный свет.

— Не очень-то надежно он выглядит, — рассматривая свод, поделился впечатлением я. — Как будто в любой момент рухнет.

— Теоретик, ты бы о других вещах беспокоился, — проворчал Гудрон.

— О каких других?

— О гвайзелах, например.

— Я и беспокоюсь. В доле пропорциональной числу участников нашей экспедиции. Или ты предлагаешь сразу за всех беспокоиться? Чего ради?

— Да хотя бы ради того, что каску свою не нашел.

— И что теперь?

— А то, что неспроста все это. Сдается мне, гвайзел с собой ее прихватил, чтобы твой запах точно уж не забыть. Бегает теперь с ней под мышкой и то след в лесу понюхает, то ее, то след, то ее.

Несмотря на то что Гудрон шутил, толика логики в его словах все же присутствовала. Пропажа каски могла каким-то образом быть связана с появлением гвайзелов. Единственное, трудно себе представить — гвайзелы настолько разумны, что им действительно могла прийти мысль захватить каску с собой?

— Встретимся, нюхало ему разобью, — подыгрывая Гудрону, пообещал я. Не дай бог, такая встреча действительно произойдет!

С одного взгляда становилось понятно, что пещера частенько является прибежищем путников вроде нас. Свежая зола в очаге, немалый запас дров. Грубый стол из пары плах, лавки из них же по обе его стороны.

Но внимание мое привлекло не это. Одна из стен, поднимающаяся вверх почти вертикально, оказалась покрыта рисунками. Выполненные желтоватой краской, они не выглядели древними, хотя и были стилизованы под наскальные. Тема у всех рисунков была одна и та же: мужчины с огромными фаллосами совокуплялись с женщинами, величина грудей которых выглядела гротескной.

«Мужики все как на подбор настоящие Приапы», — усмехнулся я.

— Что, нравится? — поинтересовался наблюдавший за мной Гудрон.

— Да как тебе сказать…

Тут вот в чем вопрос: а вдруг они все-таки древние? Или не древние, но работа аборигенов? Вот тогда они действительно могут вызвать огромный интерес. Ведь тогда, получается, в этом мире существует разумная жизнь, пусть и на примитивном уровне.

— Смотри-смотри. — Гудрон гоготнул. — Когда стемнеет, они вообще светиться начнут. Кстати, можешь и свой рисунок оставить. С Элкой, например. Там в углу целое ведро краски должно быть.

— Тут совсем недалеко имеются залежи некой субстанции, которая фосфоресцирует. Ею-то все здесь и начертано, — пояснил мне Слава. — Кстати, существует нечто вроде традиции, согласно которой каждый побывавший здесь впервые должен оставить свой рисунок.

— И что, ты тоже оставил?

— А чем я хуже других? Или лучше? Конечно, оставил. Говорю же, традиция.

— Может, покажешь его?

Мне не верилось. С виду интеллигентный человек. Несмотря на молодость, иной раз меня так и подмывает обратиться к нему по имени-отчеству — Вячеслав Анатольевич. Ему бы очки на нос, костюм с галстуком и в аудиторию, лекции читать.

— Лучше не стоит, — неожиданно смутился Слава. — Не получился он у меня. Но уверяю тебя, рисунок здесь есть.

— Проф, да ладно тебе! Другие тоже не Айвазовские. Вот этот. — Гудрон, внимательно прислушивавшийся к нашему со Славой разговору, указал на один из них пальцем.

Я посмотрел на рисунок, затем перевел порядком ошеломленный взгляд на автора. Тот потупился. Еще бы! Целая групповуха из какого-нибудь порнофильма. Объективности ради замечу: выполненная в жанре минимализма.

— Выпили мы тогда много, — пояснил он. — Еще одна традиция.

— Сегодня мы ее тоже не будем нарушать, — заявил возившийся у очага Гриша. — И по традиции, и по поводу счастливого избавления от гвайзела. Тогда к Теоретику и приставайте: изобрази, мол, чего-нибудь.

— Желательно Элку, — снова влез в разговор Гудрон.

«Далась же она тебе! — кисло поморщился я. — Но, судя по всему, что-то изобразить мне все же придется».

За ужином, который состоял из жареного мяса, пресных лепешек и пучка какой-то зелени, на столе действительно появилась объемистая фляжка. И я совсем не удивился, когда в ней оказался самогон. И отказываться мне даже в голову не пришло, когда я подумал о нашей недавней встрече с гвайзелом и всем том ужасе, который успел пережить, а также о возможных последствиях этой встречи.

Когда первая фляжка закончилась, на столе волшебным образом оказалась вторая. Перед этим Гудрон вопросительно посмотрел на Грека, и тот благосклонно кивнул. Правда, сам он к выпивке все время нашего застолья даже не прикоснулся.

— Я — спать, — заявил Грек, поднимаясь на ноги. — Дежурим парами. Первая смена — Теоретик с Профом, следующая Артемон и Сноуден, рассвет будем встречать мы с Гудроном. И не шумите сильно, — усмехнулся он.

— Теоретик, может, поделишься, как Элку прикатал? — спросил Гудрон, одновременно наполняя мою кружку. — Исполнил, так сказать, мечту всех обитателей Фартового. Да и не только его.

— Да чего тут непонятного? — На спиртное Слава Проф оказался слабее, чем на ноги, и язык слегка его подводил. — Условия подходящие: твари могут добраться в любой момент. Так почему бы не воспользоваться ситуацией и не сделать то, что, возможно, делать уже никогда не придется? Ну и далеко не в самую последнюю очередь — феромоны оказались взаимокомплиментарны.

— Чего? А по-русски объяснить можно?

— Можно и по-русски, отчего нет? Есть у нас в районе переносицы вомероназальный орган, который отвечает за взаимную симпатию между мужчиной и женщиной. Безусловно, у людей он развит не так хорошо, как у животных, но тем не менее со своей задачей справляется успешно.

— Они что, с Элкой обнюхались, перед тем как в постельку завалиться?

— А это ты уже у самого Игоря спроси.

— Ага, скажет он что-нибудь!

И в этом он прав: даже не подумаю.

— Ладно, давайте выпьем за то, чтобы нам эти твари больше не попадались! — сказал Гудрон, когда убедился, что от меня он ничего не услышит, а Слава свою миссию посчитал выполненной.

И мы выпили. Потом выпили еще раз — за то, чтобы наша экспедиция прошла удачно. А затем опустела и вторая фляга, и все пошли спать. Кроме нас со Славой, заступивших на дежурство первыми.

Мы некоторое время сидели молча, затем Слава спросил:

— Скажи, Игорь, тогда, на поляне, ты всерьез заявил, что собираешься вернуться к гвайзелу?

Сначала мне хотелось солгать: а что, мол, в этом такого? Пара пустяков! И все же я сознался:

— Только под угрозой расстрела. А почему интересуешься?

— Да так. Вид у тебя был очень убедительный. По-моему, все поверили, даже Грек.

Отдавая дань традиции, картинку на стене я все же нарисовал. Хотя строго ей, традиции, не стал следовать. На моем рисунке обнаженная парочка страстно целовалась. И сразу же становилось понятно, чем она займется в следующее мгновение.

Когда мы уходили из пещеры, Гудрон, который новый рисунок конечно же заметил, заявил:

— Ну вот, хоть одно приличное изображение здесь появилось. Хотя Элку мог бы и погрудастей изобразить.

— Ему виднее, — хмыкнул Гриша.

Где там Гудрон смог разглядеть грудь, если парочка крепко друг к другу прижалась, я так и не понял.

Глава восьмая

Первая половина дня прошла в тревожном ожидании того, что в любой миг из-за какого-нибудь куста выскочит разъяренный гвайзел, чтобы отомстить за убитую самку. Или сразу несколько.

Мы шли по едва заметной тропе, которая пролегала в чащобе самых что ни на есть настоящих джунглей. С поправкой на то, что все представители флоры, за редким исключением, были мне знакомы. Единственное, что их отличало от выросших на Земле собратьев, — величина.

Чего это только ни коснись: березы ли, какой-нибудь осинки или той же рябины — все они были исполинами. Но попадались и такие, видеть которые мне раньше не приходилось. Гудрон своими обязанности наставника манкировать даже не пытался, как правило, обращал мое внимание именно на них. Иногда объясняя, в чем именно заключается исходящая от них опасность, а иногда просто рекомендуя обходить стороной.

Наконец в просвете между деревьями показались какие-то строения. Их было много, и выглядели они в точности такими, как и те, что в Фартовом. Такие же хибары с лачугами, наспех сляпанные из чего попало, чья основная задача заключалась лишь в том, чтобы защитить их обитателей от дождя и ветра. Ну и дать тень. С единственной разницей — большая часть из них выглядели заброшенными.

— Это и есть Шахты? — поправляя лямки до смерти надоевшего рюкзака, поинтересовался я.

— Именно, — кивнул Грек.

Мы не успели толком углубиться в поселение, когда откуда-то из-за поворота улицы вынырнула девушка.

— Янис! — воскликнула она, бросилась к нему и прижалась к груди.

— Настенька! — Гладя девушку по волосам, Янис произнес ее имя с такой нежностью, которой ни я, ни Гудрон и остальные, знавшие его куда лучше меня, от него не ожидали.

— Я думала, больше никогда тебя не увижу! — всхлипнула Настя.

— Ну что ты, милая! Я же обещал тебе, что при первой возможности навещу!

Девушка была невысокой — дылде Артемону по грудь, с несколько простоватым лицом, но с такой ладной фигуркой и прижималась к нему так крепко, что всем нам оставалось лишь завистливо вздохнуть. Что мы и сделали.

— Да уж, у кого-то из нас ночь грозится быть жаркой, — негромко заметил Гудрон.

— Если мы здесь останемся до утра: время только полдень, — заметил Слава, и все дружно посмотрели на Грека.

Кроме Яниса и Насти, которые стояли в стороне, и им не было дела ни до чего на свете.

— Останемся, — кивнул Грек. — Как тут не останешься? — добавил он, глядя на уже целующуюся парочку. — Если мы не желаем дальше идти без Яниса. — И усмехнулся.

Как выяснилось, в Шахтах обитало всего-то несколько десятков человек. Причем преобладали женщины.

— Шахтер вообще профессия опасная, — пожал плечами Слава. — А здесь, в Шахтах, вдвойне. Не женское это дело, лезть под землю, отсюда и диссонанс.

Мы сидели на лавке в ожидании обеда и наблюдали за тем, как вокруг длиннющего стола хлопочут местные обитательницы.

Вообще-то стол был рассчитан сразу на сотню, а то и больше едоков, но где их теперь взять, когда основная масса людей Шахты покинула?

— И обвалы в штольнях часты, и газов хватает, и профсоюзов здесь нет, — продолжал рассказывать Слава. — В Фартовом куда меньше риска: там порода другая. Здесь же нередки подвижки пластов. Да и жила, как они сами утверждают, куда-то ушла. А вслед за ней и люди.

— А эти-то почему остались? Что им тут ловить?

— Наверное, что-то все же попадается. Каждый день туда лазают. — Он указал глазами на землю. — Это сегодня у них выходной, иначе мы бы только вечером их и увидели.

— И что они добывают?

— То же, что и везде, — жадр.

— Жадр? — услышал я новое слово. Хотя, возможно, и не новое — в разговорах оно как будто упоминалось, но его точного значения я не знал.

Да и когда тут толком что-то узнаешь? Вечная спешка, с самого первого дня моего пребывания здесь. В пути много не поговоришь — себе дороже. Больше слушай, чаще по сторонам смотри, ну а рот открывай только для того, чтобы сообщить что-нибудь существенное. Причем постарайся обойтись всего-то парой фраз. Вечерами? За день так умотаешься, что не до разговоров, лишь бы поспать. Кроме вчерашнего застолья. Но и там не засиделись — сказался тяжелый день.

— Злато-серебро в этом мире никому не интересно. А то, что здесь действительно ценится, как правило, мы получаем извне. Ну как получаем… Нередки случаи, когда в любом месте может появиться все что угодно. Земного происхождения. Ты, наверное, уже слышал об этом.

— Слышал, — вспомнив Элеонору и ее рассказ о тягаче, полном новеньких автомобилей, кивнул я.

Так вот откуда в этом мире столько земных вещей! От всякого хлама до паровоза, из которого в Фартовом соорудили тепловую электростанцию.

— И все-таки что это — жадр? Чем он так ценен? Что в нем такого, если ради него люди рискуют жизнью?

— Что такое жадр и почему он так ценен? Да хотя бы вот этим. — Слава высоко подкинул блеснувший на солнце пиксель, после чего ловко его поймал.

— Получается, пиксели выплавляют из жадра? Или чеканят?

— Не совсем так. Пиксели продукт побочный. Они — своего рода кристаллы, образующиеся при плавлении породы, которую добывают здесь, в Фартовом и еще в паре мест. Только кристаллы плоские.

— Такие вот все одинаковые в размерах? — покрутил я в пальцах парочку. — Похожие друг на друга настолько, как будто их чеканили на одном и том же станке?

— Именно. Но если к ним присмотреться внимательней, можно увидеть узоры, и вот они-то не повторяются никогда.

— Хорошо, пиксели — продукт побочный. А что же тогда основной?

— Сам жадр и есть.

— А он-то что собой представляет?

— Такая, знаешь, янтарная капля с большой палец величиной. Изначально прозрачная, пока ее не заполнишь. Вот, посмотри.

И Слава продемонстрировал на ладони нечто, действительно напоминающее каплю из янтаря. Но когда я потянулся, чтобы взять и рассмотреть получше, он руку отвел.

— Извини, в нем на донышке, — непонятно объяснил он.

Ладно, нельзя так нельзя. Попробуем выяснить иначе.

— И чем такую каплю заполняют?

— Эмоциями, Игорь, эмоциями.

— Чего?!

Я посмотрел на Славу с подозрением: когда это он выпить успел, если начал нести такую чушь?

— То, что слышал. Жадр заполняют эмоциями. Только далеко не все могут это сделать, единицы. Вот к одному такому мы и идем. С грузом, который и представляет собой именно такие капли. Надеюсь, я не выдал секрет, — внезапно обеспокоился он.

Вообще-то выдал, поскольку цели нашего путешествия я до сих пор не знал. Никто не удосужился мне ее объяснить. Или не сделал это намеренно, из опасения, что кому-нибудь проболтаюсь. Или что-то еще.

— К Отшельнику Федору?

— Так ты все-таки знаешь? — обрадовался Слава. — А я уже себя за длинный язык начал ругать!

Получается, знаю. Но не от вас — от Элеоноры. Которая в разговоре со мной о нем упоминала. Ну а связать ее слова с твоими было легко.

— Как жадр наполняется эмоциями? И почему? — продолжал допытываться я.

— Увы, почему ими наполняется, объяснить не смогу. Потому что не знаю. Что же до того, как его заполняют… Подержит его в руке подобный Федору человек, вот и все. Проблема только в том, насколько качественно жадр будет заполнен. Федор Отшельник славится тем, что может вложить в него много. Такие большая редкость даже среди тех, кто вообще умеет их заполнять. Именно потому мы к нему и топаем.

— А какими именно эмоциями?

— Да любыми! Когда чувствуешь себя так, что горы способен свернуть. Эйфорией, восторгом, гордостью, вдохновением. Отвагой, воодушевлением, драйвом, наконец. Ты сам можешь список продолжить и внести в него любые другие эмоции, какие только существуют. Но ценятся только положительные. Иначе какой в них был бы смысл? В той же тоске, зависти, унынии, чувстве бессилия и так далее? Жаль, что со временем эмоции в жадре расходуются. И тогда ему одна дорога — на помойку. Подобно элементам питания, которые невозможно зарядить снова. Федор славится еще и тем, что заряженных им жадров хватает надолго.

Слава выглядел предельно серьезным, и у меня не было причин думать, что он меня разыгрывает.

— И что нужно для того, чтобы эти самые эмоции почувствовать?

— Да ничего. Зажал жадр в руке, положил подушечку большого пальца на острый конец и, собственно, все. Теперь про их ценность ничего добавлять не надо?

— Не надо.

Все понятно. Бывает такое настроение, когда хоть в петлю лезь. А тут взял эту штуку в руки, и у тебя все в жизни прекрасно. Чтобы достичь такого состояния, люди пьют алкоголь, а у иных дело даже до наркотиков доходит. Кстати, насчет наркотиков.

— А привыкания нет?

— В том понимании, каким оно бывает у наркоманов или алкоголиков, нет. Как нет и абстиненции. Есть нечто другое. Не знаю даже, как правильно выразиться. Автомобиль у тебя есть? Вернее, был?

— Был.

— Хороший?

— Бывают и куда лучше.

— Это совершенно не важно. Главное, что он был. Вот смотри. У тебя прекраснейший автомобиль. Мощный, комфортабельный, надежный. С отличной акустикой. Разгоняется до сотни за три-четыре секунды. К тому же проходимый, как гусеничный трактор, а подвеска такая, что все неровности дороги, какими бы они там ни были ухабами, в салоне даже не чувствуются. И в обслуживании копейки стоит.

Сказка, а не машина! Только таких нет.

— И вдруг у тебя его не стало, и ездишь ты теперь на старом рыдване, где все скрежещет, скрипит, колонки хрипят, а со светофора тронуться целая проблема. Казалось бы, ничего трагичного: денег у тебя по-прежнему куры не клюют, карьера строится блестяще, со здоровьем все в полном порядке, а красивые девушки сами вешаются на шею. Только и всего, что автомобиль у тебя поменялся. И ты мечтаешь о том, чтобы вернуть себе прежний. Но не можешь. Или можешь, если у тебя есть вот такая капля, — снова продемонстрировал он жадр. — Которая и физическую боль притупит, и душевную, а то и вовсе от них избавит. Как излечит от страха, сомнений, нерешительности и многого другого, когда это совершенно ни к месту.

— Рыдван — это жизнь без жадров?

— Именно. Все очень приблизительно, но лучшее объяснение мне в голову не приходит, ты уж извини.

— А как жадр работает?

— Я не знаю, Игорь. И все мои знания об устройстве нашего мозга помочь мне в этом не в состоянии. Но наверняка все связано с нейромедиаторами, иначе объяснить нельзя. А уж как именно жадр воздействует — излучением, через контакт с кожей, как-то еще — вопрос остается открытым. Теперь имеешь хоть какое-то представление?

— В общих чертах.

Да это и не столь важно. Люди веками или даже тысячелетиями пользовались тем или иным, абсолютно не представляя процессов, которые происходят у них внутри. Или давали самые нелепые объяснения в соответствии со знаниями той эпохи. Но от всего этого то или иное средство не становилось менее эффективным.

— Скажи еще, Слава, а как стимулятор жадр может работать?

— Какой именно стимулятор?

— Ну, например, как энергетик. Тот же кофеин. Взял в руку жадр и почувствовал себя так, как будто и не было целого дня перехода, а только что с постели встал.

— Нет, на такое он не способен. К тому же ты полностью не прав. Ни кофеин, ни любое другое вещество энергетиками не являются. На самом деле принцип их действия совершенно иной. Все они всего лишь обманывают наш мозг, заставляя его расходовать тот запас энергии, который содержится в клетках как неприкосновенный. Эволюционно — на случай, когда ты крайне устал, но вдруг возникла смертельная опасность. Жадр на это не способен. Что, впрочем, даже хорошо. С такими вещами, как говорится, вход рубль — выход два. Смотри, Игорь, — отвлекся он от объяснений, — по-моему, вон та девица поглядывает на тебя весьма заинтересованно. Может, подойдешь познакомишься? Глядишь, и тогда при следующем нашем посещении Шахт не только Янису на шею бросятся. — Слава рассмеялся. — Давай, не робей!

Да не робею я. Если действительно девушке интересен, никуда она от меня не денется. Или денется, что тоже невелика беда.

— Кстати, с местной валютой — пикселями тоже не все так просто. — От почти накрытого стола доносились вкусные запахи, и мы со Славой с нетерпением ждали, когда нас за него позовут. — Их ведь не зря так называют. Хотя, возможно, и зря.

— А с ними-то что?

— Всерьез утверждают, что, если пикселей будет достаточно, получится сложить из них картинку. Как из пазлов. Сам же видишь, что на каждом из них узор.

— Вижу. И что это даст?

— То, что портал на Землю откроется, вот что! — И спросил у ошарашенного меня: — Скажи, только честно: хочешь назад?

Хочу ли я назад? Не то слово! Как выясняется, не такой уж я и первопроходчик, как считал не так давно.

Не нужен мне новый мир, пусть даже до краев наполненный чудесными открытиями. Домой хочу! В мир старый, добрый и такой уютный. Где цену многим вещам прочувствовал только сейчас. Тот же душ, который можно принять в любую минуту. И для этого стоит лишь открыть смеситель. А перед этим сорвать с себя пропотевшую одежду и небрежно, одним комком закинуть в стиральную машину.

Да, баню нам уже топят, и вскоре можно будет смыть с себя пот и в ней. Походить какое-то время во влажных после стирки трусах, чувствуя, как ласкает кожу легкий ветерок, наполненный ароматами неведомых трав, а затем надеть все чистое и уже высохшее. Все это так, но завтра опять придется целый день брести по душным джунглям, вскидывая оружие на каждый шорох и настороженно кося взглядом по сторонам. Вот только вечером никакой бани уже не будет. И послезавтра тоже. И так до следующего поселения. А о глотке холодного пива в конце рабочего дня приходится только мечтать.

— Ну так что молчишь, Игорь?

— А что тут говорить? Готов хоть в следующее мгновение.

— Вот и я готов.

— А как же наука?

— Что — наука?

— Как она относится к тому, что, если сложить рисунок из каких-то там пикселей, образуется портал?

— Да никак она не относится! Она вообще не подозревает о существовании жадров и пикселей. Признаюсь тебе: даже если все это выдумки, я очень хочу верить в то, что портал можно открыть! Очень! Потому что страстно желаю домой. И когда-нибудь обязательно соберу достаточное количество пикселей, чтобы попытаться.

— На мой взгляд, их не так уж много и надо, — пожал плечами я.

И действительно, что за проблема? Не может же быть портал площадью в квадратный километр?

— Много, Игорь, много! Линии на них должны сойтись.

На той паре пикселей, которые были у меня в руках, как я их ни крутил, линии действительно не сходились. Тогда я добавил еще три — такая же история.

— А люди что говорят? Кому-нибудь уже удавалось открыть портал?

— А что они могут говорить? Люди здесь зачастую исчезают бесследно. Кто знает, возможно, кому-нибудь и удалось. Только как он об этом скажет? Эсэмэску пришлет? Или позвонит?

— А если объединиться? Чтобы собрать достаточное количество пикселей?

— Игорь, это будет твой личный портал, которым сможешь воспользоваться только ты. По крайней мере, так говорят.

Где-то в глубине кармана у меня лежало еще с пяток пикселей. Чрезвычайно мало, чтобы открыть портал. Разве что малюсенький, для указательного пальца. Нет, возвращаться частями я не хочу, только целиком.

— И не надо смеяться, Игорь. На что нам тут еще надеться?

Я и не думал смеяться. Лишь улыбнулся собственным мыслям.

У меня оставалось еще множество вопросов, когда нас пригласили к столу.

— Мальчики! — позвала та самая девушка, которая все время поглядывала в нашу сторону. — Идите есть.

«И голосок-то у нее такой приятный!» — вскакивая на ноги, подумал я.

За столом меня ждало разочарование. Во главе его сидел широкоплечий осанистый мужчина лет под пятьдесят, до самых глаз заросший бородой.

— Ну, за все хорошее! — провозгласил он, после чего одним махом вылил в рот содержимое стакана, который в его ручище казался игрушечным.

Я только сделал вид, что присоединился к остальным, поднеся кружку ко рту. Заодно убедился, что в нем не что иное, как опять самогон. Девушка, имени которой я все еще не знал, как показалось, посмотрела на меня с одобрением. Она сидела напротив, что тоже показалось мне добрым знаком.

Все дружно застучали ложками, отправляя в рот мясную похлебку с чем-то похожим на рис, но имевшим тыквенный привкус.

— Вас ведь Игорь зовут? — спустя какое-то время поинтересовалась девушка.

Даже имя успела узнать!

— Игорь. А вас?

— Лена. — Вот тут-то меня разочарование и постигло. Правда, не сразу, через полминуты. — Игорь, а вы откуда сюда попали?

Шутить о том, что все мы угодили из одного места — с Земли, я не стал.

— Из Владивостока.

— Ясно. — Лена явно была разочарована моим ответом. — Мне ваше лицо показалось знакомым. Подумала, может, земляк. Хотела спросить, вдруг у нас общие знакомые есть. — И потеряла ко мне всяческий интерес.

Полностью потеряла, абсолютно. Мы еще долго пили и ели. В конце подали десерт — нечто вроде желе или киселя, до приторности сладкий. Но Лена на меня ни разу так больше и не взглянула.

Глава девятая

Собираясь немного вздремнуть после обеда, в итоге я проспал до самого вечера. Проснулся оттого, что лучи заходящего солнца начали бить в лицо через окно. Полежал некоторое время, наслаждаясь покоем и радуясь тому, что нет необходимости беспокоиться ни о чем. Послушал шумы снаружи, пытаясь определить источник каждого из них. Протяжно зевнул, совсем уж непонятно для чего прикрыв ладонью рот, — все равно никто не увидит. И наконец встал с постели.

Лежанка была застелена шкурой какого-то зверя. Шкуры хватило на то, чтобы покрыть ее полностью, а часть даже свисала. Но что удивительно, мех был таким нежным, что, казалось, гладишь котенка. Так не бывает: чем крупнее животное, тем жестче у него шерсть. И цвет необычный, с фиолетовым оттенком.

«Надо будет обязательно поинтересоваться, кому шкура принадлежит. Вернее, какому зверю принадлежала раньше. У Грека спрошу, — решил я. — Он либо знает, либо заинтересуется тем, что такого животного в его альбоме нет. Хотя вроде у него там одни хищники собраны. Которые представляют опасность для человека».

Зевнув еще раз, я вышел на улицу.

— Вам помочь?

Симпатичная черноволосая девушка крутила ворот, поднимая из колодца ведро. Получалось у нее с трудом, и вопрос слетел с языка сам собой.

— Если вам несложно, — улыбнулась она.

— Совсем несложно! — заверил ее я.

Заверил несколько опрометчиво, поскольку ворот действительно крутился из рук вон плохо.

— Вот, — наконец поставил я ведро у самых ее ног. А заодно представился: — Игорь.

— Я знаю, — улыбнулась девушка. — Лена так за обедом вас называла, когда спрашивала, не земляк ли вы, — пояснила она. — А меня Юля зовут.

— Очень приятно, Юля. Может, еще ведро набрать? — Я огляделся в надежде увидеть порожнюю посудину.

— Нет, спасибо. — Она, гибко изогнувшись, подхватила ведро, чтобы через несколько шагов исчезнуть за углом дома.

— Зовите, если еще помощь понадобится, — сказал я ей вслед, но вряд ли она услышала.

Вздохнув про себя — девушка была весьма симпатичной, я отправился разыскивать Славу. Возможно, у него окажется немного свободного времени, а заодно и желания рассказать об этом мире что-нибудь еще.

«А фигурка-то у Юли какая! Лена по сравнению с ней — угловатый подросток, — сокрушался я, что знакомство не удалось продолжить. — Жаль, что все так быстро закончилось».

Перед ужином всех нас ждала баня. В ней хватало всего: и пара, и горячей воды, и ярко-оранжевых корешков, которые с успехом заменили мыло. А может, были лучше его. По крайней мере, со своей задачей они справились блестяще.

Ужин полностью походил на обед — составом участников, количеством блюд, и даже на десерт подали тот же самый желейный кисель.

После того как все поели, никто расходиться и не подумал. Грек о чем-то вполголоса беседовал с парочкой мужиков далеко за сорок. И не просто беседовал, а время от времени что-то черкал в своем альбоме. Вполне возможно, зарисовывал того самого зверя, шкуру которого я обнаружил на своей лежанке и о существовании которого, как выяснилось, он даже не слышал.

Местная молодежь сидела отдельной группой, в их компанию затесались и Слава с Гудроном. Хотя последнего к молодежи можно было отнести лишь с большой натяжкой. Там же была и Юля. Она о чем-то оживленно разговаривала со Славой и удостоила меня лишь парой взглядов и одной улыбкой. В который раз за этот день огорченно вздохнув, я стал подумывать, уж не пойти ли мне выспаться впрок, когда в руках Гудрона появилась гитара. Он довольно бесцеремонно забрал ее из рук какого-то худого длинноволосого парня в кожаной шляпе, похожей на тирольскую. На мой взгляд, совершенно безголосого и со скверной манерой игры.

За ужином в горячительных напитках Борис себе не отказывал, и потому немудрено было предположить, что сейчас в его исполнении мы услышим «Владимирский централ», «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла» или «Мурку». К моему удивлению, его репертуар оказался иным. Но больше всего поразил его голос.

Сам я петь не умею. От слова «совсем». Но ведь это же совсем не значит, что не смогу услышать фальшивые ноты? И потому мне всегда так трудно слушать чье-то пение на уровне самодеятельности, когда фальшь режет уши настолько, что хочется прикрыть их ладонями и бежать куда подальше.

Гудрон пел так, что мы, все его слушатели, затаили дыхание. Пел, ничуть не подстраиваясь под манеру оригинального исполнителя, но беря ноты так же высоко.

«Птицы — не люди, и не понять им, что нас вдаль влечет»[1], — пел он. А еще в этой песне говорилось о том, что в погоне за желтым дьяволом люди перестают быть людьми, предавая при этом ближайших друзей. «Наверное, это чрезвычайно трудно, в любой ситуации оставаться человеком. Да что там „наверное“, когда все так и есть, — размышлял я, слушая песню. — И тут даже никакой жадр не помощник».

После того как он закончил и сунул гитару обратно в руки ее хозяину, некоторое время стояла тишина. Затем все начали рукоплескать, даже устроили настоящую овацию, заслуженную им в полной мере.

Сидя далеко в стороне на лавке, я тоже хлопал в ладоши и размышлял о том, что теперь мне будет куда проще переносить все его подначки и насмешки, за которые иногда так и хочется дать в морду.

— Привет. Не помешаю?

— Конечно нет! Присаживайся, Юля. — Я вскочил на ноги, как будто на этой длиннющей лавке место было только для одного.

— Что не со всеми?

Сложный вопрос, на него так сразу и не ответить. Правда, ответа от меня и не потребовалось.

— Один, да еще и с оружием. В караул поставили? — Непонятно было, шутит она или говорит всерьез. Юля — девушка улыбчивая, и как тут определишь?

— Нет, не в караул. Привык уже к тому, что он всегда под рукой, — положил я ладонь на приклад ФН ФАЛа. — Кстати, а ты почему без оружия? Насколько успел понять, тут все без исключения с ним ходят. И вообще, разве что не спят в обнимку. Что-то мне ваш забор особого доверия не внушает. Тот же гвайзел перемахнет его без всякого труда.

— А здесь высокого забора и не надо — оазис. Такой же, какой когда-то и в Фартовом был. Вы же оттуда пришли?

— Да.

Все верно, рассказывали мне, что существуют места, где звери друг друга не трогают. А заодно и людей. И называются они именно оазисами.

— К тому же и гвайзелов здесь нет. Они где-то далеко на юге обитают.

Не было раньше. Но мне и в голову не пришло пугать Юлю нашей недавней встречей с этим хищником. К чему? Не стал еще и потому, что Грек категорически запретил рассказывать о недавних событиях кому-либо.

— Ладно, пошла я.

— Может, посидишь еще? — предложил я без всякой надежды.

— Может, и посижу. Если ты меня угостишь: настроение какое-то тоскливое.

— Чем именно? — Угостил бы чем угодно. Последнее бы отдал, лишь бы не уходила, но нет у меня ничего.

— Ну как это чем? Жадром, чем же еще?

— Увы, чего нет, того нет. Знаешь, мне и пробовать-то его ни разу не приходилось.

— Ты серьезно?! — Судя по выражению ее лица, Юля удивилась не на шутку.

— Вполне, — кивнул я, безуспешно пытаясь не коситься на ее колени и выше: короткий подол платья открывал Юлины ноги до середины бедер. Красивые такие коленки. Хотя к ее ножкам другие бы и не подошли. Так и хотелось их не то что погладить, а даже потискать. Чтобы оправдаться непонятно в чем, добавил: — Я тут меньше недели.

— Тогда понятно: не успел еще. Я-то на второй день его уже попробовала. Придется мне тебя угостить. Только ты долго не держи, ладно? Там совсем немного осталось, а других у меня нет.

— Не буду, — твердо пообещал я, беря жадр с некоторой опаской, несмотря на все уверения Славы, что к наркотикам этот предмет не имеет никакого отношения. — И что теперь с ним делать?

— Просто зажми в руке, положи подушечку большого пальца на острый конец, закрой глаза и подожди немного: все само собой случится. Хотя глаза можешь и не закрывать.

Так я и сделал. Некоторое время не чувствовал абсолютно ничего и даже успел проникнуться мыслью, что жадры на меня не действуют. Затем меня как будто накрыло теплой волной. Не сразу, волне понадобилось несколько мгновений, чтобы поглотить меня полностью. И мир вокруг изменился. Исчезли проблемы, страхи, сомнения. Перестали болеть натертые ноги. А еще появилась уверенность, что в будущем все будет хорошо. Нет, это была не беспечность — именно уверенность в своих силах. Хотелось смеяться и радоваться тому, что мир вокруг полон совсем не опасностей, каждая из которых может стать причиной смерти. Нет, он нов и интересен, и столько в нем еще не познанного никем! А рядом сидит красивая девушка, и я точно знал, что, если сейчас ее поцелую, она не станет противиться, а потянется мне навстречу.

— Ну и как? — поинтересовалась Юля, когда я вернул ей жадр. — Что-нибудь почувствовал?

— Почувствовал. Надеюсь, не слишком много израсходовал?

— Нет. Ты и держал-то его всего ничего.

— А как понять, что заряд скоро закончится? Или это всегда происходит внезапно? — Нет, какие же славные у нее коленки! Впрочем, как и вся она.

— Не внезапно. Он начинает холодеть. Как будто остывает, несмотря на тепло руки. И этот момент всегда ждешь с таким страхом! Ведь это означает: все, теперь его можно выбросить.

— Понятно, — сказал я, привлекая девушку к себе.

На какой-то миг она напряглась, а затем ответила на мой поцелуй.

— Игорь, а ты бывал на море?

— Конечно. Я, можно сказать, на берегу моря вырос. Его даже из моего окна было видно. Бухта Золотой Рог, слышала про такую? Это во Владивостоке.

— Наверное, слышала.

— А почему спрашиваешь?

— А я вот не успела побывать. Мы как раз взяли билеты, утром должны были лететь всей семьей, а ночью все и случилось. Так мне и не удалось, а сколько я мечтала! В нашем городишке даже речки толковой нет, так, одно название, а тут целое море!

— А что, разве в этом мире морей не существует?

— Существуют. Где-то там. — Юля неопределенно махнула рукой. — Но они здесь другие.

— Другие — это какие? Не соленые, что ли?

Наверное, жадр все еще продолжал на меня действовать. Хотя, возможно, дело было совсем в другом. Тесно прижимаясь ко мне гибким горячим телом, рядом лежала красивая девушка. Страстная, легко понимающая мои желания и так же легко идущая им навстречу. И потому я чувствовал себя так, будто жадр по-прежнему оставался в моей руке.

— Дело не в соли, Игорь.

— А в чем же тогда?

— К здешним морям даже приближаться опасно, настолько они кишат опасными тварями.

— Акулами?

— Наверное, акул в них тоже хватает, но я не о них. Там на побережье полно таких тварей, которые одинаково хорошо себя чувствуют что в воде, что на берегу. По крайней мере, мне так рассказывали. В местном море не искупаешься. И на пляже не позагораешь.

— Амфибии?

— Амфибии, — кивнула она. — Только не всякие лягушки с тритонами, а огромные. И хищные.

— И далеко отсюда до ближайшего моря?

— По-разному говорят. Кто-то — что за неделю можно дойти, а другие — что и месяца не хватит. — Юля печально вздохнула.

— Что, так на море хочется побывать?

