Эндрю Холмс

Клуб для джентльменов

Клэр — жене и лучшему другу

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Глава первая

Пока я тут стою, весь на нервах, до меня вдруг доходит, что Купера я знаю чертовски давно.

С тех пор как я выкарабкался из подросткового возраста, он был вечной тенью за моей спиной. Тенью довольно куцей, потому как сам Купер росточка незначительного.

И слепому видно, что наши с ним отношения претерпели кое-какие изменения.

В начальные незапамятные времена он мне казался комичным задавакой — его обделили ростом и в виде сомнительной компенсации сунули в рот язык великана, причем кончик этого язычищи всегда торчит между губами. Словом, не человек, а ходячий прикол Господа Бога.

А теперь вон как обернулось: робко переминаюсь с лапы на лапу в гостиной его дома в Плейстоу, до которого из центра Лондона переть и переть. Купер — грозный судия, а я — жалкий проситель.

Но в данный момент Куперу не до меня. Он участвует в действе по водворению на правильное место нового исполинского телевизора. Суетятся-работают двое подручных, молодые верзилы, а он только покрикивает со своего насеста. В обычно просторной гостиной тесно из-за трех с половиной мужиков и телика, у которого экран как ветровое стекло в лимузине.

— Да нет же, не на эту полку! — вопит Купер. — Плеер наверх, а видеомагнитофон под телевизор!

Он сидит в креслище и командует из уютного положения: ножки висят в воздухе, а сам весь утопает в мебельной мякоти.

— Извини, Гриэл, у меня тут запарка.

По крайней мере у него хватает такта называть меня Гриэл — этот вариант моего имени мне нравится больше, чем Грейл.

Я отхожу в сторонку и стараюсь излучать спокойствие, дабы восстановить мирную атмосферу, потому что Купер уже сам завелся и своих дружков завел. Дело с телевизором от этого явно не спорится.

Час ранний, однако солнце шпарит вовсю — и я чувствую, как у меня плывут подмышки.

С перепоя гудит в голове.

Я подтягиваю штаны, сглатываю сухим ртом и напоминаю себе: тебе тут рады. Приятели Купера — молодые дюжие парни из новых плейстоуских соседей. Стало быть, я его самый старый друг. Когда-то мы с ним на пару бросились покорять музыкальную индустрию. Он — владелец рок-клуба, заводной, с горящими глазами. Я — гитарист из группы ребят с горящими глазами, которые должны были пробить коротышке дорогу в музыкальные боссы. Не пробили.

— Что-то я тебя, Гриэл, давненько не видел в «Нью мюзикал эспресс», — говорит Купер, поворачиваясь ко мне. Он имеет в виду мои статейки, а не фотки с моей рожей. Время фоток давно прошло. — Завязал?

— Ага. Теперь только в солидной общенациональной прессе.

Для пущей важности я хлопаю себя по карману пиджака на груди.

— Ах да, — вспоминает Купер, — я видел твое имя в какой-то воскресной газете. Делаешь для них фитюльные рецензии на альбомы.

— Не только, — говорю я, пропуская мимо ушей «фитюльные» и подъёбку в интонации. — Беру интервью. Пишу театральные обзоры.

— Ба! «Театральные обзоры»… Охренеть! Ты у нас, значит, художественный критик… Халявные билеты на премьеры и все такое?

У него в глазах нехороший огонек, но от дальнейшего подкалывания меня спасает один из дюжих парней.

— Нам нужен скарт-кабель, Крейг.

— Какой такой скарт-кабель? — сразу же ощеривается Купер.

— Обычный скарт-кабель.

Купер вздыхает.

— Гриэл, подожди еще немного… Ну и на хрена нам этот скарт? Чем плох тот кабель, который в коробке с телевизором?

Я еще дальше отхожу в сторонку и просто физически ощущаю сосущую пустоту в том кармане своего пиджака, по которому я с такой помпой стучал. Будем надеяться, что катавасия со скартом не испортит Куперу настроение.

— В коробке с телевизором эр-джи-би-соединитель, — наставительно говорит первый из помощников. На его голове бейсболка козырьком в потолок — по последней моде. В ухе золотая серьга. Спортивные штаны и футболка. Дешевый хмырь.

— Эр-джи-би вполне сойдет, — говорит второй куперовский помощник откуда-то из-за телевизора. Он крупнее, и в нем есть что-то от урки. Морда болельщика «Арсенала», хотя не исключено, что он просто таким родился. Тайком делает страшные глаза приятелю.

Тот не понимает и гнет свое:

— Нет, без скарта никак нельзя.

— Очень даже можно! — опять возражает второй.

— Нельзя! Раз я говорю нельзя — значит нельзя.

— А я говорю — можно! — Лицо второго наливается кровью.

— Ладно, — соглашается первый, — работать будет, но сигнал пойдет нецифровой. Видак-то цифровой, а подсоединение будет аналоговым! Поэтому нужен скарт.

Купер впечатлен. Он даже на меня косится — проникся ли я, какие у него умные дружки? Я, конечно, делаю потрясенную рожу.

Тем временем противник скарта не сдается.

— Правильно-то оно правильно, да только разницу ни одна собака не заметит!

— Как же не заметит?!

Если они сцепятся врукопашную — к чему всё, похоже, и идет, — то я рискнул бы поставить на второго, с мордой уголовника. Беда лишь в том, что поставить мне нечего. Поэтому, добрый Боженька, не дай им подраться!

— Вот он — он ни шиша не заметит! — говорит противник скарта, хамским образом показывая пальцем в сторону хозяина дома.

— Ну спасибо! — взвивается Купер. — Я, по-вашему, слепой козел? Так будет разница или нет?

— Вообще-то… для глаза — никакой, — обиженным тоном говорит противник скарта.

— Но в принципе будет! — цедит сторонник скарта.

Скарт и Эр-джи-би испепеляют друг друга взглядами поверх телевизора.

— Это решающий аргумент, — говорит Купер. — Если разница будет, значит, скарт нам нужен. Есть у нас эта штуковина в кладовке?

Ага, кладовка. Легендарная кладовка. Где есть всё. Где с людьми происходит черт-те что. В карманах я сжимаю руки в кулаки.

— Вряд ли, — говорит Скарт. — Наверняка нет.

— О Господи! — Купер закатывает глаза. — Так, значит, надо купить! Кто готов слетать в магазин — ну-ка поднимай руку!

Добровольца не находится. В конце концов бросают монетку, и проигрывает Эр-джи-би. Его противник не скрывает торжества.

— Мне нужны деньги, — заявляет вконец обозленный Эр-джи-би и грозно набычивается. Я жопой чую, как на мягких лапках подкрадывается беда.

Купер поворачивается ко мне.

— С этим никаких проблем, — говорит он. — Гриэл богатенький, он нас, конечно, выручит.

Соня Джуэл сидит за столом в нарочито строгой позе — в ее представлении так и подобает вести себя во время собеседования: терроризируя очередную кандидатку.

Самой себе Соня кажется неприступной светской фифой — к таким в би-би-сишных исторических фильмах обращаются «мадам».

Хотя любой скажет — тетка просто выламывается.

Соня из тех, кто однажды решил играть определенную роль — и прилежно ее играет. Можно побиться об заклад, что до создания собственного агентства она подвизалась моделью. И вот достигла — сама восседает по другую сторону стола и оценивает девушек вроде меня, шикарно щебеча им «милочка» между шикарными затяжками шикарной сигаретой — коричневой, тонюсенькой и длиннющей.

Она молча сверлит меня глазами; по ее понятиям, я должна сейчас жалобно пищать.

Но и я не вчера родилась — отвечаю ей бодрым взглядом, точно дозируя степень робости и смущения.

Самоуверенных тут не любят.

А застенчивых гонят в шею.

Я слегка прикусываю губу. Я не только как модель хороша. Готовая актриса — можно давать «Оскара» за роль второго плана: роль простушки с немереными запасами энтузиазма.

На стене за спиной Сони Джуэл десятки, а может, и сотни обрамленых картинок: фотографии из газет и журналов, иногда целые развороты. И тема у всех одна — голые сиськи. Наверное, многие из них принадлежат девушкам вроде меня, которые в свое время сидели напротив Сони Джуэл и так же ерзали на том же стуле — все в сладостных мечтаниях об упоительном будущем, которое их собеседница может угробить коротким «милочка, у нас как раз сейчас больше нет приема», или «милочка, да куда вам с такими бедрищами!», или «милочка, для модели вы не вышли ростом»… Впрочем, не знаю, что именно подобные мадамы говорят в подобных случаях.

На столе перед хозяйкой агентства лежит раскрытый альбомчик с моими фотографиями («Хорошие снимки, Хайди. Чувствуется рука мастера. Наверное, обошлись недешево». — «Спасибо. Работал профессионал».). Неторопливо рассмотрев фотографии в моем портфолио, она приказывает мне встать. Я медленно кручусь перед ней и прохаживаюсь по комнате. Пока Соня разглядывает меня и оценивает, я рассеянно гадаю: лесбиянка она или нет?

Когда процесс неспешной инспекции завершается и я, по ее мнению, должна уже трепетать и быть на грани обморока — а я действительно на этой грани, — она захлопывает мой альбомчик и, да благословит ее Бог, наконец роняет:

— Ну… (пауза, пауза, пауза) думаю, нам может понадобиться модель вроде вас, Хайди.

— О, замечательно! — выдыхаю я дрожащим от счастья голосом. — Спасибо, огромное спасибо!

По моим понятиям, тут самое время закрыть глаза от счастья. И я закрываю глаза.

Вспоминаются слова моего бывшего, Марка.

Последние три месяца нашей совместной жизни он постоянно зудил: «А готова ли ты принять всё то отрицательное, что связано с жизнью модели?»

Готова.

Некоторые девицы в нашей школе уши мне прожужжали, что хотят стать всемирно известными моделями. Одна рискнула даже сняться с голой грудью у местного фотографа — и сразу после этого как-то притихла и больше не трепалась о грядущей международной карьере. Другие готовы были рвать друг другу волосы в свалке за место королевы школьного карнавала… Где эти решительные сучки? Теперь все в татуировках и матери-одиночки. Что, съели? Я мысленно показываю им средний палец.

Когда я наконец открываю глаза, Соня улыбается мне так дружелюбно, что я готова простить ей последние двадцать минут, когда она сознательно играла моими чувствами. Так бы и расцеловала ее! И какая чудесная это работа — давать мечтам людей возможность осуществиться! Да, согласна, балдёж полный!

Впервые я смотрю на свою грядущую работодательницу видящими глазами и замечаю на краешке ее губы точечку майонеза. Сказать или нет? Ведь теперь мы, считай, подруги и в одной лодке. Нет, лучше придержать коней…

— Итак, вы танцовщица. И где именно работаете?

— В «Меховой шубке».

— Да ну! Правда?

— А вы знаете наше заведение?

Она смеется.

— Нет, милочка, никогда у вас не была. Хотя наслышана, разумеется. А моделью никогда не работали?

— Нет. Весь опыт — снимки для этого альбомчика.

— Вы уверены? Ничего в прошлом? Лучше признайтесь сразу… Никогда не фотографировались голышом для последней страницы бульварных газет? Никогда не были замешаны в любовный скандал с видным лицом?

Я решительно мотаю головой.

Она смотрит на меня недоверчиво: врунишка!

— Если это правда, — говорит Соня, — то вы единственная танцовщица на весь Вест-Энд, которая не засветила свои сиськи в газетах и не доложила прессе о связи с какой-нибудь знаменитостью!

— Это правда, — говорю я и добавляю: — А что, надо было? Полезно для модельной карьеры?

При этом я сладчайше улыбаюсь.

— Ну, в некоторых случаях да. И если на девушку не навесят ярлык годной только для последней страницы или для сплетен, то это неплохое начало — возможность обратить на себя внимание. Однако это дорожка по скользкому льду… Захотите избрать ее — предварительно лучше повертитесь в модельном бизнесе. Надо оглядеться, себя показать, что-то сделать. Истории про то, как мистер Все-Его-Знают залез вам под юбку, лучше продаются, когда вы уже где-то помелькали и чего-то добились. А собственно, почему вы задали такой вопрос: «надо было»?

— О, просто так… И когда я, по-вашему, могу начать?.. Работу модели, разумеется!

— Тут, дорогая, для вас одна хорошая новость и одна плохая. Хорошая — многие девушки сейчас на каникулах, отдыхают. Плохая — многие девушки сейчас отдыхают, потому что работы в данный момент для всех недостаточно.

— A-а, понятно…

— Но вы не волнуйтесь. Тут грядет одна экзотическая выставка, и у стендов нужны хорошенькие личики и круглые попки. Работа приятная и непыльная. Раздавай брошюрки да блистай красотой. Никакого напряга. Вдобавок на носу жаркий сезон — газетам понадобятся летние снимки хорошеньких девушек на развороты: нежатся на пляже, едят мороженое и все такое. Встречаясь с нужными людьми, я буду держать вас в памяти. Ну и конечно, выставлю ваши снимки на своей страничке в Интернете.

Соня Джуэл делает паузу — полистать огромный ежедневник на столе.

— Вот что, — говорит она наконец, — гарантировать ничего не могу, но есть кой-какая работа в самое ближайшее время. Хотите пойти на кастинг?

— Разумеется. Чудесней не бывает!

В Египте живет птичка, которая в энциклопедиях называется Pluvianus aegyptius, а больше известна как египетская ржанка. Эта перелетная птица — живая зубочистка нильских крокодилов: живет тем, что выклевывает остатки пищи у них между зубами. Даже самый голодный крокодил не обидит ржанку. Подобные диковинные союзы между животными или растениями в биологии называются симбиозом. Встречаются редко, но встречаются… Природа разумна!

От размышлений меня отвлекает плакат на стене. На заднем плане — весь в тумане, почти призраком, страшной угрозой — стоит мужчина в «тройке». Отчетливо видна только его рука, и она готова вцепиться в плечо девушки дивной красоты — беззаботно отдыхающей богини. Девушка — цветовой и смысловой центр афиши — одета как эстрадная танцовщица тридцатых годов. Она сидит в старинного вида кресле, в руке сигарета в длинном мундштуке. Вид властный и надменный, однако в глазах, если приглядеться, неуверенность и смятение. Богиня — уязвимое и нежное существо…

Она закинула ногу на ногу; на ней только трусики и тонкая туника, через которую просвечивает острый сосок. Второй сосок… залеплен жвачкой.

Я тянусь к плакату, отдираю жвачку.

Но эта дрянь отходит не вся. Клочок остается. Я возвращаю жвачку на место и пробую еще раз. Теперь она отходит вся.

И богиня опять в полной своей красе. Так и должно быть. Сегодня ее вечер. Сегодня ее премьера. И она должна выглядеть прекрасно — еще лучше, чем всегда.

Я стряхиваю жвачку с пальцев на тротуар.

— Уф-ф! Слава Богу! А я уж было подумал, что ты ее в рот сунешь!

Я оборачиваюсь. Нехотя. Жаль отрывать глаза от такой бесподобной красоты.

За моей спиной стоят двое мужчин. Оба в солнцезащитных очках. Лицо одного из них кажется мне смутно знакомым. Костюм что надо — костюм очень богатого человека, и вся его фигура — и живот вперед, и грудь колесом — подсказывает: се человек, коего упования сбылись. Второй мужчина стоит чуть за ним и в стороне. Взгляд настороженно-цепкий. Одна рука у груди — готова то ли в кулак сжаться, то ли рвануться к кобуре. Секретарь. Или телохранитель.

Богач сдвигает солнцезащитные очки на лоб. Он не такой уж старый, у него идеальный загар, только морщинки у глаз, кажется, недостаточно пропеклись и белеют как трещины на высохшей грязи.

— А ты, оказывается, помогаешь уборщикам, — продолжает веселиться толстосум. — Молодец. Я бы пожал тебе руку, да вот… — Я быстро смотрю на свою руку. Жвачка не упала на асфальт, а прилепилась к пальцам. — Короче, пожимание рук мы удалим из программы. Как тебя зовут?

— Саймон.

— Значит, Саймон, — говорит он, и его рука тянется в пиджак за бумажником. — Ты бездомный, Саймон?

— Нет, — говорю я. — Я — художник.

Мне почему-то приятно, что он ошибся подобным образом. Он застал меня в момент мечтаний, когда я был далеко-далеко. В момент художественных мечтаний. Его костюм и его повадки сразу выдали мне, что он за птица. Явно не из тех, что прислуживают крокодилам. А он про меня ничего не угадал. Я для него загадка.

Но промашка только пуще развеселила его.

— О, тогда сценка наполняется еще большим смыслом. Ты художник и ценишь всё красивое. А она, — он кивает на афишную красавицу, — бес-по-доб-на! — Пока богач говорит, я сражаюсь со жвачкой, пытаясь отклеить ее от пальцев. — И чем же ты занимаешься, Саймон?

— Я уже сказал. Я — художник.

Эту фразу я не умею произносить без гордости. Поэтому богач снова смеется.

— Это понятно. Но что конкретно ты делаешь в искусстве? Рисуешь? Лепишь? Сюрреалистишь или абстракционистишь? Или выставляешь на обозрение распотрошенных коров?

Я предпочитаю ответить таинственно:

— Работаю с красками.

— Обои тоже клеишь?

Я не удостаиваю его ответом.

— Извини, дружок, сам подставился, — хохочет богато одетый крокодил. — Нет, серьезно, ты что рисуешь?

Я вспоминаю о богине за моей спиной, на поклонение которой я хожу уже который день. «Её, — вдруг мелькает в моей голове, — её я рисую!» И от этой мысли на душе становится светло и празднично. Я рисую её!

Хотя вслух я говорю:

— Я рисую много чего и по-всякому.

— И лакрицей можешь?

Я игнорирую его зубоскальство.

— Фу, снова обиделся! А это рисование «много чего и по-всякому» дает достаточно, чтобы за квартиру платить? Не хочу обидеть вольного художника, но ты не производишь впечатление процветающего человека.

— Всё путем, на жизнь хватает, — лгу я.

Богач запрокидывает голову и смеется солнцу, и солнце подобострастно смеется ему в ответ. Потом он показывает рукой на афишу:

— Настоящее произведение искусства, да, Саймон? Ты знаешь, как ее зовут?

На плакате нет ее имени, только название театра и название мюзикла — «Подружка гангстера», а также где можно купить билеты. Но у самого входа в театр я когда-то прочитал на громадной афише ее имя: Эмили. Эмили Бенстид. Ее дебют в Вест-Энде.

— Моя жена, — говорит богатый зубоскал. «Его жена, черт возьми!» — И мюзикл поставлен на мои деньги. Можно сказать, я искусству тоже не чужд. Мы с тобой, Саймон, одной крови — оба любим красоту.

— Ага, — говорю я, чтобы что-то сказать.

— Мистер Би, мы опаздываем, — напоминает его спутник.

— Да, да, сейчас идем. Секундочку только. У меня к Саймону один вопрос.

Не обращая внимание на то, что я по-прежнему сражаюсь со жвачкой, мистер Бенстид кладет руку мне на плечо и ароматно нависает надо мной.

— Саймон, дружок, а не хочешь ли ты поделать за деньги то, что ты делаешь даром?

— Простите, не понимаю…

Всё мое внимание сосредоточено на том, чтобы жвачка, слетев с моей руки, не угодила на его дорогой костюм.

— Такие же афиши расклеены по всему городу. Это называется тотальный охват. Очень недешевое мероприятие. Я бы даже сказал, чертовски дорогое. Однако нынче без хорошей рекламы вылетишь в трубу. Ты пользуешься подземкой?

— Не то чтоб очень часто.

— Стало быть, ты наши афиши мог и не видеть. Они в основном в подземке, зато на всех станциях и вдоль эскалаторов. Где крупнее, где мельче…

У меня даже сердце заходится от мысли, что в подземке живут тысячи Эмили. Подземка вдруг превращается для меня в сказочный обетованный край.

— Я сам в прошлом футболист, — говорит мистер Бенстид. — Чего ты, конечно, не знаешь.

— А, теперь я сообразил, откуда мне знакомо ваше лицо! — говорю я. Тысячу раз видел — в газетах, где он на старых снимках обнимается с товарищами после забитого гола, и по телику, где он порой комментирует только что закончившиеся футбольные матчи.

— Ну, может, ты в старых газетах и набредал на мой портрет — по возрасту ты меня не мог видеть в игре. С тех времен я твердо зарубил себе на носу, что реклама — двигатель всего, а психология — двигатель рекламы. И теперь, когда я заделался шоуменом, я думаю о рекламной механике в этом бизнесе. Будь я футболистом и виси мои плакаты по городу в замаранном виде, я бы тут же решил — публика меня не любит. Что, может, и неправда. Но само число изгаженных портретов роняет меня в глазах народа — и со временем меня действительно будут меньше любить. Чистая психология. Вот и сейчас, если будет слишком много оскверненных афиш, люди машинально будут думать: «Что-то с этим шоу не так, нечего мне на него денежки тратить!» Понимаешь, что я имею в виду, Саймон?

— Кажется, да.

— И вот что мне в голову стукнуло. В честь сегодняшней вечерней премьеры я хочу подарить тебе сто фунтов, если ты будешь весь день кататься в подземке по центру Лондона и проверять состояние моих афиш. Прихвати что нужно — и, где можно, аккуратненько влажной тряпочкой приводи всё в порядок. Не обязательно проверять все афиши и везде — я не прошу тебя тащиться в какой-нибудь гребаный Нисден, но пусть всё будет тип-топ хотя бы в сердце города, где роятся туристы. Прошвырнись по самым узловым местам и проверь, в порядке ли наши плакаты. Чтобы на них не было какой-нибудь дряни: надписей, пятен, жвачки — ну и так далее, сам знаешь, чем только скучающие лоботрясы не балуются! Ты станешь ее защитником и сберегателем…

— Мистер Би! — озабоченно встревает его ассистент.

— Не тормошись, успеем, — говорит мистер Бенстид. — Саймон, я вижу, ты честный малый. Ты ведь не обманешь, да, Саймон? К тому же мы сами потом проверим несколько станций подземки — по случайному принципу. — Тут он «незаметно» подмигивает своему ассистенту. — Мы устроим проверочку во второй половине дня, а вечером ты — ах нет, вечером будет не до того… приходи завтра в «Льезон» и получишь обещанные деньги — вот у него. Договорились, дружок? У тебя, видать, нет других великих планов на день? А заработать сотню практически ни за что… разве не здорово?

«Ты станешь ее защитником и оберегателем».

— Да, — говорю я. — Я согласен.

Довольный мистер Бенстид так хлопает меня по спине, что я мало-мало не падаю — и заодно наконец избавляюсь от жвачки на пальцах.

— Чудесно! — рокочет он и говорит своему ассистенту: — Дай-ка парню визитку нашего клуба. — Затем опять обращается ко мне: — Сделаешь — завтра получишь сто фунтов и большущее спасибо. Заметано?

— Заметано.

Он возвращает солнцезащитные очки на нос, протягивает мне руку, но вовремя отдергивает ее.

— Всё, убегаю. Ждут великие дела. До завтра, Саймон. И удачи тебе. Загляни потом в кассу — я предупрежу, чтоб тебе подарили такую же афишу. Воспоминание о бурном дне.

Он разворачивается и идет мелкими шажками прочь.

Его ассистент, измерив меня долгим недоверчивым взглядом, протягивает мне визитную карточку ночного клуба «Льезон».

— Достаточно позвонить в дверь — вам откроют, — говорит он и быстрыми шажищами пускается вдогонку за боссом.

Я провожаю парочку взглядом, затем снимаю с плеча рюкзачок, достаю из него записную книжку и вкладываю в ее кармашек полученную визитную карточку.

Глава вторая

Нельзя сказать, что день прошел даром. Кое-чем я обогатил свой жизненный опыт.

К примеру, обнаружил, что Купер стал куда вспыльчивее, чем раньше. А человеческая рука запросто входит в тостер — по самое запястье.

Последнее я узнал не из-за избытка любознательности, а просто потому, что дружки Купера — Скарт и Эр-джи-би — приволокли из кухни тостер и погрузили в него мою руку. Купер даже не шелохнулся. Словно я ему никто.

Теперь я стою как дурак у стола с тостером — одна рука в кармане, другая в тостере. Дружки Купера включили аппарат в сеть и ждут.

Разумеется, это особый тостер — для толстых кусков. Такие используют преимущественно в ресторанах.

— Шеф, а может, притащить электрическую бутербродницу? Она бодрее жарит, — остроумничает Скарт.

— Тогда у нас получится рукоброд! — хохочет Купер.

Тут они замечают, что, хотя ручка тостера опущена, он не греет — срабатывает защита: моя рука давит не так или не там.

Купер вздыхает, выбирается из кресла, подходит к тостеру и начинает возиться с таймером.

Рядом со мной стоит Эр-джи-би — с тех пор, как выяснилось, что денег при мне нет, его расположение духа заметно улучшилось: он почуял потеху. Теперь, рассмотрев его с близкого расстояния, могу точно сказать — этот из гадов, которые болеют за «Арсенал».

Скарт маячит в паре шагов от меня — готов перехватить, если я дернусь убегать. Но я весь какой-то обалделый, убегать мне и в голову не приходит.

У всех троих деловито-озабоченный вид.

Даже я захвачен общим настроением: с интересом жду, получится у них с тостером или нет.

— Ага, — говорит Купер, — ну-ка продвинь руку глубже. Хорошо. Работает.

Действительно, таймер начинает тикать. Тик-так, тик-так. Чтоб ты своим «тик-таком» подавился!

— Крейг, — говорю я, — жарища, и с меня пот течет рекой. Не дай бог, закорочу твой аппарат. Жалко будет.

— Не волнуйся, Гриэл. У меня в кладовке есть еще один.

Руку начинает покалывать от жара.

— Крейг, горячо ведь.

А таймер тикает себе дальше. Когда у меня появляется желание выдернуть руку — раздается щелчок, и тостер отключается.

— Что, горячо? — спрашивает Купер.

— Ну да.

— Это была просто проба. Я на разморозку поставил. Мы тебя немного согрели. А теперь попробуем сделать золотистую корочку.

— Крейг, дружище, и охота тебе баловаться? Завязывай!

— Почему же я должен завязывать?

— Потому что я верну деньги. Обязательно. Дай мне только отсрочку.

— А о чем ты раньше думал? Тут тебе не театральные рецензюшки, тут полный серьез. Три месяца назад ты мне заявил: «Извини, дружище, долг отдать сейчас не могу». Я тебя тогда пожалел. И что же? Вижу твою фамилию в солидной газете. Ну, думаю, интересные дела: плетет мне, что на мели, а сам печатается на полную катушку.

— Платят там гроши. Один престиж.

— Да? А какого же хрена ты так хлюпал носом, когда вошел в мой дом? Летний насморк, дружок? Не смеши меня. Ты полученными бабками свой нос кормишь! — Тут он зажимает пальцем одну ноздрю собственного носа и демонстративно втягивает воздух другой. — Мне, по совести, всего тебя стоило бы поджарить! Потому что ты как подтирался мной, так и подтираешься!

— Крейг, я тебя уважаю…

— Ага, рассказывай! Разница только в том, что теперь ты дерешь нос без всякого основания — профукал свою удачу и сидишь по уши в дерьме. Противно на тебя драгоценное время тратить!

Он делает паузу, чтобы я мог возразить против его убийственного приговора. Но я помалкиваю. Чего врать-то и придуриваться? Профукал я удачу и по уши в дерьме. Я просто гляжу на свою руку — по самое запястье в тостере — и молчу.

— Ладно, придурок, — говорит наконец Купер, — даю тебе еще два дня. Не вернешь долг — кусками поджарю тебя в микроволновке. — Он нажимает на «стоп», и тостер выталкивает мою руку. — И не вздумай махать лапой! На нее крошки налипли!

Я иду к машине — с уверенностью, что троица таращится на меня из-за занавески. Поэтому я ступаю с достоинством и держу голову высоко. Однако, заехав за угол, торможу и осматриваю покрасневшую руку.

Потом я закрываю глаза и молюсь, чтобы к моменту, когда я их открою, моя долбаная жизнь оставила меня в покое. Но когда я открываю глаза, жизнь по-прежнему тут. Смотрит со всех сторон и скалится.

Я ни разу не сказал ему: прости!

Прости, Купер, что я только брал у тебя и никогда не давал.

Прости, Купер, что я держал тебя за шута горохового.

В группе все глумились над ним, и я пуще всех. Когда мы были на гребне успеха, и наш бэнд выдавал хит за хитом, мы меньше всего думали о Купере. Просто пользовались им — не обращая на него внимания.

Казалось естественным разыгрывать его и помыкать им, за глаза и в глаза звать Мини-Купер (и это было самое невинное из его прозвищ!). Мы пропускали мимо ушей его всё более и более прозрачные намеки на то, что он хочет быть нашим менеджером. Нам подходило, что он обеспечивает нас репетиционными помещениями, ссужает деньгами на раскрутку, помогает делом и советом, из кожи вон лезет, лишь бы нам угодить, и всегда охотно накачивает нас дармовым пивом (вместо благодарности мы стали звать его Мини-Баром, пополнив список его кликух). Но чтоб этот недомерок стал нашим менеджером? Ха! Мы, конечно, ни разу не сказали ему, что не представляем гнома в роли нашего чрезвычайного и полномочного представителя. До такого хамства мы все-таки не опустились.

Когда всё ахнулось, долги в итоге повисли на одном мне — и до сих пор висят. Единственное, что я сумел, — прибавить к ним новые. А к Куперу я продолжал таскаться, возможно, именно из-за чувства вины. Вины за то, что я так грубо издевался над ним. Вины за то, что он с искренним энтузиазмом горбатился на нас, а мы о него ноги вытирали. Мне мечталось, что он однажды перестанет ощущать себя ничтожным карликом на подхвате и обретет уверенность в себе. А вышло так, что он действительно вырос — и вырос сразу в крутого. Ядовитый мужичок с ноготок, который любого уроет. Мужичок без комплексов. С умением нестандартным образом использовать тостеры. Прав он насчет меня. Я с самого начала мешал его с дерьмом. На его месте я бы давно порубал меня на куски и выбросил собакам…

Ну, сколько я смогу получить за старенький рыжий «мерс»?

Машина — такой антиквариат, что наркодилеры в открытую гогочут, когда я появляюсь на своей тачке.

Им невдомек, что машина мне родная. Я в ней несчитанно трахался и три раза ночевал, когда припирало. Дважды я ее терял по пьянке, один раз забыл поставить на тормоз на вершине холма возле Чичестера и догонял на своих двоих. Три года назад рассыпал в старичке «мерсе» пачку изюма в шоколаде — и до сих пор находил изюмины…

С третьей попытки я толкаю ненаглядную развалюху одному из продувных торговцев кокаином и получаю тысячу фунтов с куцым хвостиком. Этого хватит, чтобы заключить мир с Купером.

Но уходя, я сознаю, что буду адски скучать по «мерсу»… и вечно печалиться, что мне уже никогда не дособрать все раскатившиеся по нему изюмины в шоколаде.

Дома я сажусь за работу. Пишу и отшлифовываю театральную рецензию. Затем строчу отзыв на новый альбом группы «Корнершоп» — даром что альбом хоть куда, я не преминул ввернуть, что эти ребята не идут ни в какое сравнение с «не столь давно усопшей» группой «Системайтис», «ретроспективный диск которой заждался своего выпуска (ха-ха!)».

И тут до меня вдруг дошло: уже мало кто врубится, что автор отзыва — бывший ведущий гитарист «Системайтиса». Поэтому я выбросил «ха-ха!». Кто меня помнит, тот и так просечет шутку. Фразу я дополнил вводным словечком «безусловно», и в итоге придаточное предложение стало выглядеть так: «…ретроспективный диск которой, безусловно, заждался своего выпуска». Закончив отделку, закругляюсь. Рабочий день позади. Можно расслабиться, опрокинуть стаканчик и нюхнуть. Потом опрокинуть еще стаканчик и забацать на воображаемой гитаре под «Маленького дьявола» группы «Культ».

В старые добрые времена я держал гитару на сцене отчаянно низко — чуть выше колен. Был даже по-своему известен благодаря этому трюку — придумал его задолго до того, как он стал всеобщей модой. Чтобы играть нормально, когда держишь гитару так низко, нужно или наклоняться, словно ты шнурки своих туфель разглядываешь, что смотрится погано, — или откидываться глубоко назад, что смотрится хиппово. Голая грудь и мокрые от пота лохмы дополняли образ. Бедра вперед, голова назад, пасть распялена — словно жду причастия от бога рок-музыки. Или ловлю ртом конфетку. Словом, видок был что надо.

Но теперь я с ужасом обнаруживаю, что я не только на реальном инструменте разучился играть, у меня уже и на воображаемой гитаре ни хрена не получается. Держу ее на пузе, как какой-нибудь папочка в сомбреро, и промахиваюсь мимо струн. Через пару минут я бросаю это дело, проворно натягиваю куртку, которую мотает из-за толстой пачки денег в кармане (вынимать ее и припрятывать нет охоты), — и сваливаю из ставшей вдруг тесной квартиры.

Сегодня мой «ножной день». Делла ни о чем не догадывается, думает, будто заняться ногами я решила спонтанно. Возможно, это даже некий обряд, связанный с тем, что завтра она улетает. На самом деле у меня уже давно намечен на сегодняшний день педикюр. Извини, Делла, дружба дружбой, а плановое мероприятие есть плановое мероприятие!

Это вроде как наш прощальный вечер, но только днем. Вечером я занята — работаю. Делла принесла бутылку вина, шторы мы задернули, — вот и получился вечер, если не считать того, что с улицы доносятся вопли играющих в футбол детишек, а по телику идет сериал для малышей «Мои родители — инопланетяне».

Роли между нами распределены как обычно. Делла — добродушный скептик («Столько возни — и из-за чего? Из-за глупых отростков на задних лапах, которые все равно никто, кроме тебя самой, не видит!»). Я же играю роль старшей сестры или брызжущей энтузиазмом девицы из салона красоты, которой попалась трудная клиентка. Мы намочили ватки в удалителе лака, и я показываю Делле, как лучше очищать ногти. Прежде чем тереть, следует подержать ватку у ногтя, делая легкие круговые движения. Потом мы открываем бутылку вина, наливаем себе по бокалу — и начинается процесс отмачивания. Делла взяла мой тазик, а мне приходится втискивать ноги в большую салатницу с водой. Процедуру повторяем дважды. Вначале двадцать минут в воде с пеной для ванны, чтобы всё как следует размягчить. Затем еще десять минут в воде с таблетками морской соли — чтобы избавиться от загрубелостей кожи. Делла продолжает добродушно ворчать о бессмысленности таких хлопот вокруг совершенно второстепенной части тела. Я же поучающе сравниваю большой палец на своей ноге с большим пальцем на ее ноге. Мой — произведение искусства. Ее — плесневелый красный мухомор. Она закатывает глаза — мол, ей по барабану, чего там у нее ниже щиколотки. Тогда я показываю ей на свои часики от Гуччи. А твои с какой помойки? Что, съела? Имеют значения гладкие пятки или нет?

Затем, в учительском раже, я поясняю ей, что популярные увлажняющие кремы для ног — полная лажа. Они ни фига не увлажняют, особенно в жаркую погоду. Пользоваться можно только дорогими кремами линии «Боди шоп».

Делла — официантка в нашем клубе. Точнее, была официанткой в нашем клубе. Завтра она возвращается в Австралию. Одно время мы обе были официантками, только она никогда не придерживалась моего мнения: «Чем больше пялишься на мои голые сиськи, тем больше чаевых должен оставлять!» А может, просто мало кто пялился на ее сиськи.

Мы с Деллой — небо и земля, но как же паршиво, что она сваливает к свою кенгурляндию. Я вообще трудно схожусь с людьми, а уж в клубе и подавно.

Честно говоря, я и не рвусь дружить с другими танцовщицами: во-первых, они прилипучие зануды; во-вторых, я переметнулась в танцовщицы из официанток и по сию пору как бы сижу между двух стульев.

В клубе между официантками и танцовщицами спокон века почти видимая стена. Официантки носят куцые юбчонки, а наверху только галстук. А танцовщицы… ну, мы в итоге и этого на себе не имеем.

Официантки считают трусики, даже тангу, последним и важнейшим бастионом женского достоинства; мы крепость преступно сдаем врагу, заголяясь перед мужчинами целиком!

Разумеется, вслух никто этого не говорит, но презрение к танцовщицам висит в воздухе.

И конечно же, они завидуют, что мы столько получаем — и денег, и внимания.

Повторяю, ничего подобного вслух не говорится, но я была официанткой — я знаю.

По другую сторону «стены» танцовщицы думают, что у официанток слишком легкая жизнь. И чаевых много.

Если в клуб приходят попялиться прежде всего на стриптизерш, то почему все чаевые достаются официанткам?

По совести, все или почти все чаевые должны получать те, кто сверкает на сцене последним бастионом женского достоинства.

Делла вечной скрытой вражды не замечает — наверное, потому что австралийка. Они ведь там ногами вверх ходят. И — наверное, опять-таки из-за своей австралийности — сама никакой вражды ни к кому не испытывает. Поэтому мы с ней подруги. А мое отношение к остальным — м-м-м… присяжные должны еще подумать.

Теперь, когда ножки избавлены от загрубелой кожи, принимаемся за ноготочки. Долой кутикулы! Когда все подрезано и подчищено, наступает решающий момент нанесения лака. Я протягиваю Делле коробочку с разделителями пальцев. Она делает круглые глаза.

— Ну ты даешь, Хайди! У тебя крыша на месте? Только чокнутая может относиться к этим вещам до такой степени серьезно!

Пока лак сохнет, Делла водит глазами по комнате и замечает мой толстенный ежедневник в мешочке на двери.

— Ну-ка, что ты там мараешь? Целый гроссбух!

Она вскакивает и бежит к двери. У меня сердце замирает. Во-первых, если лак попадет на светлый ковер — туши свет! Во-вторых, из ежедневника она может узнать, что педикюр не имеет никакого отношения к прощанию.

— О-о-о’кей! — говорит она, разворачивая книгу. — Что мы тут имеем? Что такое «СВ без»?

— Солнечная ванна. Без трусиков.

— Ясно. Стало быть, «СВ в» означает «солнечная ванна в трусиках»?

— Угадала.

— Извини за глупый, быть может, вопрос: чего ради?

— Я загораю вначале в трусиках. Потом без. В итоге я имею более светлую полоску бикини, однако при этом кожа все-таки не противно белая. — Поскольку Делла по-прежнему смотрит на меня как на идиотку, я добавляю: — Для клубной публики. У них ощущение, что я показываю им что-то действительно запретное, чего не увидеть на пляже. Именно в этом смысл неравномерного загара.

— И все стриптизерки так делают?

— Про всех не знаю. Я так делаю. По-моему, разумно.

— Хм… ладно, тут есть своя извращенная логика. Один день «СВ в», другой день «СВ без». Идем дальше. «Воск» означает «воск». Волосы удалять. Это ж нужно каждые две недели делать! С ума сойдешь!

— Да, доставалось мне, пока я не перешла на лазерное удаление.

— А что значит «МЛ»?

— Массаж лица.

— «М»?

— Маникюр.

— «УВ»?

— Уроки вождения.

— С тем же занудой мистером Неулыбаем?

— В последний раз мы обсуждали, какой автомобиль мне купить. Он сказал: такой же маленький и изящный, как я сама.

— Мистер Неулыбай выдавил из себя комплимент?

— Выдавил.

— Обалдеть!.. А что у тебя на сегодня намечено? «П». Ну-ка я сама угадаю. О нет… Педикюр?

Я потерянно хлопаю ресницами.

— М-да, — говорит Делла, — вот что получается, если скрестить чопорную педантку Монику из «Друзей» со стриптизеркой. Получается Хайди — зацикленная на держании всего под контролем девица, которая показывает письку за деньги.

— Я не зациклена на контроле!

— Да, не зациклена, а долбанута.

— Ничего подобного.

— Хайди, где пульт дистанционного управления телевизором?

— На телевизоре.

— Между пультами аудиосистемы и видака, так? Где ему и положено быть. И ты споришь, что ты не помешана на порядке?

Делла возбужденно размахивает бокалом с красным вином. Я с трепетом слежу за ее рукой. Пятна от вина самые ядовитые — ох, не миновать ковру чистки!

— И не делай, пожалуйста, невинное личико, — строго заявляет Делла. — С мужиками в клубе это, может, и проходит, а со мной нет. Свинья же ты, Хайди! Не знаю даже, как тебя обозвать: паршивая овца в женском стаде или типичнейшая баба!

Я хохочу. Немного смущенно — все-таки у меня рыльце в пуху. Но за то я и люблю Деллу, что она необижака. Само добродушие. Умеет прощать людям их мелкие слабости. Нет в ней стервозности, которая нынче в моде.

Мы наносим еще два слоя лака. Потом финальный. Вот теперь это шедевр. Я говорю Делле, что такого педикюра хватит на две недели. Хотя я свой обновлю, конечно, уже через неделю. А она, когда опять займется своими ногами — уже в каком-нибудь домике на берегу какого-нибудь австралийского океана, — пусть вспомнит о далекой британской подруге…

Мы сидим и сохнем. Делла скулит: почему нельзя ускорить дело феном? Потому что лак растрескается — поучаю я.

Звонит телефон. Не снимая трубку, я уже знаю: это Соня. Нутром чувствую.

— Милочка, — шикарно журчит она, — это Соня. Как у вас с завтрашним днем? Вы не заняты?

Вообще-то я обещала проводить Деллу в аэропорт. Но… Я залпом допиваю вино из бокала.

— Нет, я свободна.

При этом кладу руку на плечо Деллы, чтобы та не вопила и не дергалась.

— Чудесно, — курлычет Соня. — Помните, я говорила вам про возможный кастинг?

— Ага.

Делла начинает меня душить. Почти не в шутку.

— Так вот кастинг завтра.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ

Глава третья

Вот оно, рождение Хайди-два. Хайди идет на свой первый кастинг! По словам Сони, для мужского журнала. Название знакомо — мой бывший дружок Марк его почитывал.

«Снимки с обнаженной грудью, — сказала Соня. — Надеюсь, у вас с этим не будет проблем?»

Нет, у меня с этим проблем не бывает.

Хайди-Стриптизерка готовила Хайди-Модель к выходу с тщательностью генерала, который планирует военную операцию.

Делла тащилась от спектакля.

Сначала я заставила ее пересмотреть на мне все варианты возможных прикидов.

Потом устроила репетицию кастинга.

Делла, после третьего бокала вина на пустой желудок, от всего была в восторге.

— Ты не валяй дурака! — приказала я. — Будь строгой! На учениях как в бою! Я жутко боюсь, что они станут придираться.

— А ты думала! Это же мужской журнал. Самый глухой угол страны козляндии. Будут кобениться по полной программе. Ладно, серьезно значит серьезно. Иди в прихожую, я тебя вызову.

Когда я зашла в комнату, Делла пригласила меня сесть. Я чинно плюхнулась на ковер рядом с ней.

— Добрый день. Спасибо, что смогли прийти, хотя вам позвонили практически в последний момент. Итак, ваше имя?

— Хайди Чарлтон.

Делла сделала вид, что записывает фамилию.

— Похоже на название танца, да?

— Нет, танец — чарльстон.

— Замечательно, мисс Чарлтон, вы к тому же и не совсем дурочка. Приятно, когда красота сочетается с умом. А теперь… Хайди, чего они спрашивают в таких случаях? Типа — ну-ка выкладывайте свои титьки на прилавок?

— Нет, что за глупости! Беседа серьезная. Грудь показать не попросят.

— И про что же лялякают? Какими вопросами пытают?

Я и сама понятия не имею. Никогда на кастингах не бывала. Соня сказала «ознакомительная встреча». А что это значит?

— Ну, наверное, это как беседа при приеме на работу. Какие вопросы в этих случаях задают?

— Нашла кого спрашивать! Я сто лет никуда не рыпалась выше официантки. А ты?

— У меня было что-то вроде беседы, когда я нанималась стриптизеркой.

— И что спрашивали?

— Просили грудь показать.

— Очень содержательная беседа… М-да, так что же?.. О’кей, мисс Чарлтон. Почему вы хотите получить эту работу?

— Я, честно говоря, пока даже не знаю толком, в чем будет заключаться эта работа…

— Хайди, ты что, дура? Вся твоя работа — стоять с голыми арбузами, а они будут тебя фоткать! Давай попробуем иначе… О’кей, мисс Чарлтон, почему вы хотите сменить профессию и стать моделью? Ведь танцовщицам очень неплохо платят, правда?

Платят-то платят, подумала я. Но мне уважение нужно. Вспомнились пьяные клубные рожи, похотливые одурелые глазищи мужиков, хамские выкрики, тупой гогот, тайные попытки полапать, когда я рядом или у них на коленях…

Быть моделью — совсем другое дело. Тебя уважают.

Если говоришь мужчине при знакомстве: я танцую в ночном клубе, его глаза загораются, словно он увидел свободное место для парковки. Он быстро воровато оглядывается — далеко ли жена и дети — и тянет: «Да-а?» Ты ему сказала всего лишь «Я танцую в ночном клубе», а он почему-то услышал «Я не прочь с тобой трахнуться».

А если представляешься моделью, мужские уши работают иначе.

Говоришь: «Я работаю моделью», а он слышит: «Смотреть смотри, но я тебе не по рылу — я обитательница других, лучших миров!»

Не спрашивайте меня, почему это так. Но это так.

Возможно, тут главную роль играет дистанция. Когда ты модель, ты от мужчины недостижимо далеко — на страницах журнала, на телеэкране, на подиуме. А в ночном клубе ты на расстоянии его протянутой лапы — лопочешь что-то про то, как приятно пахнет его лосьон после бритья, какой он лапусик-умнюсик-красавюсик…

Или, возможно, танцовщица в клубе дает мужчине то, что он хочет. Очень конкретно. А модель всего лишь подсказывает мужчине, чего он хочет. Так сказать, одна — дорожный указатель, а другая — более или менее доступная цель.

— Почему я хочу в модели? — повторила я. — Разве это не мечта всякой девушки?

— Об этом вольны мечтать только такие чудесные девушки, как ты, детка! — сказала Делла. То ли от своего имени, то ли от имени моего завтрашнего собеседника.

Через какое-то время мы распрощались-расцеловались. Делла пошутила насчет того, как много она в течение дня занудствовала.

Моя замечательная подруга ушла. Я вылила в раковину остаток вина из бокала, да и вечером к выпивке не прикасалась. И из клуба я свалила при первой же возможности — чтобы отоспаться перед кастингом. С утра сделала пятиминутный массаж лица, затем маникюр по укороченной программе — и накрасившись так проворно, что была в подземке на двадцать минут раньше необходимого.

Поглядывая сейчас на свое отражение в окне вагона, я нахваливаю себя: молодец, классная работа!

Благодаря черному облегающему топику смотрятся прекрасно и волосы (золотистые, конский хвост), и грудь (натуральная!). Черные укороченные штанцы и розовые туфли на в меру высоких каблуках. Туфлям соответствует розовая сумочка. Словом, всё тип-топ.

В одной руке у меня альбомчик с моими фотографиями, второй держусь за поручень.

Да, и ноготки у меня тоже розовые — под туфли и сумочку.

Мысленно я прохожусь по списку всего необходимого — сую пальцы в кармашек штанов и… и не нащупываю проездной билет.

Поскольку у меня всё схвачено, я не могла потерять его.

Я инспектирую другие карманы и сумочку.

Нигде нет.

У меня начинается истерика. Я же всё сто раз проверила и перепроверила!..

Терпеть не могу знаменитостей.

К примеру, эта штучка.

Опаздывает на три четверти часа, а я вынужден ждать ее в баре отеля. Бар — в оранжерее. И солнце лупит через стекло прямо мне в темечко.

Один разнесчастный вентилятор в колониальном стиле лениво гоняет раскаленный воздух.

Вечер в этом заведении влетает в три сотни, а им слабо установить нормальные кондиционеры!

Я хоть и без галстука, зато в пиджаке — плюс похмелье после вчерашнего алкогольного марафона, поэтому потею как в бане. Даже пиджак приходится застегнуть — по рубашке пошли пятна пота. От этого я, разумеется, потею еще больше.

И черт меня дернул заказать горячий кофе! Выпил бы водички со льдом — было б совсем другое дело. Но помахать рукой официанту, чтобы он притащил бутылку минералки, требует такого невозможного усилия, что я и не пробую. Сижу и охлаждаю себя призывами к хладнокровию.

Ее зовут Вегас (настоящее имя — Сэлли Томкинс, но она давно не откликается на него). Начинала в более или менее успешной женской группе, потом стала солисткой. Ее первый сольный альбом прошел на ура и раскупался отлично — благодаря хорошей рекламной раскрутке. Потом она вознеслась, задурила и перестала работать с прессой. Теперь у нее новый альбом «на подходе» (как я напишу в грядущей статье), и она решила дать парочку-другую интервью — только избранным, хорошим в ее понимании изданиям.

Воскресное приложение, где я подрабатываю, выбрало меня — возможно, потому что я хоть немного секу в музыке и имя Вегас мне хоть что-то говорит, а скорее, потому что основные авторы умотнули загорать во Францию — все умные люди сейчас нежатся на пляжах.

За беседу с Вегас я вряд ли заработаю Нобелевку, да и подобных интервью я взял миллион с прицепом. Зато материал для воскресного приложения — шаг прочь из мира «рецензюшек», над которыми потешался Крейг Купер, повелитель тостеров.

Великий шанс нельзя профукать.

Нужно оказаться на высоте.

Поэтому я поступил в точном соответствии с кодексом засранцев: накануне устроил себе пробег по питейным заведением и нажрался как последняя свинья.

Наконец она появляется. Разумеется, Вегас бесподобна: чудесный загар, одета как богиня и, даром что с улицы-печки, свежа, как только что испеченная булочка. При ней бульдожистая баба моего возраста — очевидно, ее пиарщица.

В приемном холле отеля маленький переполох. Женщина средних лет громко ахает — узнала Вегас. Это сигнал для остальных уставиться на певичку, чинно шествующую в сторону оранжереи.

Муж женщины, которая первой заметила Вегас, довольно улыбается: очевидно, он привез жену в Лондон на выходные — пожить в хорошем отеле, посетить пару шоу, посидеть в дорогом ресторане, увидеть живьем парочку звезд. И вот — пожалуйста, живая звездочка. Можно с легким сердцем уезжать в свою провинцию.

Я приподнимаюсь, встретившись глазами с бульдожистой спутницей Вегас, машу рукой: тут я, тут!

Теперь зеваки в приемном холле впиваются взглядами в меня: что за фрукт? Хотя вряд ли кто посчитает меня другом или любовником знаменитости — уж очень у меня мятый и потный вид.

Будь они все прокляты, эти звездолочи! Нарочно нас так мучают. Желают продемонстрировать, кто в мире хозяин!

Бульдога трогает Вегас за локоть и указывает на меня, шепча ей что-то в ухо. Я выуживаю жвачку изо рта и кладу ее в пепельницу. Когда Вегас остается до меня пара шагов, я подхватываюсь и протягиваю руку.

— Привет, — говорю я, навешивая самую широкую улыбку из своего ассортимента. — Меня зовут Гриэл Шарки. Приятно познакомиться с вами, Вегас.

Вегас тоже не скупится на улыбки. Она действительно роскошная женщина. Даже вблизи — прирожденная звезда убойной силы.

— Приветик, — говорит она. По тону — всю жизнь мечтала встретиться со мной. Но глаза рассеянно шарят по бару, никак не участвуя в прямоугольной улыбке, и руку она мне пожимает ровно одну десятую секунды. Садясь, Вегас вытирает ладошку, хоть и старается сделать это неприметно.

Бульдога вдруг оказывается совершенной кошечкой.

— Добрый день, Гриэл, — мяукает она и улыбается шокирующе душевной улыбкой. — Приятно познакомиться. Мне искренне жаль, что мы опоздали. Фотосессия ужасно затянулась.

Она явно сразу на меня запала. Будь она моложе и не будь у нее морды бульдога, который в экстазе слизывает чужие ссаки с крапивы, будь на ее лице меньше половины косметического магазина и не будь она, нутром чувствую, сексуальной остолопкой с бестолковой дырищей и неумелыми руками, от которых только член саднит после безуспешной попытки заставить мужчину хоть в ее ладошки кончить, — ну, я бы, наверное, тоже сразу на нее запал.

— Ничего страшного, — говорю я по поводу опоздания.

— Меня, кстати, зовут Дженни, — добавляет бульдога.

Информация летит в мой мусорный ящик, а я таращусь на губы Вегас — рассеянно думаю, настоящие они или сделанные, и представляю их вокруг своего члена.

Порой я невольно воображаю себя в постели с теми, кого интервьюирую.

И действительно, некоторые начинающие звездульки с готовностью ублажают представителей Всемогущей Прессы — я сам несколько раз подобным образом трахался на халяву.

Однако Вегас уже на такой высоте, что даже пробовать не стоит. Надо просто выждать, когда она скатится с небосвода, — тогда бери ее голыми руками. Сейчас она в защитной оболочке славы. В холле отеля на нее все пялятся. За ее плечом всегда начеку личная ассистентка. И второй альбом «на подходе».

Достаточно одного неудачного сингла — и она полетит кувырком в мерзость забвения. Никаких ахов в толпе при ее появлении, об интервью договариваться будет не ассистентка, а она сама — и медовым голоском. На встречу опаздывать разучится — а ну как интервьюер не дождется и слиняет! В телевизоре будет мелькать только в ностальгических передачах — одетая на сцене в шмотки славных времен, ибо на новые нет денег, и с голодом в глазах — хочу обратно!

И вот, когда она затеет возвращение в музыкальные величины, тогда я соглашусь на интервью уже только на взаимовыгодной основе — немного опоздаю на встречу, и, при удаче, она у меня потом отсосет.

Вегас снова улыбается (бьюсь об заклад, губы чем-то накачаны). Я слегка улыбаюсь ей в ответ. Издание у меня за плечами солидное, нет нужды чересчур расшаркиваться и прогибаться.

Чувствует ли она, что от меня несет перегаром после вчерашнего? Впрочем, и на это плевать.

— Кто хочет кофе? — бодро спрашивает Дженни.

— Упаси Господи, — говорю я. — Уже угораздило выпить чашку. Теперь хочу ледяной воды.

— Син гас?

— Чего?

— Извините, — смеется Дженни. — Я только что вернулась из Испании. Там, когда заказывают минералку без газа, говорят: син гас.

— А-а… — Бедняжка старается, из кожи вон лезет, Но мой хрен она хрен получит.

— И как тебе Испания? — спрашивает Вегас, словно Дженни только что из аэропорта.

Я смотрю на Дженни так выразительно, что она врубается и отвечает лаконично:

— Спасибо, замечательно. А ты хочешь кофе, Вегас?

— Нет, лучше чай с мятой.

Дженни делает знак официанту. Тот бросается к нам со всех ног, словно ему зад наскипидарили. Знаменитостей обслуживают быстро, четко и любезно.

Дженни заказывает чай с мятой и отпрашивается на минутку в туалет — «только без меня не начинайте».

Что-то в ее манере наводит меня на мысль, что в туалет она идет не помочиться, а за тем же, что и я, когда я хожу в туалет не помочиться.

Что ж, возьмем на заметку.

Мы с Вегас сидим в неловком молчании. Мне полагается сейчас сказать, как здорово она выглядит и что я в восторге от ее нового альбома. Но я помалкиваю. Когда общаешься с красивой женщиной, всегда должен помнить: брякнул ей комплимент, и ты в ее руках. А если ты ее красоты совсем как бы не замечаешь — баба в твоих руках.

Этот бесценный образчик мудрости принадлежит не мне. Вчера услышал от Терри, менеджера «Меховой шубки», когда там… хм… забавлялся.

«Меховая шубка» — клуб для джентльменов, который я периодически посещаю.

На самом деле это только название громкое — «для джентльменов», потому как в него пускают типов вроде меня, которые ни с какой стороны не джентльмены.

Да и менеджерит клубом отнюдь не джентльмен.

Терри в моральном отношении нисколько не лучше меня, а у меня морали — сколько у блохи бриллиантов.

Он мне постоянно повторяет: я знаю людей. То ли хвастовство, то ли угроза. А может, то и другое сразу. Хотя в общем и целом он мужик ничего. Когда клуб только-только открылся, я для него понаписал кучу рекламы.

Терри и сейчас подзуживает меня рекламировать его заведение — балует дармовой выпивкой, временами оплачивает танец для меня одной из своих девочек.

А я отделываюсь туманными обещаниями что-нибудь где-нибудь писнуть про него. Хотя при этом откровенно добавляю: теперь я «вольный стрелок», то есть пишу по заказу и за гонорар и услуги приятелям больше не мой жанр. Но халявная выпивка и халявные танцы продолжаются, и я не возражаю. Кто первым бросит в меня камень?

Однако вчера вечером всё было иначе. После того как я осрамился с игрой на воображаемой гитаре, меня вынесло вон из собственной квартиры — я был готов оторваться в городе по полной программе.

После пары стаканчиков и с пачищей денег за проданный «мерс» я ощущал себя королем.

В самом конце дня или в самом начале вечера захотелось мне игрануть и на что-нибудь поставить — и я рванул прямо в «Лэдброукс».

Там я взгромоздился на высокий вертящийся стул и стал изучать данные на экранах. Когда человеку зудит поиграть в тотализатор, ему почти всё равно, на что ставить. Есть тысяча способов посеять денежки и пожать кукиш — сойдут и лошади, и собаки, и результаты футбольных матчей, и кто получит приз «MTV» за лучший альбом года, и будет ли снег на Рождество. Поверьте мне, я всё перепробовал — никакой разницы.

Повертевшись на стуле два часа, я облегчил свой карман на сто фунтов, но был полон оптимизма — того рода оптимизма, который покупаешь за стойкой бара или у наркодилера. Я был полон такого ядреного оптимизма, что моя рука уже тянулась к пачке денег, полученных за машину.

Что со мной? Во власти какого черта я пребывал?

Я то ли хотел забыть Купера и пережитое в его доме унижение, то ли пытался показать себе, что мне дела нет…

Словом, чего теперь гадать о причине. Важен результат.

Если ты не миллионер, трудно поставить на кон сразу тысячу.

Чтобы рискнуть такими деньжищами, нужно иметь или определенный характер, или определенное мужество. Или не иметь характера, а мужество купить у бармена или наркодилера.

Короче, с трудной задачей ухнуть тысячу фунтов за одну ставку я блестяще справился.

Когда стало очевидно, что моей лошадке не победить, я заорал от злости — чтобы никто не услышал, как разбивается мое сердце.

Но я-то сам не мог не слышать, как оно разлетается на тысячу осколков…

Закрыв глаза, я кое-как справился со слезами. Кое-как.

Распрощавшись с тысячей, я вымелся из конторы. Вечер только начинался — и куда же теперь?

Туда, где можно забыться.

В «Меховой шубке» я не был уже несколько дней. Сидеть у бара, когда в нескольких шагах от тебя змеятся голые девицы, внезапно показалось мне самым надежным способом убежать от себя самого. Идеальный способ задавить чувство вины. Нелепо, да?

Поэтому я побрел в «Меховую шубку», где стриптиз гордо именуется танцем — у шеста, или рядом с клиентом, или у него на коленях; где вышибалы называются швейцарами, носят смокинги и снимают бархатный шнур, чтобы пропустить вас внутрь (разумеется, если вы прилично одеты: никаких джинсов или спортивок!); где похотливых козлов величают посетителями и джентльменами (и я там тоже этот самый!).

В «Меховой шубке» как везде: красивая плоть за денежки. Только очень чинно — девушки мало-мало не встречают вас изысканно-светским: «Вам не доводилось бывать раньше в нашем заведении, сэр?»

Насладившись приветливой улыбкой «швейцара» и показав все зубы Карин за конторкой при входе, которая дружелюбно оскалилась в ответ, я двигаю к лестнице вниз — зная, что Карин за моей спиной хватает уоки-токи, чтобы шепотом доложить Терри о моем приходе.

И точно, тут как тут, ждет меня у лестницы.

— Мистер Шарки, — добродушно рычит он, двумя руками пожимая мою руку и затем, от избытка чувств, хлопая меня по спине, — давненько вы не были у нас вечером — уж и не вспомнить когда!

Я и сам не помню.

Джерри ведет меня в главный зал, приговаривая:

— Очень, очень рад вас видеть. Вы к бару, или мне удастся соблазнить вас сесть за столик?

Вам не доводилось бывать раньше в «Меховой шубке»?

Бар или столик?

Вечное сложное распутье.

Когда выбираешь столик, к тебе подсаживается как минимум одна девушка, а такие заводные, как я, требуют себе сразу двух.

За столиком ты получаешь беседу.

Девушки обращаются с тобой так, словно ты Том Круз и Джим Кэрри в одном пакете.

Какую глупость ты бы ни сказал, они смеются как гиены, которым прищемило лапу.

Сыплют фразами типа: «Какой у вас чудесный загар! Откуда такая прелесть?» — и при этом совершенно простодушно гладят твою молочно-белую грудь.

Многообещающие жесты, фальшивая интимность.

На самом деле твой загар им до одного места. Насрать им и на шутки твои, и на тебя самого.

У них одна цель — раскрутить тебя на танец. Чтобы станцевать тебе прямо у столика — со сниманием лифчика, или в отдельном кабинете — с полным заголением.

Как далеко зайдет танец в отдельном кабинете, зависит от девушки и ее настроения; от того, сколько ты готов выложить; и от того, в какую сторону смотрит секьюрити — эти ребята тоже хотят свою долю, но и строгого шефа — консерватора из страха перед полицией — раздражать боятся.

А у бара «джентльмен» обходится без тонкостей, без предварительного трепа: он не обманывает себя насчет того, зачем он сюда приперся.

Он пришел не пообщаться с женщинами, а за голым мясом.

И за пустые лясы платить не намерен.

Сиди себе у бара, стойка которого охватывает сцену, где у тебя под носом с одиннадцати утра и до самого закрытия девушки одна за другой танцуют у шеста. Чем не лафа!

Принцип тот же: оставляешь чаевые танцовщице — только не на столешнице и царские, а на стойке бара и довольно скудные.

Правда, в этом случае тебя никто не балует льстивыми словами.

Сидишь, надираешься и ворочаешь шеей с ощущением глазастой мокрицы в ванной комнате Памелы Андерсон — гляди, пока тебя не смоет струей душа.

Можно стрельнуть глазами в сторону столиков в далеком полумраке — между ними снуют официантки в вечерних платьицах, только с сиськами наружу. Они буквально плавают в море тестостерона — когда ночью заходишь в клуб, дух мужской похоти бьет в нос.

Несмотря на здешнюю игру в лоск, мне это место нравится: тут видна грубая правда жизни, вся подлинная машинерия так называемой любви. Все умности из книжек типа «Мужчины с Марса, а женщины с Венеры» и эмансипированные советы по строительству отношений из женских журналов кажутся такой убогой лабудой, что зубы ноют.

Между мужиком и бабой существует только коммерция.

В откровенности этого заведения есть класс, поэтому меня сюда и тянет. Ну и девочки мне нравятся. Такие энергичные хитрые кошечки: каждая улыбается, светится, чудесная с ног до головы и вдохновенно хамелеонничает, гибко отзываясь на тугость кошелька клиента и его эрекции.

Вчера Терри отреагировал неожиданно бурно на мое желание занять обычное место — за стойкой бара. Он закатил глаза и сказал:

— Ах, мистер Шарки, рискните за столик! Я направлю лучшую девушку, и она будет виться вокруг вас как голубка. Отчего бы вам сегодня не задержаться до утра?

— Извините, Терри, но бар, похоже, моя естественная среда обитания.

У бара как раз начинала танец большегрудая брюнетка. Я видел ее в первый раз. В этом преимущество прихода вечером: видишь ночную смену. Менеджер, вне сомнения, припасает лучших девочек для вечера, когда самый наплыв клиентов. По крайней мере на его месте я делал бы так. Днем в клубе ошивается только всякая голодрань вроде Гриэла Шарки.

Терри остановил проходящего мимо вышибалу-швейцара по имени Бруно.

— Ну-ка проверь заднюю комнату! Там вроде клиент распускает руки. У меня чтоб без этого безобразия! Девушки и сами не должны потакать всяким хамам. У нас приличное заведение. Клуб для джентльменов. Застукают на грязи — закроют к чертовой матери!

— Я девушкам это тысячу раз повторял, босс, — отозвался Бруно. — Да разве ж они слушают!

— Видимо, шорох купюр закладывает им уши, — хохотнул Терри, фамильярно хлопая Бруно по спине.

Бруно зашагал дальше. Бедняга! Нелегкая работа — уследить, чтобы мужчина не лапал женщину, которая сидит у него на коленях с голыми сиськами, а то и с голым всем!

Терри повернулся ко мне.

— Говорите, бар — ваша естественная среда обитания? Любопытно. Бог нас береги от наплыва баролюбов!.. Ладно, садитесь к бару, что с вами поделаешь. Я велю Полу угостить вас стаканчиком.

Мы пожимаем друг другу руки и расходимся. Его слова я принял с каменным лицом. Но они поразили меня в самое сердце.

Особенно подчеркнутое единственное число: «угостить стаканчиком».

Обычно он говорил «сегодня я угощаю» или, в худшем случае, «сегодня запишем на ваш счет», что значило то же самое — никакого моего счета не существовало.

Может, такая строгость от того, что я приперся вечером и могу занимать место более состоятельного клиента?

Нет, не очень убедительное объяснение. Скорее всего Терри меня просек. Не то чтобы я его когда-нибудь сознательно обманывал — просто он наконец врубился, что не такая я шишка. А поить меня без всякой цели — какой смысл?

Вот незадача! Дармовая выпивка была одной из лучших прелестей «Меховой шубки»!

Я заказал Полу-бармену двойную водку с тоником, сел и огляделся.

Поблизости девушка в самой минимальной черной юбчонке заигрывала с посетителем, уперев голое колено в велюр его стула. В подобных местах отчего-то сплошь велюр — что в пабах, что в клубах, что в букмекерских конторах. Я даже забыл, как сидится не на велюре.

Пока я на нее таращился, девица хохотнула шутке посетителя и как бы невзначай погладила его по волосам и что-то сказала, от чего он довольно покраснел. Где еще мужчина услышит от женщины комплимент своим волосам, кроме как в ночном клубе от стриптизерки!

Большая компания за столом одобрительно заулюлюкала — девица протянула обалдую с бесподобными волосами руку, он покорно встал и пошел за ней в отдельный кабинет — досматривать шоу.

— Ваш заказ, мистер Шарки.

Я повернулся на голос Пола у себя за спиной и…

…и тут-то я ее и увидел.

Пока я садился, ждал заказанную водку и глазел по сторонам, грудастая брюнетка закончила свой номер и слиняла со сцены. Верю, мамочка ее любит, а в будущем она обретет мужчину, который будет ее лелеять, и научится в уродливых перчатках обрезать розы в садике при собственном домике. Но на скрижалях истории грудастой брюнетке остаться не суждено, ибо история в моем лице вся впилась глазами в ее преемницу на сцене.

Новая девушка была уже у шеста, когда я ее увидел. Репродуктор что-то вякнул, но что именно, я пропустил мимо ушей, потому что весь превратился в зрение — и не мог насмотреться на явленное мне дивное создание природы. Я был как заключенный, парализованный в луче прожектора при ночной попытке к бегству. А девушка ждала с улыбкой, когда начнется музыка.

«Кайли Миног», — подумал я.

Пошла звуковая дорожка — однозначно из песни Кайли Миног.

Во время интервью с Кайли я величал ее «миниатюрной поп-принцессой». В тот день миниатюрная поп-принцесса промаяла меня три четверти часа — они все опаздывают на встречи с журналистами, считают это как бы своим богоданным правом. И за эти сорок пять минут я, разумеется, успел надраться. Точнее, щедро прибавить к тому, что я выпил перед тем, как идти на интервью.

Да, именно эту песню тогда агрессивно раскручивал ее лейбл. В пресс-релизе басовый «бух-бух-бух» именовали «подземным ритм-гулом». И я, как послушный мальчик, именно это выражение употребил в своей статье. Представитель лейбла так и сказал: «В клубах подобная пульсация басов звучит сказочно». Я и это прилежно вставил в конечный текст — хихикая про себя.

Однако, жадно наблюдая за девушкой, видя, как ее тело, начиная с бедра, движется в такт с музыкой вверх-вниз по шесту под кайли-миножий «бух-бух-бух», я понял, какое дьявольски верное чутье у Кайли.

Казалось, музыка заполняет помещение от стены до стены, перекатывается по клубу из конца в конец, из конца в конец — и присасывает ваш взгляд к танцовщице, а та, закрыв глаза, качается на басовых волнах, попутно раскрывая застежки черного длинного платья.

Какое манящее предвкушение — эта неспешная ритмичная манипуляция с застежками!

Тут до меня дошло, что от избытка чувств мой рот разинут словно у придурка, и я поспешно схлопнул челюсти с громким щелчком — как собака, когда она ловит муху. Слава Богу, за Кайлиным «подземным ритм-гулом» никто этот странный звук не расслышал.

Я хотел было зажечь сигарету, но разве мог я отвлечься хоть на секунду, когда бретельки одна за другой слетели с плеч танщовщицы — и она изящно выскользнула из своего платья. Мгновение-другое оно шелковым кольцом обвивало ее щиколотки, затем девушка отбросила его надменно-уверенным движением ноги.

Мне пришлось заставить себя посмотреть на обнажившееся тело: я боялся — и надеялся! — найти какое-либо несовершенство.

Отныне я знаю: совершенство — бывает!

Моя блондинка идеальна вся.

Под лифчиком угадывалась чудесная грудь, и остальное тело, прикрытое одной ленточкой танги, было прекрасно.

Девушка извивалась, а я, затаив дыхание, следил, как ее рука тянется к застежке лифчика.

Когда он слетел, одобрительные вопли «джентльменов» на секунду заглушили Кайлины басы.

Меня эти выкрики неприятно поразили: при явлении такой груди мужчины должны неметь!

Позволителен разве что тихий вздох восхищения.

Блондинка охватила шест и работала с ним всем телом. В какой-то момент она наклонилась ко мне спиной, нагнулась и провела руками по плотным ягодицам, потом развернулась и прогнула спину, закинув голову и играя со своей грудью.

Ее глаза были по-прежнему закрыты, и казалось, она вся поглощена танцем.

Это позволило мне с близкого расстояния изучить ее лицо. Ее лицо…

В этот момент она открыла глаза, и наши взгляды встретились.

Она улыбнулась — именно мне и мне одному улыбнулась, тут я не сомневался!..

И вдруг музыка иссякла.

Девушка послала всем воздушный поцелуй и легкой поступью убежала со сцены — по ступенькам вниз и за кулису.

Дрожащими руками я закурил «Мальборо», одним глотком выпил водку.

Ведущий что-то сказал, и совсем недалеко от меня появилась свежая пара женских ножек.

Новая девушка готовилась танцевать у шеста.

Я таращился на нее — желая испытать ту же магическую оторопь, то же чувство плененности. Словно испытанная буря чувств не имела никакого отношения к само́й только что упорхнувшей светловолосой танцовщице, а была лишь вульгарной производной каких-то химических процессов в моем организме — наалкоголенном и накокаиненном.

Но не тут-то было.

Моя теория никуда не годилась. Новая девушка, вроде бы тоже безупречная, никаких эмоций во мне не будила.

Я вскочил со стула и ринулся в сортир — естественно, не помочиться. Я молил Бога, чтобы единственная кабинка не была занята. И Бог меня услышал.

— А, вы-то мне и нужны! — воскликнул я, столкнувшись с Терри при выходе из туалета. Тот явно спешил по делам.

— Извините, мистер Шарки, у меня сейчас ни минуты свободной.

Он зашагал дальше в сторону своего кабинета. Я догнал его.

— Ничего, вы мне на ходу. Эта девушка…

— Которая сейчас танцует?

— Нет, предыдущая.

— Секундочку, — сказал Терри, жестом подзывая к себе немолодую служащую. — Сэнди, поговори с Черри насчет загара. Что за безобразие — в ярком свете она как бледная поганка!

Женщина подобострастно закивала.

Терри рванул дальше.

— Извините, мистер Шарки. Я освобожусь минут через десять.

— Нет, Терри, только одно слово! Я про девушку спрашивал…

— Которая сейчас танцует?

Ну, снова-здорово!

— Нет, которая до этого.

— Хайди?

— Значит, ее Хайди зовут?

— Ага. Роскошная. Извините, дела. Хотите, чтобы она для вас лично потанцевала?

Деловитый вопрос был как кулак меж глаз. И я сам себе удивился. В любой другой вечер и любую другую девушку… но сейчас…

— Нет, спасибо. Я просто хотел узнать ее имя. Она потрясная. Так ей и передайте. Мол, я считаю ее потрясной.

— На нее много любителей, — сказал Терри с такой странненькой улыбкой. — Обязательно передам. Только позже. Хорошо, дружище? — И он фамильярно хлопнул меня по плечу.

«На нее много любителей», — повторил я про себя, холодея от ужаса. Она так хороша собой. И такая идеальная фигура. Кто ж на такую не западет! Вся эта джентльмень потная, которая сюда сбредается, должна балдеть от нее.

Но кто из них способен увидеть в ней больше, чем пару классных сисек?

Они миллион лет будут на нее таращиться — и не увидят того, что я увидел в секунду!

Минут через десять я сподобился лицезреть ее еще раз. Да и то лишь потому, что случайно посмотрел в сторону галереи.

Она подпорхнула к двери кабинета Терри. Тук-тук. Кто там? Хайди.

Мне нравилось повторять ее имя: Хайди. Я смаковал его на языке.

Хайди.

Хайди, а дальше как?

Хайди Жду-С-Тобой-Встречи.

До дома я добрался поздно. И на бровях. По времени и количеству принятого было самым разумным немедленно в койку. Вместо этого я выудил из холодильника бутылку «Смирнофф» и сел к компьютеру.

Назовем это вдохновением.

Я плеснул себе водки, врубил музыку и, пока мой «Мак» грузился, сделал пару глотков. Потом вошел в Интернет и набрал на клавиатуре «меховая-шубка. com».

Вот она, страничка ночного клуба. Как она изменилась с тех пор, как я ее видел!

Уточнение: с тех пор, как я ее создал.

Потому что изначально на ней были только мои тексты — в тот период я активно помогал Терри раскручиваться всеми возможными способами, в том числе и через Интернет.

С тех пор много воды утекло. Раньше была действительно одна страничка: фото интерьера, адрес, хвалебные слова типа «интимное развлечение для разборчивых джентльменов», что должно было маскировать заурядный «сиськин бар». Теперь всё это расцветилось набором разнообразных опций: «события», «девушки», «линки», «веб-камера», «будем рады контакту»…

Я кликнул по опции «девушки» — и она появилась, моя Хайди, пиктограммкой среди других пиктограмм.

Широкий выбор: «познакомьтесь с Фортуной», «познакомьтесь с Пэрис», «познакомьтесь с Джой».

Я хотел познакомиться с Хайди и щелкнул «мышкой» по ее крохотной фотографии. Выскочила страничка, посвященная исключительно ей.

Теперь я наконец узнал полное имя: Хайди Чарлтон. Не исключено, что псевдоним. А на самом деле ее зовут как-нибудь совсем прозаично: Сюзи Смит или Роза Мюллер.

Но Хайди Чарлтон звучит приятно. Очень ей подходит, Соответствует ее глазам в момент, когда наши взгляды встретились.

Хайди двадцать пять лет. Фигура: 34-24-34[1]. Обожает танцевать и общаться с интересными людьми. Любимое слово «сублимация». Идеальный вечер в ее представлении: романтический ужин с бутылкой хорошего вина и приятным собеседником. Мужчина ее мечты: молодой Пол Ньюмен. «Из-за глаз».

Выше этой краткой информации была ее фотография, сделанная в клубе.

На Хайди вечернее платье; она с загадочной улыбкой опирается на стойку бара — готовая реклама «Мартини», не хватает только стандартного красавца в отдалении.

Но даже этот убийственно заурядный снимок не смог подпортить того мощного впечатления, которое она на меня произвела.

Я потягивал обжигающе холодную водку и рассматривал лицо на фотографии — почти физически ощущая, как некая забытая-заброшенная часть моей души пробуждается, и давно отгоревшие чувства восстают из праха и наполняют сознание неясным томлением.

Я взял широкую соломинку из «Бургер Кинга», наклонился и хотел втянуть приготовленный порошок в нос. Но тут мои глаза встретились с глазами Хайди — и я остановился. Нелепый такой скорченный над столом человечек с соломинкой в носу…

И вот стою я — дурак дураком, а она мне шепчет:

— Гриэл, зачем это? Ложись-ка лучше спать. Хочешь расслабиться, курни травки — и на боковую. Даже тебе нужен отдых!

Я по-прежнему горбился над столом. Нюхну — значит вообще не засну.

Я вздохнул и отложил соломинку. Результат фотофиниша: отвращение к самому себе на полголовы опередило маниакальную потребность.

— Ты права, — сказал я. Внутренне меня корчило от ясного понимания всей бездны моего падения. Хотя достаточно нюхнуть — и я был бы опять счастлив и доволен собой. — Ты совершенно права, Хайди!

Чертовски приятно, что я опять кому-то дорог, что кто-то особенный просит меня остановиться. Уже тысячу лет как всем наплевать на мистера Шарки.

Я щелкнул по картинке «веб-камера» и перешел на другую страницу.

Подпись под одной из иконок кричала: «Посмотрите, что видела наша веб-камера вчера вечером!»

Похоже, редактурой клубного сайта теперь занимается большой любитель восклицательных знаков.

Следующий восклицательный знак извещал: «Новое на страничке! За кулисами клуба!»

Балдея от предвкушения, я кликнул в нужном месте.

Однако вместо клубной переодевальни появилось требование или ввести пароль для входа, или зарегистрироваться. Черт!

Пришлось заполнять хитрожопый регистрационный формуляр. Я ввел данные своей кредитной карточки и побожился, что мне больше восемнадцати. Щелк, щелк и готово.

Ага, разбежался!..

Компьютер выплюнул: «Ваши данные неполны. Попробуйте еще раз!»

Пришлось вернуться и, матерясь по-черному, перезаполнить формуляр — в первый раз одно поле я проглядел и оставил пустым. Но и на этот раз я чего-то там забыл, и меня отфутболили обратно.

В ярости я вернулся к страничке, где стояло «Введите ваше имя и пароль». Я секунду подумал и напечатал «гость» в строке «имя». Подумал еще секунду и напечатал «гость» в строке «пароль».

Клавиша ввода.

Ура! Дурак-компьютер скушал!

Новая страничка на экране называлась «Вчера вечером за кулисами нашего клуба!».

Я забалдел от радости.

«Промежуток между снимками — тридцать секунд».

Небольшое окошко на экране было прямым осуществлением мечты любого дрочилы-старшеклассника — дивная возможность заглянуть в раздевалку профессиональных стриптизерок.

Шкафчики. Гримерные столики. Висит или валяется одежда. Девушки там и тут. Подглядывающий глаз камеры смотрит на всё это откуда-то с высоты. Не видеофильм, а медленная смена снимков, сделанных через каждые тридцать секунд.

Девушка в центре комнаты балансировала на одной ноге и застегивала туфлю на другой, опираясь на руку подруги. Та, закинув голову, чему-то смеялась.

На следующем снимке было почти то же — только позы девушек немного изменились: девушка в центре застегивала другую туфлю, а ее подруга досмеивалась, уже выпрямив голову. Прочие девушки тоже смеялись… или, лучше сказать, гоготали, уродливо распялив рты. Кто-то из них рассказывал что-то смешное. Эх, звука не хватает!

При новом обновлении картинки в дверях появилась новая девушка. Хайди! Солнышко мое!

На следующем снимке девушка в центре уже покончила с обувью и меняла лифчик. Ее большая грудь болтается голой, на лице застыло отсутствующее выражение, рот некрасиво открыт и перекошен.

Девушки, вне сомнения, привыкли к камере и не обращали на нее внимание.

Гуляя взглядом по раздевалке, набитой красотками, я все более и более разочаровывался — ничего эротического! Скорее наоборот.

Девушки, великолепные недоступные полубогини на сцене, сейчас не работали на публику и были простыми смертными, которые ковыряют в носу, потеют, пердят, чешут задницу, несут всякую херню… Хорошо хоть звука нет.

Вряд ли им приятно, что за ними постоянно наблюдают через Интернет придурки вроде меня. Однако ничего — притерпелись.

Тем временем Хайди уже сидела за гримерным столиком. Девушки кругом продолжали веселиться и хохотать, но моя Хайди решительно всех игнорировала. Она словно одна в комнате — вся в своих мыслях, вся в себе. Интересно, что это за мысли? Что это за мир, в который она так погружена?

Перед выходом из клубного сайта я скачал себе их заставку — крохотная танцовщица двигалась из угла в угол, принимая разные похотливые позы. Затем я вошел в поисковую систему «Гугл» и ввел полное имя Хайди Чарлтон. Машина выдала чертову уйму линков: Чарлтон Хестон, «Чарлтон Атлетик», Бобби Чарлтон и даже Хайди Клум. Но прилежное изучение списка дало результат: я вышел на имя модельного агентства, для которого работала Хайди Чарлтон. Спасибо, мистер Интернет! Спасибо, что вы у нас такой умный и всезнающий!

Я щелкнул по адресу агентства — и нашел фотографию Хайди Чарлтон. Слава Богу, не однофамилица, а моя Хайди.

На этой фотографии Хайди выглядела иначе — не соблазнительница из клуба, а рекламная красавица.

Хотя Хайди была в бикини и демонстрировала всё тело, фотограф явно решил выделить ее лицо, ибо оно стоило того.

Хайди, с чуть наклоненной головой, смотрела как-то ласково и с любопытством во взгляде — словно она в постели и выслушивает рассказ любовника о его горестной жизни до встречи с ней… может, мой рассказ…

Под снимком было написано: «Хайди Чарлтон. Данные в обработке». Эта подпись мне была интересней, чем глупости про то, какое слово она любит, кто она по гороскопу и как она якобы любит проводить вечера. Из подписи следовало, что она новенькая в агентстве, и это навело меня на замечательную идею.

Я несколько секунд утопал во взгляде Хайди, потом заставил себя щелкнуть «мышкой» и выйти из клубного сайта. Выключив компьютер, я допил водку и хотел было отправиться в постель. Впрочем… Благо Хайди не смотрела на меня, я схватил соломинку и наклонился над столом.

— Гриэл?.. Гриэл?

— Ах, извините. Я просто задумался.

Дженни вернулась из похода в туалет и теперь строго и вопрошающе смотрит на меня. Над столом между нами стоит аромат чая с мятой. Вегас тоже унесло в другой мир — на лице певицы отсутствующее выражение. Не иначе как о чем-то несбыточном мечтает — может, как ей вручают «Оскара», который ей, разумеется, ни с какой стороны не светит. Кстати, не забыть спросить ее: «Вы подумываете о киноролях?» Оригинальный ход. Бьюсь об заклад, еще никто не задавал ей подобного вопроса…

— Гриэл, вы готовы приступить к работе? — спрашивает Дженни не без ядовитости в голосе.

Я навешиваю на морду деловитую мину и тайком хватаю воздух носом — в надежде затащить в себя крупинки кокаина со стенок ноздрей. У меня там всегда небольшой запас.

Из внутреннего кармана пиджака я достаю свой видавший виды кассетный диктофон. Вместе с ним в руке оказываются билет подземки и обрывок целлофана. Дженни и вернувшаяся на грешную землю Вегас вежливо наблюдают за моими манипуляциями: сую мятый билет обратно в карман, целлофан бросаю на пол, распутываю провод микрофона и присоединяю его к диктофону, который кладу на стол.

— Всё, я готов. — Микрофончик я протягиваю Вегас и говорю: — Закрепите у себя на груди.

Вегас смотрит на меня такими глазами, словно я предложил ей анальный секс. Затем наклоняется к Дженни и шепчет ей в ухо нарочито громко: «На мне же чёртов Мэттью Вилльямсон!»

Дженни кивает.

— На моей клиентке дорогой костюм, кламмеры вашего микрофона могут его попортить или запачкать.

Ее оскорбительный комментарий — дополнительная соль на раны после эксцессов последней ночи. Из моих подмышек выструивается уже второй литр пота. Я жадно выпиваю бокал принесенной официантом минералки — син гас.

— Ладно, — говорю я, — оставим микрофон на столе, где он лучше собирает ресторанные шумы.

— Ничего страшного, — говорит Дженни. — Думаю, ваш диктофон и так справится. А ему на подмогу мы прибавим мой.

Она вынимает из сумочки новенький аппаратик. Диктофон — супер-пупер, и дизайн что надо.

Я тупо смотрю на странную парочку на столе. Мой — допотопный, с облупленной краской и в трещинах, неуклюжий и угловатый. Их — само изящество. Ему даже выносной микрофон не нужен — есть мощный встроенный. Между диктофонами та же бездна, что между моей берлогой в стандартной бредфордской высотке и набитым новейшей техникой лофтом Вегас в центре Нью-Йорка. Мне жаль старинного друга — он служил верой и правдой и много глупостей наслушался на своем веку. До вчерашнего дня он жил в «бардачке» «мерса»; стало быть, отныне он бездомный. И вот новое унижение — стоять на столе рядом с ослепительно юным эротично-серебристым красавцем.

— И зачем нам вторая машина? — спрашиваю я устало.

— Будем записывать интервью, — невинным тоном отвечает Дженни.

— Чего ради дублировать?

— Нам может пригодиться свой экземпляр, — говорит Дженни с улыбкой, откровенно потешаясь над моей недовольной рожей. — Гриэл, не обижайтесь, это обычная предосторожность. На случай разночтений.

— Каких таких «разночтений»?

— Если напечатанный текст будет отличаться от того, что было сказано.

— Он не будет отличаться. — Голова трещит так, что я не знаю: всерьез я на них сержусь или только отрабатываю позу обиженного.

— Что ж, значит, нам не понадобится представлять собственную запись, — спокойно говорит Дженни.

Я кошусь на Вегас, которая со скучающим видом слушает мою перепалку со своей ассистенткой.

— Послушайте, Дженни, — говорю я, — у нас тут не интервью с премьер-министром. Мы просто хотим побеседовать о новом альбоме…

— Кстати о новом альбоме, — говорит Дженни, — самое время начать разговор.

Она нажимает кнопку «запись» на серебристом красавце.

Будь жизнь устроена справедливо и не будь я слабовольной бессильной фитюлькой, я бы настоял на своем: никаких дублирующих диктофонов! А если бы моя независимость не была обратно пропорциональна моим долгам, я бы просто встал и ушел с гордо поднятой головой. Но я никто и ничто и в долгах как в шелках. О, как я ненавижу этих «персональных ассистентов»!

— С Норманом Мейлером вы бы себя так не вели! — говорю я.

— Да, с Норманом Мейлером мы бы себя так не вели, — с улыбкой подтверждает Дженни.

Я отвечаю саркастической ухмылкой, кладу блокнот себе на колено, щелкаю шариковую ручку в состояние боевой готовности и начинаю:

— Итак, Вегас, перед действительно серьезным разговором о музыке несколько вопросов как бы анкетного характера, чтобы наши читатели могли узнать побольше о ваших пристрастиях и вкусах. Начнем с ваших любимых фильмов…

Вегас задумывается. А я быстро в уме отвечаю за нее: «Красотка» или «всё, где снимается Джулия Робертс», «Мулен Руж», «Призрак Оперы», «Мосты округа Мэдисон», «Ромео и Дульетта», а также «Титаник» и «всё, где снимается Леонардо Ди Каприо».

Вопрос оказывается неподъемно труден для Вегас. Она обращается к Дженни:

— Что за фильм я вчера смотрела? Он мне понравился.

Пока Дженни морщит лоб и вспоминает, я составляю в голове список фильмов, которые Вегас определенно не понравятся: «Убийцы-пофигийцы», «Зайчики с крутыми попками», «Перевернись в гробу и пой», «Техасский монстр с цепной пилой», «всё, где снимается Стивен Сигал», «Молчание ягнят по поводу возвращения людоеда»…

Ни Дженни, ни Вегас не удастся вспомнить название вчерашнего шедевра, поэтому Вегас говорит со вздохом:

— Напишите просто: «Всё, где снимается Брэд Питт».

Парочка смеется. Значит, она все-таки тяготеет к фильмам типа «Зайчики с крутыми попками».

— Ваши любимые песни?

Вегас опять мучительно задумывается. А я быстренько в голове составляю новый список, который заканчивается всеми песнями «Дестини Чайлд».

Затем мы переходим к капитальному философскому вопросу, в каких местах Вегас любит отдыхать. Это снова приводит к совещанию с Дженни.

Пока они совещаются, я пишу у себя в блокноте имя «Хайди». Какое чудесное имя! Вчера я пришел в «Меховую шубку» в поисках… забвения? Или искупления? Так слепой ощупывает стену в поисках непонятно чего… И Хайди дала мне забвение. С ней я забыл о Купере, о деньгах, о всей своей нелепой долбаной жизни. У Хайди чудесные ножки.

После окончания этого идиотского интервью Дженни снова преображается — из цепной собаки на страже интересов хозяйки обратно в любезную похотливую сучку. А Вегас тут же обо мне забывает. Возможно, сегодня у нее еще несколько встреч с журналистами, которые будут задавать ей те же дурацкие вопросы.

Мы жмем друг другу руки и прощаемся. Я выхожу из гостиницы, останавливаюсь на тротуаре и достаю из кармана свой сотовый.

— «Меховая шубка», — выпаливает мне в ухо Терри. В его устах название клуба похоже на ругательство.

— Привет, Терри. Это Гриэл Шарки. Как дела?

В это время мимо меня проплывает серебристый «лексус», на заднем сиденье которого сидят Вегас и Дженни. Не знаю, заметили они меня или нет, но ни одна не помахала рукой.

— У нас все отлично, мистер Шарки. А как вы поживаете?

— Лучше всех. Послушайте, у меня есть предложение…

— Да, слушаю.

— Я собираюсь писать большую статью про танцовщиц из ночных клубов — и ваше заведение подходит как главное место действия. Интересно? Мы подадим ваш клуб во всем его блеске!

Как вы догадываетесь, идея писать про клубы пришла мне только что. На этот счет у меня нет договоренности ни с одним журналом. И я понятия не имею, кому можно продать подобную идею: одни издания задрочили тему до дальше некуда, а другие от нее брезгливо отшатываются.

— Я не против, — говорит Терри. — Но сейчас, извините, долго с вами говорить не могу: сами знаете, приходится за всем лично присматривать. Если заглянете через часок, сядем и все обсудим. Вы где сейчас?

— За городом, — вру я. — Вернусь только вечером. Может, тогда зайти? Переговорю с парой танцовщиц, чтобы вжиться в тему.

Это я зря ляпнул. Не нужно было так быстро брать быка за рога.

И действительно, Терри, ушлый малый, мгновенно просекает. Если есть умельцы видеть человека насквозь даже по телефону, то Терри из их числа.

— Вжиться в тему? — говорит он. — Переговорить с парой танцовщиц? И с кем же конкретно вы хотите вживаться в тему?

Хитрить по-крупному? Или только немного поюлить? Выбираю менее сложный вариант. Смеюсь в телефон и говорю:

— Как ловко вы меня раскусили! Нет, если серьезно, то я хотел бы побеседовать с Хайди. Мне кажется, у нее большое будущее. В этой девушке что-то есть. А журналы постоянно ищут новые лица. И эта самая Хайди запросто может стать топ-моделью — у нее для этого все данные. Словом, мы протащим ее в журнал — и фоном будет ваш клуб. Классная выйдет реклама. Если вы не против, я с Хайди переговорю…

Стою на тротуаре и переминаюсь с ноги на ногу. Молчу, сжимая сотовый возле уха. Прохожие, глядя на мою напряженную рожу и скрещенные пальцы, наверное, думают — парень все денежки поставил на одну лошадку и теперь ждет результата скачек!

Терри держит паузу.

Наконец он говорит:

— Вот что, загляните вечерком в клуб, тогда и решим.

Что ж, наживка хоть и не заглочена, но и не отвергнута…

— Обязательно забегу. До встречи! — говорю я и поспешно отключаю связь. Сотовый тут же пикает. Эсэмэска.

Всего одно слово: «Тостер?» — и все же этого достаточно, чтобы внутри все похолодело. Я машинально сую руку в карман — там была тысяча, которую я ухнул в букмекерской конторе. Карман пустой. Вчерашний идиотский поступок мне не приснился. Меня гложет раскаяние. Но сделанного не воротишь. Я удаляю эсэмэску, вырубаю сотовый к чертовой матери и сую его в карман — тот самый, пустой.

Затем спешу в Сохо — опохмелиться.

В пабе я забиваюсь в самый дальний угол и, загасив жажду, опять мирюсь со своим сотовым и набираю номер Дино.

Теперь Дино выбился в люди — редактор мужского журнальчика. В свое время мы, еще молодые энтузиасты, ишачили на «Нью мюзикал эспресс». Я — сразу после краха «Системайтиса», мало-мало не завоевавшего музыкальный Олимп, Дино — сразу после университета.

Он занимался журналистикой на полном серьезе, а я только баловался — фрилансил в ожидании непонятно чего, какой-то более впечатляющей карьеры.

И вот результат — у него относительно прочное место в жизни, а я кузнечиком прыгаю с дурацкими вопросиками вокруг самовлюбленных знаменитостей — да и то, если кто соблаговолит дать мне задание.

Но когда мы пописывали для «Нью мюзикал эспресс», Дино относился ко мне с полным уважением — считал, что мы с ним грядущие звезды журналистики. Для него я был почтенный ветеран — знаменитый гитарист, помотавшийся с группой по стране, заключавший договоры с лучшими фирмами звукозаписи. Даже крах нашей группы в его глазах был чем-то величественным: ценный жизненный опыт. Сам-то он ничего серьезного еще не пережил, кроме треволнений университетской жизни и недовольно сдвинутых профессорских бровей.

Оказалось, он даже видел «Системайтис» живьем на сцене — мы играли в его университете, разогревая публику перед группой «Фолл». Я со смехом спрашивал, запомнил ли он в дымину пьяного ведущего гитариста. Запомнил. И убеждал меня, что этим прошлым следует только гордиться.

Увы, времена изменились. Теперь мне приходится глядеть на него снизу вверх и ждать крошек с его стола.

Я с моими закидонами у него в печёнках сижу, и он меня уже довольно долго динамит — никакой работы не подбрасывает. Последние мои идейки — уже трижды — он отметает прямо с порога. Вряд ли его отношение ко мне переменилось.

Но после четырех кружек оптимизма и дюжины сигарет я решаю все-таки ткнуться к нему.

— А, Гриэл! — Так и вижу, как он закатывает глаза.

— Он самый, Дино, — говорю я, каждым бодрым слогом пытаясь загладить свою бесконечную вину по отношению к старому приятелю. — Как дела-делишки?

— Подожди, я сейчас.

Слышу, как он прижимает трубку к груди — впрочем, довольно небрежно. «Не уходи, у меня тут разговор на две секунды. Я уверен, нам нужна именно она. Классно смотрится. По ее поводу много писем от читателей. Сейчас договорим».

— Алло, Гриэл?

— Значит, я могу рассчитывать только на две секунды твоего внимания, так? — Я стараюсь, чтобы и упрек звучал весело.

— Извини, Гриэл, у нас тут обычная запарка.

— Всё моделей выбираешь-перебираешь? Бедняжка, тяжелая работа!.. Слушай, я тебе как раз помочь могу. У меня отличная кандидатка. Читатели забросают тебя письмами про нее!

— Ну выкладывай, только быстро.

— Думаю о статье про стриптизерку из ночного клуба.

Дино вздыхает.

— Мы эту тему уже отстреляли. Про стриптизерок у нас почти в каждом номере. Гриэл, ты бы удосужился полистать наши журналы, прежде чем предлагать мне что-то! Уж сколько ты вольным стрелком подвизаешься, а всё не научился правильному подходу!

Я тяжело сглатываю. Что тут ответишь. В комнате, где сидит Дино, раздается чей-то смешок. Не иначе как Дино постучал себя по лбу, показывая, с какими идиотами ему приходится общаться по телефону.

— Первый закон для внештатного сотрудника, — гвоздит дальше Дино, — перед тем как снять трубку и звонить в редакцию, надо внимательно просмотреть все номера издания хотя бы за последний год. Или, по-твоему, я должен принять твое предложение лишь потому, что ты кому-то хочешь оказать услугу или у тебя в кармане ветер? Мне нужны хорошие свежие идеи. Когда они у тебя появятся — звони, буду только рад.

Я опять молчу. Держу паузу. Он сейчас должен пожалеть о грубости своих слов. И дать мне хоть какое-то заданьице. Скажем, сочинить тестовку на обложку — по 75 пенсов за слово.

И пауза срабатывает. Задание не обламывается, но он по крайней мере извиняется.

— Слушай, старик, ты не обижайся. У нас тут действительно работы невпроворот, мы все на нервах. Загляни как-нибудь — опрокинем по стаканчику. А сейчас мне надо спешить на важную фотосессию. Я тебе звякну, когда тут немного устаканится. Замётано? Ладно, бывай, Гриэл!

Что мне с его извинений? В карман не положишь…

М-да, не выгорело.

Говоря по совести, я и не ожидал, что выгорит.

Испугало меня лишь то, насколько решительно он от меня отмахнулся. Попахивает концом отношений. Слишком много никчемных идей я пытался скормить ему в последнее время. Дино терпел-терпел… и вот, похоже, поставил на мне крест. А «опрокинем по стаканчику» — лишь утешительный приз. Мне бы взорваться и бросить трубку. Но зачем усугублять ситуацию, когда она и так на пределе…

Я беру еще кружку пива и набираю номер. Грэхем редактирует воскресное приложение в солиднейшем издании, нигде больше мне приличный гонорар не обломится.

Только ясноглазый дурачок и отпетый оптимист типа Форреста Гампа может надеяться изменить систему. И все-таки я решаю переть против системы.

Бунтовать в данном случае означает всего лишь клянчить больше, чем обычно.

Ибо Великая Система Работы с Внештатными Корреспондентами — «вольными стрелками» — сводится в основном к тому, что им великодушно позволяют сперва вымаливать задание, а затем — деньги за выполненную работу.

Тот, кто на обоих этапах клянчит слишком нагло, получает по зубам и рискует быть отлученным от кормушки.

Когда вы, восседая на картонке, чтобы зад меньше холодило, побираетесь на Оксфорд-стрит, среди прохожих по меньшей мере пятьдесят процентов козлов, которым плевать, ели вы или нет и доживете ли вы до завтрашнего утра. Однако остается почти пятьдесят процентов прохожих, которые время от времени бросают вам монетку.

Если же вы — «вольный стрелок» в журналистике, у вас нет этих роскошных почти пятидесяти процентов.

У вас нет потока прохожих.

У вас ограниченное число изданий.

И количество козлов, которые вас не печатают, имеет тенденцию увеличиваться.

Конечно, вы мечтаете быть прямо-из-университета-маменькиной-дочкой, которая заводит постоянную колонку в «Гардиан».

Только хрен вам.

Вы — это вы, и другим вы не станете. А в моем случае вы — это я.

А я — это я, и этим всё сказано.

Стало быть, если вы — это я, то вы не ахти какой успешный вольный стрелок и живы только милостью великодушных редакторов.

Поэтому принцип существования один: не поклянчишь — не обломится. И вы бегаете от редактора к редактору со своими гениальными предложениями.

А редактор — какой-нибудь Грэхем или Дино — волен или не клюнуть на вашу идейку, или сжалиться, потому что вы его старый кореш.

Ладно, допустим, так или иначе вы получили желанный заказ. У вас срок. Написать нужно не только хорошо, но и к сроку. Особо зарубите на носу: к сроку!

Уф-ф! Справились. И вовремя.

Вы притащили свою нетленку редактору… и всё, ему теперь на вас наплевать.

Вы ему больше не интересны. Он свое получил.

Можете хоть на Марс улетать — он вспомнит про вас лишь в том случае, если статью нужно переписать (уж тогда он вас и на Марсе найдет, и за горло возьмет — ему плевать, что на новый вариант он вам дает мизерный срок, что у вас только что умерла любимая кошка (тетка, жена) или что у вас похмелье (вселенская тоска, писательский затык).

Ваша писулька в итоге одобрена, отредактирована и принята к печати.

Теперь вам надо совершить главный немыслимый подвиг — получить гонорар.

В большинстве редакций вам дают расчетный чек. Но есть места, где вас отправляют с записочкой к всегда заспанному помощнику редактора, в гроссбухе которого записано, кому из авторов и сколько должна редакция.

Тут вы должны помнить, что помощник редактора — как правило, человек, некогда мечтавший писать для журнала, но не потянувший. Стало быть, это неудовлетворенный дурак, который «сиськи» пишет как «сизьки», однако имеет власть над более талантливыми людьми — волен изгаляться над ними и мурыжить с выдачей гонорара.

Система непотребная.

Изредка она обмишуривается в вашу пользу. Один заспанный придурок отвалил мне гонорар за интервью с далай-ламой, которого я в глаза не видел.

Но бухгалтерский бардак в основном против вас.

Приходит долгожданный чек — и в нем гонорар за вашу писульку из ста слов по поводу нового альбома Херби Хенкока, но не за вашу статью из 2500 слов в том же номере журнала.

Будьте уверены — ошибок обратного порядка практически не случается.

Получив расчетный чек, вы можете спросить редактора, когда он будет оплачен. Но, как я уже говорил, для редактора вы уже пустое место. Поэтому ваш вопрос для него просто досадное жужжание мухи.

— Ну, через месячишко после публикации или около того. Вы позвоните как-нибудь в бухгалтерию.

Вы попотели и выполнили задание в срок. Однако заплатить за вашу работу в срок — эта мысль кажется кощунственной любому редактору. Гонорар вам приходится вызуживать.

Обратите внимание на оговорочку: «после публикации». Потому что журнал может решить по каким-то причинам придержать вашу статью — и вы будете ждать, и ждать, и ждать. Словом, наедитесь дерьма по горло.

Если в итоге решат вашу статью вообще не публиковать, есть хороший шанс выцыганить хотя бы половину причитающегося гонорара. Хотя тоже дерьма наедитесь.

Если вам было сказано «после публикации» — значит придется ждать публикации, звонить в бухгалтерию, ругаться, жаловаться редактору, смотреть, как он раздраженно пожимает плечами, и выслушивать очередное «позвоните через недельку — и не мне, а в бухгалтерию».

Я не говорю, что у бухгалтерии легкая жизнь. Всякие проходимцы бомбардируют их поддельными чеками. И это случается так часто, что в бухгалтериях больших изданий параноидально боятся подвохов, и любой чек начинает казаться им просто очень удачной подделкой.

С другой стороны, почему столько проходимцев норовят их обмануть?

Да потому что бухгалтерии знамениты своей глупостью. Иной думает: дурак я буду, если не надую этих болванов, которые весь день треплются о своих кошечках и собачках или обсуждают стойкость красок для волос.

Факт есть факт: только в бухгалтериях существует повальная любовь раскладывать пасьянсы на экранах компьютеров. Или внаглую всем отделом играть в какую-нибудь компьютерную игру.

Эти с внештатными авторами не церемонятся. У меня даже есть подозрение, что бухгалтера работают по образцу военных летчиков времен Второй мировой войны — те рисовали на корпусе своей машины звездочки по количеству сбитых самолетов врага, а бухгалтерские крысы рисуют в своих ежедневниках звездочки по количеству униженных за день авторов.

Или работают по очкам: охамить — очко, не перезвонить — два очка, прикинуться незнайкой — три очка.

И какая-нибудь Валери — старожил бухгалтерии с собственным постоянным местом в столовой — всех побивает по незнайству, потому что действительно полная невежа.

Итак, звоните в бухгалтерию!

Если вы выиграли миллион в лотерею, или Николь Кидман пригласила вас на ночь любви, и вы, чтобы не рехнуться от счастья, хотите срочно вновь обрести твердую почву под ногами — позвоните в бухгалтерию.

Вы сразу ощутите себя червем, соринкой, гнидой недостойной.

И доставите море радости бухгалтерской шатии.

Зато в телефоне, пока вам будут артистично вешать лапшу на уши, на заднем плане певичка будет наяривать «Девяносто девять воздушных шариков». В бухгалтерии всегда весело, всегда музыка.

Всего этого кошмара вам не миновать.

Разве что.

(И именно об этом «разве что» я трепетно размышляю, дозваниваясь до Грэхема.)

Разве что вы не изловчились получить аванс, который иногда составляет половину ожидаемого гонорара.

Разумеется, за рецензию на альбом или театральное представление аванс даже просить глупо — платят гроши. Но если работа приличная — вроде интервью со звездочкой типа Вегас, — тут можно дерзать и дерзить. Правда, для этого нужно быть на более или менее дружеской ноге с редактором. Как я с Дино. Или с Грэхемом…

— Здорово, Гриэл! — звучит наконец в трубке голос с ирландским акцентом. — Ты для нас сегодня утром что-то делал, да?

— Так точно. Всё в порядке. Поговорил с Вегас. Буду писать. Две с половиной тысячи слов — как и договаривались?

Я весь сжимаюсь — в ожидании чего-нибудь вроде «извини, старик, главный решил уменьшить размер» или «извини, Гриэл, мы решили про эту Вегас вообще не писать».

Однако, слава Богу, никакой пакости я не слышу.

— Да, все в порядке. Как прошел разговор?

— Отлично. Хороший материал. Послушай, Грэхем…

— Да? — сразу насторожившись, говорит он. И он прав, что настораживается.

— Нельзя ли мне получить деньги по-быстрому? То есть супер-супер резво, без бухгалтерских заморочек. Скажем, до публикации. Я имею в виду аванс.

— Насчет аванса я сомневаюсь…

— Да брось, Грэхем! Это же Вегас! Величина. Из благодарности можете меня немного побаловать.

— Гриэл, не такая уж она вели… А впрочем, ладно, я посмотрю, что можно для тебя сделать. Особых надежд не питай — ты же знаешь этих бухгалтерских зануд… Короче, ваяй из статьи конфетку, а я тут поднажму насчет аванса.

Я благодарю и быстро вешаю трубку — пока он не взял свое обещание обратно.

Потом звоню в несколько редакционных бухгалтерий — и меня благополучно отовсюду отфутболивают. Зато послушал музыку на заднем плане и допил вторую кружку пива. Даже если бы выгорело везде, получил бы в итоге только на хлеб. Без масла. Так что я даже не очень огорчился. И двинул в сторону подземки. Только полдень — рвану домой и прямо сейчас засяду за интервью с Вегас.

Глава четвертая

Без четверти десять, и у меня неприятности. Гнилозубый дядечка на выходе из подземки довольно ухмыляется в своей будочке — ему праздник, что я потеряла свой однодневный проездной. Без проездного не открываются выпускные ворота турникета, и я под землей как в ловушке. Теперь между мной и кастингом этот противный служака.

— Не знаю, что и делать, душечка, — говорит он мне — точнее, моей груди. — Велишь мне на слово верить, что ты покупала билет? По закону, я тебя должен штрафануть на десятку. Все остальные платят как миленькие.

Вокруг нас гремит и суетится станция подземки.

А что, если я штрафану тебя на десятку за то, что ты так нагло пялишься на мою грудь? Все остальные платят как миленькие!

Но я помалкиваю, прикидывая в уме, действительно ли этот дядечка хочет меня прищучить или просто от скуки шутки шутит.

Пока он лыбится, а я размышляю, часы тикают — и Соне чертовски не понравится, если я опоздаю на свой первый кастинг: хорошенькое начало модельной карьеры! Поэтому я дядечке что есть сил улыбаюсь, хотя моя улыбка этажом выше центра его внимания.

Смущенно-кокетливо качнувшись всем телом, я самым сладким детским голоском говорю:

— Честное-пречестное слово! Я купила билет на станции «Мэнор-Хаус». Иначе как бы вообще попала на платформу?

Наконец он кончает прикалываться и открывает передо мной воротца. Я правильно угадала: он всего лишь валял дурака и брал меня на пушку.

— Ладно, топай, душечка. На этот раз прощаю. Тебе повезло, что на меня попала, — другой бы не поверил!

Я делаю благодарное личико. Спецвариант моей мордашки для старых пердунов в подземке.

— Спасибо, спасибочко, спасибище! — намурлыкиваю я, рыся через воротца, пока не миновал дядечкин приступ великодушия.

Шагов через сколько-то соображаю, что у меня полон рот жвачки. В журнале это никому не понравится. И тут — подарок судьбы! — вижу прямо перед собой афишу. На афише она. Соблазн так велик, что я поддаюсь ему.

Быстренько по сторонам — никто не смотрит.

Выхватываю жвачку изо рта и пуляю липкий комок ей прямо в лоб.

И вприпрыжку дальше.

Мне немножко стыдно, но чувство удовлетворения преобладает.

Поднимаясь по лестнице, я посмеиваюсь про себя. Делла правильно говорила: «В тебе черт сидит, Хайди Чарлтон!»

Теперь быстренько всё проверить. Волосы в порядке. Макияж в порядке. Я сую зеркальце обратно в сумочку. Даже учитывая адскую жару, всё тип-топ. Впрочем, и контролировать особо нечего. Соня приказала макияжем не злоупотреблять. «Пусть сияет твоя естественная красота, милочка. Им нравится иметь чистый лист, с которым могут поработать их стилисты».

Ага, их стилисты.

Они со мной в постели захотят поработать, их стилисты! Если не педики.

Но раз сказано минимум стараний — пожалуйста, я и так хороша.

Правда, понадобилось колоссальное усилие волн, чтобы удержаться от полной боевой раскраски.

Перепроверив себя, я вырубаю сотовый — не хватало, чтобы он зазвонил в разгаре собеседования. Последняя инспекция одежды — всё о’кей. Глубокий вздох — и на улицу.

У меня в запасе только пять минут. Но здание редакции уже вот оно. Однако — что за черт! — перед входом стоит «ягуар», и этого зверя я знаю. Останавливаюсь как вкопанная.

Питер.

Без понятия, как он выяснил, где и когда я буду; его машина стоит на тротуаре и царственно запирает вход в здание.

Чего ради он явился — вот вопрос.

Даю голову на отсечение — приперся уговаривать меня не идти на кастинг.

У нас с ним разные интересы. Я совершенно согласна с Соней, что мне необходимо иметь за плечами опыт в модельном бизнесе, а он стоит на том, чтобы я пока оставалась танцовщицей. И моя попытка втихаря от него раскрутиться как модель, похоже, провалилась.

— Привет, ангелочек, — окликает он меня из окна, когда я прохожу мимо.

До этого я делала вид, будто не замечаю огромный «яг» с затемненными стеклами.

Старшеклассницей я бегала на свидания с одним шотландским красавчиком. Он шприц называл «яг» — «ягов» жутко боялся и поэтому не ходил к дантистам. Теперь мне вспоминается, что зубы у него тогда были не лучше, чем у сегодняшнего дядечки из подземки. А ведь целовалась по молодости!

Питер требовательно смотрит на меня и показывает глазами на сиденье своего роскошного «шприца». Окно приспустил — совсем чуть-чуть, чтобы внутрь не протиснулся раскаленный уличный воздух. Мне видны только его глазищи с плутоватым огоньком.

Я останавливаюсь.

— Ты чего тут делаешь? — спрашиваю. Будто сама не знаю.

Его глаза явно забавляются моим гневом.

— Ну-ка запрыгивай, — говорит он. — На минутку.

— Не могу. Опаздываю.

— Брось, это всего лишь поганый кастинг. Ты у них все равно проторчишь битый час в приемной. Садись ко мне на секундочку — покажу тебе кое-что. Давай, у меня прохладно.

Он распахивает дверь. Знает, что и когда предложить. Я давно научилась ему не отказывать. Я плюхаюсь на ароматное кожаное заднее сиденье «ягуара» рядом с Питером — эх, тут хоть на целый день оставайся: тихо, прохладно, классно и уютно. Как и положено в отпадных тачках, моторчик певуче закрывает окно.

В зеркальце заднего обзора встречаюсь взглядом с Джоном, шофером Питера.

— Привет, — немного смущенно говорю я.

— Добрый день, мисс, — говорит он, потупляя глаза.

Я смотрю на Питера.

— Так что ты тут делаешь?

Он делает невинную рожу.

— Звонил Соне.

— Вот уж не думала, что ты знаешь Соню.

Глупость сказала, Хайди. Разумеется, он знает Соню. Кого он не знает? Гримаса Питера примерно соответствует моей мысли. Я хмурюсь.

— Ты хотел мне что-то показать…

Он вынимает из внутреннего кармана пиджака лист плотной бумаги и разворачивает его. Это меню с логотипом ресторана, про который я слышала. Роскошное место, где типы вроде Питера имеют специальный столик, и к ним в конце ужина является шеф-повар с вопросом, всё ли было вкусно… и куда финтифлюшки вроде меня попадают раз в жизни — с трепетной надеждой, что их при этом увидит кто-либо из знакомых.

— Как тебе это? — спрашивает Питер, сияя всем лицом.

Я беру протянутое мне меню, ласкаю взглядом логотип, мигом представляю себя в тамошней шикарной обстановке — как я на других гляжу и себя показываю…

— Мило, очень мило, — говорю я. — И зачем ты мне его показываешь?

— Ты приглядись. Это меню бранча. Столик для двоих уже заказан.

Он дует себе на ногти, потом полирует их о борт пиджака.

Тут до меня доходит.

— И когда же ты приглашаешь?

— Прямо сейчас. Только скажи — и Джон нас мигом домчит. Карета подана, мадам! Вперед, навстречу приключениям!

Секундочку я мечтаю, как я вплыву в ресторан со своим фотоальбомчиком под мышкой. Сегодня я смотрюсь классно. И много голов повернется в мою сторону. Возможно, даже кто-то подзовет официанта и спросит: «Что за чудесная леди только что вошла?»

Но есть маленькое «но».

— Тебе же нельзя со мной появляться на публике, — говорю я.

— Не беспокойся, инкогнито гарантировано.

— А, понятно. Столик в самом темном углу, чтобы никто не заметил?

— Плохо обо мне думаешь, ангелочек! Приватный зал.

— Так или иначе, ничего выйдет. У меня кастинг, ты знаешь.

— Знаю, — говорит он с неувядающей улыбкой, — и потому предлагаю сделку. Ты посылаешь кастинг к такой-то матери, а я в благодарность везу тебя на бранч в один из самых модных лондонских ресторанов. Справедливая сделка?

— Нет, мне такой баш на баш не нравится.

Я возвращаю ему меню.

На лицо Питера наконец ложится тень раздражения.

— Не ломайся, ангелочек! Подумаешь, кастинг! А я тебе предлагаю классную вещь.

— И зачем ты это делаешь? С какой такой радости?

На его лице появляется выражение безмерной усталости. Он трет лоб ладонью.

— Послушай, ангелочек, я просто не хочу, чтобы ты шла в этот журнал.

— Понятно. Вопрос: почему ты этого не хочешь?

— Не нравится мне твоя идея стать моделью. В любом случае не теперь.

— А когда?

Питер набычивается, в глазах кремень. Он привык настаивать на своем без объяснений — и получать то, чего хочет.

— Насчет — когда моделью — пока не знаю. Поживем — увидим. Сейчас я тебя прошу только о пустяке — плюнь на этот конкретный кастинг. Пустяковая работа для пустякового журнала. Сниматься для мужского издания — велико ли счастье? Что ты там будешь рекламировать? Какие-нибудь сексуальные игрушки или другой срам? Уж ты меня извини, но я для тебя желаю чего-то лучшего.

Ага, он не хочет, чтобы я шла на кастинг. И Питер обычно добивается того, чего хочет. Однако и сегодня при разговоре с ним у меня то же ощущение, что и обычно: протяни я руку к его лицу, мои идеальные ноготочки коснутся не живой кожи с тысячью дырочек, из которых растет щетина, а стекла. Изогнутое стекло телеэкрана — он по одну сторону, я по другую. А когда он говорит, его взгляд мельком опускается на мою грудь — словно муха, которая делает промежуточную посадку перед тем, как улететь обратно через окно. Я всё это прокручиваю в голове: как он на меня смотрит, факт его появления здесь… э-э… да я, похоже, для него значу больше, чем мне казалось, — возможно, даже больше, чем он для меня.

И я решаю повысить ставку.

— Придется тебе скушать, что я буду работать в журнале, — говорю я и берусь за ручку двери. Дверь открывается, и волна горячего воздуха ударяет в прохладу «ягуара».

— Хайди! — говорит Питер с легкой угрозой в голосе — как строгий дядюшка шалопутной племяннице.

— До встречи, — бросаю я.

— Не зарывайся, Хайди, — говорит он моей спине, пока я выбираюсь из машины. — Не испытывай мое терпение. Там, откуда ты, хорошеньких девушек в избытке.

Но я почти на все сто уверена, что он блефует, и поэтому банкую внаглую:

— Что ж, найди себе другую.

Я с силой захлопываю дверь за собой, и мне плевать, видел ли кто, как я выходила из «ягуара», который медленно катит за мной вдоль тротуара.

Приемная журнала куда менее шикарна, чем я ожидала. Мне рисовались мраморные полы, просторный холл с хрустальной люстрой и красавцем-охранником за пультом со всеми электронными прибамбасами, как в голливудском фильме. Может, стильная хорошенькая секретарша с наушничком и микрофоном у алых губок. Люди снуют во всех направлениях, среди них мелькают гламурные знаменитости. По углам сидят звезды в ожидании интервью. Меня встречают, усаживают на бархатный диван в приемной, приносят чашечку чая — с жары очень приятно…

Ага, губы раскатала! Темноватая нора с секретаршей. Сидит будто кол проглотила за унылым столом, рядом с безликой копировальной машиной. Вот и вся обстановка. По стенам висят в рамках обложки журнала. Вот и весь декор.

Секретарша встречает меня враждебным взглядом. Она страшненькая, и я машинально начинаю стесняться самой себя. Подмывает пуститься наутек, я с трудом беру себя в руки.

— Модель? — спрашивает прямоспинное чучело.

Воображаю, как она тужится на унитазе: прямая спина, рот кошачьей попкой. Собственно, нетрудно представить себе, что она и сейчас сидит на унитазе.

— Да, модель, — говорю я и улыбаюсь. Улыбаюсь, потому что положено. Но и потому, что впервые кто-то величает меня моделью! Пусть это сказано со злобой, факт есть факт: я — модель!!! И я нисколько не оскорблена тем, что меня почти что обозвали моделью. — Я Хайди Чарлтон. Мне назначили встречу.

— Ясно, — говорит секретарша и берет трубку телефона. — Алло! Тут еще одна для вас пришла. — Пауза. — Ха-а-арашо!

Она кладет трубку и возвращается к своей работе за компьютером, бросая мне:

— За вами придут через минуту. Присядьте пока.

Я сажусь на твердокаменный стул и кладу свою портфолиошку на колени. Так ли сидят настоящие модели, когда приходят на кастинг? Знать бы!

Из коридора впархивает молодой человек в джинсах и тенниске с листом бумаги в руке. Он направляется к копировальной машине. Делая копию, пару раз украдкой поглядывает на меня, проходясь по мне глазами сверху вниз, сверху вниз — с большими задержками внизу. Затем, с ухмылочкой, удаляется. Откуда-то из соседней комнаты доносится взрыв смеха и улюлюканье.

Секретарша бросает на меня ядовитый взгляд.

Через минуту появляется второй тип, тоже в джинсах и застиранной тенниске, но этот разглядывает меня, не стесняясь.

— Синтия, — обращается он к секретарше, — вторая почта уже была?

— Нет, конечно, Джонти! — отзывается та, даже не подняв на него глаза. Наглядевшись на меня, Джонти отваливает. В соседней комнате, через пару секунд, новый взрыв смеха и улюлюканье.

Синтия бросает на меня еще более ядовитый взгляд. Я вздыхаю и таращусь в окно, покусывая губы.

Питер оказался прав по крайней мере в одном: меня заставили ждать добрых десять минут. Спустя еще двух смотрельщиков в джинсах и теннисках и после пары взрывов хохота и гогота наконец появляется девушка примерно моего возраста. С дружелюбной улыбкой протягивает руку.

Я так истосковалась по человеческому обращению, что готова ее обнять и расцеловать.

— Привет, Хайди, — с теплотой в голосе говорит она. — Я Элен, заведующая отделом фотографий. Пойдемте, познакомлю вас с главным редактором.

— Чудесно, — говорю я.

Мы проходим по обшарпанному коридору в большую комнату, где сидят четыре застиранные тенниски. Они в полном восторге, что теперь имеют шанс поглядеть на меня и в движении.

Пока мы идем к выгородке, где обитает их начальник, Элен замечает оживление в помещении.

— Не обращайте внимания на этих животных. Ребята редко видят настоящих женщин.

Впрочем, это говорится вполне добродушным тоном.

— Да, Элен, где у нас в редакции настоящие женщины? — отзывается одно из животных, и его поддерживает дружное «гага-га».

Но мы с Элен уже в комнатке главного редактора. Когда она притворяет дверь, на пол падает картонка, закрывавшая окошко в ней. Элен прилепляет картонку на место, садится рядом с мужчиной за столом, а мне показывает на кресло напротив.

— Знакомьтесь, наш босс Дин, — говорит она. — Вижу, у вас с собой демонстрационный альбом. Можно кинуть взгляд?

— Разумеется.

Закусив губу, я кладу на стол портфолио. Вспоминаю, что обещала себе не закусывать губы. Не забывай!

Дин и Элен молча рассматривают мои фотографии. Гробовая тишина. Картонка с двери опять падает. Сама собой. Бу-бу-бух!!! Парочка — ноль внимания. Я сижу как на иголках. К счастью, альбомчик небольшой, долго смотреть там нечего.

— Симпатичные снимки, — говорит Дин.

— Спасибо.

— Но это всего лишь демонстрационные работы.

— Ага, — говорю я, совершенно не понимая, на что он намекает. Вид у меня немного обалделый.

— Вы не принесли ничего уже опубликованного.

— Ах, простите, Хайди, что мы вас смутили, — говорит Элен. — Дин, забыла предупредить: если мы ее возьмем, то это будет первой работой Хайди… Она новичок у Сони.

— Не волнуйтесь, Хайди, — улыбается Дин, — всё хорошо. Соня вас небось загоняла по кастингам?

Я решаю быть откровенной.

— Я не прочь побегать по кастингам. Мне это в новинку.

Похоже, я правильно поставила на откровенность. Взгляд Дина загорается.

— О! Класс! Мы сегодня как раз ищем новое лицо для раздела, который называется «Дебюпташки». Наверное, Соня поэтому прислала именно вас.

Я улыбаюсь. Он правда сказал «дебюпташки», или мне только послышалось?

Дни стучит пальцем по альбому.

— Тут нет ни одного снимка топлесс.

— Верно, — говорю я, — но я в курсе, что сниматься надо с голой грудью, не проблема.

Соня велела мне формулировать именно так: «не проблема». И это действительно для меня не проблема.

— Нам нужно увидеть вас топлесс, Хайди. — Элен тактично избавляет Дина от необходимости произнести эту фразу. У нее очень интимный сочувствующий тон — словно она соболезнует мне, что я тяжело переношу месячные.

— Хорошо, — говорю я и несколько неуверенным голосом добавляю: — Когда?

— Прямо сейчас.

— Прямо здесь?

Я кошусь на дверь. Картонка валяется на полу. Кто-то прошел мимо — и ему видно всё внутри… Элен и Дин незакрытое окошко в двери нисколько не смущает. Собственно, это только логично: если ты раздеваешься для журнала, который разойдется по всей стране, нежелание оголиться перед считанными сотрудниками редакции можно считать кокетливым ломанием! И все-таки я, профессиональная стриптизерка, странным образом стесняюсь. Наверное, из-за странного места. И деловитости этого раздевания.