— Нет, я по другому поводу. Жаль, что не умею заполнять жадры. Мне хорошо с тобой, и умела бы — этим бы и заполнила. Чтобы потом, когда станет совсем невмоготу, взять его в руки и почувствовать то, что чувствую сейчас.

И я с удовольствием бы заполнил тем, что сейчас чувствую. Если разобраться, мы и живем-то эмоциями. Только далеко не все из них приносят нам удовольствие. Страх, сожаление о чем-то упущенном, раскаяние за содеянное, скука, досада, злость, наконец — что в них хорошего? Другое дело то, что испытываем после просмотра хорошего фильма, прочитанной книги, встречи с друзьями. Или даже предвкушение чего-то радостного. Зачастую оно лучше самого события. Или то, что я чувствую сейчас, когда переполнен нежностью к этой, по сути, незнакомой девушке. Когда чувствую жар ее тела, когда вдыхаю аромат ее волос и когда знаю, что у нас случится через несколько минут. Нет, определенно тоже заполнил бы, будь он у меня даже единственным. Чтобы когда-нибудь потом, когда станет совсем тяжело на душе, взять жадр и немного подержать в руке.

— А ты пробовала его заполнить?

— Пробовала. И не раз. Все-таки не где-нибудь живем, в Шахтах.

— И что?

— А ничего, только испортила.

— Я принесу тебе заполненный до краев, — твердо пообещал я. — Заполненный самым лучшим из всего того, чем его только можно заполнить.

«Мы идем к Отшельнику Федору. И несем ему жадры. Он славится тем, что умеет их заполнять как никто другой. И я все сделаю для того, чтобы один из них стал твоим».

— И где этот герой-любовник?! — Обычно невозмутимый Грек выглядел разъяренным. — Давно уже пора выступать, а его черти где-то носят!

Мы, полностью готовые к выходу, сидели и ждали Яниса, который пропадал неизвестно где. Гудрон покосился на меня раз, другой…

— Теоретик, — наконец сказал он, — ты что, так и будешь?

— Что именно?

— В каждом попавшемся нам селении по бабе себе заводить.

— Баб не буду, а с девушками как получится, — пожал плечами я.

В отличие от остальных я был весьма доволен тем, что Янис задерживается. За те полчаса, которые мы его ждали, мне удалось немного вздремнуть: ночью глаз не сомкнул. Нам предстоял очередной день ходьбы, когда к вечеру чувствуешь, как гудят и наливаются свинцом ноги. И самым мудрым решением было бы хорошенько отдохнуть. Но, если вернуть вчерашний вечер, ничего бы менять не стал. В старости высплюсь. Если до нее доживу. А коли нет — в могиле.

— Юля — хорошая девушка, — вмешался в наш разговор Гриша Сноуден. — Теоретик, ты ее не обижай. Муж у нее где-то там остался. — Он указал глазами на землю.

Я и не думал ее обижать. Даже не обещал ничего. Кроме жадра. Который подарю непременно, чего бы мне это ни стоило. И о Юлином муже знаю: его завалило в шахте. Мы ведь не только любовью занимались, но и разговаривали о многих вещах. А еще знаю о том, что каждый раз она провожала его под землю так, как будто никогда уже не увидит. Однажды так и случилось. И еще как они мечтали найти богатую жилу. Не ради жадра — ради пикселей, чтобы сложить из них портал и вернуться в прежний мир. Вернуться вдвоем, ведь именно здесь они и нашли друг друга.

— Так, вон он идет! — Слава первым из нас увидел Яниса. — С каким-то мешком.

И действительно, Янис нес чем-то наполовину заполненный мешок.

— Вероятно, Настя ему в дорогу харчишек собрала, чтобы не оголодал бедный! — тут же принялся зубоскалить Гудрон. — Грек, ты не ругай его слишком: любовь у него. Как у Теоретика, — не смог не ущипнуть он меня. — Но у Теоретика очередная, а у Артемона на всю жизнь. Наверное. — И заржал. После чего сказал подошедшему Янису: — Только не говори, что остаешься здесь навсегда. А это, — указал Гудрон на мешок, — твои откупные.

— Нет, — помотал головой улыбающийся Янис. — Не остаюсь. Заберу Настю отсюда на обратном пути. Да, вот еще что… В общем, женюсь я на ней! Она уже и согласие дала.

— Вот и славненько, на свадьбе погуляем! Только помни: если возьмешь себе другого дружку, отправлять супружеские обязанности будет нечем.

— Это почему еще?

— Ну как это почему? Оторву с корнем все, что для этого требуется! — Гудрон всегда шутит с самым серьезным видом.

— Ну раз такое дело — слово! — Янис не очень-то и испугался, но Гудрона поддержал. — Только с тебя концерт. Кстати, по моим заявкам.

— Это же мне всякую хрень петь придется! Про сердце из чистого золота и тому подобную шнягу.

— Именно! Насте очень такое нравится.

— Ладно, Ромео, сделаем. И смени свой блаженный вид на сосредоточенный. Сделай его таким, как будто ты полностью готов к новым тяготам пути. Иначе Грек вперед меня тебе все оторвет: вон он как зло на тебя косится!

Грек отвлекся на разговор с одним из вчерашних своих собеседников. А когда попрощался с ним за руку и подошел к нам, объявил:

— Идем к Даниловой переправе. Переберемся через Муть, тем самым снова сокращая дорогу. Да, вот еще что: в окрестностях как будто бы перквизиторов видели. Так что бдительность не теряем ни на мгновение!

Судя по лицам, сразу же ставшими серьезными, те являлись проблемой нешуточной.

— Значит, так, Теоретик, — принялся наставлять меня Гудрон. — Если увидишь человека в коричневом, чем-то похожем на рясу или сутану балахоне, и лицо у него будет размалевано белыми полосами — стреляй, даже не раздумывая! Если жизнь тебе хоть сколько-нибудь дорога.

— И бей точно в голову, — добавил от себя Янис. — У них, у всех без исключения, под сутанами бронежилеты из чешуи гвайзела. Примерно вот такие же.

И Янис извлек из мешка, с которым пришел, нечто вроде средневекового пластинчатого доспеха с наплечниками и длиной примерно до середины бедер. С той лишь разницей, что сверху он был покрыт тканью цвета хаки.

— Боря, помоги облачиться, — то ли в шутку, то ли всерьез попросил он Гудрона, который стоял с открытым от удивления ртом.

— Откуда он у тебя?! — только и смог сказать тот.

— Настенька подарила! — счастливо заулыбался Янис.

Глава десятая

Глядя на реку, по берегу которой мы шли, я думал: правильно ее так назвали. Не Мутной или Грязной, а именно Муть. Даже удивительно, как она вообще может течь, настолько грязной выглядит вода. И не просто грязной — настоящей жижей. Причем такого цвета, что посмотришь на нее и поневоле почувствуешь на душе то, что и называют в обиходе мутью.

Река выглядела абсолютно безжизненной, и только на редких островках копошились какие-то существа. Мелкие, чем-то похожие на крыс цвета вареного рака. Берега реки тоже не изобиловали растительностью: лишь изредка попадались чахлые кустики да клочки травы.

— Теоретик, ты слишком близко к воде не подходи. — Вероятно, Гудрон в очередной раз вспомнил о своих обязанностях наставника.

— Это почему еще? Там кто-то водится? — поинтересовался я, проведя взглядом по водной поверхности и заодно отметив, что направлять ствол оружия туда, куда направлен взгляд, стало входить у меня в привычку.

Или, как утверждает Слава Проф, записываться на кору головного мозга. Именно на ней, по его словам, и находятся все наши навыки. Такие, например, как вождение автомобиля, езда на велосипеде, катание на коньках и прочее, прочее, прочее.

— Никто в ней не водится, дело не в этом.

— А в чем тогда?

— Берег скользкий. Поскользнешься и сам не поймешь, как в этой грязи окажешься. А она настолько жирная, что замучаешься потом свое барахлишко отстирывать. Не говоря уже об оружии. Эта жижа намертво к металлу прилипает.

Идущий позади него Гриша фыркнул.

— Ты чего? — обратился к нему Гудрон.

— Да так, своим мыслям, — туманно ответил тот. Но все же пояснил: — Теоретик тебя на голову выше и куда крупнее, а ты с ним: смотри, в грязь не упади! Прямо мамаша над дитятком. — Гриша снова фыркнул.

— У нынешней молодежи ветер в голове и мозгов как у курицы. — Гудрон брюзжал так, как будто был шестидесятилетним стариком.

— Насчет мозгов — это тебе к Профу. Он своими ганглиями и аксонами все уши успел прожужжать. Я скоро не хуже его в мозгах разбираться буду. Серотониновая кислота, во!

Слава, чья спина маячила передо мной и который не мог не слышать их разговор, фыркнул в свою очередь.

— Ты бы еще помнил, что это и в чем ее задача заключается, — через плечо бросил он.

— Нейромедиатор, что же еще? — небрежно ответил Гриша. — Когда этой хрени в мозгах не хватает, человек мало того что заболевает, так еще и идиотом может стать.

— Ну действительно что-то вроде того. — Чувствовалось, что Слава улыбается. — Так, вот уже и Данилов скит виден. Значит, за поворотом русла и паром должен быть.

Скит неизвестного мне Данилы выглядел обычной бревенчатой избой. Ничего в нем не выдавало того, что это действительно скит. И забор вокруг него был — так, одно название. Невысокий, с частыми щелями и хлипкий даже на вид.

«Очередной оазис», — разглядывая его, размышлял я.

Паром представлял собой перекинутый с берега на берег канат и обычную лодку достаточной вместимости, чтобы взять на борт с десяток пассажиров. На противоположном берегу в нее грузились шесть человек, снаряженные по-походному и при оружии. Хотя где тут других встретишь? Янис, едва только взглянув на них через оптику СВД, на невысказанный вопрос Грека ответил:

— Кеша Каин со своими.

Почему-то все сразу же начали улыбаться. Поддаваясь общему настроению, улыбнулся и я. Это не ускользнуло от внимания Гудрона.

— Теоретик, а ты-то чего лыбишься? Тоже эту историю слышал? И когда успел?

— Какую еще историю?

— Как Каин и его люди на пыжму ходили.

— Нет, слышал.

— Если не слышал, чего тогда зубы скалишь?

— Да так, мысли всякие в голову лезут. Глупые, оттого и смешно.

Мысли действительно были самыми что ни на есть глупыми. Глядя на этих людей в лодке, мне почему-то вспомнилось школьное увлечение онлайн-шутерами. Вот бежим мы всем кланом на захват чужой базы, и попадается нам еще один. Взглянул Янис на их клан-теги и успокоил: расслабьтесь, мол, вара с ними нет. Пусть они и не союзники, но клан нейтральный, так что стрельбы не будет.

Только сейчас настоящим будет все. Боль от ран, которые не отхиллишь аптечкой в меню быстрого доступа. И смерть, когда не окажешься на ближайшем респе и не бросишься догонять своих.

Здесь даже на Гаагскую конвенцию всем плевать, и потому патроны с экспансивными пулями, после попадания которых придет такая боль, что ты искренне пожалеешь о том, что тебя не убило сразу, и примешься умолять своих товарищей, чтобы добили, потому что терпеть эту адскую боль невозможно. Да они, вероятно, и сами тебя пристрелят. Не потому, что ты вдруг стал обузой. Из милосердия.

Нет, лучше обо всем этом не думать. И, чтобы отвлечься, я поинтересовался:

— А пыжма — это вообще что?

Гудрон ответил словоохотливо: предстоит скорый привал и дыхание можно не беречь.

— Не что, а кто. Существо такое. Далеко не гвайзел, конечно, но тоже зверюга серьезная. Выглядит она как то ли бегемот-недомерок, то ли свинья-переросток. По большей части травоядная, хотя при случае и мясцом не против перекусить. Из ее шкуры, кстати, неплохие бронежилеты получаются, но тяжеленные. В отличие от того, что из гвайзела: Артемон его веса даже не чувствует.

«Надо будет еще раз альбом Грека посмотреть, — решил для себя я. — Вряд ли он откажет — в его интересах. Наверняка ведь эта самая пыжма в нем есть, но что-то совсем ее не помню. Иначе встретишься с чем-то незнакомым, и непонятно будет: то ли сразу стрелять, то ли пусть пасется дальше».

— И что там с этой пыжмой произошло?

— Да там такая история, что, как вспомнишь ее, смех сразу разбирает! — Гудрон хохотнул. — К северу от Фартового хуторок есть. Как и полагается, расположен в оазисе. Все в нем как и обычно: никто никого не трогает. Правда, растительности это не касается. Ну и повадилась одна пыжма посевы травить. Теперь к сути.

Перед тем как к ней перейти, Гудрон хохотнул еще раз. И шедший позади него Гриша. И Слава спереди. Возможно, и Грек с Янисом, но они находились от меня далековато. Грек шел впереди нашей цепочки, Янис ее замыкал.

— Местные фермеры наняли Каина, чтобы эту самую пыжму извести, — продолжил рассказ Гудрон. — Но так, чтобы за пределами оазиса. Вот тут-то все и случилось.

— Что именно?

— Выследили они ее на утренней зорьке, еще на подходе к оазису. Ну а дальше все пошло не по плану. На свою беду, этот дурень Каин решил мастер-класс показать. Смотрите, мол, как я ее с одного выстрела! Выцелил он, значит, ей под лопатку, и бац! Но экспансивкой. А у нее пробивная способность сам знаешь какая. Только разъярил пыжму. Но это еще полбеды. Как выяснилось, на сей раз она не одна приперлась, а привела с собой пару подружек. И закончилось дело тем, что все эти горе-охотнички на деревьях оказались. Деревья там так себе, поросль молодая. А у пыжм туша — о-го-го! Как даст по стволу рылом — попробуй-ка удержись! Благо что деревьев много, а эти твари неповоротливые. Неизвестно, сколько бы времени Каин и остальные обезьян изображали, но, на их счастье, мимо Фил со своей братвой проходил. Он-то их от этой напасти и избавил. Каин ему гору пикселей предлагал, чтобы тот язык за зубами держал. Но как тут удержишься?! Весь Фартовый неделю вповалку лежал, когда Фил рассказывал про то, как он их спасал.

Смешно, наверное. Пока сам в такой ситуации не окажешься.

— А за что его Каином прозвали?

— Он через слово «каюсь» вставляет при разговоре, вероятно, за это.

Когда мы добрались до места переправы, лодка находилась уже на середине реки.

— Так, — сказал Грек. — Когда они пойдут мимо нас, а этого не избежать, чтобы никто даже не думал улыбнуться, а тем более засмеяться. Держим каменные лица, приветствуем, и все. Пожалейте их самолюбие! Земля-то, она ведь и здесь круглая, и, возможно, когда-нибудь нам понадобится их помощь. Иначе они только позлорадствуют, наблюдая со стороны, как нам приходит каюк.

И, не выдержав, улыбнулся сам. Предусмотрительно повернувшись спиной к Мути.

От воды пахло тиной и еще чем-то непонятным.

— Ты только не вздумай в нее руку совать, — предупредил меня Гудрон.

Даже не собираюсь. Слишком она отталкивающая на вид. Помимо того, вполне может быть, что в ней обитают какие-нибудь существа. Ядовитые, как змеи, или зубастые, как пираньи. Или способные испускать электрические разряды, как угри или скаты. А то и все сразу. Или сама она такова, что кожа покроется сыпью, а затем и язвами, которые здесь еще никто не научился лечить.

Место на носу занял Грек, даже в лодке впереди всех. Сзади, на корме, с винтовкой на коленях расположился Янис. За перекинутый с берега на берег канат взялись Гриша со Славой. Ну а мы с Гудроном остались без дела.

— Много народу здесь проживает? — поинтересовался я. Как бы там ни было, дом большой, почти огромный.

Тот не медлил с ответом:

— После того как исчез Данила, вообще никто не живет.

— Как он исчез?

— Как все здесь исчезают? После иных осколки костей находят. А другие и вовсе бесследно. В общем, не получится у тебя очередную кралю охмурить.

— Почему очередную? Что я пропустил? — Разговаривали мы с Гудроном негромко, но Янис услышал.

— Всё. Пока ты со своей будущей женой общался, Теоретик Юленьку успел приболтать.

Никого я не прибалтывал. Юля сама хотела всего не меньше, чем я. Но отвечать ничего не стал, вместо меня это сделал Гриша:

— Это тебе, Боря, просто завидно. Себя молодого вспомни. Тоже, поди, ни одной юбки пропустить не мог.

— Не мог, — согласился с ним Гудрон. — Но я и сейчас не старый. Еще тому же Янису с Теоретиком по этой части фору дам!

— Стареешь ты, брат, стареешь, — не согласился с ним Сноуден. — Поглядывала там на тебя одна. Я бы так выразился: весьма и весьма заинтересованно. Но тебя в силу твоего возраста куда больше интересовало то, что стоит на столе, что булькает и чем это можно закусить. И разговоры пустопорожние. Что молчишь? Нечем крыть?

— Просто она не в моем вкусе. Потому и сделал вид, что ее взглядов не замечаю.

— Именно это и есть признаки старения! — чуть ли не торжественно объявил Гриша. — В молодости оно как?

— Как?

— Видишь, что дама к тебе неравнодушна, хвать ее в охапку и поволок туда, где вам никто не помешает. Сделал свое дело, а уже затем разбираешься: симпатичная она или страшненькая, как зовут и так далее.

— Сразу-таки в охапку и поволок?

— Именно! Как наш Теоретик. — Гриша рассмеялся.

— Слышал я, что этот самый Данила не просто так исчез. Он смог собрать достаточно пикселей, чтобы открыть портал, — сказал Янис совсем не в тему.

— Мне тоже говорили об этом, — включился в разговор до этого молчавший Слава.

— Да ну! — усомнился Гудрон.

Я было подумал, что он скажет: «Какая чушь все эти ваши порталы! Нашли во что верить!» — когда тот добавил:

— И откуда бы у него столько пикселей? На перевозке через эту речку-вонючку заработал? Верится с огромным трудом.

— Говорят, он целую жилу нашел. А еще где-то в горах у него плавильня спрятана. В какой-то пещере.

Невдалеке действительно виднелись отроги, и все невольно посмотрели туда. В том числе и Гудрон. Что не помешало ему с укоризной покачать головой.

— Янис, ты же серьезный человек! Жениться вот собрался. А во всякие сказки веришь. Взял Данила да и нашел целую жилу! А затем добыл из нее кучу пикселей. Если бы все было просто, разве они ценились бы так высоко? За все то время, что я здесь, мне ни разу больше тысячи штук накопить не удавалось. И скажу вам честно: только у десятка из них узоры сошлись. Или тот же Шах. Уж он-то, думаю, состоятельный человек и пикселей у него хватает. Так почему же он еще здесь?

— Может, и сказки, — пожал плечами Янис. — Но что, теперь и помечтать нельзя? Что касается Шаха… А чем ему здесь плохо живется? Он же по местным реалиям олигарх. Мне кто-то говорил, что на Земле он в ларьке шаурмой торговал. Или чебуреками. Или кто-то другой торговал, а он этим ларьком владел, не важно. Ну и какой ему смысл возвращаться? По ларьку соскучился?

Наверное, крыть Гудрону было нечем, потому что он промолчал. А может, все дело было в том, что лодка успела ткнуться носом в берег, и теперь нам предстояло взобраться по нему наверх. Берег был крутым и глинистым. Какие тут разговоры? На ногах бы удержаться и не скатиться вниз.

Вопреки уверениям Гудрона дом оказался обитаем. Это стало понятно еще на подходе к нему. Ухоженный огородик, на веревке вперемешку сушатся мужские, женские и детские вещи, а в деревянном корыте замочена еще одна партия белья.

Я не ошибся: из-за угла дома выглянули две любопытные мордашки, а затем показались и сами дети. Погодки лет пяти-шести, волосы у них были светлые, почти белые. Босоногие, в одежде не по росту, но у каждого на поясе висел нож. Причем не какая-нибудь там детская игрушка. Достаточно серьезный нож, с лезвием длиной в ладонь взрослого мужчины. Хотя чему тут удивляться? В этом мире необходимо научиться защищать себя сызмальства.

Следом показались мужчина и женщина. Оба средних лет. Мужчина был наголо обрит, но с черной окладистой бородой. Женщина тоже не была блондинкой — темно-русые волосы. Но не возникало никаких сомнений, что дети именно их: слишком большое сходство. Мужчина оглядел нас довольно хмуро, но без неприязни. В глазах женщины было больше любопытства, чем тревоги.

— Здравствуйте вам, — начал разговор Грек. И, не дожидаясь ответного приветствия, спросил: — Переночевать сможем?

— Отчего нет? — пожал плечами бородач. — Я дом перегородкой пополам разделил, и вторая половина полностью ваша. Хоть неделю живите. Только сами о себе заботьтесь: мы вам не обслуга. И еще, грядки не затопчите.

— Понял, — кивнул Грек, скидывая с плеч рюкзак и подавая тем самым пример остальным. — Грядки побережем. Колодцем, надеюсь, — указал он движением головы на сруб с журавлем, — пользоваться можно?

— Сколько угодно, воды не убудет. Да, вот еще что… Мяса не купите? — без особой надежды в голосе поинтересовался хозяин.

Все верно: дичи здесь на каждом шагу. Так и лезет под ноги.

— Какого мяса? — Интереса в голосе Грека было нисколько не больше, чем надежды у бородача.

— Косуля. Молоденькая! Перед обедом ходил себе что-нибудь добыть. Подсвинок попался. А тут эта косуля выскочила. Я больше от страха в нее выстрелил, настолько неожиданно она появилась, — смущенно пояснил он. — Ну не бросать же ее там было? А столько нам без надобности. Отдам за символическую плату.

— Ну если только за символическую… тогда возьмем.

— Пиксель, и она ваша! — обрадовался бородач.

— Мог бы и так отдать, — буркнул Гудрон, когда хозяин скрылся за домом. — С пикселя не разбогатеешь.

— Курочка по зернышку клюет, — не согласился с ним Гриша. — А потом золотые яички несет. И мы с пикселя не разоримся. Нажарим мясца впрок. Завтра целый день ущельем предстоит идти. А там ни воды, ни дров. Да и останавливаться лишний раз неохота: быстрей бы его миновать.

Внутри дом действительно оказался разделен перегородкой. Надежной, из свежеошкуренных бревен, на которых там и сям проступили капельки янтарной смолы. Чтобы оказаться на хозяйской половине, такую перегородку с ходу не снесешь, попотеть придется. Все остальное выглядело обычно: несколько лежанок из необструганных и ничем не прикрытых досок, стол из них же возле окна и вешалки для одежды в виде забитых в щели между бревнами колышков. В доме приятно пахло свежим деревом. А из настежь распахнутого окна совсем не доносилось запаха тины, хотя выходило оно в сторону реки.

Пристроив рюкзак в изголовье первой попавшейся лежанки, я отправил туда же разгрузку и куртку. После чего, с удовольствием сняв берцы, босиком пошлепал к выходу, чувствуя, как доски пола приятно холодят разгоряченные долгой ходьбой ступни. Но не забыл прихватить с собой ФН ФАЛ, который стал так же привычен, как, например, мобильник в моей прежней жизни.

Наши сидели в ряд на лавке под навесом и от безделья наблюдали за тем, как Гриша снимает шкуру с туши косули. Та выглядела совсем как земная, разве что окрас был несколько непривычен. Пятнистая практически полностью, и такая шкура больше бы подошла какому-нибудь леопарду. На лавке сидели все, кроме Грека, которого не было видно нигде. Я постоял на пороге, привыкая к яркому солнечному свету после полутьмы помещения, и присоединился к ним.

— Гриша, ну кто же так ее снимает?! — осуждающе покачал головой Гудрон. — Осторожней ножичком нужно, осторожней. Чтобы ни одного пореза! — сказал он таким тоном, как будто шкура имеет огромную ценность, а не небрежно будет выброшена сразу после того, как покинет свое место.

— Советчиков, смотрю, много, а помощи хрен от кого дождешься. Взял бы и помог.

— Сейчас! Каждый должен заниматься своим делом.

— И какое же оно у тебя в данном конкретном случае? — Гриша даже свое занятие бросил.

— Следить за тем, чтобы на тебя внезапно какой-нибудь птер не спикировал. Или, не дай бог, гвайзел не набросился. Ты разделывай, разделывай: твоя безопасность — моя забота! Но ножичком поаккуратней работай.

Гриша хмыкнул, но труд свой продолжил.

— Нет, категорически не понимаю тех, кто мяса не ест. Ну вкуснотища же! Проф, должно же быть этому какое-то объяснение? — на мгновение оторвавшись от еды, сказал Гудрон.

— Чему именно? Тому, что некоторые от мяса отказываются? Или тому, что оно такое вкусное? — Слава на миг задержал у самого лица ложку, чтобы тут же отправить ее в рот.

— Что мясо такое вкусное. До тех, кто от него отказывается, мне дела нет — ущербные люди!

— Конечно же есть.

— Ну и какое?

— Как и обычно, дело вот в чем. — Слава полусогнутым указательным пальцем свободной руки постучал по голове. Не своей, Гудрона.

— В волосах, что ли? — сделал вид, что не понял его, Гудрон.

— У кого как, — пожал плечами тот. — Хотя я имел в виду мозг.

— И что — мозг?

— Таким образом он тебя поощряет.

— Поощряет за что?

— За то, что ешь качественную, богатую аминокислотами пищу. А те ему жизненно необходимы для строительства новых межнейронных связей, которые он строит постоянно. Частью новые, а частью — чтобы заменить те, которые разрушаются. Что является неизбежным процессом, например, нашей долговременной памяти. Отсюда и получаемое тобой удовольствие, которое он тебе внушает.

— Так сразу и внушает?

— Именно! У него свой особый язык для общения с владельцем. Например, в числе прочего мозг постоянно следит за водным балансом организма, и в случае обезвоживания во рту появляется сухость. Причем сухость не настоящая — фантомная. Таким образом он дает тебе понять: выпей воды! И чем больше обезвоживание, тем сильнее фантомная сухость во рту. В итоге мозг своего добивается: попил ты водички, и все, баланс восстановлен, а сухость исчезла. А вообще, знаете, если сказать честно, до сих пор толком непонятно, кто кому на самом деле принадлежит: мозг нам или мы мозгу.

— С водой разобрались, но мы про мясо говорили, — не унимался Гудрон.

— С мясом такая история. На корне нашего языка имеются особые рецепторы, которые реагируют на глутамат.

— Это который усилитель вкуса? — Янис с интересом слушал разговор Гудрона и Славы. — Его повсюду пихают. И в лапшу быстрого приготовления, и в приправы всяческие, и вообще куда угодно, в те же бургеры.

Янис слушал, не забывая налегать на еду. Впрочем, как и Гудрон и все остальные. Но не Слава, который, едва только речь зашла о его любимой теме, совершенно забыл, что находится за столом и что у нас ужин. Он даже ложку на стол бросил.

— Глутаминовая кислота — совсем не усилитель вкуса и вообще к нему никакого отношения не имеет. Она самая распространенная среди аминокислот и потому является для мозга маркером: ведь если в пище есть белок, обязательно имеется и она. Если объяснять на пальцах, глутамат дает ему знать, что пища богата белком. И он, мозг, в свою очередь поощряет тебя тем самым чувством удовольствия: правильную пищу ешь, дядя Боря! Мне белок во как нужен! Потому-то производители всяческого фастфуда, да и не только его, так охотно и суют везде глутамат. Наш мозг принимает все за чистую монету, и в итоге мы получаем удовольствие, поедая всякое дерьмо.

— Плевать бы я хотел на фантомные ощущения, когда с бодуна такой сушняк, что язык шершавым как напильник кажется! — высказался Гриша.

— А вот не надо жабать, как слепая лошадь, при первой же возможности! Незачем свой мозг алкоголем травить. Проф, правильно я говорю?

Слушая Гудрона, я не удержался от улыбки: тоже мне трезвенник нашелся!

— Ну если алкоголь некачественный и выпито его много — тогда правильно.

— А в других случаях? Если качественный и в меру?

— Каждому индивидуально. Все зависит от ферментов, которые разлагают молекулы этанола. И тут уж кому как генетически повезло. Хотя с возрастом их становится все меньше и меньше, и в этой связи бодун, по выражению Сноудена, все злее и злее. Кстати, убежденные трезвенники — в подавляющем большинстве своем люди, чей организм нужных ферментов практически не вырабатывает. А вообще некоторое количество алкоголя производит и сам организм. При приеме пищи. Именно это и дает мозгу понять, что прием пищи состоялся. Так сказать, сигнал.

— То-то когда долго не ешь, а затем от пуза, такое ощущение, как будто немного захмелел! Жаль, что недолго, — высказался Гриша, который выпад Гудрона полностью проигнорировал.

— Так, Слава, все это очень интересно, но ты и есть не забывай. — Грек, который тоже внимательно слушал объяснения Славы, придвинул сковородку к нему вплотную. — Иначе твой мозг во сне тебя кошмарами замучает в отместку за то, что ты его не накормил. Маркерами. — В первый раз я услышал от Грека шутку. — Все, доедаем, и спать. Завтра нам идти каньоном, и преодолеть его мы должны одним броском.

Ночью в который уже раз мне приснился странный сон. Множество людей смотрят на меня с непонятной надеждой. А я лишь улыбаюсь им в ответ, совершенно не представляя, чего именно все они от меня хотят.

Глава одиннадцатая

Денек выдался на редкость жарким, и, когда мы подошли к каньону, мне казалось, что весь путь наш лежит в бесконечной парной. Одежда пропиталась потом настолько, что щипало кожу. В берцах разве что не хлюпало, а во фляжке вода плескалась на самом донышке.

Грек объявил привал, и мы ненадолго уселись в тени, ловя ртами раскаленный воздух и мечтая о роднике с ледяной водой, от которой заломило бы зубы.

Вход в каньон не представлял собой ничего особенного. Длинный пологий спуск, каменистый, как и все вокруг. Но сам каньон поражал своей грандиозностью. Высоченные отвесные стены, казалось, достигали небес. И неудивительно, что внизу царил полумрак.

— Этот путь хорош тем, что вряд ли за нами сюда кто-то сунется, — пояснил Гудрон.

Что как раз и понятно: слишком ценен наш груз. Этакие капли янтарного цвета, способные вбирать в себя эмоции. И ценятся здесь они превыше всего другого. За исключением конечно же пикселей. Но те являются местной валютой, и на нее можно купить все что угодно.

Как мне удалось понять из разговоров, вся та груда жадров, которая, разделенная поровну, покоилась до поры до времени в рюкзаках, за исключением моего собственного, досталась Греку и остальным случайным образом. Они не скупали их где только можно, а получили, так сказать, одномоментно. Каким именно образом — не очень-то они об этом и распространялись. Но, немного узнав этих людей, я не сомневался: крови на жадрах быть не должно. А если она и есть, то непременно тех, кто полностью свою участь заслужил. Теперь только и оставалось, что жадры заполнить. У лучшего, кто способен это сделать.

Что будет потом… Насчет будущего строилось много планов, но общей договоренности пока не было. Все верно, сейчас это называется — делить шкуру неубитого медведя. Вначале необходимо прибыть на место, не потеряв при этом ни жадры, ни людей.

Как я понимал, на Вокзал можно добраться и другим, более коротким путем. Но самый короткий далеко не всегда означает самый безопасный, и потому Грек вел свой отряд так, чтобы запутать возможного преследователя. А заодно не позволить устроить ему засаду в самом подходящем месте где-нибудь впереди.

Что касается меня самого… ну а что мне еще оставалось, как не идти вместе со всеми? И надеяться — если все сложится удачно, мне тоже кое-что перепадет. Как выразился Грек — в зависимости от личного вклада в общее дело.

— Никто не сунется, говоришь? Нам самим бы здесь не остаться, — высказался Гриша.

— Стены могут обрушиться? — спросил я.

— Не исключено, конечно, но дело не в этом. Понимаешь, здесь попадаются такие участки, когда люди как будто сходят с ума.

— И что тому причиной?

— Не знаю.

Я покосился на Славу, но тот лишь пожал плечами.

— Возможно, ультразвук, возможно, испарения, возможно, что-то еще. Да и не это главное.

— А что именно?

— Держать себя в руках. А то бывали случаи.

— Какие еще случаи?

— Когда на своих начинали кидаться. Мало того, еще и хватались за оружие. Так что ты и себя контролируй, и на других не забывай поглядывать.

Гриша со Славой говорили вполне убедительно. В том, что они не шутят, заверяла и серьезность остальных. А когда все вдруг защелкали предохранителями, мне стало совсем не по себе. В той ситуации, когда кто-нибудь вдруг сойдет с ума и начнет палить в своих, куда логичнее было бы не ставить оружие на боевой взвод. Наоборот, следовало бы его разрядить. И тогда Гудрон пояснил:

— В каньоне птеров хватает с избытком. Любят они на карнизах гнезда себе вить. Целые колонии попадаются. Помимо других тварей. Так что не лишним будет.

После часа ходьбы Грек остановился и объявил:

— Сразу за поворотом переходим на бег. И бежим до тех пор, пока не поравняемся со скалой, где белые отметины. Там выходы кварца, и их хорошо будет видно.

— Первое такое местечко? — спросил я у Профа, и он кивнул. — И много их предстоит?

Ответить он не успел, поскольку Грек, подавая пример, рванул так, что стало не до разговоров.

Первый отрезок мы преодолели без каких-либо осложнений. Но, вероятно, не всем так повезло, поскольку несколько человеческих скелетов по дороге нам все же попалось. Хотя, возможно, это были жертвы птеров, которые парили где-то далеко вверху подобно каким-нибудь ласточкам.

Я прислушивался к своим внутренним ощущениям и заодно размышлял о том, что, если вдруг неведомое нечто подействует на бежавших за мной Гудрона, Яниса или Гришу, даже предпринять ничего не успею. Разве только в том случае, если кто-то из них начнет стрелять не в меня. И все равно сомнительно, ибо Гудрон с Янисом, с их-то навыками, успеют натворить много бед. Оставалось утешаться мыслью, что в этом случае я и сам почувствую в себе что-то необычное, и вот тут уже стоит забеспокоиться по-настоящему.

Выступы кварца на отвесной скале действительно были видны издалека. Одни перечеркивали ее беспорядочно расположенными белыми линиями, местами практически по всей высоте. Другие были значительно короче, и, если поднапрячь фантазию, наверное, можно увидеть в них какой-нибудь смысл. Или даже рисунок.

Но было совсем не до этого. Внутри меня по-прежнему ничего не происходило, и я испытывал лишь то, что испытал бы кто угодно и где угодно, когда он, обремененный поклажей, бежит изо всех сил в изнуряющей духоте по местности, которую как будто бы специально создали для того, чтобы в любой момент появилась возможность упасть и в лучшем случае подвернуть ногу. Или даже ее сломать. Если вообще не свернуть при падении шею. Все вокруг было завалено камнями всевозможных размеров, и приходилось перепрыгивать с одного на другой. Часть из них покрывал сизоватый налет лишайника, отвратительного на вид и скользкого, как мыло, что делало дорогу еще более трудной.

Мы бежали изо всех сил, но выходы кварца, издали белоснежного, как пороша, приближались так медленно, что порой казалось — они мираж, который и будет маячить все так же далеко впереди.

Кварцевые полосы, бесконечно далекие, внезапно приблизились, когда я бросил на них очередной взгляд. Еще какая-то сотня шагов, и все — они оказались прямо над нашими головами.

— Привал семь минут, — объявил Грек, выглядевший уставшим не меньше других и с такими же потеками пота на покрытом пылью лице.

— Почему семь, а не десять? — полюбопытствовал Гриша.

— Десяти у нас нет, а пять минут будет мало, — пояснил Грек. — Теоретик, не больше трех глотков, — предостерег он, заметив, что я ухватился за фляжку.

Дай бог, чтобы в ней вообще на три глотка осталось!

— И воду сразу не глотай. Набрал ее в рот, раздул щеки, и уже после этого. Штука нехитрая, но помогает. — Едва отдышавшись, Гудрон вспомнил, что является моим наставником. — Чтобы фантомные ощущения снять. — Вероятно, его последние слова были шуткой.

— Скоро родник должен быть, чего экономить? — напомнил им Янис.

— Не факт, что он там остался, — не согласился с ним Грек. — Пересох, под землю ушел, камнепадом завалило. Стоит подстраховаться.