К тому же — тесный топик. Разоблачаюсь неуклюже. Соне следовало предупредить меня, чтобы я надела свободную блузку…

Я бросаю последний отчаянный взгляд на окно — первый этаж, оживленная улица… Элен и Дин остаются безучастны.

Долой топик! Я тяну его вверх, грудь в мягком лифчике тянется за ним, затем тяжело ухает вниз. Меня подмывает так и остаться — с топиком на голове, но ведь не поймут. Поэтому я достаскиваю топик, стараясь не повредить свой минималистский макияж и прическу. Неловкая борьба с топиком продолжается целую вечность. Наконец я избавляюсь от него. Лицо, чувствую, красное. Не смею взглянуть в сторону Элен и Дина. Им, наверное, тоже тягостно из-за моей неуклюжести.

Я кладу топик на стол. Теперь лифчик. Тянусь за спину, растегиваю застежку, свожу плечи и сбрасываю лифчик. Банальные движения, но они даются с трудом, как что-то необычное, из ряда вон выходящее. Наконец я расправляю плечи и смотрю Элен и Дину в лицо. С достоинством. Надеюсь, с достоинством. Смотрите и трепещите!

— Замечательно, — говорит Элен. Дин потупляет глаза. — Чудесная… фигура. Можете одеваться, мы удовлетворены и больше не смеем вас задерживать. Мы свяжемся с вами через Соню, хорошо?

— Спасибо, — говорю я. Мне холодно, несмотря на отчаянную жару. — Большое спасибо.

Элен провожает меня к выходу и говорит в коридоре:

— Ну, видите, ничего страшного.

— Да, ничего страшного, — вру я.

— Для первого раза вы вели себя отлично, — добавляет Элен. — Скажу по секрету, я считаю, что вы нам подходите. Разумеется, решать Дину, но я заметила, что и он впечатлен вами. Так что не робейте! Прорветесь!

На этой ободряющей ноте мы и расстались. Приемную я пролетела на полкой скорости — даже не взглянув на Синтию и не рассмотрев следующую кандидатку, которая сидела с демонстрационным альбомчиком на коленях на моем прежнем месте.

Я сделала все отлично, думаю я на улице, доставая из сумочки свой сотовый. Сделала всё, что могла.

В сотовом послание от Сони: «Милочка, звякни, когда всё будет позади».

Звякаю.

— Хайди! Ну как тебе понравилось в краю мужского глянца? Очень терроризировали?

— Не слишком. Правда, грудь показать заставили. Заведующая фотографиями, Элен, говорит, что шансы есть.

— Прекрасно, милочка, будем надеяться на лучшее. У меня предчувствие — у тебя всё получится. Я им попозже позвоню и выясню, что они решили. А теперь другое. Повернулось так, что нужна девушка в Доклэндс — буквально через час. Не кастинг, а прямо работа. Можешь выручить? Иначе у меня неприятности.

Я лихорадочно соображаю. Этот долбаный первый кастинг так шарахнул по нервам, что мне надо время прийти в себя. Пару секунд я играю с мыслью отказаться. Но затем опускаюсь на грешную землю.

— Разумеется, — почти кричу я в трубку, — с удовольствием! — Проходящий мимо мужчина косится на меня и улыбается. Я смущенно кладу ладошку на рот — мол, извините за глупый вопль. — Разумеется, — повторяю я уже тихонько. — А что за работа? Точнее, что конкретно нужно делать?

— Сейчас объясню, милочка, — говорит Соня. — Знаешь, что такое «Си-Ду»?

Глава пятая

Я поднимаюсь на эскалаторе и внимательно оглядываю плакаты на стенах. На афишах «Чикаго» кое-где жвачка. На рекламе книжного магазина налеплен самодельный призыв на демонстрацию против чего-то — все должны явиться голыми. На всё это мне плевать. Главное, ни одна из афиш «Подружки гангстера» не осквернена. И Эмили везде — в девственной чистоте.

В рюкзаке за спиной орудия труда — мое оружие. Помимо обычного блокнота, карандашей и красок, в рюкзаке экипировка для совсем другой задачи…

После того, как я вчера расстался с мистером Бенстидом, я только и думал о перспективах, которые открывает его предложение.

Потрясающие перспективы. Я обрел вдруг Миссию.

Сам того не зная, мистер Бенстид дал мне возможность вычленить себя из толпы и сформулировать свое художественное предназначение.

Отныне записная книжка превращалась в дневник моих Деяний.

Предстоящий труд был своего рода актом искусства: я становился художником, работающим с колоссальным полотном — всей лондонской подземкой.

Мне предстояло очистить и оживотворить это пространство.

Я уже решил нарисовать портрет Эмили, но теперь я понимал, насколько прозаично и банально это намерение. Мне предстояло нечто большее, чем один портрет. Это должно быть серией портретов, фейерверком портретов…

И всё благодаря мистеру Бенстиду, который мобилизовал меня на эту работу, сосредоточил на великой задаче, указал дивную непротоптанную тропу в искусстве. Для него всё это было шуткой — удачным приколом, случайной импровизацией. Он давал мне поручение как городскому дурачку.

Однако что делает всякий настоящий художник? Поднимает фантазии до уровня реальности.

Мы, художники, идем по самому краю «нормы».

Мы — ворота, через которые в мир входит дивно-нелепое и смешное, а сами мы не кажемся нелепыми и смешными клоунами лишь потому, что умеем сохранить серьезную мину и величавую позу.

И, покидая мистера Бенстида, я так же подсмеивался над ним, как он надо мной.

Я знал, что в его шутке нет ни доли шутки — это явленное мне откровение.

Впрочем, откровение откровением, а мне предстоял и чисто практический труд, так сказать, вульгарная черная работа. После разговора с Бенстидом я даже на несколько минут присел, чтобы прийти в себя и осмыслить будущее. Потом вскочил и помчался к ближайшей станции — добыть схему метро.

Со схемой в руках я мог думать спокойней и последовательней.

Я стал разрабатывать план операции: с какой линии начать, куда двигаться.

Кольцевая выглядела на схеме лежащей на боку бутылкой, направленной на север.

Однако начать я решил вне бутылки, со станции «Мэнор-Хаус».

В пути я продумывал, что́ мне понадобится для работы, как лучше всего очищать плакаты.

Доехав до «Мэнор-Хаус», я поднялся на улицу, в магазинчике на углу украл тряпку, два холодильных пакета, несколько лопаточек и скребков и пару хозяйственных перчаток фирмы «Мэриголд». Там были перчатки «Шилд» и «Джи-Биз», но после придирчивого осмотра я отдал предпочтение мэриголдкам — может, потому, что ими всегда пользовалась моя мать.

Покашиваясь на продавца, я сунул свою добычу под тенниску, взял флакон самого дешевого моющего средства и направился с ним к кассе. Купил на грош, а украл на фунт.

Надлежаще экипированный, я спустился в подземку.

На эскалаторе я смотрел по сторонам и отмечал в блокнотике каждый плакат с Эмили — на какой стороне и какой по счету, чтобы при необходимости почти вслепую нащупывать их рукой в перчатке: первый, второй, внимание! Третий, четвертый, пятый, внимание!

Оказалось, что обе стороны можно проинспектировать за один проезд по эскалатору. Если заранее знать расположение плакатов, то дело пойдет достаточно быстро — даже на бегу.

На станции «Мэнор-Хаус» я не обнаружил ни одной поруганной «Подружки гангстера», о чем я сделал пометку в своей Книге Деяний.

На афише «Чикаго» на пупке Кэтрин Зета-Джонс красовалась розовая жвачка, но Зета-Джонс мне до одного места — не ее рыцарем без страха и упрека я ныне был, не она дама моего сердца. Я раб и защитник Эмили.

Затем я доехал до кольцевой и начал прочесывать станцию за станцией внутри «бутылки». Снуя вверх-вниз по эскалаторам, я рисовал планчики, нумеровал плакаты — и скоро у меня голова пошла кругом от всей этой цифири и туда-сюда езды.

И как тут не закружиться голове!

На той же «Мэнор-Хаус» было пятьдесят плакатов вдоль эскалатора с одной стороны и пятьдесят — с другой! Сто плакатов. Красивая круглая цифра.

Из ста плакатов — двадцать «Подружек гангстера».

Десять справа, десять слева.

В случайном порядке, вразброс, без системы.

И это все нужно было зафиксировать, дабы отделить «Подружку гангстера» от мякины всяких призраков оперы, мама-мий и ле-мизераблей!

На неглубокой пересадочной «Финсбери-парк» вообще нет эскалаторов с афишами — только один плакатище «Подружки гангстера», прямо на стене платформы, рядом с рекламой Королевской балетной труппы. Из моих заметок следует, что крупные щиты с «Подружкой гангстера» — большая редкость. Очевидно, очень дорого обходятся. Зато вдоль-эскалаторных — великое множество!

На «Ковент-Гарден» я вышел и заскочил в музей лондонской подземки, в магазине которого спер книгу про подземку — подробное пособие с картой всех подземных переходов и галерей было мне просто необходимо для эффективной работы.

На «Ковент-Гарден», кстати, был только один щит «Подружки гангстера» — на стене за путями. Здесь, как на «Рассел-сквер» и на «Хэмпстед» эскалаторов вообще нет, — только лифты. Щиты за путями, из-за своей недоступности для вандалов, меня мало интересовали. Хотя я и на них поглядывал, потому что мне случалось видеть опоганенными и тамошние афиши, недостижимые с платформы, — очевидно, ночные рабочие балуются.

За «Ковент-Гарден» следует «Лестер-сквер». Тут самое короткое межстанционное расстояние в лондонской подземке — всего 0,16 мили.

Однако в отношении рекламы «Подружки гангстера» они как небо и земля.

Почти бесподружный «Ковент-Гарден» и густо заподруженный «Лестер-сквер», где по каждую сторону длиннющего эскалатора сто тридцать восемь плакатов — из них двадцать четыре «Подруги» с портретом Эмили: двенадцать справа и двенадцать слева. Это и понятно: «Лестер-сквер» — важнейшее многолюдное перекрестье всех путей, а летом, то есть сейчас, тут вообще не протолкнуться из-за туристов. Самое место для рекламы.

Дальше другая многоуровневая пересадочная станция — «Пиккадилли-Сёркус», где сходятся линии Бакерлоо и Виктория. Отсюда можно свернуть на север к «Оксфорд-Сёркус», или на юг к «Чаринг-Кросс».

Пятьдесят шесть плакатов вдоль эскалатора к линии Бакерлоо, из них я отвечаю за шесть, разбросанных нерегулярно.

С этого уровня до улицы еще сорок четыре плаката, из них опять-таки шесть мне подведомственных.

А от линии Виктория до улицы — восемьдесят четыре, из них одиннадцать «Подруг», вразброс.

И я еще не все эскалаторы перечислил!

Есть такой «подарок», как «Уоррен-стрит», где на эскалаторах двести шестьдесят восемь плакатов, а моя Эмили встречается сорок два раза!

Причем необходимо учитывать всякие неожиданности. Понятно, что на пересадочных станциях с системой эскалаторов должно быть много плакатов. Но и на тихой «Энджел» может оказаться чертова уйма работы — просто потому, что станция расположена очень глубоко и к ней длиннющий эскалатор.

Впрочем, любое правило не без исключений — есть длиннющие эскалаторы, на которых плакаты отстоят друг от друга удивительно далеко…

В результате этих масштабных изысканий мной было выяснено, что жвачка на «Подруге гангстера» встречается не так часто, как я боялся.

Первую я увидел на «Кинг-Кросс» — она была у Эмили на левой груди и явно не первый день.

Я легко отковырнул засохшую жвачку и бросил в холодильный пакет.

Затем еще одна жвачка на «Энджел».

И еще, и еще, и еще…

По мере того как я прочесывал станцию за станцией, во мне росла паника.

Где гарантия, что никакой идиот не налепит жвачку на Эмили буквально через несколько секунд после того, как я проинспектировал станцию и поставил себе галочку «все в порядке»?

И я пошел проверять по второму, по третьему кругу…

Даже если ограничиться станциями внутри «бутылки» кольцевой, всё равно это непосильный труд для одного человека.

Смешно даже думать, что в одиночку можно проверить и перепроверить каждую станцию! Тем более приходилось регулярно возвращаться на самые «горячие» станции типа «Оксфорд-Сёркус», «Лестер-сквер» или «Пиккадилли-Сёркус». Там я снова и снова находил свежие следы вандализма. На этих станциях вечером особенно многолюдно, полно пьяных придурков, па́сти которых, похоже, до самого горла набиты жвачкой, которую они не знают куда пристроить, кроме как на рекламные плакаты!

Если жвачка старая и сохлая — твердая пулька, то отклеить ее — секундное дело. Я наловчился на ходу, в одно движение, срывать такие двумя пальцами левой руки в мэриголдке и убирать в свою открытую холодильную сумку.

Хуже с застарелыми размазанными жвачками, которые иногда «склеивали» друг с другом груди Эмили. Тут с маху ничего не сделаешь. Приходилось сучить ногами по эскалатору, пытаясь остаться на одном месте напротив плаката, а это не проще, чем шагать по воде. В итоге эскалатор уносил меня прочь. Приходилось возвращаться, иногда не раз. И это в час пик, когда люди стоят впритык. Чего я только не наслушался в свой адрес, сколько тычков получил в спину! Но я прикидывался глухим и делал свое дело, невзирая на возмущенные окрики. Очень скоро желтая перчатка стала черной от всякой грязи.

Я экспериментировал с лопатками и прочими орудиями зачистки, однако мэриголдка на левой руке оказалась самым эффективным оружием. Иногда приходилось сперва сбрызгивать плакат очищающим средством, а затем, при следующем проезде мимо, протирать его тряпкой. Можете представить реакцию публики!

Работать мне пришлось за полночь — до самого закрытия подземки. Но я был так возбужден, что дома спать не лег — бросился рисовать по памяти Эмили: образ, тысячу раз увиденный за день, был словно выжжен на моей сетчатке!

Наконец я грохнулся в полном изнеможении на пол студии — и заснул уже при первых лучах утреннего солнца.

Поспав пару часов (мучили кошмарные видения пропущенных мной станций, где грудь Эмили пятнали поганые жвачки), я вскочил, готовый снова в бой и с сознанием, что мне предстоит великая работа.

Которой не будет конца.

Наспех позавтракав, я схватил рюкзак с орудиями труда. В поезде я нашел на сиденье однодневный проездной билет — у кого-то из сумочки или из кармана вывалился — и машинально сунул находку в карман джинсов. Затем, как знак того, что работа начинается, натянул на левую руку грязную желтую мэриголдку.

Глава шестая

«Си-Ду» — фирменное название водных мотоциклов вроде тех, на которых носятся в фильмах про Джеймса Бонда.

«Си-Ду» рассчитан на двоих. На пару с другой моделью мы сидим на этой безобразно стремительной «сидушке».

Меня бы вполне устроил водный велосипед — тюх-тюх, тюх-тюх. Летать молнией по воде нет ни малейшего желания.

На нас только трусики-бикини да спасательный жилет, из которого торчат наши голые груди.

По сценарию мы должны излучать кайф летнего расслабона, однако у обеих мускулы лица несимпатично напряжены — боимся бултыхнуться в грязную Темзу.

Из центра города к условленному месту я приехала на такси. Меня поджидал молодой мужчина, который нежился под лучами солнца на корме большой яхты.

— Привет, сюда! — крикнул он.

Яхта романтически качалась на волнах. После шума и суеты центра тут был прямо рай: тихо, спокойно. Теперь я уже радовалась, что согласилась.

— Меня зовут Ричард, — сказал мужчина, на пару секунд поднимая солнцезащитные очки с носа. — Я делаю рекламу игры.

— Привет! — отозвалась я весело, гадая, каким домкратом поднять его взгляд с моей груди на мою праздничную улыбку. — А разве «Си-Ду» — это игра?

Давая ему возможность спокойно потаращиться на мои арбузики, я оглядывала яхту. Досадно, что Соня не знала суть предстоящей работы. Что меня тут ожидает?

— Вам никто ничего не объяснил про «Си-Ду»? — спросил Ричард, наконец-то встречаясь со мной взглядом.

— Увы, нет. Сказали только — я должна срочно заменить заболевшую девушку.

— Ладно, введу в курс. Мы тут занимаемся раскруткой игры для «Плейстейшн-2». Называется «Экстрим Си-Ду Четыре». Вы любите компьтерные игры?

Он заплясал бы от радости, окажись я первой златокудрой моделью, которая любит его стрелялки-гонялки, но я ответила твердым «нет». И смягчила его кокетливым «к сожалению».

— Ничего страшного. Вы, конечно, знаете, что такое «Си-Ду»? — спросил он убийственно серьезным тоном.

Сдерживая улыбку, я сделала умную мордашку и замотала головой.

— Извините за вопрос, — торопливо поправился он. — Вы сейчас сами увидите, что это такое. Собственно, «Си-Ду» — фирменное название водных мотоциклов типа тех, на которых раскатывают в фильмах про Джеймса Бонда. У вас будет напарница, Шанталь. Она уже здесь. Будете вместе летать по воде на «Си-Ду». Сперва пофотографируем у берега, потом в движении… Э-э… вы в курсе, что сниматься надо топлесс?

Он хотел задать вопрос небрежным тоном профессионала, но не вышло — смущение прорвалось. Бедолага даже покраснел. Это хорошо. Очень по-человечески. Я кивнула и улыбнулась. Чем плохо побыть на солнце с голой грудью!

— Это один из завершающих штрихов рекламной кампании, — сказал Ричард, солидно поправляя возвращенные на нос очки. — Мы уже дали журналам достаточно материала, и все тащатся от водных мотоциклов — они в большой моде. Но сейчас нам нужно еще несколько классных кадров.

— Хорошо, — сказала я, стараясь излучать побольше уверенности и энтузиазма. — Звучит заманчиво.

— Тогда айда за мной.

В передней части яхты на просторной палубе стоял водный мотоцикл. У борта столпилась группка в основном мужчин — очевидно, журналисты. Шумно и весело переговариваясь, они наблюдали за спуском на воду второго мотоцикла — как я потом узнала, подстраховывающей машины спасателя.

Краем глаза я видела, как Ричард за моей спиной тайком «отрецензировал» меня — показал журналистам два больших пальца.

Весельчаки в солнцезащитных очках тоже быстро меня оценили и повернулись к мотоциклу, зафыркавшему двигателем.

Рядом со мной мужчина, в котором я угадала фотографа, говорил девушке:

— Ты им макияж сразу сделай. Вначале снимем на суше, то есть на палубе, а потом уже в движении.

Стилистка отвечала:

— Боюсь, брызги быстро испортят мою работу.

— Ну, я не знаю, что будет видно с расстояния. Брызги — не самое худшее. Лишь бы они в воду не бухнулись, тогда действительно придется долго их сушить и восстанавливать. Мокрые котята мне не нужны.

Тут он сообразил, что потенциальный мокрый котенок стоит рядом с ним, улыбнулся мне и сказал:

— Вы вовсе не обязательно окажетесь в воде. Я всего лишь продумываю все варианты.

После этого он отошел к своему ассистенту, который возился с серебристым рефлектором, похожим на тарелку спутникового телевидения.

Второй потенциальный мокрый котенок возлежал под навесом на шезлонге — с наушничками плеера в ушах.

Когда я подошла, Шанталь сняла наушники.

— Ты новенькая у Сони? — спросила она.

— Ага. Подменяю больную.

— Притворную. А кого именно подменяешь?

— Не знаю. А почему притворную?

— Потому что работа не фонтан. Вот кто-то Соню и кинул. И почему нашу профессию считают сказочной? — Она кивнула на группу журналистов. — Сперва нас изглядят эти придурки, потом — упс! — улетим жопой вперед в закакашканную реку. Типичный счастливый день из жизни модели!

Лететь любым местом вперед в закакашканную реку мне не улыбалось, зато прокатиться по реке, покрасоваться перед журналистами и получить за это гонорар — по-моему, недурно. Поэтому я просто смолчала.

— Ну и как — крутишься? — спросила Шанталь.

— Прости, не поняла.

— Работы, спрашиваю, много? На жизнь хватает?

— Я только начинаю.

Похоже, у Шанталь работы было хоть отбавляй. На палубе, среди всей этой хлыщеватой публики, она явно ощущала себя как дома. Зато для меня эта съемка была волнительным событием, и рядом с уверенной в себе Шанталь я ощущала себя наглой самозванкой, которую вот-вот разоблачат и с позором выгонят.

— Собственно говоря, — добавила я, — это вообще мое первое серьезное задание.

«Задание»? Или настоящие модели употребляют другое слово?

— Ах вот оно как, — протянула Шанталь. — Тогда считай, тебе повезло. Бывают «задания» и похуже. А чем ты занимась раньше?

Я вся напряглась. Потом бухнула:

— Танцевала и танцую. Лэп-данс. И у шеста.

Она покосилась на меня с растущим интересом, даже сняла солнцезащитные очки, дабы меня получше разглядеть. Не знаю, что она хотела высмотреть — искусственный загар, сделанные губы или браслеты на щиколотках? Так или иначе, ей было интересно проинспектировать вторженку из конкурирующей отрасли.

— Вы хорошо зарабатываете, да? — спросила она с искренним любопытством, но не без скрытого вызова в голосе. Типа, везет же всяким на халяву, а нам тут пахать приходится.

Я постаралась держать себя в руках: Хайди, никакого комплекса неполноценности! Мы тут на равных!

— Платят — не жалуемся.

— Так зачем же тогда в модели?

Я могла бы просто показать на нее, развалившуюся на шезлонге под тентом; на солнышко над нами и милый пейзаж вокруг; на фотографа и его ассистента, которые суетятся, чтобы нас получше снять; на стилистку, которая бегает по солнцепеку и будет поправлять наш макияж ровно столько раз, сколько потребуется. Однако вместо этого я сказала:

— Сама не знаю… Если есть возможность — отчего бы и не попробовать? Одно другому не мешает.

— Твоя правда, — рассмеялась Шанталь. — Значит, для тебя всё это в новинку? И водные велосипеды тоже?

— Да. А для тебя?

— Ну, я более или менее матерая. И для рекламы «Си-Ду» уже снималась. Это четвертый вариант игры, а я делала второй. И не в чумазом Лондоне, а в Сан-Тропезе.

— Да ну? В Сан-Тропезе? Средиземное море, французское солнце… Класс!

— Да уж, класс… Вывезли нас в открытое море и заставили кататься по волнищам на этих штуковинах — без спасательных жилетов и с голыми сиськами. Жуть. Я десять раз обмочилась от страха.

— Значит, это опасно?

— А что, боишься?

— Угу.

— Не нервичай. Я буду управлять, ты не вмешивайся. На Темзе это детская забава. Машина устойчивая. У тебя ремешок на руке: грохнешься за борт — двигатель автоматически вырубится. Ну и конечно, на крайний случай всегда рядом спасатель. Если не зажмешься — уже через пять минут будешь кайфовать от скорости.

Я недоверчиво рассмеялась.

— И все-таки за бортом оказаться можно, да?

— Нужно очень постараться, чтобы перевернуться на этой фиговине. Смотри, какое у нее широкое основание!

Мои познания в механике не позволяли сказать, насколько она права. Поверим Шанталь на слово…

Тут подошла стилистка и занялась нашими мордашками. За священнодействием тайком наблюдали журналисты с бутылками пива в руках.

Я успокаивала себя: это практически та же, привычная мне публика, только обстановка другая.

Мы начали съемку у «сидушки» на палубе яхты, и я быстро успокоилась. Ассистент ловил солнце своей тарелкой; фотограф бегал-изгибался с высунутым языком, ища нужный угол съемки; Шанталь ободряюще смеялась; журналисты переговаривались и гоготали. Словом, ничего ужасного, очень даже как в клубе. И в то же время намного приятнее. Решительно приятнее.

— Больше улыбайся, Хайди, — приговаривал фотограф. — Но не перебарщивай с сексапилом. Ориентируйся на журнал для подростков, а не на «Плейбой», ладно?

Я отвечала принужденной улыбкой. Неужели я действительно сейчас такая деревянная, какой себе кажусь?

Ричард вручил нам пульты, и мы, с видом прилежных школьниц, только по пояс голых, изображали, что увлеченно играем в «Экстрим Си-Ду», сидя на этих самых «Си-Ду».

На этом съемки «на суше» закончились.

Машину спустили на воду, и вот мы, уже в спасательных жилетах, качаемся вместе с ней на волнах.

Пока Шанталь под присмотром двух инструкторов деловито заводит двигатель, я обхватываю ее туловище, сама не своя от страха.

Как я буду изображать беззаботную радость и сверкать жемчугом зубов с такими квадратными глазами?

Я нервно кусаю себе губы, позабыв про обещание бороться с дурной привычкой.

И чего я такая трусиха?

Журналисты глядят на нас, перегнувшись через борт. Они громко болтают и смеются, однако для меня и Шанталь существует только голос дающего указания фотографа.

— Выезжайте к середине, сделайте пару разворотов и жмите обратно к яхте — не забывая улыбаться! Следите за поворотом головы, пусть волосы красиво развеваются на ветру — обязательно в сторону против движения. Я буду щелкать почти не переставая, и вы никаких сигналов не ждите — всё равно меня не будет слышно за двигателем. Поэтому улыбайтесь постоянно. Хайди, ты сидишь за Шанталь. Когда пойдете прямо на камеру, отклонись в сторону и выдвинься из-за Шанталь, чтобы попадать в кадр, ясно?

Я киваю головой, как китайский болванчик.

Спасатель на втором мотоцикле поднимает большие пальцы вверх. Наш инструктор спрашивает:

— Готовы?

Шанталь кричит: да! Я припадаю к ее спине. Она жмет на газ, и мы потихоньку удаляемся от яхты.

Из толпы журналистов мне кричат: не припадай к подружке, твою грудь не видать!

Хохот.

— Девочки, выжмите из клячи всё, что можно!

Хохот.

Шанталь оборачивается ко мне и кричит:

— Помнишь, я тебе говорила про Сан-Тропез?

— Ага! — кричу я в ответ.

— Так вот за рулем сидела другая девушка, а я была на твоем месте.

— Черт! — ору я. — Негодяйка!

— Не психуй, — открикивается Шанталь. — Всё будет о’кей. Обучение в боевой обстановке. Готова?

Я уже так прилипла к ее спине, что крепче ухватиться нельзя.

Шанталь, словно в ответ на подначку журналистов, решает выжать из клячи всё и сразу дает полный газ. А может, просто случайно давит на педаль слишком сильно. Так или иначе, машина делает рывок что твой бешеный мустанг.

Первой кувыркаюсь в воду я. Уж не знаю, почему Шанталь не летит за компанию — моя мертвая хватка оказалась не такой уж мертвой! Вода удивительно холодная для такого жаркого дня. Я ныряю — или меня пыряет — глубоко-глубоко.

Оказавшись снова на поверхности, я слышу хохот журналистов.

Шанталь бултыхается неподалеку.

Проклятая «сидушка», лишившись седоков, покорно остановилась и с невинным видом качается на волнах футах в тридцати от нас.

Утонуть при такой мощной подстраховке я не очень боюсь, поэтому первые две мысли в моей голове довольно странные для этой ситуации: во-первых, я поражаюсь тому, что публика смеется — в клубе мне никогда не доводилось вызывать смех; во-вторых, я вдруг только сейчас вспоминаю свое обещание Делле проводить ее в аэропорт — теперь уже не провожу!

То, что меня вылавливают с головы до ног мокрой, даже по-своему хорошо: никто не замечает, что я тихонько плачу.

Глава седьмая

На «Оксфорд-Сёркус» я случайно встречаю владелицу потерянного проездного. Доставая свой билет, чтобы пройти через ворота, я слышу слева от себя разговор, который трудно разобрать из-за того, что дверцы турникетов то и дело щелкают, выпуская очередного пассажира.

Гнилозубый служащий подземки разговаривает с хорошенькой блондинкой в черном облегающем топике.

Девушка явно нервничает, но на губах у нее сладчайшая улыбка — такую навешивают, когда подходят к тебе на улице с просьбой пожертвовать на кошачье общежитие в Африке.

— Не знаю, что и делать, душечка, — говорит служащий, откровенно таращась на грудь блондинки. — Велишь мне на слово верить, что ты покупала билет? По закону, я тебя должен штрафануть на десятку. Все остальные платят как миленькие.

Я останавливаюсь как вкопанный.

Кто-то тыкается в мою спину и, ругнувшись, проходит через воротца справа от меня.

Поскольку я не двигаюсь, за мной тут же организуется затор.

— Козел!

— Что остановился, придурок?

— Вот идиот!

Я не обращаю внимания на ругань. Я смотрю на блондинку и думаю о найденном проездном.

И вслушиваюсь в себя — как этот факт отзывается в моей душе.

— Честное-пречестное слово! — молит блондиночка. — Я купила билет на станции «Мэнор-Хаус». Иначе как бы вообще попала на платформу?

— Ладно, топай, душечка, — говорит служащий. — На этот раз прощаю. Тебе повезло, что на меня попала, — другой бы не поверил!

Я ей тоже верю. Наверное, я нашел именно ее проездной. Но застенчивость мешает мне вынуть билет из кармана и отдать девушке.

Толкаемый со всех сторон, я продолжаю мучительно размышлять.

Если не отдам — до конца жизни буду терзаться: отчего не отдал? Это ведь так естественно. И в таком поступке была бы художественная симметрия. Нарушить художественную симметрию («найти» — «отдать») кажется мне ужасным кощунством.

Решение принято. Я прохожу через воротца — к облегчению маленькой толпы за своей спиной. Пассажирообращение восстановлено.

Нагоняю блондинку…

Именно в этот момент она внезапно останавливается и, воровато оглянувшись налево-направо, вынимает жвачку изо рта и вмазывает ее в плакат.

Затем у нее явно поднимается настроение, и она шагает дальше, довольно улыбаясь.

А я стою, как молнией пораженный, перед деянием ее рук.

Это большая афиша «Подружки гангстера».

Я не знал, что она тут есть. И это другая, неизвестная мне афиша. На ней Эмили сидит, положив левую руку себе на плечо, а в правой руке догорает папироска без мундштука. А прямо на носу у нее пузырится только что налепленная жвачка!

Я истерично поднимаю руку в мэриголдке, чтобы убрать срам с лица моей любимой, но нет, стоп! Я сую руку в карман, достаю проездной сучки-блондинки и им счищаю жвачку. Та отлипает не вся, на плакате видны противные жилки. Я пытаюсь убрать их перчаткой. Вроде бы получилось, но остается неприятное пятно. Пытаюсь стереть его оранжевой тряпкой, но несколько ее ниточек намертво впиваются в шершавую поверхность — и все, баста, у меня уже были подобные случаи. Это безобразие ничем не поправить. С большими плакатами не под стеклом всегда такая вот неприятность… Я сую проездной в карман и выхожу из подземки. На душе у меня тяжело. Да, я сделал все возможное. Но мне неприятно, что Эмили осталась с оранжевыми нитками в носу…

На улице пара полицейских любезничает с бездомным, нахваливая его собачку. Один из них замечает черную от грязи желтую хозяйственную перчатку на моей правой руке и провожает меня вопросительным взглядом. Не очень решительным тоном он говорит мне в спину: «Эй, вы!» Однако я ничего не нарушил — и иду как ни в чем не бывало дальше. Полицейские решают со мной не связываться.

Чертова блондинка, думаю я, щурясь на ярком солнце.

Вздорная желчная завистливая сучка! Не может спокойно пройти мимо чужой красоты и успеха!

Тем не менее я шарю глазами по улице в поисках этой девицы — человек изредка честный, проездной я все-таки отдам.

Ага, вот она, переходит Оксфорд-стрит.

Я трусцой устремляюсь за ней.

Чуть не попадаю под велосипед, получаю еще пару «ласковых слов» вдогонку — обычно я за месяц не слышу такого количества ругательств в свой адрес, сколько за последние двадцать четыре часа!

Блондинка сворачивает в переулок, подходит к роскошной машине, наклоняется к приоткрытому на два пальца окну, после десятисекундных переговоров делает знакомое мне движение головой — воровато оглядывается направо-налево — и запрыгивает в авто́.

Мой гнев сменяется презрением. Я окончательно прячу проездной в карман джинсов. Вот, значит, ты кто. Тьфу на тебя, шлюшка дешевая!

Я круто разворачиваюсь и иду в сторону Бродвик-стрит, где есть хороший магазин для художников.

Я шествую туда мрачный-премрачный. Не потому, что про себя костерю блондинку, и не потому, что память об оранжевых нитках в носу Эмили гложет душу. Просто до меня вдруг доходит, какое непосильное бремя лежит на моих плечах. До этого, сидя в вагоне и работая с записной книжкой, я мог прикидывать, сколько станций я уже очистил от скверны, сколько мне осталось обойти, — и купался в море удовлетворения от того, что я такой чудесный защитник Эмили!

Однако теперь меня душит сознание тщеты — моя работа есть суета сует, ибо сколько бы я ни силился методичнейшим образом и с блокнотом в руке очистить все плакаты Эмили хотя бы в пределах кольцевой «бутылки», я не могу этого сделать в принципе, так как не знаю общего количества реклам.

Только что я обнаружил неизвестную мне афишу в неожиданном месте.

И сколько таких неучтенных в моем инвентарном списке неведомых мне плакатов таится в подземных галереях и переходах?

А под Лондоном бродят, похоже, сотни злобных блондинок со жвачкой наготове, коих обуревает пылкая ненависть к идеальному носику Эмили!

Поэтому мне совершенно необходимо обстоятельно переговорить с мистером Бенстидом!

Я иду к ночному клубу «Льезон» — по адресу, который стоит в визитной карточке.

Снаружи много-много пестрой рекламы — намек на то, какие сокровища ждут посетителя внутри. Кричащие краски обещают заводную музыку, сулят рай земной и выполнение всех желаний.

На одной из афиш женский силуэт с неоново-ярким сиянием в центре туловища — похоже, бедняжка сейчас взорвется от напора внутренней музыки.

— Да-а? — отвечает кто-то невидимый, когда я нажимаю кнопку звонка.

— Здрасьте. Меня зовут Саймон. Я художник. Пришел к мистеру Бенстиду за гонораром. Он меня ждет.

— Погодите секундочку, сейчас я спущусь и открою.

Внутри клуб огромный, как пустой склад большого магазина. В это время дня тут, как и на пустом складе, тихо и безлюдно. Хотя ночная жизнь все равно присутствует — призраком, через стоялые запахи сигаретного дыма, алкоголя и сухого льда.

Меня проводят через холлище в главное помещение с балкончиками. Танцевальная площадка охвачена стойкой бара. Много-много разноцветных прожекторов, а в центре зала висит вертящийся зеркальный шар.

Сейчас все огни притушены. Кроме нас, в помещении только бармен, который загружает бутылки с пивом в большущий холодильник. Звон бутылок эхом отдается в пустом зале.

— Мистера Би нету, — бросает мне охранник, — вас примет менеджер.

Мы поднимаемся по ступенькам на галерею, откуда хорошо просматривается весь зал — размером с баскетбольную площадку. В комнатке за открытой дверью сидит мужчина в костюме и при галстуке и что-то считает на счетной машинке, которая выплевывает кассовую ленту. Охранник поясняет:

— Парнишка говорит — должен получить гонорар от мистера Би.

— Ясно. А зовут как?

— Саймон.

— Да, помню. Для вас действительно кое-что есть. Идемте.

Мы спускаемся к бару, и менеджер из какого-то потайного шкафчика под стойкой достает конверт. На нем стоит: «Саймону, лакрицеписцу». Я чувствую приятную тяжесть банкнот внутри.

— Мне нужно побеседовать с мистером Би, — говорю я.

— Исключено, — твердым топом отвечает менеджер. — Мистер Би просил передать конверт, и это всё.

Я беру конверт и со значением покачиваю им. Тяжелый конверт в руке превращает меня в другого человека: я бестрепетно смотрю менеджеру прямо в глаза.

— Дело касается его супруги, Эмили…

— Послушайте…

— Дело касается ее грудей!

Мой собеседник коротко возводит глаза к зеркальному шару, что-то бормочет себе под нос и затем кричит в сторону холла:

— Эй, Дэс! Мистер Би где сегодня будет? В «Мехастой шлюшке»?

— Так точно, босс! — доносится в ответ.

Менеджер выхватывает конверт из моей руки, кладет его на стойку бара и пишет на нем адрес.

— Вот, — говорит он, — мистер Би весь вечер будет в «Меховой шубке». Идите туда и скажите охране, что хотите побеседовать с мистером Бенстидом… только про груди его жены, в собственных интересах, не упоминайте, ладно?

Я беру конверт и отчаливаю. У меня непочатый край дел в подземке. Я продолжаю с той станции, где прервался, — с «Оксфорд-Сёркус», откуда мне предстоит двигаться в сторону Центральной линии. На одной из афиш у Эмили жвачка на подбородке. Я принимаюсь за работу и потихоньку успокаиваюсь. Чтобы трудиться как следует, необходимо сосредоточиться и думать только о Великой Задаче.

Глава восьмая

Этот глупый казус происходит потому, что нынче я такой рассеянный.

А рассеянный я потому, что не могу сосредоточиться.

А сосредоточиться мне мешает то ли похмелье после вчерашнего, то ли две кружки пива, которыми я с утра поправлялся.

Да-да, по пути домой я немножко позволил себе — чтоб прямей шлось… ну, вы меня понимаете.

К тому же не помню, когда последний раз спал ночь напролет — всё урывками, словно сон воруешь. Короче, весь я какой-то несобранный и недоспатый.

Я ковыляю вниз по лестнице и покупаю детский билет — я настолько на мели, что каждое пенни на счету и приходится капать под двенадцатилетку. Мне, перезрелой долговязине, это не очень к лицу, однако деваться некуда. Надо почти на карачках проходить через ворота, чтобы не задеть зеленый лучик, и все равно умная машина начинает визжать как резаная, крича всему миру о моем преступлении. Но визжи, не визжи, а я уже проскочил через турникет и был таков!

По дороге к эскалатору я обращаю внимание на странного парня. Такого чудилу всякий заметит. Хотя бы потому, что на руке у него грязная желтая хозяйственная перчатка. Он не то чтобы бежит вниз по эскалатору, а вышагивает самым быстрым шагом, каким мы ходили в школе, где было строго запрещено бегать.

Я на него раз глянул и забыл, своих хлопот полон рот. Стою на длинном эскалаторе, еду вниз и верчу в голове, где бы раздобыть денег и что будет, если у меня ничего не выгорит…

Чудилу я вижу перед собой — краем глаза, где-то далеко впереди.

И когда врубаюсь, что он повернут лицом ко мне и стоит на месте, перебирая ногами, уже слишком поздно.

Что этот придурок удумал — понятия не имею. Только я со всей дури на него налетаю. Облапив его и падая, уже в последний момент замечаю, чем он был занят: отлеплял жвачку с настенной афиши — причем с такой рожей, словно он священнодействует.

На пару мы грохаемся на ступеньки эскалатора и катимся вниз.

Счастье еще, что всё это случается недалеко от платформы. Чудила подхватывается как ни в чем не бывало и без всяких извинений умахивает в открытые двери стоящего поезда. Поезд щелкает дверями — и тю-тю.

А я остаюсь кучей тряпья лежать возле эскалатора.

Даже не обматерил парнишку как следует — дыхание перехватило!

Локти и колени саднит, а самое главное — на сердце словно каменная ладошка давит. Давит крепче и крепче. Лежу и думаю: дай мне, Боженька, выжить на этот раз… и чтоб я когда еще курнул или нюхнул — ни-ни! Пошла она в жопу, наркота эта долбаная! Слышишь меня, добрый Боженька?

Я прислушиваюсь к своему сердцу внимательней и обнаруживаю, что давит на него снаружи — в моем нагрудном кармане диктофон, и я лежу прямо на нем. Чертова машинка вмялась в мои ребра.

Я кое-как встаю. Древняя старушка протягивает мне руку и помогает, приговаривая что-то ласковое. Я заверяю ее, что со мной полный порядок, и она уточкой ковыляет дальше, на эскалатор и вверх.

Я сую руку в карман. Диктофон покорежен, крышка отлетела. Зато кассета хоть и заголилась, но на месте и не пострадала. Я, безнадежный оптимист, крышку не швыряю прочь — прячу в карман. Может, как-нибудь на досуге приклею-присобачу, и мой престарелый диктофоша будет как новенький…

Главное — пленка. Холодея душой, нажимаю кнопку «воспроизведение» и слышу собственный разбитной голос: «Что ж, думаю, все мои вопросы исчерпаны. Если вы, Вегас, ничего не хотите добавить, то можем закругляться. Не смею вас больше задерживать». Ага, не все плохо на этом свете. Еще поживем.

Я перекладываю страдальца с оторванной крышкой в другой карман. Напротив того кармана, где он лежал, как раз сейчас — чувствую — образуется занятный прямоугольный синяк…

Секунду я даже испытываю жалость, когда вижу его распростертым возле эскалатора — разъяренное ничтожество, бунтующее конечностями. Но только секунду. Ибо мне предстоит проинспектировать кучу станций. На «Лестер-сквер» за путями огромный плакат с Эмили — и что-то в душе подсказывает мне, что я должен проверить его состояние прямо сейчас…

Я забегаю к себе в студию, чтобы наскоро замести следы моей нынешней жизни. Убираю с глаз долой кое-какие вещи, рисунки и картины — не хочу, чтобы Джил хотя бы случайно увидела мои последние работы. Это мое и только мое, и я не желаю никаких разговоров вокруг этого — до полного завершения работы.

И тут я слышу, как под окнами тормозит машина.

Так и есть, ее «гольф».

Она выходит — прилаживая на одно плечо сумочку, другим плечом прижимая к уху сотовый, в который что-то лопочет.

До того, как она стучится в мою дверь, я успеваю снять и спрятать желтую мэриголдку — я настолько привык к ней, что левая рука, внезапно голая, кажется мне чужой. И самой руке как-то не по себе — как улитке без домика.

Я открываю дверь, и Джил впархивает в мое жилище.

Ее приход меня нисколько не радует — впервые не радует.

Раньше ее появление всегда было праздником для меня.

— Хай, Сай! — говорит она и, комок энергии, обегает всю студию. Ей почему-то нравится здороваться именно так: «Хай, Сай!» Приходя, она всегда говорит с порога: «Хай, Сай!» — Эй, чего-то сегодня не хватает! Тут у тебя стояло что-то большое, да?

— Мольберт.

— Ага, я права. И куда он делся?

— Переставил в другую комнату.

— Сразу стало просторней. Но как же у тебя жарко, прямо сауна какая-то!

Я замечаю, что щеки у нее пылают и прядь волос прилипла к влажному лбу. Джил стоит возле нескольких газетных вырезок, прикнопленных к деревянному полу, и машинально их разглядывает, театрально обмахиваясь ладошками как веером.

— Да ну? Так уж и сауна? — говорю я.

— Ага! Может, откроем окно? Чтобы не задохнуться.

— Ладно, откроем окно. — Я начинаю воевать с оконной задвижкой.

— Неужели ты сам не замечаешь? Тут можно заживо свариться!

— Каждый третий на нашей планете живет в глине.

— Извини, ты о чем?

— В домах, где стены из глины, куда прохладней.

Я наконец открываю окно, и Джил подбегает к нему, чтобы глотнуть свежего воздуха. Мне бы угостить ее чашкой чая или предложить стакан холодной воды, но это значит, она задержится, а у меня сейчас настроение прогнать ее в шею.

Согласен — порой я бываю нестерпимо груб.

Если вы счастливы и понимаете это, самое подходящее — хлопать в ладоши и танцевать. Но что делать, если вы понимаете, что вас гложет печаль?

Очевидно, навешивать скучное лицо и пускать слезу.

А если вам хочется быть грубым и вы понимаете, что вам хочется быть грубым?

Тут самое время не предложить чашку чая, когда не предложить чашку чая — чистейшее хамство.

И поэтому я с чувством глубокого удовлетворения не предлагаю ей чашку чая.

— Каждый третий в глиняных стенах? Ладно, верю. Хотя любой другой сказал бы, что ты заливаешь. Слушай, ты где был-то? — Она кивает на рюкзак за моей спиной. За суетой я забыл его снять. — Где-нибудь отрывался?

— У меня теперь что-то вроде работы. — Поскольку я самым хамским образом не предлагаю ей чашку чая, мне стыдно смотреть Джил в глаза, и я смотрю куда попало.

— Пра-а-авда? Роскошно! — щебечет она, но мое непредложение чашки чая давит на нас обоих.

Джил делает секундную паузу — по ее меркам, молчит целую вечность, — и спрашивает:

— И что значит это «что-то вроде работы»?

Теоретически можно Джил все рассказать, но слова не идут, застревают в горле.

— Это, собственно, и не работа, — говорю я, — а что-то вроде… исследования.

— Как-то связано с твоим рисованием?

— Как-то. Я ищу новое направление для творчества.

— У-у! Звучит клёво. И когда увидим результаты твоего труда?

— Не сейчас.

— А, не ломайся. Порази женщину!

— Я экспериментирую с цветом…

— Чудненько. Но почему не хочешь показать? Давай, Сай, не скромничай!

— Извини, Джил. Я пока не готов. Ты только не обижайся, ладно?

— Ага, не обижайся! Я тащусь к тебе через весь город — поглядеть, что у тебя новенького, а ты секретничаешь. И мне — не обижаться?

— Извини.

— Ладно, я привыкла, что ты такой бяка. Кстати, насчет работы… Ты помнишь Гарри?

— Гарри? Ах да, помню.

— Так вот он нашел работу. Не «что-то вроде работы», а работу. Делает матрацы. Какие-то особенные. Которые дорого продаются.

— Молодец.

— Могу замолвить за тебя словечко. Вдруг куда-нибудь тебя пристроит. На работу, которая работа, а не вроде как.

— Спасибо, мне и так хорошо. Я тружусь на ниве искусства.

— Похоже, денежка на этой ниве для тебя не растет, поэтому пара фунтов на стороне не помешает…

Тут ее сотовый начинает пиликать, она выуживает его из сумки и смотрит на экранчик — наверное, ее ухогрей не успевает остывать между разговорами.

— Ах ты, черт! Важный деловой звонок. Давай я унырну поговорить на кухню — заодно заварю нам обоим по чашке чая. А ты еще подумай — может, покажешь все-таки плоды своего нового направления в творчестве.

Я киваю, и она упархивает в кухню — закрыв за собой дверь. Я прикладываю ухо к двери, но ничего не слышу — только бу-бу-бу и хи-хи-хи. Через сколько-то минут она появляется из кухни, вручает мне чашку чая и со своей занимает позицию у открытого окна.

Джил дует на чай, пробует. Горячо. Она говорит «Ай!» и ставит чашку на подоконник.

— Сай, ты вообще-то чем питаешься? Или ты вообще не питаешься?

— Да я…

— Ага, попался. Ну-ка давай начистоту. Ты что сегодня ел?

— Да так, что-то.

— По тебе не видно. Ты как с плаката «Помогите голодающим!». Не знаю, что с тобой делать, но что-то делать надо, и срочно. Может, витаминами тебя в человеческий вид привести?

— Уже принимаю. То есть буду принимать. Обещаю.

— Слушай, тебе не хватало только заболеть!

— Я буду есть.

— Правильно, умничка… А это что?

— Ничего особенного. Кое-что из папье-маше.

— А мне нравится. Удачная работа.

— Спасибо.

Я стою спиной к батарее отопления и брожу пальцами по ее гладким холодным краям. Джил делает более чем секундную паузу в разговоре — молча смотрит на меня и прихлебывает чай.

— А когда у тебя следующая вроде как работа? Или исследование?

— Завтра.

— Просто «завтра»? Сай, это убийственно точное описание вроде как работы. Не знаю когда, не знаю где. Хотя вид у тебя чертовски усталый.

— Извини, я сейчас не расположен об этом говорить…

— Ясненько. Меня тут не хотят. — Она ставит пустую чашку на подоконник. — Поэтому я сваливаю. Но буду в твоих краях завтра. Я тебя застану дома в это же время? Тогда загляну — вдруг на тебя говорун найдет? И купи, кстати, молока. Последние капли только что допили.

— О’кей, — говорю я, — загляни завтра, буду очень рад. Извини, что я сегодня такой… деревянный.

— Ладно, без обиды. А ты хуже чем деревянный — совсем никакой.

Я закрываю за ней дверь и аккуратно выглядываю из окна — проследить, что Джил действительно уехала. Уже по дороге к своей машине она что-то щебечет в сотовый. Но я отхожу от окна только тогда, когда «гольф» скрывается за поворотом. Бегу в другую комнату, достаю из запрятки свое последнее полотно и ставлю его на мольберт.

Я успеваю только-только. Делла открывает дверь и говорит: «А я уж и не надеялась, что ты придешь…» — но я мчусь мимо нее, лишь краем глаза замечая у нее в руке билет и паспорт и мало-мало не споткнувшись о Деллины чемоданы в прихожей. Я прямо в туалет. Крышку вверх, сама на колени, мордой почти в унитаз. Бэ-э-э…

Испуганная Делла забегает за мной и падает на колени рядом.

— Хайди, что с тобой? Ты в порядке?

«Бэ-э-э…» Меня опять выворачивает. И чувствую — сразу опять подкатывает. «Бэ-э-э…» — блюю я в третий раз, но уже всухую.

После этого я рыдаю, и рыдания эхом отдаются в унитазе — я такая слабая, что не могу поднять голову.

— Боже, да что случилось-то? — причитает Делла, придерживая меня за волосы, чтобы я не шмякнулась лицом в собственную блевотину. Затем она поднимает меня, спускает воду в унитазе. Видя, что я совсем невменяемая, усаживает меня на пол ванной комнаты и садится рядом. — Говори толком, что произошло!

— Я в воду упала, — хриплю я. — В чертову Темзу. С «сидушки»!

— Откуда?

— Это такой поганый водный мотоцикл, как в поганых фильмах про поганого Джеймса Бонда.

Делла фыркает.

— Тебе смешно, да? — рычу я. — Тебе смешно?

— Нет, Хайди, я не веселюсь. Просто дико видеть тебя… такой странной.

У меня снова сводит желудок, и я тянусь к унитазу. Нет, ничего, ложная тревога.

— Как тебя вообще на этот мотоцикл занесло? — спрашивает Делла. — Ты же вроде на кастинг собиралась.

— Я на него и ходила. Там полный порядок. Буду их следующей дебюпташкой.

— Кем-кем? «Дебюпташкой»? Это что за зверь такой? Хайди, тебя, деточка, разыгрывают!

— Делла!

— Ну?

— Кончай зубоскалить!

Ванная комната пуста-пустешенька. И у всей квартиры нежилой, сиротливый вид. Деллины вещи упакованы, будущим жильцам она оставила только цветы в горшках. Теперь весь декор — бутылка вина, два бокала и штопор на столе в гостиной.

— Думаю, тебе сейчас не до выпивки, — говорит Делла. — Значит, обойдемся без прощального посошка.

Она достала из чемодана зубную щетку и пасту. Я почистила зубы — и немного полегчало. Хотя бы во рту нет кислятины.

— Извини, что всё так получилось, — говорю я. — И за то, что я так безбожно опоздала, тоже извини.

— Да ладно, у тебя солидное оправдание… Как же ты ухитрилась в Темзу бултыхнуться?

Между всхлипами рассказываю про все свои приключения. Как я хлебала ядовитую водицу, а распроклятое самодовольное журнальё стояло у борта и хохотало. И добро бы только эти гады! Такие поначалу джентльменистые, все мужики на яхте покатывались, даже инструктор и рекламщик. Хоть бы слово утешения и ласки!.. Выбираясь из воды, я невольно сравнивала с клубом. В «заведении для джентльменов» на самом деле ведь тоже просто грубое мужичье. Но там они хоть чуть-чуть стараются соответствовать. Помнят, что не в хлев пришли…

Делла косится на часы.

— Душечка, ты без меня домой доберешься? Я, к сожалению, как раз сегодня не могу о тебе позаботиться.

— Ничего, ничего, — говорю я, — со мной все будет в порядке. Мне уже намного лучше.

Мне действительно лучше. Но я решаю — сегодня с работой покончено. Беру выходной.

— Можно я воспользуюсь твоим телефоном?

Делла кивает и деликатно отходит подальше, к окну.

— Привет, золотце, — слышу я в трубке голос Терри. — Как поживает наша грядущая супермодель?

Я так и обмираю. Откуда он знает, что я пробую себя в новом качестве?

— Что, — лопочу я, — что вы имеете в виду?

Терри только смеется.

— А, ловко я твоим вниманием овладел? Тут у меня для тебя сюрприз. Сегодня вечером в клуб заглянет один журналист — хочет про тебя статейку тиснуть.

— Ж-журналист? — лепечу я. Меня охватывает паника. Я с ужасом думаю про Питера — не иначе как его проделки! Невольно закусываю губу — и вспоминаю, что обещала себе избавиться от дурной привычки.

— Парень пописывает для хорошего журнала, — продолжает Терри, и я мало-помалу успокаиваюсь. — Его интересует тема «девушка из ночного клуба, которая хочет попробовать себя в модельном бизнесе». Изъявил желание сегодня с тобой побеседовать. Думает, у тебя есть перспективы стать классной моделью. Я ему объяснил, что ты у нас с характером и чуть что — на дыбы, но ему, похоже, именно такие и нравятся… Эй, дорогуша, ты в порядке? Какая-то ты нынче странная. Часом, не заболела?

— Нет! — почти ору я в трубку. — А звоню… сказать, что могу задержаться. Я тут… я тут Деллу провожаю.

— А, молодец. Подругу надо проводить. Передай ей от нас привет и наилучшие пожелания. А что опоздаешь — ладно, случай особый.

— Спасибо, — говорю я и заканчиваю разговор.

Теперь у меня и в голове кавардак — как в желудке.

— Иду танцевать! — решительно заявляю я Делле.

Та только руками машет.

— Забудь! Ты сейчас или к доктору, или домой — отлежаться. Перебьются один вечер в клубе сами. Погляди на себя — краше в могилу кладут!

«Нет, мы так просто не сдаёмся! — думаю я. — Вот подправлю чуть боевую раскраску и снова буду как новенькая!»

— Надо идти, — говорю я. — Терри сказал, у них сегодня девушек не хватает. Ну и сама знаешь, сколько я потеряю, если пропущу вечер!

— Хайди, ты выпила половину Темзы. Не будь такой упрямой дурочкой. Побереги себя.

— Я рот закрытым держала, — вру я. — Или, думаешь, я его со страху расхлебястила? Если что в меня и попало, то лишь несколько брызг через нос. А вывернуло меня просто со злости.

Снаружи бибикает машина. Делла выглядывает в окно.

— Черт, мое такси!.. Пора. Ты можешь говорить что угодно, а я уверена: тащиться на работу сразу после купания в Темзе — значит не любить себя и напрашиваться на неприятности. Так что о работе сегодня и не думай! Договорились?

Я молча встаю со стула.

— Договорились, Хайди?

Я ничего не отвечаю. Делла, слава Богу, уже суетится со своими билетами и документами, обегает в последний раз квартиру — проверить, не забыла ли чего. Мы вместе несем ее поклажу к машине, и водитель загружает чемоданы в багажник.

Я вспоминаю про бутылку и два бокала наверху. Так и не выпили на посошок.

Делла ласково берет меня за плечи и смотрит мне в глаза.

— Ну, обещаешь сегодня только отдыхать?

— Обещаю, — говорю я.

— Вот и славненько. Можешь обнять меня на прощание. Только не заблюй мое парадное платье.

Обнимая ее, я разом смеюсь и плачу. Таксист, сукин сын, нетерпеливо бибикает. Делла, тихонько матеря его, садится на заднее сиденье. Машина трогает, и Делла трагически машет мне, повернувшись к заднему окошку. Я машу ей в ответ. Машу долго — даже после того, как такси исчезает из виду. Затем, прижимая к боку альбомчик-портфолио, медленным шагом направляюсь в сторону клуба.

День ясный, солнечный и теплый. В такой чудесный день и неприятности не так неприятны. Подумаешь, чуть не утонула! Подумаешь, вывернуло три раза над чужим унитазом!

Рабочий день для большинства закончился. Встречная толпа излучает сладостные мысли: идем домой барбекьюить или в паб — опрокинуть по кружечке-другой с друзьями, а можно присесть за кафешный столик на открытом воздухе и попялиться на прохожих, таких же довольных жизнью. Мне же предстоит нырнуть в беспогодный ящик «Меховой шубки», где ни окон, ни часов, где ни зимы, ни лета и круглые сутки полумрак. Кто и каким местом делает идиотов, которые способны предпочесть дивному живому вечеру замкнутую в себе тошную суррогатину клуба?

Судя по тому, что клуб уже в этот час не пустует, идиотов на свете более чем достаточно.

У собранного здесь похотья вид такой, словно каждый пьет с полудня.

Распустили галстуки, раскинули жиры по креслам и счастливо улыбаются.

Эта публика уже так набралась и так перевозбудилась, что позже ее заменят более свежие силы, готовые веселиться до утра, — новые туго набитые бумажники, спешащие опростаться к рассвету.

Идя через зал, я снова ощущаю, как сводит желудок — от воды из Темзы или еще от чего… Бог даст, сегодня мне будут попадаться сплошь трезвые и вежливые… джентльмены. И ни один не станет распускать руки. И всё ограничится танцем-другим, и никто не потребует особо горячего десерта. Бог даст, представление у шеста пройдет без эксцессов, и я получу королевские чаевые.

Словом, сегодня вечером я прошу у Бога то, на что он еще ни разу не расщедрился.

Мужчина за столиком хватает меня за руку.

— Привет, медовая!

— Извините, я еще не начала работать, — говорю я, стараясь не слишком нарочито уклониться от облака сигаретного дыма, которое он выдыхает мне в лицо.

— Ладно, дорогуша, — ухмыляется кобель, — я тебя дождусь.

С предельно дружелюбной улыбкой я стряхиваю его руку и иду дальше. К кобелю тут же подпархивает одна из наших девушек. Наклоняется к нему, что-то шепчет в ухо и присаживается на край кресла. Ну, теперь покатится. Он угостит ее стаканчиком. Она мало-помалу переберется к нему на колени и будет сладко распинаться, какой он распрекрасный-расчудесный. Если он крепко бухой или крепко богатый, то сразу раскошелится на танец. Если нет — девушка постарается мягко уговорить. Первым делом она глядит на его руки: если у него обручальное кольцо, положено спросить про супругу; если нет — надо спросить про подружку. «А подружке известно, что вы тут?» Наши девушки отлично знают, что ответ «нет» означает — лакомый клиент! Клиент обычно тоже спрашивает: «А ваш друг знает, где вы работаете?» На что поимеет стандартное «нет» — независимо от того, есть ли у девушки друг и знает ли он про то, чем она занимается. Заводит именно это: «Мой друг понятия не имеет, как я зарабатываю деньги». Мужики охотно платят, когда думают, что при этом они наставляют рога другому. Если у нее ребенок, девушка об этом клиенту вряд ли скажет. А вот про то, что у нее есть другая, дневная работа, будет распространяться каждая — даже если никакой другой работы у нее нет. Все у нас днем работают актрисами, моделями или, на худой конец, в салоне красоты. Девица непременно расскажет, что в клубе она появляется не часто — это всего лишь приработка. Из чего следует, что кобелю страшно повезло застать ее — и он должен пользоваться случаем на всю катушку.

Я все эти подробности знаю так хорошо, потому что и сама пою те же песни, когда общаюсь с клиентами.

У каждой из нас более или менее стандартный набор уловок. Которые почти всегда срабатывают.

Если женщина стоит на том, что все мужики сволочи и одним миром мазаны, не спешите принять ее за феминистку.

Возможно, она просто танцовщица в ночном клубе.

Я захожу к Терри — заплатить ему вперед за вечер. Вечерняя такса — девяносто фунтов.

Работать днем спокойней, и Терри приходится куда меньше отстегивать, но днем не так много посетителей, и они прижимистей.

Дневной клиент приходит в основном опрокинуть стаканчик у бара и поглазеть на танцовщиц у шеста.

Только вечером мужики заводятся по-настоящему и готовы платить по полной за всю программу. Биологический ритм, что ли?

Терри, симпатичный сукин сын, говорит нам прямо: «Мое дело — свое с вас получить, а сколько вы сами сорвете — ваша забота».

Я вечернюю работу не очень жалую, но мне от нее теперь уж точно никуда не деться — днем хочу сосредоточиться на модельной карьере.

Я стучусь и захожу в кабинет босса.

— Привет, крошка, — говорит он.

— Привет, Терри, — говорю я, садясь и доставая бумажник. — Хороший нынче денек, да?

— Для продавцов мороженого — быть может. — Он кладет перед собой гроссбух и денежный ящик. — А для клуба денек не из лучших. Как там Делла?

Моя подруга катит к аэропорту. Не удалось толком попрощаться. Досада.

— Делла передает вам прощальный привет, — говорю я, выкладывая на стол девять десяток. Терри делает запись в гроссбухе и выдает мне квитанцию о получении денег. — Что это за журналист, про которого вы по телефону говорили?

Я спрашиваю небрежно, как бы между делом, словно меня это не бог весть как интересует.

— Зовут Гриэл, — говорит Терри. — К нам иногда заглядывает. Немного лоботряс и страдает манией величия. Хотя в целом парень вполне ничего. Вот собрался про наш клуб написать. И давно пора!

Он поднимает глаза от гроссбуха и внимательно смотрит на меня.

— После ночи страстной любви?

— С чего вы так решили?

— Видок у тебя…

— Извините, Терри, — смущенно лепечу я. — Наверное, в подземке было слишком душно. Я вся какая-то высушенная… Сейчас выпью водички — и буду в норме.

— Водички — это хорошо, — говорит Терри, хотя вид у него по-прежнему озабоченный. — Ты, главное, сегодня на вино не налегай. В такую погоду легко ошибиться — само идет. Не успел оглянуться, как уже на ногах не стоишь! А тебе для журналиста нужно быть в форме. Ясно?

— Конечно, ясно.

— Ты, детка, в модельный бизнес никогда не думала податься?

— Работать моделью? Да как-то… Вряд ли у меня получится… Не знаю, достаточно ли я…

— …хороша для этого? Тут ты, наверное, права. С твоей рожей да с такой поганой фигурой — куда тебе! Беседу с журналистом лучше вообще отменить…

— Эй-эй, погодите! Шуток не понимаете?! Разумеется, я с ним поговорю. Попытка не пытка.

Я кладу квитанцию себе в сумочку и на ватных ногах выхожу из кабинета. Кое-как добредаю до раздевалки. Там в разгаре впечатляющая сцена: девицы сгрудились и рассматривают колечко в клиторе девушки, которую зовут, кажется, Пэрис. Она только что сделала пирсинг и теперь хвастается.

— Совсем не больно было. Нисколечко!

Конечно, нисколечко не больно, когда тебе иглой прокалывают самое чувствительное место на теле! О какой боли вообще может идти речь?

— Тебя ведь Хайди зовут, да? — вдруг обращается ко мне самая горластая из девиц.

С ней я практически не знакома. Знаю только, что она отзывается на имя Фортуна, имеет больше одного ребенка и, если верить ее трепу, встречается вне клуба с богатыми посетителями, что вообще-то категорически запрещено. Обычно она не упускает случая поддеть меня; порой я слабо огрызаюсь на ее подшучивания, порой отмалчиваюсь. Сейчас девушки, которые возбужденно обсуждали кольцо в клиторе и с простодушным интересом заглядывали в щелку Пэрис, разом поворачиваются в мою сторону и замолкают — возможно, в предвкушении потехи.

У Фортуны репутация крутой. В школе такие курят на переменках в сортире и воруют мелочь из чужих сумочек.

В клубе та курица ходит петухом, у которой сиськи круче.

И Фортуна доказывает свою крутизну тем, что ставит себе уже третью пару имплантатов.

С каждым разом ее сиськи раздувает все больше и больше. На этот раз операцию делал какой-то знаменитый хирург и засадил ей какие-то совсем особенные моднючие силиконовые футбольные мячи.

Сиськи у Фортуны ручной работы, зато наглость — натуральная. И язык без костей.

Поэтому, видя, как насторожились ее товарки, я и сама настораживаюсь.

Очевидно, я чем-то ее задела — может, сама того не ведая, отбила хорошего клиента, — и теперь она хочет поквитаться.

Поскольку я молчу, Фортуна повторяет:

— Хайди, да?

Она похожа на педика в женской одежде. Губы — как две сосиски. Тоже угадывается рука не Господа, а господина в белом халате; что они туда закачивают — ботокс, коллаген или крысиное дерьмо? Вместо начисто выщипанных бровей, чуть ли не в середине лба, две черные полоски, изогнутые как логотип «Макдоналдса». И от нее всегда несет детской присыпкой. Если тебя может обидеть корова, от которой несет детской присыпкой, — значит тебя может безнаказанно обхамить кто угодно, даже ребенок, который только что выучился говорить «А пошла ты…». Покажу сейчас слабину — другие меня заклюют. Поэтому я отчаянно пыжусь и говорю:

— Да, меня зовут Хайди. И это мое настоящее имя.

Вышел неубедительный мышиный писк.

Но я чувствую себя такой больной и жалкой, что нет никаких человеческих сил глянуть Фортуне в глаза и оторваться по полной: «Что цепляешься, падла, сунь свой язык себе в жопу, если в пасти не помещается!»

Фортуна коротко оглядывается на остальных и говорит нормальным тоном, без подколки:

— Мы тут хотим тебя кое о чем попросить.

«Кое о чем попросить» звучит менее угрожающе, чем «кое-что сказать».

Тут же вспоминается сцена из какого-то фильма про тюрьму — там одного головастого парня другие заключенные нарядили писать за них письма домой. Как он ни отбивался, а таки стал тюремным письмописцем.

Может, и эти на меня что-то навесить решили — мол, раз ты такая умница-разумница и надутая зазнайка, мы тобой возьмем и попользуемся.

Я не хохочу и не матерюсь, как они.

Я не костерю последними словами посетителей и жадных халявщиц-официанток.

У меня нет детишек непонятно от кого и миллиона неудачных романов.

Сиськи не мешают мне проходить боком в дверь, и мое тело не безобразит ни одна татуировка.

Даже кольца в пупке — и того у меня нет!

Естественно, неприступная задавака! Воображает себя умней других!

К сожалению, на самом деле я не шибко умная и более приступная, чем хотелось бы, и имела однажды глупость проколоть себе бровь. Кончилось это нагноением, потому что пирсинг мы затеяли с моей подругой Лорой по пьяной лавочке, в моей спальне, раскаленной иглой. Где теперь эта Лора? Небось уже замуж выскочила…

Из стереоколонок бухтит «Кто эта девушка?». Я дурею от Мадонны, от запаха детской присыпки, курева и дешевых духов. Меня подташнивает, и, чтобы не грохнуться, я незаметно опираюсь правой рукой о туалетный столик. Впрочем, даже в таком состоянии я умудряюсь выглядеть надменной, поэтому я сознательно расцветаю самой доброжелательной улыбкой и говорю:

— Пожалуйста, просите.

— Это по поводу этой штуковины, — говорит Фортуна и показывает куда-то вверх за мою спину.

У меня перед глазами все плывет и качается. Я поворачиваюсь, смотрю вверх и недоуменно спрашиваю:

— По поводу какой штуковины?

— Да этой долбаной камеры, дорогуша! Шпионят за нами из Интернета. Мы надеемся, что ты за нас словечко замолвишь.

— Замолвлю за вас словечко? — повторяю я, теряясь в догадках, что они имеют в виду. Как же здесь душно, совершенно соображалка не работает!

— Ведь это, можно сказать, прямое нарушение этой… самой… частности. Жизни, значит. Так мало того…

Фортуна величаво складывает руки под своими грудищами, и я невольно на них таращусь. Дирижабли. Или подъемные мосты. Словом, что-то нечеловеческое.

— Мало того что они глазами похотливыми лезут в нашу святую частную эту самую… так еще они пялятся на нас даром!

Фортуну поддерживает одобрительный гул голосов.

— Можно сказать, мы ежеминутно теряем деньги. Бесплатная камера — прямо воровство из наших карманов! Интернетские пидермоты, можно сказать, рвут кусок изо рта наших детишек!

Тут я вспоминаю: не далее как вчера ночью Фортуна битый час прыгала напротив камеры, размахивала грудями и грозила «интернетским пидермотам» всеми возможными карами!

Только мне было невдомек, что речь не о стыдливости, а о том, что бесстыдство не приносит должного дохода.

Вот и сейчас Пэрис по-прежнему сидит на стуле — без трусов, с растопыренными ногами и вытаращенным на камеру окольцованным клитором. Есть бабы, в частную жизнь которых просто невозможно вторгнуться, потому как они ее не имеют!

Так или иначе, практически все девушки ненавидят вебкамеру. Но почему они обратились именно ко мне, чтобы именно я «замолвила словечко»? Они что, считают меня любовницей Терри? Или каким-то образом пронюхали о моем тесном общении с самим Питером?

— А почему бы вам не обратиться к Сэнди? — говорю я.

Сэнди — что-то вроде нашей клубной «мамочки».

Всегда с напряженно-строгим лицом и видом загнанной лошади, Сэнди больше напоминает сварливую старшую сестру, чем добрую опекуншу.

Терри платит ей в том числе и за то, чтобы она решала наши «женские проблемы», о которых он сам и клубные служащие мужского пола говорят краснея и прикашливая.

Однако именно эта тетка на дух не выносит «женские проблемы». Они настолько далеки от нее и так ей противны, что беседовать с Сэнди о тяжелых месячных, о проблемах с детьми или о неладах с кавалерами — все равно что потчевать вампира чесноком. Поэтому никто с ней и не откровенничает. Да и она сама без особой надобности в нашу раздевалку не заглядывает. Зайдет, бывало, пепельницы освободить от окурков или пожучить, если мы вяло танцуем. Вот и всё общение с «мамочкой».

При упоминании Сэнди Фортуна реагирует подобающим образом: презрительно кривит наботоксанные губы.

— Хорошо, попробую. — Целую вечность в присутствии Фортуны я поджимала хвост. Теперь я разом успокаиваюсь и смелею. — Без проблем!

В этом разговоре подвергался испытанию не один мой авторитет. Фортуна тоже довольно расслабляется. И остальные девушки рады, что я безропотно согласилась в одиночку выйти на линию огня.

Смакуя свою новую роль, я добавляю:

— Не сомневайтесь, я постараюсь сделать всё, что в моих силах…

Тут дверь раздевалки распахивается, и в помещение влетает девица, которую тут, если не ошибаюсь, именуют Радость.

Радость в бешенстве.

— Козел! Мудак! Кончил на меня! — вопит она, нарочито растопырив руки, словно она всем телом вступила в собачье дерьмо и теперь ей противно самой себя коснуться. — Как же я ненавижу, когда они творят такое!.. Твари окаянные!

— А член у него при этом был виден? — деловито осведомляется девушка по имени Услада. — Если да, непременно пожалуйся Бруно. За такие дела клуб могут к чертовой матери закрыть.

— Нет, член не был виден, — в тон деловито отвечает Радость. Брезгливо морщась, задом к зеркалу, она салфеткой стирает сперму со своей ягодицы. И возмущенно причитает: — И тангу мне испачкал, сволочь!

К этому привыкаешь с устрашающей быстротой: девушки, которые сравнивают кольца в своих срамных местах, как светские дамы кольца на пальцах; сперма на твоем теле как банальная неприятность — так сказать, пустяковая производственная травма…

Со временем тебе уже ничто не кажется диким: любая новая гадость вызывает максимум несколько матерных слов — и всё, проехали.

— Сразу стирай — сперма кожу зверски сушит, — советует Услада. — Один тип мне на прическу кончил — вот была комедия! Хрен сразу счистишь — с волос-то! Я мало-мало не блеванула.

— Ты, Радость, видать, сама ему исподтишка член мяла! — говорит девица, имени которой я не помню.

— Ничего я ему не мяла! — огрызается Радость. Слава Богу, этот инцидент всех отвлек, и проблема веб-камеры временно похоронена. — Он просто взял и кончил. Ни с того ни с сего. Стрелялка у него слишком быстрая. Достаточно на курок дунуть — и бабах. Не завидую его жене…

Пока остальные увлеченно обсуждают проблемы преждевременной эякуляции, Фортуна поворачивается ко мне и тихонько говорит:

— Желаю удачи с камерой.

И добавляет — похоже, не без скрытой угрозы:

— Мы на тебя очень рассчитываем! Уж ты нас не разочаруй!

И, еще раз обдав запахом детской присыпки и дешевого курева, она окончательно от меня отворачивается.

Я открываю свой шкафчик и тупо смотрю на фотографию Джорджа Клуни, налепленную на дверцу девушкой до меня. Там был еще Калвин Кляйн в ковбойском наряде, но его я сразу выбросила. А Джорджа, не знаю почему, помиловала.

Теперь мы молча смотрим друг другу в глаза — и расплываемся, будто в дымке. Он похож на дыню с седоватыми волосами.

О, сгинь эта одурь, пропади этот гул в голове — чтобы я распахнула взгляд навстречу совершенно нормальному Джорджу Клуни!

Добрую минуту прихожу в себя, затем начинаю различать предметы опять четко. Прячу свой рекламный альбомчик в шкафчик, нахожу там чистый халат и закутываюсь в него — меня знобит.

Соседка, ее тутошнее имя Удача, красится и наблюдает за мной через зеркало.

— Эй, девочка, как ты себя чувствуешь? — спрашивает она.

Лицо у нее доброе. Поэтому я отвечаю:

— Что-то я сегодня не в своей тарелке.

— Месячные? Плохо переносишь?

— Просто нехорошо. Мутит.

— Я знаю, как тебя поправить.

Она роется в сумочке, потом сует мне в руку таблетку.

— Это что такое? — спрашиваю я, сдвигая брови. Подружки с самым доброжелательным личиком могут такое подсунуть, что неприятностей не оберешься. Да и трудно довериться девушке по имени Удача, которая имеет привычку грызть ногти.

— Доктор дал от нервов — для экзамена на водительские права, — говорит она. — Приведет в норму твой желудок.

И как раз в этот момент мой желудок дает о себе знать — будто зверь в берлоге проснулся. Я торопливо говорю «спасибо» и — будь что будет, доверимся Удаче! — проворно глотаю пилюлю. Затем поправляю макияж, бросаю взгляд на себя в большом настенном зеркале, где мы видны в полный рост, недобро кошусь на веб-камеру у потолка — и вперед, в духоту и шум уже накуренного зала. За работу!

Глава девятая

— Она буквально через минуту к вам подойдет, мистер Шарки. — Терри интимно дышит мне в ухо.

Он говорит мне в ухо не потому, что деликатничает, а потому, что я выбрал место за стойкой бара прямо у стереоколонки. Так что с одной стороны Мадонна упрашивает меня положить руки на все места ее тела, а с другой — Терри организовывает встречу с Хайди. Получается очень возбуждающее стерео!

Но жизнь тут же ломает кайф. В дальнем конце клуба я вижу того, кого мне бы век не видать. Мужчину, который направляется в сторону бара, я лично не знаю, однако тут же узнаю. Это как с актером из любимого телесериала — на улице машинально кидаешься к нему, будто к старому приятелю. Только в данном случае у меня инстинкт рвануть прочь.

— Черт побери, Терри! — говорю я. — Ведь это он самый, да?

Терри разворачивает в ту сторону, куда я смотрю, свое пузцо — словно оно у него главный орган зрения — и говорит:

— А, этот…

— Этот, этот! — Я поворачиваюсь спиной к залу. Теперь прямо передо мной вытанцовывает почти голая девица. Ну, влетел!..

— Конечно, это он, мистер Шарки, — говорит Терри, потешаясь над моей бурной реакцией. — А что вы так переполошились?

— Что он тут делает? — спрашиваю я, зажигая дрожащей рукой сигарету. Если напустить побольше дыма вокруг себя, может, он меня и не заметит. Спиной чувствую, как знакомый по фотографиям мужчина идет через зал — ближе, ближе к бару. Мелькает другая шальная мысль — перепрыгнуть через стойку и, мимо гологрудой, к черному ходу…

— Классный был защитник, да? Ведь это знаменитый футболист, да?

В глазах Терри прыгают чертики. Он не знает, что происходит, но веселится по полной программе.

— Что он тут делает?

— А что вы все тут делаете, а? — лыбится Терри. — И чего это вас всех сюда так тянет?

— Ладно, проехали, — говорю я, осторожно оглядываясь.

Мужчина остановился у столика почти в середине зала и беседует с кем-то, кого я не вижу из-за высокой диванной спинки. Посетитель или одна из девушек. Главное, чтобы он ко мне не подошел…

— Вы, значит, знакомы? — интересуется Терри.

— Нет, конечно! — огрызаюсь я. — Я его знаю, разумеется, однако с ним не знаком.

— Но он… он про вас… знает?

— Нет. Еще нет.

— Он у нас, кстати, частенько бывает, — говорит Терри с новой улыбочкой. — Наверное, подойдет ко мне поздороваться. Представить вас, мистер Шарки?

— И думать не смейте! — взвиваюсь я. — Послушайте, Терри, если он подойдет — ни в коем случае не представляйте меня ему. И, ради Христа, не говорите, кто я по профессии.

Терри явно забавляется моей непонятной истерикой.

— А в чем проблема? — лукаво спрашивает он. — Почему?..

— Потому! — говорю я и делаю зверское лицо.

Потому что вчера перед тем, как накатать почти хвалебный отзыв о новом альбоме группы «Корнершоп», я написал другую, куда менее хвалебную рецензию…

ПОДРУЖКА ГАНГСТЕРА

Дебют Николь Кидман на американской сцене — в «Голубой комнате» — один критик дьявольски удачно назвал «чистейшей театральной виагрой». С тех пор разные продюсеры тщатся выйти на такой же уровень и добиться от публики такой же однозначно могучей реакции. Самая последняя и самая неудачная попытка такого рода — мюзикл «Подружка гангстера». Смею вас заверить, «Подружка гангстера» — прямая противоположность виагре. То есть что? Таблетка слабительного. Или стаканчик брома.

Ничему хорошему не научившись на примере мюзикла «Чикаго», «Подружка гангстера» тоже ставит в центр действия мафиози Города Ветров и их ненаглядных. Главная героиня — танцовщица Молли, которая имела глупость по уши влюбиться в крутого гангстера и владельца ночного клуба для боссов преступного мира. Ну и пошло-поехало: поют песенки, разбивают сердца, дырявят сердца, валятся убитые, опять поют песенки, снова дырявят или разбивают сердца… Два с половиной часа парни в тесных трико и практически голые девушки энергично мечутся по сцене в поисках непонятно чего — мороча себя и дуреющую от скуки публику. Драматические сцены смешнее комических. Комические сцены грустнее драматических. Это описание наводит на мысль: сие действо настолько восхитительно плохо, что его стоит посмотреть. Нет, «Подружка гангстера» даже тут обманет: мюзикл плох той плохостью, в которой нет блеска лихого идиотизма бездарности. Весь спектакль сводится к подробному показу талантов звезды мюзикла Эмили Бенстид (их у нее два — правая и левая грудь). Совершенно случайно эта Эмили Бенстид является супругой в прошлом легендарного футболиста, а ныне владельца театрального зала, где играют «Подружку гангстера», которую продюсировал — опять-таки совершенно случайно — этот в прошлом легендарный футболист и ныне, очевидно, не совсем случайно, супруг Эмили Бенстид, у которой такая добрая пара нескрываемых от публики талантов…

…и вот теперь этот в прошлом легендарный футболист, а ныне разъяренный супруг и продюсер направляется прямиком ко мне. То есть к нам. Или, совсем уж точно, к Терри. Но поскольку меня угораздило сидеть рядом с Терри, то мистер Бенстид направляется и ко мне. То есть направлялся, потому что сейчас он уже рядом и протягивает руку другу Терри, которому я делаю последние страшные гримасы: не вздумайте нас знакомить! Терри в ответ только загадочно ухмыляется.

Тут до меня наконец доходит, до какой степени последние события свели меня с ума — я, так сказать, окончательно опараноидел. Рецензия еще не опубликована. Стало быть, мистер Бенстид даже не подозревает, что ему положено ненавидеть меня. Я для него пока никто. Хотя очень скоро я стану любимейшим предметом его ненависти, и надолго. А как иначе относиться к тому, кто такое про вашу жену написал? На его месте я бы и сам оторвал яйца такому рецензенту!..

Эмили Бенстид смотрится, конечно, классно. И в ночном клубе «Льезон», откуда вступление в брак выдернуло ее на звездную орбиту, она смотрелась классно — тут сомнений нет. Ей бы хоть крупицу актерского таланта!.. Да и петь у нее как-то не получается. Всякий раз, когда она открывает рот на сцене, ее действительно имеющие слух и голос коллеги невольно поеживаются. Поет по ходу действия она много, поэтому коллегам приходится соответственно много ежиться и морщиться. Правда, кому-то хватило ума ограничить ее сольное выступление одной песней — и оркестр удачно заглушает бо́льшую часть этого соло.

В остальное время голос Эмили силятся заглушить все присутствующие на сцене. Поет она хоть и плохо, но громко, что публике, впрочем, на руку — мы можем снова и снова убеждаться: слух нас не обманывает, и миссис Бенстид действительно фальшивит на каждой пятой ноте.

Точно так же фальшивит она и в игре. Даром что роль словно по ней скроена, Эмили Бенстид не более интересна на сцене, чем стоячий пруд. Нет, даже стоячий пруд был бы интересней — у него есть скрытая глубина! Говорят, на танцевальном помосте упомянутого клуба «Льезон» миссис Бенстид была чистый огонь. Можно только гадать, какой дождь прибил этот огонь по дороге в Вест-Энд. Вспомните беспомощную Элизабет Беркли в «Стриптизершах», помножьте это на чудовищную Мэрайю Кери в «Блеске» и прибавьте к этому плачевную Пэтси Кенсит в «Новичках» — даже тогда вы не получите и миллионной доли того безобразия, каким является игра Эмили Бенстид в «Подружке гангстера».

Пока они с Терри здороваются, трясут друг другу руки и хлопают друг друга по плечам, я быстренько осушаю свою кружку пива.

— Терри, старый черт, как дела?

— Мои дела — дела, а ваши — делищи. Совсем вы с этим мюзиклом закрутились — добрый месяц глаз к нам не кажете!

Я присутствую рядом как мебель. Делаю вид, что с интересом прислушиваюсь к их разговору. И одновременно пытаюсь стушеваться. Короче, сижу истуканом и пялюсь в полумрак зала.

Мой взгляд упирается в двух брюнеток, которые обрабатывают четверку элегантно одетых мужчин, очевидно, банкиров. Похоже, разговор вертится вокруг качества банкирских костюмов. Одна девушка закрывает глаза и на ощупь, по лацканам, определяет, какой костюм самый дорогой или эротичный — не знаю, во что они там играют. В итоге побеждает самый толстый из банкиров. Он получает поцелуй в лоб и на радостях заказывает всем шампанское. Видя, что клиенты хорошо разогреты, к столику подчаливает третья девица — и этой что-нибудь перепадет.

А в дальнем темном углу клуба другого толстяка разморило, и охранник деликатно будит его: рано спать, дружок, еще не все денежки потрачены!

Чуть ближе официантка бросается к обалдую, который намылился сделать снимок своим сотовым. За это тут можно получить по голове. В буквальном смысле. По законам «Меховой шубки», фотографирование в клубе по мерзости стоит рядом с детоубийством. Официантка кидается к обалдую, чтобы спасти его от больших неприятностей.

У другого столика девушка кокетливо заголяет на пару секунд свою грудь — в качестве аперитива.

Другая девушка у другого столика уже перешла к главному блюду и начинает медленный танец, зазывно улыбаясь клиенту, который таращит на нее сальные глазки и глупо ухмыляется.

И тут я вижу Хайди.

Она появляется из ниоткуда. То есть, наверное, из раздевалки. Короче, из какой-то двери. Я вижу ее на балконе. Стоит, опираясь на перила, и рассеянно поправляет прядь золотых волос. Смотрит в мою сторону. То есть в нашу сторону.

Посмотрела и пошла. И спускается по лестнице, и идет, идет между столиками, мимо официанток, мимо посетителей, мимо других танцовщиц.

На несколько секунд все вокруг для меня пропадает. Остается только она одна и ее приближение ко мне. Платье ничего не скрывает — оно словно по голому телу нарисовано, хотя и чудесно колышется в ритм движению. Оно будто играет и плещется вокруг нее. Всю эту игру и плеск я вам могу пересказать в подробностях. Завтра. Или через сто лет. Но и под расстрелом я не вспомню, какого цвета было это ее платье.

А Терри тем временем бодрым тоном продолжает:

— Спасибо, мистер Би, за добрые слова. А вы-то сами как? Как премьера?

Случайно я встречаюсь глазами с мистером Би. И машинально любезно улыбаюсь. Поэтому он меня не замечает. Сидел бы я с деревянной рожей — быстрее привлек бы его внимание. Мне приходит в голову, что я веду себя как подружка Терри-гангстера — им положено стушевываться, когда их крутой встречается-обнимается с другим крутым.

— Уже была генералка с присутствием критиков, — говорит Бенстид. — Потом вечеринка для прессы.

Я про себя фыркаю — кто там остался на эту вечеринку! Разве что отпетые любители дармового шампанского! Сам я слинял с генеральной репетиции до прощальных поклонов. Никакое шампанское не смогло бы меня взбодрить после двух с половиной часов этого мрака.

— Много хлопали, всеобщий энтузиазм! — говорит Бенстид. — Журналисты, с которыми я беседовал, в полном восторге. Все до одного. А парень из «Мировых новостей» прямо назвал это грандиозным триумфом!

Ага, своей бабушке рассказывай.

— Так что с нетерпением ждем премьеры. Предвкушаем. Может, и ты хочешь прийти, Терри? Только скажи — я обеспечу тебе лучшие места в лучшем ряду.

— А, вы же знаете, какой я тупой на театр. Не моя стихия.

— Не ломайся, Терри. Расширяй горизонты. Прихватывай свою миссис — и отдохнёте душой на хорошем представлении!

— Вообще-то она вечно зудит: мол, ты меня никуда не выводишь…

— Ну!.. Заметано, будут тебе билеты.

Терри получает еще один дружественный хлопок по спине.

В их разговоре наступает пауза.

Чувствую, взгляд Бенстида уперт в меня. Крепко уперт. Так, что я уже не могу прикидываться, будто нет меня. Да и Терри замечает, что глаза Бенстида словно прилипли ко мне.

Терри, благородный малый, тянет и тянет время, но Бенстид до того подчеркнуто сосредоточен на мне, что Терри сдается и говорит с невинным видом:

— Ах да, извините, мистер Би, совсем я растерял хорошие манеры. Знакомьтесь, мой приятель… — Мое имя, кажется, проглочено музыкой. На самом деле просто не произнесено. — А это мистер Бенстид. Владелец нашего клуба.

Бенстид протягивает мне руку.

— Рад познакомиться, — говорит он.

«Владелец нашего клуба», мать вашу! Вот почему Терри так загадочно хихикал и прятал глаза, когда я пытал его, знает ли он «легенду футбола». Черт бы побрал всех этих темнил!

— Можете называть меня просто Питер, — добавляет Бенстид.

Иду я себе спокойненько к Терри и мужчине возле него, который явно тот самый газетный Гриэл, и вдруг до меня доходит, кто возле них третий. Питер. Сияет улыбкой и трясет руку тому, который вроде как газетный Гриэл. Поэтому я, не останавливаясь, делаю поворот на все сто восемьдесят. Очень такой подиумный поворот, красивый, профессиональный. Это я про себя отмечаю. Со стороны, словно так и было задумано — я иду прямо-прямо, а потом — фьють, и обратно!

Словом, улизнула я в дальний конец клуба и осторожненько оглядываюсь на бар. Ага, Терри и незнакомый мне тип стоят. А Питер, слава Богу, отчалил. Поэтому я делаю новый поворот и медленно иду к бару, по дороге приглядываясь к незнакомцу рядом с Терри. Он ничего, приятной внешности, только физиономия патологически высокомерная. Как у меня. Когда я подхожу ближе, он впивается в меня взглядом — смотрит так, словно впервые видит живую женщину. Когда я совсем рядом, он берет себя в руки и навешивает вполне светскую улыбку. А Терри говорит…

— Хайди, знакомься, это мистер Шарки.

Господи, она рядом со мной. В одном шаге от меня. Я в душе встряхнулся, выдернул себя из сладкого столбняка — и теперь цвету самой обаятельной улыбкой из своего ассортимента. Протягиваю руку. Сегодня я жму чужую руку, похоже, в миллионный раз. Но это всем пожатиям пожатие. Век бы касаться этой руки.

— Гриэл, — говорю я, — называйте меня просто Гриэл. Пожалуйста.

Ее рука чуть трепещет в моей. Я смотрю Хайди прямо в глаза. Она мне улыбается — слабо так, с заметным усилием. Возможно, просто настороже и немного на нервах. Как-никак с журналистом встречается. Для нее это не будничное дело. Прикидывает, как себя лучше подать. Я испытываю укол совести.

Кожа у меня слоновья, и мне эти уколы — даже не комариные укусы.

Тут совесть исхитрилась уязвить в какое-то особое место — и довольно больно.

Глядя в чистые, полные вопроса глаза Хайди, мне противно вспоминать, что я вычислил ее в Интернете, собрал материал и сфабриковал это якобы интервью.

Трясу ее безвинную ручку, а на деле — тяну в волчье логово.

— Сюда, пожалуйста, — говорит Терри, беря слегка растерянную Хайди за локоть. — Присядьте с мистером Шарки за вон тот столик. А я велю прислать вам чего-нибудь выпить.

Хайди с улыбкой поворачивается — я не слышу, но чувствую шорох ее платья — и ведет меня в указанном направлении. Мы с ней оказываемся за столиком одни и благодаря высоким спинкам закругленных диванов почти как в отдельной кабинке.

Хайди кладет руки на стол и скрещивает пальцы.

Я сажусь напротив, кладу на столешницу пачку сигарет и свой ветеранский диктофон с растрескавшейся шкурой. Диктофон я не включаю. Музыка так гремит, что все равно потом ничего не разберешь. Диктофон просто для антуража. Во-первых, удостоверить, что я взаправдашний журналист. Во-вторых, произвести впечатление, чтобы Хайди вдруг почувствовала себя звездой. Настоящей звездой, у которой берут настоящее интервью.

Однако Хайди смотрит на моего боевого друга без должного уважения. Поэтому я роняю словно между прочим:

— Последний, кто говорил в этот аппаратик, — звезда поп-музыки Вегас.

С пафосом я перебираю, и мне самому становится противно.

Но Хайди улыбается. Правда, улыбка подчеркнуто, убийственно вежливая — как у аристократки на благотворительном мероприятии. Я приглаживаю волосы, ищу место рукам, держу паузу. Затем, словно вдруг вспомнив, небрежно сую руку во внутренний карман пиджака и вынимаю свою визитную карточку.

— Вот, возьмите мою визитку.

Однако Хайди только смотрит на мою протянутую руку.

— Не имею права, — говорит она, загипнотизированно глядя на бумажный прямоугольник в моей руке. — Нам запрещено брать номер телефона у посетителей.

Фу ты, как же я об этом не подумал! Мне досадно и смешно.

— Да какой же я посетитель… сейчас. Разве Терри не предупредил вас, кто я такой и зачем я здесь… сейчас?

— Ах, извините, я такая несообразительная, — говорит она, проворно берет мою карточку и прячет ее в крохотную сумочку.

К моему величайшему разочарованию, она не задерживает взгляд на визитке. А там стоит красивыми буквами: «Грейл Шарки, независимый журналист». Это должно было повлечь за собой неизбежный вопрос: «А для каких журналов или газет вы работаете?» И разговор завертелся бы… Но нет, сорвалось. Я здорово обескуражен.

— Какой на вас сегодня чудесный туалет, — говорю я, и у меня сердце обрывается. «Туалет»! Ну ты ляпнул, приятель! Хотел сразить ее своим изысканным словарем. И родил… «туалет»!

Однако Хайди по-прежнему улыбается. Наверное, и кролик, когда попадает на шоссе в свет автомобильных фар, исступленно улыбается… просто мы не успеваем этого заметить и размазываем его улыбку по асфальту.

У меня ум немного заходит за разум. Я в отчаянии хватаю пачку сигарет со стола. И уже неясно, кто из нас двоих кролик в свете автомобильных фар и чью улыбку размажут по асфальту…

Взяв сигарету себе, я протягиваю пачку Хайди: не желаете ли? Она явно не желает. Чувствую вдруг, как она вся каменеет. Что-то у нее с лицом — то ли оно побледнело, то ли позеленело. Словно ее вот-вот вывернет.

И ее выворачивает. Прямо на мою руку, которую я инстинктивно отдергиваю. Но недостаточно проворно. Рукав пиджака и пачку с сигаретами забрызгало. Пока я прихожу в себя, Хайди стошнило по-новой, на стол. Теперь ядрено-едкая струя заливает мой диктофон — и кислота тут же начинает пожирать пленку, на которой у меня интервью с Вегас…

ДНЕМ ПОЗЖЕ

Глава десятая

— Добрый день.

— День добрый.

— Это мистер Шарки?

— Он самый. А вы кто?

— Вы меня не знаете.

— Совершенно верно. Поэтому и спрашиваю, кто вы такой.

— Вы ведь журналист?

— Опять-таки вы правы. А теперь будьте добры назваться и сказать, что вам нужно. Потому что на часах у нас… кстати, которой час?

— Очень рано.

— Э, да вы, похоже, большой специалист в области точных определений. Я считаю до трех и кладу трубку, если вы не прекратите пудрить мне мозги. Поняли?

— Вы работаете для разных изданий.

— Раз!

— Вы продаете истории разным газетам.

— Два.

— У меня есть история для вас. Роскошная.

— О’кей, выкладывайте.

— Нет. При встрече. Я всё расскажу при встрече.

— Послушайте, дружок, вы насмотрелись телевизора — только в дешевых фильмах достаточно намекнуть на возможность сенсации, чтобы журналист с высунутым языком помчался на свидание. Вы мне точно скажите, о чем речь, или я бросаю трубку. Покажется мне заманчивым — встретимся и познакомимся. А нет — извините и прощайте.

— Вы меня знаете.

— Откуда?

— Мы встречались.

— Где?

— На эскалаторе.

Проснувшись утром в своей кровати, тазик для мытья посуды — последнее, что вы ожидаете увидеть. На полу в спальне ему решительно не место. Тем не менее вот он, на полу — привет, посудный тазик! — сверкает серой пластмассовой улыбкой. И что в тебе, родненький? Полотенце скомканное и чья-то блевотина. Ага, память возвращается. Блевотинка невинного вида, почти прозрачная, как яичный белок. Такую производит уже хорошо очистившийся желудок, когда решает напоследок освободиться. От густого желудочного сока — концентрированная кислота! — во рту убийственный вкус. Хуже чистого уксуса. Моя школьная подружка страдала булимией, и блевать ей было что другому носом шмыгать. Так она жаловалась, что именно этот блевотный последыш изгрыз ее зубы за считанные месяцы. Теперь, смакуя уксус во рту, я вполне ей верю.

Со сна на макушке прозрачной желудочной эякуляции мне видится белая таблеточка, которую вчера сунула Удача. Словно желудок, найдя ее в какой-то из своих складок, последним усилием выплюнул непереваренную таблетулю к чертовой матери — мол, а Удача как сюда влетела?

Может, я брежу, а? Может, у меня жар?.. Лоб горит, и я только смутно вспоминаю вчерашний день. Там был журналист с надменной физией. Ну да, и я прямо на него… О Господи, зачем он сунул мне в нос пачку этих вонючих сигарет! Еще карточку свою дал — оклемаюсь, надо бы ему позвонить, извиниться… Но что было потом? Помню, много народа вокруг меня суетилось, и куда-то я ковыляла, опираясь на какую-то девушку. Но куда я ковыляла? То ли в раздевалку, то ли в кабинет Терри. Но это два очень непохожих места… Словом, где-то я очухивалась, потом кто-то довез меня домой на такси, но кто? Не помню даже, мужчина или женщина. Водитель остановил машину у моего дома и спросил: «Что, не полегчало, красавица? Дойдешь сама-то?» И тот, кто был со мной — он, она? — ответил: «Ничего, доплетется как-нибудь. Не трогайте ее. Поехали!» А я присела на тротуар, еще чуток поблевала, потом встала и поплелась к себе — как-нибудь, как-нибудь… Доплелась… очевидно.

Меня всю трясет. Я уползаю под перину и сворачиваюсь клубком, чтобы согреться. Клубком не очень получается — из-за зверских резей в истерзанном желудке. Выставляю голову на лютый мороз, тут же натаскиваю на нее подушку — и, полузадохшаяся, засыпаю.

Просыпаюсь от зова мобильника из глубин сумочки. Лежу носом в матрас, подушка на затылке. От такого сна на поправку не идут. Ощущение — теперь уже окончательно помираю. Телефон в сумочке надрывается… Пусть. Кому нужно — наговорит автоответчику. В десять приемов, с долгими передышками, я сажусь на край кровати и таращусь на часы.

11:58.

Нет, уже 11:59.

В квартире тихо, как в гробу. Электронные часы не тикают.

Судя по свету, который пробивается в щель между занавесками, на улице еще один прекрасный летний день. Пыль танцует в луче солнца. И в комнате наверняка жарко. А меня снова начинает трясти озноб.

На четвереньках я доползаю до сумочки, которая на журнальном столике, выуживаю из нее сотовый и еще медленнее ползу обратно.

В постели, с головой зарывшись под перину, я слушаю сообщение автоответчика. Под периной темно и душно, и я ощущаю себя кротихой. Кротихой с сотовым телефоном. Кротихой, которая мается от того, что переела червяков.

Надеюсь, что звонила мама. Потому что должна же мать чувствовать, когда ее дочери совсем хреново! Инстинкт. Но нет, голос Сони.

Говоря, она посасывает сигарету, и интонация у нее устрашающе нормальная, словно всё в мире катится по тем же спокойным рельсам, и одна я, неслышно и невидно, пошла под откос.

— Привет, дорогуша, — ласково говорит Соня моему автоответчику. — Надеюсь, с тобой все в порядке. Слышала про злоключение с водным мотоциклом. Надеюсь, все кости целы… — Я сердито фыркаю. — У меня для тебя новость. Помнишь вчерашний кастинг в редакции? Так вот я им звонила, и ребята в полном восторге…

Тут я затаиваю дыхание.

— …но возьмут они все-таки другую девушку.

Я вздыхаю так тяжело, что чуть не сдуваю с себя перину.

— Ничего, дорогуша, ты слишком не огорчайся. В конце концов, это только первый твой кастинг. Их впереди еще миллион… хотя именно в данный момент я тебе, к сожалению, ничего предложить не могу. Короче, не переживай и спокойно занимайся своими делами — у меня всё под контролем, я о тебе думаю и забочусь. Всё будет о’кей, жди звонка.

У меня большой соблазн запустить сотовым в стену — проклятый телефон в последнее время приносит только дурные известия! Вместо этого я бессильно закрываю глаза и пытаюсь заснуть…

Когда я опять просыпаюсь, снова звонит телефон. Подушка теперь рядом с моей головой, и в моей голове немного яснее. Я надеюсь, что это наконец-то мама…

Увы, на экранчике высвечивается «Питерзавец» — так я однажды его записала.

Беря сотовый в руки, я думаю: что-то он мне теперь скажет?

— Ангелочек? — слышу в трубке. Голос как ни в чем не бывало. Только с ноткой осторожного вопроса.

— Да.

— Как наш стойкий оловянный солдатик — крепко стоит? Мы так переволновались за тебя вчера вечером!

— У меня все в порядке, спасибо за звонок. Еще немного не в себе, но иду на поправку.

— Чем я могу помочь?

— Это ты провожал меня до дома вчера?

— Господи! Похоже, ты была совсем плохая. Нет, не я. Попросил одного человека.

— В любом случае спасибо. Ты уже сделал для меня важное дело.

— Как насчет доктора? — спрашивает Питер. — Могу организовать хорошего специалиста. Раз — и прямо к тебе домой.

Я слышу щелчок пальцев. Питер любит этот жест: мол, всё делается по одному щелчку моих пальцев. Щелк — и из ниоткуда соткется доктор для ангелочка.

— Глупости, — говорю я, — доктор не нужен. Элементарное отравление. За сутки проходит. Уже завтра буду тип-топ.

— Ты уверена?

— Уверена.

— Ну смотри…

— Смотрю.

— А может, чем другим помочь?

— Нет, спасибо, у меня все в порядке.

— Да ты не стесняйся. Я просто хочу тебя как-нибудь подбодрить. Как насчет роскошного букета цветов?

Тут в дверь звонят.

— Это что, ты? — говорю я и улыбаюсь про себя.

— Не-а, — говорит он, — всего лишь посыльный из цветочного магазина.

Я бреду к двери. Вид у меня преотвратный: халат, шлепанцы, помятое лицо, волосы как мокрая солома.

Огромнейший букет цветов, за которым человека вообще не видно. И, разумеется, это никакой не посыльный, а сам Питер — выглядывает из-за букета и довольно улыбается.

— Приветик. Вот примчался при первой возможности.

Я отвечаю скептической ухмылкой.

— Ты ко всем своим заболевшим танцовщицам мчишься с букетом?

— Разумеется. Я ведь джентльмен.

— Ну, раз джентльмен, тогда заходи.

Я бросаю взгляд в окно на его «шприц». Внутри угадывается Джон за рулем. Что хозяину, что водителю небось крайне не по себе в моей глухомани, так далеко от центра Лондона. Однако сегодня на улице тихо. Одна тетка выгуливает собачку. Странноватого вида паренек сидит под деревом на церковной ограде…

Питер заходит в мою квартирку, и в ней сразу становится тесно. То есть еще более тесно. С непривычки Питер задевает мебель. Его запах мгновенно завоевывает все пространство: теперь тут пахнет хорошими сигарами, дорогой «ягуарской» кожей и классным лосьоном после бритья.

— Где тут у тебя кухня? Поставлю цветы в воду. А ты — марш в постель. Отдыхай.

Через минуту он появляется из кухни с большим глиняным горшком, в котором я держу кухонную утварь — всякие лопаточки-половнички-сбивалочки.

— Тут в комнате ваза, — говорю я с кровати.

— А это чем не ваза? — улыбается Питер.

— Ну… впрочем, как тебе удобней.

— У тебя очень мило и уютно, — говорит он, ставя горшок на стол и усаживаясь в кресло.

Про себя я бешусь. Этот номер с горшком означает, что, выйдя на кухню в следующий раз, я обнаружу развал лопаточек-половничков-сбивалочек на столе. А Питер воображает, что он очень талантливо перепутал горшок с вазой и мнит себя обаяшкой Хью Грантом или еще кем в том же роде, тогда как на самом деле он просто геморрой.

— Послушай, Питер, цветы — это, конечно, замечательно. Но как они должны помочь больному желудку?

Из головы не идет бардак, который он мне устроил на кухне. И вообще противно болеть. И противно, когда тебя видят больной. Сидеть на смятых простынях и без макияжа… О Господи!

— Цветы — в качестве извинения.

— За что? — спрашиваю я. — За то, что ты хотел подкупить меня приглашением в роскошный ресторан?

— Ну и за это тоже. Но больше за то, что я ляпнул: «Там, откуда ты, хорошеньких девушек в избытке».

— А что, не в избытке?

— Нет. Таких, как ты, больше не существует.

Мое дамское креслице ему мало. Он в нем не помещается толком, поэтому сидит на краешке, и вид у него неестественный — экзотическая рыбина вне привычной водной среды. Он очень старается быть простым и добрым. Но глядя на него, я чувствую себя героиней «мыльной оперы» — и моя квартира вдруг кажется теледекорацией. Так нормальные люди не живут.

По-прежнему сидя на краю кровати, я кладу ноги на кофейный столик. Питер смотрит на них. Слава Богу, у меня новенькие и милые домашние тапочки.

— Ладно, извинения приняты, — говорю я. Мне нравится, каким взглядом он пожирает мои ноги. — Так, значит, я могу теперь ходить на любые кастинги?

Он пожимает плечами.

— Если захочешь — как я тебя остановлю?

— Что ж, хорошо.

Я краем глаза наблюдаю за ним. Он рассматривает мою гостиную. Похоже, ему нравится сводчатый потолок, который я ненавижу. Питер сидит на краю кресла и похлопывает руками между колен.

— Да, раз уж ты тут, — говорю я, — должна рассказать тебе, что вчера в клубе случилась странная вещь. Которая заставляет меня подозревать, что другие девушки в курсе.

Он резко выпрямляется. По его лицу пробегает страх.

— И на чем основано твое подозрение? — спрашивает он, хмуря брови.

Я пересказываю разговор о веб-камере. Он с задумчивым видом переваривает информацию.

— Что, прямо так и сказали: «попроси его»?

— Нет, твое имя не было упомянуто вообще. Но почему-то они воображают, что я могу повлиять. Или на Терри, или на тебя. И тут не их фантазия виновата. Сколько раз я, по-твоему, могу надолго исчезать в кабинете Терри, прежде чем на это обратят внимание?

Питер вскакивает, сует руки в карманы и нервно прохаживается по комнате. Маска доброго и заботливого мигом слетает.

— Сейчас не время для того, чтобы всё открылось, — говорит он.

— Еще не время, — вставляю я с ядовитой улыбкой.

Он косится на меня, пытаясь понять выражение моего лица.

— Да, еще не время!

Повисает молчание. Моя квартирка теперь кажется убийственно тесной — в этой норке нет места сразу двум зверькам. Питер выхватывает из кармана складной сотовый, распахивает его и прикладывает к уху.

— Джон, ты на месте? — говорит он в трубку. — Мы едем. — Потом поворачивается ко мне: — Увы, ангелочек. Должен спешить. Дела в клубе.

— Проверять, как работают инвестиции? — говорю я, кривя рот. Еще не досказав предложения, я жалею, что его начала. Это просто камень, который бросают вдогонку — в сердцах, от бессилия, без надежды попасть в спину.

— Ну, можно и так сформулировать… при желании.

После того, как он уходит, я вдруг осознаю, что он так и не поинтересовался, почему мне сделалось дурно в клубе вчера вечером. И как прошел мой кастинг.

Глава одиннадцатая

— ПРОКЛЯТИЕ!!!

Я в такой ярости, что мне плевать на уродливую вмятину, которую диктофон оставил в стене. И ошметки моего старого друга на полу пусть валяются где валяются. Быть может, оно и к лучшему — все равно я собирался купить новый. А стену залатаю: немного шпаклевки, мазну пару раз краской — заживет как на собаке. Впрочем, давно пора сделать косметический ремонт: с тех пор как Джордж — так я звал свою подругу — выпорхнула из моей жизни, я гадостным образом запустил квартиру.

Но та моя часть, которая знает меня лучше, подсказывает: всё останется как есть.

Сушилка для полотенец, покалеченная в незапамятные времена, так и висит на одном шурупе.

В чуланчике по сию пору нет лампочки, потому что я вывернул ее — заменить перегоревшую в спальне — и третий месяц всё иду и иду в магазин электротоваров за новой…

А почини я своевременно крышку диктофона, Хайдина рвотина не смогла бы проникнуть внутрь и сожрать бесценную для меня пленку!

Но та моя часть, которая про меня настоящего ничего не знает и знать не хочет, продолжает бесноваться:

— ПРОКЛЯТИЕ!!!

Несмотря на шум и гам ресторана, мой ныне покойный старичок справился с задачей, и запись вышла вполне приличной: я имел на пленке ответы на все мои жутко умные вопросы.

А теперь вместо интервью с Вегас я имею одно горькое похмелье.

Ни вопросов, ни ответов я, конечно, не помню. Какой разумный человек запоминает подобную херню — особенно между двумя пьянками!

Поутру, только проснувшись, я с ужасом припомнил мои бесстрашные хмельные попытки восстановить ущерб, нанесенный диктофону. Я кинулся к столу. Там развинченная машинка и непотребно распотрошенная кассета. Я что-то резал, что-то склеивал… Результат чудовищный. Может, на трезвую голову я бы действительно кое-что спас. Но этот шанс я просрал необратимо. В сердцах я запустил диктофоном в стену.

В третий раз всё во мне ревёт:

— ПРОКЛЯТИЕ!!!

Интервью с Вегас мне нужно как воздух. В данный момент продать его — моя единственная возможность по-быстрому получить деньги, расплатиться с долгом и избавить себя от дамоклова тостера, висящего над моей рукой. То есть я хотел сказать — избавить себя от Куперова меча над головой.

Коротышка уже послал мне текстик с напоминанием. Неприятный такой текстик.

Словом, очень похоже на тот момент в фильме, когда герой, припертый к стене, идет на самые крайние меры.

Я беру свою записную книжку со стенографическими пометами во время интервью.

«Молчание ягнят по поводу возвращения людоеда».

«Зайчики с крутыми попками».

«Убийцы-пофигийцы».

«Перевернись в гробу и пой».

Ничего, кроме того дерьма, которое мелькало у меня в голове во время интервью.

Ты просто клоун, Гриэл. Долбаный клоун!

Добрую минуту я стою посреди комнаты в одних трусах. С почти прямоугольным синяком на груди — где в нежную Гриэлову плоть был вмят диктофон. Синяк прямо напротив сердца — как зримый образ его разбитости.

Потом я бегу к двери — просмотреть почту. А вдруг там гонорарище за какую-то статью, про которую я давно забыл… Размечтался, дружок!

В почте только толстые конверты с компакт-дисками на рецензию. Счет за горячую воду. Рекламная дребедень. И открытка на имя миссис X. Шарки.

Тоже рекламная дребедень. От «Ланком». Их компьютер лупит эти «очень личные» послания прямо по адресной книге.

Вернувшись к себе, достаю из НЗ кокаин; на одну понюшку хватит. Ублажив нос, я радую глотку хорошим глотком водки и набираю номер Дженни — цепного пса сучки Вегас.

— Дженни, привет, — говорю я кокетливо. — Это Гриэл Шарки. Помните — вчерашний журналист? Как ваши дела?

Опохмел делает свое благое дело. Я расцветаю на глазах. Вижу себя в зеркале шкафа — и подмигиваю самому себе: не робей, старина, прорвемся!

— А, Гриэл! Привет, привет. Я собиралась сама позвонить вам попозже. Узнать, не нужно ли вам еще чего для статьи. Всё в порядке?

— Не совсем. Похоже, мне нужен дополнительный разговор с Вегас. Скажем, прямо сегодня. Достаточно просто телефонной беседы.

Дженни хохочет так однозначно, что я тут же выдаю вышесказанное за шутку. Мы смеемся вместе.

Я захожу с другой стороны:

— Говоря серьезно, я прослушал свою запись и оказалось, что меня подвел микрофон. Часть беседы неразборчива. Я помню, вы вели параллельную запись… А можно…

— Насколько я помню, вы возражали против параллельной записи. Решительно возражали.

Про себя скрипнув зубами, я говорю елейным голоском:

— Один-ноль в вашу пользу.

— Ну и что? Чего вы хотите?

— Я надеюсь, ваша запись чище и лучше.

— Естественно. Идеальная запись. Слышно каждое слово, каждую букву.

— Так вот… стало быть… может, вы мне ее… одолжите?

Тишина в трубке. Только неясный статический шорох — вроде далекого гама толпы, пришедшей поглазеть на гильотинирование.

— Понятно. А скажите-ка точнее — зачем вы ее хотите одолжить?

По крайней мере это не отказ с ходу. Нож гильотины приведен в действие, но застрял на полпути.

Нервно потирая шею, я говорю:

— Потому что… да потому что я не блажил, предлагая Вегас укрепить микрофон у себя на груди. А она уперлась — костюмчик, мол, дорогой. Вот и получилось, что часть записи неразборчива. Где слово непонятно, где целая фраза.

— Э-э… вообще-то не по правилам давать журналистам… Нет, это невозможно.

— Да бросьте, Дженни. К чему такие формальности? Это же пустяковейший пустяк. И я заранее уверяю вас, интервью будет хоть куда — ни единого словечка плохого про вашу клиентку. Никаких обычных подколок.

— Ну, вашими бы устами да мед пить, — суховато отзывается Дженни.

— Чтобы до конца уловить всю суть Вегас и как следует прочувствовать весь могучий феномен певицы, мне совершенно необходим неискаженный ритм и тембр ее ответов. Я хотел бы отразить в интервью не только то, что было сказано, но и то, как это было сказано. Поэтому в интересах вашей клиентки, чтобы я пользовался идеальным вариантом беседы с ней.

Дженни держит долгую паузу. Я украдкой нюхаю свою вспотевшую подмышку и проклинаю себя за то, что с самого начала бессмысленно задирал эту дуру. Теперь она имеет возможность поквитаться.

— Ах, Гриэл, — говорит она наконец. — Такой паршивый диктофон, как у вас, надо еще поискать. Мой аппарат сработал отлично…

— И я рад, что ваш аппарат оказался на высоте. Так дадите на время свою кассету?

Дженни тяжело вздыхает.

— Нет. Не имею права. Но могу пойти вам навстречу. Вы мне скажете, какие конкретно места не слышны, и я вам помогу. Пришлю вам электронной почтой распечатку соответствующих мест.

— Послушайте, разве не проще одолжить мне пленку?

Если давить на нее дальше, она может завестись. Однако деваться некуда, мне это интервью нужно, как заднице дырка.

— Гриэл, не наглейте! — почти рассерженно говорит Дженни. — Я и так из-за вас рискую!

Знала бы она, чем я рискую!

У меня даже мелькает мысль сказать правду. Так, мол, и так — запись погибла. Целиком. Безвозвратно.

Уронил диктофон в ванну. Полную моей ядовитой спермы.

Или в лужу шампанского?

Или в кастрюлю с кипящим гневом?

Какую правду выбрать?

Могу ли я настолько доверять этой бабенке? Я ей душу открою, а она мне кукиш покажет, обвинит в некомпетентности и позвонит в журнал — дескать, пришлите кого-нибудь побашковитей, кто умеет обращаться с техникой!

В итоге я делаю то, чего делать в принципе не стоит. Но обстоятельства держат за горло.

— Ладно, Дженни, давайте договоримся так. Вы мне одалживаете свою запись, а я показываю вам статью до сдачи в редакцию.

Кто с миром прессы не знаком, тот скажет: подумаешь, большое дело!

Однако люди опытные знают: для пиарщика увидеть незаказную статью о клиенте до ее появления в печати — розовая мечта. Этой привилегией могут пользоваться — да и то лишь в редких случаях — только те, кто представляет звезд, интервью с которыми поднимет тираж журнала минимум на 25–50 тысяч. А Вегас, даром что она такая лапочка, подобный подвиг во благо издания слабо́ совершить. И хотелось бы — да уровень не тот.

После того как я кладу на жертвенный алтарь свою журналистскую честь, сообразительная Дженни тут же с готовностью выхватывает нож.

— Ладно, так и быть, — говорит она (для приличия тежело вздохнув). Уверен, сейчас на ее роже улыбка от уха до уха.

— Сегодня? — предлагаю я. И мое сердце трепещет от волнения.

— При одном условии.

— А именно?

— Передача кассеты за ленчем. И вернете через сутки. Но я все равно для гарантии сделаю себе копию.

— Без проблем.

— Отлично. У меня обеденный перерыв в час дня.

Час дня мне плохо подходит — после встречи с Загадочным Парнем, который хочет нечто сообщить при личной встрече, останется примерно полчаса, чтобы вовремя попасть на свидание с кассетой. Но будем надеяться, что я разделаюсь с Загадочным Парнем за пять минут: инстинкт подсказывает, что ничего интересного я от него не узнаю. Поэтому соглашаюсь на час дня. Надо ловить удачу, пока Дженни не передумала.

Любопытно, почему она согласилась: я ее очаровал или она просто намерена покуражиться над незадачливым журналистом?

Хотелось бы верить, что это я такой неотразимый. Увы, что-то подсказывает: менее приятный ответ верней.

Я бросаю взгляд на себя в зеркале. У меня глаза побитой собаки. Как я не похож на себя прежнего. Уверенного в себе. Победительного. В зеркале не мой близнец, а какая-то жалкая пародия. Я закрываю глаза от стыда.

В руке я по-прежнему сжимаю открытку на имя миссис Шарки. Еще одно напоминание о глубине моего падения. Разумеется, никакой миссис Шарки никогда не существовало. Это фантазия компьютера, которому велено навязывать женскую косметику. Мы никогда не были женаты. И видеть на бумаге слова «миссис Шарки» как-то дико, непривычно. Она была всем известна как Джордж. Иногда, при редкой необходимости, я даже с трудом припоминал ее настоящее имя.

Я познакомился с ней после одного из наших концертов. Мы всем бэндом сидели в гримерной. Хотя называть это помещение гримерной было не по чести. Непотребная комнатенка — наскоро переделанный сортир — с граффити на всех четырех кафельных стенах. В этом зальчике играли сотни, а может, и тысячи групп, и каждая оставляла по себе надпись на стене гримерной. Поэтому свободного места на стенах уже не было. Ни дюйма. Писали по написанному. Слой за слоем.

Карл, наш танцор, красным спреем как раз заканчивал выводить название группы. «СИСТЕМАЙТИС». Он очень старался, даже язык высунул.

Остальным, глядя на него, было чертовски неловко. Такой энтузиазм! А мы уже втихаря единогласно решили уволить Карла. Завтра он примчится сюда, чтобы дописать «…шайка ублюдков!».

Карл ни на одном инструменте не играл — только танцевал. Стоял на авансцене и танцевал, строя глазки хорошеньким фанаткам. Тогда это была революция — группа с собственным танцором! Но мы зря воображали себя новаторами. Такой же танцор обнаружился у «Хэппи Мандейс», потом у «Блю Эйр-плэйнс». И наконец, мы узнали, что на концертах «Флауэрд Ап» выплясывает парень по имени Бэрри Мункалт с гавайским венком на шее. Все три группы куда известней нашей. Словом, никакой оригинальности. Одни пустые расходы. Поэтому мы решили избавиться от Карла. Бедняга Карл потом заделался садовником — точнее, садовым дизайнером. И даже оформлял участок Тедди Шерингэма.

Я сидел рядом с нашим певцом, Миджем. Мы были не разлей вода со школьных лет. Кто знаком с миром музыки, тот знает: лучший способ поссориться со старинным другом — организовать вместе с ним рок-группу. Так и вышло — наша с Миджем дружба сдохла. В то время мы еще не подозревали, что станем врагами. В то время мы бились спина к спине, ядро группы. Все стычки происходили не между нами, а между нами и остальными. Ритм-секция — басист Эрик и барабанщик Джонни — придурки от рождения; и когда группа распалась через два года, было счастьем в несчастье расплеваться навсегда с этими двумя козлами.

В тот момент, когда мы сидели в заграффиченной гримерной, группа находилась на полпути от почти грандиозного успеха к выгребной яме.

Мы еще ершились и тормошились, но как-то неумолимо уходили в тень.

Про нас еще говорили: эти скоро выдадут такое!..

Наш образ жизни расписывали в прессе как бунтарский, а самих нас по-прежнему величали блистательными сокрушителями устоев.

Однако как-то ничего не случалось.

Ни с нами, ни у нас, ни вокруг нас.

Поначалу мы радовались хвалебным статьям, затем нам этого стало мало. Хотелось реального подкрепления похвалам. В виде хороших гонораров. И чтоб мы выступали на приличных сценах, переодевались в приличных гримерках. Чтоб у дверей стояла охрана, ограждая нас от чрезмерно пылких фанатов. А так фанаты — и особенно совершенно отвязные фанатки — забредали к нам запросто. И ни один сукин сын даже не пытался их остановить. По контракту никакая охрана не предусмотрена. А иметь телохранителей — кишка тонка.

Тем не менее на сцену мы вылетали, полные энтузиазма и гордой уверенности в своем великом будущем.

— Привет, — орал Мидж в публику. — Мы — «Системайтис»! Журнал «Мелоди мейкер» только что назвал нас кучей дерьма!

И тут я брал первый аккорд: КУ-РУНГГГГ!

А Джимми, даром что в жизни кретин кретином, барабанщик от бога. И он подхватывал двойной дробью на днище металлического помойного бака, установленного на бетонной дуре: ЧОКА-ЧОКА!

Затем опять я бью по струнам — под одобрительный рев толпы. А Мидж глядит в публику с тем особым вызовом, который он подсмотрел у Джонни Роттена.

КУ-РУНГГГГ!

ЧОКА-ЧОКА!

КУ-РУНГГГГ!

ЧОКА-ЧОКА!

И опять я повторяю свой аккорд — только теперь жму ногой на педаль, и звук зависает, длится, длится — и давит на нервы, давит, и девчонки в толпе начинают визжать, а парни бесноваться в ожидании обалденного продолжения.

И тут Джонни начинает фигачить вступление — на помойном баке и настоящих барабанах. А потом — БОККК! — вдруг вступаем все мы, и публика без перехода оказывается среди песни «Парацетамольный рай» — про то, как злые дяди намеренно размягчают массам мозги алкоголем и наркотиками. Эту песню мы с Миджем накатали однажды ночью — бухие и нанюханные. Ирония последнего факта до меня дошла только через несколько лет, когда мое музыкальное боевое прошлое было уже далеко позади. Но в то время мы пели на полном серьезе, рвали себе связки и души! Так играли, словно от нас зависела судьба мира, готового погибнуть в следующие пять минут! Если вам во вкусу протополитический индустриальный агитпанк рок-н-ролл, то вам самое место на нашем концерте — круче никого не было!

После концерта мы хорошо надрались и опять заспорили о названии нашей группы. Два года уже играли, дураки, а всё еще препирались о названии!.. Как обычно, ритм-группа хаяла название последними словами.

— «Системайтис»! — пищал Эрик. — Полное дерьмо. В нем нет ни вот столько… этого самого… вы меня понимаете, ребята?

— Кто-то хотел поумничать, вот в чем проблема… — подхватил баском Джонни.

Мидж мгновенно сорвался на крик и перекрыл голоса их обоих:

— Сколько можно пиздоболить? Всё, проехали! Мы сто лет как пришли к согласию насчет этого сраного названия. Все согласились. И вы, вы тоже ни полсловом не возражали!

Что правда, то правда. Название предложил Мидж, но одобрили его по-честному, демократически, единогласным голосованием. Такие отпетые анархо-марксисты, как мы, только так и могли поступить!

— И все равно я считаю, что название дерьмовое, — зудил дальше Эрик.

— Кто-то определенно хотел поумничать, — опять поддакивал Джонни, — вот в чем проблема…

— Проблема в том… — вдруг раздался приятный женский голос в дверях.

Мы все разом повернули головы к выходу. В дверях нашей жалкой сортироподобной гримерной стояла прелестная брюнетка со своей кургузой подружкой — более робкой фанаткой, которая выглядывала из-за ее спины.

В руках брюнетки была пинта пива в пластиковой кружке.

Какое счастье, что у нас не было охраны, которая могла завернуть ту, которую в нынешнем рекламном письме «Ланком» ошибочно назвали миссис X. Шарки! Или… какое несчастье, что у нас не было охраны…

На самом деле к ней следует официально обращаться мисс X. Форман. А кончилось тем, что мы все стали звать ее Джордж. Догадываетесь почему? Из-за Джорджа Формана, конечно же! Эх, не пожив в том времени, не побывав в нашей шкуре, вам не понять нашего тогдашнего юмора!

Появление Джордж было как сцена из фильма. Отлично срежиссированное появление.

Я сразу врубился, что эта финтифлюшка бьет на эффект.

Я думал, все в группе поняли, что она нарочно красуется.

Но нет, парни сразу же подпали под ее чары.

Я про себя только плечами пожал и в раздражении отвернулся.

Добившись того, что она стала центром всеобщего внимания, брюнетка досказала свою мысль:

— Проблема в том, что «Системайтис» звучит очень похоже на «обжимайтесь».