Слова Грека оказались пророческими. Место, где некогда пробивался родник, было завалено недавним обвалом. Мало того, завал оказался настолько велик, что полностью перекрыл тот отворот, в который нам следовало уйти с основного русла.

— Приехали? — разглядывая эту груду, спросил Янис, не обращаясь ни к кому конкретно. — Если не свернуть, а продолжать идти прямо, все мы здесь и останемся.

Прежде чем ответить, Грек поиграл желваками на скуластом лице. Затем посмотрел на солнце, которое стояло в зените, в ту сторону, откуда мы сюда пришли, попытался сплюнуть, но у него не получилось. Жарко.

— А если воспользоваться следующим отворотом?

— Грек! Ты в своем уме?! — попытался образумить его Гриша. — Сам же знаешь!..

— Знаю, — не стал отпираться тот. — Но ведь и дело того стоит. Сейчас скажу почему. Мне точно известно, что произошла утечка. Так вот, появились желающие завладеть нашим грузом. И шанс нарваться на преследователей, если мы вернемся к выходу, куда как велик. Так что хрен редьки не слаще — идти туда или сюда.

— Георгич, сам знаешь, утечка не только от нас могла произойти, — начал оправдываться Гудрон.

— Знаю, — кивнул тот. — И у меня даже в мыслях нет обвинить кого-то из вас. Чтобы груз прибыл на Вокзал, в интересах каждого: не чужое несем, свое, кровное. Но тем не менее факт остается фактом.

— Слава, а что там за проход такой? — спросил я. Интересно же, вон даже Гриша умудрился побледнеть.

— Шанс нарваться на то, из-за чего каньон и назвали каньоном Дьявола, слишком велик, — коротко объяснил тот.

— Ну так что, рискнем? — Грек по очереди посмотрел на всех.

На меня мог бы и не смотреть — я как все. Да и не мой голос будет решающим.

— Можно попробовать, — ответил за всех Янис. — Если не свернуть, а идти дальше каньоном — самоубийство точно. Возвращаться — тоже не сахар. Там, на входе, мы как на ладони будем, и укрыться негде. В общем, лично я — за! Да, а если затычки в уши воткнуть? Стоит оно того?

— Вряд ли, — засомневался Слава. — При сильном воздействии акустических волн кости черепа сами начнут резонировать. Скорее противогазы пора достать, если дело не в акустике, а в испарениях.

Все посмотрели на Грека. Тот даже задумываться не стал.

— Противогазы не помогут, проверено. Только лишние проблемы создадут. Так что по старой схеме. — И он со значением на всех посмотрел.

Я понятия не имел, что это значит — по старой схеме. Мне и новая до сих пор была неизвестна.

Однажды мне довелось перейти вброд горную речку. Ледяная вода, порой по грудь, скользкие камни на дне. И бешеный поток, который так и норовил сбить с ног и понести вниз по течению, чтобы со всего маху ударить о торчащие над поверхностью валуны. А затем в другой, третий, четвертый… и вынести на отмель или берег уже бездыханное тело. Было жутко настолько, что едва удалось удержать себя от паники.

То, что я чувствовал тогда, не шло ни в какое сравнение с моими нынешними ощущениями. Это был настоящий ад. Нет, не вокруг — внутри. Вокруг все оставалось по-прежнему. Удушающая жара, пот ручьем, на который охотно ложилась пыль, которой тут хватало с избытком. Но теперь в дополнение ко всем тяготам пути на меня периодически наваливалась такая тоска, что хотелось выть и рвать на себе волосы от полной безысходности. Наверное, у стороннего наблюдателя вид пяти обвешанных оружием мужиков, которые едва бредут, размазывая кулаками слезы на щеках, мог вызвать и удивление, и усмешку, и даже брезгливость.

Затем наступала минутная передышка, в течение которой мы успевали проделать куда больший путь, чем за предыдущие четверть часа, после чего накатывало снова. Ни с того ни с сего вдруг одолевал дикий ужас, от которого хотелось забиться под какой-нибудь камень, сложиться вчетверо, обхватить голову руками, крепко-крепко зажмуриться и застыть.

Следом приходила беспричинная ярость, которой тоже невозможно было найти объяснения.

В эти минуты меня донельзя раздражала сутуловатая спина бредущего впереди Славы. Рюкзак, который мерно покачивался на его спине. Торчавшие из-под каски отросшие волосы.

Так и подмывало ударить его ногой! Чтобы уронить на землю и уже лежачему раз за разом со всего маха бить носком берца в лицо.

Или ткнуть ножом. В бок, стараясь угодить в почку. После чего провернуть лезвие, вынуть его и смотреть, как из раны толчками после каждого удара сердца вытекает кровь. Сладостное зрелище!

И снова, без всякого перерыва, леденящий ужас. А следом опять тоска.

Все закончилось в один миг. Осталось только ощущение полнейшей опустошенности. Теперь я хорошо представлял, что означает выражение — чувствовать себя выжатым до последней капли.

Стены прохода, до этого такие узкие, что между ними едва можно было протиснуться, подались далеко в стороны. И где-то там впереди, на краю каньона, показался лес, который с недавних пор я ненавидел до нервной дрожи. Но не сейчас. Сейчас он означал одно — что вскоре мы выберемся из этого действительно каньона Дьявола.

— Вперед! — скомандовал Грек, едва ворочая языком. И прибавил: — Недолго уже.

Взобравшись на четвереньках вверх по склону, мы без сил рухнули на траву.

— Привал.

— Семь минут?

Наверное, это была очередная шутка Гудрона, но никто ее не оценил, а сам Грек коротко мотнул головой:

— Полчаса. И мы полностью их заслужили.

— Кто бы сомневался, — пробормотал Янис и признался: — Знаешь, Теоретик, мне так хотелось ударить тебя прикладом по голове! Сам не знаю, как удалось удержаться.

— А мне тебя, — кивнул Гриша. — Только не прикладом. Руки на шею наложить и давить, давить… Пока у тебя глаза из орбит не вылезут.

— Сноуден, ты у меня тоже особой симпатии не вызывал, — ухмыльнулся Гудрон, который в нашей цепочке шел вслед за Гришей.

— Мне вообще вас всех перестрелять хотелось. За то, что бежите медленно, — неожиданно поделился Грек.

И только Слава промолчал. Наверное, на всякий случай, потому что перед ним в каньоне шел сам Грек.

— Слышал я, в подобном проходе целая группа осталась. Именно по этой причине. Возможно, даже в том, которым мы прошли, — сказал Янис.

— Сомнительно, чтобы в нем, — не согласился с ним Гудрон. — Непременно мы кости увидели бы. А их нет.

— Еще не факт, что их раньше там не было. Сам знаешь, какие здесь потоки бушуют в сезон дождей. Камни с места на место передвигают, а уж кости-то!..

— Тоже верно.

— Все, подъем! — Грек поднялся на ноги.

Полчаса не прошло точно, на что не преминул указать Гриша:

— Командир, рано еще!

Но тот был неумолим.

— Здесь, на самом краю, мы как на ладони. Углубимся в лес, отыщем источник воды, тогда и отдохнем. И перекусим.

Перекусить не удалось. И даже толком напиться. Хотя источник отыскался быстро — весело журчащий ручеек, вытекающий из-под груды камней, и вода в нем еще не успела вобрать в себя всю ту грязь, которую неизбежно вбирает, пробегая сквозь тропический лес.

Перквизиторов обнаружил Янис. Подчиняясь знаку Грека, он, едва только скинув с себя рюкзак и наполнив флягу водой, исчез в окружающих нас зарослях — заступил в боевое охранение. Отсутствовал он недолго и всего двумя жестами — проведя пальцами по лицу сверху вниз, а затем отставив их три — дал всем понять, кто находится где-то поблизости и сколько их именно.

— Перквизиторы! Да чтоб их… — шепотом грязно выругался Гриша, роняя на землю фляжку, из которой периодически отхлебывал, и хватаясь за автомат.

Грек наградил его зверским взглядом: фляжка вполне могла угодить на камень, издав при этом металлический звук, совершенно в лесу чужеродный. Жестом приказав нам оставаться на месте, он кивнул Янису и исчез в зарослях вместе с ним.

Тоже ненадолго.

— Они самые, — в ответ на вопросительные взгляды, подтвердил Грек. — Прошли мимо, но у нас есть все шансы их догнать. Если примем такое решение.

Все невольно посмотрели на рюкзаки, где в глубине каждого лежали жадры.

— Наверное, не самая подходящая ситуация, — заметил Гриша.

— Согласен. Но, возможно, именно они убили Пашку Рябого, Ефима Проклова, Гошу Чечеточника, Леву Графа, — перечислил Грек имена незнакомых мне людей. — Все видели, что перквизиторы с ними сделали? — Судя по посуровевшим лицам, видели все. — Но даже если не они, у этих тоже за душой хватает.

— Крыть нечем, Грек, — сказал Гудрон. — Гоша моим закадычным друганом был. Да и остальных я знал неплохо. А ты, Гриша… — начал он, но тот его прервал:

— Боря, вот только не надо мне говорить, что я могу остаться здесь. Я всего лишь сказал, что ситуация не самая подходящая.

После слов Грека он явно пошел на попятную.

— Значит, делаем их? В таком случае слушайте внимательно. Янис, тебе нужно взять под контроль ту самую проплешину. — Дождавшись от него кивка, продолжил: — Сноуден с тобой. Мы с Гудроном и Профом зайдем с низины и попробуем пугнуть их так, чтобы вывести именно туда. Да и выбора у них нет. Справа там пустошь, а с другой стороны каньон. Их всего трое, и, не зная, сколько нас, вряд ли они полезут во встречный бой. Наверняка попытаются скрыться. Янис, как только увидишь их, стреляй не раздумывая. Даже если всего парочку успеешь положить, считай, дело сделано. Оставшегося мы добудем легко. Всем все понятно?

— А я? Что делать мне?

В раскладе Грека места для меня не нашлось. Согласен, в ситуации, когда придется бесшумно красться по лесу, я даже Славе в подметки не гожусь, не говоря уже о Гудроне и самом Греке. Но ведь стреляю я не хуже Гриши!

— У тебя, Теоретик, задача самая сложная, — вместо Грека ответил Гудрон. — Будешь рюкзаки охранять. С перквизиторами мы и без тебя справимся, но если лишимся груза… Георгич, правильно я говорю?

Грек кивнул.

— Игорь, эти ребятки — не того уровня звери, на которых можно начать тебя натаскивать. Те еще волки, они сами кого хочешь схарчат. В общем, не скучай, мы недолго. Двинули!

Мгновение, и все они растворились в густой зелени. А еще через пару мгновений перестали быть слышны. Я постоял немного, взглянул на сваленные в кучу рюкзаки: лучше переместить их немного в сторону, где они будут не так заметны. Если что-то пойдет не по плану, желает того Грек или нет, но отсиживаться здесь даже не подумаю, а попытаюсь помочь.

Сложив рюкзаки за валуном, где с другой стороны их прикрывал куст, я уселся на камень, прислушиваясь к звукам в том направлении, куда ушли мои товарищи. Похлопал ладонью по разгрузке, проверяя, на мести ли оба запасных магазина, как будто они могли куда-нибудь деться. Пожалел о том, что толком так и не испытал свое оружие. Разве суматошная стрельба в гвайзела с дистанции в несколько метров могла стать полноценной проверкой? Вспомнил о каске, которая так и не нашлась. На всякий случай огляделся вокруг, хотя толку сейчас куда больше от обоняния, чем от зрения. От гвайзела смердит так, что унюхаешь вонь задолго до того, как сможешь рассмотреть сквозь густую листву. Вертя головой, я принюхался, как учил Гудрон: вбирая ноздрями воздух порциями и выпуская его одной несильной непрерывной струей.

Пахло тем, чем обычно и пахнет в лесу. Прелой листвой, корой деревьев, влажной землей. И еще я почувствовал едва уловимый пряный аромат, который никак не мог принадлежать гвайзелу. Успокоившись, полюбовался порхающей бабочкой. Они здесь как на подбор все яркие. И такие крупные, что крылышки величиной в ладонь. Подставил руку, чтобы она на нее уселась. Бабочка, проигнорировав, полетела куда-то вдаль и скрылась за деревьями.

Вот тут-то, заставив меня вздрогнуть, грянул выстрел из СВД и практически сразу же следующий. Это была именно винтовка Драгунова, звук ее выстрела сложно спутать с какой-нибудь другой. По крайней мере, лично мне. Оставалось только надеяться — это винтовка Яниса, а не кого-то из перквизиторов, что тоже могло случиться. Буквально тут же раздался еще хлопок, затем протарахтела короткая очередь, и наступила тишина.

«Автомат, наверное, Гришин, — подумал я, вскочив на ноги еще при первом выстреле. — „Отсечка на три патрона, и все три пули в точку“, — вспомнились мне его слова. — Вероятно, он стрелял в последнего, а значит, с перквизиторами покончено. Теперь только нужно дождаться их возвращения».

Тогда-то они и появились. Нет, не Грек с остальными — перквизиторы. И узнать их было проще простого. Они в точности соответствовали описанию Гудрона. Одеяние, действительно похожее на коричневого цвета сутаны. Не до земли — в таком особо не побегаешь, примерно до колен. И размалеванные рожи. Пусть и не белыми полосами, как утверждал тот. Все они показались мне несуразно широкими. Но, по словам Яниса, под сутанами у них должны быть жилеты из пластин гвайзела. Практически непробиваемые бронежилеты, которые возьмет далеко не каждая пуля, даже в упор. И конечно же каждый из них сжимал в руках оружие.

Меня спасли сразу несколько обстоятельств. Наверное, главное из них то, что увидел я их за мгновение до того, как они обнаружили меня. Ну и ряд второстепенных, хотя, возможно, и не менее важных. Они бежали, бежали изо всех сил, и потому не могли держать оружие на изготовку, что повышало мои шансы. К тому же я находился справа от них, а все они оказались правшами, и потому на то, чтобы развернуться в мою сторону, у них ушло больше времени, чем понадобилось бы, если бы я располагался от них слева.

Вначале я выстрелил в того перквизитора, который бежал последним. Не потому, что осознал — начинать необходимо именно с него, а лишь по той причине, что ствол оказался направленным именно на него.

Позже, рассказывая Гудрону все в подробностях, я то и дело видел его одобрительные кивки: тут все верно, и здесь все правильно, и потом ты сделал так, как и следовало.

— Тебе повезло трижды, — резюмировал он. — Ты увидел их первым и стрелять начал не раздумывая.

— А в чем заключается третье мое везение?

— Ты левша, а среди них таковых не оказалось.

Время как будто остановилось. Мне казались замедленными их движения, а еще больше — свои собственные.

Слава рассказывал, что течение времени всегда неизменно. Все дело в особенностях нашей долговременной памяти, и чем ярче событие, тем больше подробностей мы запоминаем. Оттого впоследствии нам кажется, что время растягивается как резина. В отличие, например, от целого дня рутины, когда и запомнить-то толком нечего, настолько все как всегда. Вероятно, он прав. Да и как может быть не прав человек, который посвятил изучению нашего мозга много лет? Но в тот момент для меня оно точно замедлилось, что бы там ни говорила наука.

Выстрел — и бежавшего позади остальных перквизитора, успевшего только хищно оскалиться, отбросило пулей на траву. Снова выстрел и снова в голову — тому, кто бежал в середине. Третий все же успел ко мне повернуться. И даже вскинуть винтовку. В его руках громыхнуло, но за доли секунды до этого в моих собственных дернулся ФН ФАЛ.

Всё. Я стоял на дрожащих ногах и смотрел, как его пальцы в предсмертной судороге царапают землю. Тогда-то и пришел страх. И понимание того, что могло произойти и чего мне удалось избежать каким-то чудом. Ведь это именно я мог лежать на траве. Например, как тот, в которого угодила моя первая пуля. В нелепой позе, с отлетевшим в сторону устрашающего вида оружием, которое выпустила мертвая уже рука.

Или так, как лежит второй. После моего выстрела его развернуло на месте, и на землю он упал какой-то бесформенной кучей. Или как тот, чья пуля едва меня не нашла. Он лежал на спине, с широко раскинутыми руками, и его поза удивительно походила на позу спящего человека. А на руку ему присела изумительной расцветки бабочка. Та самая, у которой на ярко-фиолетовых крылышках огненно-красные пятнышки меж белоснежных разводов. Почему-то именно эта мысль заставила меня содрогнуться: я лежу мертвый, а на моей руке сидит бабочка. Красивая такая бабочка — и мертвый я.

— Молоток, Теоретик! Да что там, просто красава! Они ведь к тем на помощь спешили. — Янис мотнул головой, указывая себе за спину. — А тут ты.

Его улыбка показалась мне немного вымученной. И только тогда я обратил внимание на отметину на его груди. Он мой взгляд уловил.

— Прилетело от третьего, — пояснил он. — И если бы не Настин подарок!.. И еще Грише спасибо, помог. Ведь тот следующим выстрелом мог и в голову. Ребра побаливают, — поморщился Янис. — Но ничего, пройдет, главное, жив остался.

— С почином тебя, Теоретик. Силен! — В знак одобрения Гудрон показал мне сразу два больших пальца.

— С каким еще почином? — Слова дались мне с трудом, а сам я старался не глядеть на трупы с развороченными пулями головами, отчаянно борясь с подступившей тошнотой.

— Ну как это с каким? Людей раньше убивать не приходилось?

— Нет.

— Вот именно такой у тебя и получается почин.

«В гробу я видал такие почины!» От этой мысли стало еще хуже. Гробы нужны не мне, этим людям. Только не будет у них гробов. Хорошо, если общую яму для всех выроют. Скорее всего, бросят как есть, не забыв забрать самое ценное. Этот мир суров, и в нем не до сантиментов.

— Тошнит? Что-то ты весь зеленый.

— Да.

— Всех поначалу тошнит. А иных и наизнанку выворачивает. Со мной именно так все и было. Еще и ночами могут присниться. Хотя и не обязательно — как повезет. На вот, попей.

Теплая, с привкусом металла вода облегчения не принесла.

— Ему сейчас не вода нужна. Грек? — Гриша вопросительно взглянул на него, и тот кивнул. Покопавшись в рюкзаке, Сноуден извлек из него фляжку, скрутил с нее колпачок и протянул емкость мне. — Держи. Пей, сколько выпьешь.

Меня хватило лишь на несколько глотков. Крепости самогонки я не почувствовал. Но ее вкус, пусть Гриша и утверждает, что она у него особая — двойной очистки, настояна на семи корешках и трех сортах ореха, показался мне отвратительным. Лучше уж воду.

— Пей! — настаивал Гриша, и я послушно выпил еще.

— Ты здесь стоял? — Грек, который внимательно осматривал место, где все и случилось, подкинул на ладони гильзу от моего ФН ФАЛа.

— Чуть левее. Возле самого куста.

— В кого выстрелил первым?

— В дальнего. В того, который лежит мордой вниз.

Он посмотрел на трупы, взглянул на меня, но ничего не сказал. Сказал Гудрон:

— Три выстрела — три трупа. И не кого-нибудь там — самих перквизиторов! И по раскладу сработано грамотно: сам бы так сделал. Или повезло.

— Одного везения тут мало, — не согласился с ним Грек. — Ты прав: грамотно сработано. Все, уходим!

— А они?

Выпитая самогонка все-таки помогла, и мне стало немного легче. К чему все эти глупые раскаяния? Как бы там ни было, эти люди непременно бы убили меня, если бы я не заметил их первым. И совесть их потом не мучила бы, и не поташнивало бы.

— Оставим все как есть. — И повторил: — Уходим.

— Игорь, если ты про трофеи, то знай: нельзя у перквизиторов что-то брать, проблемы начнутся, — отведя меня в сторонку, горячо заговорил Слава. — Причем не только у тебя самого, но и у тех, кто был вместе с тобой. В это здесь свято верят. Нет, сам я всей этой чуши значения не придаю, но других-то зачем нервировать? Проще не брать.

— Я не про трофеи. Может, их закопать следовало бы? Какие бы они ни были, но все-таки люди.

— Что, Теоретик, понравилось? — Гудрон даже по сухой траве ходил так, что его внезапно раздавшийся рядом голос заставил нас обоих вздрогнуть от неожиданности. — Все налюбоваться на них не можешь? Гарантирую тебе, они не последние. Тут вся жизнь на этом построена: либо ты, либо тебя. Причем «ими» может быть кто угодно. В том числе и те, с которыми ты только вчера в кафешантане горькую квасил.

— Закопать их нужно.

— Закопаем, Теоретик, обязательно закопаем, — охотно кивнул Гудрон. — Лично сам этим и займусь. Как только придем на Вокзал, первым делом лопату схвачу и бегом обратно. Даже чай пить не стану. Пошли уже, нашумели мы здесь, пора отсюда свалить как можно быстрее.

Глава двенадцатая

Дождь шел третий день подряд. Мелкий, надоедливый, бесконечный. Иногда для разнообразия он вдруг становился проливным, и тогда мы с тревогой поглядывали на крышу нашего временного пристанища: выдержит ли она столь бурный поток?

— Удачно мы его обнаружили, — уже несколько раз повторил Гудрон.

Он имел в виду домик, в котором мы находились и который, спрятанный посреди густого леса, нашли совершенно случайно. Чтобы переночевать в относительно сухом месте, мы начали строить нечто вроде навеса. Работа была почти закончена, когда Янис, вернувшийся с очередной охапкой веток, вместо того чтобы пристроить их на место, разжав руки, выбросил ее себе под ноги.

— Ты чего? — удивленно спросил Гриша.

— Тут рядом дом стоит, — спокойно объяснил ему Янис. — Думаю, он нам куда лучше шалаша подойдет. Хватайте вещи, и пошли.

— Точно он есть? — усомнился Гудрон. — А то случается иногда…

То, что он хотел сказать, было понятно и без дальнейших объяснений. Галлюцинации, морок, наваждения как индивидуальные, так и массовые — явление в этом мире не то чтобы обыденное, но и не редкость.

— Точно. — Янис ответил уверенно, но это совсем не означало, что домик ему не привиделся.

Дом действительно нашелся там, где его и видел Янис. Причем располагался он настолько недалеко, что было удивительно, почему мы не обнаружили его раньше. Всего в нескольких шагах мимо проходили, собирая ветки для навеса! Сложенный на скорую руку из плохо ошкуренных бревен, тем не менее он был самым настоящим. Чтобы окончательно убедиться в его существовании, Гудрон стукнул по одному из бревен кулаком, и звук от удара тоже подтвердил его существование.

Он был недостроен: и дверной проем, и все три нешироких окна зияли пустотой, но крытая рубероидом крыша оставляла его внутри сухим. И лишь сложенный из плах пол возле входа потемнел от влаги.

Внутри дома пахло так же, как и снаружи. Оно и понятно: все нараспашку.

— Откуда он тут взялся? — все удивлялся Слава. — Посреди леса?

— Возможно, кто-то решил пикет соорудить, — пожал плечами Грек. — Тут в дне ходьбы довольно крупное селение. То ли Марково, то ли Мурлово, не помню. А недалеко должна быть дорога не дорога, тропа не тропа, но путь. Что к каньону, что в обход его. В общем-то довольно удобно получается, если, например, в тот же Фартовый идти. В сезон дождей так даже ближе. Иначе придется в обход Курмановых топей, а там крюк тот еще. Да и какая разница, кто и зачем его построил? Главное, что он есть и нам подходит. Единственно, необходимо на входе пару жердей потолще укрепить крестом, чтобы нежданных визитеров задержать. Плащ-палаткой прикроем, и вполне уютно получится. И ждем, пока дождь не закончится. В такую погоду по местным лесам не ходьба. Любая низина болотом становится.

— Заодно и выспимся, — до хруста костей потянулся Гудрон. — Впрок. Дальше будет сложнее: места начнутся не те.

«Куда уж сложнее-то?!» — подумал я, но отдыху обрадовался, ведь появилась возможность немного расслабиться, когда нет нужды вскидывать оружие на каждый подозрительный шорох или малейшее шевеление ветки на ближайшем кусте. И когда незачем постоянно бросать взгляд под ноги, где может оказаться и ядовитая гадина, и острый шип, и другая опасность, которых хватает тоже.

— Гриша, приготовь что-нибудь горяченькое. Сейчас оно будет в самый раз. — Просьба Грека выглядела приказом. — Борис, Теоретик — за вами дверь. Причем сделайте так, чтобы горизонтальная перекладина убиралась легко. На всякий случай, возможно, нам придется отсюда убраться по-быстрому.

Скука пришла к вечеру следующего дня. Когда все поочередно выспались, обговорили все, что только можно обговорить, выслушали очередную лекцию Славы. На этот раз о том, почему наш мозг обожает юмор. Вопреки теме лекция получилась довольно скучной. Вероятно, виной всему было то, что на этот раз Слава совсем не горел желанием о чем-то нам поведать. Ну а затем неожиданно напился Грек.

Все началось с того, как за ужином Гудрон предложил немного выпить.

— У меня даже тост отличный есть, — заявил он. — Чтобы наконец-то закончился этот дождь, будь он проклят. Чем не повод?

— Повод как повод, — горячо поддержал его Гриша. — Как знал, на ужин жаркое с овощами затеял! Грек, а ты что по этому поводу думаешь?

И тот не замедлил с ответом:

— Почему бы и нет? Но только в меру!

Янис, зная Гришину любовь ко всем напиткам крепче чая, язвительно хмыкнул, но промолчал. Хотя бы потому, что настроение у всех действительно было паршивым. В первую очередь из-за дождя, который продолжал докучать нам своим постоянством.

Гриша накрыл импровизированный стол так быстро, что, наблюдая за его суетой, мы гадали: не перевернет ли он что-нибудь и не выронит ли из рук? Но нет, обошлось, а в центр стола фляга со спиртным была поставлена чуть ли не с торжественной неспешностью.

— Грек, а ты? — без всякой уверенности спросил Гриша, когда кружки остальных были наполнены примерно на два пальца каждая. — Может, с нами? Хотя бы символически?

— Лей как всем, — ответил Грек и даже подвинул кружку к нему поближе.

У Гриши удивленно взметнулись брови: что в мире случилось такого, если Грек вдруг решил присоединиться к остальным? Другие тоже выглядели не менее озадаченными. И лишь Гудрон почему-то помрачнел.

«Чего это он вдруг? — размышлял я. — Откуда у Гудрона такая реакция? Неужели Грек запойный? Хотя в нашем-то положении чего этого опасаться? При всем желании ему не удастся уйти в запой — нечем. А может, причина кроется в чем-то ином? Например, он буен во хмелю. Справиться с ним, с его-то навыками, даже всем вместе будет ох как нелегко! А если Грек еще и схватится за оружие?!.»

— Ну так что, — поднял кружку Грек, — за то, чтобы непогода ушла?

— Георгич, — осторожно сказал Гудрон, — а может, ну его на фиг?

— Боря, ладно тебе! Всем так всем. — И Грек, подавая пример, вылил в рот содержимое кружки.

Остальные сделали то же самое. Гудрон выпил последним, перед этим тяжело вздохнув. Закусили, позвенев ложками о край общей посудины. Грек указал Грише на фляжку: наливай. Сноуден сделал это явно торопясь, в опасении, что тот передумает. Затем Гриша разливал уже без всякой команды, правда, не забывая перед этим покоситься на нашего командира. Глядя, как Грек пьет, Гудрон лишь вздыхал, но больше возразить даже не пытался. Поначалу было весело. Шутили и смеялись все, даже вечно невозмутимый Грек. Затем он внезапно помрачнел и, что называется, ушел в себя. Гудрон, указав на него глазами Янису, пересел поближе. «Сейчас начнется», — понял я. И не ошибся.

Грек, страшно проскрежетав зубами, вдруг со всей силы опустил кулак на наш импровизированный стол. Благо тот состоял из двух толстенных плах, которые просто лежали на полу, иначе точно бы развалился на части. Или, по крайней мере, опрокинулся.

— Это моя вина, что их теперь нет! — И столько в его голосе было горечи, что я поневоле вздрогнул. — Именно моя.

Гудрон как будто этого и ждал.

— Георгич, ну сколько можно себя винить? — торопливо зачастил он, обняв Грека за плечи. — Никто ни в чем не виноват, так сложились обстоятельства. А ты всего лишь выполнял приказ.

— Приказ, говоришь?! Если бы я на него наплевал, все остались бы живы! А так, на чужой земле, на чужой войне, непонятно за что! У них даже могилок нет, куда матери могли бы прийти поплакать: все там остались, под Босрой!

— Ну полно тебе! Ты же не бросил их, ты среди них был! Просто у них одна судьба, а у тебя другая. У них — там остаться, а у тебя — выжить. Забыл, что ли, сколько после этого случая в госпитале провалялся? Могли бы и не спасти! Ты что, теперь всю жизнь винить себя будешь?

— Буду! Они же у меня до сих пор перед глазами стоят! И смотрят все с укоризной: ну что же ты, командир?! Мы ведь толком и пожить-то еще не успели!

— Знали они, на что шли. Все добровольно, никого не принуждали.

— Гудрон… — тихо позвал Гриша и указал глазами на флягу: возможно, это поможет?

Но тот лишь отмахнулся и продолжил:

— Георгич, ну в самом-то деле! Тебе лучше меня известно: в этом гребаном мире невинных овечек нет! У каждого есть такое, за что он сюда и угодил. У Яниса, Профа, Сноудена, Теоретика, у меня самого… у всех. Так ведь сразу и не скажешь, куда именно мы попали: как будто бы и не ад, и на чистилище непохоже, и уж точно не рай. И наша задача неясна: то ли просто выжить, то ли собирают нас для какой-то непонятной цели, то ли еще для чего. Но мы здесь, а то, что на всех нас висит, никуда не делось. Нам этот крест до конца жизни на себе нести. А может, и есть шанс от него избавиться, если людьми будем. Не такой мразью, как перквизиторы, бандиты всех мастей и прочая шваль. Глядишь, и зачтется нам…

— Все, — оборвал его на полуслове Грек и совершенно трезвым голосом сказал: — Забыли. А ты, Борис, если увидишь, что я кружку ко рту поднес, забей мне ее туда по самое донышко. Всем спать. Теоретик, Проф — первая часть ночи ваша.

Наутро Грек выглядел таким же, как и всегда: уверенным в себе и невозмутимым. Ничего в нем не указывало на то, что произошло накануне вечером, когда я сам видел выступившие на его глазах слезы. У Грека — слезы!

На следующий день дождь закончился. К полудню, который мы встретили в пути, вокруг стояла такая удушающая жара, что поневоле напрашивалась мысль: лучше бы все-таки под дождем: какая-никакая, но прохлада. Я механически передвигал ноги, практически не обращая внимания ни на что вокруг, и вспоминал вчерашний разговор.

Как и обычно, все началось с подначиваний Славы Гудроном. Дело привычное, да и Гудрон, как бы там ни было, никогда не переходил ту грань, за которой дружеские подшучивания переходят в язвительное ехидство или просто становятся злыми. Такой уж у него талант: как будто бы и уколы острые, но и оскорбляться повода нет.

По лицу Славы было понятно, что вскоре он разразится очередной тирадой на тему какого-нибудь особенного свойства человеческого мозга. Так оно и случилось. С чего у них начался разговор, я особенно не прислушивался, но речь шла об окружающем нас мире.

— Борис, а с чего ты взял, что он не иллюзорен?! Что не существует только в твоем мозге, а сам ты не лежишь в горячечном бреду? Или не ходишь из угла в угол в палате психиатрической лечебницы? Возможно, именно в этот момент тебя осматривает твой лечащий врач, сокрушенно качая головой: да уж, тяжелый случай! Анамнез такой, что никакой надежды на исцеление не существует даже теоретически!

— Ну и какие у меня для этого могут быть предпосылки? Мы с тобой разговариваем, на улице идет дождь, из щелей дует, мне хочется жрать, а Гришины портянки воняют так, что хоть противогаз надевай.

Сноудена Гудрон обвинил совершенно беспочвенно, в надежде на ответную реакцию. Тот не клюнул, лишь презрительно фыркнул:

— И что из того, что на улице дождь, а из щелей дует?

— Слишком сложно для того, чтобы мне все это казалось, вот что!

— Сейчас! Наш мозг самодостаточен и, замкнувшись сам на себя, способен создать целый мир, который будет существовать только у тебя в голове. Со своим блек-джеком и гм… женщинами с пониженной социальной ответственностью, как модно с недавних пор говорить.

— Там модно, на Земле, — не преминул поправить его Гудрон. — Тут все по-другому.

— Не суть, — отмахнулся от него Слава. — Есть такое расстройство психики, как онейроидный синдром. Это одна из разновидностей шизофрении. В этом состоянии больному видится все что угодно. Он борется с пиратами, преследует «Летучий голландец». Присутствует при глобальной катастрофе, когда вокруг него рушатся целые города, гибнут миллионы людей, а то и вся планета раскалывается на части. Бродит среди жителей Древнего Рима, участвует в их заговорах и восстаниях. Совершает межпланетные путешествия, попадает в ад или рай. Перечислять можно бесконечно. Причем он не просто смотрит кино в своей голове, все куда сложнее. Да что там говорить об онейроиде, когда даже при алкогольном делирии, или в просторечии белой горячке, человек не просто видит всяких там чертиков, инопланетян или эльфов. Он разговаривает с ними, чувствует их запах и даже, прикасаясь, осязает. А если в это время с помощью приборов заглянуть в его мозг, они дадут показания, как будто действительно все происходит на самом деле. Куда там бедному Голливуду с его фантастическими блокбастерами!

— Получается, все мы психи? А это, — Гудрон обвел вокруг себя рукой, — плод нашего больного воображения?

— Не исключено. Хотя и не возьмусь утверждать. Единственное, возможно, псих только ты. А все остальные существуют лишь в твоей голове.

— Жаль, — огорченно вздохнул Гудрон.

— Что именно тебе жаль?

— Все жаль. Что мой онейроид выглядит так.

— Как именно?

— Да так, как есть. Что меня окружает? Небритая Гришина рожа и всякая гадость. — Он смахнул с берца нечто похожее на сороконожку, но с мощными жвалами. Судя по яркому окрасу, существо ядовитое. — Нет чтобы райские кущи с сорока девственницами. Поневоле сам в себе разочаруешься!

— Куда тебе столько девственниц? Что ты с ними делать-то будешь? Чай, не юноша уже, — резонно заметил Гриша. Его лицо действительно обросло многодневной щетиной, которую он поклялся сбрить только после удачного завершения дела.

— Вы сначала их дайте, остальное моя забота.

— Кто и что тебе должен дать? Это же твои собственные онейроиды, сам с ними и разбирайся.

— Сноуден, лучше помолчи. Есть ли ты вообще — тот еще вопрос. По словам Профа, может быть и так, что ты существуешь только в моем воображении.

— Ну и гад же ты тогда, Боря! — неожиданно отреагировал Гриша.

— Это еще почему?

— Вот на хрена ты меня в таком поганом мире создал? Действительно, не мог что получше придумать?

— Сноуден, скажи спасибо, что одной из его девственниц не стал. — Янис, о котором все думали, что он давно спит, заржал так заразительно, что к нему поневоле присоединились и остальные.

— Тоже верно, — смеясь вместе со всеми, согласился с ним Сноуден.

— Теоретик! Проснись!

«И чего орать-то?! — Хотя Гудрон орать и не думал, только шипел. Но получилось у него довольно зло. Или взволнованно. — Не сплю я. И по сторонам смотрю, и вверх, и под ноги. Заодно и ствол направляю туда же, куда и взгляд — эта привычка в кровь успела въесться. Видел я ту гадину под ногами и ни за что бы на нее не наступил».

Наступать точно не стоило: вдоль хребта мерзкого даже на вид существа торчал ряд острейших шипов, которые запросто проткнут подошву моей обуви и так же легко вонзятся в ступню. А для полного счастья в ней и обломаются. Учитывая, что шип практически полностью покрыт зазубринками, извлечь его из ноги будет проблема та еще! Помимо того, велик шанс внести в рану какую-нибудь заразу. Нет у меня пока пары роговых пластинок под стелькой, которые имеются у всех остальных. Они и рады бы ими поделиться, но даже у Сан Саныча запасных не нашлось.

— Туда посмотри! — указал Гудрон направление стволом карабина.

Вот тебе и раз! Я даже головой тряхнул от изумления. И как раньше-то его не увидел?! Дом. Настоящий девятиэтажный дом. Такие еще называют «точечными». Наверное, в связи с тем, что они одноподъездные. Судя по закругленным углам, здание было монолитным, то есть не сложенным из панелей или кирпича, а залитым раствором в форму. И до него всего-то метров триста, не больше. Дом возвышался над густым низкорослым кустарником, который подступал к нему вплотную.

— Как он здесь оказался?!

— Как все здесь оказывается? Не было — раз! — и вдруг стало. Кто-нибудь толком может такие вещи объяснить? Главное, что он здесь есть.

— Теперь что, объявим его собственностью, сами поселимся, остальные квартиры в аренду сдадим и заживем припеваючи? Канализацию придется делать. Далековато с девятого этажа в нужник во дворе бегать. — Я смотрел на их возбужденные лица, и сарказм из меня так и рвался.

— Теоретик, ты хоть представляешь, сколько всего в нем можно поиметь?! В том случае, если он еще не разграбленный?

— Нет.

Я злился на самого себя. Всяких сколопендр под ногами вижу, а дом, самый настоящий дом чуть в стороне — нет. Не какую-нибудь избушку в лесной глуши — девятиэтажный. Торчащий над окружающим миром, как указательный палец над кулаком: смотрите, мол, вот он я.

Что до нашей находки… Все, абсолютно все, что чудесным образом перенеслось сюда из прежнего мира, обладает огромной ценностью.

Взять, например, этот дом. Оконные стекла вместе с рамами, двери, металл перил на лестничных пролетах — в дело пойдет все. А уж если зайти в квартиру!.. Любая тряпка, которой на Земле прямая дорога на помойку, здесь найдет свое применение. Не говоря уже о мебели, бытовой аппаратуре, одежде, посуде и прочем. Все это я понимал, и потому так забавно было наблюдать за пританцовывающим от возбуждения Гудроном и его вытянувшимся после моего «нет» лицом.

Тот объяснять ничего не стал, лишь огорченно вздохнул: ну и дали же мне в ученики дегенерата!

— Грек?!

— Удача! — кивнул тот, отвечая Гудрону. После чего добавил, поскольку все ждали от него другого: — Все остальные наши дела на некоторое время побоку. Сейчас главное — дом. Подходим, осматриваем, забираем самое ценное. Так сказать, снимаем сливки. Затем сносим все в одну из квартир первого этажа, у которой на окнах решетки. Дальше делимся на две группы. Одна остается охранять, другая идет на Вокзал. Скоренько так, чтобы застолбить находку.

— В Филеево ближе будет, — подсказал Янис. — Если завтра с утра выйти, к вечеру точно в нем окажемся.

— И его не минуем, — кивнул Грек. — Да уж, если дом нетронут, в нем найдется столько, что в пору оптовую базу на Вокзале открыть.

— А не проще здесь ее сделать? — влез в разговор я. — Пусть отовсюду подходят, а мы им: кому оконное стекло? Отличного качества, без единой трещины! А вот отличный диванчик, практически новый! Книжки? Вот здесь посмотрите: мы их все сюда собрали. Вам электронику? Пройдите в соседнее помещение! Девушки, тут висят платьица, а вон за той шторкой примерочная с зеркалом. И не толпитесь, пожалуйста: на всех хватит.

На этот раз я говорил без всякого сарказма, хотя иронию скрыть не смог. Радуются так, как будто в прежнем мире какой-нибудь дальний родственник, о котором и знать-то не приходилось, вдруг оставил после своей смерти многомиллионное наследство.

С другой стороны, если продать все, что в доме обнаружится, наверняка каждый из нас получит такое количество пикселей, что стоит попробовать открыть портал. А что, если они действительно открываются? Хватит местной экзотики, нахлебался досыта, пора и домой.

— Игорь, — покачал головой Слава, — пойми, это не только наше — общее оно! Так сказать, национальное достояние. И умолчать о находке не удастся. Но если даже получится, шила в мешке не утаишь. И станем мы тогда изгоями, которых ни в одно приличное поселение не пустят — прецедентов сколько угодно. Оно нам надо?

— Нет. — Сколь ни велико было мое разочарование, становиться изгоем не хотелось совсем. — Тогда объясни мне: в чем же тогда заключается наша удача?

— Да в том, Теоретик, что снять сливки нам никто запретить не сможет! Взять ровно столько, сколько каждый на себе унесет. Или хотя бы пару шагов с таким грузом на плечах сделает. Правило здесь такое, на уровне закона. — Янис от избытка чувств хорошенько приложил меня ладонью по плечу, а затем еще и подмигнул. — Ну так что, Грек, вперед?!

— Вперед! — не задумываясь ответил тот. — Только не по прямой. Сначала на холмик справа, а с него хорошенько все осмотрим. Спешка, она сами знаете, когда нужна.

— А вдруг сейчас за домом еще кто-нибудь наблюдает? — Грише слова Грека явно не понравились. — И пока мы будем все тут осматривать, они войдут туда и получат, так сказать, право первой ночи. Обидно получится!

— А заодно всю алкашку вылакают, которая там окажется, — ухмыльнулся Гудрон. — На самом деле ты именно это хотел сказать? Сноуден, вполне возможно, в доме уже кто-то есть, и неизвестно кто. Так что вместо приглашения присоединиться можно и пулю схлопотать. Жизнь-то одна, а нам таких домишек, глядишь, и еще несколько подвернется. Георгич прав, осторожность не помешает.

Глава тринадцатая

Что может быть печальней заброшенного дома? Дома, в котором давно никто не живет? Который не слышит детских голосов. Звона хрусталя за праздничным столом. Сухих покашливаний старого курильщика. Скрипа супружеских кроватей по ночам. Журчания воды из кранов. Скандалов, примирений, объяснений в любви. Не чувствует запаха подгоревшего пирога. Дома, который не просыпается вместе со всеми по утрам и не ложится спать поздно вечером, когда в одном за другим окнах гаснет свет. Брошенные жильцами дома ветшают удивительно быстро.

Этот дом не выглядел заброшенным или обветшалым. Напротив, добротный дом, которому еще стоять и стоять. Полвека, а то и больше. И все же от него исходило нечто такое, что давило мне на психику. Наверное, потому, что так не бывает. Стоял он в каком-нибудь захудалом городишке и являлся его гордостью: как же, и у нас есть своя высотка! А может быть, и в областном центре, а то и вовсе в миллионнике. Или даже в столице — таких домов хватает везде. Стоял он себе, стоял и вдруг очутился здесь. Причем не просто очутился — тот, который остался в прежнем мире, стоит, как и прежде, на своем законном месте. Что-то я не слышал, чтобы на Земле дома пропадали. В отличие от людей.

Его жильцы даже не подозревают, что теперь таких домов целых два. Хотя, возможно, и больше — три, четыре, пять! Кто знает, сколько именно копий оказалось здесь? Если только у меня не онейроидный синдром и я не пациент психиатрической лечебницы. Но какими же сладкими были губы у Юли! А как страстно извивалась подо мной Элеонора! Нет, не хочу, чтобы все это произошло только в моей голове. Пусть уж будет — меня действительно угораздило сюда попасть. Как говорится, лучше быть нищим, чем идиотом.

Наблюдая за домом, мы пролежали на вершине холма не менее получаса. Вернее, наблюдали за ним Грек, Гудрон и Янис. Гриша, Слава и я держали под контролем заднюю полусферу.

Дом почему-то давил на меня. Какая-то безотчетная тревога, совсем не связанная с тем, что, возможно, в нем кто есть. И он, как выразился Гудрон, вместо приглашения поучаствовать в осмотре встретит нас выстрелами. Хотя, если вспомнить один из многих разговоров в недостроенной избушке, мое состояние могло быть совсем не связано с домом.

— Здесь все непонятно, — рассказывал Гудрон. — Случается, что в месте, в котором успел побывать множество раз, неожиданно начинаешь чувствовать себя так, что дрожь поневоле пробирает. Идем мы однажды тысячу раз хоженой дорогой недалеко от Фартового. Обычный лужок, цветочки всякие, местные пчелки летают, тутошние кузнечики в траве стрекочут, и вдруг!..

— Что вдруг?

Гудрон никогда ничего просто так не рассказывает. Его рассказ обязательно заканчивается либо важной информацией, либо практической рекомендацией, как поступать в том или ином случае.

— Начал чувствовать себя так, как будто превратился в пятилетнего малявку, который один посреди ночного леса. Такая жуть вдруг меня обуяла! Вокруг все по-прежнему: солнечный день, цветы, кузнечики. Ты — всякое видавший в жизни, обвешанный оружием мужик, которому сам черт не брат. Но стоишь, боишься шаг ступить, и колотит тебя от страха так, что зубы клацают. Причем не только у меня — так было у всех.

— И как в таких случаях спасаться?

— Жадром, им родимым, чем же еще? — взлез в разговор Гриша. — Вспомни каньон. Если он даже там помог, то в других местах и подавно.

— Откуда бы он у меня там взялся?

— Постой… так ты что, каньон без жадра прошел?! — изумился он.

Кто бы мне его подарил? Или позаимствовал на время. Купить его мне пока не на что.

— Борис, — голос Грека прозвучал укоризненно, — тебе человека доверили, и что в итоге? Почему не проследил?

— Да мне даже в голову не пришло, что у него нет! — торопливо начал оправдываться тот. — У всех ведь есть. Полный до краев или с зарядом на самом донышке, но у всех. У некоторых даже несколько. Да и как без него здесь выжить?

— Сколько он тут пробыл? Понятно, что не успел обзавестись. Хотя и моя вина присутствует: мог бы и сам проверить. Но на тебя понадеялся.

— А я ведь знал, что у Игоря жадра нет! — Слава выглядел виноватее других, вероятно вспомнив, как он сам мне его и показывал, а заодно объяснил его свойства. И произошло все это еще до того, как мы попали в каньон. — Знал, но потом из памяти как-то выпало.

— Только не надо сейчас объяснять, как это происходит на уровне физиологии головного мозга. — Гудрон и тут не смог удержаться от своих обычных шпилек.

Слава от него лишь отмахнулся.

— Игорь, как ты там без него выдержал?! Признаться, мне и жадр едва помог.

— Сам не знаю, — честно ответил я, подумав, что слова Грека о какой-то то там схеме и подразумевали использовать жадр.

Но как же мне хотелось в каньоне вонзить нож Славе в спину! Или даже выстрелить в голову. Казалось, он так противно пыхтит! А это пятно на верхнем клапане его рюкзака? Уже потом я специально рассматривал рюкзак и все не мог понять: почему оно вызывало такую ненависть к Славе?! Обычное пятно от сажи. На моем рюкзаке таких пятен еще больше.

— Ладно, как бы там ни было, хорошо все то, что хорошо кончается, — примирительно сказал Янис. — Держи, Теоретик! — Он протянул мне на открытой ладони жадр. — Только пользуйся экономно, в нем не так много осталось. Но на пару раз точно хватит, а там, глядишь, и до места доберемся. И вот еще что. Держи его всегда под рукой: в любой момент может понадобиться. Как аптечка. И даже с большой долей вероятности.

— Я однажды подобное место бухой в хлам проходил, — окунулся в воспоминания Гриша. — Жадр, зараза, при переправе через речку выпал, запасного ни у кого не нашлось, а пройти нам ну в край надо было! — Он чиркнул по горлу ногтем большого пальца. — В общем, влили в меня две фляжки спиртного и практически все время на руках несли. Честно, толком ничего не помню.

Гудрон не утерпел и тут:

— Поди, специально его выкинул. Чтобы в тебя две фляжки влили.

— Что я, дурак?! Там, можно сказать, вопрос жизни и смерти решался! Причем не нашей собственной. — Гриша сделал вид, что серьезно обиделся. А может, его обида была вовсе не наигранной.

— Ну и чем бы ты смог помочь, если, по твоему собственному выражению, в хламину был? — не унимался Гудрон.

Гриша не нашелся что ответить. Я же принял к сведению, что помимо жадра есть и еще одно средство. Но оно на самый крайний случай.

Вспоминая этот разговор, я посмотрел на остальных: они ничего не чувствуют? А может, и за жадры уже схватились, чтобы отогнать то самое чувство, от которого самому мне так неуютно здесь? Но нет, такого не случилось. Не стал трогать свой жадр и я. Янис предупредил, что в нем осталось не так много, и потому следовало приберечь для куда более подходящего случая. «Наверное, дело во мне самом. Все-таки у них к таким вещам, как, например, перенесшийся с Земли дом, уже привычка, и им не становится от этого не по себе. Привыкну и я».

— Как будто бы чисто. Потопали. — Грек поднялся в полный рост.

И мы потопали. Но не беспорядочной гурьбой, весело обсуждая, что ценного можем обнаружить в доме, а так же, как шли и в любом другом месте: цепочкой, след в след, разбив окружность на сектора, держа оружие наготове и стараясь издавать при ходьбе как можно меньше шума. Грек выбрал к дому такой подход, когда местное светило оказалось за нашими спинами. Ничтожное, но преимущество. Наверное.

Шли, ожидая, что в любой момент брызнет осколками стекло в одном или даже в нескольких окнах и вслед за этим раздадутся выстрелы. Кто-то их сможет услышать, а для кого-то последним, что он увидит и почувствует, будет вспышка в глубине одной из комнат, затем придет острая боль, которая долго не продлится. Хотя кто его знает, успевает ли человек перед смертью почувствовать боль от рокового выстрела. С того света, чтобы рассказать, еще никто не возвращался.

Было жутковато. И я клял последними словами дом за то, что он не догадался возникнуть где-нибудь в более подходящем месте. Посреди леса, например, который подходил бы к нему вплотную. Нет, угораздило же его оказаться там, где незаметно к нему не подобраться!

Непреодолимо тянуло посмотреть на дом, чтобы заглянуть в окна. Вдруг смогу разглядеть смутное движение притаившегося врага, блеск линзы прицела, что-то еще, что должно предупредить об опасности. Но нельзя. У меня своя зона ответственности, и опасность может нагрянуть именно оттуда. За домом следят Грек с Янисом. И я держался.

«Представляю, каково сейчас Янису! Он ведь идет первым, — размышлял я. — Возможно, первый выстрел именно ему и достанется. Или Греку. Тот следует вторым, но опытный глаз сразу определит в нем командира, от которого следует избавиться в первую очередь. Остальным хоть чуточку, но легче: стоит только появиться хотя бы намеку на опасность, как все бросятся на землю, чтобы уменьшить себя как цель. Те, кто успеет».

Глупо, наверное, выглядело со стороны, когда шестеро вооруженных мужиков и с рюкзаками на спине по команде Грека вдруг бросались на землю, ощетинившись стволами в ту сторону, откуда приходила гипотетическая опасность. Но ведь никто не отлынивал. В том числе и сам Грек, хотя все эти учения были затеяны только ради меня. Но теперь я точно знал, куда и как мне броситься, как за какие-то доли мгновения освободиться от рюкзака и что делать дальше.

И еще я вспоминал рассказ Гудрона о том, как высоко в горах их разведгруппа нарвалась на минное поле:

— Часа полтора у нас ушло на то, чтобы двести метров преодолеть, и оказаться на каменной россыпи. Как я мечтал стать птичкой, кто бы только знал! Вокруг из-за этой проклятой «зеленки» ни черта не видно, а где-то поблизости должна быть база, которую мы и разыскивали. Начнут стрелять — и все, каюк! Сильно не дернешься: смерть где-то тут, под ногами. Мы буквально по сантиметру передвигались. Двести метров за полтора часа!

«Да уж, с такой закалкой многие из местных опасностей ему вообще нипочем. А иные и вовсе ничего, кроме усмешки, не вызывают». Я мельком взглянул на непроницаемое лицо Гудрона.

Наконец мы приблизились к самому дому. От него пахло так, как будто он по-прежнему стоял там, где ему и положено. На проспекте каких-нибудь Энтузиастов или улице Ленина. Нагревшимся под жаркими лучами бетоном, едва уловимо битумом и еще чем-то непонятным, но таким родным. Если закрыть глаза, сразу же очутишься на Земле. Разве что не будет хватать уличного шума: гудения моторов проезжающих мимо автомобилей, детского смеха и разговора бабушек на лавочке у подъезда. Ну и доносящегося из открытого окна переполненного через край уверенностью голоса из телевизора: как у нас все замечательно, а вскоре будет еще лучше. Или наоборот: как отвратительно плохо, и полного звиздеца ждать осталось совсем недолго. Тут уж все зависит от предпочтений конкретного слушателя.

— Заходим. Первым войду я, затем Гудрон, Янис, следом остальные, — знаками объяснил Грек.

Через каких-то полминуты мы полностью разочаровались в своей находке. И чем выше мы поднимались, тем сильнее становилось наше разочарование.

Пролет за пролетом, и повсюду одна и та же картина — дом, который снаружи производил впечатление, как будто все жильцы покинули его буквально пять минут назад, изнутри выглядел совсем по-иному. Абсолютно голые стены, на которых не осталось ни клочка обоев, ни панелей, ничего. Такая же картина с полом и потолком. И совершенно пустые комнаты. То же и на балконах, где люди зачастую хранят всяческий хлам, выбросить который не поднимается рука. Или устраивают пусть крохотную, но жилую комнатку, кабинет, мастерскую, и в этом случае там можно обнаружить все что угодно. Мы неслись вверх, и надежда найти хоть что-нибудь ценное таяла с каждым новым этажом.

Все, последний, девятый этаж. Тогда-то Грек и скомандовал жестом: стоп! Судя по тому, что его указательный палец не лег на спусковой крючок, а по-прежнему находился сразу за ним, немедленно опасность нам не угрожала. Тогда что? Это интересовало не только меня.

— Грек, что там?

— Сам не пойму.

Еще несколько ступенек, и стало понятно недоумение Грека. Три из четырех входных дверей на лестничной площадке отсутствовали, как и везде. Четвертая была на месте. Но не полностью. От добротной стальной двери оставалась ровно половина.

— Впервые такое вижу, — признался Гудрон.

— И я, — кивнул Янис. — Ну что, входим?

— А нас не того? — Сноуден не договорил, но и без того было понятно, что он имеет в виду.

То, что нас тоже сможет разрезать так же, как оказалась разрезанной наискосок многослойная стальная дверь вместе с системой запирания, ригелями и прочим. Причем настолько ровно, что на месте разреза не осталось ни наплывов, ни заусенцев. Как будто по листу обычной бумаги полоснули опасной бритвой. Даже цвет не изменился. На месте разреза металл начинает играть цветами радуги, но сейчас был не тот случай.

— Боря, сунь палец, — попросил Гриша. — А то как-то боязно туда лезть.

— Я сейчас твою голову туда суну! — пригрозил Гудрон, отлично понимая, что Гришей движет не страх, а желание подковырнуть.

— Ладно, входим, — принял решение Грек и сделал шаг.

Он не выглядел напряженным, и все же, случайно или намеренно, первым в проеме оказался ствол его карабина. С другой стороны, входить в квартиру, закинув перед этим оружие за спину, было бы верхом легкомыслия.

Вслед за Греком в квартире оказались и остальные, чтобы поочередно чертыхнуться от сожаления. Та неведомая сила, которая удалила входную дверь по диагонали, похозяйничала и внутри. Точно таким же образом — пройдя наискосок по всей квартире. Большая ее часть выглядела так же, как и все другие квартиры этого дома. Нетронутой осталась только кухня и одна из стен коридора, на которой только и имелось, что зеркало во весь рост.

Мы столпились в кухне. Гриша хозяйничал в шкафчиках, один за другим вытягивая ящики и бегло их осматривая. Гудрон полез в холодильник и извлек из него несколько бутылок пива.

— Даже нагреться не успели, — сообщил он. — Будет кто-нибудь?

— Нет, сам все выпьешь, — хмыкнул Сноуден, бесцеремонно забирая у него из рук сразу парочку.

Открыл одну об другую и ту, что осталась с пробкой, передал Янису. К своей он надолго припал.

— Чего торопишься? Когда еще такая возможность подвернется? — Гудрон, в руках которого бутылок осталось три, две из них поставил на стол, а из той, что у него осталась, неторопливо отхлебывал. — Проф, Теоретик, угощайтесь.

Грек на пиво даже внимания не обратил, встав сбоку от окна и наблюдая за видимым из него пространством.

— Да уж, тут мы точно не озолотимся, — некоторое время спустя заявил Гудрон. — Как будто бы и обстановка не из дешевых, но никакого даже самого завалящего девайса нет.

— А это тебе что? — не согласился с ним Янис, указывая пальцем на индукционную печь. — Такую же домой себе хотел. А это, это, это? — по очереди тыкал он в микроволновку, тостер, посудомоечную машину, кофейный автомат.

— Посудомойку в рюкзак себе положишь? А Грише холодильник к спине прикрепим. Я о нормальных девайсах. Которые и весят мало, и стоят достаточно дорого. Ноуты, планшеты, телефоны — вот что я хотел бы увидеть вместо всего этого! Ложки с кастрюлями — на них много не заработаешь.

Янис на его слова внимания не обратил.

— Командир, как поступим? Со всех этих агрегатов можно снять электронику. В любом поселении у местных умельцев пойдет на ура. Сам знаешь, они из кофемолки и фотоаппарата такие вещи умудряются сотворить! Озолотиться тут действительно не получится, но кое-что и с этого хлама можно поиметь. Правда, время понадобится, чтобы снять нужное и аккуратно упаковать.

Гриша меж тем, недовольно бурча что-то под нос, развел бурную деятельность. Все, что удалось обнаружить из съестного, исчезало в чреве его рюкзака, который раздувался прямо на глазах. Туда последовали чай, кофе, сахар, макароны, крупы, россыпь всевозможных конфет, консервы в металлической упаковке, что-то еще…

Всего было понемногу — хозяева не делали больших припасов, но ближайшие несколько трапез обещали порадовать нас давно уже подзабытыми разносолами. Банку с консервированными огурцами он попытался засунуть в рюкзак Славе. Тот отбрыкнулся, заявив, что стеклянная тара при нашем образе жизни долго не продержится. Кончилось тем, что, открыв банку, мы по очереди начали нырять в нее ножами, громко хрумкая и щурясь от удовольствия. Следом настала очередь персикового компота, который исчез так же быстро.

— Никогда бы не подумал, что закусывать соленые огурцы сладкими персиками — это так вкусно! — заметил Гудрон.

Все дружно с ним согласились. Лишь Янис добавил:

— Изжоги бы не случилось. Хотя и черт бы с ней. Ну так что решим, начальник?

У Грека было время подумать, и потому он ответил сразу:

— Оставим все как есть. Возни много.

— Оставим так оставим, — легко согласился с ним Янис. — И что тогда время терять? Тем более кое-каким барахлом мы все же разжились.

Тут он был прав. Чего только стоило одно полотенце, которое с молчаливого одобрения остальных я сунул к себе в рюкзак. Новехонькое, махровое и размером почти с банное. Казалось бы, какая мелочь! Когда она есть. У меня не было, и потому приходилось вытираться куском давно выцветшей ткани, которую дал мне еще на базе Сан Саныч.

И как бы там ни было, вид кухни после нашего визита изменился разительно, а рюкзаки наши распухли не меньше, чем у Гриши.

Уже на лестнице Гриша толкнул меня в бок:

— Держи!

Батончик. Обычный шоколадный батончик с арахисом. И я так ярко представил его вкус, что рот поневоле наполнился слюной. Это надо же было за те несколько дней, которые здесь провел, настолько соскучиться по сладостям! Откусил я совсем немного, рассчитывая, что таким образом батончика хватит надолго. Возможно, даже до вечера, если хорошенько растянуть.

— Пиво будешь? — Гриша попытался вручить мне уже початую бутылку.

— Нет, спасибо.

Не настолько я его и люблю, чтобы сразу после шоколада. Это даже не персики после соленых огурцов.

— Ну как знаешь! — И он одним махом вылил содержимое бутылки в рот.

Остальные, в том числе Грек, тоже что-то жевали. У Гудрона в руке была зажата бутылка с пивом, из которой он экономно отхлебывал. Возможно, та самая, от которой мне пришлось отказаться на кухне, предпочтя ей печенье.

«Гудрон, наверное, тоже до вечера пытается пиво растянуть», — невольно улыбнулся я, одновременно откусывая от батончика. Самую малость, буквально чуть-чуть.

Растянуть до вечера не получилось ни у меня, ни у Гудрона. Если бы он действительно поставил себе такую цель. Едва мы спустились на пролет ниже, как снизу послышался шум шагов. Сначала мне пришла мысль сунуть батончик в карман. Затем, передумав, отправил его в рот полностью. Неизвестно, чем все закончится. Возможно, стрельбой, возможно, меня убьют, и не будет ли последней мыслью: ну и какого черта я его не съел?!

Глава четырнадцатая

Вот чему мне удалось научиться действительно быстро и еще в самом начале того, как попал к Греку, — это понимать язык жестов. А он скомандовал: рассредоточиться по двое и занять позиции в квартирах, определив место каждой двойке. Торопливо дожевывая шоколадку, я вслед за Гудроном юркнул в ту из них, чья входная дверь оказалась ближе всего к лестничному пролету. Моя задача была проста и оговорена давным-давно: не высовываться без команды и при нужде подстраховать своего напарника в случае перезарядки, клина оружия и так далее. Убедившись, что запасные магазины под рукой, заодно переложил поближе револьвер. По сравнению с ФН ФАЛом — пукалка, но ситуации бывают всякие, и не пришлось бы лихорадочно его разыскивать в то время, когда каждая секунда промедления будет стоить жизни мне самому или тому же Гудрону.

Шаги меж тем приближались. Определить количество идущих, нисколько не сомневаюсь, не получилось даже у Грека. Но их несколько, и явно люди опытные — стараются не шуметь, до сих пор не произнесли ни слова.

Когда мне уже казалось, что незваные гости вот-вот покажутся сами, раздался Гришин голос:

— Стоять! — И столько в нем было требовательности и неумолимости, что, будь я сам на месте этих людей, застыл бы как вкопанный.

Голос у Гриши действительно хорош. Мощный такой, в отличие от него самого, довольно плюгавого и не по годам морщинистого. Судя по тишине, те действительно застыли на месте.

На какое-то время. Затем послышались шорохи, которые, несомненно, указывали на то, что они, подобно нам, укрылись в одной из квартир этажом ниже. Или в нескольких, тоже разбившись на части. Никто внизу затворами лязгать не стал. Этим людям незачем ими лязгать. Потому что у каждого патрон в патроннике, а снять предохранитель при должном навыке можно и совершенно беззвучно.

Гриша, который находился в паре с Греком, больше голоса не подавал, снизу молчали тоже. Наконец наш вероятный противник не выдержал первым:

— Эй! Может, разойдемся миром?

— Не исключено, — ответил Гриша. Он явно озвучивал Грека, а не проявлял собственную инициативу. — Тем более воевать тут не из-за чего.

— Что, и наверху такая же история?

— Да. За исключением одной квартиры. Но и там не разживетесь.

— Особенно после нас, — хмыкнул Гудрон, и я молча с ним согласился.

Хотя с какой стороны посмотреть. Все-таки на кухне осталось много такого, что является ценностью для этого мира.

— Ну так что, расходимся? — снова донеслось снизу.

— А вы чьи будете? — поинтересовался Гриша.

Вопрос вполне резонный: возможно, там находятся хорошие знакомые. Или наоборот — враги. Должны же быть у Грека враги? Недаром он молчит до сих пор, чтобы до поры до времени не дать понять, кто мы именно.

Сноудену ответил совсем другой голос:

— Я — Рыбак. Егор Рыбаков.

— Не слышал о таком, — снова прокомментировал Гудрон. — Какие-то залетные.

— С кем имею?.. — поинтересовался тот, который назвал себя Рыбаковым.

— Вениамин Громов, — представился Грек, и я наконец-то узнал его имя и фамилию.

— Тот самый Грек из Фартового?

— Именно.

— Ну тогда нам точно делить нечего. — Напряжения в голосе говорившего стало значительно меньше. — Расходимся?

— Давно пора.

Грек, повесив карабин на плечо, начался спускаться вниз, а за ним и остальные. Когда мы проходили мимо, эти люди держали руки подальше от оружия. Их было семеро, но толковое снаряжение имелось только у четверых.

Гудрон демонстративно подкидывал на руке гранату. Судя по округлой рубчатой форме, «лимонку», я такие только в кино и видел. И даже не подозревал, что она у него имеется вообще. Уже поравнявшись с людьми Рыбака, Гудрон сунул гранату в карман разгрузки. Затем произошло неожиданное. Вытащив из другого кармана пустую бутылку из-под пива, он вручил ее одному из них, присовокупив:

— На, хоть понюхаешь.

Взяв ее машинально, мужик недоуменно на него посмотрел. Но сам Гудрон уже находился к нему спиной.

Шли молча, и только в рюкзаках нет-нет да и позвякивали наспех уложенные туда трофеи. Вскоре Греку это надоело, и он объявил привал.

Тогда-то он и задал вопрос Гудрону, который поначалу тот даже не понял.

— Борис, ну и зачем ты это сделал?

— Что именно?

— Пустую бутылку в руки ему сунул?

— Гражданин начальник, а как ты умудрился увидеть? Ты же спиной к нам в тот момент был. — Вероятно, Гудрон решил на время вспомнить о своем тюремном прошлом, поскольку говорил нарочито в нос, еще и растягивая слова.

— Не важно, как именно. Ты мне поясни, в чем заключался смысл.

— О-о-о! Смысла в моем жесте великодушия хватало!

— Вот даже как? Я уже было думал, что ты его провоцируешь, а ты великодушие решил показать. Так и в чем же оно заключалось, твое великодушие?

— В том, что пива на кухне не осталось. А от нас им пахло. Я и подумал, что, если не судьба ему выпить, так пусть хоть понюхает. Ну не самому же мне было оставаться? Практичней бутылку отдать.

— Борис! — Грек слегка повысил голос. — Хватит сказки рассказывать! Давай колись.

— В общем, знаю я его. Давняя история! Шерше ля фам называется. Короче, бабу он у меня из-под носа увел. Так что это маленькая ему, но мстя.

— Еще с Земли знаешь? — не на шутку удивился Слава.

— Нет, не с Земли. Уже отсюда. А давняя она, потому что произошла еще в самом начале, как только я сюда попал. Так что месть у меня получилась достаточно холодной.

Безмерное удивление Славы по поводу знакомого Гудрона еще с Земли было хорошо понятно. Судя по рассказам, встретить знакомого из прежней жизни здесь нелегко, если даже вообще возможно. Казалось бы, народу хватает. Как и земляков. В одном городе люди жили. Или даже на соседней улице. А то и вообще в одном доме. Но ни разу не было так, чтобы кто-то кого-то признал. Даже общих знакомых не находится. Вот взять хотя бы Грека с Гудроном. Воевали практически в одних и тех же местах, но даже слышать друг о друге не слышали. Хотя оба были офицерами.

Не так давно, когда мы пережидали дождь в недостроенном доме, в разговоре об этом Гриша выдвинул теорию о множестве подобных нашему параллельных миров, откуда все мы сюда и угодили, каждый из своего.

— Проф, что скажешь? — обратился к тому Гудрон.

— Теория как теория, — пожал плечами Слава. — Хотя мне больше по душе та, в которой мы пациенты психушки. Возможно, даже соседи по палате. — По его лицу было совсем непонятно, шутит он или говорит серьезно.

От нечего делать мы принялись вспоминать всяческие факты из земной жизни, чтобы убедиться, что они действительно совпадают. Исторические даты, по крайней мере те, что удалось вспомнить, сошлись точно. И еще совпадали личности, которые оставили в истории Земли след. От Чингисхана и до современности. Совпадало практически все, но кое-что вызвало споры. Что, по уверению Сноудена, еще раз говорит в пользу его теории.

Тогда-то Слава и прочитал коротенькую лекцию в очередной раз.

— Все дело в особенностях нашей долговременной памяти, — рассказывал он. — В мозге нет особенных шкафчиков или файликов, в которых хранятся наши воспоминания. О детстве, вкусе пищи, которую мы ели давным-давно, или поездке на море много лет назад, или о чем-то еще. Нет, позволю себе так выразиться — все перезаписывается. Между отвечающими за долговременную память нейронами образуются новые связи. Старые, кстати, разрушаются. И так происходит практически ежедневно. Вернее, каждую ночь, пока мы спим. Поскольку человек постоянно видит, слышит, чувствует, узнает что-то новое, в эти образуемые межнейронные связи добавляется информация. И потому если мы абсолютно уверены, будто помним что-то до последней мелочи, на самом деле далеко не всегда так.

— Все это очень хорошо, — кивнул Сноуден. — Но почему до сих никто своего знакомого не встретил?!

— Вот этого я точно не знаю, — развел руками Слава.

— Гудрон, да ты чертов гений! Нет, это надо же было так изощренно с бутылкой пива придумать?! В следующий раз, когда мне придется кому-нибудь мстить, я на коленях к тебе приползу: Боренька, умоляю тебя — придумай что-нибудь! — Издевки в Гришином голосе хватало с избытком. — Теперь этот тип волосы рвать на себе будет, что когда-то дорогу тебе перебежал! Баба-то хоть красивая была? Ради какой-нибудь замухрышки я бы не стал так издеваться над человеком!

— Ну и зря ты так. Думаешь, чего мне больше всего в этом мире не хватает? Пива! То, что пытаются изобразить местные пивовары, ни в какое сравнение с земным не идет. Ты думаешь, я один здесь такой? Сейчас! Вот и этот субчик… Так бы он еще сомневался, почудился ему запах пива или нет. А тут ему раз под нос пустую бутылку, из которой еще пивом попахивает. Получается, приди они сюда минут на двадцать раньше, оно бы им досталось. Пусть этой мыслью помучается.

— Эх, Боря, Боря! — с самым сожалеющим видом вздохнул Сноуден. — А то, что полкухни пустыми бутылками из-под него заставлено? Теми, которые мы успели употребить? В любом случае они бы запах его унюхали.

— Одно дело на кухне, и совсем другое из моих рук персонально получить, — не сдавался Гудрон.

— Так, все это чрезвычайно интересно, — вернул всех к действительности Грек, — но нам пора двигаться дальше, а мы еще трофеи не перебрали. Давайте-ка все по-быстрому раскидаем по рюкзакам. Иначе у того же Сноудена сидор распух так, что самого его со спины и не видно. И уложим аккуратно, чтобы от тряски не брякало.

— Самый жадный потому что! — заявил Гудрон, который решил отыграться. — Совал в него все подряд.

— Не жадный, а запасливый! И старался сразу для всех. Вот посмотрите, какие специи. — Гриша продемонстрировал набор разнообразных пряностей. — Абхазские! Такие блюда с ними можно приготовить!

Некоторые время мы занимались тем, что перекладывали из рюкзака в рюкзак то, что успели награбить. Меньше всего трофеев оказалось у меня и у Грека. Грек практически все время провел у окна. Ну а мне казалось неудобным хватать все подряд и запихивать в рюкзак. Вероятно, не проникся еще реалиями местного бытия. К тому же толком не понимал, какие из вещей будут иметь истинную ценность, а какие придется выкинуть.

Грек и сейчас не принимал участия в разборке. Он только неодобрительно крякнул, когда из Гришиного рюкзака на свет появились несколько разномастных бутылок с различным количеством содержимого в них спиртного.

— Хозяин кухни точно алкоголиком не был, — глядя на них, заявил Янис.

— Ну как сказать… — не согласился с ним Гудрон. — Смотри, сколько всего!

— Как хочешь, так и говори. Знаешь, какой первый признак алкоголизма? У алкоголика запасы спиртного в доме никогда не держатся, все сразу же в дело идет. Но сейчас не тот случай. — Янис взял в руки одну из бутылок, чтобы прочесть этикетку. — «Сливова ракия». А градус-то ничего, подходящий!

— Поторапливаемся! — напомнил о себе Грек. — Вы еще дегустацию устройте.

По всему было понятно, что дегустации не избежать. Не сейчас, разумеется, но в самом ближайшем будущем. Настоять на том, чтобы все это выкинуть, думаю, даже у Грека авторитета не хватит. Я и сам был не прочь отведать из бутылки с длинным горлышком. Ни разу граппу не пробовал.