До того как стать моей подружкой, она переспала с Миджем.

Если бы она не переспала с Миджем, все могло бы выйти иначе. И мы бы не расстались.

Говоря «мы», я в данном случае имею в виду и то, и другое: мы — бэнд; и мы — я и Джордж.

Да, если разобраться, всё полетело кувырком именно из-за того, что Джордж сперва переспала с Миджем, и только потом мы с ней влюбились друг в друга. Криво с места взялось, криво и поехало.

Над моими отношениями с Джордж всегда нависала тень Миджа, его обиженный призрак нас никогда не оставлял.

Вся эта миджовина — бессмысленная ревность, и упреки задним числом, и постоянные глупые намеки, — всё это вкупе с алкоголем медленно нас губило. А неумеренно и регулярно пить повадились оба — и я, и Джордж.

Мой разлад с Миджем был могилой для всей группы.

Джордж очень скоро стала нашим менеджером. Хоть она ни разу в этом не призналась, я думаю, что у нее практически с самого начала был тайный план прибрать нас к рукам. Менеджер из нее вышел неплохой, но что можно было наменеджерить с такой ненадежной шатией, как «Системайтис»? Словом, наши с ней отношения подрывала память о ее кратком романе с Миджем, а ее отношения с группой подрывало наше бессознательное возмущение тем, что она оттерла в сторону Купера… будто мы сами когда-либо прочили на роль своего менеджера потешного карлика, у которого язык не помещается во рту! Темна душа человеческая…

Хотя Купер, будучи владельцем клуба, немного петрил в бизнесе и сто лет заботился о нас как отец родной, а Джордж могла похвастаться только тем, что руководила студенческим объединением, — нашим менеджером стала именно она. Ее рассуждения об оптимизации доходов путем максимализации коэффициента мерчандизации — или, говоря проще, о том, как лучше доить наш успех, — увлекли нас сильнее застенчивых восторгов Купера и его заверений в грандиозном будущем. Мы были сыты по горло грандиозным будущим. Мы хотели грандиозного настоящего.

Впрочем, мудреные слова Джордж не были простым трепом. Ее «оптимизация мерчандизации» давала определенные результаты. Продажа теннисок с нашими рожами и нашими слоганами взлетела — хоть и не до небес, но выше крыши. Наши кассеты и компакты стали расходиться намного лучше. Всей коммерческой ерундой заведовала Максина — кургузая девчушка, которая выглядывала из-за спины Джордж, когда та впервые появилась в нашей гримерной.

Джордж добивалась для нас концертов в лучших залах (лучших из худших, конечно), самых высоких гонораров (в категории низких, конечно) и, что архиважно, организовывала нам встречи с солидными журналистами, а не с газетной шпаной.

И наконец, она нашла достойную рекламную фирму, которая занялась пашен раскруткой.

Впрочем, и без посторонней помощи Джордж горы сворачивала: только благодаря ей наша песня «Пороховой заговор» попала в хит-парад «Топ-40».

Наш единственный убедительный успех в масштабах страны.

«Пороховой заговор» был взрывной смесью прото-рэпа и рока, отпадная кричалка под музыку, — мы на тысячу лет опередили такие модные теперь «Лимп Бискит» и «Линкин Парк».

Только мы гроши с этого собрали, а «Лимп Бискит» и «Линкин Парк» поимели платину!

В последние бог знает сколько лет я и словечком не перемолвился с Миджем, Джонни, Карлом или Эриком, но уверен — и они, смотря «Лучшие из лучших», в тихом бешенстве думали: что есть у этих ребят, чего не имели мы? Почему у них получилось там, где мы обосрались?

Но добил «Системайтис» именно рэйв.

Народу осторчертело, что его пытаются вырвать из апатии.

Народ решил ловить кайф от своей апатии и просто танцевать до упаду.

Через три-четыре года после развала группы я глотнул свою первую экстази — и сразу врубился, почему у рэйва такой успех.

Глотнешь экстази — и сразу всё тебе по барабану. Всё в мире прекрасно, никаких проблем не существует.

А всякие там «Системайтисы» долбили им в головы: мир болен, его нужно лечить и переделывать!

Конечно, сколько экстази я ни глотал, данс-мьюзик так и не полюбил. Нет в ней ни пресловутой интеллектуальности, ни вдохновения, ни прозрения.

Только перейдя на кокаин, я стал тащиться от любой дискотечной мутотени. Режьте меня, ешьте меня — мне всё в кайф.

Короче, журналисты перестали нас любить. Точнее, стали нас активно не любить. С определенного момента о нас без подколки не писали. Всё пошло наперекосяк. В конце концов наши концерты совсем перестали собирать народ.

А усилия Джордж по оптимизации всеобщей охренизации были напрасны.

За шесть месяцев до этого мы уже переполошились, много дискутировали о своем будущем и с умными рожами обсуждали, не переметнуться ли нам на «американский музыкальный рынок».

В итоге вместо американских залов нам приходилось бесноваться в пьяном раже на сценах крохотульных «художественных клубов». И Мидж, подстраиваясь под горстку интеллектуалов, кричал в микрофон:

— Привет, мы — «Системайтис», и «Нью мюзикал эспресс» утверждает, что наши политические выходки равны по эффективности линии Мажино!

Тем не менее мы продолжали выступать. Правда, я теперь играл мордой вниз — чтобы за упавшими волосами никто меня не разглядел. До того мне было стыдно. Но однажды я таки поднял глаза — и увидел в глубине зальчика у бара Джордж и Максин.

Максин сидела, охватив руками понуренную голову.

У Джордж был вид женщины, ноги которой зажало в горящем автомобиле.

То, что происходило, был чистейший ужас. Жутчайшая жуть.

Мы выступали хуже, хуже, хуже…

Но в тот вечер, когда Мидж впервые брякнул про линию Мажино, мы превзошли самих себя.

До того надрались, что дважды сыграли «Пороховой заговор».

Однако публика попалась культурная, и никто нам ничего не сказал.

Эрик весь вечер играл с одной порванной струной (а у басовой гитары их всего четыре).

Джонни соображал так плохо, что не попадал в ритм.

А Миджу память отшибло — тараща глаза, он или строфы пропускал, или импровизировал, или просто молчал под музыку.

Даже техника подвела — ближе к концу вырубилась и оставила нас без звуковых эффектов. Но к этому времени из зала уходили последние страстотерпцы.

Когда этот кошмар наконец закончился, мы за сценой сразу же сцепились. Теперь я наехал на Миджа.

— Это что за срань была?

— Какая такая срань?

— Сам знаешь! Что ты себе позволил в начале шоу? Ты бы им еще прямо сказал, что мы дерьмо! И послал бы их к такой-то матери — мол, валите из зала, вас надули! Если б они тебя послушались, нам вышло бы серьезное облегчение — вообще не пришлось бы играть для этих козлов!

— Да что я такого сказал? — оборонялся Мидж. — Мы всегда начинали с подобного прикола. И всегда он работал!

— Разница в том, что раньше мы не были дерьмом, хотя про нас писали — дерьмо. А теперь мы на самом деле дерьмо…

Тут встрял Эрик:

— Правда, что «Нью мюзикал эспресс» именно так про нас написал? Что мы — как эта самая линия?

— Да, старина, именно так, — кивнул Мидж. — Эрудиты, мать их. Раньше писали про нас, что мы дерьмо. А теперь — линия Мажино. Я только их слова повторяю. Как всегда.

— Пусть они чего угодно про нас пишут, — заорал я. — А ты, долбоёб, не смей повторять!

— Ты просто срёшь смотреть правде в глаза! — закричал в ответ Мидж.

Мы были готовы вцепиться друг другу в горло. Именно в этом состоянии нас застала Джордж. Взрыв на фабрике по производству ругательств. Она так и замерла на пороге гримерной.

— Что за говенная манера изговнять всё перед тем, как наш долбаный бэнд начинает свой долбаный концерт? — орал я.

— Не воняй! По-твоему, наш долбаный бэнд чего-нибудь стоит? Мы сдохли и разлагаемся на глазах. Ты сам сказал — мы дерьмо.

— Да, мы дерьмо! Но я не говорил, что мы говно. А ты, Митчелл, говоришь — мы говно!

Повторяю, мы были сильно на рогах, когда все эти стилистические тонкости очень и очень понятны.

— Говорю, что мы покойники, и буду говорить, — сказал Мидж.

— Значит, мы сдохли? Ну так я организую новую группу — полноценную.

— Ха! Ты не сможешь организовать кружку пива на пивной фабрике! И как ты назовешь свой новый бэнд? «Второсортные засранцы»?

Этот высокоинтеллектуальный обмен мнениями мог длиться часами.

Я уже говорил — мы с Миджем вместе взрослели. В одно время увлеклись музыкой, в одно время трахнули свою первую девушку и выкурили свой первый косяк. Мы на пару тащились от первых панков, от «Пистолс», «Дэмнд», «Клэш», а потом и от ривайвелской мутотени типа «Иксплойтед». Но все эти пацаны были немного мимо кассы, поэтому мы переметнулись на «Кеннедис» и «Красс». Особенно балдели мы от «Красс» — до того, что мотались за ними по стране и приходили на каждый концерт.

Я переименовал Митчелла на веки веков в Миджа, а он меня — в Грейла Шарки. Грейлом звали его любимого музыкального гения — Грейла Маркуса. Только нам обоим почему-то больше нравилось произносить это имя как Гриэл.

У нас, блин, были принципы!

Мы участвовали в движении против вивисекции — измывательства над животными в лабораториях.

Мы ходили на демонстрации за всеобщее ядерное разоружение.

Мы маршировали против апартеида, против подушного налога, против поправок в законе, которые позволяли полиции разгонять рейвы при малейшем подозрении, что там ходит наркота.

Словом, мы были настоящие друзья, прошедшие вместе славный боевой путь.

Но, поверьте мне, в тот момент я был на волосок от того, чтобы задушить Миджа.

Впрочем, я и начал его душить — просто недодушил, оттащили. Разумеется, мы и прежде сцеплялись — в основном по пьяни — и дрались нешуточно. Однако все-таки не всерьез, до первой крови. Как бы прикидывая, кто победит, если случится драться насмерть.

Итогом этих «проб» было ощущение, что мы примерно равные бойцы. Одногодки, мускулистые, закаленные годами беснования на сцене — два часа выступления круче ста часов в фитнес-клубе!

Но тот поединок — на глазах Джордж — я выиграл вчистую.

Победа была стопроцентно пирровой.

После этого мы с Миджем виделись только один раз — чтобы завершить бесконечный группоразводный спор о том, кому достанутся усилители.

Да и тогда мы и словом не обменялись — спорили за нас наши представители, а мы только мрачно кивали или мотали головами.

Я был убежден, что вся аппаратура принадлежит мне, но сломанный нос и заплывший глаз Миджа и его угроза подать в суд за рукоприкладство побудили меня на капитуляцию.

Короче, с «Системайтисом» всё было кончено, и мы с Джордж остались вдвоем — стали жить-поживать и добро проживать.

Покойная группа оказалась полезной в одном отношении — мне предложили работу в «Нью мюзикал эспресс» (я человек не гордый и не стал особенно вникать в мотивы этого предложения, но всё было очень похоже на скрытое покаяние — ведь в конечном счете именно они утопили нашу группу). Да и Джордж взяли на работу в ту самую рекламную фирму, которая обломала зубы на раскрутке «Системайтиса».

Словом, так или иначе мы удержались в горячо любимом музыкальном мирке.

Мы ходили на те же концерты, на те же вечеринки, встречались с теми же людьми. И какое-то время всё шло вполне очень даже.

Беда заключалась в том, что мы к тому времени уже были алкоголиками.

Не знаю, как сейчас это называют, но в наше время таких людей величали «эффективными алкашами» — то есть мы пить пили, однако дело разумели. Вкалывали по-черному, начальство не подводили, от непьющих друзей не отдалялись. Словом, надежно замаскированные, «благоразумные» алкоголики!

Как говорится, на одних зубах, мы продолжали быть хитрожопыми невиннорожими алкоголиками.

До момента, когда здоровье стало сдавать.

И дураку понятно: рано или поздно любой ломается, живя в режиме двойной жизни.

Мы держались сколько могли.

А могли мы держаться дольше, чем люди другой профессии.

В музыкальном мире народ более шальной и терпимый: пьянка и причуды никого не шокируют, это будничная часть богемной жизни.

Музыкальный мир более консервативен, чем кажется посторонним. И все равно он куда более либерален, чем любой другой мир.

Довольно долго у нас с Джордж были расчудесные отношения. Пили мы много и весело. Оба живые, остроумные — нам и алкашилось на пару сладко. Отработаем день, сыграем роль серьезных работящих — и отдыхаем душой за стаканчиком, другим, третьим…

После пятого случалось и подраться.

Взаимно рукоприкладствовали мы больше, чем среднестатистическая пара.

Зато мирились чудно. И всякий мир был поводом выпить… и после пятой опять подраться.

Наши пики были выше, чем у среднестатистической пары.

Наши ямы были глубже среднестатистических ям.

Время от времени случались жуткие «пробуждения» — когда один из нас с похмелья вдруг хватался за голову, с ужасом осознавал, в какую пропасть он катится, костерил последними словами двойную жизнь, клялся и божился с завтрашнего дня исправиться…

У Джордж эти краткие судорожные прозрения усугублялись накануне месячных.

— Ты только посмотри, в каком свинарнике мы живем! — причитала Джордж. Я помалкивал — зная наперед, что последует. Джордж хватала хозяйственные перчатки и затевала Большую Уборку. — Не лезь ко мне, пьяная рожа! Я привожу в порядок наше гнездышко!

Жужжал пылесос, гремела посуда.

Однажды она взялась красить стены на кухне. Кухня и по сию пору на треть подновленная. И видно, на каком именно мазке «прозрение» оставило Джордж, и она позволила себе маленький глоток джина с тоником, потом еще один и еще один…

Беда была в том, что практически каждый вечер нас звали на вечеринку, на юбилей, на шампанское после премьеры или после концерта, на прогон для прессы с последующей пьянкой и так далее.

В самые скучные недели выдавался перерыв на вечер-другой.

Угощали все кругом — группы, о которых я писал или которые продвигала Джордж. Были еще фестивали, церемонии награждения…

Словом, что ни утро, мы просыпались с чугунными головами.

И смеялись, вспоминая те обрывки вчерашних событий, которые застряли в наших проспиртованных мозгах.

Естественно, посуда не мылась неделями, кухня стояла недокрашенная, пыль на всем лежала шубой — в том числе и на пылесосе.

И начало новой жизни отодвигалось в далекое будущее.

Проснувшись в одно такое утро, когда начало новой жизни и не брезжило, я увидел голую Джордж, которая, тихо поскуливая и шатаясь, брела от нашей кровати к двери. Я обалдело смотрел на ее задницу, из которой что-то свисало.

Пустая бутылка «Джека Дэниелса»!

И тут всё вспомнилось: наша любовь втроем… я, она и «Джек Дэниелс». Она с ним в заднице так и заснула.

Что-то мне подсказало, что лучше лежать молчком и не рыпаться. И действительно, из кухни раздался вопль-стон Джордж, залп ругани… затем звон бутылок, звук чего-то льющегося… Это Джордж сливала в раковину все наши запасы алкоголя.

Заступиться за них означало получить бутылкой по голове.

А для бутылки по голове час был слишком ранний — это приключение я всегда оставлял на после ужина.

Вот разница между мной и Джордж, думал я, забравшись по макушку под одеяло.

Я бы в такую горестную минуту кинулся искать утешения у нее на груди.

А она переживает в одиночку.

И злится на меня.

Я бегу к ней — как к товарищу по несчастью. Она бежит от меня — как от причины ее несчастья.

Что я мерзавец — она права. Но, если по совести, она ведь тоже причина своего несчастья. Мы с ней враги самим себе, а потому, автоматически, товарищи. Враг моего врага — мой друг. Это сложно понять, однако после второго стакана очень даже ясно. И когда она оборачивает свой гнев против меня, она просто находит козла отпущения. Я громоотвод для молний, которые должны были бы испепелить ее саму.

Через сколько-то минут шум в кухне прекратился. Я вжался в простыни. Идет сюда. Ну, сейчас будет!..

Выглядела она — краше в гроб кладут. С вечера не смыла макияж и много ревела. Теперь вся тушь была не где-нибудь, а на подбородке, одним черным пятном. Глаза после выпитого красные, опухшие. Лицо раздуто. В таком виде ее приняли бы без лишних слов в любую ночлежку!

Наверняка и я выглядел не лучше. Любопытно, до какой степени я ей отвратителен в таком состоянии? Главная проблема в наших отношениях: я был зеркалом, в которое ей не очень-то хотелось глядеться!

Но в то утро она, похоже, решилась посмотреть в это зеркало. И ее наконец-то проняло. По-настоящему. Впрочем, я, разумеется, в тот момент ничего не подозревал.

— Баста. Баста! Я завязываю. Навсегда! — сказала Джордж мрачно, появляясь в моей незастегнутой рубашке и уже без стеклянного хвоста.

Эту «басту» я слышал тысячу раз. За ней обычно следовало злобное жужжание пылесоса, под звук которого «баста» неумолимо уходила в песок.

Однако в то утро Джордж действительно завязала. Навсегда.

Не прозревая ужасного будущего, я наивно протянул к ней руки:

— Иди сюда, в постельку.

Я хотел ее так же страстно, как выпить. Всю выпивку она слила в раковину. Стало быть, оставался только секс.

Но, похоже, она и весь секс слила в раковину.

В постельку Джордж не пошла.

Села на краю кровати. И яростно отпихнула мою игривую руку. Раз, другой — пока я сам не отвязался.

— Нет, Гриэл, — сказала она. — Давай поставим точки над «i». Или ты со мной, или ты против меня. С выпивкой я заканчиваю. Больше ни капли в рот не возьму. Не хочу просыпаться и всякий раз ненавидеть себя. Я даже не из-за этой долбаной бутылки в моей долбаной жопе — это просто милая виньетка на полях нашей дерьмовой жизни. Мне надоело просыпаться и ненавидеть себя, понимаешь?

Я, конечно, ответил «да». Хотя слушал, собственно, не очень внимательно. Эта покаянная чепуха у меня в ушах завязла. Уже довольно давно я раз и навсегда решил, что это наша судьба — жить вот так, от пьянки к пьянке, ловко ухитряясь в моменты всё более коротких просветов эффективно функционировать и поддерживать свой социальный статус. Я думал, что так будет вечно. И мы с Джордж будем вместе всегда — в радости и в горести, пока цирроз не разлучит нас. Периодические «прозрения», покаяния со слезами и клятвы «завязать» в моем сознании стали неотъемлемой частью этого бытия. Маленькие неприятности посреди в общем и целом счастливой жизни — что-то вроде короткого ливня в солнечный день.

Однако на этот раз всё было иначе. Ей хватило силы воли действительно повернуть свою жизнь к лучшему.

Решимость покончить с алкоголем в итоге нас разлучила.

Сперва я искренне восхищался тем, что она у меня такая волевая. И, не имея под боком товарища для выпивки, я, конечно же, стал пить меньше.

Драма была в том, что чувство удовлетворения постепенно делало из Джордж зануду-праведницу.

Ей было мало не пить самой. Она хотела, чтобы и я подчинился сухому закону. Она распекала меня по поводу каждой пьянки. Нудила и нудила. Разумеется, пьяный рядом напоминал ей о ее недавнем отвратительном прошлом… и постоянно подвергал соблазну вернуться в это прошлое. Так или иначе она мне проходу не давала. Особенно косо смотрела на любую выпивку дома. Если я приходил домой с бутылкой вина, углы ее рта сурово опускались вниз. И начинался словесный долбёж.

Сделать из меня трезвенника она пыталась и более тонкими и трогательными способами.

Например, однажды в субботу днем мы купили по ее инициативе соковыжималку, а потом заглянули в супермаркет и набрали всевозможных фруктов.

Дома столько навыжимали и столько фруктовых коктейлей продегустировали, что животы потом болели.

Чтоб мой энтузиазм не ослабел, на следующий день Джордж изобрела собственный коктейль — «Сенсация Шарки». Клубника, бананы и апельсины — получается очень густой сок, который Джордж сервировала холодным. Это был ее способ показать: я настаиваю на том, чтобы ты завязал с выпивкой потому, что ты мне дорог. Но я не завязал. То ли не мог, то ли недостаточно хотел.

А тем временем работа в «Нью мюзикал эспресс» мало-помалу разъедала мне душу.

Писать о рок-н-ролльных идеалах других людей — совсем не то, что самому активно жить рок-н-роллом. Особенно после того, как данс-мюзик стала теснить рок-н-ролл по всему фронту.

Я ощутил потребность вырваться из музыкального мира, заняться как журналист другим, воздействовать на души людей более существенно, чем давая совет не покупать новый альбом «Орбитал». Попробовал пустить в ход связи — знакомых-то много было. Куда там!.. «Серьезная журналистика» чурается тех, кто фрилансит про музыку, — их честят марионетками пиарщиков. Рекламные шавки, иногда кусачие. И уж точно на обочине журналистики.

Репортеры лишь себя считают четвертой властью — краеугольным камнем работающей демократии и так далее. А музыкальная пресса якобы годна только на то, чтобы приветствовать удачную песенку. Опыт работы в ней, мол, ничего не стоит. Даже портит. Словом, пишущие «про текущую жизнь» издания не спешили открыть ворота свободному стрелку Гриэлу Шарки.

Появлением практически всех моих немузыкальных материалов я обязан исключительно любезности Дино или Грэхема.

Обычное дело для Гриэла Шарки: он стучится в дверь, и ни одна собака не открывает.

Я даже не помню, какой именно инцидент послужил поводом к тому, что Джордж меня бросила. Много было всяких инцидентов… В один ужасный день Джордж предъявила мне ультиматум: или я прекращаю пить, или она уходит. Ультиматум был жесткий, но без четкого срока. Казнь откладывалась.

— Я ведь мужчина! — вопил я, пьяный вдребезги. — Мы так физиологически устроены, что не имеем силы воли!!!

Я не был способен на такой подвиг — однажды решить и уже не отступать от принятого решения.

Если вы когда-нибудь пробовали завязать с алкоголем, то и сами знаете: пьющие люди переживают чудеснейшие пики бытия — и жутчайшие ямы депрессии и самоотвращения; и когда прекращаешь пить, этих самых ям тебе не хватает так же остро, как и пиков. Ям не хватает даже острее! Потому что именно это катание по горкам — на самый верх, потом на самый низ — и дает ощущение, что ты живешь на полную катушку.

Возвращаясь домой после интервью с какой-нибудь знаменитостью, которая пила во время беседы исключительно минералку, я говорил Джордж: «Видела бы ты, какой он был нажратый. Да-а, человек умеет пить и все равно оставаться на коне!»

Я внезапно открыл в себе кулинарные способности и любовь к поварству — Джордж и по сию пору не догадывается почему. Я трудился на кухне, непрестанно заглядывая в кулинарную книгу Джейми Оливер, чтобы иметь законное право выпить вечером бутылочку вина — под только что приготовленное блюдо. Как можно не отпраздновать очередную творческую удачу?! Повар заслужил свой стаканчик!

Но мало-помалу ее любящий энтузиазм поизносился и перешел в молчаливое презрение.

По утрам она просыпалась рядом с зеркалом, в котором заморозился ее давний образ — образ преодоленный и теперь вызывающий особенное отвращение.

Короче, она терпела, терпела — и наконец плюнула.

Решила, так сказать, разом забрать денежки из банка, пока тот не обанкротился.

И ловко выбрала для ухода именно тот момент, когда у меня была самая большая яма, когда я корил себя и в душе рвал волосы — словом, когда ее уход не мог не размазать меня по стене, ибо я в то время был психологически готов до скончания века нежиться в грязном засасывающем болоте жалости к самому себе. Да, Джордж кинула меня по-умному…

Поэтому я рву ланкомовскую почтовую открытку на мелкие кусочки. Будь у меня желание переслать ей это а-а-абалденное предложение от «Ланком» или просто напомнить пересылкой этой открытки о своем существовании (приписав невидимыми чернилами: «Прости, Джордж, за всё, что случилось. Прости, что я старался мало…») — всё равно у меня нет ее адреса. Понятия не имею, где она живет, с кем и как. Слышал, она по-прежнему в пиарном бизнесе. И почти каждый день с трепетом думаю: а ну как именно сегодня наши с ней пути случайно пересекутся — ведь мы вращаемся почти в одном и том же мире…

Мысли о Джордж невольно приводят меня к мыслям о Хайди… Так дорога начинается в одном месте и неумолимо ведет к другому.

Я включаю «Мак» и жду, когда он загрузится, чтобы войти на сайт «Меховой шубки». При этом я испытываю что-то вроде чувства вины. Что-то вроде чувства вины, которое можно ошибочно принять за надежду.

Глава двенадцатая

После ухода Питера я иду в кухню, ликвидирую учиненный им беспорядок и распределяю цветы по подходящим вазам. Одну вазу я ставлю на подоконник в гостиной. Потом перетаскиваю перину на диван. Буду тут лежать, смотреть дневное телевидение и исходить жалостью к самой себе.

Мой желудок всё еще в нерешительности — безобразничать дальше или угомониться.

Но должно же мне когда-то стать лучше!

На это время я запланировала:

1) привести в порядок свои брови;

2) сделать несколько звонков:

а) Элен из журнала для мужчин («Привет, не пора ли нам пересечься, чтобы вы про меня совсем не забыли!»);

б) Соне («Привет, я в норме и жду новых кастингов!»);

в) газетчику («Извините, что я вчера вас перепачкала и сорвала интервью…»).

Но перед тем как засесть перед телевизором, я беру сумочку с тумбочки у изголовья кровати. Помимо тюбика губной помады и косметички, в ней крохотный кошелек, который я имею при себе в клубе — для посетительских приношений. В этой сумочке должна быть визитная карточка журналиста.

Однако сумочка так и останется нераскрытой.

Я слышу щелк клапана почтовой щели на двери и вскакиваю поглядеть, что мне принесли.

Для второй почты час слишком поздний. Скорее всего какая-нибудь мура вроде рекламки службы по доставке пиццы или фирмы по ремонту домашней техники или листок с призывом вспомнить о Боге. Но сегодня на ковре напротив почтовой щели лежит кучка каких-то белых шариков.

Мало-помалу мне всё становится ясно.

Я вижу, как мистер Бенстид — с букетищем цветов! — входит в квартиру белокурой стервы, которая живет на первом этаже. Она открывает ему дверь — рожа надменная, улыбка продажной твари. Перед тем как зайти внутрь, он воровато оглядывается направо-налево.

Боится, что его узнают и поймают на горячем. Но госпожа Удача бережет этого гада. Кто трудится — уже на работе, кто бездельничает — еще не проснулся. Улица пустая. А я надежно спрятан за ветками дерева. Госпожа Удача, похоже, благоприятствует только таким гадам, как мистеры Бенстиды!

Как только он заходит внутрь, его черный новенький «ягуарище» отъезжает прочь — чтобы не маячить в этом квартале, куда подобные звери практически никогда не заглядывают. Теперь я вспоминаю — именно к этому «ягуару» она вчера подошла на улице, именно в него заскочила — и именно тогда я угадал, что она продажная девка.

До определенной степени я угадал правильно.

Я сижу на ограде — кусты за мной и передо мной. Сзади скверик закрытой церкви. На меня косятся редкие выгульщики собак. Я сижу на церковной ограде — безобразие, конечно, но не преступление. С моего насеста отлично виден дом, где живет белокурая стерва.

Мне бы не тут рассиживаться, а работать в подземке, проверяя чистоту афиш. Или трудиться над полотнами в студии — задуманный мной триптих должен стать центром будущей персональной выставки, на которую я непременно приглашу саму Эмили. И то, что я торчу здесь, а не вкалываю во благо бесценной Эмили, бесит меня чрезвычайно!..

Однако в конечном счете разве я здесь не ради нее? Ненависть моя к белокурой стерве растет не по дням, а по часам или даже по минутам. По мере того как доказательств ее вины становится всё больше и больше.

Первое я получил вчера вечером во время посещения клуба. Не «Льезона», а «Меховой шубки» — второго из принадлежащих мистеру Бенстиду клубов. Там я хотел переговорить с ним — исправный работник, который имеет предложение по улучшению эффективности своего труда.

Вышибала у двери остановил меня, грубо уперев ручищу в мою грудь. Я бы возмутился, но рост и ширина этого Цербера внушали почтение.

— Ты куда? — пролаял Цербер, даже не глядя на меня. Таращился поверх моего плеча вдаль, словно у его глаз было более достойное занятие, чем тощий парнишка с рюкзаком.

— В клуб! — сказал я, стараясь игнорировать лапу на своей груди и не заводиться.

Цербер загоготал.

— Э, чего задумал. В таком наряде — и не мечтай!

И это невзирая на то, что я снял с руки желтую мэриголдку (и чувствовал себя без нее подлецом — как солдат, бросивший винтовку в разгар боя)!

— Никаких джинсов. Никаких спортивок. Это клуб для джентльменов!

— Вы не поняли. Я работаю на мистера Бенстида. И пришел кое-что получить от него.

Добродушней мордоворот не стал, однако по крайней мере соизволил опустить взгляд на мое лицо.

— Мистер Бенстид тебя ждет? — спросил он.

— Нет.

— Тогда нечего тебе туда.

— Мне нужно!.. Хотя бы передайте ему, что я пришел. Скажите, спрашивает Саймон, художник. Скажите — дело важное, связанное с Эмили. Вы только передайте ему — и увидите, что он готов побеседовать со мной. Не будь у нас с ним своих дел — откуда бы я знал, что он тут? В «Льезоне» мне подсказали, что он в «Меховой шубке».

Было тошно выклянчивать доступ в место, которое я заранее ненавидел. Наверняка за этой дверью Красота заканчивается. Я еще ничего не видел, но уже обонял местную отвратительность — зловоние порока, дух чего-то отвратно-первобытного, уродливо-животного.

За моей спиной по улице сновали прохожие, и кто-то из них, наверное, обратил внимание на вышибалу, унижающего художника, который казался рядом с ним карликом. Я не был пьян, я не хулиганил — и всё равно не подходил под его критерии.

Мимо нас в клуб прошли два посетителя. Цербер приветствовал их улыбкой:

— Добрый вечер, господа!

Затем он повернулся ко мне и с угрозой сунул мне в лицо свою указательную сардельку.

— Стой тут, Саймон! И не рыпайся. Значит, ху-у-у-дожник, говоришь. Ладно, передам.

«Художник» он произнес с яростным презрением. Словно хотел сказать «дерьмописец».

— Совершенно верно, художник! — отозвался я гордо. Теперь я ненавидел его совершенно: тупой и наглый Терминатор!

— Жди!

Через несколько секунд он вернулся и махнул мне рукой: проходи! Однако на его лице было выражение: смотри у меня!

Я шел, считая ступеньки. Восемь вниз, резкий поворот лестницы, еще шесть ступенек.

Очевидно, этот изгиб лестницы был со смыслом — чтоб любопытному посетителю еще любопытней стало. Я же ощутил себя как заяц в силке.

На стенах прохода висели в рамках черно-белые картинки с гологрудыми женщинами.

Я и их сосчитал: шесть штук.

И каждая из них была жалкой, гротескной пародией на Эмили с плаката «Подружка гангстера».

Внизу стоял второй громила — не такой агрессивный, как Цербер у первой двери. Он как раз говорил в уоки-токи: «Тощий такой глист? Ладно, пропущу». Здесь музыка была слышней, но все равно словно из-под воды.

— Саймон? — спросил охранник.

Я кивнул.

— Иди за мной.

Он провел меня мимо гардероба ко входу в зал. И распахнул дверь передо мной без церемоний, словно для меня заходить в этот зал было такой же рутиной, как и для него. Теперь музыка ударила в уши по-настоящему.

По пути к стойке бара в центре зала я не был шокирован всеми этими полураздетыми или почти совсем раздетыми пестро размалеванными девицами. Для меня их существование на одном конце мира лишь уравновешивало существование на другом конце мира такого чуда, как Эмили. Я сосредоточенно думал о ней, идя через это гноище порока, используя ее образ как святую воду, чтобы отгонять от себя нечисть.

Вне клуба я был ее защитой.

Внутри клуба она была защитой мне.

Сейчас, когда я сижу на церковной ограде, эта мысль согревает меня так же сильно, как солнышко сквозь ветки дерева, за которым я прячусь.

Но тогда, в клубе, события развивались с дикой стремительностью. И про голых девиц я забыл уже через секунду.

Проходя с охранником по балкону, я увидел внизу, совсем рядом, двух мужчин за разговором.

Мистер Бенстид, а с ним — тут у меня дыхание сперло! — тот, эскалаторный, которого я сбил с ног на «Оксфорд-Сёркус».

Я узнал его мгновенно, и диковинное совпадение насторожило меня.

Однако лишь сейчас, много часов спустя, всё сложилось в моей голове в одну связную и понятную картину.

Гульнув глазами в другую сторону, я испытал новое потрясение.

К Бенстиду и эскалаторному мужчине приближалась… белокурая стерва, которая опоганила жвачкой плакат Эмили!

На ней было развратное вечернее платье в обтяжку.

Ну, тут у меня голова вообще пошла кругом.

Неспроста все эти совпадения, неспроста!

Я почувствовал что-то нехорошее.

Блондинка вдруг качнулась на ходу, схватилась рукой за лоб и остановилась — словно хотела в себя прийти. Всё было как в театре. Появляется ведущая актриса, выходит на середину сцены и… публика громко ахает: матерь Божья, да она же пьяна как сапожник!

Да, белокурая стерва едва держалась на ногах.

Она двинула дальше… увидела Бенстида и его собеседника… и свернула с намеченного курса!

Э, да она достаточно трезва, чтобы заметить кого-то, с кем она не хочет встретиться, и попробовать ретироваться незамеченной.

Охранник остановился и распахнул передо мной дверь.

— Посиди тут. Мистер Бенстид подойдет через пару минут — как только освободится.

Дверь за мной захлопнулась, и я оказался отрезанным от спектакля.

Я сел на стул для посетителей и задумался над тем, что только что увидел. Что связывает этих троих?

Ждать мне пришлось довольно долго.

Наконец дверь распахнулась, и быстрыми шагами вошел мистер Бенстид. В то время я еще уважал его. Я запомнил его шутливо-расслабленным самодовольным человеком. Сейчас вид у него был озабоченный.

— Привет, Саймон, — сказал он, когда я подхватился его приветствовать.

— Мне надо с вами кое о чем поговорить, — начал я робким голосом. Долгое ожидание расшатало мои нервы. Я пересчитал всё, что можно было пересчитать в кабинете, и всё равно не успокоился. Неожиданная встреча с белокурой стервой и эскалаторным человеком совершенно сбила меня с панталыку. Я мучительно соображал, надо ли поднимать эту тему с мистером Бенстидом. То, что я ничего лишнего не ляпнул, не столько результат сработавшего инстинкта, сколько дело счастливого случая.

Мыслями мистер Бенстид был где-то далеко. Я стал торопливо разъяснять, с чем пришел. Дескать, в первый день я его задание выполнил. Вернулся в подземку на другой день, и тут до меня дошло, что мне не справиться с задачей, если не…

Бенстид меня не слушал.

— Саймон, — перебил он, — огромное тебе спасибо, дружок. Ты сделал большое дело и можешь им гордиться. А сейчас другое. Ты в каком районе живешь?

Я сказал. Он что-то прикинул в уме.

— Отлично. Окажи-ка мне, дружок, еще одну услугу. И получишь сто фунтов. Сто фунтов только за то, что тебя подбросят почти до дома на такси. Согласен?

Я кивнул.

— Одной из девушек сделалось плохо. Ее стошнило. Поэтому я посажу ее в такси и объясню, куда везти. Но будет надежней, если я приставлю тебя сопроводить больную девушку. Вы с водителем должны доставить ее домой в целости и сохранности. В квартиру к ней заходить не смейте. И в дороге ничего такого себе не позволяйте! Доведете до двери и проследите, чтобы она заперлась. На этом ваша миссия закончена. Сунетесь за ней — обоих из-под земли найду и яйца отрежу. Я ясно выразился?

Я ответил четким «да». Однако внутри у меня все вострепетало от какого-то предчувствия.

И вот через несколько минут я сидел на заднем сиденье такси рядом с белокурой стервой.

Меня это нисколько не поразило — моя способность удивляться была уже исчерпана.

Выходя из зала, я заметил эскалаторного человека, который с потерянным видом стоял у столика рядом с каким-то другим мужчиной.

Официантка тряпкой вытирала стол.

На рукаве той руки, которой эскалаторный сжимал пачку сигарет, было что-то вроде лепешки овсяной каши. Я сразу понял, чту это такое.

Девица, по-прежнему в вечернем развратном платье, сидела рядом со мной — совершенно невменяемая, воняя блевотиной. А мистер Бенстид, наклонившись к окошку машины, говорил:

— Хайди, всё будет о’кей. Не волнуйся. Парни довезут тебя до дома. Ты в полной безопасности.

При этом Бенстид со значением строго посмотрел сперва на таксиста, потом на меня.

Таксист с готовностью кивнул: конечно, сэр!

Я, поглощенный переработкой массы неожиданной информации, сидел набычившись и помалкивал.

Стало быть, белокурую стерву зовут Хайди. Ладно.

Казалось, мистера Бенстида самого сейчас стошнит — от волнения. Выражение заботливого испуга вряд ли было частым гостем на его холеной физиономии.

— Хайди, ты слышишь, ангел мой?

— Пи… Питер?

— Всё будет хорошо. Завтра утром я лично проверю, всё ли у тебя в порядке.

Он махнул водителю — можете ехать.

Как только машина тронулась, Хайди уронила голову на грудь и вырубилась. В зеркальце заднего вида я встретился глазами с таксистом. Он смотрел на меня настороженно-враждебным взглядом. На меня ему было плевать, во мне он чувствовал какую-то опасность для себя. Ладно, ненавидь меня, подумал я, а я тебе не отвечу взаимностью — фигушки. Ненавидь меня сколько влезет, ты мне всё равно до лампочки.

За окном мелькали огни города. Через какое-то время девушка подняла голову. Щурясь, долго рассматривала меня, затем выговорила заплетающимся языком:

— Какой ты, однако, странный…

— Я художник.

«Художник от слова «худо», — сказали мне ее глаза. Вслух она едва слышно бормотнула:

— Ты не похож на художника.

— Внешность обманчива, — так же тихо ответил я.

Таксист напряженно прислушивался, пытаясь понять, о чем мы перешептываемся.

— Эй, милашка, как ты там? — спросил он громко. На самом деле он намекал: мне заплачено за ее безопасность, и ты, сынок, за моей спиной ничего дурного с девкой не планируй!

— Спасибо, всё в порядке.

Но это было сказано слабым, отрешенным голосом. Ее голова тут же упала на грудь, словно иссякли последние силы.

Не обращая внимания на строгие взгляды таксиста, я наклонился к ней еще ближе и прошептал:

— Кто тот человек, на которого вас стошнило?

— Дежурный лист, — ответила Хайди сонным голосом.

— Дежурный лист? — ошарашенно переспросил я. Да она, похоже, невменяема!

— С ней действительно всё в порядке? — спросил таксист.

— Всё отлично.

— Эй, если ее потянет блевануть, ты мне тут же скажи, чтобы я успел тормознуть! Загадит мне тут всё — будешь чистить машину!

— Ладно, ладно, — сказал я. И потом опять шепотом обратился к белокурой стерве: — «Дежурный лист». Ты что имеешь в виду?

Тут она наконец выговорила более внятно:

— Урналисс.

Ага, журналист!

— А как зовут этого журналиста?

Глаза у нее были закрыты, и она говорила как во сне:

— Он мне карточку дал.

— Где?..

— В клубе.

Она явно опять вырубалась. Как говорят врачи — мы теряем больного.

— Где карточка?

— В сумочке.

— Остановите машину! — крикнул я водителю. — Ее сейчас стошнит!

Таксиста не надо было просить дважды. Заботясь о сохранности кожаных сидений, он тормознул так, что колеса взвизгнули. Я вовремя успел открыть дверь, и белокурую стерву вывернуло на асфальт. Раз, потом еще раз.

Водитель вышел из машины и закурил. Мы стояли рядом — машинально вперив рассеянный взгляд в две лужи на асфальте. Сама белокурая стерва нас мало интересовала.

— Да, прям картинка, — сказал таксист.

Девица сидела на кромке тротуара и всхлипывала.

— Да, прям картинка, — повторил таксист и наконец оторвал взгляд от блевотины.

Мимо проехала машина. Девица начала поскуливать и вновь согнулась, будто принимаясь за прежнюю работу очищения желудка.

— Ты бы ей по спине постучал, что ли, — деловито сказал таксист. — Может, быстрее проблюется.

Он со смаком выпустил круглое облачко сигаретного дыма, положил руки на крышу своей машины и уставился вверх, на темное небо. Я осторожно поколотил девицу по спине — как мать младенца, когда хочет, чтоб тот срыгнул. Пьяная слабо защищалась, отталкивая мою руку.

Потом, когда она рухнула на заднее сиденье — одна рука на полу, я быстро и незаметно обыскал ее сумочку. В кошелечке, рядом с деньгами, была одна визитная карточка: «Грейл Шарки, независимый журналист». Я сунул карточку себе в карман, а кошелечек — обратно в сумочку. Затем, повинуясь внезапному импульсу, достал из заднего кармана своих джинсов ее сложенный пополам трэвелкард, между половинками которого лежала та жвачка, которую она налепила на афишу Эмили. Я сунул проездной в ее сумочку. Знай, тварюшка: ты у меня под колпаком!

Хотя девица уже лежала в машине, таксист не торопился. Куда ему торопиться — деньги-то получены. Бенстид наверняка и ему отстегнул по-царски. Водитель спокойно докурил сигарету, затем мы вдвоем подняли спящую блондинку, усадили более или менее приличным образом на заднем сиденье, прислонив к дверце, — и поехали дальше. После этого эпизода мы с таксистом ощущали взаимную симпатию — как два равнодушных друг к другу новобранца, которых сблизил первый вместе пережитый бой.

Я брезгливо смотрел на спящую девицу. И вот ее мистер Бенстид назвал «мой ангел»! Как будто дома у него не было настоящего ангела!

Мне невольно подумалось о гимне этому подлинному ангелу, который я создаю у себя в студии.

Мой гениальный триптих будет посвящен этому ангелу во плоти!

Прежде, с благословения Джил, мои работы были набором интуитивных яростных ударов широкой кистью — агрессивным будоражащим хаосом. Я сознательно ограничивал себя только серой и черной красками, чтобы точно отразить состояние своей души.

Но с тех пор как я обрел Эмили, я расширил свою палитру — в прямом и переносном смысле.

Я ушел от безнадеги монохромности, обнаружил чудо разноцветья и от мазков по наитию шагнул к скрупулезной проработке рисунка. Работа лучше прежнего успокаивала меня — самый эффективный массаж для разбивки узлов в моей душе.

Главная идея триптиха — тот плакат с рекламой «Подружки гангстера», который я получил от Бенстида. Я взял три холста — один другого больше. Третий был настолько огромен, что едва влез через дверь в студию. На холсты я нанес сетку и углем перерисовывал на них плакат с изображением Эмили: малый вариант, вариант побольше и вариант огромный.

Мне стоило немалого труда прятать свою работу от Джил — особенно третий, исполинский холст.

Я хотел, чтобы она увидела всё сразу и в завершенном виде.

У последней части триптиха будет возвышаться высоченная пирамида жвачки — я потихоньку изготоваливаю ее из шариков папье-маше.

Эта пирамида — обозначение моего места внутри произведения искусства. Символ моего душевного возрождения.

О, получится великое создание, посвященное другому великому, причем нерукотворному созданию — истинному ангелу!

А дурак Бенстид назвал ангелом прислоненное к дверце такси вонючее существо, пускающее во сне слюни.

И вот сейчас шофер пригнал «ягуар» обратно и затормозил у входа в ее дом. Сидя на церковной ограде, я левой рукой стираю пот со лба. И тут же вспоминаю свое решение не делать этого — мэриголдка грязная и оставляет полосы на лбу. А люди и так обращают на меня внимание.

На другой стороне улицы недавно появились местные мальчики. Они скучились и забавляются с опасной злой собачищей вроде бультерьера. Собака, которая может под настроение сожрать человека целиком. На шее у нее ошейник с металлическими зубьями. Один мальчишка сует ей в морду палку, а когда она впивается в нее зубами, он таскает повисшую на палке собаку из стороны в сторону.

Но когда на улицу вкатывает «ягуар», мальчишки тут же забывают про собаку. Все их внимание теперь направлено на машину. Хотя они боятся подойти ближе. Знают: такие роскошные тачки в их округе только у торговцев наркотиками. А эти — хуже бультерьеров.

Дверь квартиры на первом этаже открывается, и выходит Бенстид. Косится направо-налево, потом осторожно закрывает дверь за собой, чтобы не стукнуть. Оберегает покой своей несчастненькой перепившей накануне… любовницы.

На роже Бенстида гуляет довольная улыбка. Он подтягивает брюки и спускается с крыльца. Всего пять ступенек, но ребятишки успевают узнать в нем знаменитого футболиста, физиономия которого мелькает в телике.

И они наперебой выкрикивают его фамилию, игнорируя собаку, которая яростно теребит палку.

На секунду Бенстид замирает. Его инкогнито каюк. Впрочем, он тут же берет себя в руки, поворачивается в сторону мальчишек, улыбается им и приветливо машет рукой. Они восторженно вопят в ответ.

Думаю, у этого гада мошонку подвело от страха, когда его узнали. Надеюсь.

Бенстид шмыгает к своей машине, садится в нее — и был таков.

Я какое-то время пережидаю, наблюдая за мальчишками, которые вернулись к глупой и опасной игре с собакой.

Когда «ягуар» пропадает из вида, я спрыгиваю с церковной ограды, сую руку в желтой перчатке в карман и иду с самым невинным видом к двери белокурой стервы. Там я достаю пакетик с сухой трофейной жвачкой, открываю клапан почтовой щели и высыпаю на ковер внутри хорошую пригоршню белых шариков.

Затем не спеша удаляюсь.

В вагоне подземки я сверюсь с блокнотом и совершу рабочую пробежку по местам поклонения Эмили — надо не забыть особенно тщательно проверить «Лестер-сквер», где огромный плакат за путями. А после этого я встречусь с этим журналистом — как его? — ага, Грейл Шарки.

Глава тринадцатая

Я проверяю почтовый ящик. Два толстых пакета с компакт-дисками на рецензию. Группы, про которые я слыхом не слыхал. И про которые никто никогда не услышит. По крайней мере от меня. Названия групп — типа «Фиаско Тли». Извините, ребята, вы сами про себя всё сказали.

Я сгребаю в один пакет все фиаски-тли, полученные за последние три дня. Это я могу не знать «Фиаско Тли», а продавцу из магазинчика «Музыка без тормозов» вся эта маразмандия наверняка известна.

Я торопливо одеваюсь. Кое-как. Разумно ли надевать сегодня костюм, на рукав которого стошнило бесподобную Хайди Чарлтон? Разумеется, я еще вчера протер рукав мокрой тряпкой — но достаточно ли этого? Особо глупо надевать «клейменый» пиджак, когда на улице лютует лето, — обещают самый жаркий день за последние сколько-то лет. «Ах, мэм, не обращайте внимания на запашок от моего пиджака. У меня произошла неудачная встреча с пармезаном…» Перефразируя великого Моррисси: не оттого ли я пахну блевотиной, что я блевал?

Но почему такое блядство? Этот самый Моррисси как сыр в масле катается в Лос-Анджелесе, а я, чтобы проехаться в подземке, должен покупать срамной подростковый билет и на четвереньках лазить под воротами турникета! И еду я на встречу с козлом, который только время у меня отнимет и как пить дать ничего путного не расскажет. А потом у меня свиданка с Дженни, которую я буду угощать на деньги, которых у меня еще нет. И при этом я даже не побаловал свой нос!.. Терплю, конечно. Хотя как было бы хорошо после пары тягов — веселей бы ехалось и на всё чхалось! И меньше бы думалось о вкрадчивом сообщении на автоответчике, которое я получаю перед самым выходом из дома — именно в момент, когда я покидаю сайт «Меховой шубки». Кликнул «мышью» команду «завершить работу» — и в ту же секунду зазвонил телефон. Сами, наверное, знаете эти глупые совпадения — словно одно действие спровоцировало другое, хотя на самом деле это полный абсурд.

Я трубку не снимаю. Пусть говорят с автоответчиком, а я послушаю.

— Привет, Гриэл, мой миэл! — говорит Купер. В старые добрые времена он любил меня так приветствовать. Так приветствовал он меня и в старые плохеющие времена, когда он героически сражался за сохранение нашей группы, становясь между враждующими сторонами и получая от всех оскорбления и насмешки. Мы с самого начала придумывали ему обидные кликухи. Он пытался платить той же монетой, однако дальше «Гриэл-мой-миэл» заходить не решался. Ему казалось, что он меня дразнит. А мне прозвище нравилось. Я даже иногда сам себе говорил: «Ну, как дела, Гриэл, мой миэл?»

— Что-то я по тебе соскучился, — продолжает голос Купера. — И вот звоню — просто так, потрепаться. Надеялся посидеть с тобой — позавтракать или пообедать вместе. Ну да ладно. Попробую застать тебя позже. До скорого, Гриэл, мой миэл!

Что ж, можно было ожидать худшего. Но действительно ли отсутствие угроз и спокойный тон означают потенциальную отсрочку платежа? Стоит ли предаваться розовым мечтам, мой миэл?

Поэтому я звоню Грэхему, который заведует воскресным приложением солидной газеты. В данный момент только у него может обломиться гонорар, которым я отмажусь от Купера. Я осторожненько спрашиваю Грэхема, нет ли возможности заплатить мне аванс за интервью с Вегас. Он отвечает твердым «нет». «И что, кстати, с материалом? Ты ведь не забыл, что завтра последний срок сдачи интервью?» Я его всячески заверяю, что все будет в порядке.

Так, идея с авансом похоронена.

Несмотря на свои финансовые заморочки, я не могу не вспоминать о Хайди. И не только потому, что с рукава мне в нос потягивает вчерашним содержимым ее желудка.

По дороге к станции подземки я останавливаюсь звякнуть Терри.

Пока идут длинные гудки, я ослабляю галстук — ну и жарища!

Терри, несмотря на зной, предельно холоден. Я, конечно, не ожидал, что он рассыплется в извинениях по поводу вчерашнего фантасмагорического конца еще не начатого интервью. Но все-таки это его танцовщица попортила мне пиджачок и настроение! Я даже втайне надеялся на целую серию дармовых стаканчиков в «Меховой шубке» — во искупление их невольной вины. Но Терри не только не извиняется — он явно спешит закруглить разговор, когда я прошу у него номер телефона Хайди Чарлтон.

— Извините, мистер Шарки. К сожалению, из статьи ничего не выйдет.

— Это почему же? Мне казалось, вы горячо поддержали мою идею…

— Ну да. Только я вчера рассказал о вашей задумке мистеру Би, и он в восторг не пришел. Он решительно против. Вы точно не наступали ему ни на какую мозоль?

Я быстро прикидываю в голове. Рецензия на «Подружку гангстера» вышла сегодня, а мистер Би торпедировал мою задумку вчера вечером. Конечно, он мог ознакомиться с рецензией до ее публикации, но это совершенно фантастическое предположение. В подобное может поверить лишь тот, кто не знает газетный мир, зато верит в мировые заговоры и прочую хренотень. Почему же в таком случае Бенстид так решительно против моей статьи о его клубе?

«Отчего такое сопротивление? Разве мистеру Бенстиду не нужна положительная реклама?» — это я хочу спросить, но не спрашиваю. Нет никакого резона окончательно портить отношения или, дожимая вопрос, выслушивать гадости. В конце концов, вся затея с интервью Хайди — туфта с целью красиво познакомиться с королевой моего сердца, поэтому и заводиться не стоит.

— Что ж, нет так нет, — говорю я вслух. Непруха есть непруха. — Забудем. Но вы мне все равно номерок Хайди дайте — проверю по-джентльменски, все ли с ней в порядке.

— Мне кажется, не стоит. Сделаем так — я ей передам, что вы о ней беспокоились.

— Терри, вы что так упираетесь? Я ведь не Джек-потрошитель, и к женщинам меня можно подпускать без опаски.

— Босс не желает, чтобы вы беседовали с нашими девушками. В особенности с Хайди. Разумеется, всегда добро пожаловать в клуб. Однако никаких интервью с девушками. Я тут ни при чем. Просто передаю приказ верховного командования.

— С какой стати такой неожиданный запрет? — говорю я возмущенно. Мимо меня проходят два парня, которые выгуливают питбуля без намордника. В паре дюймов от моей ноги собака зло косится на меня. Парням, очевидно, нравится пугать прохожих. Но мне плевать, мне не до них.

— Не расстраивайтесь, — говорит Терри. — Ничего личного. Просто он не хочет, чтобы про его клуб писали.

Ага, где вы видели владельца легального стрип-клуба, который избегает рекламы?.. Ладно, разговор с Терри меня больше не интересует. Ну денек! Жизнь бьет ключом, и все по голове. Итак, в итоге у меня нет телефона Хайди. Здорово пролетел! План «А» в помойное ведро. Спокойненько переходим к плану «Б», который состоит в том…

Нет у меня никакого плана «Б».

Я покупаю газету, раскрываю ее и — о, бальзам для души! — вот она, моя рецензия. Сколько ни печатайся, а все равно твое имя на газетной странице волнует.

Затем я сажусь в поезд и добираюсь до «Реклесс рекордс» — самого уважаемого лондонского музыкального сэконда, где продавец хмыкает:

— «Фиаско Тли» — это что такое? С чем его едят?

Тем не менее он берет у меня за пять фунтов диск «Трансглобал Андеграунд», а затем и «Фиаско Тли» со всей компанией — за три фунта (но лишь после того, как я грожусь истребить всю эту музыкальную насекомость на его глазах).

После этого я покупаю на Оксфорд-стрит новый диктофон (плачу чеком).

К диктофону подарок — выносной микрофончик на прищепке.

Он мне на фиг не нужен, но все равно беру.

Я нарочно долго топчусь, разглядывая продавца: у парня миллион веснушек на лице, и немногие пятнышки нормальной кожи кажутся веснушками наоборот.

Оттуда я двигаю на станцию «Ковент-Гарден», где тут же узнаю засранца, который накануне сбил меня на эскалаторе.

Он восседает за столиком кафе в гордом одиночестве — сюрприз! сюрприз! — и щурится на меня против солнца — как кот, который готовится поиграть с мышью. Проклятый бродяжка.

— Что, сегодня без хозяйственной перчатки? — говорю я и, гремя металлом по мостовой, подтягиваю стул ближе к столу. Усевшись, пытаюсь поймать взгляд официантки. Черта с два.

— Оставил дома — в честь встречи с вами, — говорит парнишка, глядя мне прямо в глаза.

Ого, откуда у этого задрыги такая самоуверенность?

В моем представлении любой смотрящий на нас видит прилично одетого и вполне благообразного журналиста, почти красавчика, который сидит за одним столиком с неопрятным тощим малым в каких-то обносках. Единственный плюс этого заморыша — очень отдаленное сходство с Игги Попом. Впрочем, и это достаточно двусмысленный комплимент.

И все-таки, невзирая на очевидное, парнишка ведет себя так, словно он хозяин ситуации.

Ошибаешься, засранчик. Я тут хозяин-король, и я буду править разговором!..

Однако править не получается. Этот малый внушает мне непонятный страх. Я его разом и презираю, и боюсь…

Поэтому я молчу и машу официантке. Но она или меня не видит, или делает вид, что не видит. И я не вполне уверен, что мне стоит сейчас тратить драгоценные пенни на двойное латте-фраппучино или какое у них там сегодня «кофе дня». Одна чашечка этого вмигго-раззорино утроит мои предполагаемые дневные расходы. С другой стороны, Уродец сидит тут, явно ничего не заказав. Сделав заказ, я сразу поднимаю свой авторитет.

Увы, привлечь внимание близорукой официантки — дело безнадежное. Она просто не замечает сладкие улыбки, которые я ей шлю.

Я снимаю пиджак и развешиваю его на спинке стула.

— Мне некогда тут рассиживаться, — говорю я. Мне действительно некогда. Меня ждет Дженни — и в ее сумочке, будем верить, мое спасение. — Поэтому давайте сразу быка за рога. Зачем вы позвонили? Что хотите рассказать? Это как-то связано с тем, что произошло вчера в подземке?

Полностью игнорируя мои вопросы и так, будто я вообще рта не раскрывал, он вдруг спрашивает:

— Что у вас в сумке?

Перед Уродцем на столе лежат блокнот и ручка. Они положены подчеркнуто аккуратно, и левая рука Уродца покоится на блокноте. Указательный палец правой руки вопрошающе нацелен на мою сумку, в которой новенький диктофон. Да, от этого парня у меня определенно мурашки по спине. Жизненный опыт подсказывает, что дело не в нем, а в моем собственном психическом состоянии — я стал слишком восприимчив. Тем не менее, тем не менее… как говаривал Мидж, парнишка так и просит в рыло.

— Там диктофон, — говорю я и вдруг ощущаю усталость — нестерпимую, вселенскую усталость.

— Можно поглядеть?

— Да хоть и пощупать.

Он не обращает внимания на мою иронию. С трепетом дикаря, которому позволили коснуться святыни, он достает диктофон из моей сумки и осматривает его.

— Что значит «VOR»?

— Сам начинает запись, когда слышит достаточно громкую речь.

— Только речь или любые громкие звуки?

— Не знаю, этой функцией, говоря по совести, я еще никогда не пользовался. Но вряд ли машинка такая умная, что узнает речь. Наверное, просто реагирует на шум.

— И зачем она вообще нужна, эта функция?

Я молча смотрю на него. И далеко не впервые за последнее время в голове мелькает мысль: за какие такие грехи мне эта нескончаемая катастрофа, к которой сводится мое повседневное существование?.. Я вздыхаю — тяжело-тяжело — и снимаю солнцезащитные очки. Потом опять, уже совершенно голыми глазами, смотрю парню в лицо.

— Много мечтаешь, Клякса? — говорю я.

— Что? — ошарашенно переспрашивает он.

— Ты много мечтаешь, да?

— А как вы меня назвали?

— Не обращай внимания. Так ты много мечтаешь, да?

— Конечно. Я художник. Нам положено.

— Стало быть, мечтатель. Художник. Чудесно. Разговариваешь во сне, Клякса?

— Меня зовут Саймон. Зачем вы придумали мне кличку?

— А, не обращай внимания. Так ты разговариваешь во сне?

— Откуда мне знать?

— Ну, рано или поздно всегда найдется тот, кто ставит нас в известность об этом факте. А тебе еще не говорили? Значит, не существует миссис Кляксы, чтобы слушать ночные трансляции из твоего подсознания?

— Я вас не понимаю… К чему вы клоните?

— Объясняю. Будь у тебя такая вот волшебная машинка, ты бы ее положил на ночь рядом с кроватью, включил эту самую функцию «VOR», а утром мог бы слушать, что ты ночью во сне говорил. Теперь ясно? Ты бы услышал, как ты во сне плачешь. И узнал бы всё, что у тебя на самом-самом донце души.

— Не знаю, — говорю я. — Насчет разговоров во сне — не знаю. Но вообще-то, если подумать, машинке с талантом включаться на голос можно найти полезное применение.

— Ты что записываешь себе в блокнот?

— Про диктофон. Название и номер модели.

— Послушай, мальчик, не хочу быть грубым, однако не пора ли тебе выложить, зачем ты мне звонил? Есть какая-то связь со вчерашним инцидентом на эскалаторе? Откуда у тебя мой телефон?

— Был на вашей визитной карточке.

— А откуда у тебя моя визитка?

— Взял у девушки.

— Какой девушки?

— Да вы ее знаете.

— Имя, черт возьми!

— А это что у вас?

Физиономию Грейла Шарки искажает ярость, когда я кладу руку на его газету. Он весь подался вперед и ждет, чтоб я назвал имя девушки. Вместо этого я ему про газету. Конечно, он бесится.

— Это просто чертова газета! — Ноздри у него раздуваются.

Он берет себя в руки, вытирает пот над верхней губой и водружает на нос солнцезащитные очки — тщеславным, пафосным жестом. Затем тихо бормочет:

— Чертова жара. Чертов день.

Солнце выкатывает из-за облаков и лупит в мои чувствительные глаза. Я опять надеваю солнцезащитные очки.

— Чертова жара. Чертов день. Чертов Уродец! — бормочу я.

Если Уродец и слышит меня, виду не подает.

Он тычет пальцем в газету — а у меня ощущение, что он тычет пальцем мне в душу, в открытую рану, в оголенный нерв.

О, как нужен отдых всем моим нервным окончаниям!

— Обычная газета, — тупо повторяю я.

За соседним столиком сотовый бесконечно наяривает главную тему из «Звездных войн». Да возьми же ты телефон в руки, так твою растак!.. «Звездные войны» внезапно сменяются мелодией последнего хита «Шугарбейбс». Зверски бьет по ушам.

Я оборачиваюсь. Сукин сын за соседним столом, оказывается, пролистывает свою библиотеку.

Негодяев, которые постоянно меняют мелодию на мобильнике, имеет смысл расстреливать без суда и следствия!

В отличие от него я — само спокойствие.

В моей памяти — жалкая личность, которую я вчера видел в клубе: в одной, дрожащей, руке стакан чего-то там, рукав другой — в блевотине белокурой сучки.

Сегодня этот печальный тип, только еще более печальный, сидит напротив меня: он явился по моему велению — исполнить мое поручение. Патетическая ситуация.

Занятно, каким он был в школьные годы. Одним из тех, вне сомнения.

Все они, мои былые мучители, теперь вроде него — жалкое подобие людей, но с прежними амбициями и с прежним гонором.