— Грек, так нам что, все это выкинуть? — с тревогой спросил Сноуден.

Вероятно, я все-таки ошибся насчет того, что Греку не хватит авторитета.

— Не надо. К вечеру мы должны достичь одного местечка. Убежище надежное, там и выкинете. Как посчитаете нужным: такими, какие они сейчас, или уже пустыми.

— И все-таки самый надежный способ сплотить коллектив — это общая пьянка, — разглагольствовал Гриша. — Испокон веку так было. Казалось бы, работают в коллективе разные люди, иной раз волком друг на друга смотрят. Но стоит устроить им какой-нибудь там корпоратив и людей как будто подменили!

Мы уже успели попробовать все разнообразие, и потому язык у Гриши слегка заплетался. К слову, граппа мне не понравилась. В отличие от кальвадоса, который я тоже попробовал впервые. Нет, возможностей попробовать и то, и другое, и третье в прежней жизни было хоть отбавляй. Желания не возникало. В этом мире все было иначе, уж не знаю почему. Мне даже объяснение пришлось себе придумать: мол, это же земного происхождения, куда я так страстно хочу вернуться.

Слава хмыкнул, и это не ускользнуло от внимания Сноудена.

— Что, академик, не согласен со мной?

— Да нет, отчего же. Согласен полностью.

— А чего тогда хмыкаешь?

— Просто в отличие от тебя полностью представляю себе весь механизм.

— И в чем же он заключается, твой механизм?

— Есть такой очень сложный по своему строению гормон, окситоцин. Вообще-то он дает команду «старт!» при родах, когда плод созрел. А еще его называют гормоном любви, хотя и не совсем верно. Но именно благодаря ему мы испытываем привязанность к своим родственникам. Мать к своему ребенку, дитя к матери, брат к брату и так далее. Так вот, во время, как ты сам выразился, общей пьянки окситоцин вырабатывается тоже. Вот и все объяснение моему хмыканью.

— Это вам не хухры-мухры! Это наука! — воскликнул Гудрон. — А вот скажи мне, Проф…

Слава едва заметно напрягся. Потому что когда Гудрон начинает говорить таким тоном, обязательно жди от него колкостей, на это даже я обратил внимание.

— Что именно тебе сказать?

— Ну вот выучился бы ты на кого там учился — специалиста по человеческим мозгам, и предложили бы тебе работу за границей, ведь точно туда уехал бы!

— Если бы условия были подходящие, почему бы и нет?

— А как же родина?

— А при чем здесь родина? Родина у меня одна, и при необходимости я жизнь за нее отдам. Но мы ведь о работе говорим.

— Так и работа работе рознь. Одно дело, если ты зубным врачом или сантехником за границу работать едешь, и совсем другое, когда ты ученый!

— Почему это «совсем другое»?

— Да потому, что, к примеру, сделал ты какое-нибудь открытие, и все — твоей родине оно не принадлежит. Теперь оно той страны, которая тебе бабки платит. И получается, что родину ты предал.

— Ты это серьезно?

— Вполне.

Его слова Славу задели.

— Рассуждаешь, как… — Вероятно, он хотел сказать что-то грубое, но сдержался. — Наука выше всяких там границ, политических партий и прочих условностей. Знаешь, как сказал Чехов?

— Это Антон Павлович который? — Как будто среди знакомых Гудрона было множество Чеховых и теперь ему необходимо выяснить, кому из них слова принадлежат.

— Именно. Так вот, он сказал, что национальной науки нет, как нет национальной таблицы умножения; что же национально, то уже не наука. И ведь он прав! Не перебивай. — Резким движением руки он заставил захлопнуться уже открывшийся рот Гудрона. — Но начну я издалека. Эволюционно мы еще очень молоды. И в связи с этим человеческий организм весьма и весьма несовершенен. Это не крокодил и не акула с их миллионами и миллионами лет существования. И потому после сорока у нас возникают проблемы со здоровьем. После пятидесяти — большие проблемы. Эволюция как бы сказала: я создала вполне жизнеспособный организм, но гарантию даю лет на сорок. Плодитесь и размножайтесь, а заодно совершенствуйтесь как организм. Но нам некогда совершенствоваться, мы хотим жить долго сейчас. Так вот, изобретение одного только пенициллина увеличило среднюю продолжительность жизни минимум на четверть века. Факт, вероятно, даже тебе известный.

— Ну слышал я что-то такое, — не стал отказываться Борис.

— А открыл пенициллин Александр Флеминг. В день его смерти практически все страны мира приспустили государственные флаги, настолько велик вклад Флеминга в дело спасения человечества. Но я не об этом. Он горячо настаивал, чтобы технологию производства пенициллина все получили бесплатно. И знаешь, что получилось?

— Что?

— Во время Второй мировой мы покупали пенициллин у наших союзников за золото! Потому что они не пожелали поделиться секретом его изготовления. Люди миллионами гибли, спасая мир от коричневой чумы, а они — за золото! Пока наконец отечественные ученые не сумели создать собственную технологию. Разве этого хотел Флеминг?!

Горячая речь Славы Гудрона не задела нисколько.

— Ну а если ситуация опять повторится? — спокойно спросил он.

— Какая именно ситуация? И в чем она повторится?

— Суди сам. Ну уехал ты куда-нибудь туда, где твоей заднице комфортно, и вдруг открыл нечто такое, что сродни открытию Флеминга. Так вот, принадлежать оно будет не той стране, которая родила тебя, выкормила, выучила, а той, что купила твои мозги.

— А ученые здесь при чем?! Я уже объяснил тебе все.

— При том, что они пособники! «Родина там, где твой афедрон в тепле!» — Гудрон намеренно грассировал букву «р» в «родине», и в «афедроне». — Лампочка для холодильника, — непонятно закончил он свою обвинительную речь.

Они ругались, а мне было хорошо. Не из-за их ругани, к слову, беззлобной. А из-за того, что находимся мы в безопасном местечке, где спокойно отдохнем до утра, не просыпаясь то и дело на шорохи, каждый из которых может стать роковым. Перед этим стараниями Гриши вкусно и сытно поужинали. А их ругань, вернее, полемика стала украшением ужина. Так сказать, вишенкой на торте. Когда и посмеешься, и поочередно примешь сторону каждого из спорщиков, и непременно узнаешь что-то новое. То, что я сейчас испытывал, называлось старинным русским словом «благодушие».

— Какая еще лампочка? — заинтересованно спросил Янис. — И при чем здесь холодильник?

— Да был у нас однажды разговор, — тут же откликнулся Гудрон. — Про бесперспективность всех нынешних источников энергии. Даже ядерных. И тех, что уже созданы, и тех, что еще предстоит создать. Наподобие какого-нибудь там реактора холодного синтеза. Не говоря уже про такую муру, как всякие ветряки и прочие солнечные панели.

— И что, всех их холодильники заменят? — гоготнул Янис.

— Нет, не заменят. Проф, может, сам все расскажешь?

— Ты этот разговор затеял, ты и объясняй.

— Ну как знаешь. В общем, так. Этот почти предатель, — Гудрон указал на фыркнувшего Славу, — утверждает, что все взятые вместе компьютеры мира то ли уже сравнялись, то ли вот-вот сравняются по мощности с одним-единственным человеческим мозгом.

— Причем мозгом самым посредственным, как, например, у нашего Бориса, — вставил свою ремарку Слава.

— Не суть, — отмахнулся от него Гудрон. — Так вот, Янис, ты можешь себе представить, сколько энергии вся эта вычислительная техника потребляет?

— С трудом.

— Много, очень много! — Гудрон произнес это с таким видом, как будто именно он и являлся до недавнего времени главным энергетиком планеты Земля и потому цифры были ему хорошо известны. — Энергетический кризис уже только из-за них не за горами. А человеческий мозг, который равен по мощности всем им сразу, всего-то тридцать ватт. А холодильник при том, что в нем именно такая лампочка. Ты только представь себе, а?!

— У нашего мозга совершенно иные принципы работы, — не смог не влезть Слава. — И понять мы их пока не в состоянии. При всей той массе информации, которую о нем имеем. Мы даже не знаем, откроется ли эта тайна уже на следующий день или придется ждать еще не одно столетие. Но вы действительно представьте себе перспективы!

— Вот к именно этому я и веду. — Гудрон заговорил едва не торжественно. — Возможно, именно ты и добьешься успеха, а сам эмигрировать собрался! — Как будто вопрос об эмиграции нашего Профа уже был решен, документы оформлены и даже билеты куплены.

— Возможно, и я, — не стал скромничать Слава. — Хотя для этого вначале мне на Землю нужно вернуться. Если не смогут обеспечить на родине и появится возможность работать за рубежом — уеду не раздумывая. Чтобы полностью посвятить себя науке, а не ломать голову — чем заплатить за квартиру. И чтобы о пустом холодильнике тоже голова не болела.

— А вот тут ты сам себе противоречишь, — обличительно сказал Гудрон.

— Не понял тебя.

— А чего тут непонятного? Вспоминается мне еще один наш разговор.

— У нас их много состоялось. Какой именно?

— Пашка Козырь при нем присутствовал. Его шкафчик Теоретику по наследству достался.

— Это мне ни о чем не говорит. Сам разговор напомни.

— Козырь у тебя поинтересовался: чем можно простимулировать работу мозга? А ты ему ответил, что лучший стимулятор — это поставить его владельца на грань жизнь и смерти. Вот тут-то он и заработает на полную катушку! Заработает так, как не заставишь его работать никакими другими способами!

— Все верно, говорил. И сейчас не отказываюсь. Причем такое справедливо для всех живых организмов, не только для человека. Даже у червей-паразитов, если у них все хорошо, нервная система редуцируется. Все это так. Но в чем именно заключается мое противоречие?

— В том и заключается, что «художник должен быть голодным». Равно как и ученый.

— Странная у тебя логика, Борис, — покачал головой Слава.

— Какая уж есть.

— Мне стимулировать мозг нужды нет. Он без того отлично простимулирован. Мне нужно хорошо его кормить, позволять ему качественно отдыхать и не забивать посторонними мыслями о том, что пора заплатить за свет, а денег совсем не осталось. Все остальное — дело политиков. Пусть между собой договариваются — в науке секретов быть не должно. Потому что наука интернациональна, как интернациональна таблица умножения. И так далее.

— Так, господа художники, политики и прочие ученые. — Грек, который внимательно прислушивался к разговору, ясно давал понять, что пора заканчивать. — Завтра будет трудный день, так что выспаться в интересах каждого. Опасаюсь, у нас даже привал устроить не получится, не говоря уже об остальном.

— Гриша, разливай, что осталось, — уже обычным голосом сказал Гудрон. — Командир! — торопливо добавил он, видя, что Грек поморщился, — Тут и на палец каждому не будет!

Глава пятнадцатая

Этот день действительно оказался самым тяжелым из всех тех, что были на протяжении нашего пути. За исключением, может быть, каньона. И уж во всяком случае, куда тяжелее самого первого дня пребывания в этом мире. Хотя он тоже был, как любила выражаться моя бабушка, не приведи господь.

Хорошо помню, что чувствовал себя на грани отчаяния. А отчаяться было от чего. Я не понимал, где я, что со мной, как сюда угодил и, наконец, зачем. И не является ли все происходящее вокруг меня предсмертным бредом, в то время как жизнь моя отсчитывает последние мгновения под колесами автомобиля какого-нибудь лихача? Ведь перед тем, как на некоторое время наступила темнота и я оказался здесь, собрался перейти дорогу, где движение было довольно интенсивным.

Наверное, единственное, что помогло мне справиться с собой тогда, — то, как воспитывал отец. Нет, он не был жестоким человеком, но считал: невозможно сделать из мальчишки мужчину, если не относиться к нему достаточно строго. Даже в мелочах. Слава рассказывал, что хуже всего здесь приходится домашним мальчикам, которые никогда не видели в жизни никаких проблем. Да и самой-то жизни еще толком не видели. Зачастую они ломаются, причем окончательно и бесповоротно. И особенно это касается городских и не служивших. Как бы там ни было, армия умеет закалить характер. Или даже спорт.

— Девочкам все-таки устроиться проще. Им всегда есть что предложить в обмен на кусок хлеба, — ухмыльнулся он. — Хотя и на мальчиков находятся любители. А вообще тут такой мир, что никому ни до кого нет дела. Все озабочены единственным — как выжить самому. И если объединяются в стаи, то лишь из понимания: таким образом выжить будет легче. Порой сам удивляюсь: ну как же так? Куда подевались все те человеческие ценности, которыми мы так гордимся? Все это человеколюбие, сопереживание и прочая ерунда? А еще каждый считает, что он в этом мире временно и потому может себе позволить то, что на Земле даже в пьяную голову не пришло бы. Ну как во сне, — попытался провести аналогию Слава. — Когда осознаешь, что спишь и можно творить что угодно, ведь ничегошеньки тебе за это не будет.

«Или как в какой-нибудь онлайн-игре, — подумал я. — Когда игроки выявляют все свои темные стороны: а чего им опасаться? Игра — она и есть игра, и в ней можно все».

— И дело даже не в том, что здесь оказываются сплошь негодяи, хотя и их хватает с избытком. Просто каждый пытается вписаться в существующую модель общества, а она тут именная такая.

Те вещи, которые Гриша пытался внушить мне в кафешантане сильно подшофе, Слава подтверждал совершенно трезвым.

— И что, все так и живут?

— Да практически все. Бывают, конечно, исключения, но выглядят они здесь инородными телами, которые сам организм пытается отторгнуть. Как выражаются медики — нетолерантны они ему. Те же перквизиторы вписываются в эту модель куда лучше. Так что, Игорь, если попал в курятник — учись кукарекать. Иначе заклюют. Как гадкого утенка.

— И что, и вы?.. — Я посмотрел на спящих Грека, Гудрона, Яниса, Гришу.

Нормальные ведь люди, за которыми ничего такого, о чем мне рассказывал мой собеседник, я не замечал.

— И мы, — кивнул он. — Возможно, не до такой степени, как некоторые, но тоже далеко не ангелы.

Местность, которую нам предстояло пройти за световой день, представляла собой заболоченную низину. Я все больше утверждался в мысли, что Грек опасается охотников за нами куда больше, чем всех остальных трудностей, вместе взятых. Но и приведя нас сюда, он рисковал тоже. Случись незадолго до этого затяжные дожди, и все, низина стала бы непроходимой. В этом случае нам пришлось бы возвращаться к каньону, чтобы пойти на Вокзал другим путем, где шансы встретить тех, кто попытается прибрать наши жадры к своим рукам, несравненно выше.

К нашей удаче, дождь эти места миновал. Возможно, и нет, но оказался здесь не настолько сильным, и на скулах Грека наконец-то перестали ходить желваки.

— Вот это место и называется Чертовым кладбищем, — почему-то вполголоса сказал Янис. — Преодолеем его, и до Вокзала будет рукой подать.

— Из-за топей называют? — попробовал догадаться я.

— Не совсем. Хотя и они причастны.

— Тогда из-за чего? — Из слов Яниса становилось понятно, что должна быть и другая причина, главная. А может, их несколько.

— Тут какие-то испарения особые. Галлюцинации от них. Кому что мерещится. В том числе всякие черти и кладбище. Гудрон, правильно я говорю?

Тот кивнул.

— Где-то в этих местах парочка моих хороших знакомых пропала. А еще один рассудком двинулся. Как-то наоборот его повернуло. Был вечно угрюмым как сыч и вдруг от каждого слова начал смеяться. Смешно, нет, а он знай себе заливается. Спроси его о чем-нибудь, и все, минут на пятнадцать хохота обеспечено.

— Выговорился? — Мне показалось, Грек с трудом дождался окончания тирады Гудрона.

— Ага, — охотно кивнул тот. — Нервы, Георгич, нервы, — честно признался он.

— Нервы на Вокзале будем лечить. Когда прибудем. А сейчас напялили на морды противогазы, и вперед. Да не забудьте их проверить. Ну а если свой намордник кто-то потерял или выкинул, останется здесь и назад в одиночку выбираться будет.

Таких не нашлось, и вскоре мы напоминали сборище мутантов. Несомненно, Славе пришла такая же мысль, поскольку он сказал:

— Снорки, блин.

— Кто? — не понял его Гудрон.

— Существа такие, — к нашему со Славой удивлению, пояснил ему Гриша. — Фантастические. Игрушка компьютерная есть, вот там они с противогазами на мордах и бегают. На четвереньках. Только откуда тебе знать? Дремучий ты!

Выражение Гришиного лица не было видно, но, судя по тону его доносившегося из-под противогаза голоса, было понятно, что Сноуден желает Гудрона позлить.

— А ты, значит, не дремучий?

— Нет, — покачал тот головой, отчего хобот с фильтром замотался вместе с ней.

— Григорий, так ты что, геймер? — поразился Слава.

— А то! Причем заядлый. Между прочим, главой клана в одной игрухе был!

— Вот уж не ожидал!

Признаться, я тоже. Гриша ну никак не походил на игромана, проводящего за компьютером практически все свободное время.

— Поди, и читы юзал? — продолжал допытываться Слава.

— Ну не без этого, если честно. Аимбот прежде всего.

Гудрон переводил взгляд со Славы на Гришу и обратно, совершенно не представляя, о чем именно идет речь. Что конечно же не осталось без внимания Гриши.

— Боря, я и говорю: деревня ты!

А Слава все не успокаивался:

— Так, теперь необходимо выяснить подробности. Возможно, мы с тобой на одних серверах играли. Как же меня достали эти читаки! Всегда мечтал хотя бы одного в реале встретить, чтобы морду набить! Или программу скачать особенную. Чтобы она и вычислить могла, и такой вирус запустить, чтобы, как только он чит подрубит, из системного блока сразу дым пошел!

Глядя на Славу, я удивился еще раз. Ладно Гриша, но от Профа никак не ожидал. Занимается научной работой, а тут вон оно, оказывается, что. С другой стороны, как однажды выразился Гудрон: каждый по-своему с ума сходит. Знавал я прежде успешных людей, владельцев немаленьких предприятий, которые коротали свободное время за компьютерными игрушками. А наш Слава чем хуже или лучше?

— Мы что, специально сюда добирались, чтобы вы ругань между собой устроили? — Удивительно, но голос у Грека не изменился даже под маской. А если и изменился, то не настолько, чтобы понять разницу. И тут же он наполнился тревогой. — Теоретик, ты зачем свой намордник снял? Теоретик, да что с тобой?!

Я действительно сорвал с себя противогаз, скрючившись пополам и пытаясь удержать так и рвущийся из меня смех. Настолько происходящее вокруг показалось мне нелепым. Стоят, ругаются из-за компьютерных игрушек. В мире, который, возможно, существует только в воображении. В десятке метров от того, что называется Чертовым кладбищем. В пределах видимости — так называемый стасик. Крайне нелепое на вид, похожее на гигантского богомола существо, чрезвычайно агрессивное по отношению к человеку. А они о читерах! Нет, это же надо, а?!

— Теоретик! — в третий раз окликнул меня Грек. — Смотри, надышишься испарениями!

Я поспешно натянул противогаз обратно на голову.

— Все, шутки в сторону, предельная внимательность и осторожность. Порядок следования такой: я, следом Янис, Проф, Теоретик, Гудрон и как его там? Снорк Гриша. Дистанция три метра. Не растягиваться и не сбиваться в кучу, чревато.

— Сноуден, сдается мне, у тебя новый позывной, — сказал Янис. — Командир, может быть, я первым? Все-таки ты у нас голова. Мне уже приходилось этим болотом топать. Ничего сложного: первую часть пути держи вон на то одинокое дерево на островке да под ноги почаще поглядывай.

Дерево действительно было видно хорошо. Если вдруг не упадет туман. Или погода не испортится, когда пойдет такой дождь, что в нескольких шагах не будет ничего видно. Хотя небо ненастья не предвещало — чистое, с редкими перистыми облаками.

— Нет. — Грек был категоричен. — И повторюсь: предельная внимательность и осторожность. Вперед и с песней!

Петь, конечно, никто не собирался, к тому же в противогазе это делать проблематично, но мы потопали. Поначалу бодренько так, поскольку первые несколько сотен метров болото ничем не отличалось от той местности, по которой мы к нему пришли. Нога даже не думала проваливаться хотя бы по щиколотку. И лишь немногочисленные бочаги с ржавой водой да редкие чахлые кустики напоминали о том, что все не так просто. Затем началось.

Когда в паре метров слева от нас из-под земли вдруг вырвалось грибовидное, напоминающее миниатюрный ядерный взрыв облако ярко-желтого цвета, я невольно подался в сторону. И непременно угодил бы в так некстати подвернувшийся бочаг, если бы не рука Гудрона.

— Теоретик! Ты куда без команды? — Вероятно, это была шутка. И добавил: — Не дергайся больше, нам таких грибочков порядком еще попадется.

И верно. Эти самые грибочки время от времени с громким хлопком возникали то совсем рядом, то далеко в стороне. Нас то и дело обдавало мелкой, похожей на порошок субстанцией. Могу себе представить, сколько бы мы ее наглотались, если бы на нас не было противогазов.

— Споры, — пояснил Слава. — Вероятно, созрели, и мы не вовремя здесь оказались.

— Споры чего?

— Да вот этого самого мха.

Он сбил носком берца кусок мха с ближайшей кочки, и я приготовился принять новую порцию порошка, уж больно кочка походила на те, из которых грибочки и вылетали. Обошлось. То ли кочка уже разрядилась этой гадостью, то споры в ней еще не созрели.

А еще было жарко. Особенно под противогазом. Кожа на голове под волосами зудела так, что ужасно хотелось сбросить намордник, впиться ногтями и скрести ее, скрести…

«Наголо обреюсь! При первой же возможности! — каждые пять минут давал я себе страшную клятву. — Чтобы ни единого волоска не осталось! Чтобы как биллиардный шар!»

Затем мое внимание привлекло нечто непонятное под ногами. Оно было подозрительно на что-то похоже, причем из прежней жизни. Темное, с вкрапленными в нее многочисленными камешками практически одного размера, как будто их протрясли через грохот. Местами оно проглядывало через сбитый ногами мох, который простирался сейчас одним сплошным ковром. Мы как раз ненадолго остановились: Грек внимательно что-то рассматривал впереди, и я, не выдержав, выковырял один из камешков. После чего поднес его к самым глазам, чтобы получше рассмотреть через запотевшие стекла противогаза.

— Гудрон!

— Чего хотел? — тут же откликнулся он.

— Я хотел сказать — битум.

— Так, Теоретик, Битумом меня еще никто не называл. Хотя один хрен: Гудрон, Битум. Так что хотел-то?

— Это битум! — топнул я ногой.

— Надышался все-таки? — предположил Янис.

— Борис, — движением плеча указал на меня Грек.

Тот, сжав мою голову ладонями, заглянул мне в глаза.

— Как будто бы все нормально, — некоторое время спустя доложил он.

— Со мной все в порядке. И ничем я не надышался. Но это точно битум! На кровле.

Это определенно был битум, которым покрывают плоские кровли строений, ошибки быть не могло. Кто же из пацанов не бывал на крыше своего дома? Понаблюдать ночью за звездами через подзорную трубу. Скинуть вниз на прохожих в жаркий денек наполненный водой воздушный шарик или даже презерватив. Или просто полюбоваться открывавшимися с такой высоты видами.

Мы умудрялись играть на крыше и в догонялки — безрассудства в детстве хватает с избытком. Пока один из нас не свалился. Помню, как бежали вниз по ступеням, с ужасом представляя, что лежит он с нелепо подвернутыми руками и ногами, весь в крови, мертвый. И как неистово обрадовались, обнаружив его сидящим на лавочке возле подъезда. Все еще ошалевшего, с трудом соображающего, что происходит вокруг, и без единой царапины. Его спасли натянутые на балконах веревки для сушки белья.

В догонялки играть с той поры как отрезало. Что не мешало нам по-прежнему подниматься на крышу ночной порой, чтобы подсматривать в окна близлежащих домов в надежде увидеть то, что происходит между мужчиной и женщиной и о чем нам подробно было известно со слов пацанов постарше.

— Теоретик, ты чего?! — Гудрон тряс меня за плечи так, что голова болталась. — Какая кровля?! Грек! — позвал он, вероятно не представляя, что дальше делать.

— А ведь прав Теоретик, — спокойно заметил Янис. — Битум, перестань его трясти и взгляни сам. Натуральная кровля. Но ведь тогда, по логике вещей, вот тот бугор должен быть вентиляционным грибком. А вон тот — спуском в подъезд. Или как он там правильно называется?

Гудрон все еще продолжал держать меня за плечи, когда Янис прикладом своей СВД отшвырнул часть мха на одном из таких бугров и обнаружил самую обычную дверь. Деревянную и обшитую жестью. Дверь провалилась внутрь после первого же удара ногой. Внутри оказалось то, что и должно было оказаться: металлическая лестница, уходящая вниз, в болотную жижу, которая то и дело вздувалась пузырями.

— Вот это да! — изумился Гриша. — Целый дом в трясину ушел! Это сколько бы там добра нашлось, если бы он выбрал себе другое место!

— Возможно, и оказалось, а возможно, и нет, — пожал плечами Слава. — Недавний пример тебе ни о чем не говорит?

— Явно он здесь не один, — заметил Сноуден. — Вон те кочки выглядят в точности как эта. И еще справа, — указывал он рукой.

— Вероятно, ты прав, — изрек свое командирское слово Грек. — Но задерживаться нам здесь в любом случае не стоит.

И мы потопали снова. Сначала бодренько — сказалась минутная передышка. Потом переставлять ноги становилось все труднее. А затем начался настоящий ад.

— Стоп! — взметнул над собой руку Грек. — Кажется, мы приплыли.

— Похоже на то. — В конце фразы у Гриши сорвался голос, и я больше догадался, чем услышал.

— Это то, о чем я думаю? — спросил Слава.

— Именно, — кивнул Янис. — Нет, это надо же, в самом конце! Тут не более получаса осталось идти вразвалочку.

Все они смотрели вперед. Но я, сколько ни всматривался, ничего особенного увидеть не смог. Ни людей, ни животных, ни открытой трясины. Лишь нечто напоминающее легкий туман, разве что более темный.

— Командир, наши действия? — настойчиво спросил Гудрон.

Вероятно, впереди действительно таилась какая-то опасность, и от Грека требовалось немедленное решение, которое должно всех нас спасти. Или погубить, если оно будет неправильным.

— Гриша, да что же там такое? — спросил я, видя, как Грек судорожно обдумывает ситуацию, крутясь по сторонам с биноклем в руках. Он явно нервничал, поскольку даже под резиной противогаза были видны его вновь заходившие желваки: вверх-вниз, вверх-вниз.

— Задница, Теоретик, полная задница! — взволнованно ответил Сноуден.

Все-таки незнание имеет иногда и положительную сторону. Я не знал, чего они все так страшатся, и потому чувствовал себя куда спокойнее других. А может, полностью вымотала дорога через болото, и ни на что другое эмоций уже не осталось.

— И в чем она заключается?

— В том, что эти летучие твари — называй их как хочешь: москиты, гнус, изозомы, диптеры — питаются не кровью, нет! Они выедают мозги! — Гриша почти кричал.

— Так уж и выедают? Через уши, что ли? Или глаза?

До мозгов еще добраться нужно. Через противогаз. Помимо того, можно и рюкзак на голову напялить. Ради такого дела я его полностью вытряхну и прорежу в нем щель, чтобы видеть хоть что-то.

— Теоретик, они не в прямом смысле их выедают! Я не знаю, что происходит на самом деле, но лишиться рассудка можно на раз!

Я посмотрел на Славу. Мозги — это по его части. Как он реагирует на Гришино заявление? Судя по тому, как он судорожно сжимал карабин, словам Сноудена можно полностью доверять. Грек к тому времени уже принял решение, потому что прервал пытавшегося что-то ему сказать Сноудена резким взмахом руки.

— Живо достали все жадры, и прямиком через них! Бегом, изо всех сил! Назад нам дороги нет! — И уже тише добавил: — Там их еще больше.

— Теоретик, помнишь, как жадры нужно держать? — затараторил Гудрон. — Крепко сжимаешь его в кулаке, а большой палец кладешь на острый конец. До боли! Нечего их сейчас жалеть! Давай!

Жадр лежал у меня наготове в кармашке на левом плече. Чтобы удобней было достать его, если ведущая рука занята оружием. Все именно так, как и объяснял Гудрон. Иногда, когда в крови зашкаливает норадреналин, необходимо успокоиться, чтобы ствол не ходил ходуном, и жадр в этом деле тоже отличный помощник.

— Все зажали?! Теперь вцепились друг в друга, и вперед! Так быстро, как только можем!

— И не дай нам бог куда-нибудь провалиться! — пробормотал Янис.

— Сплюнь! — ответил ему Гудрон, одновременно цепляя мою руку сгибом локтя своей руки.

В другое время я бы обязательно пошутил, что в противогазе не слишком-то и наплюешься.

Мы бежали гурьбой, практически не обращая внимания на то, что у нас под ногами. Я, как и все остальные, должен был испытывать страх. Или хотя бы волнение. Если уж Грек с Гудроном и Янисом, у которых и в прошлой жизни, и в нынешней хватало всякого, что должно было избавить их от лишних эмоций, вели себя так, то уж мне и подавно стоило. Но нет, меня разбирал смех.

Группа вооруженных мужиков, все как один пучеглазые от противогазов, бегут изо всех сил, спасаясь от мошкары. Которая может выесть им мозги! Причем даже не залезая внутрь черепной коробки. И даже Слава во все это верит. Без пяти минут ученый муж, как раз по этим самым мозгам. Ну не смешно ли?! И я едва не захлебывался от смеха.

Этих самых дрозофил разглядеть у меня так и не получилось. И не до того было, и пот глаза заливал, и впереди маячила спина Славы. Парочка насекомых уселась прямо на стекло противогаза, но на таком малом расстоянии зрение не сфокусируешь. И еще мешал смех, который периодически одолевал меня. В такие моменты я чувствовал, как напрягались поддерживающие меня руки Гудрона и Яниса, но поделать с собой ничего не мог.

Так мы и добрались на подкашивающихся ногах до спасительного берега и бежали еще некоторое время, ломясь сквозь кустарник, пока наконец Грек не скомандовал:

— Стой!

Все дружно повалились на траву. Тут-то меня и сотряс очередной приступ. Нет, это надо же! Вот бы со стороны это увидеть! От мошек! Сломя голову!

Смеяться в противогазе — то еще удовольствие, и я был благодарен Гудрону, когда он его с меня содрал. Что, впрочем, помогло мало: смех продолжал меня душить, и я сидел, смахивая грязными ладонями с лица выступившие слезы.

— Теоретик! Приди в себя! — Он уже замахнулся, чтобы привести меня в чувство.

Пришлось перехватить его руку в запястье.

Пощечина — отличное средство при любых видах истерик, проверенное тысячелетиями. И куда действеннее всей этой современной фармакологии. Все это так, но она будет лишней. Понимаю, он мой наставник, и тем не менее.

— Теоретик, как себя чувствуешь? — спросил Гудрон, освобождая свою руку из моей, которую я на всякий случай продолжал удерживать.

— Нормально.

— Точно нормально?

— Точнее некуда.

Вероятно, полной уверенности у Гудрона после моих слов не появилось, и потому он заглянул мне в глаза. Заботливо так. Я едва не хмыкнул, вовремя одумался. Как бы не пришлось снова доказывать, что со мной все в порядке.

— Жадры теперь придется выкинуть, — сказал Слава. — По крайней мере, мой точно. Холодит пальцы так, что одна ему дорога. — И он, подкинув его на ладони, отправил в кусты.

— И у меня. И мой, — по очереди согласились с ним Янис с Гришей.

Оба они уже собрались поступить по примеру Славы и даже замахнулись, когда Грек приказал отставить и пояснил:

— Они у всех пришли в негодность. Такую нагрузку никакой жадр не выдержит. Но свою задачу они выполнили полностью. И выкинуть их нужно. Но не абы как, а прикопав. Или в болоте утопить. Чтобы никаких следов, даже таких. Ладно Гриша, но ты, Янис, о чем думал?

Тот виновато опустил голову: виноват, мол.

— Проф, ищи свой. Кстати, Борис, взгляни, что там с жадром нашего Теоретика? Сдается мне, что он его вообще в руке не держал. Или потерял по дороге. Хорошо, что обошлось.

— Теоретик?

Я послушно вынул жадр из карманчика на плече, куда успел его засунуть.

— Прав ты, Георгич, жадр у него нормальный, — заявил Гудрон, едва только тот оказался у него в руке. — Теоретик, ну что же ты так? — обратился он ко мне с такой укоризной, что, будь я хоть немного виноват, непременно начал бы оправдываться.

— Держал я его. Крепко. Сами взгляните. — И в качестве доказательства продемонстрировал подушечку большого пальца, на которой осталась красная точка, настолько сильно я прижимал к жадру палец.

— А почему он тогда не израсходован? Точно тот самый показываешь?

— Откуда бы у меня взялся другой? Какой есть, такой и показываю.

— Загадка. У всех кончились, а у Теоретика нет.

— После будем ребусы разгадывать. — Грек уже стоял на ногах. — Нам еще до места ночлега топать и топать.

Глава шестнадцатая

Как выяснилось чуть позже, наши приключения в тот день еще не закончились. Буквально через какую-то пару часов ходьбы мы наткнулись на место трагедии, которая произошла день-два назад. Мы стояли посреди небольшой поляны, окруженной плотным кольцом могучих секвой, держа оружие наготове, в то время как Гудрон осматривал ее внимательнейшим образом.

— Походу, все здесь, — доложил закончивший осмотр Гудрон. — Их же тогда пятеро было?

— Пятеро.

— Тогда точно все. Сноуден, кстати, и топор твой нашелся.

— Пусть топор тут и останется, — нервно поежился Гриша. И, тревожно озираясь по сторонам, добавил: — Командир, может, ну его и дальше Шерлоков Холмсов изображать? Вдруг гвайзелы сюда вернутся?

— Уходим! — кивнул Грек. Но не потому, что проникся словами Сноудена: смысла оставаться здесь дальше не было никакого.

Это были именно они, те самые люди, которые однажды стали нашими случайными соседями по ночлегу. Вернее, их останки. Осколки костей, окровавленные клочья одежды…

То, что осталось от пяти человек, спокойно поместилось бы теперь в не самый большой рюкзак. Мы ни за что бы их не признали, если бы не часы. Те, которые мне пришлось обменять на тушенку в Фартовом в первый день моего пребывания в этом мире. И если часы могли оказаться тут случайно — нынешний владелец, от которого сейчас осталась горстка перемолотых в труху костей да пара лоскутьев ткани, мог их потерять, обменять или подарить, топор, который они присвоили, уходя со стоянки раньше нас, вряд ли очутился здесь волей случая. У Гриши он был приметным: Гудрон признал его сразу и нисколько не сомневался — топор именно тот. Не говоря о том, что погибло именно пять человек, а не шесть, три или восемь.

Так уж получилось, что останки обнаружил я, когда отошел во время привала в сторонку, чтобы сделать свое маленькое дело не на глазах у всех. И первым, что увидел, был именно металлический блеск корпуса часов. А уже затем — россыпь стреляных гильз, пятна крови и все остальное. То, что это работа гвайзела, причем не единственного, стало понятно даже после беглого осмотра. Прежде всего по следам. При такой массе туши отпечатки их лап на песке увидеть несложно, будь ты даже посредственным следопытом.

Грек задержался ровно настолько, чтобы убедиться: это действительно те самые люди, с которыми у нас была недолгая встреча. Как бы там ни было и какими плохими ни были отношения — а Гудрон сказал, что «однажды они нас подставили», — эти люди не должны исчезнуть бесследно. Их обязательно кто-нибудь ждет. В том числе, быть может, и работодатель: в местных лесах не принято бродить бесцельно. Теперь нам только и оставалось, что сообщить: ждать больше некого, о долгах, если таковые имеются, стоит забыть, а для выполнения задания придется нанимать других людей.

Открытым оставался единственный, но самый важный вопрос: случайна ли встреча гвайзелов и этих несчастных? И не связана ли она с тем, что не так давно нам довелось убить самку? Теоретически ни топор, ни тем более часы не должны были хранить наш запах настолько долго, чтобы разыскивающие нас гвайзелы, если они действительно этим занимаются, взяли ложный след. Так что, возможно, встреча произошла случайно. А может, и нет.