Конкретно против Грейла Шарки я ничего не имею. Просто презираю типов вроде него. Обычно я обхожу их десятой дорогой, но сейчас этот надменный горемыка — необходимое орудие для достижения моих целей.

— Сегодняшняя? — спрашиваю я и беру газету. Мистер Шарки смотрит на меня с нескрываемым раздражением. — Мне приходится много ездить в подземке, и газетка очень пригодится — коротать время.

— Бери, — цедит он, — при одном условии: не играй у меня на нервах и выкладывай, чего ты хочешь. Что за девушка? И что значит вся эта фигня с перчаткой и жвачкой?

Его сотовый на столе начинает звонить. Он нервным жестом срывает с носа солнцезащитные очки, чтобы посмотреть на экранчике, кто звонит. Потом кладет — почти бросает — сотовый на стол, надевает очки. Телефончик звонит и звонит. Мистер Шарки сует его в карман, где сотовый продолжает звонить — уже тише. У меня впечатление, что он побледнел, когда увидел, кто ему звонит. Это заметно — несмотря на загар. М-да, пантомимка что надо!

— Кто это? — спрашиваю.

Звяк-звяк в кармане.

— Человек, с которым я не желаю разговаривать. — На лбу у него бусинки пота.

Звяк-звяк.

Всё, звук сдох. Мистер Шарки, видимо, расслабляется.

— А в твоих снах, Грейл, когда ты по ночам разговариваешь, телефон тоже названивает?

Он хватает со стола пачку сигарет и вскакивает, весь кипя от ярости. Я, похоже, попал точнехонько в больное место. Даже за очками угадываю, что его глаза мечут молнии.

— Да пошел ты…

Мне его даже жаль. Он такой прочитываемый. И слепому видно, что уходить ему не хочется. Поэтому так легко не реагировать на блеф — я разворачиваю газету и делаю вид, будто рассматриваю заголовки.

Мистер Шарки топчется у стола.

— Если не скажешь немедленно — я ухожу, — шипит он.

Я поднимаю на него спокойные глаза и жду, когда он наконец сядет и станет паинькой. Как только он садится, рассказываю, с чем пришел.

Я не хожу вокруг да около, а лаконично сообщаю:

— У Питера Бенстида роман с танцовщицей из его клуба — с той перепившей девицей. Ты с ней вчера беседовал. Зовут Хайди.

Шарки медленно снимает очки с носа и трет переносицу. Я вижу, как он ошарашен, какого искреннего интереса полны его глаза. Сердиться на меня он уже забыл. Я правильно все рассчитал.

— Ничего подобного, она вчера не перепи… Откуда тебе известно?

— Известно.

— Ладно. И давно он с ней живет?

— Достаточно долго.

— Где и когда они встречаются?

— Не знаю. Но ты можешь накрыть их сам.

Тут в его взгляде появляется недоверие. Однако интерес к моему сообщению искренний. Как я и ожидал, для него важно было узнать сам факт — а подробности уж он сам соберет.

— Ты мне не даешь деталей. Откуда мне знать, что ты не заливаешь?

— Я сказал главное. Можешь проверить, заливаю я или нет.

— А откуда ты узнал?

— Какая разница.

Заметно, что он, получив только дразнящий намек, раздражен моим немногословием. Однако в общем и целом он явно доволен: не зря пришел на встречу со мной, получил свое.

— Ладно, в качестве подсказки неплохо. Подкрепить бы фактами… Но история вообще-то достойна проверки. Говоря честно, я понятия не имею, какая существует такса за такую подсказку…

Про себя я оскорблен, но виду не подаю.

— Я не из-за денег. Я хочу, чтобы об этом узнали все.

Он удивленно вскидывает брови.

— Чего ради?

— Из-за Эмили.

— Из-за… из-за его жены? Из-за Эмили Бенстид?

— Да.

Я рассказываю ему о моем договоре с Бенстидом, о том, что я — официальный сберегатель чести Эмили.

Этот дурак только посмеивается, шаря глазами по летней толпе. У него явно поправилось настроение. Смотрит на меня с иронией. Я ему доверил свое заветное… но куда этому ослу понять и оценить такие тонкости!

— Надо же, — говорит он, — и Бенстид действительно платит тебе за подобную работу? Не думал, что он такой сдвинутый. Значит, ты мотаешь по подземке и «оберегаешь» его жену?

— Да, совершенно верно, — говорю я.

Он хохочет.

— Господи, город чокнутых! Чокнутый на чокнутом и чокнутым погоняет! Такой весь солидный мистер Бенстид… Ладно, колись, расскажи мне побольше о своей «работе».

И я колюсь, потому что мне хочется с кем-то поделиться достижениями. Я рассказываю о своей системе, о своих разведывательных походах, о табличках в блокноте, о том, как я прочесываю «бутылку»-кольцевую. Я горячусь — словно он хочет нанять меня на подобную работу, и пою соловьем про то, какой я самый подходящий человек для него. Я даже чувствую, что раскраснелся, рассказывая о девяностофутовых эскалаторах на станции «Энджел» и о том, что расстояние между «Ковент-Гарден» и «Лестер-сквер» составляет 0,16 мили: между закрытием дверей на «Ковент-Гарден» и открытием дверей на «Лестер-сквер» проходит всего лишь сорок секунд!

Он опять смеется.

— Ну, прикол! Ну, ты молодец, парнишка! Энтузиаст!

Я начинаю жалеть о том, что так расхвастался.

Это оскорбляет величие моей Миссии.

Поэтому я сухо добавляю, что сдирать с пассажиров целый фунт за прогон между «Ковент-Гарден» и «Лестер-сквер» — сущее бесстыдство. Если сравнить цену за милю, то проехаться между «Ковент-Гарден» и «Лестер-сквер» дороже, чем пролететь десять миль в космосе.

Сказав это, я закругляюсь.

Мы молча сидим друг против друга. Едва ли не больше минуты. Пожилая дама неподалеку кормит голубей, доставая хлебные крошки из такой же холодильной сумки, с которой я работаю в подземке. В моей голове начинается складываться образ, соединяющий нас вместе… но его тут же словно ветром уносит. Малыш стоит на тротуаре и зачарованно наблюдает, как пожилая дама кормит голубей, которые суетятся и ссорятся из-за крошек.

Наконец Грейл Шарки издает сдавленный смешок.

— Стало быть, ты оберегаешь Эмили Бенстид!

Он опять смеется. И опять с каким-то философским призвуком — словно он знает нечто, чего я не знаю. Ошибаешься, дурачина! Может, жизнь меня меньше била, зато я учусь у жизни быстрее тебя. И вообще мои идеалы так далеки от тех, по которым живешь ты и весь тот мир, в котором ты вращаешься… Вот тебе правда, хоть она и кусается.

Когда мы оба встаем и прощаемся, к нашему столику подходит мужчина и застенчиво обращается к журналисту:

— Извините, вы ведь Гриэл Сюрриэл?

Грейл Шарки, похоже, безумно доволен и бросает на меня триумфальный взгляд из-за темных очков.

— Да, когда-то им был, — говорит он с улыбкой. — Впрочем, и теперь более или менее реальный.

— Я вас и без шевелюры узнал, — еще больше смущается мужчина.

— Да, шевелюрка у меня была еще та. — Грейл Шарки тоже явно смущен.

— Мне и самому пришлось постричься, — говорит мужчина, как бы с извинением проводя рукой по своему короткому ежику. — Университет окончил, ну и… Извините, что вот так по нахалке к вам подскочил. Но когда вас увидел, даже дыхание перехватило… Я хочу сказать, сколько вы для нас когда-то значили. Мы с друзьями просто тащились. Вы были обалденные. Крутой «Системайтис»!.. Вы лепили им в сытые довольные рожи то, что мы сами хотели сказать, но не умели! Для меня — для всех нас! — вы были рыцари без страха и упрека, враги истеблишмента, иконоборцы — и просто отвязные ребята… Эх, побольше бы нам таких групп, как ваша… Теперь, конечно, все сгинуло — пустыня, пустыня кругом… И все-таки мы вам зверски благодарны.

— Спасибо.

Грейл Шарки явно польщен. Но и явно стесняется. Смешно смотреть, как им обоим чертовски неловко. Я чувствую себя антропологом, который изучает вербальное общение дикарей.

— Что вы теперь поделываете?

— Независимый журналист.

— О музыке пишете?

— В основном.

— А что с остальными ребятами из группы?

— Да у всех по-разному. Мы практически не общаемся.

— A-а… Ладно… Знаете, было чертовски приятно с вами побеседовать. Столько воспоминаний сразу накатило…

Они пожимают друг другу руки, и я почти сочувствую Грейлу Шарки, когда его фанат, удаляясь от нас — разумеется, машинально, — вытирает свою правую руку о джинсы. Грейл это видит, невольно разворачивает свою правую руку и задумчиво смотрит на ладонь.

— М-да, могло быть и хуже, — говорит он вроде бы мне, но в общем-то самому себе. — Брякнул бы, что моё время прошло или что я предал свои принципы. Я в костюме и при галстуке — сам понимаешь…

— «Гриэл Сюрриэл»? — говорю я.

Он смеется.

— Так меня прозвали некоторые фанаты. Это еще ничего. Барабанщика звали ласково Джонни Лупила. У всех в то время были прозвища. Своего звукорежиссера мы звали Пердель Кастро. Тогда казалось смешным. Тогда всё казалось смешным.

При этом у него такая счастливая рожа…

— Почему тебя звали сюрреальным?

— Ты недослышал, — говорит он. — Меня звали Гриэл-Соу-Риэл. Мы не пытались бежать от реальности, как сюрреалисты. Мы смело шли на сшибку с реальностью — мы были предельно реалисты. Отсюда и пошло — Гриэл-Соу-Риэл, предельно реальный Гриэл… Не ты первый делаешь ошибку. Многие со слуха сразу не врубались.

— А из-за чего твоя группа развалилась?

Он потупляет взгляд.

— Толком даже теперь не знаю. Может, потому что мы мучили себя и других вопросами. А людям кругом вопросы не нужны. Им нужны ответы, причем ответы попроще.

Он сразу становится грустный-прегрустный. Такой искренне грустный, что меня, грешным делом, тянет утешить его. Но я с этим позывом справляюсь. И говорю внезапно:

— А знаешь, какое прозвище было у меня в школьные годы?

Расставшись с журналистом, делаю глубокий вдох, ныряю в подземку и доезжаю до станции «Оксфорд-Сёркус».

Выйдя на улицу, я направляюсь прямо к известному магазину медиа-товаров — называть его, извините, не стану.

При входе в магазин — турникет, который вращается в одну сторону. Таким образом, выходить надо мимо кассы. И это невольно поощряет людей хоть что-либо взять — с пустыми руками как-то неловко проходить мимо кассы. В наши дни торговцы любят такие хитрости.

Слева от меня несколько касс. Люди стоят в очереди с пустыми лицами, готовя для оплаты кредитки. Чуть дальше узкий проход для наглецов, которые осмеливаются выходить из магазина с пустыми руками. За проходом зорко следит охранник — цербер типа того, что хамил мне у «Меховой шубки», только посубтильнее.

Охранник провожает глазами каждую сумку — словно у него рентгеновский взгляд.

Но это он только прикидывается — разве что технический прогресс придумал что-то, о чем я не знаю.

Без весомого повода охранник в сумки никому, разумеется, не заглядывает.

А электронные ворота завизжат тревогу уже после того, как ты пройдешь мимо них с неразмагниченным товаром. У кого ноги быстрые — тому эти ворота до одного места.

Я принимаю беспечный вид, прошвыриваюсь по магазину и нахожу нужный мне диктофон. В центре моря телевизоров, видеомагнитофонов, плееров и компьютеров находится торговый остров: полки по кольцу и вокруг них кольцевой же прилавок. Здесь они, похоже, держат ценные товары небольшого размера типа МР3-плееров, проигрывателей мини-дисков и прочую электронную мелочь. Весь остров обслуживает один продавец — при скоплении покупателей к нему на подмогу бегут коллеги, которые работают по всему залу.

Я нахожу диктофон нужной мне марки. Почти тридцать фунтов. Стоит, недосягаемый, на полке рядом с «Олимпусом» и целым рядом других диктофонов. Пока я произвожу рекогносцировку на местности, продавец с напомаженными волосами снимает с полки один аппаратик и показывает его покупателю. Тот расспрашивает его о свойствах диктофона; продавец отвечает живо, но со скучающим видом.

Чтобы не бросаться в глаза, я беру со стойки каталог консолей для видеоигр и делаю вид, будто пролистываю его. Сам же краем глаза наблюдаю за продавцом на острове. Я изучаю его привычки, прикидываю расстояние от острова до выхода.

Так, вариант перегнуться через прилавок, дотянуться до полки, схватить диктофон и умчаться с ним — этот вариант не проходит.

Продавцы от скуки очень рассеянные, однако при малейшей тревоге сразу же мобилизуются и запросто меня перехватят.

Сейчас наплыв покупателей — казалось бы, самое время для воровства. Но именно из-за наплыва покупателей все продавцы в зале и непредсказуемо перемещаются.

Значит, надо выбрать момент, когда будет меньше покупателей, часть продавцов уйдет обедать или просто передохнуть и выкурить сигаретку тайком от менеджера. Но и тогда понадобится чем-то отвлечь продавцов и обоих охранников (первый у выхода, второй рыскает по залу).

Операцию разумней отложить. Тем более второй охранник уже на меня косится. При всей своей осторожности я слишком заметно шнырял глазами по залу — поверх товаров. Словом, надо временно ретироваться, продумать план действия, а уж потом вернуться и провернуть дело.

Выйдя из магазина, я еще на улице сверяюсь со своими записями — где удобнее начинать работу с афишами, а затем спускаюсь на станцию «Тоттенхэм-Корт-роуд».

Тут несколько эскалаторов с улицы к Северной линии и много досужих придурков с жвачкой во рту. Как ни странно, плакатов «Подружки гангстера» всего четыре на всей станции. Наверное, потому, что тут засилье рекламы того самого магазина медиа-товаров, в котором я только что был. Однако на этой станции всегда очень оживленно — и четыре «Подружки гангстера» мне явно еще много хлопот доставят: за ними нужен глаз да глаз! На плакате «Чикаго» кто-то нарисовал пенис у рта актрисы. Случись это с Эмили — я бы лопнул от злости. А так — прохожу мимо. Пусть Зета-Джонс ищет себе другого защитника!

Покончив с инспекцией станции «Тоттенхэм-Корт-роуд», я удовлетворенно вздыхаю. Приятно знать, что всё у меня под контролем. Всё в порядке. И этот порядок произведен мной. Спускаясь по эскалатору, я надеваю мэриголдку — меня ожидают другие станции и много-много работы. Мысленно я продумываю маршрут так, чтобы в середине дня снова подвалить к магазину медиа-товаров.

Оказавшись в поезде, вспоминаю про газету, которую я позаимствовал у Грейла Шарки. Я вынимаю ее из рюкзака и принимаюсь внимательно листать. Только после станции «Чаринг-Кросс» я добираюсь до раздела «Искусство» — и в восторге обмираю. Там фотография Эмили. И под ней — рецензия, которая начинается так: «Дебют Николь Кидман на американской сцене — в «Голубой комнате» — один критик дьявольски удачно назвал «чистейшей театральной виагрой»…»

* * *

Я слышу, как на улице мальчишки играют в футбол, и гадаю, эти ли проказники бросили мне жвачку в почтовый ящик. Слава Богу, хоть не собачье дерьмо подкинули.

Я сажусь на диван и ставлю телефон на колени.

— «Меховая шубка», — строго говорит мужской голос в трубке.

— Привет, Терри. Это Хайди.

Голос Терри мгновенно добреет.

— Ну, как ты там, раненый солдатик? Полегчало?

Я заверяю его: спасибо, мне уже лучше, намного лучше, только желудок пока как живая рана. На все мои благодарности Терри отвечает, что благодарить следует не его, а мистера Би: «Он так переволновался из-за тебя, душечка!» Ну прямо так я и поверила!

— Ты не торопись на работу, пока окончательно не выздоровеешь, — говорит Терри и добавляет со смешком: — А то обгадишь еще кого-нибудь из посетителей.

— Ах, мне так стыдно, так стыдно… Он очень ругался?

— Кто? Журналист, Гриэл? Этому не привыкать к запаху блевотины. Если попробует навесить на меня химчистку костюма, заткну его парой дармовых стаканчиков. Считай, с ним разобрались.

— Вот и отлично. Хотя… есть у вас номер его телефона? Я бы лично перед ним извинилась. Может, мы все-таки добьем интервью… Несмотря ни на что.

Прижимая трубку плечом к уху, я тщетно ищу визитку журналиста. И куда она могла подеваться? Точно помню, что успела спрятать ее в сумочку до того, как мне сделалось плохо!

— Нет никакой необходимости извиняться лично, — говорит Терри. — Он парень свой в доску. На такие вещи не обижается. Завсегдатай клуба.

— И все-таки он мне нужен. Надо с ним встретиться. Его идея, что мне стоит податься в модели, очень симпатична. Надо обсудить.

— Э-э… деточка, как я ни крутил… ладно, скажу прямо. Статья отменяется.

— Вот тебе и раз, — говорю я, — это почему же?

Терри молчит, явно подыскивает слова.

— Я сам толком не знаю. Гриэл сказал — начальство зарубило идею. Так что по крайней мере в ближайшее время ничего не выйдет… Он ведь независимый журналист. А это значит, в переводе на обывательский, что от него ничего не зависит. Гриэлу и самому неловко: мол, посулил — и в кусты. Поэтому если ты его увидишь, лучше про статью вообще не упоминай. Чтобы ему, бедолаге, не пришлось краснеть и оправдываться.

— Это не из-за меня? Не из-за того, что я ему не понравилась?

— Нет, душечка, ты тут решительно ни при чем. Просто совпадение. Начальство ему вдруг кислород перекрыло. Знала бы ты, что у них там за жизнь в журналах!

В том-то и беда, что не знаю. И все мои попытки узнать кончаются пшиком!

— Ясно, — говорю я. — Но даже если статья накрылась, я все равно хотела бы ему позвонить — из вежливости. Так есть у вас его номер?

Я не могу прямо сказать, «Терри, всегда полезно иметь телефончик знакомого журналиста». Пора мне обзаводиться контактами! Для модели это едва ли не самое главное.

Терри упрямо молчит.

— Терри, вы куда пропали? — спрашиваю.

— Извини. Извини, душечка. Послушай, забудь ты всю эту историю. Как-нибудь увидишь его — случайно. Он периодически заглядывает к нам — в основном днем, перехватить стаканчик. А я передам ему, что ты извиняешься и всё такое.

— А разве я сама не могу ему позвонить?

— Чего беспокоить человека всякими извинениями?.. На самом деле у меня просто нет его телефона. Визитку он мне давал сто лет назад, и я ее давно потерял… Вообще эти журналисты — народ необязательный…

— Не знаю, — говорю я озадаченно, — может быть. Но когда он заскочит в клуб, я ведь могу к нему подойти, да?

— Разумеется. Вот только захочет ли он обсуждать эту печальную историю…

— Послушайте, с ним какие-то проблемы? — спрашиваю я, и мне хочется прибавить: или проблемы с вами? Но я прикусываю язык.

— У парня только та проблема, которую пара стаканчиков решает. Да выбрось ты его из своей прекрасной головки. Я все правильные слова за тебя скажу. Заметано? А ты давай в постельку, отдыхай — и, будем надеяться, уже завтра на сцену. До скорого. Выздоравливай!

— До скорого.

Я вешаю трубку и тяжело вздыхаю. Странный разговор. Опять я пролетела. Похоже, у меня что-то на лбу написано — все связанные с модельным бизнесом это «что-то» читают и шарахаются от меня как от чумы!

Или тут нечто другое?

Конечно, думать так граничит с манией преследования, но… Я беру свой сотовый и пробегаюсь по алфавиту. Ага, Холли. Палец в нерешительности замирает над зеленой кнопкой дозвона.

Думаю, это Делла проболталась Холли, что я хочу стать моделью. Наверняка Делла. В клубе одна она и знала.

Могу только гадать, как Холли набрела на эту идею. Может, я просто по всем параметрам подходила под ее задумку. А может, она однажды глянула на меня — и ее вдруг осенило.

Скорее всего вдруг осенило. Но вообще-то проще простого найти среди стриптизерок энтузиастку для работы в модельном бизнесе. Заговорите на эту тему в нашей раздевалке — и пять-шесть девиц сразу же скажут вам, что у них уже есть опыт работы в качестве модели. Из них четыре-пять действительно такой опыт имеют — их фотографировали или даже снимали на видео.

Если ты рада посниматься, работы подобного рода всегда хватает — особенно если ты не брезглива и готова не только заголяться до в чем мама родила, но и раскидывать перед камерой ноги.

Но эти девушки — порченый материал.

Они снимались не там, где надо, и не так, как надо.

Или они уже «с прицепом»: ребенок, поганый муж, драчливый любовник.

Есть еще девицы типа Фортуны, которые безнадежно перебирают с сексапилом — столько груди, столько макияжа, что они похожи на ходячий научный эксперимент для определения, где кончается сексапил и начинается клоунада.

Вот и выходит, что в груде женского мяса в итоге лишь один лакомый кусочек, а именно Хайди.

Одна-разъединая девушка, у которой реальные перспективы в модельном бизнесе.

Тогда я этого не понимала, но самое великое мое богатство — я сама.

Я и сейчас свое самое большое и единственное богатство. Работа в клубе меня еще не затянула, не извратила мой характер. Никаких идиотских необратимых метин на теле — ни татуировок, ни пирсингов. Семеро по лавкам не сидят. И нет в моей жизни злыдня, с которым ад и без которого ад. У меня хватает ума не заклеймить себя навеки псевдонимом типа Зорьки, или Вишенки, или Услады. Никакого порнушного прошлого. Наркотиками не баловалась и не балуюсь. Ничего из себя не строю. Не всеобщая любимица, но в то же время меня никто не ненавидит. Работаю добросовестно. Без особого шума зашибаю достаточно денег, чтобы мой портфолио готовил самый дорогой в городе профессионал. И при этом вокруг меня никаких сплетен и разговоров. Я ничем себя не запятнала. В том числе — и это дьявольски важно! — ни разу не входила в связь с важной персоной, чтобы потом растрепать об этом прессе.

Многие девушки с удовольствием красуются в таблоидах в качестве скандальных любовниц. Журналисты частенько заглядывают в «Меховую шубку», и девочки их не разочаровывают. Разумеется, визитки журналисты дают тайно, под столом. У девушек вечно какие-то романы и романчики. Закадрив какого-нибудь знаменитого футболиста, или известного актера, или телекомментатора — словом, любого, про которого охотно читают, — девушка помнит, что может срубить быструю денежку, если позвонит по номеру на полученной тайком визитке. Вознаграждение, как правило, не слишком велико, рассказы о сказочных гонорарах за такие истории — в основном байки. А для стриптизерок, которые привыкли зарабатывать сотни фунтов за несколько часов работы, это и вовсе не деньги. Так, на булавки. Большинство наших делают это единственно из желания хоть какой-нибудь да славы — тебя и пощелкают, и «моделью» как бы по ошибке пару раз назовут, да и есть некоторая надежда, что фотография и откровения в воскресной газете обратят на тебя чье-то внимание и раскрутят твою карьеру вне стрип-клуба.

Однако чуда не происходит. Больше того, публичные скандальчики только препятствуют солидной карьере. На сами скандалы всем плевать. Но никто не знает, как эти вещи «выстрелят» в будущем, поэтому мало кто хочет тратиться и раскручивать девушек, у которых уже имеется сомнительная репутация. Тем не менее девушки не оставляют упований и с энтузиазмом вляпываются в дерьмо снова и снова. Некоторые становятся почти профессионалками в этом деле — не разлей вода с журналистами из всех таблоидов, всегда на подхвате, всегда с грязной историей в запасе. Для них если и есть выход из клуба, то не вверх, а только вниз. Потому что в их интриганстве — сильный привкус отчаяния. Ведь тем же папарацци тоже палец в рот не клади, сиськи и прочие места перед ними приходится заголять не только на фотосессии. Суетливое желание прославиться к добру не приводит. Вот и сидят эти глупые коровы в раздевалке и, крася губы, тянут: «Хо-о-очу быть знамени-и-итой!» Хоти. Но не будешь.

Поэтому для Холли имело решающее значение, что я ни разу не засветилась в таблоидах. Приключений со знаменитостями у меня хватало, однако я умею помалкивать и за дешевой славой не гонюсь.

У Питера были все основания извиняться передо мной: хорошеньких в его клубе пруд пруди, но другой Хайди он там не найдет!

И Холли, пиар-менеджер, отлично знает, что я одна такая в клубе. Меня имеет смысл раскручивать.

Она дала мне свою визитку еще в незапамятные времена. И не прячась, как посетители или журналисты, а открыто, на глазах у наших вышибал. На визитной карточке стояло название ее собственного пиар-агентства — «Оплошность».

— Я занимаюсь рекламными делами Питера Бенстида, — сказала Холли, передавая мне визитку.

К тому времени я видела мистера Би лишь мельком.

В первый раз меня представил ему Терри:

— Ах да, Питер, вот наша новая девушка — Хайди.

И Питер, как оказалось, удосужился запомнить мое имя. Потому что при следующей случайной встрече на бегу окликнул меня:

— Эй, тебя ведь Хайди зовут, да? Как дела, ангелочек?

Потом я узнала, что он ко всем девушкам обращается «ангелочек». Это его аналог «душечки», «красавицы», «детки» или «голубки» — обращений, которые мы сто раз в день слышим от посетителей. Все зависит от тона. Иногда «ангелочек» или «ангел мой» в устах Питера звучит очень привлекательно. Когда идет из души.

А Холли тогда мне сказала:

— Буду рада, если вы позвоните в ближайшие дни. Хотелось бы с вами поближе познакомиться. Есть предложения, которые могут вас заинтересовать.

И вот мой палец висит в нерешительности над зеленой кнопкой дозвона. Так звонить или нет? Позвонить — значит поддаться безумной мысли о существовании некоего заговора вокруг меня. В итоге я решаю не идти на поводу у болезненной мании преследования — и не звоню.

— А знаешь, какое прозвище было у меня в школьные годы? — спрашивает Уродец.

— Разумеется, нет. — Я с достоинством водружаю солнцезащитные очки на нос. — И как же тебя звали?

— Дерьмо Собачье, — говорит он.

— В точку, — брякаю я. Затем, кашлянув, добавляю: — Извини.

— Ничего страшного.

На том мы и расстаемся.

Он удаляется своей дурацкой торопливой припрыжечкой, но при этом с угрожающе-самоуверенным видом городской шпаны. Несмотря на жару, меня при общении с ним морозило. Я рад видеть его спину.

И тут, разумеется, ко мне подходит близорукая ведьма-официантка. И вынимает из передничка записную книжулю.

— Что будем заказывать? — спрашивает она с невиннейшим видом, словно это не я тщетно пытался обратить на себя ее внимание в последние двадцать минут.

— Так-так, — задумчиво говорю я. — Есть у вас банановый сплит?

— Нет.

— Ладно, а какие у вас пироги?

— У нас нет пирогов.

— Хм… Но сырные-то палочки у вас наверняка есть?

— Вали-ка ты, дружок, отсюда, пока я хозяина не позвала!

Она разворачивается и идет прочь.

— А поросята на вертеле у вас есть? — кричу я ей вдогонку. Быстренько подхватываюсь и уношу ноги.

Ну, самое время подбить бабки. Ситуация: поправляется. Настроение: поднимается. Здравствуй, поле! Здравствуй, лес! Хочу по вам козленком пробежаться!..

Я мало-мало в пляс не пускаюсь, даром что я не в лесу и не в пустынном переулке, а в центре города. Однако каблучками я таки пристукиваю, и американский туристик проворно тянет свою жену подальше от меня.

Итак, что мы имеем? Я теперь знаю, что Питер Бенстид — эгоманьяк с комплексом неполноценности, который хотел найти человека счищать жвачку с грудей его благоверной. И то, что его угораздило нанять на эту работу величайшего в Лондоне обалдуя. Обалдуя, который проявляет рвение не по уму. Уже сама по себе эта история с санацией афиш — лакомый анекдот. Который, если его правильно повернуть, может сделать мистера Би всеобщим посмешищем. Но, будто этого мало, Питер Бенстид подставился по полной, закрутив роман со своей стриптизеркой!.. Такую конфетку любой таблоид оторвет с руками, причем за хорошие деньги. Прощай, несносный долг! На, выкуси, коварный гном, не получишь ты фунта моего мяса! Статья может получиться такой сенсацией, что вознесет меня в сонм великих охотников за жареными фактами — и положит основание новой, блистательной карьере в мире журналистики. Ах, как красиво сказано. Когда всё кончится, поставлю самому себе пинту пива — заслужил!

Тут, впрочем, и Хайди замешана.

Замешана. Да. Но ведь я не вчера родился, не дурачок. Хотя влюбленным, конечно, свойственно обожествлять предмет своей любви: «Она слишком хороша, чтобы…» Собственно, в этом и есть смысл влюбленности: моя любимая не такая, как все! И где-то в подсознании у меня, естественно, сидит: Хайди «слишком хороша» для своего окружения. Она слишком хороша, чтобы за деньги голышом извиваться на коленках незнакомого мужчины. Она слишком хороша, чтобы танцевать с голой грудью у шеста под похотливое гиканье самцов. Она слишком хороша даже для гламурного модельного бизнеса. Однако на более высоком уровне сознания Гриэл — о, такой безнадежно риэл — отлично понимает, что феи живут в сказках, а которые танцуют в ночных клубах — те ну никак не феи.

Тем не менее я стопроцентно уверен, что Хайди действительно слишком хороша для Питера Бенстида. У-ве-рен!

Бенстид, с его никчемным мюзиклом и бесталанной трофейной женой.

Бенстид, в свое время каждый свой забитый гол праздновавший так, словно он только что открыл средство от рака или от СПИДа.

Бенстид, который только забавляется с Хайди, а затем, натешившись, отшвырнет как надоевшую игрушку.

Нет, для этого типа она точно слишком хороша!

Итак, Хайди. Я призван вырвать ее из когтей богомерзкого Бенстида! Естественно, опять-таки не дурачок, я понимаю, что раструбить в газетах о ее любовной связи с другим мужчиной — не самый романтичный путь к сердцу женщины. Но, как говорится, всё по порядку. Сперва нужно расчистить место. А уж потом претендовать на что-то.

Я быстро иду по солнцепеку и вбегаю в толпу голубей на асфальте. Они шумно взлетают — бум-бум-бум-бум. Это не шелест, а что-то вроде пулеметного огня или барабанной дроби. Похоже на вступление к «Тяге к жизни» Игги Попа, такого немытого-нечесаного и блестяще разнузданного. Там в начале такие басы отрывные — лучших аккордов виниловые пластинки не знали! Я иду по летней пьяцце, и в голове у меня вскипает: «Ла-ла-ла…»

Из меня, не в ритм, исходят какие-то звуки. А, это сотовый в кармане! Не задохся там, дружок? Я вынимаю его на свежий воздух. Целых два сообщения. Слушать мне их никакого резона нет, содержание заранее известно. Я игнорирую поганое ощущение, что я что-то важное забыл, и быстренько набираю номер Грэхема. Пальцы у меня ходят ходуном — как у человека, который надеется вот-вот выиграть миллион в лотерею.

— Привет, Грэхем! — говорю я.

Он приветствует меня как старого друга, и в его голосе теплые нотки… Это в моей фантазии. На деле я слышу нечто, похожее на звук от палки, проведенной по гармошке чугунной батареи:

— Гриэл? Какого дьявола? Ты больше по телефону треплешься, чем у компьютера сидишь! Работать надо, а не кое-что кое-чем оббивать!

Э-э, тут градус смертоубийства!

— Грэхем, — говорю я наглейшим тоном, — ну-ка заткнись!

Он нечленораздельно ревет в трубку. Я тут же раскаиваюсь. Даже если у меня на руках суперистория, все равно хамить таким людям — себе дороже. Даже если ты в тефлоновых штанах — глупо ссать против ветра.

— Извини, — поспешно говорю я. — Послушай, не бесись. Я очень извиняюсь. Иногда с похмелья не туда ведет. У меня для тебя классная история.

— Обычное твое классное говно?

— Да нет, настоящая история. Для отдела информации.

Как правило, я поставляю музыкальную актуалку для воскресного приложения, которым заведует Грэхем. Хотя воскресное приложение вы получаете даром прибавкой к газете, оно как бы отдельное королевство.

Можно сказать, газета и ее воскресное приложение — это практически несообщающиеся сосуды.

По крайней мере для меня опубликоваться вне приложения — целое приключение.

Если я приду с идеей в отдел информации и гордо заявлю: «Я работаю для Грэхема», это произведет хуже чем нулевое впечатление: ну, пописывает парень мелочевку музыкальную для Грэхема — а к нам чего приперся?

Поэтому вся моя надежда — что Грэхем меня как следует рекомендует.

— Ты давай работу редакции не останавливай! — говорит Грэхем. — Излагай историю по-быстрому.

— Итак… — говорю я и осекаюсь. Возникло чувство, что я собираюсь первому встречному доверить шкатулку с семейными бриллиантами. — Послушай… — говорю я, в поисках озарения таращась в голубое небо, — послушай, если я тебе историю выболтаю — что мне останется? Я тебе тогда не нужен.

Грэхем тяжело вздыхает. Мимо меня проходит долговязая парочка, и девушка, поворачиваясь к своему дружку, рюкзачком чуть не сносит очки с моего носа. Я подавляю соблазн двинуть ей кулаком в спину. Пот из моих подмышек катит к поясу. Господа, делайте ставки: который ручеек первым достигнет талии? Правый или левый?

Грэхем опять вздыхает, тяжелее прежнего.

— У журналистов, Гриэл, есть такое понятие, как взаимное доверие. Этика и все такое. Руками не потрогать, но это атмосфера, которой мы дышим. Поэтому закрой глаза, доверься мне — и как с моста в воду!

— Я не могу — с моста в воду. У меня сейчас такое положение, что как бы действительно не пришлось в буквальном смысле — с моста в воду! История замечательная, и я не могу позволить себе просвистать ее. Я сейчас приперт спиной к стене, деньги нужны позарез, и я так надеялся на аванс…

О, Хайди, Хайди, только мысль о тебе проливает бальзам на мою больную душу.

Любимое ее слово «сублимация», мужчина мечты: молодой Пол Ньюмен («Взгляни в глаза!» — поет несравненная Кайли). Похож ли я на молодого Пола Ньюмана?

Только ты, Хайди, спасешь меня от меня.

Очевидно, что-то пробивается, потому что Грэхем вдруг говорит почти ласково:

— Да ладно, успокойся, Гриэл. Скажи хоть, какого рода история?

— Отличная. Может, даже для первой страницы.

— То есть сенсуха?

— Ага.

— Ладно, редактор отдела информации — мой добрый приятель. Я ему звякну… Но ты мне сперва хоть немного приоткроешь, что за история!

— Заметано.

— Хорошо. Первое, что они спросят: а чем докажете? Можно проверить факты? Итак, мы о ком говорим?

— Один из героев — Питер Бенстид.

— Бывшая футбольная звезда? Неудачный спортивный менеджер и удачный владелец шикарных ночных клубов? Так? Продюсер и муж Эмили, да?

— Верно.

— Кого он трахает на стороне?

— Дружище, это и есть гвоздь истории! — говорю я.

— Охо-хо, с доверием у нас не получается… Ладно, кого он трахает на стороне: бабу или мужика?

— Женщину.

— Скучища. Знаменитую?

— Нет.

— Малолетку?

— Нет.

— Наркотики присутствуют?

— Не-а. Точнее, вряд ли. На наркомана не похож.

— Ха, будто у людей это на роже написано… Ладно, замнем с наркотиками. А какого сорта женщина, с которой он гуляет?

— В каком смысле?

— Ну, замарашка кривоногая или любовница-сказка, блестящая дама?

— Насчет дамы не знаю, но блестящая.

— Значит, ему не ровня? Потаскушка какая-нибудь?

— Э-э… можно сформулировать и так («Ты уж извини, Хайди!»).

— Она сама пришла к тебе с этой историей?

— Нет.

— Откуда же тебе известно?

— Надежный источник. Стукнул кое-кто.

— Ясно. И ты уверен, что это правда?

— На все сто.

— Ладно, подожди на телефоне. Я сейчас переговорю со своим приятелем.

— Грэхем! — почти кричу я ему, пока он не ушел со связи.

— Ну?

— Ты в разговоре с ним исходи из того, что история моя, ладно? Моя история, ясно?

— Не беспокойся, Гриэл, всё будет о’кей.

— И еще…

— Ну?

— Мне позарез нужен аванс. За эту историю обязательно должен быть аванс. Половину вперед.

Пауза. Вздох.

— Давай я тут сам разберусь.

Теперь в трубке никого. Я вытираю пот со лба, гуляю глазами по прохожим…

— Гриэл?

— Да!

— Можешь танцевать.

— Что, что тебе сказали?

— Более или менее клюнули. Говорят, идейка ничего. И очень вовремя — у его жены премьера в каком-то мюзикле. У них только одно серьезное «но».

— А именно?

— Они хотят, чтоб этим занялись их ребята. То, что ты мастер писать про музыку, погоды не делает. Новости — особый жанр. Я бился за тебя как лев, но мой приятель в этом вопросе кремень.

— Нет! — почти ору я. — Нет и нет!

— Они тебе отвалят за хорошую наводку. И если ты мечтаешь работать с сенсационными материалами и дальше, это неплохая стартовая площадка…

— Нет.

— Гриэл, не играй с огнем! Ребята — профессионалы, подобные истории они пишут по две до завтрака.

— Я отлично справлюсь сам!

— Послушай, речь идет не просто о том, чтобы сесть и написать. Тут я верю — ты действительно справишься. Дело куда деликатней, чем ты думаешь. Им подавай что конкретное — стало быть, нужны фотоснимки. А если они получат снимки, то пойдут, как принято, к этому Бенстиду, к его благоверной, к его любовнице — и начнется торговля. Дальше события будут развиваться по результату переговоров. Так что до появления текста как такового — если он вообще появится — предстоит много работы. Словом, это не то задание, которое доверяют новичку. Тут нет ничего против тебя лично — просто так заведено.

Я в отчаянии жму сотовый к уху. В истерике я думаю: эти гады хотят провернуть всё без меня.

— А если я уговорю девушку? И она расколется?

Я сразу врубаюсь, что это самый подходящий для меня вариант: я и историю самостоятельно сделаю, и доверие Хайди в процессе завоюю. Будет повод для двойного праздника!

— Ну-ка, не совсем понял?

— Я могу уговорить девушку на интервью. Ведь если она как бы сама к нам придет — это будет уже просто интервью, да? Ваши ребята из отдела информации могут вести переговоры с Бенстидом, а я займусь девушкой.

— Ты уверен, что тебе удастся раскрутить девушку на откровенный разговор?

— Почти уверен.

— Хотя у нее еще и в мыслях нет продать эту историю газетам?

— Я справлюсь.

— У нас есть потаскушка, которой обломилось попасть в койку Питера Бенстида, и он, возможно, обращается с ней, как с королевой. Но тут приходишь ты, говоришь ей словечко, и она с готовностью закладывает своего благодетеля, как какая-нибудь Алисия Дюваль?

— Какая такая Алисия?

— Не важно. Девка, которая закладывает всех, с кем спит. Каким образом ты уговоришь эту девицу продать Питера Бенстида?

А навру ей с три короба! И так припру к стене, что ей останется только публично колоться. Но при этом исхитрюсь вывернуть дело наизнанку, чтобы думала, я ей великую услугу оказываю: добрый дядя из газеты оберегает ее от злых ищеек из отдела жареной информации!

Вслух я говорю:

— Есть способы, есть.

— А нельзя поточнее? Чтобы я не сел в лужу, договариваясь с серьезными людьми.

Что ж, намек ясен.

— Я убежден на все сто. Она мне доверяет — потому я убежден на все сто. Грэхем, дай мне довести дело до конца. Мне это сейчас вот как нужно!

Он опять вздыхает.

— Смотри, Гриэл, не запори дело от избытка энтузиазма. Если ты приставишь к голове девки пистолет, она может сгоряча запеть, а потом от своих слов отказаться. Ты сядешь жопой на ежа; что важней, я сяду жопой на ежа. А моя жопа предпочитает мягкое редакторское кресло.

— По-твоему, я дурак? Разве я сам не понимаю?

— Ладно, подожди еще минуту.

Жду. В трубке тишина. Вокруг меня шумит Ковент-Гарден. Пот течет мне на брови. Наконец слышу в трубке голос Грэхема:

— О’кей, Гриэл. Они говорят: если ты осилишь интервью — валяй, они пока будут держаться в стороне.

— Ур-ра!

— Но давай договоримся — не гони лошадей. Если она созреет для откровенной беседы — сообщи нам. Еще раз посоветуемся. В таких случаях интервью лучше вести на нейтральной почве, где ничто и никто не может спугнуть клиента. К примеру, из нашей практики, в номере отеля. Могу даже назвать пару более или менее приличных отелей, которыми мы пользуемся в таких случаях. Ты всё понял, Гриэл? Эй, Гриэл, ты всё понял? Ты меня еще слушаешь, а?..

Глава четырнадцатая

Сперва они звали меня Собакой, хотя именно они держались стаей.

А Дерьмом Собачьим меня стали величать позже — когда слова типа «дерьма» стали расхожей монетой.

Меня ненавидели не за то, что я плохо играл в футбол — а играл я действительно плохо, — и не за то, что мои спортивки были черт знает какой фирмы — а они действительно были черт знает какой фирмы.

Меня ненавидели, потому что боялись.

Они нутром чувствовали — нет во мне того, что правило их жизнями.

Они ненавидели меня, потому что не владели отгадкой, почему я такой не такой.

Они меня не понимали — и оттого всё их жалкое нутро восставало.

Ненависть ко мне была явлением в своем роде уникальным — единственным, что объединяло всех в школе: от учеников и их родителей до преподавателей. Все упивались этой ненавистью — независимо от своего положения в школьной иерархии. Разумеется, учителя могли выражать свои чувства ко мне только в пределах учительской. А родители, проходя мимо, ограничивались недобрыми взглядами в мою сторону.

Зато ученики отрывались по полной. Они ненавидели меня той особой, слепой и оголтелой ненавистью без тормозов, которую люди обычно приберегают для педофилов. На меня орали. В меня плевались. Узнав от родителей, почему моя мать знает имена всех шоферов грузовых машин в городе, они изливали свое презрение ко мне в дразнилках и колотушках. Им было противно, что существо вроде меня обретается хоть и на самом краешке их мира, но все-таки где-то отвратительно рядом.

Только в тринадцать лет я отряс их с себя. В тот вечер я возвращался домой через огромную спортивную площадку за школой. Другие уходили через парадный вход, группами ждали автобусы. Мне же достаточно было пройти через спортивную площадку за школой — и я уже дома. Так сказать, повезло жить в двух шагах от школы. Но много ли я имел с этого везения?

Была зима, и приходилось идти по полю с предельной осторожностью. Под травой прятались лужи противной грязи. Угодишь в такую, изгваздаешь ботинки — жди колотушек от матери. Будто меня мало били одноклассники!.. Можно было, конечно, пройти посуху. Но для этого требовалось не из черного хода выскользнуть, а выйти на школьное крыльцо и идти улицей. А у школьного крыльца и на улице — пацаны и их старшие братья. И для того, чтобы привязаться ко мне, есть миллион поводов. Хотя сам факт моего появления рядом есть повод набить мне морду. А отъезжающие учителя, если что и заметят, нарочно отвернутся. Вот и приходилось красться по спортивному полю с предательскими лужами.

В руке я сжимал обтрепанный портфель с учебниками и очередной книгой из библиотеки — читал я много. Были там и несколько кусков хлеба, спертых из школьной столовой, — мать не очень-то кормила, все деньги шли на выпивку.

Идя по полю, я считал столбы ограды. Затем я поднял глаза на административный корпус и пересчитал окна в нем. Затем пересчитал те окна, которые были закрыты занавесками. Потом те окна, которые без занавесок. Затем опустил глаза и пересчитал свои ноги: одна, вторая. Это было неинтересно, поэтому я пересчитал штанги, из которых состояли ворота.

Через дыру в ограде я попал к оврагу. Спускаясь и поднимаясь по раскисшей почве, следовало быть особенно осторожным. Потом приходилось долго мыть ботинки в луже. Я знал, в это время мать дрыхла, вроде бы и дома можно ботинки мыть. Но если, не дай Бог, она не спит…

Рощицу за оврагом использовали как свалку. Миновать это неизменно опасное место не было никакой возможности.

…На пеньках сидели кружком Джейсон Сол и два его другана. Мои одногодки. Курили сигареты, наверняка украденные у Соловой мамаши. Через полчаса, в больнице, она будет сжимать голову сына и голосить, а журналистам потом скажет, что я — сущий зверь.

Верно, я был как зверь. Запуганный, затравленный. Я крался мимо занятой беседой троицы неслышной тенью, затаив дыхание, — годы преследований научили меня стушевываться, быть неслышным и невидимым. Однако на этот раз не вышло. Возможно, они обернулись на исходящий от меня запах животного страха.

— Эй! — окликнул Джейсон Сол.

Как он мог пропустить потеху! Приятно ведь чувствовать себя королем. Рядом с Дерьмом Собачьим всякий — король!

Я молчал. Что бы я ни сказал, неминуемого не отвратить. Всё будет как обычно.

Хотя нет. В тот день ничего не могло кончиться как обычно.

Не помню, в какой именно момент своей несчастной жизни я решил наконец вооружиться. Вряд ли это был даже один момент. Меня не осенило, просто жизнь шаг за шагом привела к этому выводу: пора вооружиться. Хотя, конечно же, моя мать любила песню Кенни Роджерса «Первый трус во всей округе» и крутила пластинку с ней столько раз, что каждое слово застряло в моей памяти. Разбудите ночью — я выпалю все куплеты наизусть без единой ошибки. И эта песня каким-то странным образом предопределила всю мою судьбу. Сам мой природный темперамент отвечает за перепады в моем поведении: от трусости до отчаянной храбрости и обратно, от покорности к агрессии и обратно. В одном куплете я один. В другом — другой. И мое внутреннее состояние зависит от окружающего. Раньше я был зациклен на одном. Теперь вот зациклен на Эмили Бенстид. Но впервые меня зациклило на хорошем.

— Стало быть, хочешь пройти, — сказал Джейсон Сол, не угадывая, какое решающие влияние на его способность видеть окажет песня в стиле «кантри энд вестерн». — Хочешь пройти — плати налог.

Дружки поддержали его смехом. Грубые рожи. Грязные башмаки. Их что, не бьют за грязные башмаки?

Я пригнул голову и попытался молчком пройти мимо троицы. Но они заступили мне дорогу. Я с тоской оглянулся. Там тропа к школе… Бежать к школе далеко, а если и добегу — кто бросится выручать Дерьмо Собачье? Только в тысячный раз осрамлюсь, повернув спину к нападающим.

— Чё у тя в сумке? — сказал Джейсон Сол, меняя тактику. — Вазелин?

Остальные загоготали.

Тут я понял, что пришло время отвертки. Каждый нерв в моем теле радостно пел, каждый мой мускул напрягся — я был готов к атаке. Я нащупал правой рукой отвертку, выпрямил голову и отважно глянул Джейсону Солу прямо в глаза — те самые, которые мне предстояло выколоть. Я инстинктивно понимал — напасть следует именно на вожака…

Собственно, тот же инстинкт вел меня, когда я решил встретиться с Гриэлом Соу-Риэлом.

В моих планах я отвел ему роль орудия расправы с белокурой стервой и этим негодяем мистером Бенстидом.

Однако конечная моя цель — Бенстид. Именно его надо мне завалить, чтобы обезглавить всю банду бесстыжих мира сего.

Мистер Би похабнейшим образом предал меня: я-то воображал, что мы на пару начинаем крестовый поход за честь и достоинство Эмили — сразить гидру вандализма и напомнить обществу о том, что нечистота улиц происходит от внутренней нечистоты людской!

Я воображал, что мы с ним товарищи по борьбе.

А у гнилушки Бенстида на уме была только одна и грязная мысль: окупить денежки, вложенные в мюзикл!

Итак, Гриэл Соу-Риэл должен был, по моему плану, стать той отверткой, которую я всажу в толстое пузо гнусного мистера Бенстида. Однако обстоятельства изменились. Я снова развернул газету и перечитал рецензию:

Даром что роль словно по ней скроена, Эмили Бенстид не более интересна на сцене, чем стоячий пруд. Нет, даже стоячий пруд был бы интересней — у него есть скрытая глубина!

Кто такие Элизабет Беркли или Мэрайя Кери — понятия не имею. А вот Пэтси Кенсит — слышал. Так или иначе, хамский смысл сравнения очевиден. Это намеренное оскорбление — из-за такого прежде вызывали на дуэль.

…того безобразия, каким является игра Эмили Бенстид в «Подружке гангстера».

Стало быть, Гриэл Соу-Риэл как орудие в моей борьбе не подходит. Этому гаду доверять нельзя. Пачкун поганый! Кто подобное про Эмили осмелился написать, тот мне больше не друг!

Отработав в подземке, я возвращаюсь на Оксфорд-стрит и захожу в мини-маркет, открытый двадцать четыре часа в сутки. На полках в дальнем конце магазинчика я нахожу консервы: суп, бобы, готовые спагетти в банках.

Удостоверяюсь в зеркале под потолком, где видно все помещение, что никто за мной не следит.

Спасибо умным людям, что поставили зеркала — для облегчения жизни ворам.

Сую плоские банки с бобами в карманы джинсов, а массивные суповые — под тенниску.

При застегнутой курточке я кажусь просто не по годам пузатым.

Спокойненько выхожу из магазина.

Я сроду не покупал бобы — всегда ворую и поэтому даже не знаю, сколько они стоят. Но здесь, в Вест-Энде, они стоят наверняка дороже, чем на окраине. И по мере моего приближения к самому сердцу города цена моей добычи, уже переложенной в рюкзачок, только возрастает. Вот почему выгодней всего воровать в центре — тот же товар, а дороже!

Подхожу ко всем известному магазину медиа-товаров, где я сегодня уже производил рекогносцировку на местности.

К моему великому удовлетворению, охранник переместился в сторону от узких воротец выхода. Он стоит так далеко, что у него нет ни единого шанса против такого проворного малого, как я.

Сейчас в магазине куда меньше покупателей, чем в разгар дня.

Я вроде как рассеянно брожу между рядами, поглядывая на торговый остров в центре зала. Там продавец с фурункулом что-то вкручивает покупателю, который кивает головой, как китайский болванчик.

Я подхожу поближе к торговому острову и второй раз за день беру со стойки прайс-лист электронных игр.

Якобы изучая на ходу эту рекламку, я медленно огибаю торговый остров.

С этой стороны за прилавком сейчас никого нет, хотя есть глаз камеры — теоретически Фурункул может и должен наблюдать у себя на экранчике за моими перемещениями: на этой стороне кругового стенда стоят такие же дорогие товары. Но кому охота непрестанно пялиться на охранный дисплей?

Я быстро достаю из кармана те бобы, которые я не переложил в рюкзачок, дергаю кольцо и открываю банку. Затем я кладу на открытую банку прайс-лист, аккуратно всё переворачиваю и ставлю на круглый прилавок возле принтера. Впечатление — на листе бумаги стоит перевернутая банка с бобами в томатном соусе. А что она открыта — станет понятно лишь тогда, когда ее поднимешь и вывалишь бобы прямо на себя…

Установив ловушку, я уматываю прочь, в глубину магазина. Мои манипуляции были видны камере — но нет в мире такой охраны, которая смотрит на мониторы неотрывно. Поэтому сто против одного, что меня никто не застукал во время трехсекундной операции с банкой.

Как станут разворачиваться события — яснее ясного.

Один из продавцов заметит банку на прилавке и решит, что ее оставил кто-то из покупателей. Он поднимет банку, вывернет бобы на себя или на прилавок — и громко зачертыхается. Это привлечет внимание других продавцов и охраны. Фурункул перейдет на другую сторону круга — узнать, в чем там дело, что за переполох. В этот момент я преспокойно поднырну под прилавок, схвачу со стенда диктофон, суну его себе в рюкзачок — и через несколько секунд с наглой мордой неторопливо выйду из магазина.

Если сигнал тревоги на выходе завопит — я просто дам деру, и хрен меня кто догонит.

Но куда более вероятно, что у демонстрационного диктофона на стенде за спиной продавца вообще нет электронной защиты от воров, и контрольный аппарат на выходе даже не пискнет.

И вот брожу я туда-сюда по магазину и жду, жду… и ничего не происходит.

Подгребаю опять к торговому острову в центре зала. Фурункул косится на меня почти враждебно. Мы с ним одного возраста. Но он — за прилавком роскошного магазина в сердце города. А я — непонятно кто с потертым рюкзачком за спиной.

К Фурункулу подходит его коллега, такой же молодой. Они беседуют тихо, но мне всё отлично слышно.

— Сейчас потеха будет! — говорит коллега Фурункулу. — Ты погляди на монитор.

Оба пялятся на телевизор, который показывает другую сторону торгового острова. Козлы, раньше бы на экран смотрели — когда я ловушку заряжал!

— И что я должен увидеть? — спрашивает Фурункул.

— Бобы в томате. На самом деле банка открыта. Только Вэджу это невдомек. Он тупой. Через минуту наш господин очень умный менеджер пройдет мимо — и будет весь в бобах!

— Это ты поставил баночку? — спрашивает Фурункул.

Его коллега только хитро улыбается и подмигивает. Он не говорит ни «да», ни «нет». То есть хочет, сукин сын, похититель чужих лавров, героем показаться — оставляя себе возможность при необходимости от всего отпереться.

— О, внимание, он закончил разговор с покупателем. Идет, идет! Три, два, один, ноль!

— Так вашу растак!!! — доносится с другой стороны торгового острова. Оба продавца прыскают в кулак.

— Что за безобразие! — вопит Вэдж, появляясь с пустой банкой в руке. Всё ее содержимое у него на брюках. — Вы поглядите, я весь в этой дряни! Чьи это фокусы? Если кому-то кажется, что это смешно, — я его отучу смеяться…

Мой план, собственно, сработал. Одна сторона торгового острова оказалась абсолютно вне всеобщего внимания. Только не та сторона, которая мне нужна. Существуй вор, нацеленный на ту сторону, где я устанавливал бобы, — для него сейчас был бы звездный час!

Из глубины зала подваливает охранник.

— Что тут у вас?

— Ребятки развлекаются! — возмущенно говорит Вэдж. — Поставили мне банку-ловушку — весь перепачкался.

— Да что вы, босс! — говорит Фурункул. — Мы что — дети? Это кто-то из покупателей глупо балуется.

Вэдж понимает, что расследование ничего не даст, и решает ретироваться — отчищать брюки.

— Нечего мне тут скалиться! — рычит он на прощание. — У нас, черт возьми, солидный магазин, а не цирк с клоунами!

Я наблюдал за сценой из-за стойки с наушниками. Теперь, когда ситуация рассосалась, все вернулись на свои места, а Вэдж уплелся в подсобку, я решаю сменить тактику и провернуть упрощенный вариант. Подхожу к торговому острову и останавливаюсь у круглого прилавка. Фурункул старается меня не замечать. Но поскольку я стою и стою, он вздыхает и поворачивается ко мне:

— Чем могу служить?

При этом он не смотрит мне в глаза, а как бы разглядывает пространство над моей макушкой.

— Я вот тут думал, этот кассетофон — ведь это «Сони», да?

— Как ты выразился, приятель?

— Я спрашиваю: это ведь «Сони», да?

— Нет, как ты аппарат назвал?

— Кассетофон.

Фурункул надменно улыбается.

— Эта штука называется «диктофон».

— Ну, как бы его ни звали — я про тот, на который я пальцем показываю. У него есть «VOR»?

— Что-что?

— «VOR»!!!

Фурункул хмурит брови и оборачивается на полки за собой. Я быстренько проверяю, где тот охранник, который у выхода. Он все так же далеко от выходных ворот.

Фурункул берет диктофон в руки и рассматривает его.

— Насчет «VOR» что-то непонятно…

— Давай сам гляну, — говорю я. При этом я в последний раз стреляю глазами в сторону выхода. Дорога свободна.

— Глянь, — ухмыляется Фурункул.

Я беру диктофон, делаю вид, что рассматриваю его, и через пару секунд возвращаю продавцу.

— Именно то, что надо.

Фурункул забирает у меня диктофон и достает из-под прилавка такой же, только в аккуратной девственной упаковке.

— Оплата у кассы.

— Спасибо, — говорю я, беру коробку и сую ее себе под мышку. Затем делаю несколько шагов в сторону кассы — неотрывно глядя на охранника у выхода. Итак, на счет «три». Раз, два…

— Эй, погоди! — вдруг говорит Фурункул за мой спиной. — Совсем забыл — к этой модели полагается подарок: бесплатный выносной микрофон.

Я возвращаюсь и получаю халявный микрофончик. Затем снова выхожу на стартовую позицию. Однако охранник как раз смотрит в мою сторону. Не на меня, но в мою сторону. Поэтому я стою переминаясь с ноги на ногу — лицом к выходу, к Фурункулу спиной. Видя, что я столбом стою посреди магазина, продавец настораживается и кричит мне в спину:

— Эй, приятель, всё в порядке?

Внимание охранника отвлечено девицей в мини-юбчонке. Итак, на счет «раз». Раз!

С коробкой под мышкой — как регбист с мячом — я с места ускоряюсь до скорости метеорита. Фурункул за моей спиной заполошно орет. Кассирша провожает меня квадратными глазами, когда я проношусь мимо. Охранник резко поворачивается на крик. Но я уже пробежал через воротца, я уже на улице…

В магазине раненым зверем воет сигнал тревоги, а я жарю по Оксфорд-стрит. Фигушки, теперь меня не догнать! Одно досадно: операция прошла без должного блеска — хотелось меньше шума и суеты…

Глава пятнадцатая

Страстная тяга к жизни!

«Ла-ла-ла!..»

Воистину одна из пяти лучших мелодических линий на виниле. А остальные четыре? Ну-ка, Гриэл, перечисли пять абсолютных хитов для басовой гитары! Порази всех нас своим музыкальным образованием! Или нет, образование тут дело десятое, главное — вкус. Порази нас своим отменным музыкальным вкусом… или разборчивостью, или савуар-фэром, или этим самым, je пе sais quoi.

У меня с Джордж был миллиард споров подобного рода. Или такого типа. Кто кого лучше и чей вкус — дерьмо. О, этот сладостный словесный мордобой… Ладно, в память о Джордж я перечисляю вам пять самых-рассамых…

«Атмосфера» Джоя Дайвижна, музыка Лу Рида для кино, «Если существует Ад» Кюртиса Мейфилда. И это я говорю с кондачка, не подумавши. Поэтому немножко хитрю и осторожничаю. Но прибавьте «Правосудие» группы «Нью модел арми» и уже упомянутую «Тягу к жизни» Игги Попа — и у вас пять лучших партий для бас-гитары всех времен и народов.

Фаворита Джордж я, конечно, знаю. Потому что в семействе Шарки неоднократно сцеплялись по этому поводу — до крика и топанья ногами.

Джордж обожала «Порошок от тараканов» группы «Бомб зе басс». Мелодия не хилая, но я ее включить в свой список не имею права, потому как на дух не переношу данс-мюзик, а «Порошок от тараканов» — это она самая, крутая дансуха. И тут вы меня хоть режьте, а я буду на своем стоять!

Джордж крыла меня последними словами за то, что я так агрессивно настроен против интеллектуальной данс-мюзик. Но я справедливо ненавижу эти математически просчитанные коммерческие хиты — они убили настоящий рок!

— Кончай плыть против течения! — говорила она, хохоча в ответ на мои возмущенные вопли. — Признайся, что это отрывная музыка!

— Отрывная? Эта поганая дансуха действительно отрывная — оторвала народ от борьбы за свои права! Было время — мы всех так завели, что вот-вот на баррикады — полицейским мозги вышибать! И вдруг — бац, данс, и весь пар ушел из котла — всё заплясало, завеселилось. Всем на всё насрать, лишь бы что бухтело из динамиков! Из музыки ушел смысл!

— А, помню, как вы воевали против расширения прав полиции! Стояли насмерть! — смеялась Джордж. Всё ей хихоньки да хаханьки! Всё бровями насмешливо играла. А мы действительно бились насмерть! Против завинчивания гаек, против двадцать восьмого параграфа, против налоговых потачек богатеям. Если бы мы не шебуршали против правительства, оно бы давно надело на всех нас смирительную рубашонку — ни вздохнуть, ни пукнуть, ходи шеренгой и чеши жопу только с разрешения начальника! Проснулись ребятки с похмелюги — а свободная страна уже тю-тю…

Наш сингл против нового уголовного кодекса — «Право танцевать» — крепко подпортило заигрывание с данс-мюзик: мы туда много модной дряни подмешали.

И все равно сингл был еще тот — и сейчас мураш по коже, когда слушаю.

Однако с каждой песней мы шли на всё больший компромисс — больше «танцевальности», меньше надсада. Отступали и отступали, покуда новая волна не смыла нас окончательно в океан забвения.

И ведь были мы вроде как классные музыканты — отчего же нам не удалось потеснить эту дансуху? Надо было ее в колыбели задушить! А на деле она нас, как котят, передушила.

И до того у нас всё бестолково шло, что даже во время исторического марша от Гайд-парка, когда возбужденная толпа мало-мало не разгромила правительственную резиденцию на Даунинг-стрит, на нашей передвижной платформе полетела аппаратура, и весь народ перетек к головной машине и танцевал вокруг нее — диджеем там был, кажется, Карл Кокс.

В результате всей этой бестолковщины и истерических метаний «Право танцевать» оказалось нашим последним более или менее хитом.

Вскоре «Нью мюзикал эспресс» почти справедливо гвозданул нас сравнением с линией Мажино — и мы покатились вниз.