После того как мы выяснили, кто именно стал жертвой гвайзелов, Грек повел нас в сторону от кратчайшего пути на Вокзал. Тот должен был привести нас к входу в ущелье, а затем в долину, миновав которую мы оказывались на другой стороне горной гряды. Оттуда до Вокзала рукой подать — полдня легкой рысцой, поскольку дорога все время пойдет под уклон, и только знай, что переставляй ноги. Так сказал Гудрон.

Грек обосновал свое решение тем, что таким образом мы убиваем сразу двух зайцев. На входе в ущелье легко устроить засаду, а гвайзелам, если они крутятся где-то неподалеку, будет куда сложнее взять наш след. Потому что дальше местность пойдет такая, что будь у них хоть восемь ноздрей, даже этого им не хватило бы.

— Долины нам все-таки не миновать, — закончил он. — Но подойдем мы к ней с другой стороны. Дальше дождемся ночи и в темноте попытаемся проскочить. И если все пройдет удачно, к рассвету окажемся у стен Вокзала.

Часа через полтора ходьбы мне удалось понять, почему гвайзелам не поможет любое количество ноздрей. Падающий с отвесной стены водопад вместо того, чтобы пробить единственное русло, придумал себе другое развлечение. Он затопил огромное пространство, где множество торчавших в небо скал смотрелись островками в морском заливе.

— Вода здесь редко где доходит даже до пояса, — пояснил Грек после Гришиных слов о том, что сейчас нам не помешал бы кораблик. — И течение не такое бурное, как кажется. Так что перейти на другой берег не проблема. Вот там, — указал он рукой вниз по течению, — есть еще один водопад. И после него уже обычная речка.

Грек был прав: при переходе проблем не возникло. Единственным, кто искупался с головой, оказался Янис. Правда, настроение ему это не испортило нисколько. Наоборот, он даже повеселел.

— Говорили мне, что броник из пластин гвайзела еще и как спасательный жилет хорош, — отфыркиваясь от воды, которой все же успел наглотаться, улыбаясь, сказал он. — Но все не было возможности проверить. Не соврали люди!

— А я-то все голову ломал: чего это ты сразу ко дну не пошел? Как пес-рыцарь на Чудском озере, — сказал Гудрон. — А как же наследственность?

Не так давно сам Янис рассказывал, что ведет родословную от какого-то тевтонца.

Выбравшись на берег, мы нашли подходящее местечко, разожгли костер, обсушились, поужинали и легли спать. Чтобы с первыми лучами солнца полезть в горы.

— Повезло… — процедил Гудрон.

Лично я в сложившейся ситуации особого везения не видел. Везение — это если бы мы по пути на Вокзал вообще не встретили людей, цель которых — нас уничтожить. И еще тревожила мысль: нам предстоит и обратный путь, когда ценность жадров возрастет многократно. И насколько в этом случае вырастет число желающих прибрать их к рукам ценой наших жизней? С другой стороны, Гудрон все-таки прав: если мы бы не увидели их первыми, вероятно, давно бы валялись уже на земле. Кто-то уткнувшись в нее лицом, кто-то, наоборот, устремив незрячие глаза в небо. Или еще как-нибудь, но обязательно мертвыми.

Мы притаились в кустарнике, который густо разросся на плоской вершине одной из скал, которых тут хватало с избытком. С нашего места долина отлично просматривалась, отчего Грек и выбрал скалу в качестве временного убежища. Хорошо были видны и оба выхода из горной долины, дальний от нас и вел туда, куда мы все это время стремились, — на Вокзал.

Так вот, оба выхода из нее контролировали люди, которые, по убеждению моих спутников, устроили засаду именно на нас. Их отряд численностью превосходил наш в два раза. Теперь я благодарил прозорливость Грека и даже мысленно перед ним извинялся за все те эпитеты, которыми успел его наградить, когда мы карабкались по скалам по дороге сюда. Где самым ласковым было «козлина небритый», настолько тяжело дался мне этот путь.

Насколько я понимал, расклад был таким: нам следовало либо уничтожить их всех, либо попытаться проскользнуть незаметно, либо договориться разойтись мирно. И еще существовала небольшая вероятность, что ждут они не нас.

— Так что будем делать, Грек? — спросил Янис. — На мой взгляд, самый оптимальный вариант — попытаться проскочить мимо них ночью. Воевать с ними нам не с руки — слишком их много. Уйти той же дорогой, которой мы сюда и пришли? А что дальше? Кто-нибудь знает другой путь к Вокзалу? Нет? То-то же! Говорят, эта гряда с одной стороны до самого моря тянется. А с другой вообще черт его знает куда уходит. Наверняка проходов в ней хватает и помимо этого. Но даже об одном кто-то хотя бы слышал? И альпинистов среди нас нет. Впрочем, как и снаряжения.

— Сомнительно, чтобы нам мимо них удалось незаметно проскочить, — покачал головой Гудрон. — Со стороны Вокзала проход настолько узкий, что обязательно на кого-нибудь наткнемся. Если только с боем.

— Боя хотелось бы избежать, — сказал Грек. — Слишком велика вероятность потерять кого-нибудь. И ради чего? Только ради того, чтобы оставшиеся стали богаче?

— Логично, — согласился с ним Гриша. — Тогда что предлагаешь сам?

— Пока еще не знаю.

— Может, пошлем кого-нибудь узнать, а вдруг не ради нас вся эта пляска затеяна? И какого хрена мы тогда здесь таимся? Вместо того чтобы уже сегодняшним вечером в каком-нибудь заведении на Вокзале за столиком расположиться? Там таких на выбор.

— Теоретик вполне подходящая кандидатура, — тут же сказал Гудрон. — Он еще не примелькался, язык подвешен. Да и вид у него представительный, ему только рожу от грязи отмыть. На всякий случай придумаем ему легенду. Например, он был одним из тех, — указал он большим пальцем через плечо примерно в сторону, где мы обнаружили жертв гвайзелов, — но счастливо выжил. Теоретик, ты как?

Все посмотрели на меня.

— Легко! Что им сказать? Вернее, о чем спрашивать? Чтобы и дураком не выглядеть, и не заподозрили?

Памятуя один наш разговор, Слава понимающе усмехнулся: опять, мол, блефую. Хотя на этот раз все было не так. А почему бы и нет? Вдруг они действительно ждут не нас? И тогда всего лишь останется подать условленный знак. Если ждут именно нас, а меня признают одним из людей Грека? Сомнительно, но тоже есть выход. Например, ушел от него. Ну не понравилась мне его компания, что с каждым может случиться. Ушел, чтобы присоединиться как раз к тем, кто стал жертвой гвайзелов. Ну а затем уже старый сценарий: все погибли, а я вот остался жив. Например, на дерево успел взобраться, как Каин от пыжмы.

Кстати, Грек и остальные с погибшими были немного знакомы, и необходимо узнать, кого и как звали. Иначе Штирлица из меня точно не получится. Вроде все выходит гладко, глядишь, и еще подскажут что-то толковое. Например, как я оказался в самой долине, минуя оба ее входа. Ничего в голову не приходит.

Единственная опасность может возникнуть лишь в том случае, если они ждут не нас, но вдруг объявятся те, на кого и сделана засада. И если я в тот самый момент окажусь в центре событий, унести ноги будет проблематично. Любая из сторон не признает меня своим, и шанс получить пулю весьма велик. Что называется — не в том месте, не в то время. Но и такой риск не слишком велик: это надо быть невезучим настолько!

Смешно, но я переживал не из-за того, что все пойдет не так, как хотелось бы. Мне придется умыться. Наспех, воспользовавшись скудной струей из фляжки. Часть грязи на лице непременно останется, и я вытру ее своим новым, ни разу не использованным полотенцем. На котором даже бирку со всякими артикулами не успел оторвать, так его берег до той поры, пока не смогу отмыться до скрипа кожи. Нашел о чем беспокоиться!

— Теоретик, посерьезней нужно быть: дело предстоит ответственное! — заметив мою усмешку, одернул меня Гудрон то ли по праву наставника, то ли еще по какой-то причине.

— Серьезен как нельзя более! — заверил я. — Ну так что, мне собираться?

— Всем все отставить, — неожиданно скомандовал Грек, что-то все время высматривающий при помощи бинокля, и обратился к Янису: — Взгляни-ка вон на того человечка. Не признаешь его?

Янис приложился к оптике СВД.

— Ну как же не признаю? Точно он!

— Кто «он»? — Гудрон тоже попытался что-то увидеть, но, поскольку ни оптического прицела, ни бинокля у него не имелось, ничего не получилось. — Артемон, он — это кто?

— Ероха, — ответил Янис.

Это имя, вернее, кличка мне ни о чем не говорила. Но не Гудрону, судя по его изменившемуся лицу. Понятно, никуда мне идти не придется. Но кто же он, этот Ероха, спутавший все наши планы? Мне даже вопроса задавать не пришлось, его задал Слава:

— А кто он?

Ответил Янис:

— Есть один такой. Как я понимаю, он пытается и старые счеты свести, и руки погреть на наших жадрах. Так что эти люди именно нас ждут, теперь-то какие могут быть сомнения. Грек, а может, его того? Дистанция уж больно подходящая. С такого расстояния я ему в любой глаз, на выбор.

— Нет. — Грек был категоричен. — По той простой причине, что ничего этот шаг не даст. Только обнаружим свое присутствие. Мы будем просто ждать.

— Сколько именно?

— Сколько понадобится. День, два, три, неделю. Пока им не надоест и они не уйдут. Или не случится нечто такое, что сыграет нам на руку.

— Пойду ямку копать, — тяжело, даже обреченно вздохнул Гриша.

— Какую еще ямку? — Все как один посмотрели на него недоуменно.

— На случай дождя, — туманно пояснил он.

— Какого еще дождя?

— Самого обычного. Если неделю здесь сидеть, воды точно не хватит. Одна надежда на дождь. Ну а ямки для того, чтобы запас сделать.

— Спалишь нас, — проворчал Гудрон.

— Это почему еще?

— Тут же кайлом работать нужно, чтобы хотя бы лунку выдолбить. Сплошной камень. Представляешь, какой грохот поднимется? Кстати, кайло у тебя в каком кармане?

— Здравая мысль, — кивнул Грек. — Приготовьте на случай дождя все, что у нас есть водонепроницаемого, чтобы под рукой было. Пока светло. Сами понимаете, костры здесь жечь не получится. Как я уже сказал, будем просто ждать. Нам ведь что нужно? Правильно — заполнить жадры. Которые будут стоить много-много пикселей. Продадим их и тогда сможем приобрести все то, что понадобится по дороге к пику Вероятности.

Грек сообщил что-то очень важное, поскольку некоторое время все молчали.

— Грек, раньше о пике Вероятности ты ни слова не говорил. И о том, что собираешься к нему идти, — наконец сказал Янис.

— Хотел с вами об этом поговорить, когда у Федора Отшельника уже побываем. По крайней мере, у меня именно такие планы. И всем желающим я предложил бы пойти со мной.

— Да все бы пожелали! Ведь это шанс! Шанс куда больший, чем из пикселей порталы складывать!

— Янис, ты же вроде как жениться собрался? И что, Настю теперь бросишь? — с ехидцей спросил Гриша.

— Она за мной куда угодно! И обузой не будет: Настя медицинский практически окончила. Да и готовить умеет нисколько не хуже тебя.

— Опасно же!

— Зато шанс!

Я переводил взгляд с одного на другого. Никогда прежде об этом пике не слышал. Ни разу о нем разговор не заходил. Из их реплик становилось понятно: речь идет о возвращении на Землю. Готов ли я ради этого рискнуть? Да хоть в следующее мгновение! Судя по возбуждению остальных — они тоже.

— Теперь судите сами: есть ли смысл нам сейчас рисковать? А если кто-нибудь погибнет? Вы устраиваете меня от и до. Понятно, почему я настоял взобраться на эту гору? Помню лица у некоторых. — Грек улыбнулся краешком рта.

Произнося последние слова, он ни на кого не смотрел. Хотя мог бы. Например, на меня. Как я его проклинал! Судя по всему, не только я, поскольку лежавший слева от меня Слава подозрительно заерзал. Хотя, возможно, и совпадение. Например, камень в бок впился. А Гриша вильнул взглядом лишь потому, что увидел в стороне нечто интересное.

— Так, обустраиваемся в расчете на то, что нам придется пробыть здесь какое-то время. Янис, останься, понаблюдай за ними, пока тебя не сменят. Обнаружишь что-нибудь подозрительное, дай знать.

Плоская вершина горы была довольно большой, но явно не предназначенной для того, чтобы на ней провели несколько дней шесть человек. Колючий кустарник покрывал вершину не полностью, часть ее представляла собой голую плешь, на которой даже трава не росла, а еще часть оказалась занята огромными валунами. В итоге выяснилось, что более или менее комфортно устроиться можно лишь на крохотном пятачке. Словом, перспективы в случае долгого сидения здесь довольно кислые. Но уже одно то, что благодаря прозорливости Грека мы счастливо избежали гибели, внушало сдержанный оптимизм. Все обустройство лагеря заключалось в том, что парочка кустиков была аккуратно срезана под корень, а несколько камней вывернуто из земли и сложено в сторонке. Иначе спать бы пришлось, причудливо изгибаясь.

И наступило время ожидания. Ждать — практически всегда занятие либо нудное, либо неприятное, и наша ситуация не стала исключением. Гудрон с Гришей сразу же завалились спать. Грек присоединился к Янису, ну а мы со Славой решили убить время в беседе. Сон ко мне не шел, хотя следовало бы отдохнуть. Несмотря на относительную безопасность убежища, Грек обязательно поделит ночь на дежурства. И сто к одному, первая часть ночи достанется мне. А вот насчет напарника оставалось только гадать.

— Слава, скажи, что с Ерохой не так? Отчего они с Греком враги?

— Это еще до меня было, — непонятно отчего оживился тот. — Со слов Бориса, там такая история. Произошло все несколько лет назад, когда у Грека своих людей еще не было. Не было их и у Ерохи, и оба они, впрочем, как и Янис, ходили под каким-то Пожарником. Его я тоже не застал. Когда появился здесь, Пожарник уже как с полгода бесследно исчез — был человек, и вдруг его не стало. И не где-нибудь, а в самом центре Фартового. На той самой базе, которая сейчас наша. Хватились утром Пожарника, зашли в его комнату, а там пусто. И никто ничего не видел. Сам знаешь: там всего два выхода — один против другого. Ночью они всегда на засове, а в коридоре, откуда видны обе двери, по ночам дежурный. Так вот, и самого Пожарника нет, и общие пиксели исчезли. Какую-то операцию они перед этим провернули, немало при этом заработав, и как раз утром должны были их поделить. Они у Пожарника в комнате хранились. Тогда-то все и началось.

— Началось что именно?

— Ероха стал утверждать, что, мол, Пожарник на общие деньги портал открыл.

— А Грек?

— А Грек обвинил его в том, что именно он пиксели присвоил, а самого Пожарника убил и тело куда-то спрятал. Они и до этого друг на друга по-волчьи косились, а тут до поножовщины дошло. Шрам на плече у Грека видел?

— Видел вроде что-то, но особого внимания не обратил.

— Так вот, он от ножа Ерохи.

«Странная ситуация, — размышлял я. — Даже не странная, а дурацкая. И в портал особенно не верится. И спрятать тело, к тому же посреди ночи и чтобы никто не увидел и не услышал, на базе та еще проблема».

Она не такая уж и большая. Отдельная комната только у Грека. Получается, прежде ее занимал Пожарник. Для остальных — общая спальня с двухъярусными кроватями, которые выглядят типичными нарами. Кухня, столовая, пара кладовок, оружейная комната в полуподвале и, пожалуй, все. Ну и где там прятать тело? Даже на некоторое время, чтобы при удобном случае избавиться от него окончательно? Но не портал же открылся? Кстати, а вот еще интересный вопрос.

— А что, после того как образуется портал и кто-то им воспользовался, пиксели не остаются на месте?

— Ха, Теоретик, если бы они оставались, давно бы уже все по Земле гуляли! Долго ли всем миром их насобирать? — вместо Славы ответил Сноуден, который, как оказывается, не спал.

— Гриша, а ты в те времена здесь уже был?

— Да. И, к своему стыду, должен сознаться: именно я в ту ночь и дежурил.

— На что угодно могу поспорить: дрых на посту, глава клана! Потому ничего и не видел. Это тебе не читы юзать! — Слава сделал вид, что совершенно серьезен.

Сноуден на его нападки внимания не обратил, начав вместо этого оправдываться:

— В том-то и дело, что нет. К тому же при всем желании не смог бы заснуть — зуб болел так, что выть хотелось. Какой уж там сон!

— Нет у меня теперь к тебе доверия! — не успокаивался Проф. — Это ты своим деткам, когда появятся, будешь рассказывать, что зубы болели, а мы люди взрослые.

— Есть на Земле у меня дети, только как до них добраться? — Гриша вздохнул так тоскливо, что у Славы сразу же пропало желание ерничать.

Я же не утерпел:

— Гриша, а дальше-то что было?

Как выяснилось, не спал и Гудрон. Поскольку на этот раз ответил именно он:

— Пожалел Грек Ероху, вот что. Хотя мог бы и замочить: тот на него первым с ножом кинулся, к тому же со спины. Только Грек волчара стреляный, его так просто не возьмешь!

— А ты…

— Я тоже там был. Я к Пожарнику еще прежде Грека с Артемоном прибился.

— Тогда скажи, получается, у Грека были серьезные основания обвинить Ероху? — В том, что Пожарник действительно смог открыть портал, я по-прежнему сомневался. Их существование против любой логики. Хотя во что только люди не верят! Недаром же говорится, что вера не требует доказательств, на то она и вера.

— Самые что ни на есть. — Гудрон умудрился кивнуть лежа.

— А какие именно?

— Грек видел, как Ероха куда-то из комнаты выходил. Но особого значения не придал: мало ли кому иной раз посреди ночи приспичит.

— Григорий, а ты видел, как Ероха из комнаты выходил?

Вообще-то пост располагается так, что виден весь коридор. В конце коридора лестница, которая ведет вниз, в оружейную комнату. Из него же и двери в общую спальню, комнату Грека, прежде Пожарника, в столовую и кухню. Точнее — в столовой дверей нет, только проем. На кухню можно попасть только через столовую.

Но это ничего не меняет. Сиди ты в коридоре хоть как, краем глаза обязательно уловишь движение в коридоре. Или услышишь что-нибудь. Если не спишь. Гриша уверяет, что не спал.

— Не видел я его, в том-то все и дело, — вновь начал оправдываться Сноуден. — Я практически всю ночь по коридору как маятник: туда-сюда, туда-сюда.

— А Ероха что сказал? Выходил он из спальни, нет?

— Выходил, говорит. И дверь наружу открывал: нужник-то у нас во дворе.

— А как же ты тогда его не увидел?

— Сам не понимаю. — Гриша лежа дернул плечами. Что должно было означать: он широко разводит руками от недоумения.

— Ероха сказал, что дрых Сноуден, когда он мимо него шел, — снова влез в разговор Гудрон. — И даже не всхрапнул, когда он двери открывал.

— Да не спал я! Всеми богами сразу клянусь! — горячился Гриша. — Говорю же, зубы!

Понятно одно: ничегошеньки непонятно. И чтобы хоть как-то подытожить то, что успел узнать, я спросил:

— Ну и чем все закончилось?

— Чем-чем… Ерохе пришлось уйти, и он еще легко отделался. Я бы на месте Грека точно бы шею ему свернул. За нож. Ну а Грек занял место Пожарника. Люди так решили, потому что главный всегда должен быть. Вообще-то Ероха правой рукой у Пожарника был. И если бы не случилось то, что случилось, после пропажи Пожарника именно он и стал бы главным.

— Это вряд ли, — не согласился с ним Гудрон. — Вот ты бы за кого проголосовал?

— Понятное дело, за Грека. Ероха никогда мне не нравился.

— Вот и я за Грека. И Янис, и остальные. Кроме Кости Печеного. Ну так он вместе с Ерохой и ушел. Ладно, Теоретик, не забивай голову. Как говорится, дела давно минувших дней. Сейчас у нас другие проблемы. Но ты ими тоже голову не забивай, справимся: влипали в ситуации и похуже. Лучше поспи.

Я и не думал забивать голову. Там сам черт ногу сломит. Спал — не спал. Выходил — не выходил. Возможно, Пожарник вместе с пикселями и смылся. Без всякого портала. Только куда? Мир здесь огромный, но поселков мало. И людей в них тоже. А что делать с пикселями там, где их потратить нельзя?

К моему удивлению, меня никто не разбудил, и я проспал всю ночь. Нет, караул у нас был выставлен, и он менялся. Когда заступала очередная смена, я даже проснулся, полагая, что наступила моя очередь. Но ни меня, ни Славу Профа трогать не стали. И только когда рассвело, мы с Гудроном отправились наблюдать за долиной.

— Все-таки они нас опасаются. Причем серьезно, — сделал вывод Гудрон.

— Почему так считаешь?

Вероятно, мы их тоже опасаемся, поскольку всю ночь дежурили только опытные бойцы, к которым особое доверие, в отличие от меня и Славы. Хоть и находимся мы на вершине практически неприступной горы.

— Ну ты же сам видишь, постоянно держат себя настороже! Так, по-моему, у них еще людей прибавилось! Нет, ну точно! Вчера ровно двенадцать было, а сейчас в третий раз пересчитываю, и меньше пятнадцати не получается!

Проснувшись, я лелеял тайную надежду, что Ероха со своими людьми уже ушел. А тут, оказывается, их стало еще больше. Настроение и без того неважное, оттого что полностью мне не доверяют, стало еще хуже. Заметив это, Гудрон больше не пытался приставать ко мне с разговорами. Так мы и молчали до самой смены, которая началась в полдень.

Обед состоял практически из одного мяса, завяленного Гришей пару дней назад по особому рецепту и потому даже на жаре совершенно не испортившегося. Только чересчур пряного от специй, отчего все время хотелось пить. Но воду приходилось экономить. И еще пекло солнце, что тоже жажды не убавляло. И небо не предвещало не то что скорого, но даже в ближайшей перспективе дождя. В общем, ничего хорошего.

Ближе к вечеру снова пришло мое время как наблюдателя. На этот раз в паре со Славой. Мы перекинулись с ним парой слов и дальше лежали молча. Вероятно, у него тоже не было никакого настроения поговорить, чтобы скоротать время. Но, по крайней мере, под защитой кустарника солнечные лучи доставали не так сильно, как в нашем лагере.

Славе все-таки было проще. Или нет. У него расстроился желудок, и даже на расстоянии пары метров было слышно, как в нем бурчит. Время от времени он отползал назад и вприпрыжку бежал к расщелине, которая и стала нашим сортиром. Хоть какое-то, но развлечение.

Когда он вернулся в очередной раз, заявился с проверкой Гудрон.

— Молодцы, — сказал он. — Языками не треплете. Хвалю! Проф, а ты чего такой зеленый?

— Станешь тут зеленым! Живот крутит невмоготу.

— Нейроны какие-то дали сбой? — Глаза у Гудрона смеялись.

— При чем тут нейроны?! — взвился Слава. — Гриша чем-то накормил.

— Все мы одно и то же ели, — не согласился с ним Гудрон. — Но только твоим нейронам не понравилось.

Слава лишь поморщился. То ли от его слов, то ли от новых позывов.

— На вот. Жевать не надо, сразу глотай. — Гудрон протянул на раскрытой ладони несколько горошин. Штук шесть или семь.

— Что это? Похоже на перец.

— Он и есть. Глотай, не бойся, желудок не сожжет. Средство верное и проверено тысячу раз.

Слава отправил горошины в рот с таким видом, что согласен даже на яд, лишь бы избавиться от неожиданно свалившейся на него напасти. Запил глотком из булькнувшей фляжки, отчего я почувствовал жажду еще сильнее, и спросил:

— Откуда у тебя перец? Местный, что ли?

— Нет, не местный. С Земли передали специально для тебя. Иначе ты скоро всю вершину горы загадишь. — И пояснил: — На кухне в многоэтажке нашел. Вернее, у Гриши отобрал. Ему приправа, а нам лекарство. Ладно, покедова. Да, если увидите что-нибудь подозрительное или необычное, орать не надо: придите кто-нибудь один и сообщите.

Как будто мы и без него не знали. Гудрон ушел, и снова стало скучно. Движения в долине под нами практически не было. Лишь единственный раз по ней прошла группа из нескольких человек. Пятеро мужчин и женщина. Люди Ерохи их не тронули и только несколько минут о чем-то расспрашивали. И опять скукота.

Немудреное лекарство Гудрона Славе помогло, пусть и не сразу. Но говорить по-прежнему ни о чем не хотелось, и даже то, что на небе появились время от времени закрывавшие светило облака, настроения не улучшило нисколько.

Глава семнадцатая

— Теоретик, проснись! — Гудрон тряс меня за плечо, и в его шепоте было столько тревоги, что сон как рукой сняло.

А сон был хорош. Светлый такой, я бы даже сказал — солнечный. Смотрел бы его и смотрел.

Снилось же мне вот что. Как будто проснулся я в своей постели от голоса мамы.

— Вставай, лежебока, — стоя в дверях, сказала она. — Завтрак стынет. Ты же сам просил разбудить тебя в семь, а уже четверть восьмого. Опоздаешь ведь!

То, что я опаздывал, было совершенно не важно. Куда важнее другое: оказывается, весь этот мир мне приснился. Со всеми его гвайзелами, жадрами, пикселями, порталами, полной опасностей первозданной природой и всем остальным прочим. И так сладко было потянуться на мягкой, застеленной свежим бельем кровати, а в соседней комнате о чем-то бубнил телевизор. Я никогда его не смотрел и даже не понимал, зачем он вообще нужен. Но сейчас он мне показался таким родным! И в тот самый миг, когда я собрался откинуть одеяло, чтобы заглянуть сначала в ванную, где всегда есть горячая вода, а затем на кухню, откуда пахло только что испеченными оладушками, Гудрон меня и разбудил.

И все навалилось снова. Мир, где каждый неосторожный шаг может стать причиной боли или даже смерти. Где посреди ночи просыпаешься множество раз от каждого подозрительного звука. Где, чтобы поесть, не получится заглянуть на кухню или навестить ближайшую кафешку. Где во фляжке, как ни экономил, воды осталось едва на четверть, и неизвестно, сколько нам еще придется торчать на этой проклятой вершине. И еще полный тревоги шепот Гудрона. Жестокое разочарование. Вероятно, на моем лице что-то отразилось, поскольку Гудрон поспешил успокоить:

— Не дергайся раньше времени, глядишь, и обойдется.

— Что именно? — тоже шепотом поинтересовался я, подхватывая ФН ФАЛ одной рукой, а другой охлопывая бока: все на месте? Запасные магазины, наган, нож, аптечка и, главное, фляжка. Мне даже во сне хотелось пить, и тем сильнее я в нем стремился попасть на кухню, где есть чай, кофе, минералка, сок и, наконец, вода из-под крана, которую можно пить стакан за стаканом или просто подставив рот под струю.

Кинул взгляд на рюкзак, но Гудрон отрицательно мотнул головой:

— Пошли. Все объяснения на месте. И старайся не шуметь.

Пригнувшись так, что подбородок едва не касался коленей, мы поспешили уже хорошо знакомой дорогой. К самому краю обрыва, где вчера я провел бо́льшую часть времени, наблюдая за долиной. Там собрались уже все. И все они старательно всматривались в даль. Проследив за их взглядами, я понял, что пристального внимания удостоилась одна из скал, которых в долине хватало. Не самая высокая и крутая, она расположилась чуть наособицу, ближе к ведущему на Вокзал проходу, чем к нам, пусть и не намного. Но что с ней не так?

— Гвайзел! — потрясенно прошептал я некоторое время спустя.

Часть соседней скалы тоже поросла кустарником, но даже если бы она полностью была голой, гвайзелу не составило бы большого труда на ней спрятаться, настолько его окрас подходил к цвету камней. Ему вообще легко раствориться где угодно: в зелени леса, на камнях, на выгоревшей от солнца траве… Природа дала ему шкуру такой расцветки, что любой камуфляж — цифровой, растительный, да мало ли какой еще! — проигрывал ей с разгромным сухим счетом. Ну разве что на снегу он был бы заметен издалека, но где тут его возьмешь, снег? Хищник лежал неподвижно, и лишь его голый, чем-то похожий на крысиный хвост мелко подрагивал. А может, такое впечатление создавал раскаленный, несмотря на раннее утро, воздух.

— Ты внимательней смотри!

Я мог поклясться, что голос Гудрона едва заметно, совсем чуть-чуть, но дрогнул. И было от чего.

— Так там их два?! — Я разглядел вверх по склону, где кусты росли чаще, еще одного.

— Три, Игорь, три! — сказал Слава.

Никогда бы не подумал, что всего несколькими короткими словами можно выразить столько эмоций сразу. И тщательно скрываемый страх, и какую-то обреченность, и беспомощность, и надежду, что все обойдется, и растерянность, и что-то еще.

— Может, с другой стороны есть еще? — севшим голосом предположил Гриша. — И мы их просто не видим?

— С противоположной уклон вообще отрицательный, — не согласился с ним Янис. — Не везде, но подняться там сложно даже гвайзелу.

— А что, они и по скалам умеют лазать? — ни к кому конкретно не обращаясь, спросил я.

— Умеют, Теоретик, еще как умеют! — ответил Гриша. — Да так умеют, что не дуй ветерок прямо на нас, эти твари давно уже к нам в гости пожаловали бы! Наше счастье, что нас еще не учуяли.

После его слов скала, на которой мы находились, перестала казаться мне надежным убежищем. Я даже невольно оглянулся — вдруг есть и еще один и он успел незаметно к нам подобраться? — и наткнулся на понимающий взгляд Яниса.

— После полудня направление ветра обычно меняется, — сказал Гудрон. — Одна надежда, что до этого времени они сделают свое дело и уберутся.

— Какое еще дело?

— То самое. Ты что думаешь, они на скалу залезли, чтобы на солнышке погреться? Явно они на людей охотятся! На тех, кто охотится на нас. Вот было бы замечательно, если бы они их сожрали и ушли отсюда, не заметив нас!

— А если они на Вокзал отправятся?

— Не должны. Вокзал — это оазис. А если все же туда пойдут, людей там много, отобьются. Понятно, что жертвы будут, не без этого. Главное, чтобы ими не стали мы. Тут ведь еще вопрос интересный: как гвайзелы умудрились здесь оказаться? Оба входа в долину контролируются. Есть и еще какой-то?

— А не сами ли мы их сюда привели? — сказал до сих пор молчавший Грек.

— Считаешь?!

— Предполагаю. И не связано ли это сами знаете с чем? По нашим следам они сюда и пришли.

— Предположить можно все что угодно, — не согласился с ним Гудрон. — Мы по воде больше часа брели. Непременно след должны были сбить.

— Это мы так думаем, что должны были. Ладно, все это лирика. Главное, они здесь, и нам нужно принять решение.

— А что тут решать? — не давая Греку высказаться, перебил его Гриша. — Просто ждем. И молимся, чтобы эти твари нас не унюхали.

— Сноуден, что-то я раньше не замечал твоей набожности. — Несмотря на всю серьезность ситуации, Гудрон и тут не стерпел.

— Станешь тут… набожным, — буркнул тот. — В падающем самолете атеистов нет.

— Не очень-то мы пока и падаем.

— Это только пока.

Я представил, как меня мертвого, а возможно, еще живого, жрут гвайзелы. Только не это! Погибнуть — другое дело. Но чтобы закопали. Хотя и там черви съедят. Но черви всех без исключения едят. И все равно не хочу, чтобы именно гвайзелы. Наверное, дело в том, что именно человек — вершина пищевой цепочки, и это ему положено жрать все, что только съедобно. А тут его самого сожрут, как обычную овцу. Непорядок. Жаль, что гвайзелы этого не понимают. Пойти им и объяснить? Так, а если в итоге всех сожрут черви, не они ли и являются вершиной той самой цепочки? Сложный вопрос, по-настоящему философский.

— Чего лыбишься, Теоретик? Не самое подходящее время нашел!

Мне действительно не удалось удержаться от улыбки. Гудрон полностью прав: не та сейчас ситуация, чтобы рассуждать о сущности бытия. А тот уже успел обратиться к Греку:

— Георгич, так что хотел сказать-то? Может, попытаемся смыться отсюда по-тихому, пока им до нас дела нет? — И сам же себе ответил: — Нет, не получится незаметно.

— А хотел я сказать, вернее, спросить вот что. Что будем делать в том случае, если гвайзелы на них нападут? Отсидимся в сторонке или попытаемся помочь с ними справиться?

Вот уж у кого лицо оставалось непроницаемым, так это у Грека. Как маска. И цвет обычный. Наверное, потому он и главный. А не Гриша. Или даже Янис. Который как будто бы тоже выглядит спокойным, но покусывает нижнюю губу, чего раньше за ним не замечалось.

— Кому помочь?! — после минуты всеобщего молчания спросил Гудрон. — Этим, что ли?! Которые поджидают нас здесь совсем не для того, чтобы хлебом-солью встретить! Георгич, ты чего?! С дуба рухнул?!

— То есть ты против.

— Еще бы нет. — Гудрон хотел что-то добавить, но Грек заткнул ему рот легким взмахом ладони и обратился к Сноудену:

— Григорий, что об этом думаешь ты?

— То же самое. Чего бы ради помогать тем, кто собирается нас убить?

— Понятно. Вячеслав?

— Ну не знаю… Я как все.

— Так да или нет?

— Ну… если все остальные будут за то, чтобы помочь, в стороне не останусь.

Следующим был Янис, но почему-то Грек его пропустил, обратившись ко мне:

— Игорь?

Тогда-то мне и пришла мысль, что все это розыгрыш. Недаром же меня позвали сюда самого последнего. Ну не может Грек так поступить: даже если мы объединимся, шансов против этих тварей у нас практически нет. Против троих нет. А если там еще и четвертый прячется? Или даже парочка? Прав Гудрон: появилась возможность расправиться с нашим врагом чужими руками. Вернее, лапами. Наверное, часть гвайзелов при нападении все же погибнет. Или, хотелось бы на это надеяться, они получат достаточное количество ранений, чтобы мы могли с ними справиться, если гвайзелы обнаружат нас. Если все же случится чудо и победят эти люди, вряд ли они останутся здесь надолго. Гвайзелы успеют потрепать их так, что наверняка отобьют охоту устраивать засаду и дальше.

Зачем им всем этот розыгрыш нужен? Наверное, Грек желает проверить меня еще разок — стоит ли брать с собой к пику Вероятности? Остальные давным-давно проверены неоднократно, и он точно знает, чего от кого ждать.

Едва мне в голову пришла такая мысль, как сразу же их поведение стало казаться насквозь фальшивым. Все их страхи, охи, вздохи, мимика…

— Игорь? — переспросил Грек.

И я разозлился. Причем так, что кровь бросилась в голову. Проверить меня хотели?! Ну тогда получайте!

— Конечно, нужно помочь. А уж мне и сам бог велел. Они ведь ваши враги, не мои. Лично мне они ничего плохого не сделали. В общем, так: что бы вы ни решили, я в любом случае буду им помогать. И откладывать дальше нельзя, так что я пошел. — Я сделал вид, что поднимаюсь на ноги, злорадно думая: «Что, съели?!»

На самом деле не очень-то я и собирался подняться в полный рост. Так, от силы встать на колени. Но как бы там ни было, расчет оказался верен: в меня, крепко прижимая к земле, вцепились сразу две пары рук — Гудрона и Яниса.

— Теоретик, твою… дивизию! — на самое ухо злобно зашипел Гудрон. — Ты чего творишь?! Ты еще орать начни! А заодно пальни! Георгич, я же тебе не раз говорил: не стоило его брать собой! Явно у него с головой не все в порядке.

Камень больно впился в ребра, найдя себе место между кармашками с запасными магазинами на разгрузке.

— Отпусти, — попросил я, отчетливо понимая: плохонький из меня психолог.