То, что данс-мюзик похоронила мою группу и мою музыкальную карьеру — ладно, это я мог бы пережить. Но ведь это жидкое дерьмо для ушей и мою журналистскую карьеру угробило! Какой нормальный человек может серьезно писать о данс-мюзик? Что можно сказать умного или интересного про музыку, которая не ставит никаких вопросов и ничего от слушателя не требует? Она стимулирует или трансовое отупение, или досужие фантазии. А всё, что не стимулирует отупение или опупение, это уже не данс-мюзик и практически не пользуется спросом — а потому и писание про это не пользуется спросом.

Я потрепыхался, потрепыхался — и каждый раз налетал лбом на каменную стену.

Мало-помалу меня, такого ершистого, вообще перестали публиковать — оттеснили в область рецензюшек и кратких новостных обзоров. Там мои ядовитые выпады только забавляют. Там это сходит за плюрализм мнений.

Уж такая у меня судьбина — вечно идти не в ногу со временем, вечно тыркаться не в ту дверь и в самый неподходящий момент. И всюду получать пинок под зад. Организовывать кампании гражданского неповиновения, когда народ хочет просто танцевать и отрываться. Воевать с амфетаминами, когда народ кислоту и экстази глушит тоннами.

Словом, я тот, кто при всем желании не может плыть по течению: как только я поверну, чтобы плыть по течению, течение — из вредности — поворачивает в противоположную сторону.

И вы еще спрашиваете, почему я не хочу включить «Порошок от тараканов» в пятерку лучших партий для бас-гитары! Да потому что я эту мелодию всем нутром своим ненавижу. Как Феба Кейтс в «Гремлинах» — рождественские праздники.

Но сейчас у меня ощущение, что я постучал в правильный момент в правильную дверь. И мне впервые отверзется. Наклевывается первоклассный материал. История из жизни, а не пятьсот слов о чужой работе для рубрики «А это всё равно ни одна собака не читает».

Поэтому я в приподнятом настроении иду в паб и просаживаю на пиво те денежки, которые сэкономил в подземке, выдавая себя за подростка, и в кафе, отказавшись от ихнего живот-пучино.

В пабе мои уши ласкает первый альбом «Де Ла Соул». Их первенец — мой любимейший альбом из всего хип-хопа. О чем-то он мне сейчас властно напоминает… Но прежде чем я успеваю разобраться в своих чувствах, во мне уже пинта пива — словно еще и пить не начал, а кружка пустая. Беру вторую и балдею дальше под «Де Ла Соул». Успешно борюсь с желанием нюхнуть. Читаю кем-то оставленную газету. Особенно внимательно — сенсационные истории. Скоро и моя будет тут красоваться.

И, конечно, не могу отказать себе в удовольствии скормить фунт игральному автомату. Было времечко, причем совсем недавно, когда одного фунта хватало на десять ходок.

Помню, мы, «Системайтис», призывали народ все свои денежки разом просадить в игральных автоматах — чтоб спровоцировать экономический коллапс распроклятого капитализма.

Теперь одного фунта хватает только на четыре попытки.

Первая — будит надежду.

Вторая — заводит.

Третья — удручает.

Четвертая — мешает тебя с дерьмом.

Чтобы опять воспрянуть духом, покупаю третью кружку пива.

К тому моменту, когда я вываливаю из паба на солнцепек, с тремя кружками пива в пузе, мои мозги рвут и мечут.

И я с ними согласен: чтобы правильно закруглить этот удачный день, необходимо нюхнуть пару раз… и еще раз.

Однако на кокаин нужны деньги, а у меня карманы пустые — и не просто пустые, а совсем пустые. Будь у меня сейчас хоть грош, я бы из него вырастил нужную сумму — сегодня у меня пруха, а бандит в пабе отобрал у меня фунт по чистой случайности.

Тотализнуть или не тотализнуть — вот в чем вопрос! И за какие шиши? Шишей — не шиша. Поэтому — ша!

Мои фирменные штанцы не пузырит ни единая купюра, ни единая монета. И, как всякий истинный британский аристократ, я не имею ни пенни в банке.

Будучи человеком от природы недоверчивым, я еще раз обыскиваю себя самого — даже в носки заглядываю.

Нет, я чист от скверны денег.

Однако смею ли я отравить такой распрекрасный день неналичием наличности?

Если я суну в банкомат свою кредитную карточку, которой я подгребал кокаин, машина чихнет и расхохочется мне в лицо.

Выход один — стрельнуть. У того же Терри. С этой мыслью я ковыляю враскачку к станции «Лестер-сквер». Спускаясь в подземку, я думаю, что этот сукин сын просто обязан компенсировать мой облеванный рукав.

Я пристраиваюсь к спине толстой туристочки, и мы на пару проходим через турникет. Туристочка ошарашенно оглядывается на меня — возможно, она уже давно не имела такого плотного контакта с мужчиной. Я громко извиняюсь и бормочу что-то об испорченном соседнем турникете. Преимущество иметь на себе дорогой и чистый костюм — ни туристам, ни аборигенам, ни служащим подземки не приходит в голову, что так одетый человек способен ловчить и экономить на билете!

На платформе я разглядываю огромную афишу «Подружки гангстера» — она на стене за путями. Мысленно я украшаю афишу моими словами:

ПРЯМАЯ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ ВИАГРЕ

Хорошо бы смотрелось.

Бенстид так бы и балдел, блудливый виагрец.

И миссис Би получит свою порцию удовольствия.

Ишь, в кружевном корсете на китовом усе и чулочки в клеточку!

А если тебе рога пририсовать, понравится?

Ужо выйдет моя статья — придется корсетик распустить, чтоб продышаться от злости!

А может, она только рада будет — юристики тут же подскочат и расскажут, сколько она заработает на успешном разводе.

Во всей этой истории пострадает одна Хайди — разумеется, в случае, если я ее не выручу из беды.

Она, бедняжечка, пока не знает, что ей грозит беда… и спаситель из беды.

Пока я жду поезд, эти мысли вертятся у меня в голове — такие же головокружащие, как и три только что выпитые кружки пива. Ах, Хайди, Хайди, ты мое спасение, прощение и моим гормонам гармония.

Когда поезд появляется из туннеля, чтобы унести меня к секретной станции, откуда секретный лифт вознесет меня прямо в рай «Меховой шубки», я пуляю жвачку в миссис Би.

Выстрел в общем и целом удачный, только я не попадаю в ее кружевную сиську.

Жвачка повисает на ее соблазнительной клетчатой коленке.

Входя в вагон, я злорадно думаю: хотел бы я поглядеть, как ты отчистишь от скверны эту афишу, Дерьмо Собачье. Что, слабо́?

К сожалению, у «Меховой шубки» все-таки нет собственной секретной станции подземки с секретным лифтом.

И наверх приходится топать своим ходом.

Однако на улице все то же доброе солнышко, и я подставляю ему то одну щеку, то другую.

На душе диковинный покой.

Мое твердое решение раздобыть кокаина дало смысл и цель всему дню, прежде заурядно бестолковому.

А раздобыть кокаина я решил потому, что он у меня связан со всем хорошим.

Счастье от грядущей статьи не может быть полным, пока я не нюхнул как следует.

Кокаин, успех и уверенность в себе связаны в моем сознании намертво. Хотя на самом деле я потребляю кокаин потому, что не могу позволить себе ничего дороже.

Однако в прошлом кокаин был престижен — и я прилежно поддерживаю в себе устарелую веру, что нюхать — это венец всего.

Я вообще дитя восьмидесятых — мастак втирать очки самому себе: загар, полученный на занюханной Холлоуэй-стрит, ношу как каннский, а единственный за всю жизнь дорогой костюм, который отжил свое еще пару лет назад, ощущаю на себе как только что купленный. Можно выдернуть человека из восьмидесятых, но нельзя выдернуть восьмидесятые из человека!

У входа в «Меховую шубку» топчется вышибала по имени Карл. Он был бы дьявольски похож на святого Петра-ключника, не будь он так похож на цепного Цербера.

— Всё путём, Карл? — говорю я, любуясь своим отражением в его солнцезащитных очках. Тоже приочкаренный, я смотрюсь как его двойняш, только на несколько лет старше и на несколько размеров хилей. Если подумать — очень далекий близнец.

— Пьяных не пускаем, — говорит Карл. — Как-нибудь в другой день заходите.

У меня от возмущения перехватывает дух.

С трех кружек пьяных не бывает, хочу сказать я Карлу — и тут до меня доходит, что он это не мне сказал, а четырем парням, которые подвалили, пока я любовался собой в Карловых очках.

Несмотря на зверскую жару, они в теплых пузыристых анораках. По виду — старшеклассники из провинции, гуляют на каникулах. Продукты несчастных семей и дурного воспитания. Всё утро надирались и планировали ломануть в Вест-Энд, чтобы оторваться по полной, со стриптизерками и так далее. И вот они тут — и, возможно, уже настолько на взводе, что готовы накинуться на Карла, который стоит у входа как шкаф… нет, как несгораемый сейф.

О, эта схватка будет мне материалом для целой книги — карлиады. Карл против алкодраконов. Карл, побивающий четырехголовую гидру! Или то будет гриэлиада — ибо я, конечно же, стану биться на стороне своего сводного брата-близнеца!

Впрочем, если алкодраконы имеют при себе ножи — будет полный гриэлец. Но доблестный Карл наверняка тайно вооружен дубинкой со свинчаткой — всякий мастер вышибальных наук обязан иметь такую. В этом случае с логотипом «Меховой шубки». Чтобы при ударе логотип запечатлевался на лбу ударяемого… или удареваемого?

Карл с дубинищей против алкодраконов, с ножищами.

И все равно я жизни своей не пощажу за сводного брата-близнеца!

И лишь тогда унырну в кусты, когда алкодраконы наставят на Карла автоматы, а он, великий каратист, попробует их у-каратить.

А впрочем, я и тогда не унырну, я их тоже за-карачу, пока они на карачках не у-каракают…

— Да ладно, шеф! — говорит вожак четверки. Он не чернокожий, однако держится и говорит как черная шпана.

Остальные стайкой сбились вокруг него.

Думают, они крутые. Где-то в каждой из этих черепушек сидит отдельная личность. Но она сидит так глубоко и в таком темном углу, что ее ни с каким фонарем не найдешь.

Они так воспитаны, что их личность сидит и не высовывается. Главное — поза. Поза крутого. И какое-то смутное понимание, что к себе надо требовать уважения — иначе затопчут. Даже если сам себя не уважаешь — все равно требуй к себе уважения. Отсюда и пузыристые куртки на солнцепеке. Мы — большие.

Нет, вы не большие. Вы — раздутые.

— Не говнись, шеф, — как бы вполне дружелюбно говорит другой парень и сплевывает.

На меня они ноль внимания. Я половиной корпуса в клубе, половиной снаружи. Парни смотрят только на Карла. Знают, кого бояться. Умные ребятки.

— Нам же по восемнадцать, — говорит вожак.

У Карла такие темные очки, что непонятно, куда он смотрит. На его губах намек на улыбку, но это нейтральная улыбка — без вызова, без желания унизить наглую детвору. Умный Карл.

— В другой день — добро пожаловать, — говорит он.

— У нас денег до и больше. — Вожак четверки вытаскивает из кармана куртки скрученные в трубку банкноты и машет ими перед лицом Карла. На губах щенка презрительная усмешка.

Перехваченная резинкой трубка внушительного размера. Я пытаюсь сообразить, сколько у него там. Верхняя купюра — двадцатка. А трубка диаметром два дюйма. Как говорят американцы — сами занимайтесь арифметикой.

На Карла это производит нулевое впечатление. И понятно. Мимо Карла и брунейский султан не прошмыгнет, если он несовершеннолетний или уже пьяный. Размахивание деньгами только укрепляет Карла в решимости не пускать. Вожак шпаны воображает, что в его руке волшебная палочка. Но с тем же успехом он может размахивать перед Карлом разрешением на получение социальной помощи. И парень сует деньги в карманище своей куртки.

— Извините, джентльмены, — говорит Карл, дока по части иронии.

Куртки испепеляют его презрительными взглядами, разворачиваются и уходят. Вожак бросает через плечо:

— К-коз-зел!

Святой Петр-ключник поворачивается ко мне.

— Стало быть, всё путём, Карл? — говорю я.

— А как же иначе, мистер Шарки! Проходите, пожалуйста.

Оба мы делаем вид, что ничего не произошло, хотя Карл только что доказал, до какой степени он здесь на своем месте.

— Терри, надеюсь, в клубе? — спрашиваю я.

Четверка удаляется особой, киношно-гангстерской походочкой. Они и сейчас, наверное, воображают себя крутыми. Я чувствую ткань своих карманов, к которой липнут мои мокрые ладони.

— Увы, мистер Шарки. Вы не поверите — отправился с супругой в театр! На премьеру мюзикла.

У меня сердце падает. Пролетел.

— Ах вот как, — говорю я с веселой улыбочкой и спрашиваю, хотя отлично знаю ответ: — И что за премьера?

— «Подружка гангстера».

Пока я стою в растерянной нерешительности, Карл пропускает в клуб пожилого клиента.

— Ладно, — говорю я, — мне нужен был именно Терри. В другой раз загляну.

На прощание я хлопаю Карла по плечу и иду прочь. При этом я не спускаю глаз с удаляющейся четверки. Вперед, за ними! Нельзя их упустить!

Позже я горько — очень горько — раскаюсь в том, что три поганые кружки пива и отчаяние вложили мне в голову эту якобы гениальную идею. У себя дома я достану из холодильника бутылку водки и надерусь всерьез. И когда после второго стакана я начну наконец ясно соображать, в моем сознании вдруг громыхнет то, что в течение дня тщетно и не единожды пыталось докричаться до меня из глубин памяти: я забыл встретиться с Дженни!

Вспоминая о том, что сейчас случится, я всякий раз буду кривить свою разбитую рожу — добавляя к боли душевной боль физическую.

Но пока что я весь во власти гениальной идеи.

Нагнав парней быстрыми шагами, я замедляю ход — иду за ними на безопасном расстоянии. Они явно направляются к станции подземки. Что ж, подходит.

Где бы эти шпанята ни раздобыли эту трубищу банкнот — уж точно не из папиного кармана и как пить дать незаконным путем. Воображают, будто такие бабки делают их людьми. Воображают, будто такие бабки открывают им все двери. Воображают, будто привилегии и уважение можно купить. Кто-то должен грубо опустить их на землю и отнять глупую иллюзию победы. Кто-то должен отнять у них эти самые бабки. И на эту роль я подхожу не хуже других.

Один из них закуривает и продолжает курить, уже войдя в станцию подземки, что категорически запрещено. Видите, какие хулиганы?! Так и напрашиваются, чтобы какой-нибудь высокоморальный сукин сын типа меня их строго наказал!

Я с трудом сглатываю, ощущая все детали мучительного движения слюны по глотке и пищеводу.

Живот у меня подводит от страха.

Но мысль о гостеприимно оттопыренном кармане куртки и о том, как запросто и нечувствительно войдет туда моя рука, приятно кружит голову.

Это можно провернуть, проходя мимо вожака анораков по эскалатору или на платформе, когда толпа повалит к подошедшему поезду.

До сих пор я ни разу не пробовал себя в роли карманника — никогда не мечтал о подобной карьере и даже фантазий на эту тему не имел — на мою голову хватало приключений!

Однако вряд ли это так уж трудно, тем более для бывшего гитариста. А в данном конкретном случае — с такими лохами и таким элементарным карманом — и вовсе как два пальца обоссать.

Надутых индюков в надутых куртках надо обирать немилосердно!

Я прихожу в такое возбуждение, что мало-мало не плюю деловито на руки.

Наблюдаю за анораками дальше.

Им, богатеньким, западло́ купить билеты. Чтобы пройти через турникет, они пристраиваются влотную за пожилой леди — и, как только ворота открываются, так толкают ее вперед, чтобы успеть проскочить за ней втроем, что она едва не падает. Видите? Чистейшие хулиганы и мерзавцы, которых просто необходимо наказать!.. Впрочем, я проделываю тот же фокус с другой пожилой леди (менее грубо, потому что я все-таки один).

Ступив на переполненный людьми эскалатор, парни перешучиваются, перекрикиваются и толкают друг друга. Пассажиры невольно образуют вокруг них буферное пустое пространство. Добрых пять ступенек перед ними и за ними свободны. Кое-кто возмущается их поведением, но только себе под нос. Желающих связываться с подобной шпаной нет.

Эскалатор длинный, однако решение принимать надо быстро. Анораки впереди меня, и я пристраиваюсь в цепочку спешащих, которые не стоят, а шагают вниз. Я не спускаю глаз с вожака. Скоро я с ним поравняюсь. Мне уже виден его оттопыренный карман — как раз с нужной стороны. Передо мной женщина, которая спускается почти бегом, — расстояние между нами увеличивается. Я иду средним темпом, а мужчина за мной еще медленнее. Будь мужчина и женщина моими воровскими партнерами, именно так им бы и следовало спускаться, чтобы создать мне максимально благоприятные условия.

Я поравнялся с замыкающим в троице. Вожак — следующий. Двумя ступеньками ниже. Значит, на следующей ступеньке я должен споткнуться — чуть-чуть. И всё должно произойти во время этой четвертьсекундной замешки, когда я качнусь и толкну вожака анораков. Он скорее всего обложит меня. Или, хамское рыло, даже даст хорошего пинка. Плевать, главное — не навлекая на себя подозрения, выхватить деньги из кармана.

Сердце у меня выскакивает из груди. Ступаю на следующую ступеньку, спотыкаюсь, заполошно выбрасываю левую руку в поисках опоры, а правая рука тем временем входит в карман анорака так же естественно, как поезд в туннель. Пальцам нет нужды нащупывать денежную скрутку — она уже в них. Я смыкаю пальцы и плавным движением вывожу руку из чужого кармана. Всё прошло без сучка и задоринки. Я бросаю «извините», восстанавливаю равновесие и шагаю дальше вниз. В быстро живущем Лондоне не принято оглядываться в такой пустяковой ситуации, я и не оглядываюсь.

За моей спиной — запоздалая реакция на толчок. «Ах-х!»

Адреналин в крови задавил все мои реакции. Я не иду — ноги сами идут по ступеням эскалатора.

Передо мной много-много пустых ступенек.

Но я не прибавляю шаг — это будет выглядеть подозрительно. Да и до платформы уже не так далеко.

Теперь я словно под водой шагаю по лестнице: все звуки вокруг меня вдруг исчезли.

Я напряженно жду, что в этой мертвой тишине вслед за «Ах-х!» раздастся «Ой!», когда осел в анораке хватится своих денег. Но тишина за мной длится, длится… Лишь мои туфли бьют по ступеням как по барабану: ЧОКА-ЧОКА-ЧОКА! Из всех звуков я слышу только свои туфли: ЧОКА-ЧОКА-ЧОКА!

И даже своего вскрика я не слышу, только физически ощущаю движение челюсти. ЧОКА-ЧОКА… ЧАК! Я спотыкаюсь — на этот раз взаправду, жестоко. И мгновенно утрачиваю контроль над телом. Вниз, обо что-то ударяясь, кого-то толкая, ни за кого не успевая схватиться. Быстрее, быстрее…

Во второй раз за два дня я лечу вверх тормашками вниз по эскалатору. Я подхватываю полы пиджака — если их защемит где-нибудь между ступенями, эскалатор изжует своими чугунными челюстями мой единственный приличный наряд. Незаметно для себя я выпускаю из руки рулон банкнот. Даже не замечаю, когда это происходит — где-то между падением и окончательным приземлением. Просто когда я оказываюсь на четвереньках на платформе (и люди суетливо обходят меня со всех сторон), скрутка банкнот уже там и катится от меня прочь. Процесс качения я наблюдаю во всех подробностях — так в фильмах, в замедленной съемке, вальяжно переваливается по полу граната с вырванной чекой — верть, верть, верть в сторону героя. Но мой вожделенный денежный рулон верть, верть, верть по квадратным плитам платформы — прочь от героя, а я, стоя на карачках, слежу за ним выпученными глазами. Ну и правильно! Катиться — безусловный рефлекс круглого.

И когда анораки видят рулон собственных денег, медленно рулонящий по плитам платформы, даже эти тупари врубаются в ситуацию, набегают на меня и начинают метелить. С чувством и расстановкой. Ну и правильно, думаю я, сворачиваясь в шарик, чтобы спасти самые уязвимые части тела. Ребята сосредоточенно работают кроссовками — бух, бух, бух. По спине, по рукам, прикрывающим голову. Ну и правильно, думаю я. Мстить — безусловный рефлекс всего живого.

Глава шестнадцатая

Положив диктофон на пол, я иду к окну и открываю его.

Затем приставляю все части триптиха к стене и, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, долго изучаю картины. Я двигаюсь то вправо, то влево — пробую разные перспективы и стараюсь увидеть всю картину глазами постороннего.

На первых двух изображениях Эмили прилеплены шарики из папье-маше, символизирующие жвачку. Это, так сказать, оскверненные иконы. И только на третьей, огромной части триптиха Эмили сияет во всей своей нетленной красе — вандалы повержены, им не удалось испоганить ее чистый лик.

Да, великолепная работа.

Намного превосходит всё, что я сделал до этого.

Однако я вижу бездну несовершенств. В мыслях всё рисовалось куда мощнее и чудеснее.

Первый жизненный урок всякого художника: тот творец, что сидит в нем, много требовательней и талантливей его самого. Задумывает он, а выполняешь ты. И в итоге он, перфекционист проклятый, всегда недоволен.

— Трехчастная космизация выфантазированной реальности, — говорю я вслух. Это я репетирую.

Я знаю — обывателю нужен комментарий к картинам. И чем темнее комментарий, с тем большим восторгом его принимают — в почтительной оторопи. Поэтому я готовлю целую речь и наскоро репетирую ее, показывая невидимым зрителям то одну часть триптиха, то другую, то третью.

Показываю левой рукой — в желтой мэриголдке.

Не забыть бы снять ее до прихода Джил.

Я иду в спальню и стаскиваю с кровати всё, что можно стащить: простыню и пододеяльник, наволочку и наматрасник. Наволочкой я прикрываю наименьшую картину в триптихе, остальным — другие две. Теперь триптих похож на троицу более или менее прямоугольных призраков в простынях. Будет классно срывать покрывала — чтобы картины разом предстали восхищенному взору Джил.

Затем я присаживаюсь на пол и внимательно изучаю диктофонную инструкцию — была в коробке. Черт, батарейки надо покупать отдельно. Я хватаю рюкзак и совершаю рейд в ближайший магазин, где на свой манер приобретаю сразу дюжину батареек. Дома я подготавливаю диктофон к работе.

А через пару минут в дверь звонит Джил.

Из-за жары она обмахивается ладошкой как веером. Влетает комком суеты в мою спокойную студию.

— Привет, Саймон! — говорит она, быстро обегая глазами всё помещение. И улыбается. — А, подставка опять на месте! Хорошо.

— Это называется мольберт.

— Ага. Так, значит, сегодня будем оценивать твой последний шедевр?

Я с достоинством шествую к той стене, где стоят прямоугольные призраки.

— О, хитрюга! — восклицает Джил. — Маленький спектакль, да?

Я ухмыляюсь, но в душе у меня всё трепещет. Я с раздражением замечаю развернутую афишу «Подружки гангстера» на полу. Забыл ее убрать! Она смазывает впечатление от моего триптиха — так сказать, портит аппетит. Джил ее уже увидела и может решить, что я не вполне самостоятелен в своем творчестве.

Но тут у нее в сумочке звонит сотовый.

— Ответишь? — спрашиваю я — с надеждой услышать «да».

— Ничего, подождет, — говорит Джил. И сюсюкающим тоном, с каким мать разговаривает со своим несмышленышем, добавляет: — Давай, малыш, посмотрим твою работу.

Дождавшись, когда телефон угомонится, я медленно тяну наволочку с меньшей части триптиха, оголяя чудесную грудь Эмили с похабным шариком жвачки из папье-маше.

Джил сложила руки на груди и смотрит… только не на картину, а на меня. Словно я снял наволочку со своего лица.

Наконец она — подчеркнуто медленно — переводит взгляд на картину.

Я стою рядом, пытаюсь увидеть творение ее глазами и жду внятной словесной реакции. Однако слышу только угуканье и хмыканье. Тогда я срываю простыню со второй части триптиха.

Опять Джил производит некий шум носом. Делает шаг вперед, чтобы получше разглядеть жвачку из папье-маше. Я ожидаю вопроса о значении этого бумажного шарика, но Джил, так и не открыв рта, поворачивается к третьей картине. Неслышно вздохнув про себя, я стаскиваю пододеяльник с последней, огромной части триптиха.

И опять Джил таращится сперва на меня.

На картину смотри, дура, на картину! — хочется крикнуть мне.

А она продолжает пялиться на меня.

Я же смотрю не на Джил, а на картину. И всем своим лицом пытаюсь подсказать Джил: на картину смотри, впитывай ее, проникайся!

Но Джил со стерильной доброжелательнейшей улыбкой разглядывает меня — как мать, которой интересен ребенок, а не то, что он там намалевал.

Наконец она соизволяет перевести глаза на картину. Я испытываю физическое облегчение, когда она отводит взгляд, словно с моего лица сняли чугунную болванку.

Секунду-другую Джил рассматривает последнюю картину, потом прогуливается вдоль всего триптиха.

— Это трехчастная космизация выфантазированной реальности, — пытаюсь произнести я отрепетированный текст. Выходит что-то вроде: «Эттрехчасмизация выфанальности…»

Джил не удивляется — она просто не слушает. Вся в каких-то своих мыслях. Я смотрю ей в спину и стараюсь дышать глубоко и ровно, чтобы не взорваться.

— М-да, — говорит Джил со странной такой улыбочкой, — весьма интересно. Очень даже интересно…

— Интересно?

— То есть я хочу сказать — чудесно. Ты молодец.

— Правда?

— Разумеется. Замечательные работы.

И опять на ее губах стерильная улыбка фамильярного дружелюбия.

— Это не работы, а работа. Одна. Триптих — и каждая часть полна смыслом только в соотнесении с другими.

Почему она не задает вопросов о центральной теме триптиха или о значении жвачки?

— Ну, значит, твоя работа замечательная. И что ты планируешь с ней делать?

— Хочу выставить и продать, — лгу я.

— Вот как? Продать?

— Хотя мне будет жалко расстаться с ней.

— О да, столько труда вложено… Как долго ты работал над триптихом?

— Некоторое время.

Джил со значением обегает глазами студию. Угадав ее немой вопрос, я отвечаю:

— Нет, я работал только над этим, ни на что не отвлекаясь.

— Ясно. И всё равно молодец. Столько труда… Наверное, и по ночам?..

— Конечно, и по ночам.

— И, разумеется, забывал про еду?

Ну вот, попался. Ее вечные ловушки.

— Нет, про еду не забывал, — говорю я, чтобы капкан не защелкнулся.

— Это правильно. А витамины принимал?

— Стопроцентно.

— Молодец! Душка!

Тут ее сотовый опять подает голос из глубин сумочки.

— Черт, — говорит Джил, — придется ответить. Давай-ка я пойду в кухню и за разговором сделаю нам по чашке крепкого чая.

Я вяло машу рукой: как тебе угодно. Джил торопливо, с извиняющимся смешком, шарит рукой в сумочке.

— О Господи, — говорит она. — Сколько тут всякого мусора… Она выуживает из сумочки духи, швыряет их обратно, наконец вытаскивает сотовый и, на ходу прикладывая его к уху, семенит на кухню, плотно закрывая за собой дверь.

ЕЩЕ ДНЕМ ПОЗЖЕ

Глава семнадцатая

Просыпаюсь, сажусь на кровати и, приставив ладонь козырьком ко лбу, смотрю на столб солнечного света между занавесками. Чувствую себя отлично. Но жестоко-обманчивая секундочка тут же заканчивается возвращением к реальности.

«Тебя отмолотили подростки, — злорадно подсказывает голос раскаяния. — Ну-ка проверь свою рожу!»

Проверяю.

Странное ощущение, что во сне мне переменили лицо на чужое.

Потом вспоминается падение, метроном кроссовочных ударов…

Кажется, не я на платформе лежал под градом ударов, а кто-то посторонний, за кем я равнодушно наблюдал со стороны.

Гриэл Шарки в роли барабана. Дамы и господа, добро пожаловать на представление: ходячий барабан и юные игруны на нем исполняют…

«Венеру в мехах» группы «Велвет Андеграунд», — со смешком подсказывает мое раскаяние. — Эта шпана наверняка обожает данс-мюзик!»

Я падаю обратно на кровать. Память и боль разом возвращаются, и я волком вою от злости. Я крепко-крепко сжимаю веки — лучший метод избежать слез.

Увы, сегодня не срабатывает. Живительная влага течет по иссохшим просторам моей физиономии.

В конце концов я все-таки встаю и бреду к зеркалу. Настроение — убил бы эту сволочь, если б смог до нее добраться. Но сволочь сидит глубоко во мне, и до нее не добраться.

Как боксер наутро после поражения, не сразу смотрю на себя в зеркале. Сперва внутренне собираюсь.

О Боже! Еще хуже, чем я думал.

Синяки, разорванная кожа над правой бровью, оттуда торчит что-то вроде засохшего кетчупа. Сам глаз красный, наполовину заплыл. Губы разбиты, а рот как у ребенка, пирующего в шоколадной лавке.

Проверяю ребра. Болят все, отзываясь посасыванием в мошонке. Руки от плеча до кисти в широких кровоподтеках. По крайней мере нос не сломан и ни одного зуба не выбили, и на том спасибо! — утешаю я себя. Чтобы унять дрожь в пальцах, мне нужно срочно хлебнуть. К счастью, в холодильнике нахожу недобитую бутылку водки — осталось два-три хороших глотка.

Алкоголь действует благотворно. Я поднимаю бутылку над собой и задираю голову, чтобы последние живительные капли стекли в горло. Затем ставлю бутылку на каминную плиту и включаю свой «Мак». Он приветствует меня бодрой стартовой мелодией. Родной звук немного успокаивает.

Смотрю на часы, потом проверяю мобильник. Ага, я зевнул один звонок, и этот звонок от…

Понятно от кого. Однако на этот раз никакого сообщения. Как молчаливый стук Костлявой в дверь. «Мак» продолжает загружаться — кряхтя, как всходящий на горку старичок с больными суставами. Но старичок должен срочно проверить электронную почту — и будем надеяться… А, черт, ничего, кроме обычного спама — рекламная дрянь типа «Подтяжка лица школьницам» или «Удлиняем член вдвое за три короткие недели». В отчаянии я набираю номер Дженни. Бреду к камину, хватаю бутылку — зная, что в ней уже ни капли. Хотя бы понюхать.

Вижу себя в зеркале: рожа в синяках, в одной руке пустая бутылка, в другой — сотовый телефон. Ощущаю себя очень чандлерово. Чтобы не сказать хемингуёво. Крутой в зеркале ухмыляется нашоколаденным ртом. Твое здоровье, приятель!.. Залпом вынюхиваю бутылку до дна.

В трубке длинные гудки. И тут непруха.

Возвращаюсь к «Маку», вхожу в Интернет. Вижу в «Избранном» иконку «Меховой шубки» и кликаю. Сотовый по-прежнему у уха. Длинные гудки. Потом щелчок автоответчика.

— Привет, это Дженни. К сожалению, сейчас я не могу вам ответить. Оставьте сообщение — перезвоню при первой же возможности.

Щелкаю «мышью» по иконке «Веб-камера». Водка — докторша хорошая, даже в малой дозе. Меня, опять окрыленного, подмывает наговорить сальностей на автоответчик Дженни. Вовремя себя одергиваю. Я уже достаточно напортачил. Дженни как дура ждала меня в ресторане — я не явился и не позвонил. Мог бы набрать ее номер позже и извиниться. Не удосужился. И теперь она настроена против меня соответствующе. Стало быть, опять повезем любимую бабушку в больницу. Что с ней на этот раз? Новый сердечный приступ. Мало-мало не умерла. Слава Богу, уже оклемалась, и врачи надеются на лучшее. Однако вчера я только ею и занимался. И в больницу отвез, и у кровати сидел… Мог бы оттуда позвонить, но вы же знаете — в больницах не любят, когда пользуешься сотовым. Словом, был страшный замот, просто сумасшествие… Надеюсь, вы меня простите? Готов любым образом загладить свою вину!

Нет, с автоответчиком не тот эффект. Нужно поговорить напрямую, умаслить Дженнино эго порцией гриэловского масла. Поэтому я пробую дозвониться до ее офиса. Но и там автоответчик. То ли она опаздывает на работу, то ли отлучилась в туалет. Упрямо набираю еще раз. Зажигаю «Мальборо» и сую сигарету в угол своего покореженного рта — а-ля Хамфри Богарт.

На экране загрузилась картинка клубной раздевалки. Пять или шесть девушек. Доминирует большегрудая Фортуна. В трусах и лифчике, вынула из шкафа альбомчик и несет что-то ядовитое, тыча пальцем в фотографии. Остальные смеются. Хайди в комнате нет. Я не выхожу из сайта — в надежде, что она появится.

— Да, слушаю, — раздается в трубке, про которую я уже забыл.

— Алло, Дженни?

— Она самая. Итак, блудный сын объявился!

Я до того поражен, что из разбитого рта вываливается сигарета. Я ожидал ругани, а не добродушной подколки. Похоже, мой хамский поступок ее не слишком задел.

— Да, блудный сын звонит с покаянием, — говорю я ей в тон. — Как у вас настроение?

— Лучше, чем вчера. Я вам оставила сообщение на автоответчике, слышали?

— Да, конечно, — вру я. — Раз вчера не вышло, отчего бы нам сегодня не встретиться?

— Сегодня мне неудобно, — заявляет Дженни. Вряд ли она так отчаянно занята. Просто хочет, чтобы ее уговаривали.

На экране новый кадр: девушки сгрудились вокруг Фортуны и хохочут, заглядывая в фотоальбом.

— Как выманить вас из офиса? — говорю я сладчайшим — гриэлейшим — голосом. — В такой прекрасный день…

Мне хочется сказать: в такой прекрасный день у меня нет ни малейшей охоты встречаться с тобой, глупая дура. Но мне нужно экстренно смастерить и сдать интервью, иначе я не получу денежек, и треклятый карлик Купер спроворит мне маникюр в тостере. И твоя запись той беседы, против которой я в свое время так восставал, теперь мое единственное спасение!

На экране картинка обновляется: стриптизерки по-прежнему — или опять — ржут. Не знаю, что им там Фортуна показывает, но похоже, что-то убийственно смешное. Или в сопровождении потешного комментария.

— Как договаривались, — говорит Дженни весело, — статья пойдет только после моего одобрения.

— Нет, мы договаривались, что я вам покажу ее перед публикацией. Про одобрение не было ни слова.

— Да-да, я именно это имела в виду — просто покажете. Наш уговор в силе?

— Конечно.

Про себя я скриплю зубами.

— Ладно, уломали. Давайте вместе пообедаем.

— А кассету вы не забудете принести?

— Не забуду. Она у меня в сумочке. А вы не забудете, что за обед платите вы?

Разумеется, я отвечаю твердым «да» — куда мне деваться?

Новая картинка на экране. В раздевалку заходит девушка — увы, не Хайди. Фортуна подзывает ее — погляди и посмейся!..

К тому времени, когда я, после душа, натягиваю свой многострадальный костюм, я жалею уже не о том, что черт дернул меня вчера двинуть за анораками, а о том, что в общем и целом хорошая задумка не выгорела. В голове вспыхивает неоновыми буквами: «Кокаинчику бы сейчас!» Но тут же, буквально через секунду, гаснет.

Щедро поливаюсь лосьоном после бритья, и плечи невольно расправляются. Опять чувствую себя человеком. Может, потому, что лосьон с алкоголем. Затем я глотаю три таблетки нурофена — полицейский отряд для разгона толпы хулиганов в моей голове.

Вываливаюсь в горячую печку улицы. Солнцезащитные очки очень кстати — хоть часть моей покалеченности прикрывают. Буду рыдать за ними затекшим правым глазом. И в подземке не стану снимать очки — пусть считают рехнутым!

С тротуара звоню Грэхему, который, не здороваясь, с ходу гвоздит:

— Где интервью с этой чертовой Вегас? Почему не у меня на столе?

— А когда ты его хочешь? — говорю я, прекрасно зная ответ: СЕГОДНЯ!!!

— С него я хотел начать свой рабочий день!

— А почему бы тебе не начать с него завтрашний рабочий день? — говорю я.

— Чтоб сегодня к обеду!!!

— А как насчет сегодня вечером — совсем вечером?

— Пять тридцать. И ни минутой позже.

— Шесть.

— Без четверти.

— Договорились.

— Но чтоб ни секундой позже, Гриэл! И чтоб с готовой классной шапкой!

Он добавляет это потому, что я имею привычку оставлять в начале пустое место с припиской «заголовок в работе». В итоге он всякий раз сам придумывает шапку.

— И чтоб манок был! — добавляет Грэхем к добавленному.

Это тоже мой обычный грех: коротенькую врезку, которая вводит читателя в курс дела и будит его аппетит прочитать всю статью, мне всегда лень или некогда сочинять.

— Насчет интервью не волнуйся, — говорю я. — Будет конфетка. Я, собственно, по другому поводу звоню. Насчет сенсационки.

— Бенстид Бенстидом, а интервью с Вегас — первее!

У ближайшего подъезда я вижу полицейскую машину.

Облава! — в машинальной панике думаю я.

И тут же успокаиваюсь: при мне наркотиков нет.

И это, конечно, не облава.

Но в мозгу снова вспыхивают неоновые буквы с однозначным требованием.

— Знаю, знаю. С Бенстидом всё на мази.

— Что значит «на мази»? Уже переговорил?

— С кем?

Рядом с подъездом тормозит вторая полицейская машина — коротко рявкнув сиреной, будто доложив о своем приезде.

Из машины высыпает четверка полицейских и бросается в открытую дверь дома.

Я бы остановился и поглазел на спектакль, как детишки, которые бросили футбол на лужайке и теперь столпились на тротуаре, но мне некогда.

— Я имею в виду эту девицу. Которая должна заложить своего любовника. Она уже согласилась?

— Пока нет. Я звоню еще раз провентилировать насчет аванса.

— Какого аванса?

— За Бенстида!

— Ты сперва с девицей договорись. Ей авансы делай, а не про свой думай!

Пока Грэхем говорит, в моей голове складывается окончательный план действий. Встречаюсь с Хайди — прямо сегодня вечером. Вру ей беспардонно: мол, вся Флит-стрит вот-вот подвалит под ее дверь. «Помнишь эпизод в фильме «Ноттинг-Хилл», когда этот валлийский придурок красуется в дверях в одних трусах перед толпой журналистов? Тебя ожидает примерно то же. Только в еще худшем варианте!» Скажу Хайди, что выхода у нее нет, и я — ее единственное спасение. Затем надо додавить ее — желательно до того, как она свяжется с Бенстидом и проконсультируется с ним. Говоря точнее, я имею шанс додавить ее лишь до того, как она посоветуется с Бенстидом. Значит, нужно с ходу тащить ее в отель — и раскалывать. А Грэхем тем временем напустит на Бенстида псов из информации.

— Я побеседую с девушкой в самое ближайшее время. Поэтому я и хочу получить сегодня аванс…

— Гриэл, у тебя пока что шиш, а не история. А ты уже клянчишь деньги.

Твоя правда, гад!

— Ладно, а если я с ней переговорю сегодня вечером?

— Если ты не просто переговоришь с ней, а будешь иметь ее согласие — тогда другое дело. Но ты, Гриэл, не увлекайся! Эта история не должна оттереть в сторону интервью с Вегас. Насчет сегодня без четверти шесть я сказал на полном серьезе.

Я, разумеется, дакаю. Затем прошу у Грэхема помер отдела информации — на случай, если я раскручу Хайди на разговор и мне срочно потребуется комната в отеле. Грэхем и дальше талдычит насчет приоритетов, однако номерок дает. Я говорю ему, что он душка и при случае я его расцелую.

От входа в подземку оглядываюсь: полицейские машины на месте, толпа глазеющих мальчишек тоже.

На лавочке рядом тройка бездомных ханыг распивает бутылку ее самой, докторши ненаглядной, и распевает: «Веселимся-мся-мся-мся, пока водка еще не вся…»

Пожилая тетка, чья болонка мочится на кустик рядом, опасливо на них косится.

Я широко улыбаюсь ребятам. Они приветственно поднимают бумажные стаканчики.

«Веселимся-мся-мся-мся, пока водка еще не вся…»

Глава восемнадцатая

«…Ладно, Роджер, договорились. До скорого».

Произнесенные вчера слова несутся из динамиков моей стереосистемы. Я нажимаю на «стоп», потом на «быструю перемотку». Буду слушать опять. Опять и опять.

Запись начинается сначала. Диктофон, оставленный мной на кухне под газеткой, включился на топот ее быстрых шагов. Снова Джил говорит в сотовый «привет». Хлопок закрывающейся двери. Стук кухонной утвари, шум льющейся в чайник воды… Периодическое молчание Джил, когда она только слушала этого Роджера. В моменты тишины диктофон не отключался лишь потому, что Джил нервно постукивала пальцами по столу.

— Это всё замечательно, Роджер, но всплыло кое-что новое. Да, да, я как раз тут…

Я знаю текст практически наизусть. Поправив баланс колонок, я отхожу от стереосистемы и занимаюсь дальше утренними делами. Голос Джил, на полной громкости, догоняет меня в любом уголке квартиры.

С ушами, набитыми ее предательством, я собираю рюкзак. Блокнот, перчатка, пакет для жвачки, карта метро. Всё на месте. Вставив в диктофон чистую кассету, сую его в рюкзак.

«…Ладно, Роджер. Договорились. До скорого».

Договорились, гады!

Невзирая на обстоятельства, я спокоен. Чудовищно, жутко спокоен. Похоже, людей, которым я могу доверять, становится всё меньше и меньше. Мне вообще некому доверять.

Я надеваю рюкзак и выхожу из студии — вперед, к дому белокурой суки!

Просыпаюсь… Похоже, я снова человек, а главное — у каждого несчастья есть свои положительные стороны.

Совсем здоровенькая, я топаю к зеркалу — получше разглядеть себя новую. Я прелестно отощала. Живот, вечный враг, пошел со мной на мировую. После школы он всегда норовил оттопыриться вперед и еще вперед, а теперь смиренно жмется к позвоночнику. И вдруг заторчали косточки таза. Класс! За одну ночь превратилась в Калисту Флокхарт! Стою перед зеркалом, любуюсь собой — и с улыбкой вспоминаю вчерашний приступ паранойи. Чуть было не позвонила Холли. Дурой бы себя выставила!

Восстав из покойниц, я тут же перехожу к повседневной рутине — Делла, глядя на меня, наверняка бы обхохоталась!

Но в моем ежедневнике стоит «МЛ», то есть массаж лица, и «СВ без», солнечная ванна без трусиков.

Я не устаю повторять: быть королевой чужих фантазий — работа, отбирающая досадно много времени.

Всякий коммерсант знает: дорого и хорошо продается только самый качественный товар. Однако коммерсант избавлен от необходимости регулярно делать эпиляцию, иметь первоклассный загар и идеальные ноготочки на всех конечностях!

И какой коммерсант может потерять работу лишь от того, что у него двухдневная щетина под мышками?

Станет ли он биться в истерике по поводу прыща, который за ночь вскочил на его заднице?

И кто из его клиентов-покупателей посмеет во хмелю упрекать его, что он слишком худой или слишком толстый или что его грудь слишком маленькая или слишком большая?

За вычетом этих мелочей моя профессия ничем не отличается от работы коммерсанта.

Мы продаем товар.

Достаю бутылку минералки из холодильника и наливаю себе горячую ванну. Через час, как следует откиснув и распарившись, наношу очищающую маску на лицо, накидываю халат и иду в спальню. Там я включаю вентилятор на высокой ножке, который ходит из стороны в сторону. Легкий ветерок производит приятно-странное ощущение — из-за подсыхающей маски на лице. Занавески время от времени колышутся и трепещут, когда струя воздуха попадает на них. Рокоток вентилятора напоминает жужжание камеры, когда нас снимали на «сидушке», стоящей на палубе яхты. Теперь я могу вспоминать детали без внутреннего содрогания.

Я плюхаюсь на кровать и набираю номер Питера. Занавески весело полощутся. В комнате становится темнее — возможно, на солнце набежали облака.

— Привет, Питер, — говорю я.

Наслаждаясь возвратным ветерком вентилятора, быстро излагаю проблему с веб-камерой в раздевалке. Я не желаю, чтобы Фортуна и впредь доверительно обдавала меня запахом детской присыпки. А отвяжется она от меня лишь тогда, когда я выполню ее просьбу. Питер обязан пойти мне навстречу — мир со мной ему сейчас нужен как никогда.

К концу разговора маска на моем лице затвердевает. Так не хочется покидать пределы щекочущей прохлады от вентилятора! Когда я двигаю мускулами, маска растрескивается — в ручном зеркальце я похожа на древнюю-предревнюю старуху. С кровати меня поднимает лишь паучок, которого я вижу краем глаза — спускается, негодник, по паутинке откуда-то с потолка на подоконник. Я лениво взвизгиваю и улепетываю в ванную — заканчивать ходу своей мордашки.

И тут начинают происходить очень странные вещи.

Сразу после того, как закончила с лицом, я позвонила Элен и попала на ее автоответчик.

Автоответчик включился до первого гудка — так бывает, когда тот, кому звонишь, разговаривает по другой линии. В надежде на быстрый ответ я назвалась и оставила номер своего телефона.

И вот сижу на диване, покашиваюсь на включенный телевизор и жду звонка от Элен. Как вдруг по комнате словно тень прошла… и остановилась. Под бодрое «Флэш» выполнит всю работу за вас» из телевизора я машинально поворачиваюсь на окно. За занавесками… что-то!

Кто-то стоит впритык к окну моей гостиной!

Я замираю. Точнее, обмираю. И вдруг вспоминается дурацкая жвачка, которую бросили через почтовую щель на мой ковер. Но нельзя всегда предполагать самое худшее! Возможно, просто кто-то выгуливает собачку и случайно остановился напротив моего окна. Или прохожий задержался поглазеть на играющих в футбол мальчишек…

В этот момент раздается хор ребячьих воплей — и тут же что-то вроде громкого шлепка по стеклу окна. Бляппп!

И снова тишина.

Однако тень за окном — пропала.

Я подношу руку к горлу и тяжело сглатываю. Неотрывно смотрю на почти непроглядную занавеску. За ней обычный ровный свет. Ничего особенного больше не происходит. Звуковой фон улицы — заурядный, опять мальчишки что-то вопят… Эх, дурочка, это же просто футбольный мяч случайно мазанул о мое окно!

Я вскакиваю с дивана — посмотреть, не раскололось ли стекло.

Стекло в порядке. То есть не разбито. На самом деле оно совершенно не в порядке. С наружной стороны отчетливый отпечаток человеческого лица: жирный след лба, носа и подбородка! И даже влажные полоски от губ! Кто-то пытался заглянуть в комнату, не рассчитал расстояние до стекла и случайно въехал в него всем лицом. Бляппп!

Я отскакиваю в глубину комнаты. Сердце выпрыгивает из груди. Факт есть факт: на стекле моего окна — чье-то лицо. Меня, невзирая на жару, пробирает мороз. Занавеска приоткрылась, и мне видны маленькие футболисты. Вратарь в воротах, обозначенных двумя кирпичами. Остальные стоят и ждут, когда им паснут мяч, улетевший куда-то в мою сторону. Чему-то смеются. Может, им забавно, что мяч жахнул по окну, и я теперь выглядываю с испуганной физиономией?

Всё как бы нормально. Всё как всегда. Только на моем стекле — жирный след чьей-то рожи. Откуда он взялся? Когда он, такой свежий, попал на стекло?

За моей спиной звонит телефон. Я вздрагиваю. И сразу же вздрагиваю еще раз: хлопнул клапан почтовой щели. Заставляю себя собраться и беру трубку.

— Да?

— Здравствуйте. Вы Хайди, да? Это Элен. Отвечаю на ваш звонок. Мне очень жаль, что вы не сможете прийти на фото-сессию.

Смысл слов доходит до меня не сразу — слушая ее, я мечусь по квартире: проверяю все окна и двери, защелкиваю все защелки. Бегу в прихожую — проверить, что бросили на мой ковер. Только бы не опять жвачка! Нет, это просто рекламка.

«Мне очень жаль, что вы не сможете прийти на фотосессию».

— О чем вы говорите? — спрашиваю я в надежде, что она не сердится за мою долгую рассеянную паузу. — Что значит «не сможете»?

— Я говорю о фотографиях для нашей рубрики «Дебюпташки», — слегка раздраженным голосом отвечает Элен, давая мне понять, что у нее нет времени на долгие разговоры с непонятливыми людьми. — Нас предупредили, чтобы мы на вас не рассчитывали.

— О! — ошарашенно произношу я, опуская жалюзи на кухне. — И когда вас об этом предупредили?

— Вчера. Сказали — у вас вирусная инфекция, и вы не сможете прийти. Что-то не так?

Я возвращаюсь в спальню, падаю на кровать и лихорадочно пытаюсь припомнить во всех деталях свою утреннюю беседу с Соней.

— Знаете, — говорю я, — Соня мне совершенно однозначно сказала — вы предпочли взять другую девушку. Я действительно слегка приболела, но сейчас уже в полном порядке. И завтра с удовольствием снимусь для вашего журнала.

— К сожалению, поздно давать обратный ход. Мы договорились с другой из Сониных девушек.

— С другой из… из Сониных девушек?

— Совершенно верно, Хайди. Похоже, произошло досадное недоразумение. Вы уж сами разбирайтесь, кто кого не понял. Но я ничего поделать не могу: нам было сказано на вас не рассчитывать, и мы были вынуждены согласиться на другую девушку.

— Но почему Соня солгала мне? Она сказала, что вы предпочли мне другую девушку!

Опять шевелится нелепое подозрение о каком-то заговоре против меня.

— Послушайте, Хайди, мы наняли другую девушку. После того, как нам сказали — вы больны. Извините, моя золотая, у меня куча дел. Побеседуйте с Соней и выясните, почему все так нелепо вышло. Думаю, это получилось ненамеренно — обычная путаница из-за обычной суеты. А с вами я все-таки надеюсь поработать — как-нибудь в будущем.

— Было бы замечательно…

— Ну, вот и договорились. А теперь должна прощаться — дела, дела!

— Спасибо за звонок. Большое спасибо.

Элен вешает трубку. Я несколько секунд сижу на краю кровати, тупо глядя на телефон в своей руке. Будто это от него все мои неприятности.

Вентилятор умиротворяющее шелестит в тишине. И тут мне вдруг вспоминается, что я всё в квартире закрыла, со всех сторон забаррикадировалась… а про вот это окно спальни — забыла! Я вскакиваю с кровати и тяну руку закрыть…

Но из-за занавески… какой ужас!.. из-за занавески… что-то… свисает в комнату…

Глава девятнадцатая

— Привет, Грейл! — щебечет она от своего столика на тротуаре. — Я уже заказала вам пиво.

— Привет, Дженни, — говорю я и кивком подтверждаю свое согласие на пиво. Мы церемонно щечкаемся, и я сажусь.

Говоря по совести, мне приятней было бы сделать татуировку на мошонке, чем выдержать этот ленч. Но выбора нет: пленка с интервью нужна позарез.

Сегодня потребуется много-много удачи. Как в том ковбойском фильме, где герой успевает сделать десять дел, пока падает слетевшая с его головы шляпа, и в итоге ловит ее раньше, чем она касается пола. Мне сейчас без подобной ловкости не вывернуться! Получить кассету, смотаться домой, накатать интервью (чтоб было готово к шести — нет, к без четверти шесть!), затем изыскать способ переговорить с Хайди (хотел бы знать какой!), уломать ее расколоться насчет Питера Бенстида (каким образом?) и в итоге, умаслив Грэхема готовой беседой о Вегас, выцыганить у него аванс за историю Хайди, которым я расплачусь с Купером. Ведь если я завтра не верну денежки Куперу… нет, об этом и думать страшно!

Итак, моя шляпа летит на пол.

Но поймать ее надежды мало.

Хотя бы потому, что к моменту ее падения у меня, возможно, уже не будет головы.

Нет, шутки в сторону — я могу споткнуться на первом же шаге. У меня нет денег расплатиться за ленч. Не будет кассеты, не будет и всего остального.

Глядя на явно прожорливую пасть Дженни, я с тоской думаю: как расплатиться за предстоящий пир?

Дженни с нахальным интересом разглядывает мое лицо.

— Где это вас так угораздило?

Старушка за соседним столиком тоже таращится на меня. Я делаю ей страшную рожу. Хотя она у меня и без того страшная.

— А… — говорю я и для пущего эффекта на пару секунд снимаю солнцезащитные очки. — Хулиганы напали. Шел вчера домой — и вдруг ни с того ни с сего налетели двое… буквально из ниоткуда. Я и защититься не успел. Хоп — и уже на асфальте. Отвалтузили, отобрали кошелек, кредитные карточки. Словом, остался без гроша. И поэтому…

Но Дженни игриво оттопыривает правую щеку языком: заливаешь, дружок! И брови у нее домиком. Я невольно вспоминаю Джордж — она тоже имела привычку делать брови домиком, когда я пытался стравить ей очередную байку. Проницательная женщина!

— …и поэтому у меня сейчас затруднительно с наличностью.

Дженни смотрит на меня все так же насмешливо. Что ж ты умная такая, дура набитая! Нет, чтобы мне с ходу поверить и глазами сочувственно захлопать…

— Чему вы улыбаетесь? Это чистейшая правда.

Она иронически трясет головой.

— Ну, журналисты! И доверяй после этого тому, что вы пишете!.. Что случилось на самом деле?

— Упал с лестницы в подземке, — устало говорю я.

— А потом подрались с бочкой пива, и она вас обрызгала? От вас прет как от самогонного аппарата.

И чего придираться-то? Ведь не в зале сидим. На улице! Отвернись чуть в сторонку — и порядок.

— С лестницы упал и очень огорчился, — говорю я. — Надо было утешиться.

— И поэтому спали в костюме?

Ну, убил бы суку глазастую!

— Нет. Просто времени не хватило забежать в чистку одежды.

— М-да, заметно, что вы весь исстрадались…

Пока она это тянет, я в два глотка осушаю кружку пива.

И тут вспоминается отлучка Дженни в туалет во время нашей первой встречи. Тогда я не зря сделал себе зарубочку в памяти. Теперь, чувствуя себя организатором деревенского праздника, который молит небо о солнечном дне, я наклоняюсь к Дженни и, стараясь дышать в сторонку, говорю:

— Совершенно верно — страсть как исстрадался! А нет ли у вас, часом, немного кокаинчика? Нюхнул бы — и как новенький!

Дженни быстро оглядывается по сторонам. Хотя от меня не отшатывается.

— Ах ты, Господи, — тихонько говорит она, — надо держаться! Надо иметь силу воли…

— Извините, но сами видите — совсем увял. И вот подумал — может, выручите…

— Есть у меня. Конечно, есть.

Ах ты, золотце мое! Будь ты Кейт Мосс — я бы тебя тут же расцеловал!

— Вы моя спасительница. Масенькая понюшечка была бы мне сейчас в самый раз.

— До еды? — спрашивает она. Явно человек бывалый!

Да, кокаин действительно перебивает аппетит — спросите у тощенькой красавицы Кейт Мосс. Но в данном случае это только к лучшему: меньше съем — меньше платить по счету.

— Если не возражаете… А то у меня что-то голова кружится от жары.

Покопавшись в сумочке, Дженни осторожно выуживает из нее бумажный мешочек и — под видом нежного пожатия моей руки — передает его мне. Моя ладошка принимает чудесный пакетик с почтительным трепетом.

Подпись под картинкой, на которой я резвым петушком шагаю в сортир: «Кукаин-реку! Грейл Шарки раскрутил лохушку на халяву».

Туалет — тесная кабинка в чем-то вроде подземного бомбоубежища. И жара там — азиатская. Как тюремная яма в Калькутте — только тут даже потрепаться не с кем. Но ничего, я не гордый. Подпись под картинкой, на которой я в туалетной кабинке: «Дозаправка в полете: халявщик Грейл Шарки вынюхивает больше Дженниного кокаина, чем позволяют законы вежливости. Ничего, тетке урок на будущее — согласен, читатель?»

— Я заказала вам еще кружечку пива.

— Спасибо.

Дженни смотрит на меня и заговорщицки улыбается.

Я тоже выдавливаю улыбку. Но мне тошно, что между нами установилось что-то вроде дружеской доверительности.

Только полирнув кокаиновый кайф второй кружкой пива, я становлюсь добродушней.

— Ну, воспряли? — насмешливо осведомляется Дженни.

— Совсем другое дело, — говорю я. — Спасибо за лекарство.

Я тайком передаю ей заветный мешочек — предварительно удостоверившись, что любопытная карга за соседним столиком смотрит в другую сторону.

— Что будете есть?

— Какой-нибудь простой салатик.

Дженни фыркает. Я отвечаю добродушной улыбкой.

— Ладно, — говорит она. Заветный мешочек всё еще в ее руке. — Послушала я ваше хныканье, и самой взбодриться вдруг захотелось. Как говорится, с кем поведешься… — Тут она встала, взяла из своей сумочки еще меньшую сумочку и добавила уже громче, на публику: — Пойду-ка я губки себе поправлю.

И, многозначительно подмигнув, она удаляется в ресторанную дверь.

Мне хорошо. Алкоголь и кокаин кружатся в упоительном вальсе. Легонько порыгивая, я провожаю глазами Дженнин зад. Задок ничего. Я рисую в воображении, как я к нему пристраиваюсь — конечно, голому. Мне сейчас самое оно по-собачьи — чтобы рожи моей не было видно. Уж очень она малоэротична в данный момент.

Но тут мой взгляд ненароком перебегает на ту сумочку, которая Дженни оставила на столе.

Я делаю глоток холодного пива, стараясь игнорировать дурацкую идею, которая только что — руки в брючки — с невозмутимым видом прошествовала в мою голову. Присела на краешек моего мозжечка, закинула ногу на ногу и с рассеянным видом поглядывает на мои дико извилистые извилины.

— Нам известно, — роняет она, невинно трепеща ресницами, — что Дженни взяла с собой малюсенькую сумочку. И сказала — иду подправить губы. Стало быть, она прихватила с собой косметичку. А здесь, на столе перед нами, осталось всё остальное ее имущество.

Насколько я знаю женщин, они всегда таскают с собой приличную сумму. Мужчины предпочитают кредитные карточки и наличных при себе почти не имеют. Но женщины всегда готовы к тому, что подвернется какая-нибудь мелочь, за которую неловко платить кредиткой. И эта мелочь может подвернуться не раз и не в одном магазине. То есть в сумочке Дженни скорее всего находится маленький клад.

Небрежным жестом я подтягиваю к себе Дженнину сумочку — покашиваясь в сторону ресторанной двери и прикидывая в уме, сколько времени нужно женщине на то, чтобы найти туалет, зайти в кабинку (в женских туалетах часто очередь), развернуть пакетик с порошком, молча выругаться по поводу моего жадного нахальства, нюхнуть, заодно сделать пи-пи, подкрасить губы и проверить, не перекрутилась ли юбка.

Карга за соседним столиком пристально смотрит на меня — поверх очков и поверх романа, который она читает. Демонстративно не обращаю на нее внимания. Я копаюсь в однозначно женской сумочке с таким невозмутимым видом, словно я педик и это самое естественное для меня дело.

Проклятие! Нету кошелька.

Я отодвигаю сумочку от себя. Неужели носит деньги в косметичке?.. Но косметичку ли она с собой взяла? Про губы Дженни ведь просто так сказала, на публику. Похоже, она ушла не с сумочкой, а с бумажником. Где у нее деньги и кредитные карточки. Она явно из тех шикарных особ, которые кокаин сыплют на кредитную карточку, а снюхивают через двадцатку, свернутую трубочкой. Я же по-плебейски сыплю на руку и тяну в нос через билет подземки.

Черт. Как глупо. Как нелепо. Нет мне финансового спасения…

И тут в мой мозг вбегает другая идейка — разряженная как Джонни Роттен в его лучшие секс-пистолские денечки — и кричит: а что ты видел, копаясь в Дженниной сумочке?

Правильно. Кассету.

«Хватай кассету, и ходу! — подсказывает мне Джонни Роттен. — Ибо это и есть твое финансовое спасение!»

Он прав. Во-первых, не платить за ленч. Во-вторых, экономлю драгоценное для меня время. Ведь я помню — шляпа уже летит в сторону пола!

«А как же Дженни?» — лукаво спрашивает Джонни Роттен.

«А что Дженни? Тетка взрослая — сама о себе позаботится».

Я бросаю взгляд на ресторанную дверь. Действовать надо быстро, потому что Дженни уже наверняка на стадии подкраски губ. Я опять решительно беру Дженнину сумочку.

Для карги за соседним столиком это уж слишком.

— Молодой человек! — говорит она мне. — Пристало ли джентльмену так нахально заглядывать в сумочку молодой леди?

— Пристало, пристало, — рычу я в ответ, вслепую шаря рукой в сумочке. — Это моя жена, черт возьми. Что мое — то ее. Точнее, я хотел сказать: что ее — то мое.

— Точно ваша жена? Разумеется, это не мое дело, но…

— Да жена она мне, жена… — рассеянно бормочу я, весь сосредоточенный на двери ресторана. С моего лба в Дженнину сумочку падает большущая капля пота. Наконец я нашариваю кассету.

— Вы уверены? — зудит старушка.

Я поворачиваю лицо в сторону неуемной карги. Она невольно подается назад. Черт, разве мы с Дженни не держались за ручку, когда она тайно передавала мне мешочек с кокаином? С другой стороны, при встрече мы только пощечкались. И глазастая карга это запомнила. Не зря я ненавижу это богемное щечканье!

— Молодой человек, я с вами разговариваю!