Вообще никакой. Ничего они не изображали и никого не собирались проверить: ситуация совсем не та и все эмоции у них искренние. Что до моей головы… Возможно, с ней действительно есть проблемы. Но у кого в этом мире проблем с головой нет? Нормальные люди сюда не попадают.

— Точно не будешь дуру пороть?

— Точно.

Хватка ослабла, но рук с моей спины Гудрон так и не убрал.

— Нас уже трое, — сказал Грек, и сначала я его не понял.

Затем догадался. Трое — это Янис, которого он даже спрашивать не стал, настолько был уверен в его ответе или успел переговорить с ним заранее, сам Грек и я, чья выходка была принята им за чистую монету. Настало самое время объявить ему, что с моей стороны это была неудачная шутка. Но я промолчал. Да и переигрывать было слишком поздно.

— Георгич, самое ли время для благородства? — вновь попытался образумить Грека Гудрон. — Может, подождем более подходящего случая? Когда риск остаться без собственной головы будет не настолько велик?

Ожидая поддержки, он посмотрел на Гришу.

Тогда-то Грек и сказал:

— Поймите, дело совсем не в моем благородстве. И жить мне хочется не меньше других. Тут совсем другое. Если эти твари действительно преследуют нас, не самое ли подходящее время с ними покончить раз и навсегда? Ну пересидим мы сейчас, но кто может дать гарантию в том, что через какое-то время не встретимся с ними снова? Только уже наедине. Есть и еще одна причина. Гвайзелы ведь не успокоятся, убив их. Они будут продолжать охотиться на всех тех людей, до которых только смогут добраться, не делая разницы, плохие они или хорошие.

— Четверо, Грек, тогда нас уже четверо, — кивнул Гриша. И добавил: — Одна надежда, что, пока мы будем рядиться, там уже все закончится.

— Меня тоже считайте. — После согласия Гриши Слава принял то же решение. — Только просьба у меня небольшая. Перед тем как все начнется, дайте мне тот жадр, который сейчас у Игоря, немного подержать.

— Сдается мне, жадр у него какой-то особенный, а Теоретик вообще из рук его не выпускает, — сказал Гудрон. — Иначе с чего бы это он в одиночку бросился их спасать? — Он имел в виду мое недавнее безрассудство.

Тогда-то Гриша и заметил с изрядной доли ехидства:

— Вот тебе точно не помешало бы его у Теоретика попросить. Или даже он не поможет?

— Перебьюсь. Георгич, я так понимаю, что у тебя уже и план готовый есть? — И это нельзя было трактовать иначе как то, что теперь он вместе со всеми.

— Есть, — кивнул Грек. — Не самый готовый, но есть.

Все это время мы продолжали наблюдать за гвайзелами. Те лежали все так же неподвижно, и лишь хвосты у них то и дело подрагивали. Мне не показалось: через оптику хорошо было видно. А еще я то и дело поглядывал на солнце. Когда оно окажется в зените, ветер обязательно переменит направление и начнет дуть от нас на гвайзелов. К тому же ветер станет сильнее. Вчера, во время моего дежурства, это приносило немного облегчения, но сегодня такая перемена ветра грозила серьезными неприятностями. Ведь в этом случае гвайзелы смогут учуять наш запах.

— Так вот, в общих чертах мой план таков, — продолжил Грек. — Нет, мы не будем подобно Теоретику бросаться в атаку, все произойдет несколько иначе. Всерьез утверждают, что гвайзелы — самые разумные существа на этой планете. Возможно, существуют и куда более разумные, но люди с ними пока не встречались. Но не суть. Суть в том, что гвайзелы полностью представляют себе ту опасность, которая исходит от человека. Они считают его зверем не менее опасным, чем сами, и потому выжидают наиболее подходящего момента. Иначе они давно бы уже на них напали. Теперь о главном. Когда гвайзелы на них нападут, свое слово скажем мы. Причем сделаем общей целью единственную особь. Хотелось бы верить, что огня из шести стволов достаточно, чтобы ее если не уничтожить, то, по крайней мере, ранить так, что серьезной опасности она представлять уже не будет. Если бить в одну точку, динамический удар получится такой силы, что вряд ли твари поздоровится. Своей стрельбой мы и Ероху с его людьми предупредим, и дадим им неплохой шанс справиться с остальными.

— Такой вариант мне подходит, — немного подумав, сказал Гудрон. — Но как мы определим, что момент самый что ни на есть подходящий? Когда гвайзелы примут решение действовать, все произойдет настолько молниеносно, что мы даже глазом моргнуть не успеем.

— Я и не говорил, что мой план — само совершенство. И потому с удовольствием выслушаю другие предложения.

— А если мы начнем стрелять и они на нас переагрятся? — спросил Гриша.

— Чего?

Судя по лицам, его вопрос поняли только мы со Славой. Ну да, остальным играть в компьютерные игрушки не приходилось.

— Вместо них бросятся на нас, — пояснил Сноуден.

— Возможно и такое, — кивнул Грек. — Только не думаю, что Ероха в стороне останется. В их же интересах помочь, ведь гвайзелы обязательно вернутся. Да и невдомек Ерохе, что это именно мы пальбу по гвайзелам затеяли, так что обязательно должен ввязаться. Что будем делать в этом случае мы? Рядом с местом нашего ночлега расселина есть, почти пещера, все ее видели. Мы в нее протиснуться сможем, а эти твари — ни при каких обстоятельствах. И, если гвайзелы бросятся в нашу сторону, считаю, времени будет достаточно, чтобы успеть в ней укрыться.

— Грек, с рюкзаками мы там не поместимся.

— Согласен. Придется рюкзаки оставить снаружи.

— Ты представляешь, что от них останется?! Клочья!

— Вполне себе представляю. И потому жадры следует забрать из них уже сейчас. Тут вот еще что… Если гвайзелы действительно на нас, как выразился Сноуден, переагрятся, надеюсь, Ерохе хватит мозгов отправить кого-нибудь известить Вокзал. Тогда на помощь сюда прибудет достаточно людей, чтобы покончить с гвайзелами: такое соседство не нужно никому. Мы тем временем пересидим в убежище. Ну а затем… кто же будет убивать нас на виду у всех? Так на Вокзал и попадем, под охраной.

— Вначале обязательно надо договориться. Если придется ретироваться, пусть Артемон последним в щель лезет, — проворчал Гудрон. — Он самый толстый из нас, и, если застрянет, всем остальным хана!

— Битум, не дрейфь! — как мог, успокоил его Янис. — Я уже пробовал. Если без разгрузки и бочком — не застряну. Эх, в былые времена точно бы брюхо не позволило, но теперь!.. — Скорбно вздохнув, он хлопнул себя по животу, как и у всех нас, донельзя поджарому.

Потянулись, что называется, минуты томительного ожидания. Мы, держа оружие наготове, напряженно всматривались, чтобы не пропустить тот самый момент, когда следовало дать дружный залп в тело заранее оговоренного гвайзела. После чего либо сломя голову бежать к спасительной щели, либо поддержать огнем воюющего с хищниками Ероху и его людей.

Целью была выбрана особь, на левом боку которой имелось довольно большое светлое пятно. Не очень-то и различимое, но именно этот гвайзел находился к нам ближе всех других.

Лежали, стараясь не шевелиться и лишь изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. Куда чаще мы поглядывали на солнце, положение которого указало бы на скорую перемену ветра. Что означало бы — наш запах будет наносить на гвайзелов. Но, возможно, не такие они и чуткие к запахам. Когда от них самих так смердит, куда уж там чужой запах учуять?! Вспомнив их смрад, я даже плечами передернул от отвращения. Это не осталось без внимания Гудрона, который принял мою реакцию если не за трусость, то за нервный мандраж.

— Не трусь, Теоретик. Все там будем, никто не избегнет. Что-то тебя из крайности в крайность: то в одиночку на них пытаешься броситься, то колотить тебя начинает. — И в третий раз поинтересовался: — Патроны с вольфрамовыми сердечниками зарядил?

Я уже привычно кивнул: да. Всего таких у меня восемь штук. Остальные двенадцать в магазине — обычные. А в двух других и вовсе с экспансивными пулями. Они — самое то, что против обычного зверя, что против не защищенного броней человека. Потому Гриша и посоветовал мне по большей части запастись именно ими. И только с вольфрамом я взял все патроны, что имелись в наличии. У других таких вообще нет. К чему нужны бронебойные в охотничьих карабинах? Ну разве что есть они у Яниса с его СВД или у того же Гриши с его АК, но не уверен. Впрочем, вряд ли у меня получится выстрелить в намеченного гвайзела больше двух раз, настолько они шустрые при всей своей массе. С другой стороны, тот единственный гвайзел, которого мы встретили, пересекая болото, показался мне не очень-то и проворным. «Наверное, потому что в тот момент очень проворным был я сам». Эта мысль вызвала у меня улыбку, Гудрон увидел и ее.

— Ну вот, совсем другое дело, — сказал он. Вероятно, еще и поставив себе в заслугу моральную поддержку.

— Приготовились! — скомандовал Грек. — Цель прежняя.

Я старательно навел мушку под левую лопатку гвайзела. Возможно, сердце у него находится в другом месте, не как у земных существ, но Грек распорядился стрелять именно туда. Эти твари явно намеревались атаковать. Даже если судить по их хвостам. Если раньше те время от времени дергались, то теперь вибрировали как будто бы от нетерпения, что непременно должно говорить о крайнем возбуждении их обладателей. И еще их поза. Не расслабленное, как прежде, тело, а будто сжавшееся в комок.

Атаковать им было кого: полдень, обед, и на наших глазах происходила смена караула. Грек однажды говорил, что вопреки классическим канонам кинематографа проникать или даже брать штурмом секретный объект следует не глубокой ночью, а во время обеда, когда бдительность стремится к нулю. Вряд ли гвайзелы оказались настолько умны, но момент они выбрали самый подходящий.

Когда напряжение достигло высшей точки и вместо ожидаемой команды «огонь!» Грек вдруг сказал «стоп», мне едва удалось удержать указательный палец на спусковом крючке.

— Давно бы так, — пробормотал Гудрон, очевидно посчитав, что Грек в самый последний момент все-таки решил расправиться с нашими врагами с помощью гвайзелов. И потрясенно прошептал: — Лимбическая система!..

Этот научный термин, услышанный им от Славы Профа, как мы все уже успели привыкнуть, означал у него высшую степень удивления. Проследив за взглядом Гудрона, я понял: удивляться, а скорее даже ужасаться есть чему. Мало нам тех тварей, которые уже имелись, к ним присоединилась еще одна. То ли она только что подошла, то ли с самого начала находилась здесь, но до сих пор оставалась незамеченной.

Как бы там ни было, наше положение, и без того незавидное, стало катастрофическим или даже вообще безнадежным. Четыре гвайзела по своей ударной мощи вполне соответствует стаду обезумевших слонов. С той лишь разницей, что эти создания куда проворнее. И кровожаднее. И неуязвимее.

«И еще они прекрасно умеют лазить по скалам», — судорожно вцепившись в оружие, вспомнил я, наблюдая за тем, как все они, сойдясь морда к морде, застыли на какой-то миг, а затем как по команде повернули головы в нашу сторону. Сомнений не оставалось: каким-то образом узнав о нашем присутствии, они выбрали себе цель. И эта цель — мы.

Практически в каждом из нас живет уверенность, что он не такой, как все. Он лучше, талантливее, умнее, удачливее и так далее. Уверенность непоколебимая, которую порой не могут смутить ни многочисленные неудачи, ни удары судьбы, ничто. Я и сам из таких, кто бы спорил. И потому перед нападением гвайзелов лежал и думал: когда все начнется, именно я лишу жизни этих существ. Ладно, пусть не всех, но парочку точно. А заодно кого-нибудь спасу. Славу, например. Или Гудрона, Яниса, а то и самого Грека. Но когда все четверо этих созданий с невероятной проворностью бросились по направлению к нам, все мысли о геройстве мигом вылетели у меня из головы. И только чудовищным усилием воли мне удалось остаться на месте, а не вскочить и броситься к спасительной щели в камнях.

Пройдет всего несколько мгновений, гвайзелы преодолеют разделяющее нас пространство, затем на некоторое время скроются из виду, когда будут взбираться по откосу, и окажутся перед самым носом. И тогда уже будет слишком поздно. Мощные челюсти одной, а то и сразу двух тварей сомкнутся на мне, после чего придет боль. Боль ни на что не похожая, потому что мне не с чем будет ее сравнить. Она продлится недолго. Совсем недолго. Вряд ли дольше того, что понадобится на предсмертный вопль. И настанет темнота. Вечная темнота. Темнота навсегда. Без чувств, мыслей, радостей, надежд и разочарований. Судя по тому, как быстро приближались гвайзелы, все наши расчеты оказались неверны: нам не хватит времени на спасение. По крайней мере, его точно не хватит всем.

И тогда я вскочил на ноги. Вскочил, чтобы услышать яростный рык Грека. Яростный, потому что он решил: сейчас я со всех ног брошусь к спасительному укрытию, тем самым лишая отряд одного стрелка, а следовательно, и шанса. А еще мое бегство отвлечет всех на какое-то время от целей, которые росли буквально на глазах. Нет, вряд ли кто-нибудь из оставшихся последует моему примеру — не те это люди. И все-таки каждый дрогнет: а не последовать ли за мной и ему самому? Затем переборет себя, но обязательно потеряет при этом такие драгоценные сейчас мгновения, каждое из которых равно прицельному выстрелу. Именно этих выстрелов может и не хватить, чтобы остановить несущихся на нас монстров.

Гудрон, который находился ко мне ближе других, дернулся, наверняка затем, чтобы попытаться удержать меня на месте. Тут же передумал и снова припал к прицелу, присоединившись к остальным, которые палили так часто, как только позволяли их навыки или технические возможности оружия. Начал стрелять и я. Стоя, как и привык. Стараясь угодить гвайзелам в их самое уязвимое место: непонятному выросту там, где соединяется нос со лбом.

Увидь меня сейчас Илья Олегович — мой бывший тренер, он остался бы мной доволен чрезвычайно.

«Игорь, ну что же ты все время так горячишься?! — не один раз говорил он. — Будь спокоен. Как скала, бревно… не знаю, как кто еще. На тренировках же получается? И куда все девается на соревнованиях? Все твои промахи из-за горячности. Именно она тебя всегда подводит. Ведь умеешь же стрелять!»

Я только вздыхал. То, что у меня легко получалось на тренировках, никогда не выходило на соревнованиях. Но как же мне тогда хотелось утереть нос всем этим корифеям!

Сейчас же я был спокоен как никогда. Потому что отлично понимал: либо мы уничтожим этих тварей, либо они нас. До укрытия при всем желании добежать не получится, настолько они стремительны. Да и поздно уже метаться. Так что или — или. И осознание этого факта давало мне то, чего так и не смог добиться тренер.

По грязному, с потеками пота лицу Славы, блуждала счастливая улыбка. Не переставая улыбаться, он заметно дрожащей рукой сорвал травинку, зачем-то куснул ее, провел большим и указательным пальцем по всей длине. По подбородку Яниса стекала струйка крови из прокушенной губы. Гудрон пытался что-то сказать, но слова встали в горле комом, и он закашлялся. Гриша пил воду из фляжки. Последнюю воду, которую он уже не счел нужным экономить после того, что случилось. И его кадык дергался часто-часто: вверх-вниз, вверх-вниз… Грек тоже не смог удержать вечно невозмутимое выражение лица и ухмылялся. Ухмылка заменяла ему счастливую, как у Славы, улыбку.

— Ну что, парни, будем жить? — спросил он и посмотрел на меня. — А ты молодец, Теоретик! Один из них точно твой.

Я даже знаю, какой именно. Тот, который оказался на вершине совсем не там, где их появления ждали. Как раз менял магазин, и тут он. Все остальные были заняты другими, и так уж получилось, что стрелял в него только я. И мне даже удалось увидеть, как он завалился после единственного выстрела. На такой дистанции в его шишку на лбу трудно промахнуться.

— По-моему, и еще один, — продолжил Грек. — Но тут уж я не уверен.

И у меня уверенности нет. Да — стрелял, да — попал. Но туда ли, куда следовало бы?

— Кстати, и с теми, что остались внизу, разбираться нужно, — не унимался Грек. — Но не удивлюсь, если и там твоя работа окажется.

С теми совсем непонятно. В них ведь не только мы палили, еще и Ероха со своими людьми.

— Он их привел, ему и спасать было. — Гудрон наконец проглотил то, что застряло у него в горле.

— Я?! Мне?!

— Ну а кому же еще? Каску кто потерял? Сто к одному — именно тебя они здесь и поджидали. Приперлись сюда по нашему следу через горы, ну а затем его потеряли.

— Не фантазируй. — Янис трогал подушечкой мизинца прокушенную губу. Больно, наверное: вон какая дырка! И кровь все течет.

— Я и не фантазирую. Эти твари, — Гудрон с силой приложился носком берца одной из них в бок, отчего туша даже не дрогнула, — давно бы уже напали, если бы имели такое желание. Но не нападали. Пока ветер не стал дуть от нас на них и они не учуяли запах Теоретика.

— Сомнительно что-то, — не согласился с ним Слава. — Мы встретили того гвайзела далековато от этих мест. К тому же довольно давно. И если на то пошло, они могли запомнить и любой другой запах. Например, твой. Вот.

— Могли и мой. Только я каски не терял. И у них не спросишь. — Гудрон снова пнул гвайзела, но уже другого. — Только что-то мне подсказывает, виновата именно она.

Я взглянул на Грека: неужели и он так думает? Но тот надел на лицо свою обычную маску, через которую никогда ничего не разглядишь.

— Эй, на скале: есть кто-нибудь живой? — донеслось откуда-то издалека в тот самый миг, когда Слава хотел сказать что-то еще.

И снова все схватились за оружие. Да, с гвайзелами покончено, но наши враги по-прежнему никуда не делись.

— Ероха, черт бы его побрал! — покривился Гриша.

— Никого, что ли, не осталось? — вновь прозвучал все тот же самый голос. — Грек, Янис, Гудрон! И кто там еще?!

— Нормально с нами все, — наконец ответил Грек. — Что хотел-то, Ероха?

Одновременно он указал головой направление: отходим к груде огромных валунов, где с легкостью можно держать круговую оборону.

— Да ничего не хотел. Интересуюсь: живы, нет? Может, какая-нибудь помощь нужна? А еще любопытно: как вы там оказались? Мы тут уже который день обитаем, но что-то не видели, как вы в долину прошли.

Мы уже успели попасть под защиту камней, но голос Ерохи был слышен все так же отчетливо.

— Ну так что медлите? Спускайтесь!

— Сейчас! — негромко, только для своих сказал Гудрон. — Это вы к нам поднимайтесь! Желательно поодиночке и спиной вперед.

— Грек! — снова окликнул его Ероха, когда молчание затянулось. — Давно поговорить с тобой хотел. И недоразумение уладить.

— О чем поговорить?

— Да о Пожарнике, о ком же еще? Слышишь, какое дело — нашелся он. Не поверишь, где именно. — Ероха умолк, вероятно ожидая вопросов Грека, но тот молчал. Так и не дождавшись, заговорил снова: — Представляешь, у перквизиторов! Причем сам к ним подался! Вместе с пикселями.

— Свистит Ероха, поди, — тут же отреагировал на эту новость Янис. — Что бы Пожарник у них забыл?

— Зубы заговаривает, — согласился с ним Гриша. — Но не на тех напал!

— Да спускайтесь вы уже наконец! — снова донеслось снизу. — Ну нельзя нам надолго ущелье без присмотра бросать: перквизиторов ждем! Возможно, и ваша помощь понадобится.

— Что-то он уж больно настойчив. Как будто бы и знает, что мы далеко не идиоты, но который раз предлагает спуститься. Может быть, все не так, как мы думаем? — высказал свое мнение Янис.

— Пойду поговорю с ним, — сказал Грек. — Тут действительно что-то не так.

— Ты поосторожней с ним, Георгич! — напутствовал его уже в спину Гудрон. И, как будто размышляя вслух, добавил: — Уж не тех ли они перквизиторов дожидаются, которых не так давно встретили мы? Долго бы им ждать пришлось!

Я украдкой взглянул на Грека. Это надо же, просидеть столько времени на скале практически без пищи, экономя каждый глоток воды, в то время как эти люди ждали совсем не нас, а перквизиторов! Посмотрел и не увидел на его лице ни тени смущения. С другой стороны, не благодаря ли таким вот предосторожностям Грек умудрился потерять единственного человека, который и погиб-то по собственной глупости, в то время как в других командах жертв хватало, а некоторые гибли в полном составе. Или бесследно исчезали. Что, собственно, одно и то же.

— Что, даже раненых у вас нет? — Удивления в голосе Ерохи хватало с избытком.

— Нет.

— Охренеть!

Ну да: справиться со столькими гвайзелами и притом даже не пострадать!.. По словам Гудрона, об этом вскоре легенды начнут рассказывать по всем тем редким островкам человеческого обитания, которые здесь имеются.

— Еще пальцем и в спину показывать: гляди — это один из них! — добавил он.

Мы давно уже спустились со скалы и теперь находились в окружении людей Ерохи. Ероха особенного впечатления на меня не произвел. Мужик как мужик, средних лет, не богатырь, но и не доходяга. Возможно, взгляд у него какой-нибудь особый. Такой, от которого неподготовленного человека оторопь берет. Но глаза у него были прикрыты солнцезащитными очками со стеклами в виде капель. Такие очки еще называют «Кобра». Из-за голливудского актера, сыгравшего главную роль в одноименном фильме и носившего именно их. Но даже очки не смогли скрыть разочарование Ерохи, когда тот гвайзел, которого сам он назвал спорным, таковым не оказался. Смерть к нему пришла со стороны морды, а это означало, что ни сам Ероха, ни его люди никакого отношения к ней не имеют.

— Сами разделывать гвайзелов будете? — поинтересовался Ероха, когда в этом убедился.

— Если за долю никто не возьмется, то сами, — ответил Грек.

— Будь уверен, такие найдутся!

— Ну вот и отлично. Хотелось бы побыстрее на Вокзал попасть.

Разговаривая с Ерохой, Грек практически на него не смотрел. Как будто бы и недоразумение улажено, и делить им теперь нечего. Но кто же простит нападение со спины, целью которого было убить? Вот и Грек явно не желал этого делать.

Глава восемнадцатая

Вокзал оказался действительно вокзалом. Постройки эпохи Сталина, вспоминая которого Гудрон всегда называл его Иосифом Виссарионовичем. С немалой долей уважения, должен заметить. С моей точки зрения — полностью им заслуженной. Такие вокзалы обычно строили где-нибудь в глубинке, но со всеми признаками присущего архитектуре того времени монументализма. На века, так сказать.

«Вокзал здесь, а паровоз в Фартовом», — вспомнив, улыбнулся я.

Было понятно, что здание вокзала перенеслось с Земли. Перенеслось не полностью, поскольку одно крыло оказалось отрезанным. Ровненько так, как будто по нему прошлись лазером или чем-то еще. Я специально подошел поближе и даже провел по срезу ладонью. Та скользила по нему как по стеклу. Или отполированному металлу. На срезе даже блеск присутствовал. И все это напоминало разрезанную наискосок дверь в той самой девятиэтажке, которая повстречалась нам по дороге сюда и в связи с которой у нас возникло столько надежд.

Здание вокзала располагалось в центре поселка, и вокруг него где теснились, а где стояли поодаль друг от друга разномастные постройки. Частью добротные, из тщательно ошкуренного бревна, в большинстве своем сложенные «в лапу». Но попадались и откровенные лачуги. Та же картина, что и в Фартовом. Правда, здесь было заметно чище. С одного взгляда можно определить, что за порядком на Вокзале следят. В той самой степени, в которой за ним вообще можно следить в подобного рода местах.

Сам Вокзал, как поселение, по периметру был огорожен высоченным частоколом — каждое заостренное на конце бревно длиной метров семь-восемь. И сторожевые вышки присутствовали. На них мне никого не удалось обнаружить, но это совсем не означало, что там никого нет. Добавить ров снаружи — и ни дать ни взять форпост средневековой цивилизации на землях, заселенных воинственными дикарями. Но рва не было.

Зато над воротами алела яркая, выполненная крупными буквами надпись: «Территория терпимости». Вспомнив, что когда-то публичные дома назывались еще и домами терпимости, я невольно усмехнулся. Это что же получается, все поселение — один сплошной бардак?

— Зря смеешься, Теоретик, — тут же отреагировал на мою ухмылку Гудрон. — Вокзал — действительно особая территория.

— И в чем же его особенность?

— Тебе что, раньше не говорили? — Похоже, Гудрон по-настоящему удивился.

— Нет. Разговора об этом не заходило.

— Ну тогда слушай. — Мы успели войти в само поселение и теперь шли улицей, в конце которой виднелся и сам вокзал. Народу хватало, а вместе с ним и шума, и потому Гудрон говорил громко, чтобы я мог разобрать каждое слово. — Тут ведь какая история… Внутри Вокзала категорически запрещено сводить старые счеты. Категорически. А тому, кто этот запрет нарушит, наказание одно — смерть. Пусть он будет хоть трижды прав. Вот тебе живой пример для наглядности. Грек и Ероха — злейшие враги. По крайней мере, были ими до последнего времени. Хотя с этим не до конца еще понятно. Но не суть. Суть в том, что, если они бы встретились здесь, им и в голову не пришло бы палить друг в друга. Потому что победителя не будет. По причине, которую я тебе уже объяснил. За периметром — пожалуйста! Но не внутри. Вокзал — единственное место, где действует такой закон. Причем действует неукоснительно, невзирая ни на что. Так что если у тебя с кем-нибудь возникнут проблемы, даже не вздумай хвататься за ствол. Поверь мне, ты своего врага ненадолго переживешь. В лучшем случае на несколько минут. И то если повезет. Теперь понятно?

— Понятно. А если нападение? Каких-нибудь тварей? — вспомнил я события, произошедшие в Шахтах. Хотя мог бы и не спрашивать: на кого ни взгляни, обязательно с оружием.

— Если нападение, тогда другое дело. Хотя их тут и не бывает — оазис.

— А если просто кому-нибудь в морду дать? — продолжал допытываться я. Ведь может случиться и так. Иные, особенно в пьяном виде, другой разговор и не понимают.

— Теоретик, я уже тебе объяснил: абсолютно все разборки за периметром. Снаружи можешь стрелять, взрывать, резать ножом, грызть зубами… делать все, что только в голову придет. Но не внутри. За «просто в морду» тоже гарантированно жизни лишаются, бывали случаи. Чтобы не создать прецедент. В общем, будь паинькой.

Самого Гудрона представить паинькой весьма и весьма сложно, но я кивнул: буду.

— Что такой кислый? — поинтересовался Слава.

Мы устроились в подобии гостиницы, которую так и тянуло назвать постоялым двором — слишком она его напоминала. Разве что коновязи нет, а есть электричество. Вернее, оно будет. Его включат, когда на улице стемнеет, и выключат ровно в полночь. Еще на пару часов электричество дадут утром и настолько же в середине дня.

Устроились в одной комнате, которая вместила сразу всех шестерых, да еще пара лежанок осталась свободной. Но они так и будут пустовать — Грек заплатил за них тоже.

— Настроения нет совсем, — отвечая на вопрос Славы, вяло отмахнулся я. — Да и чему, собственно, радоваться?

Настроения действительно не было. Ну и откуда ему бы взяться? Из плюсов один — я все еще жив. Зато минусов хоть отбавляй. Что, вся моя дальнейшая жизнь только и будет из этого состоять: сходи туда, принеси или унеси то, убей тех или иных и тому подобное? И единственная радость каждый раз — снова остался жив? А к чему стремиться? Чего добиваться? В чем будет заключаться смысл моей жизни? В том, чтобы накопить достаточное количество пикселей и попытаться открыть портал? В Деда Мороза и прочие чудеса я перестал верить еще в детском саду.

— Игорь, ты чего?! — Удивление Славы было искренним. — Во-первых, мы живы!

Успел заметить. От грязи зудит тело. Одежда стоит коробом тоже от нее. В животе бурчит от голода. Вряд ли покойники все это чувствуют.

— Это ли не повод для радости? Сейчас пойдем в баню. Отмоемся. А пока будем мыться, одежда успеет высохнуть. Затем, все такие чистенькие, в чистой одежде, ужинать. Закажем самое лучшее из меню. При желании примем рюмку-другую для настроения. Дальше, глядишь, с девушками познакомимся: их здесь хватает. А уж такому герою, как ты, практически каждая ответит согласием. Нет, это надо же — один двух гвайзелов положил! Будь я девушкой, и сам такому отдался бы не задумываясь! — Слава засмеялся. — Мы на Вокзале на несколько дней задержимся. Пока жадреист свои дела не сделает.

— Кто-кто не сделает? — услышал я новое слово, но не понял его значения.

— Федор Отшельник. Человек, который наши жадры эмоциями будет заполнять. У него не один день на это уйдет — количество ведь немалое! И все это время мы будем жить здесь. Спать, сколько пожелаем. Есть, когда и сколько захотим. Вечерами в кабак или на танцы ходить. Лафа ведь, согласись? Затем продадим заряженные жадры, и у нас денежка серьезная заведется.

«У кого-то заведется, а у кого-то и не очень. Я-то к ним какое имею отношение? Так что доля моя будет скромная. Да и разве дело в пикселях? На что их тут тратить? На лишний раз вкусно пожрать? Или втридорога купить себе то, что на Земле стоит копейки?»

— Ну и о гвайзелах не стоит забывать. Пластин с них и самим на броники хватит, и еще на продажу останется. Я о таком, как у Яниса, бронежилете мечтаю с той самой поры, как только о них узнал.

А я — нет. У меня, кроме одной, и мечты-то не осталось. Только желания — помыться, поесть и хорошенько выспаться. Практически все то, что Слава перечислил. Вот только чего радоваться самым обыденным вещам и предвкушать их?

— Ну же, Игорь! — не сдавался Слава, обнаружив, что мое угнетенное состояние после его слов нисколько не улучшилось. — Как бы там ни было, жизнь прекрасна! Скоро электричество включат, зарядим телефоны, музыку послушаем. Знаешь, тогда, на кухне, я флешку нашел и до сих пор не проверил, что на ней записано. А вдруг какой-нибудь новый фильм? Здесь можно ноутбук на время взять. Да что там ноут, имеется возможность и на большом экране с объемным звуком посмотреть. Или вдруг на флешке музыка, которой у нас нет? Да улыбнись же ты, черт тебя подери!

Я все-таки вымучил улыбку, лишь бы он от меня отвязался. И еще подумал: ох, и напьюсь же сегодня вечером! Напьюсь по-настоящему, до полного забытья. Я отчетливо понимал, что сделаю только хуже. Все мои грустные мысли от этого никуда не денутся, а наутро придет похмелье. Слава, сообразив, что своего он не добьется, буркнул что-то себе под нос, но наконец-то от меня отстал.

Самое горькое заключалось в том, что пройдет какое-то время, и я обязательно научусь радоваться всему тому, что радует сейчас Славу Профа, человека с никуда не девшимися амбициями. Ну а что мне еще остается?

Федор Отшельник, тот самый жадреист, к которому мы так стремились, преодолев по пути множество препятствий, оказался болезненно худым мужиком средних лет, с потухшим взглядом и почти черными кругами вокруг глаз. Одет неряшливо, как будто давно на себя плюнул. Больше всего он походил на спившегося маргинала, но никак не на почти легендарную в этом мире личность.

Его убежище находилось за стенами Вокзала в часе пути. Тоже земного происхождения, оно представляло собой переоборудованную под жилье водонапорную башню, попавшую сюда, как и все остальное, неведомым путем. Во дворе, огороженном мощным частоколом — куда здесь без него, — я заметил еще нескольких строений, их, как и частокол, явно возвели местные умельцы.

Федор принял нас в башне, на первом этаже. Комната была обставлена весьма и весьма неплохо даже по земным меркам. Обитые натуральной кожей диван и кресла. Хрустальная с подвесками люстра, ярко светившая электрическими лампочками. Ручной работы стол явно из ценной породы древесины. Огромная панель, в которой беззвучно раскрывали рты полуголые красотки с микрофонами в руках. Бар, полный всевозможных бутылок. И прочее, прочее, прочее, все, несомненно, родом с Земли.

Завидев бар, Гриша невольно подался к нему. Вероятно, лелеял надежду, что Федор расщедрится и чем-нибудь из всего этого разнообразия угостит. Помимо самого Федора в комнате присутствовали еще несколько человек. Все при оружии, которое держали наготове, и не спускавшие с нас настороженных глаз.

— Вот. — Грек положил на стол перед Отшельником туго набитый жадрами брезентовый мешочек величиной с дыню или арбуз.

«Похоже, в нем находится целое состояние», — подумал я.

— Оплата, надеюсь, как обычно? — продолжил Грек. — Четверть остается тебе. Безусловно, за исключением тех, которые будут испорчены. Но испорченные нужно вернуть.

Накануне мы немного поспорили. Вернее, спор вели остальные, я только слушал. Темой разговора как раз и было — не лгут ли жадреисты, утверждая, что часть жадров при заполнении не может впитать в себя ни капли эмоций и их остается лишь выбросить. Как будто бы из десятка один такой, но обязательно найдется. Так вот, не подсовывают ли жадреисты заведомо бракованный, оставляя себе нормальный?

Заполнение жадров — процесс интимный, и никто жадреиста проконтролировать не может. Последние слова Грека и были хоть какой-то гарантией — этот человек нас не обманет. Даже не гарантией — ее иллюзией. Жадр, эмоции из которого выкачаны до донышка, никогда не спутать с тем, который испорчен при заполнении. Если только у самого жадреиста где-нибудь в укромном местечке не завалялась целая груда бракованных. Янис сказал, что испорченные все и всегда забирают назад, чтобы уничтожить. По крайней мере, так считается. Но можно ведь и не уничтожить их, а продать тому же самому жадреисту, пусть и по другой цене. Чтобы в дальнейшем он мог подменить ими нормальные жадры, ибо проконтролировать его не получится.

«Короче, тут все зависит от совести жадреиста, — сделал заключение Гудрон. — То, что все они обманывают, даже не обсуждается. Вопрос только в том, сколько штук у них хватает совести подменить».

Федор Отшельник взглянул на мешочек, затем на нас, снова на жадры… И сказал то, что стало для всех нас полнейшей неожиданностью:

— Ну и зачем вы ко мне пришли? Когда у вас есть свой жадреист? Причем такой, что сам я и рядом с ним не стоял.

Миг, и Грек, Гудрон, Слава, Янис, Сноуден — все схватились за оружие. До этого оно было у каждого под рукой, но теперь они держали его на изготовку, с явной угрозой на лицах. Мало того, еще и сняли с предохранителей. Совершенно не представляя причины такой их реакции, на всякий случай схватился за свое и я.

В ответ жадреист лишь горько усмехнулся.

— Не дергайтесь. Мне теперь не до всех этих игр: к встрече с ним готовлюсь, — указал он глазами вверх. — Хорошо, если месяц еще протяну.

Он действительно выглядел так, что, как говорится, краше в гроб кладут. Правда, ни на Грека, ни на остальных его слова не подействовали нисколько, и они продолжали сжимать оружие все с тем же напряжением.

— Уходим, — приказал Грек. — Гудрон, проверь выход.

Тот метнулся мимо меня к двери, осторожно приоткрыл ее, выглянул в щель и без особой уверенности пробормотал:

— Вроде чисто.

— Уходим! — вновь сказал Грек. — Стоп! Федор, так ты утверждаешь, что Игорь способен сам зарядить жадры?

— Утверждаю, — кивнул жадреист.

— Так, может, обучишь его? Мы заплатим. Заплатим достойно.

— Чему там учить? Либо это есть, либо его нет и никогда уже не будет.

— Уходим, — в третий раз повторил Грек. — Спасибо!

За что он поблагодарил жадреиста, я так и не понял.

— Грек, ты знал! — уверенно заявил Гудрон, когда мы отдалились от обители жадреиста достаточно далеко и остановилась в таком месте, где с трех сторон нас окружали высоченные скалы. Глянешь на такую, и голова начинает кружиться при мысли, что вдруг оказался на ее вершине. С четвертой располагалась пустошь, которую незаметно не пересечь.

— Откуда бы?

— Не знаю откуда, но ты знал, — продолжал настаивать тот. — А я-то все голову ломал!

— Над чем?

— Над тем, зачем он нам вообще нужен! — резко мотнув головой, указал на меня Гудрон. — Такие люди к нам напрашивались, а ты взял именно его. Без опыта, без навыков, без всего остального!.. Нет, как стрелок он неплох, но не мне тебе объяснять, насколько одного этого мало! А как ты его берег! Нет, ты определенно знал. Или, во всяком случае, догадывался.

— Не знал я, Боря, — мягко ответил Грек. — И даже не догадывался. Тут в другом дело.

— Так в чем же?

— Был у меня один паренек, очень на него похожий. Из тех… — «которых не смог уберечь под Босрой», мысленно продолжил за него я. — И внешне, и характер такой же дерзкий. И даже взгляд: смотрит так, как будто вокруг одни подвохи. Вот я и подумал: того не смог, так хоть этого сберегу. Пропадет же из-за своей дерзости, и недели не протянет. Потому и взял.

Гудрон некоторое время молчал.

— Зная тебя, верю, — наконец сказал он. — Только как нам теперь все это разгрести?!

— Да чего тут разгребать? — вклинился в разговор Гриша. — Это же удача! Да еще какая! Вот заживем теперь! Так, Слава, отдай ему своего «Шуберта». У вас головы вроде одинаковые, даже подгонять не придется.

Сначала я не понял, о чем он. Пока Проф не снял с головы шлем и не протянул его мне. У него единственного был настоящий бундесверовский шлем из многослойного кевлара.

— Игорь, держи! И не забудь моей доброты, когда с просьбой к тебе обращусь. — Слава подмигнул.

— Мне и так хорошо.

— Держи, говорю! — насильно сунул он шлем мне в руки. — Мы теперь за тебя в ответе. Артемон, броник снимай.

Янис скинул с себя бронежилет с такой готовностью, как будто давно уже ждал команды и наконец-то она прозвучала. Затем на моей груди оказалась кобура с пистолетом Ярыгина, которая перекочевала туда с груди Гудрона. В общем-то это совсем меня не обрадовало. До сих пор хватало и нагана, который, кстати, за все время пути так и не нашлось причин использовать. Но кто меня спрашивал?

То, что у меня, оказывается, способность заполнять жадры эмоциями, стало понятно еще при разговоре с Отшельником. Но откуда вдруг взялась такая забота о моей персоне? И я уже успел открыть рот, когда меня перебил Гудрон.

— Игорь, — за все время нашего знакомства он впервые обратился ко мне по имени, заодно сделав голос донельзя вкрадчивым, — а ведь я твой наставник!

— И что? — Я вертел головой по сторонам, совершенно не понимая, что вокруг меня происходит.

Заодно отметил: все они расположились так, как будто пытаются прикрыть меня от гипотетической опасности.

— А то, что мне, как наставнику, все самое лучшее!

— Жадр, что ли, заполнить? Так в чем проблема? Давай, сделаю. Живот у меня как раз крутит, невмоготу. Так что, если возникнут проблемы, жадр на раз тебе поможет! Только в руки возьмешь, и все — процесс пошел! Главное, штаны перед этим не забудь снять.

Смеялись все, в том числе и Гудрон. Затем Янис посерьезнел:

— А может, Федор все-таки ошибся? Ну мало ли!

— Не исключено, — после короткого раздумья сказал Грек. — Но это легко проверить, благо что жадров у нас достаточно.

— Ну а если Теоретик его запорет? Пропадет же, — засомневался Гриша.

— Слышал я, что на начальном этапе такое неизбежно, — вступил в разговор Слава Проф. — Но даже потом, когда навык появится, испорченных жадров не избежать. В общем, я считаю, что стоит рискнуть. Игорь, а у тебя действительно с животом проблемы? Все-таки то, что ты предложил Борису, товар совсем неходовой.

— Не без этого, — с готовностью кивнул я. — Только проблема несколько иного плана: есть хочется так, что голодные спазмы скоро начнутся.

Сказал больше в шутку и потому удивился, когда они все полезли в рюкзаки, чтобы дружно извлечь из них что-нибудь съестное. Как будто в моем собственном рюкзаке еды не хватало. Просто времени с утра не было нормально поесть. Ну а затем и вовсе стало не до еды.

— Стоп! — Пришлось отгородиться от протянутых рук растопыренными ладонями. — Не к спеху. Потерплю. Мне и самому хочется быстрее проверить, что-то сомнения одолевают.

Не чувствовал я в себе ничего, оттого и сомневался.

— Ну и зачем тогда откладывать? — Грек протянул мне жадр.

Он, впрочем, как и все остальные, смотрел на меня с ожиданием. И еще с нетерпением. И с недоверием, что ли. Ну да, с виду-то я такой же, как и они. В отличие от того же Федора, у которого, несмотря ни на что, проскальзывало во внешности нечто демоническое. И взгляд у него тяжелый. Или он становится таким у всех жадреистов? Или все дело в том, что жить ему осталось всего ничего и Федор об этом знает? Трудно судить, мне только одного-единственного и довелось увидеть.

Кстати, какое же все-таки тупое слово — жадреист! Черт бы с тем, что я оказался тем, кем оказался, но сам термин можно было бы и поблагозвучней придумать. Какой-нибудь эмоционал, что ли.

— Сначала объясните мне кое-что, — откладывая неизбежное, попросил я.

Тут ведь как ни настраивайся, но, если Федор ошибся, меня ждет глубочайшее разочарование. Любой из нас считает себя не таким, как все остальные, и для этого у каждого есть свое основание. Порой настолько нелепое, что, если озвучить его, все вокруг со смеху будут кататься. Слава говорил, что это как раз нормально. Куда хуже, когда происходит обратное и человек перестает верить в свою исключительность. Гораздо хуже. А тут такая возможность в ней убедиться! Вон как все они слово «жадреист» едва ли не с придыханием произносят! Хотя само слово от этого ни на гран не становится благозвучней.

— Игорь, мы знаем ненамного больше, чем ты, — поморщился Грек. — На словах все просто. Сосредотачиваешься, сжимаешь в руке жадр и ждешь, когда он заполнится. Когда жадр будет полным, ты сразу это почувствуешь — тебя как будто током ударит.

— Я не об этом.

— А о чем тогда?

— О том, что это все значит?

Для наглядности я шлепнул ладонью по каске, которая благодаря стараниям Славы успела оказаться на моей голове. А затем по бронежилету Яниса на груди. Все они как по команде переглянулись.

— Ну да, откуда ему знать? — Грек почему-то выглядел виноватым.

— Так чего именно я не знаю?

— Проф, у тебя язык подвешен, давай уж ты, — попросил Грек.

— Понимаешь ли, в чем дело, Игорь… — неохотно начал Слава, как будто ему предстояло сказать что-то неприятное. Впрочем, так оно и оказалось. — В среде жадреистов очень жесткая конкуренция. Очень. Ты же сам видел, какая у Федора охрана.

— Видел. — И внутри, и снаружи ее хватало с избытком.

— Так вот, каждый из этих жадреистов, — «эмоционалов», мысленно поправил я Славу, — спит и видит, что конкурентов у него нет. Представляешь, насколько в этом случае поднимется цена на его услуги? Остальное объяснять?

— Не надо.

— Да не волнуйся ты так, Теоретик! — воззвал ко мне Гудрон. — Все будет пучком: обеспечим тебе охрану! И новых людишек наймем, и место у меня на примете есть неплохое. Не хуже, чем у того же Отшельника. Давай-ка я лучше обрисую тебе перспективы. Видел, как у него жилище обставлено? Обещаю: в самом скором времени у тебя появится все не хуже. Так что, как говорится, будешь ты сыт, пьян и нос в табаке. Люди станут приходить к тебе толпами, а тебе всего и останется, что подержать жадр в руке. А они за это будут отдавать тебе каждый пятый, которым ты начнешь распоряжаться по собственному усмотрению. Или платить полновесными пикселями.

— Каждый четвертый, — машинально поправил его я, вспомнив слова Грека.

— Это Федор берет каждый четвертый. Потому что он сильный. Сильных я одного только и знаю: самого Отшельника. Иначе, думаешь, зачем мы именно к нему поперлись? Но даже жадреистов среднего уровня по пальцам можно перечесть. Ну и как тебе перспективы? Безусловно, все будет только в том случае, если ты действительно жадреист, пусть даже весьма и весьма посредственный. Ведь даже этого достаточно.

— Игорь, ну давай уже, не тяни! — Сноуден даже приплясывал от нетерпения.

— Я тебе больше скажу, — продолжил Гудрон, видя, что я все еще колеблюсь. — Если ты действительно жадреист, у тебя и выбора-то особого нет. Как говорится, шила в мешке не утаишь, и вскоре о новом жадреисте узнают все. И тогда или — или. Или ты заполняешь жадры в каком-нибудь комфортабельном местечке под надеждой охраной, старательно ублажаемый Элечкой, Юленькой и другими красавицами по твоему выбору. Или скрываешься, когда на тебя объявят охоту. Вознаграждение будет таким, что купится любой, а там уже вопрос времени. Да, есть еще и третий вариант. Возьмет тебя на привязь кто-нибудь наподобие Шаха, и станешь ты трудиться за малые крохи со стола, которые он тебе кинет. Верно я говорю, Грек?

— Говоришь-то ты все верно. Но не мешало бы спросить у самого Теоретика. Возможно, мы его не устраиваем и у него совсем другие планы.

Нет у меня никаких планов. Вообще нет. Все свалилось на меня так неожиданно, что до сих пор не пойму, печалиться мне или радоваться. Избранный, мля.

— Игорь, чего молчишь?

— А сами-то вы как? Тут ведь не только во мне дело. Может, кто-то и не пожелает со мной связываться. Сами говорите — это не только выгода, но и в любой момент можно пулю словить за компанию.

— Правильно мыслишь. Проф? — Грек начал опрос со Славы.

— Ничего не имею против. Риск, конечно, ни в какое сравнение, но, по крайней мере, не придется по долинам и по взгорьям дни напролет вышагивать.

— Янис?

— Вообще-то я почти женатый человек. А семейная жизнь подразумевает оседлость.

— Сноуден?

— Я тут из вас самый старый. И потому предыдущих ораторов поддерживаю полностью.

— Борис? Хотя, судя по тому, что мы только что от тебя услышали, можно и не спрашивать.

— Все верно. Грек, а сам ты что обо всем этом думаешь?

— Мне слова Профа понравились, и я с ними согласен.

— Так! — оживленно потер руки Гудрон. — Дело почти на мази! Теоретик, ты даже не сомневайся! Все будет пучком. Обеспечим тебе такую охрану, что и мышь не проскочит! Я Устав караульной службы до сих пор назубок помню. Впрочем, как и противодиверсионной, и все остальные. А Грек в этом смысле вообще нос мне утрет. Кстати, и опыт охраны жадреиста у меня пусть и небольшой, но есть.

— А что, тебе уже приходилось с ними дело иметь? — удивился Гриша.

— Приходилось. Помните Черемшанкина? Подле него был. Правда, всего три месяца. И тем не менее все эти тонкости изнутри знаю — что да как.

— Не самый удачный пример ты привел, — ехидно заметил Янис.

— Это почему еще?

— Да потому что завалили твоего Черемшанкина. Мог бы и промолчать. Мы тут, понимаешь ли, Теоретика уламываем, а он такое! — Несмотря на свои слова, Янис улыбался.

— Ну, это уже после меня было.

— А ушел-то почему? Сам говоришь, место хлебное и, с какой стороны ни посмотри, одни выгоды. Риск конечно же огромный, но где его в этом мире намного меньше?

— Гнилой он был человек. И до того, как жадреистом стал, а после и вовсе его понесло. Как говорится, за копейку покойника в задницу поцелует. Теоретик у нас не такой. Его разве что бабы интересуют. Игорь, они к тебе рекой потекут, будь уверен! — Гудрон тоже улыбался.

Не надо мне ни рекой, ни озером, ни проливом, ни даже морем. Мне одной хватит. Но такой, чтобы на всю жизнь.

— Так, куда-то мы в сторону укатились, — вернул всех к действительности Грек. — Вначале нам необходимо убедиться, что Теоретик действительно тот, за которого его принял Федор. Остальное, как я теперь понимаю, частности.

И снова все посмотрели на меня с ожиданием. Мне только и оставалось, что кивнуть: попробую. Хотя ни малейшим образом не представлял, как заполнить эмоциями этот проклятый жадр. Вернее, сама техника вопросов не вызывала — настроился должным образом, сжал его в руке, и все, жди, когда он заполненный отреагирует. Но как настраиваться-то, а? Как я понимал, эмоция должна быть чистой. Не разбавленной никакими другими. В случае с гневом все понятно. Эмоция настолько сильная, что никаким другим места нет. Или противоположная ему — страх. Если со страхом могут возникнуть проблемы, то разгневаться несложно, достаточно себя накрутить. Но от меня ждут другого. Чтобы взял кто-нибудь жадр в руки и почувствовал умиротворение. Или беспричинную радость, безудержный смех, чувство удовлетворения, наконец. Такое, например, которое наступает после качественно выполненной работы.

Или вот еще. Не знаю, как у других, но случается со мной иногда такая штука. Как будто бы и причин особых не было, но вдруг приходит мысль, что этот день — самый лучший в моей жизни. Тоже ведь приятная эмоция. Словом, необходимо что-то положительное. Или даже не совсем положительное, но нужное. Когда мы шли ущельем, все, кроме меня, сжимали в руке жадр, чтобы избавиться от навязчивого чувства страха, а временами ярости. И ведь помогло же! Но как себя вогнать в любое из этих состояний?

«Хорошо артистам, — размышлял я. — В силу роли им приходится изображать все что угодно. От непреклонной решимости до паники. И, чтобы в нее вжиться, они должны испытывать именно эти эмоции. Так, говорят, есть и обратная связь. Например, если насильно заставлять себя улыбаться, настроение улучшится. Может, это и есть ключ?»

— Теоретик, ты куда? — видя, что я поднялся на ноги и пошел прочь от остальных, спросил Гриша.

— Не мешай ему! — строго сказал Грек.

Отойдя на пару десятков метров, я уселся на камень спиной ко всем. Чтобы никто не смог увидеть мою вымученную улыбку, если дело действительно дойдет до этого.

— Теоретик, пока полностью не настроишься, жадр в руке не сжимай. Чтобы наводки не было, — услышал я в спину совет Гудрона.

— Хорошо.

— Игорь, может, ты все-таки вначале поешь? Или даже выпьешь? — предложил Слава.

— Спасибо.

Хотя поесть точно не помешало бы. Плотно так поесть, чтобы неудержимо потянуло в сон. Чем не подходящая эмоция то приятное чувство, когда борешься с послеобеденной дремотой? Но хотелось закончить все как можно скорее.

Я посидел некоторое время, положив жадр на соседний камень, тщетно пытаясь заставить себя почувствовать хоть что-то приятное. Затем осторожно скосил глаза на остальных. Все как один, они смотрели на меня, негромко о чем-то переговариваясь. Послушал пение птахи в небесах. Понаблюдал за тем, как ее пытается съесть другая птица, куда более крупная и с хищно загнутым клювом. Порадовался за певунью, когда та, ловко уклонившись от атаки, спикировала, чтобы спрятаться в густой кроне одиноко растущего на крутом склоне горы дерева. Попробовал вспомнить: на Земле такие деревья есть? Не получилось.

Пора было что-то предпринимать. Но что именно? Приложил обе ладони к щекам, как будто массируя виски, но на самом деле пряча растянутые в натужной улыбке губы: может, этот шаг хоть что-нибудь даст? Не помогло: на душе от этого нисколько веселее не стало. Плюнув на всё, решил пойти по наилегчайшему пути — разгневаться. В конце концов, мне всего-то необходимо заполнить жадр. Так сказать, тестовый вариант. И какая, к черту, разница, чем именно он будет заполнен?! С гневом почти получилось, но затем в животе заурчало, и на смену моему пока еще совсем слабенькому гневу пришло сильное чувство голода. Мысль о том, что, попробовав таким образом заполненный жадр, все начнут судорожно рыться в рюкзаках, чтобы немедленно что-нибудь съесть, вызвала нервный смешок.

«Ладно, пусть это будет голод», — пришло ко мне решение.

И я решительно взял жадр в руки. Заодно представил, что изнутри меня в него что-то вливается. Подождал некоторое время, но, так и не дождавшись, что жадр каким-то образом отреагирует, поднялся на ноги и решительно зашагал к остальным.

— Вот.

— Ну-ка, ну-ка! — первым взял камень Гудрон.

— Стоп! — Янис хлопнул его по руке.

— Ты чего? — с недоумением посмотрел тот.

— Бумагу приготовил? И штаны на всякий пожарный расстегни.

Сначала Борис его не понял. Затем, вспомнив о моем предложении, усмехнулся. Сжав камень, он застыл, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям.

— Ну как? — некоторое время спустя спросил Гриша.

— Не пойму. Как будто и есть что-то, но такое слабое, что едва чувствую. А может, мне просто кажется.

Следом за ним жадр взял Янис. Он был категоричен:

— Либо первый блин комом, либо…

«Либо Федор ошибся», — продолжил за него я.

Потом был Слава. Он не сказал ничего, лишь отрицательно мотнул головой. Грек даже пробовать не стал. Итог подвел Гриша.

— Даже я смогу заполнить жадр куда лучше. Нет, однозначно Федя ошибся. Что в общем-то немудрено в его состоянии. Теоретик, ну и чему ты радуешься? Ты, можно сказать, всех нас шанса на счастливую жизнь лишил, — буркнул он.

Мне действительно не удалось сдержать улыбку. Я такой же, как все, и разве это не замечательно? Теперь никто не станет за мной охотиться, чтобы убрать конкурента, а самому не придется пыжиться, заставляя себя что-то испытать. Проживу и без этого, другие же каким-то образом существуют? Надоест бродить, вскидывая оружие на каждый подозрительный шорох, возможно, пойду работать в шахту. А там, глядишь, и действительно повезет: нарвусь на богатую жилу. Или придумаю что-нибудь еще. Я молод, с головой как будто бы все в порядке, руки тоже не из заднего места растут. В общем, не пропаду.

— Та-а-ак… — протянул вдруг Гудрон, и все невольно посмотрели на него. — Жадр-то с изъяном! Как раньше не увидели? Ослепли все разом?!

— Как-как, не слишком-то мы его и рассматривали, — сказал Гриша, вертя его в руках. — А ведь верно, Боря, говоришь: донышко у него мутное. Через нормальный жадр как через стекло смотреть можно! И когда он заполненный, и когда пустой — без разницы.

— А это значит, что Теоретик совсем ни при чем: бракованный жадр попался. Так что не все еще потеряно, — чуть ли не торжественно заключил Гудрон. — Ну что, вторая попытка?

Второй жадр я взял без малейших колебаний, надоело. Подержал какие-то секунды, и вдруг он чувствительно кольнул ладонь. На электрический разряд это было не похоже. Как, впрочем, и на то, что меня укололи иглой. Что-то непонятное, но от этого не менее болезненное. Настолько, что едва не уронил жадр.

— Держи. — Я сунул жадр Гудрону и полез в рюкзак, где на самом верху, в бумажном пакете, лежал завернутый в тонкую лепешку ломоть жареного мяса с зеленью. Немедленно в него вгрызся, прожевал и запил водой из фляжки. Снова откусил и сделал еще глоток воды, не обращая ни малейшего внимания на остальных. Откусил и глоток, откусил и глоток… И так до последней крошки, которую пришлось снять с ладони губами.

— Игорь, как ты себя чувствуешь? — осторожно спросил Гудрон.

— Нормально.

Особенно после того как перекусил. Конечно же не мешало бы и полноценно пообедать, но теперь уже точно до него дотерплю.

— Голова не кружится? Не тошнит? В сон не клонит?

— Нет.

— Проф, на всякий случай пульс ему проверь.

Слава без лишних церемоний ухватил меня за запястье.

— Нормальный у него пульс. Глубокой наполненности. В общем, как у космонавта, — сказал он, явно не дождавшись положенных десяти секунд.

— Чего пялитесь? — не выдержал я.

— Вообще-то ты должен сейчас лежать в отключке, — пояснил мне Гудрон.

— Это почему еще?

— Нет, он еще спрашивает! — обратился он к остальным, картинно всплеснув руками. — Да потому, что мы уже минут пятнадцать вчетвером пытаемся оставить этот жадр пустым, а он даже немного не стал слабее!

— Вы думаете, мне это хоть о чем-нибудь говорит? — Я начал злиться.

— Ну тогда я тебе на примере поясню. Федор — сильнейший жадреист из всех известных. И он был совершенно прав, когда сказал, что по сравнению с тобой — щенок, цуцик! Теперь до тебя дошло?!

Глава заключительная и оттого самая короткая

Гриша смотрел так, будто пытался понять, что же отличает меня от него самого, Грека, Яниса и остальных? Я и сам хотел бы это знать. Гудрон же продолжал восторгаться:

— А эмоции от него какие! «Борис, все у тебя будет хорошо, даже отлично. И нет в такой в жизни ничего такого, за что должно быть по-настоящему стыдно, — это ты сам себя каждый раз накручиваешь». Игорь, сделаешь еще один такой же? Сделаешь?

Гудрон смотрел на меня с такой надеждой, что я невольно кивнул. Проблема в другом: смогу ли все повторить? Черт его знает что думал и чувствовал, когда заполнял этот жадр. Вероятней всего: «Да отвяжитесь вы от меня наконец!» Или что-то другое, чего уже не вспомнить.

— Можно? — попросил я у Грека камень, который тот с самым мечтательным видом держал в руке.

Все остальные выглядели совсем не так, какими я привык их видеть. Вечно угрюмый, будучи трезвым, Гриша Сноуден улыбался каким-то своим мыслям. На лице Славы тоже была улыбка. Впрочем, как и у Яниса. Грек молча отдал мне жадр. Но как я ни сжимал его, ничего так и не добился. Ни малейших эмоций. И уж точно ничего такого, отчего можно было бы улыбаться вместе со всеми. Вероятно, он все-таки иссяк. Я вернул жадр Греку. Он — старший, пусть он им и распоряжается. Уничтожит его, бросив в костер, а горят они замечательно. Просто выбросит или прибережет на какой-нибудь случай.

— Ну что, оценил сам? — поинтересовался Гудрон.

— Не успел, — помотал головой я. — Он иссяк.

— Кто иссяк? — не понял Грек.

— Жадр, кто же еще?

— Как так? Как будто бы в нем еще много было. — Он сжал его в кулаке. — А ну-ка попробуй вот этот!

Грек извлек из кармана разгрузки другой жадр, чтобы протянуть его мне. С ним повторилась та же самая история.

— Игорь, ты что, действительно ничего не чувствуешь?! — Изумления в голосе Грека хватало с избытком.

— Нет. А что можно почувствовать из пустых жадров?

— В том-то все и дело, что они оба полные. Оба!

— Слышал я о таком, — кивнул Гриша после того, как убедился, что оба жадра полные. — Думал, бредни. Ан нет, оказывается, правду люди говорят.

— Да уж, Игорь, не повезло тебе в этом смысле, — с каким-то даже участием сказал Янис. — Иной раз без этой штуки совсем никуда. Помнится, пулю в бедро получил. Еще и кость оказалась задета. Благо была у меня парочка жадров, и я их вместо анестезии использовал. Не знаю даже, как без них и выкрутился бы: в живых один из всех остался, а до ближайшего поселения сутки ходьбы оставались, причем на здоровых ногах. Но ты не унывай! Как говорится, за все в этой жизни необходимо платить. Если что-то тебе дано, наверняка что-то другое изымается, как в твоем случае, — философски закончил он.

— Ты и впрямь не дрейфь, Теоретик! — хлопнул меня по плечу Гудрон. — Вскоре пикселей у тебя немерено будет. И купишь ты на них все те удовольствия, которые только можно купить. А уж мы постараемся, чтобы ты пулю ни в бедро, ни, не дай бог, в голову не получил, будь уверен!

Дрейфить я даже не думал, размышляя о другом. Тогда в Шахтах, держа в руке Юлин жадр, что-то ведь чувствовал? И куда все это делось сейчас? А может, дело совсем не в жадре, а в ней самой? В красивой девушке, которая сидела так близко, что касалась тугим бедром? Чудесном запахе ее волос? Волнующей ложбинке в вырезе ее платья? Ее славных коленках, которые так хотелось погладить? Или вот в этом: будет у нас с ней что-нибудь, нет?! Мои собственные эмоции в тот момент хлестали через край, так что, наверное, и жадр был совсем ни при чем.

— Ну что, настала пора окончательно расставить все точки над «i». — Сейчас Грек был снова похож на самого себя, и лишь изредка черты его лица на какие-то доли мгновения смягчались.

Помог, непременно помог ему заряженный мною жадр. Возможно, теперь он перестанет просыпаться посреди ночи из-за того, что ему в очередной раз приснились лица тех парней, которые погибли. Погибли, потому что он не мог не исполнить приказ. Если потребуется, наполню ему еще. Как успел их наполнить три, и все они оказались такими же, что и первый. И голова после этого не болит. И не тошнит, и в обморок падать не собираюсь. Правда, в сон клонит. Но только потому, что мы успели пообедать.

Тут ведь выяснилась еще какая штука. Да, жадр впитывает эмоции. Ровно столько, сколько способен в него вложить тот или иной жадреист. Нет, лучше все-таки эмоционал. Вот только никто из них не может вложить в него по собственному желанию веселое настроение, отвагу, что-то еще. Жадр просто заполняется, и все.

А уже тот, кто сожмет его в кулаке, получит то, что больше всего ему нужно в данный момент. Каждый получит свое. Кто-то — отличное настроение. Кто-то — уверенность в своих силах. Кто-то — избавление от боли, и совершенно не важно, какой именно, физической или душевной.

Нет, жадр не излечивает окончательно. Но позволяет хотя бы на время снять камень с души. Камень, из-за которого люди ходят на исповедь к священникам, посещают психотерапевтов. Или даже пьют, чтобы, пусть и в пьяном угаре, хотя бы на время перестать чувствовать его тяжесть.

Плохо только одно: кто бы помог мне самому? Папа всегда хотел, чтобы я связал свою жизнь с армией. Как связана она была у него самого, у его отца, деда, прадеда. Я же себе такой жизни совершенно не представлял и потому отказывался категорически. Единственный сын. А потом его не стало. В очередной командировке за рубежом, куда послала его родина. В одной из тех точек, где всегда горячо. Это и есть мой личный камень. Возможно, кому-то все покажется смешным, но не мне. Ведь помириться мы так и не успели.

— Ну так что, Теоретик, у тебя было время обо всем подумать. Решение не переменил?

— Нет. Устраиваете полностью, — кивнул я. — И даже более того. Можете даже не сомневаться.

— Борис, — обратился Грек к Гудрону, — что там за местечко, о котором ты намекал? Где оно находится, что собой представляет? Долго до него добираться? Сдается мне, те, кто присутствовал при разговоре с Федором, давно уже языки распустили. Так что не мешало бы нам поторопиться, чтобы молву опередить. Так будет проще обустроиться на новом месте. Пока слухи туда дойдут, у нас уже все будет готово.

Все это замечательно. Надежное местечко, где меня никто не сможет достать. Пиксели горой, вино рекой, женщины табунами. Так, что тут еще имеется, как выразился Гудрон, из доступных удовольствий? Единственное «но».

В этом мире нет других людей, кроме тех, у которых на душе присутствует тот самый камень. Иначе они не угодили бы сюда. А сам мир тот еще. Если не ад, то непременно один из его филиалов. Так вот, наполнить жадр мне абсолютно ничего не стоит. Причем наполнить так, что они до сих пор по очереди держат тот, который наполнился первым, а он все не иссякает и, судя по всему, долго еще не иссякнет. И после этого я не падаю в обморок, не бьюсь в конвульсиях, меня даже не тошнит. Так почему люди должны платить за их наполнение так много? Почему они вообще должны платить?

Все это так, но как бы мне до вас достучаться? Вон какие вы все оживленные! Скоро для всех вас наступит новая жизнь! Но попытаться все же стоит. Вы же познали все на собственной шкуре.

— Где находится это местечко? Грек, помнишь Аракчеево урочище к северу от Шахт? — пустился было в объяснения Гудрон, когда я перебил его жестом, и он послушно умолк. Вернее, торопливо сказал: — Игорь, что хотел?

«Так, с чего бы начать?»

— Зная Теоретика, так и думал, что он предложит нечто подобное, — едва только выслушав, заявил Гудрон. — Ну и как ты себе все это представляешь? Будешь подобно Иисусу ходить из поселения в поселение и излечивать всех без разбору? Ну и долго ты протянешь? Да тебя во втором по счету замочат! Ладно, пусть в третьем. Ты же им весь рынок обрушишь! Особенно в свете того, что их жадры в сравнении с твоими как детский палец и бычий член. Ну и кто это потерпит? Нет, под такое я не подписываюсь. Не потому, что моральный урод, просто смысла нет. Тебе же целый батальон охраны понадобится. А кормить его чем собираешься?! А снаряжать?!

— Не знаю, — признался я.

Не то чтобы об этом не думал… просто выхода не нашел.

— Нет, он все правильно говорит, — подал голос Гриша, и я уже подумал, что он полностью поддерживает Гудрона, когда услышал: — Знаете, если бы у меня был такой талант, непременно именно так и поступил бы. И еще мне вспомнился этот, как его там?.. Флеминг со своим пенициллином.

— Он-то здесь при чем? — удивился Гудрон. — Там совсем другая история.

— Как будто бы и ни при чем, — согласился Гриша. — Только не по-человечески это, зарабатывать на чужом горе.

— На каком горе?! — взъярился Гудрон. — Вокруг страшный голод, у нас хлеба бездонные закрома, а мы, вместо того чтобы накормить людей, пользуясь случаем, назначаем огромные цены?! Если разобраться, жадр — роскошь, лакомство. И без него можно прожить. И если так, будь добр, оплати за него как положено!

— Ты не прав, Борис, — не согласился с ним Янис. — Жадр не роскошь, скорее лекарство. Суди сам. Болит у тебя что-то — ты берешь его в руки. Тяжело на душе — тоже без него не обойтись. Тоска или страх одолели — и тут он помощник. Подержал, и вроде отпустило, дальше жить хочется.

Молчали Слава с Греком. Ну и я тоже. Но если мое молчание хоть как-то оправдывалось — мною сделано предложение, и остальные его обсуждают, — то их молчание было совсем непонятно.

— Я ведь как сюда попал, — разоткровенничался Гриша. — Депрессия у меня была, тяжелая такая. Больше чем полжизни прожил, а чего в ней добился? Глава клана «Бесславные ублюдки»?! Где я бывал? И что видел? Кроме опостылевшей работы, за которую платят копейки? И тесной квартиры в хрущевке, где одна радость и та виртуальная? Водкой себя лечил. Только когда она в таких случаях помогала? Словом, мысли о петле все чаще мою голову посещали. Навязчиво так. Слава богу, до этого не дошло. Но как результат — вот он я тут, здравствуйте!

— А меня из нее вовремя вынули, — неожиданно признался Гудрон. — Вот так.

Все ошарашенно молчали. Гудрона, всегда такого жизнелюбивого, и вдруг из петли?! Интересно, что же у него такое за душой? Но тот делиться не стал.

— Ну, у меня до нее дело не дошло, и даже мыслей не было, — начал Янис. — Только от этого нисколько не легче. Все думаю: ну крутани я руль чуть правее и не тормозни так резко, глядишь, машину бы не занесло и ничего бы не случилось. И ведь трезв был как стеклышко, и не гнал! И «скорая» буквально через несколько минут приехала. Вы даже представить себе не можете, какие у нее были глаза! Она словно спрашивала: «За что?! За что меня так?!» А потом — раз! — и как будто потухли. Суд меня полностью оправдал, мол, сама она виновата. Переходить проезжую часть необходимо в положенных местах, а не бросаться из-за автобуса. Но мне-то самому как себя оправдать?! Ведь наверняка я смог бы тогда что-нибудь сделать! А-а-а! — Он отвернулся от всех и только потом добавил: — Лишь жадр и дает успокоение. И еще вот что скажу. Знаю я, у многих припрятаны пустые жадры, и они рады бы их заполнить, но не на что. А у кого-то их полных немерено. Все как всегда.

Помолчали снова. Затем Гриша сказал:

— Наверняка ведь вся эта хрень, которая нам спокойно жить не дает, с мозгом связана. Проф, ведь точно сможешь объяснить, отчего и как?

— Конечно, смогу, — охотно кивнул Слава. — Только толку-то от всех моих знаний, если я здесь, с вами?

— Теоретик, а ты в связи с чем сюда попал? — поинтересовался Гудрон после еще одной паузы, когда каждый думал о своем.

— В маршрутке за проезд не заплатил, совесть потом замучила, — буркнул я.

«Какое вам дело?! Не хочу об этом говорить. Тут ведь еще что. Получается, я могу вам помочь, а вы мне — нет. И никто другой не сможет».

— Да ладно тебе. Не хочешь говорить — не говори.

Гудрон злиться не стал, хотя еще утром не преминул бы. С другой стороны, возможно, он посчитал, вся моя нервозность вызвана тем, что в любой момент мне в голову может прилететь пуля хотя бы из тех кустов, что растут на краю пустоши, и даже бундесверовская каска из многослойного кевлара не спасет.

— Давайте уже окончательно определимся, что и как, — предложил Гриша. — Проф, ты что молчишь?

— Думаю.

— О чем?

— О том, что, окажись я жадреистом вместо Игоря, пришла бы мне в голову такая мысль, которую он озвучил? Спрашиваю себя и не нахожу ответа. И еще вспоминаю слова одного человека, который сказал, что, угрожай нашему миру нечто ужасное, не прилетит к нам на помощь мужик в красных плавательных трусах поверх синих лосин и всех нас не спасет. В этом случае только мы сами и сможем его спасти. При условии что каждый станет чуточку добрее и терпимее к другому. И если перестанет ценить деньги превыше всего остального.

— Это значит, однажды миру точно настанет хана, — ухмыльнулся Гудрон. — Но мы как будто бы не мир спасать собрались. По существу есть что сказать?

— По существу я не против.

— В общем, все высказались. Грек, осталось только тебя выслушать.

— Так, парни, я тоже выскажусь по существу. Прежде всего, нам необходимо унести отсюда ноги, и сделать это как можно быстрее. Место там точно подходящее?

— Уверен в этом, — кивнул Гудрон.

— Так вот, для начала нужно туда добраться. Игорь, ты понимаешь, что предстоят немалые расходы и твоя благотворительность в первое время станет совершенно ни к месту? Тем, что у нас есть, твою безопасность обеспечить мы не сможем.

— Понимаю. — Даже в этом мире все стоит денег. И пусть здесь их называют крайне нелепо — пиксели, без них не обойтись.

Хочу я того или нет, но первое время мне придется наполнять жадры за пиксели. Правда, это совсем не означает задирать на них цену. Всегда можно найти компромисс. Например, если у человека пикселей много, то и цена должна быть высокой. И наоборот. Ведь мне это занятие совсем-совсем ничего не стоит. Но не станет ли это сделкой с собственной совестью? Вопрос тот еще.

— Тем проще. Ну а дальше… дальше будет видно. И что тогда время тянуть? Потопали!

И мы в очередной раз «потопали». В какое-то особенное место, где, как уверяет Гудрон, вполне можно обеспечить безопасность новоявленному жадреисту. Я, как и обычно, шел в середине цепочки, размышляя — а правильно ли поступил? Вернее, собираюсь поступить. Ведь теперь у меня появилась реальная возможность собрать достаточное количество пикселей, чтобы открыть портал и вернуться домой. По крайней мере, попытаться его открыть. Ну а вдруг?!

«Ладно, время покажет!» — решил я, совсем не успокоенный этой мыслью. Придет срок, и мне придется встать перед выбором. И даже сейчас понятно, что он будет нелегким. Ну а пока… пока мне нужно просто остаться в живых.

Сноски

1

Строка из песни Валерия Ободзинского «Золото манит нас» (из кинофильма «Золото Маккенны»). — Примеч. авт.

Content

Владимир Корн
Теоретик

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава заключительная и оттого самая короткая

Сноски