Я бы с удовольствием ошпарил ее чем-нибудь типа: «Заткнись, высохшая буржуйская сука!» Но сейчас не время для эскапад. Сую кассету себе в карман, допиваю залпом пиво, вскакиваю и, быстро пролавировав между столиками, смешиваюсь с толпой прохожих. Сердце колотит в ребра, как псих головой в каменную стену.

— Ма-а-аладой человек!

А пошла ты, старая блядь!

Главное — кассета у меня. Я иду прочь — тем шибким шагом, каким мы ходили в школе, где было строго запрещено бегать.

Глава двадцатая

В голубой вышине дрожит желток солнца — вот-вот лопнет и растечется по небу. Жара придавила своим толстым брюхом весь город, который под ней едва дышит. Пройдя десяток шагов по улице, я уже вспотел, будто пробежал марафон. Мозги плавятся — как асфальт, по которому я ступаю. Но ради Эмили я должен идти. Ибо долг мой — защищать ее. Похоже, от всего мира. В том числе и от Джил.

Перед тем как идти к квартире белокурой сучки, я забираюсь на церковную ограду и блаженствую в тени дерева. Если бы не запах собачьей мочи — век бы тут сидел. Но пора.

Жара мне на руку. Все забились в норы, задвинули занавески и врубили кондиционеры или вентиляторы. На улице никого, за вычетом шумной группы мальчишек, которые играют в футбол на пустыре — как ни в чем не бывало носятся на самом солнцепеке.

Из одного открытого окна несутся восторженные крики тележурналиста, который балаболит о теннисном матче с темпераментом хоккейного комментатора.

Домик белокурой стервы замыкает ряд приставленных друг к другу безобразных одноэтажных кирпичных коробок. Дверь с невысоким крыльцом. Справа и слева по окну. Торец глухой. Сзади еще два окна.

У самого дома я еще раз оглядываюсь по сторонам. Ни души. Футболисты довольно далеко, и им решительно не до меня. Для начала осмотра я все равно выбираю задние окна — так надежнее. Одно окно наполовину закрыто жалюзи. Это кухня. Пока я ее рассматриваю, в дверях мелькает женская фигура. Я узнаю хозяйку, хотя на ее лице какая-то белая дрянь — питательная маска, наверное. Затем перебираюсь ко второму, приоткрытому окну — плотную занавеску раскачивает ветер. Медленно придвинувшись к занавеске, я отшатываюсь. Невидимая девушка совсем рядом, в нескольких дюймах. Она, очевидно, на кровати, которая стоит прямо у окна. Кровать поскрипывает, а девушка напевает себе под нос всякую чепуху.

Я снимаю рюкзак и очень осторожно извлекаю из него диктофон. Шуметь мне нельзя. Я и дышать-то стараюсь поменьше.

Быстро оглядываюсь. Никто не наблюдает. У входа не было машины Бенстида. Однако по предыдущей слежке я знаю — неналичие машины у двери отнюдь не гарантирует его отсутствия в квартире. Он хитрый и осмотрительный сукин сын!

Теперь я готов включить диктофон в любой момент. Но в квартире тихо, даже мурлыканье под нос прекратилось. Я жду, переминаясь с ноги на ногу и воровато оглядываясь по сторонам. Рано или поздно соседи меня заметят. И переполошатся.

Тут доносится громкий голос белокурой стервы:

— Привет, Питер!

Сквозь густую занавеску мне ничего в комнате не видно. Но я различаю каждое слово. Она с ним разговаривает — с ним!

Я затаиваю дыхание. Он тут — лежит на кровати буквально в паре футов от меня. Я представляю себе дрыхнущего мистера Бенстида, которого будит любовница — в данный момент белолицая, как гейша. Я придвигаюсь к окну вплотную и напрягаю уши, ловя каждый звук; в вытянутой руке включенный диктофон. Если они будут говорить вполголоса, ничего не запишется. Я уже изучил машинку: наружный шум, при всей своей малости, перекроет разговор внутри квартиры.

Тут я вспоминаю про бесплатное приложение-подарок и извлекаю из рюкзака микрофончик на длинном проводе. Вставляю штырек на конце провода в соответствующую дырочку диктофона и забрасываю микрофончик в комнату — так рыболов забрасывает в реку крючок с наживкой. Только мне приходится действовать совершенно бесшумно, с осторожностью нейрохирурга. В конце концов микрофончик свисает с подоконника в комнату — прикрытый занавеской.

Из квартиры доносится голос только «ангелочка Хайди».

— Послушай, что ты решил насчет камеры?

Что еще за камера? Или я ослышался?

Ее голос теряется на фоне уличного шума. Только кажется, что кругом почти мертвая тишина, но когда надо действительно прислушаться, обнаруживаешь массу мешающих звуков. Я опускаю микрофончик на проводе еще глубже в комнату — в надежде, что он остается скрыт от взгляда изнутри. Я хочу — или нет, я обязан! — услышать каждое слово из этого разговора. Теперь я уже понял, что это телефонный разговор. Всё равно записать его — мой долг.

— Мне плевать, что они думают, — разбираю я еще одну фразу. — Мне важно одно — чтобы этой камеры больше не было в раздевалке!

Я заглядываю в окно, проверяя положение микрофончика. Ветер чуть отодвигает занавеску, и я вижу свою потную напряженную физиономию в зеркале шкафа. Машинально отшатываюсь.

— Если этот долбаный мужик с сиськами не отвяжется от меня, можешь больше не волноваться, что история выйдет наружу. Потому что история тут же прекратится, и нечему будет выходить наружу!

Чтобы микрофончик проник подальше в комнату, я вытягиваю руку с диктофоном к самой занавеске — так, что моя ладонь уже в комнате. Краем глаза я вижу на тротуаре женщину с двумя продуктовыми сумками. Она с интересом щурится на меня. Есть чему удивляться: стоит парень у приоткрытого окна с поднятой как у огородного пугала рукой. Я ей виден только сбоку, и она не сечет, что происходит. Просто — что-то не так. Не давая ей разобраться, я кладу диктофон на подоконник и, повернувшись, приваливаюсь спиной к стене — руки в карманах джинсов. Смотрю куда-то себе под ноги с рассеянно-скучающим видом. Рюкзак лежит у моих ног. Когда любопытная женщина проходит мимо, я нарочно внаглую смотрю ей в глаза. Она отводит взгляд и ускоряет шаг.

Разговор в комнате продолжается, но я не могу разобрать ни слова. Будем надеяться, что диктофон не подведет. Мне позарез нужны доказательства против сволочи Бенстида!

Тут я слышу, как «ангелочек» прощается со своим любовником, и выгребаю микрофончик на себя. Хотел бы я знать, что записалось и насколько хорошо! И хватит ли этого материала, чтобы передать Эмили в качестве улики. Блондинка, похоже, вышла из комнаты. Я перехожу к кухонному окну. В кухне пусто.

Мальчишки гоняют мяч с таким жаром, что я решаюсь обследовать фасад дома. Ага, из окна, что поменьше, доносится пение: «Позволь мне быть твоей мечтой!» Это явно ванная комната. Слышу я и плеск воды.

Из-за угла появляется мужчина с собакой. Я делаю вид, что глазею на играющих мальчишек. Наконец мужчина с собакой исчезает в одной из дверей.

К этому времени блондинка выходит из ванной. Я нахожу ее в гостиной: через неплотно сдвинутые занавески мне видно, что она сидит на диване и смотрит перед собой — там у нее, наверное, телевизор. Я придвигаю лицо к самому стеклу, чтобы получше разглядеть комнату… и вдруг получаю по затылку такой сильный удар, что всей физиономией ударяюсь о стекло.

И одновременно я слышу далекий крик: «Эй, осторожно!»

Поздно. Футбольный мяч грохнул меня по затылку, а я грохнул мордой о стекло.

Слегка контуженный, я падаю на асфальт. Тут же всё смешивается в моей голове. Я жду ударов по ребрам, по копчику. Подо мной уже не асфальт, а густая грязь школьной спортплощадки — грязи я в детстве сожрал едва ли не больше, чем картошки, которая у моей мамаши была на завтрак, обед и ужин. На моем затылке чужой каблук: «Жри землю с дерьмом собачьим, Дерьмо Собачье! Сука, по мячу толком ударить не можешь! Всю команду подводишь!»

Я машинально прикрываю затылок руками…

Но тут прихожу в себя и кошусь вверх. Занавеска в окне колыхнулась. Очевидно, выглянула блондинка — выяснить природу странного звука, произведенного столкновением мякоти моего лица с твердотой оконного стекла… Меня она не заметила, увидела беспризорный футбольный мяч на асфальте — и успокоилась.

Я заставляю себя встать. Мальчишки машут мне руками: пасни мяч сюда! Некоторые из них хохочут — согнулись и руки на коленках. Смешно им, что человек получил нежданно-негаданно по башке!

Я смотрю на мяч — и на меня опять накатывает. Мне страшно ударить по нему. А ну как промахнусь? Или ударю как обычно — так, что мяч полетит по немыслимой кривой мне за спину или точнехонько в пах однокласснику?

Мальчишки нетерпеливо машут: чего телишься, парень? Вдарь-ка по мячу! У нас игра стоит!

Я бросаю рюкзак на землю («Чё у тя в рюкзаке? Вазелин?»), делаю короткий разбег, чтобы ударить по мячу как следует. Но в последний момент сбиваюсь с шага, и в итоге носок моего башмака просто толкает мяч — и тот катится от меня. Больше не желая рисковать, я хватаю его обеими руками и трушу вместе с ним к футболистам.

Однако они недовольны моим решением и скоростью моего бега.

— Ногой отбей, ногой! Лупи мяч сюда!

Вот-вот кто-то крикнет: «Дерьмо Собачье!»

Вконец одурелый, я бросаю мяч себе под ноги и тут же, чтобы дольше не мучиться, бью. И попадаю по мячу. Он летит немного вбок, но ничего, главное — летит приблизительно в нужную сторону… пока не ударяется о фонарный столб. Кожаная сволочь отскакивает, несется обратно ко мне… и укатывает под припаркованную машину.

Футболисты воют от злости. Один парнишка мчится к машине, ложится на асфальт и пытается дотянуться до мяча рукой. Ничего не получается. Нужна палка.

— Козел!!! — кричат мне ребята. — Кривые ноги!

А я слышу:

— Девчонка! Слабак! Дерьмо Собачье! Грязный дрочила!

Я подхватываю рюкзак и ретируюсь от своего стыда подальше — на первоначальное место за домом. Я сажусь на корточки под окном спальни. Оттуда мне слышно, что мяч с триумфальными криками успешно извлечен из ловушки, и игра возобновилась. То, что они уже забыли эпизод со мной и мячом, так же несомненно, как то, что я его буду помнить до самой смерти.

На мое счастье, блондинка вскоре переходит в спальню, ложится на кровать совсем рядом со мной и снова звонит.

Я быстренько пропускаю микрофончик в комнату и нажимаю кнопку «запись».

Большая часть разговора неразборчива. Надеюсь, только для меня, а не для диктофона, который я приладил на подоконнике. Стоять с ним в руке себе дороже — соседи определенно переполошатся. А так сижу себе под окном — непонятное существо, непонятно чем занятое, но вроде бы не опасное.

— Было бы замечательно… — слышу я голос белокурой стервы. — Спасибо за звонок. Большое спасибо.

Я осторожно заглядываю в окно — не виден ли микрофончик из комнаты… и вижу его — в ее руке. На полсекунды я теряюсь. Белокурая стерва стоит за занавеской и тянет шнур на себя. Мне видна только ее рука. Диктофон скользит по подоконнику — прочь, прочь от меня… Я запоздало тянусь к нему, но моя рука хватает воздух. Аппаратик летит в комнату, на пол. Опять тебя реакция подвела, Дерьмо Собачье!

В этот момент белокурая стерва распахивает занавеску — и мы, почти с расстояния вытянутой руки, упираемся глазами друг в друга. Девка визжит как резаная. А я тем временем шире открываю окно — чтобы дотянуться до ее руки, которая по-прежнему сжимает микрофончик. Отдавать ей диктофон я не намерен!

Стерва ловко отшатывается, однако руку ее я все-таки хватаю — плечами уходя внутрь комнаты. С подоконника летит на пол ваза с цветами. Я тяну запястье девки на себя, но она — кобыла здоровая и имеет лучшую точку опоры, а мне приходится бороться в неудобном положении, перегнувшись в окно.

Стерва визжит не прекращая:

— Пошел вон! Отпусти! Проваливай!

Я пытаюсь и второй рукой ухватить ее руку с микрофончиком… девка не дается, выворачивается. В итоге я хватаю ее за волосы левой рукой в мэриголдке… но в моих пальцах остается клок волос, а стервоза с силой толкает меня назад, на створку полуоткрытого окна. Я больно ударяюсь плечом и рукой, которая сорвалась с ее башки.

— Пошел вон! Проваливай! — истошно орет она. — Отпусти меня, придурок!

Я, закрыв глаза от ужасного крика, держу ее мертвой хваткой — мне нужна эта кассета, и если я отпущу руку, с диктофоном можно проститься.

Теперь белокурая стерва уперлась ногой в стену и прикладывает такую силу, что вот-вот затянет меня в квартиру. Я применяю ту же тактику — упираюсь в стену. Поэтому мы сопим и боремся с переменным успехом — временами я почти выдергиваю ее из окна, временами она почти затаскивает меня в комнату. Странная такая игра в перетягивание каната.

— Прочь! Люди, на помощь!

Я весь сосредоточен на ее запястье. Повис на нем как бульдог на горле. Эта стерва так развернулась, что мне ее больше не за что ухватить. Мало-помалу я выбиваюсь из сил. Но отступать нельзя. Если я сейчас проиграю, то останусь с пустыми руками во всех отношениях.

— Я звоню в полицию!

Конечно, она может позвонить в полицию… если дотянется до телефона… и преодолеет еще несколько «если». Однако против меня тоже есть могучее «если»: если борьба затянется, полицию вызовут соседи или прохожие… если уже не вызвали.

— Бернар! Куси! Ату его, ату! — раздается за моей спиной.

Моя правая рука больно вывернута, подоконник вдавился мне в бок, но я терплю, потому что весь сосредоточен на…

Однако тут появляется боль, которую я не могу игнорировать. Боль в левой руке, которую я отставил назад для равновесия. Я ошарашенно смотрю на свою левую руку в желтой мэриголдке… на ней повисла собачка черт знает какой породы. Псинка не совсем крохотная, но и большой ее не назовешь. Однако зубы у нее — как у настоящей собаки.

Я в ярости и ужасе поднимаю к груди левую руку с повисшей на ней собачонкой — и краем глаза вижу мужчину, который кричит издалека, не решаясь подойти ближе:

— Не смейте обижать моего Бернара!

Он правильно угадал мое намерение: я ударяю повисшей на моей руке собачкой о стену — раз, еще раз и еще раз. Тварюшка каждый раз жалобно взвизгивает сквозь стиснутые челюсти, но челюсть не разжимает! Кровищи на моей руке все больше и больше. Желтая перчатка изорвана.

— Отпусти! — кричу я собаке.

— Отпусти! — кричит девушка мне.

— Отпусти девушку! Отпусти собаку! — кричит хозяин Бернара, словно это я вцепился в его пса, а не он в меня!

Распятый между двумя тварями, шалея от боли и злости, я не сдаюсь.

— Отпусти, скотина!

— Сгинь, псина поганая!

— Не смей обижать мою собаку!

Но я псину снова о стену — и еще раз, и еще раз.

В какой-то момент собака не выдерживает боли — разжимает челюсти и плюхается на землю.

Однако практически в тот же момент и я дохожу до предела выносимого отчаяния и выносимой боли — на миллионную долю секунды утрачиваю контроль за своим телом и ослабляю хватку… Девушка угадывает нужный момент, дергает свою руку на себя — и освобождается. Я лечу на землю — вслед за Бернаром.

И вижу, как захлопывается окно надо мной. Всё кончено.

Вскакиваю. С желтых резиновых лохмотьев струится кровь. Думаю теперь об одном — как побыстрее слинять.

Собачка тоже очухалась — и ну на меня! Я подхватил рюкзак и дёру. Бернар — за мной, норовит на голени повиснуть. Хозяин уже не орет «ату!». Он надрывается: «Вернись, Бернар, вернись!»

В конце концов мои более длинные ноги побеждают. Бернар отстает. А я бегу дальше — со смертью в сердце и со столбиками крови в пальцах мэриголдки.

Глава двадцать первая

К моменту выхода из подземки я опять ощущаю вселенскую усталость. Последний отрезок пути до дома иду на автопилоте. Конечно, сейчас бы еще нюхнуть — и снова распустил бы крылья. Но об этом и мечтать нельзя — с таким-то ветром в кармане! Значит, буду надираться черным кофе, дабы справиться с написанием проклятущего интервью. Кофе должен перешибить алкоголь, который догуливает в моей крови. Я самым краем сознания замечаю, что полицейская суета у одного из домов на моей улице давно прекратилась, а думаю только об интервью — что мне надо представить готовым буквально через несколько часов. Да, сроки зверские. Но ничего, мне случалось с честью выходить их цейтнотов покруче сегодняшнего. Под давлением я даже лучше работаю.

Однако оказывается — давление давлению рознь!

Когда я, ничего не подозревающий невинный ягненок, сую ключ в замок парадной двери, из ниоткуда возникают две фигуры — фигурищи! — и сдавливают меня с двух сторон.

Скарт и Эр-джи-би!

Дружки-приятели его криминального величества Купера!

Я не сразу соображаю, что это за типы и зачем они на меня накинулись. Ребятки сменили прикиды: прежде были близнецы в бейсболках и теннисках, теперь — босоголовые близнецы в белых рубашках с коротким рукавом. На обоих вместо брючек а-ля мой дедушка джинсы мешком а-ля шпана, но это я оцениваю как шаг в правильном направлении.

Эр-джи-би — всё такой же кислорожий шкаф, и на его голом предплечье татуировка «Арсенал» — ну, разве я не был прав? У таких типов в генах — болеть за «Арсенал». Возможно, он с этой татуировкой и родился — наследство от папы.

Скарт по-прежнему похож на культуриста из рекламы, который голыми ладошками крушит кирпичи.

— Оп-ля! — с милым оскалом говорит Эр-джи-би. — Похоже, мы опоздали. С тобой уже поработали конкуренты.

Парочка с неподдельным интересом изучает то, что я в данный момент вынужден носить вместо лица.

Я слабо улыбаюсь. Хотел бы я знать, что в этих типах возбуждает вид моих синяков: жалость или желание поставить и свою роспись?

— Крейг желает с тобой побеседовать — в машине, — говорит Скарт, кладя запретительную руку на дверь моего дома. Эр-джи-би показывает на черный «мерседесище», припаркованный у противоположного тротуара. Под жестким конвоем я подхожу к машине. Дверь открывается. Внутри, на суперкоже, Купер — ножки до пола не достают. Машет мне рукой: добро пожаловать!

— Привет, Гриэл! Как тебе мои новые колеса?

— Ничего, — отзываюсь я, хотя про себя потрясен новой ступенью в эволюции Купера. Из обезьянки совсем человеком становится! Последние его «колеса», которые я помню, — «воксхолл» цвета детской неожиданности с заклеенной скотчем трещиной на ветровом стекле. И сам он сидел за рулем — на двух подушках под отвислым задом. Теперь другие времена: один куперовский громила — Эр-джи-би — садится шоферить, второй плюхается рядом с ним — телохранительствовать. По тому, как профессионально сидит Скарт — вполоборота, готовый реагировать на любое мое порывистое движение, я понимаю: эти двое из ранга «приятелей» поднялись до «дружков», а может, и выше — уже «шестерки». Чем больше я знаю Купера, тем больше склоняюсь к мысли, что мой долг перед человечеством — пристрелить его. Прежде чем он вторгнется в Польшу и развяжет очередную мировую петрушку.

— Гриэл, Гриэл, мой миэл, — вздыхает Купер. — Ты не иначе как из боя. Что, плохо похвалил какой-нибудь крутой бэнд?

— Можно и так сформулировать.

— Что за группа? «Ритм и в нос»?

Все смеются. Разумеется, я тоже.

Хорошее настроение Купера меня пугает. Последний раз он весело каламбурил, прилаживая мою руку в тостер. Я незаметно ищу глазами домашние электроприборы. Купер, похоже, читает мои мысли.

— На этот раз будем пробовать вафельницу. Она делает такие замечательные клеточки… Когда захочешь сразиться в крестики-нолики, Тебе и бумагу графить не надо будет — повернул ладошку, а у тебя там всё готово!

Все смеются. И я громче прочих.

Когда наш подростковый гогот стихает, я говорю:

— Слушай, Крейг… Я помню, ты сказал — три дня. И ты, наверное, думаешь, что у меня было три дня. На самом деле…

— Хороший у вас тут район, — перебивает меня Купер.

Район — говно говном.

Хотя, пожалуй, лучше его родного Плейстоу.

Однако хорошим этот район можно назвать только со смертельной дозой иронии.

— Приятно знать, где ты живешь, — говорит Купер, и на его лице всё та же рассеянно-добрая улыбка, с которой он возился с переключателем тостера.

А уж мне-то как приятно знать, что тебе приятно знать, где я живу!

— Крейг, я не тупой, — торопливо говорю я, — я всё понимаю. Не было у меня трех дней — у меня был сумасшедший дом на протяжении семидесяти двух часов! И как раз сейчас я начинаю выплывать — всё начинает вытанцовываться! Как только получу деньги — в ту же секунду они твои! Всё верну, до последнего пенни!

Купер — сам маленький, а кулачищи ого-го — внезапно даст мне такую затрещину, что я лечу всем корпусом вперед. Но Эр-джи-би коротким тычком в грудь посылает меня обратно на сиденье. Внезапно мотнувшись маятником, я так же внезапно замираю, словно ничего и не случилось. Я не столько пострадал, сколько ошарашен. Глупо моргаю глазами.

А Купер продолжает добродушнейшим тоном:

— Спорим, у тебя в квартире есть компьютер. А это уже деньги.

— Да, компьютер — вещь не дешевая, — говорю я, гоня дрожь из голоса. — Но, Крейг, будь человеком — мне компьютер вот как нужен. Это моё орудие производства. Дай мне время до Завтра — и я тебе на этом самом компьютере сбацаю то, за что я получу живые деньги. Ну и потом — всего-то тысяча. Чего уж так наседать…

Возможно, Купер ждет чего-то типа «пощади ради старой дружбы», но я благоразумно не упоминаю «старую дружбу», потому что это палка о двух концах. За то, как я с ним «дружил» в старые добрые времена, я заслуживаю хороших пиздюлей… которые тут же и получаю.

На этот раз Купер бьет по уже наличному синяку. Больно зверски. Схватившись за лицо, я с мольбой таращусь на своего палача.

— Ладно, уговорил. Последний срок — завтра в полдень. Чтоб завтра в двенадцать был дома и с деньгами. Иначе будем кухарничать — приготовим тебя в собственном соку. Понял, Гриэл, мой миэл?

И тут с его лица спадает всё добродушие. Я вижу хищный оскал лютой ненависти. Ему не деньги нужны. Ему нужен я. В собственном соку. Сейчас он похож на карикатурного сказочного злобного эльфа. Вся ненависть которого обращена на одну персону — на меня. И персоне не до смеха.

— Да, понял, — говорю я тихо-претихо.

— Вот и отлично. А теперь вали из машины. В вашем поганом районе я и секунды лишней оставаться не хочу.

* * *

Дома я первым делом себе наливаю — стук зубовный унять. Водка вся вышла, только с незапамятных времен остались две бутылки зеленой жижи — пиаровские дружки Джордж привезли из какого-то экзотического отпуска. Как мы хохотали над их подарком, который так и остался нераспитым, несмотря на все наши убийственные похмельные кризисы! Ну и кто смеется последним? Я. Размазывая слезы по лицу.

Я бы с бо́льшим удовольствием высосал стаканчик болиголова или политуры. Но в доме нет ни болиголова, ни политуры.

И приходится пить вот это — зеленое. Дабы унять дрожь в пальцах. А то ведь мимо клавиш попадать буду! После первого глотка не могу откашляться. Но алкоголь тут же начинает свое живительное действие. Поэтому я решаюсь на второй и третий глотки.

После шестого я с ужасом понимаю, что перебрал. Крепко перебрал. Это просто настойка динамита на порохе. Я прямиком на кухню — делать чернющий кофе. Пока чайник закипает, я плещу себе в лицо холодной водой. Немного отойдя, запускаю «Мак». Машинально едва не захожу на сайт «Меховой шубки», но вовремя одергиваю себя — не время, дружок! Если Бог даст и всё сложится хорошо, я сегодня ночью лично прошвырнусь в клуб.

Я открываю новый файл и пишу заголовок:

Вегас

Срам какой. Ну-ка, попробуем юморнуть:

Жми на газ, Вегас!

Совсем позорно. Ладно, вернусь к названию потом. Итак:

Вегас

Я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться.

Через несколько секунд я вздрагиваю и рывком выпрямляюсь в кресле. Да я никак задремал! Это плохо. Это совсем даже не хорошо.

Тут до меня доходит, что в квартире как-то странно темно.

И мой «Мак» в режиме хранения экрана — на нем танцует маленькая стриптизерка на черном фоне.

С недобрым чувством я активирую экран. На нем не название статьи над пустотой, а тридцать вторая страница статьи, которая состоит из бессмысленного набора знаков. Я заснул с рукой на клавиатуре.

В нижнем правом углу доверительно светится время: 20:30.

Я тупо таращусь на «статью», пока не вижу на экране собственное отражение — ну и рожа… Экран гаснет, и на него выбегает мини-танцовщица.

— Опять я облажался, — говорю я ей. Она поворачивается и наклоняется, отклячив голый задок. Игриво кладет на него ладошки, потом выпрямляется, поворачивается ко мне — и с воздушным поцелуем убегает в темноту. Я знаю — через секунду-другую она появится вновь.

— Как же я облажался… — говорю я ей в спину и обхватываю свою похмельную голову.

Чтобы не сдохнуть на месте, я в самом дальнем и наитемнейшем углу сознания имею неумирающего дурачка, который свято верит, что все мои горе-страдания к чему-то ведут, в них есть смысл.

Всё моё лютое распиздяйство, все мои злоключения и вся комедия моего нынешнего существования есть путь в светлое будущее, где мне воздастся за мыканья и унижения.

И это случится не в каком-то раю, а прямо тут… когда-нибудь.

Или это когда-нибудь случится, или разум — злой отчим телу.

Любая полоса — даже самая черная — должна когда-то кончиться.

Полосу потому и называют полосой, что она где-то кончается.

Исстрадайся сегодня — чтобы избалдеться завтра.

Я стону, почти рычу:

— Идиот долбаный!

Стало быть, не уложился я в срок. Уж ты прости, Грэхем.

Может, звякнуть ему и оставить покаянное сообщение на автоответчик? Нет, это ничего не поправит. Лучше ночью накатаю интервью и пошлю его Грэхему с утра пораньше. Откроет он свой электронный почтовый ящик, а там — мое интервью с Вегас. Ну и простит меня на радостях.

А пока что махну в «Меховую шубку».

Там покой и избавление. Там Хайди, которая нужна мне сегодня еще нужней обычного — как глоток воды в пустыне одногорбому верблюду со ссохшимся горбом…

— Эй там, внутри! Девушка! Девушка?

Крышка моей почтовой щели нетерпеливо позвякивает.

Я прокрадываюсь на цыпочках в прихожую. Крышка почтовой щели опять гремит.

— Я слышал ваши крики, милочка! Отзовитесь, пожалуйста!

Голос вполне приятный. Похож на солидный и умиротворяющий голос Терри. Но я молчу. У меня словно речь отнялась. Я открываю рот, но из него ничего не выходит. Чтобы не упасть, я опираюсь рукой о стену. И стена, похоже, качается. Это во мне землетрясение или снаружи?

— Вам не обязательно открывать дверь. Я просто хочу убедиться, что с вами всё в порядке. Милочка, успокойтесь, он ушел. Придурок убежал. Мой Бернар его прогнал… Хорошая собачка, хорошая! Убийчик ты мой славненький! Досталось твоим бокам!..

Я собираю силу воли в кулак и выдавливаю из себя громкое:

— Да, я тут.

— Что ж вы столько молчали-то? Меня едва инфаркт не хватил! Ну да ладно. Значит, вы в порядке?

— Да, большое спасибо. А вы уверены, что он ушел?

— Клянусь. Его нигде не видно. Бежал отсюда как ошпаренный. Штука в том, что мой Бернар — хорошая собачка, хорошая! — его крепко помял… или, говоря прямо, покусал. Так что парнишка — придурок этот — удрал в печальном состоянии…

— Да? Ну и поделом!

Я стою в прихожей, сжимая самый большой из своих кухонных ножей, а чувствую себя так, словно я проснулась на сцене и должна играть чужую роль.

— Поэтому, милочка, мне не очень хочется, чтобы этот кретин притянул меня к суду за нанесение телесных увечий — с него станет! Я лучше… Вы ведь уже позвонили в полицию, да?

— Да.

— Ну и отлично — хорошая собачка, да успокойся же ты, кусака глупая!.. Я тут подумал — может, вам не стоит вообще меня упоминать? И скажите полиции, что вы не успели разглядеть этого типа. Скажите, он был черный такой… негр.

Я молчу.

Не видела! Очень даже видела. Век не забуду этого лица, идиотскую желтую перчатку на другой его руке… Во мне словно что-то прощелкивает наконец — и я впервые начинаю плакать. Стою и тихонько рыдаю.

— Это не потому, что я расист, а чтобы полицию со следа сбить. Они его найдут — а он меня притянет… У меня полно темнокожих приятелей, поэтому я не из расизма какого-нибудь, да… Милочка, вы слышите? Подайте голос!

Я хочу подать голос, но вместо этого получается громкий всхлип.

— Э-э, да вы всё еще не в себе! Убежал он, поверьте! Вы в безопасности. И я уже слышу полицейскую сирену. А это значит — я испаряюсь. Через минуту вы будете в надежных руках слуг закона.

— Спасибо вам. Огромное спасибо! — говорю я между рыданиями. Мне бы открыть дверь и поблагодарить его как следует, но меня словно что-то пригвоздило к полу в прихожей.

— Бернара моего благодарите. Хорошая собачка, хорошая! Зверюга ты моя ненаглядная!.. Всё, я исчез. Всего вам хорошего, голубка!

Мой неведомый спаситель захлопывает клапан почтовой щели. Я стою дура дурой в прихожей, и меня трясет от рыданий. Но слышу — да, действительно полицейская сирена. Звук тормозов, сирена замолкает. Потом стук в мою дверь.

— Полиция, откройте!

Тут меня отпускает. Я распахиваю дверь и от избытка эмоций буквально припадаю к полицейскому. Молодой парень на полсекунды ошарашен близостью хорошенькой девушки в халатике, но тут же приходит в себя и возвращается к исполнению долга: его глаза шарят по квартире за моей спиной.

— Он здесь?

Паренек весь начеку, рука у кобуры. За его спиной второй полицейский, тоже в боевой готовности. На обоих пуленепробиваемые жилеты поверх сорочек с коротким рукавом.

Оба заметно расслабляются, когда я говорю:

— Нет. Похоже, собака его прогнала.

При этом я реву самым постыдным девчачьим образом.

— Хорошо, — говорит первый полицейский. — Джим, на всякий случай осмотри окрестности по-быстрому. Мисс, давайте пройдем в вашу квартиру.

Полицейские быстро переглядываются. Второй, Джим, многозначительно поводит бровью. Кратчайшее движение, но я угадываю его смысл. Таким взглядом обмениваются мужчины, входя в наш клуб. Взгляд солидарной похоти.

— Может, попросить подкрепление? — говорит Джим. По едва уловимой улыбке на его губах ясно, что это определенного рода шутка.

— Угу, мысль правильная, — кивает первый полицейский, переводя взгляд с моего лица на грудь. — Вот ты этим и займись.

Я разом прекращаю плакать и выпаливаю:

— Там был мужчина!

И опять начинаю всхлипывать, хотя мне противно выглядеть глупенькой блондинкой, которая так плачет, словно кокетничает своим испугом. Я лепечу:

— За окном был мужчина. Прямо у окна спальни!

Первый полицейский проходит мимо меня в прихожую — он большой, и с ним квартирка кажется тесной, как при Питере. Держа руку по-прежнему у кобуры, он произносит:

— Побудьте минутку здесь одна, мисс. Я на всякий случай осмотрю всю квартиру. Говорите, у окна спальни?

Он быстро обходит все помещения. Слышу, как он через окно спальни переговаривается с Джимом. Они говорят сперва громко, потом обмениваются какими-то тихими неразборчивыми фразами. Наконец первый полицейский возвращается в прихожую, где стою я и, сложив руки на груди, беззвучно плачу.

— Не пройти ли нам в гостиную, мисс? — спрашивает полицейский и осторожно берет меня за локоть. — Присядьте, так будет лучше.

Появляется Джим, мы отсылаем его сделать чай. И вот, с дымящейся чашкой чая, я начинаю рассказ — про человека за окном, про то, как мы с ним боролись, про диктофон. Полицейские находят диктофон и удивленно крутят его в руках. Затем я добавляю про собаку, которая спугнула незваного гостя. И говорю совершенно честно, что ее хозяина так и не видела.

Во время рассказа они понимающе кивают, однако на их лицах почти скучающее выражение — словно они подобное уже слышали тысячу раз.

Нет ли у меня ревнивых бывших бойфрендов?

Нет.

Кто-нибудь в последнее время звонил мне и молчал или говорил сальности?

Нет.

Чем я зарабатываю на жизнь?

Говорю.

Они обмениваются многозначительным взглядом.

Я когда-нибудь давала свой телефон или адрес кому-либо из клиентов… «простите, не из клиентов, а из посетителей»?

Нет.

Вы не замечали за собой слежки?

Нет.

Подобные инциденты случались в прошлом?

Нет.

И опять они переглядываются. С противным многознающим видом.

— Стало быть, первый и единственный случай?

Это говорится таким тоном, словно они хотят успокоить меня: что было, то было и уже никогда не повторится.

— Вы не замечали следов взлома или иных свидетельств того, что кто-то незаконно побывал в вашей квартире?

Нет. Но мне в прихожую бросили горсть жеваной жвачки через почтовую щель.

Наверное, детишки нашалили, говорят полицейские.

Они спрашивают, были ли открыты занавески моей спальни. И с сомнением переглядываются, когда я отрицательно мотаю головой.

Я часто хожу по квартире в купальном халате, или в пеньюаре, или еще более легко одетая — так, что кто-то с улицы может при этом видеть меня?

Нет!!!

Тут я опять начинаю рыдать. Они меня успокаивают.

— Теперь вы в полной безопасности, мисс. Мы знаем, это слабое утешение, но должны сказать: такое, поверьте нам, происходит чаще, чем вы думаете. Эти типы в основном безобидные и практически никогда не заходят дальше простого подсматривания. Вы женщина приятной внешности; неудивительно, что вы обращаете на себя внимание и тех, чье внимание вам совершенно не нужно.

— На меня напали, — говорю я. Пора бы им отнестись всерьез ко мне и тому, что со мной произошло! Складывается впечатление, что они не совсем на моей стороне. Словно я рассказываю им небывальщину, в которую они, люди опытные, решительно не хотят верить. Ну, вроде того, что у меня в животе растет инопланетянин. Или что все учителя в округе — оборотни… Не они защищают меня, а я перед ними защищаюсь!

— Не будем торопиться с выводами, — говорит первый полицейский. — Возможно, «нападение» — это слишком сильная формулировка. Судя по вашему рассказу, он просто хотел отобрать у вас свой диктофон.

— Он хотел записать мои разговоры! — возражаю я.

— Не думаю, что его интересовали ваши разговоры. Этих типов… как бы это поделикатнее сформулировать… интересуют всякие звуки. Они любят иметь неприличные фотоснимки и записи кой-каких звуков… чтобы… э-э… облегчать себя.

— Может, у парня нет денег на журналы определенного рода, — добавляет Джим.

— Он опасный преступник! — говорю я.

— Из вашего рассказа следует лишь то, что он не вполне в себе. Я бы не спешил называть его опасным преступником. Такие слегка чокнутые обычно весьма пугливы. То, как его гнала собака, запомнится ему надолго. И, может, совсем отвадит от подобной практики. Парень вас крепко напугал. Но я смею предположить, что он сам теперь напуган больше вашего!

Вы уверяете меня, а мне что-то не верится, господа многоопытные блюстители порядка!

— У него на руке была желтая хозяйственная перчатка! — говорю я в надежде, что хоть этот странный факт их насторожит по-настоящему.

— Желтая хозяйственная перчатка? — переспрашивает Джим. — Одна?

— Да, на левой руке.

— Ха! Очевидно, сейчас мода такая у придурков. Я уже видел одного типа с желтой перчаткой. У выхода из подземки.

— Сомневаюсь, что это мода.

— А, вы просто не обращаете внимания. Чего только не носит нынешняя молодежь!

Первый полицейский подхватывает:

— Не далее как вчера мы видели группу старшеклассниц. И на каждой только один чулок. Как будто они из бедности покупали вскладчину и затем по-братски поделились.

С улицы доносится полицейская сирена. У дома тормозит еще одна машина, и Джим выходит встречать коллег.

Двое новых полицейских заходят в квартиру, таращатся на меня, переговариваются тихо с Джимом и сваливают.

В головах полицейских, похоже, окончательно сложился образ нападавшего: безобидный придурок, печальный дрочила. Несчастный извращенец, которого ненароком завела хорошенькая девушка, бродя по своей квартире легкомысленно одетой. Она, глупенькая, недостаточно плотно прикрывает занавески, вот он и воспользовался ее небрежностью. Жалкий забитый извращенец (который одновременно подчеркнуто хиппует в моднючей желтой хозяйственной перчатке!) в итоге так испугался, что запомнит урок навеки. И глупенькая неосторожная блондинка тоже запомнит урок навеки: никогда больше не станет расхаживать полуголой при незадернутых занавесках!

Просто еще один анекдот из жизни для рассказа в полицейской столовке.

— Вы бы видели его глаза!.. — Но я устала. И если я продолжаю плакать, то теперь я плачу от злости. Или нет, слезы уже вовсе высохли. Чертовы полицейские!

Я вскакиваю — показать им следы лица на стекле.

— Вот! Вот! — в ярости кричу я. — Каково вам это?

А они только пошучивают:

— Может, нам надо искать самого большеносого мойщика окон?

— Джим, наши криминалисты снимают отпечатки лица с места преступления?

— Вряд ли…

Затем мы слушаем кассету.

Предварительно Джим спрашивает с двусмысленной ухмылкой:

— Если вам, мисс, не хотелось бы, чтобы мы это слышали, — вы вольны нас остановить. Мы не имеем права прослушивать такую запись без вашего разрешения.

— Нет, — решительно мотаю я головой, — слушайте на здоровье.

Они перематывают пленку и кладут диктофон на журнальный столик. С торжественными лицами мы втроем слушаем запись. И попадаем в начало моей телефонной беседы с Питером.

— Это я с другом разговариваю, — поясняю я. При этом лихорадочно пытаюсь вспомнить, опережая пленку, что именно я говорила. Очередная фраза заставляет меня потупиться и покраснеть. Я на пленке говорю:

— Если этот долбаный мужик с сиськами не отвяжется от меня, можешь больше не волноваться, что история выйдет наружу. Потому что история тут же прекратится, и нечему будет выходить наружу!

Полицейские останавливают пленку.

— Мисс, вы не разъясните нам, кто такой «мужик с сиськами»?

Я объясняю, что речь идет не о трансвестите, а о девушке по имени Фортуна — мы вместе работаем.

— Стало быть, это не мужчина, переодетый женщиной?

— Нет. Просто она похожа на педика в бабьем наряде. Но эта Фортуна не имеет никакого отношения к сегодняшнему. Не она стояла за моим окном!

Затем на пленке мой разговор с Элен. Поразительно, каким жалким и плаксивым голосом я с ней общалась!.. Затем начинается однозначный шум борьбы. Полицейским даже приходится убавить звук — до того громко я вопила от растерянности и страха!

Я испепеляю парочку возмущенными взглядами: ну, видите, пеньки бесчувственные, как мне досталось и какой ужас я пережила?!

Обоих, похоже, наконец проняло: они сурово молчат, иронически не переглядываются.

Но тут на пленке слышен жалкий голос:

— Бернар! Куси, куси! Ату, ату!

— О! Вот и собака! — восклицает Джим. Теперь оба слушают с энтузиазмом футбольных болельщиков, которые следят за радиорепортажем со стадиона.

— У-у, собачище! — разом кричат они, когда Бернар с рычанием наскакивает на негодяя, вцепляется ему в руку и тот орет от боли.

А когда негодяй начинает бить собаку и та жалобно взвизгивает, полицейские дуэтом причитают: «Ай, ай, ай…»

— Так тебе, получай, получай!

Затем все стихает. После короткой паузы мой истеричный голос — это я звоню в полицию.

Я тянусь к диктофону и останавливаю воспроизведение.

— Мне почему-то кажется, — говорю я новым, жестким тоном, — что вы недостаточно серьезно относитесь к происшедшему. Из пленки явствует, что я подверглась прямому нападению. А вы превращаете это в забавный анекдот!

О, какие они мастера переглядываться!.. Однако на сей раз замечаю некоторое чувство вины в их взглядах. Или что-то вроде страха — а ну как я подам на них официальную жалобу!

— Мисс, — тоже новым, предельно серьезным тоном говорит первый полицейский, — вы совершенно правы. На пленке зафиксирован акт нападения. Позвольте спросить вас: не нуждаетесь ли вы в медицинской помощи в связи с физическими травмами или психологическим шоком?

— Нет, — говорю я.

— Хорошо. Как вы помните, мы при вас передали описание преступника нашим коллегам, и они уже сейчас занимаются его поиском. Если он где-то поблизости, то его обязательно схватят. Мы известим все больницы — на случай обращения к ним с собачьими покусами молодого человека, подходящего под описание. Если нам удастся найти и арестовать этого человека, то ваших свидетельских показаний и этой пленки будет достаточно для того, чтобы осудить его. Позвольте также поблагодарить вас за сотрудничество в расследовании данного прискорбного происшествия.

— Послушайте, я совсем не…

— Извините, мисс, дайте мне закончить. Также было установлено, что вы, согласно вашему заявлению, не знакомы с этим человеком, и поэтому личность преступника остается нам неизвестной. Также было установлено, что это ваше первое столкновение с незнакомцем, который до сих пор, насколько нам известно, не пытался проникнуть в вашу квартиру. Обследование жилых помещений, проведенное мной и моим коллегой, позволяет утверждать, что в данный момент вам ничего не грозит.

— Да нет же, я совершенно не то…

— Позвольте оставить мою визитную карточку и заверить вас, что будут извещены все полицейские патрули. В свете данного инцидента я бы рекомендовал вам сегодня вечером и ночью не оставаться в квартире одной. Побудьте до утра, скажем, у подруги. Однако если вы все-таки решите остаться, обязательно заприте как следует все окна и двери. И не открывайте входную дверь никому, кроме людей, которых вы хорошо знаете. Если заметите поблизости от своего дома что-то подозрительное или кого-то подозрительного — немедленно звоните или в участок (телефон на карточке, которую я вам даю), или просто наберите 999.

Тут оба разом встают и синхронно надевают свои форменные фуражки.

— Не сомневайтесь, многоуважаемая, что мы со всей серьезностью относимся к тому, что здесь произошло. Если что-то в моем поведении или поведении моего коллеги показалось вам легкомысленным или… жовиальным, то мы искренне извиняемся. Если мы и позволили себе некоторую неофициальность, то единственно с целью успокоить вас в этой истинно стрессовой ситуации — то есть из лучших побуждений. Поверьте, мы подходим к этому расследованию строго профессионально и с полной ответственностью.

Неся на лице скорбно-любезные мины, полицейские медленно удаляются — как подростки, которые хотят сохранить лицо, будучи отчитаны за проказу строгой учительницей.

Сама не знаю, что противнее: пережить нападение одного идиота с диктофоном или подвергнуться общению с двумя надутыми слугами закона. Одинаково неприятный осадок.

Впрочем, «жовиальность» полицейских дала свои плоды.

Они заронили во мне сомнение.

Мало-помалу злодей с горящими глазами трансформируется в моем сознании — я постепенно дрейфую в сторону жалости. К тому образу, который рисовали полицейские.

Несчастный малый. Незрелый юнец, запутавшийся в своих чувствах.

Шарахается от собственной тени. Испугался, судя по лаю, почти крохотульной собаки.

Возможно, сегодня я действительно чересчур блондинка и болезненно истерична.

В конце концов я почти переубеждаю себя. Никакой он не преступник, а просто замороченный бурлением гормонов онанист. И он не желал мне зла — хотел записать на пленку что-нибудь для своих мастурбативных фантазий. А в итоге пострадал больше меня — я отделалась испугом, а его собака покусала.

Но тут я беру в руки свою сумочку…

И с ужасом убеждаюсь: этот негодяй таки был в моей квартире! И, возможно, не один день следил за мной.

В сумочке я обнаруживаю жвачку, зажатую в сложенный проездной билет.

Конечно, все проездные одинаковы, но я проверяю дату и время и почти уверена, что это тот самый проездной, который я потеряла два дня назад.

Именно с той потери начались все остальные мои потери: неудача за неудачей…

— Ой! Саймон, что с тобой стряслось?

Я молчком прохожу мимо Джил, которая сидит на ступеньках у входа в мою студию. Пока я ищу ключ и вставляю его в замочную скважину, Джил взволнованно дышит у меня за спиной. Я открываю дверь, проскакиваю внутрь и пытаюсь захлопнуть дверь за собой. Однако Джил, даром что вся такая ошарашенная, оказывается проворней. Мы пару секунд боремся — каждый тянет дверь на себя, но Джил все-таки попадает внутрь.

Я прохожу в студию, запыхавшаяся Джил таращится на меня от двери.

Наконец я выдавливаю из себя:

— Всё пошло наперекосяк!

— Что… что пошло наперекосяк? — Глаза Джил мечутся по студии и по мне — от окровавленной руки к затравленным глазам и обратно. — Что случилось? С тобой… с твоей рукой… Почему на тебе желтая перчатка?

Она медленно двигается ко мне.

Я пячусь прочь.

— Всё-о-о-о-о по-о-ошло-о-о-о не та-а-ак! — почти кричу я между всхлипами.

— Саймон, — говорит Джил почти строго, — возьми себя в руки. Я не знаю, что там у тебя пошло не так, но тебя надо перевязать, пока ты не залил кровью всю студию.

Ее обычной саркастической улыбочки как не бывало, лицо выражает искреннюю озабоченность. И в голосе дрожь, которую она старается скрыть, но не может. Джил достает из сумочки цилиндирик духов и опасливо приближается ко мне — как к опасному раненому зверю.

— Успокойся, ничего ужасного не произошло. Есть в доме бинт и вата? Вначале тебя перевяжем, а потом в больницу. Что за раны? Это укусы?

— Всё-о-о-о-о по-о-ошло-о-о-о не та-а-ак! — рыдаю я. И отступаю, отступаю от Джил, кропя кровью всё вокруг, раненой рукой отмахиваясь от ее цилиндрика с духами.

— Саймон, дружок, не ерепенься, пожалуйста! Мы отвезем тебя в больницу — и всё будет в порядке.

— Ни-ка-кой боль-ни-цы! Не хочу в больницу! Я сыт по горло больницей!

— Да тебя никто и не положит. Обработают раны, зашьют, если надо, — и домой.

— Всё пошло наперекосяк…

— Знаю, знаю. Забудь. Ты сам себя накручиваешь. Лучше расскажи толком, что случилось. Тогда мне будет проще тебе помочь.

— Сука! Собака!

— Тебя покусала сука?.. О, тебя покусала собака? — На лице Джил заметно облегчение. Она смелее идет на меня, а я всё более безвольно пячусь от нее, и расстояние между нами сокращается — наши руки вот-вот соприкоснутся. — Говори, тебя покусала собака?

Я молча киваю головой. Всё дыхание ушло на всхлипы.

— Ну вот, молодец. Хороший мальчик. А теперь давай снимем эту перчаточку и посмотрим, где бо-бо. Рану надо промыть. После собачьих зубов рану нужно промыть как можно быстрее. О тебе должен позаботиться специалист.

Она касается моей желтой перчатки, но я с таким ожесточением отдергиваю руку, что кровь летит во все стороны. Даже на потолок.

Джил отступает.

— Хорошо, хорошо… Пусть перчатка остается на месте. Договариваемся — никто не будет заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь делать. Понимаешь? Я тут — чтобы тебе помочь. Хочешь, чтобы тебе помогли?

Я киваю. Она делает глубокий вдох.

— Хорошо, молодец. Мы с тобой обо всем договорились. А теперь скажи, почему ты не хочешь снять перчатку? Что в ней такого? Почему она так важна для тебя?

— Эмили. Перчатка. Жвачка, — говорю я, и меня пронизывает ужас от сознания, что я преступно манкировал своим долгом и забросил инспекцию подземки! Эмили осталась без защитника!

Джил тяжело сглатывает.

— Кто такая Эмили, Саймон?

Я оборачиваюсь и показываю здоровой рукой на триптих, который

…повержен на пол

…сорван с подставки

…изорван

…уничтожен!

Вместо глаз на всех трех картинах — дыры, дыры, дыры! Сама подставка изломана, часть ее деревяшек торчит к потолку — как мачты покореженного бурей и выброшенного на берег корабля.

Джил смотрит в сторону этой трагедии — и она ее не удивляет. Как будто она еще раньше заметила, что случилось с триптихом.

Успела заметить — или это дело ее рук?

— Саймон, ты сам уничтожил свою работу? — говорит она, фальшиво округляя глаза.

Сквозь туман боли и отчаяния я начинаю вспоминать. Помню, Джил тут была. Помню ее саркастически-дружественную улыбочку. Похаживает и посмеивается. Вся такая подруга до гроба. Помню, как она юркнула в кухню — ответить на призывный писк своего сотового. Помню, что диктофон в кухне сам включился на ее голос и записал разговор: «…Извини, Роджер, тут одно дело вклинилось. Я, собственно, уже на месте…» По этим словам я понял всю правду про Джил — и то, что она замешана в заговор против Эмили.

— Кто такая Эмили, Саймон? — повторяет Джил.

Лживые слова сыплются с ее губ, как вонючие обслюнявленные окурки. Ах, продажная Джил! Еще одна бенстидова шлюха! О да, да, теперь всё вернулось: про то, как мне внезапно воссияла жуткая правда — и в какое исступление она меня ввергла. Да, теперь мне вдруг вспоминается всё разом: как рамы триптиха гнулись и ломались под моими руками, как носки моих туфель пробивали холсты, которые шипели и корчились на полу. О, мне всё, всё вдруг вспомнилось.

— Это ты натворила! — рычу я. — Это ты во всём виновата!

Джил начинает медленно пятиться к выходу.

Глава двадцать вторая

— Боже правый, мистер Шарки, что с вами приключилось? — говорит Карл, подзывая жестом швейцара, чтобы и тот полюбовался человеком с рукотворной или, лучше сказать, кроссовкотворной слоновостью. Я сердито отворачиваю свою распухшую морду — в шишках, синяках и ссадинах. Мне хочется крикнуть: «Нашли забаву! Чего шары выкатили! Я вам не мартышка в зоопарке!»

Кстати, это Джордж познакомила меня с волшебными возможностями корректора «Туше Экла», которые сегодня, увы, не срабатывают — и у косметического чародейства есть предел.

Тот, кто упрямо не просыхает и нюхает в обе ноздри, практически не замечает качественного скачка в новое состояние, когда ходить с разбитой рожей для него становится естественным, а помнить, кто бил и почему, — неуместным излишеством. Джордж, наблюдая мое качение вниз, уже ничему не удивлялась. Но даже ее поразило то, как быстро я свыкся с фингалами-фонарями и прочими прелестями неизвестного происхождения, которые я регулярно приносил в дом. Поначалу она, сердобольная, с гордостью показывала мне, на какие трюки способна женская половина человечества в борьбе с внезапным наглым прыщом на лбу или другой кожной напастью. Для меня эти гримерные кремы были истинным откровением. Я стал рьяно ими пользоваться — разумеется, под ее мудрым руководством. Потом разошелся и стал гримироваться без ее помощи и ведома. Джордж сделала мне пару-другую втыков — напомнила, что это не штукатурка, а очень дорогие продукты, которыми пользоваться надо с умом, нанося тончайшим слоем. Ага, с похмелья да трясущимися руками… Словом, чтобы она поменьше воняла, я однажды направился лично в «Дикенс и Джонс» и с тех пор всегда имел собственный макияжный набор.

Разумеется, в жару я не красился — вы пробовали загримировать водопад? Со временем выяснилось, что есть такие «упрямые» синяки на морде, которые можно закрасить только малярной краской. Именно такие непреклонные синяки нынче на физии мистера Шарки. Уже ночь на дворе, и прятаться за темными очками себе дороже — так загремишь на какой-нибудь лестнице, что последнее отобьешь. Без очков и грима я сейчас тот еще красавец: когда в подземке любезно придержал дверь женщине, она шарахнулась от меня как от чумы; в набитом вагоне на лавочке справа и слева минимум два свободных места. И вот теперь Карл и его товарищ пялятся на меня во все глаза. Дома, перед выходом, я прилежно поработал со своим лицом, игнорируя эхо Джорджиных слов: «Это не штукатурка, достаточно тончайшего слоя!» Но глянув в зеркало в последний раз, я был вынужден со вздохом констатировать: полбанки корректора только подчеркнули всё то, что должны были скрыть.

— О, мистер Шарки, кто это так изукрасил ваш портрет? — якобы сочувственно выпевает швейцар.

— Напала шайка долбаных подростков, — говорю я с добродушной улыбкой на удвоенной порции своих губ. Я верен принципу Шерлока Холмса: что хочешь спрятать — клади на самое видное место.

— Ох уж этот молодняк! — говорит Карл и хохочет. — Все время приходится учить жизни шпану.

Меня оскорбляет, что Карл и его дружок даже на секунду не надели сочувственной мины. Мол, какой ужас, мистер Шарки! Да попадись нам в руки ваши обидчики, мы бы им показали такую-то мать!.. Вместо этого, в нарушение всех приличий, они только насмешничают.

— Вы, конечно, тоже задали им перцу, да? — говорит Карл.

Я неопределенно хмыкаю и говорю:

— Всё равно они в убытке не остались — все мои денежки с собой прихватили!

— Ой, они ли? — говорит Карл. — А может, на вас напала шайка стриптизерок?

Они со швейцаром переглядываются и синхронно ржут. Опять меня как ножом по сердцу: и что бы им для приличия не сказать пару ласковых слов побитому человеку?

Изнутри к нам подходит посетитель с вопросом к Карлу: «Шеф, где у вас тут банкомат?» Ага, так девочки разогрели, что понадобилось больше денег!.. Карл показывает на дальний закуток холла — там у банкомата небольшая очередь таких же пиздострадальцев. Я с завистью смотрю на них — есть что снимать со счета! Затем делаю шаг в холл. В последний момент почти затылком ловлю быстрый перегляд вышибалы и швейцара — они явно на грани того, чтобы не впустить меня!

— Да бросьте вы, — говорю я, на всякий случай останавливаясь — чтобы за шиворот при народе не схватили. — Даже с синяками я выгляжу лучше большинства ваших завсегдатаев!

— Ладно, проходите, — говорит Карл, неохотно взмахивая рукой. — Другого бы завернули.

Ах ты черт! Мне как-то и в голову не приходило, что с разбитой рожей меня могут кышнуть от «Меховой шубки». Слава Богу, я это я, и меня тут хорошо знают. Маленькая победа окрыляет, и поэтому я вполне добродушно воспринимаю порцию ахов гардеробщицы:

— Ой, несчастье-то какое! И что это, мистер Шарки, с вами приключилось?

— А, выпал из грузовика, — с достоинством роняю я. — Будьте любезны уведомить Терри, что я спускаюсь в клуб.

Если самое прекрасное существо на планете — женщина, то вот он — заповедник самого прекрасного, где наипикантнейших львиц можно наблюдать с предельно близкого расстояния и не прячась за кустами. По клубным стандартам, еще детское время, но почти раздетые красавицы так и роятся, так и роятся. В первый момент впечатление, что их тут сотни! И все такие лакомые! Как обычно, я машинально ворчу про себя: «Жалкие торгашки плотью!» Но, как обычно, мне на это наплевать. Обидно не то, что они торгуют собой, а то, что мне не на что их покупать.

Ожидая, что Терри выглянет меня поприветствовать, я ошиваюсь в проходе и рассеянно смотрю на сцену — там девушка ведет к завершению свой танец. Она на коленях и проделывает обычный номер стритизерок — крадущаяся пантера: правое колено вперед, левая рука вперед; левое колено вперед, правая рука вперед. Потом она перекатывается на спину и прогибает хребет вверх так сильно, что ее грудь почти распластывается по ребрам. Девушка вскакивает — и музыка заканчивается. Я в миллионный раз матерю тутошнего дурака диджея, который имеет привычку оставлять глупую паузу между концом музыки и своим развеселым призывом поаплодировать как следует.

Теперь глазами я шарю по клубу в поисках Хайди — наверняка мой внутренний радар угадает ее и в полумраке. Но тут подходит Терри.

— Добро пожаловать в страну надежды, мистер Шарки, — говорит он, улыбаясь от уха до уха. Прежде чем он успевает заметить мои синяки, я успеваю заметить мрачную иронию этой фразы. — Что с вами случилось?

— Хулиганы побили, — говорю я, снова надевая выражение несчастной жертвы.

— Надеюсь, вы дали им сдачи! — сдержанно смеется Терри. Но по глазам угадываю — в таком виде я его мало устраиваю. Это клуб для джентльменов, черт возьми!

А настоящие джентльмены если и имеют синяки, то из вежливости оставляют их дома.

Недовольство Терри проявляется почти впрямую уже в следующей фразе:

— Хотите присесть у бара?

Он и не пытается усадить меня за столик.

— Да, с удовольствием, — говорю я. — Впрочем, я сегодня ненадолго. Думал, загляну-ка на огонек. Вы ведь обещали угостить меня стаканчиком…

— Когда это я обещал?

— Ха! И не думайте вывернуться, старый… прохиндей! — говорю я и фамильярно хлопаю его по плечу. Вышло неловко. Я хотел сказать «шалун», а вырвалось более искреннее слово.

— Ну, раз обещал — значит обещал, — сухо говорит Терри. Мы идем к бару, и, пока я сажусь, Терри жестом подзывает бармена Пола. — Одно условие: никаких контактов с Хайди. Абсолютно никаких. Даже и не пытайтесь! Договорись?

Я припоминаю вчерашний разговор: Бенстид наложил вето на статью о клубе. Теперь, когда я знаю о его связи с Хайди, я не удивлен.

— Что значит, никаких контактов с Хайди? — строя из себя дурачка, говорю я. — С чего это она стала вдруг такой недоступной? Трудней добраться, чем до Мадонны!

— Приказ есть приказ, — говорит Терри. — Так велел мистер Би.

— Понятно. Неужели это связано с моей рецензией на мюзикл?

Лицо Терри светлеет — как у человека, которому в трудной ситуации подсказали отмазку.

— Да, разумеется. Вы там уж очень… сами понимаете, дружище!..

Врешь, Терри, врешь. Забыл, что Бенстид запретил мне контакты с Хайди до того, как имел возможность прочитать мой нелицеприятный отзыв о «Подружке гангстера».

Мистер Би потому не хочет допускать журналистов к Хайди, что могут всплыть его интимные отношения с ней, не иначе. Для отказа от даровой рекламы своему клубу должны быть серьезные основания.

Стало быть, я иду по верному следу. Раз он меня уже боится — значит я вот-вот наступлю ему на мозоль!

— Ах, Терри, — говорю я, продолжая играть под дурачка, — это такая глупость! А что, если я приглашу Хайди к своему столику в качестве посетителя? Мне с ней и тогда нельзя словечком перемолвиться?

— Насколько я понимаю, вы за столик не собираетесь?

— Пока не собираюсь. Но допустим чисто теоретически. Сажусь я за столик и прошу прислать мне Хайди для танца. Вы что, Терри, откажете?

— Мистер Шарки, я получил четкие указания. И зачем нам ссориться? Или вы хотите ссориться… именно сейчас?

Это явный намек на мои синяки и непрезентабельный вид. Получить пару новых украшений на лицо от здешних вышибал мне не улыбается, поэтому я поспешно говорю: нет, ссориться я не желаю, и, разумеется, у меня и в мыслях нет говорить с Хайди, раз запрещено. Слово джентльмена. А теперь, пожалуйста, двойную водку-мартини, только из шейкера, а не просто взболтанную. Затем я соображаю, что менее изысканная двойная водка с тоником крепче прошибет, — и меняю заказ.

— О черт, — говорит бармен Пол, — что у вас с лицом?

— Порезался, когда брился.

Пусть догадывается об остальном по иронической горечи в моем голосе.

Но я уже отвернулся от бара. На сцену по ступеням спускается новая танцовщица. Она меня мало интересует. Я весь изгляделся в поисках Хайди. Изглядимся-мся-мся-мся, пока водка еще не вся… За столиками похотливо смеющиеся мужики, рядом с ними стриптизерки; везде полуголые официантки; и все пьют, пьют, пьют и сорят деньгами… Всё за деньги, деньги, деньги… Проплачен каждый вздох, каждый поворот головы, каждая улыбка…

Да я здесь чужой, посторонний! Меня пустили сюда по ошибке — просто на мне тоже пиджак. Ну что у меня общего с этими людьми, которые имеют привычку в ожидании появления семейных чемоданов на багажной карусели ставить ногу на край тележки, а руку класть на макушку одного из малолетних отпрысков; которые с рассеянной улыбкой глядят на своих жен, заправляя любимую машину? Что у меня общего с глупыми, разочарованными в жизни и затраханными семьями мужиками, которые приходят сюда за оджентльмененной аморалкой и за проплаченной приапической надеждой? Что у меня общего с этими человекообразными, которых швейцар в смокинге выстраивает в очередь к банкомату — как рабочих к конвейеру по производству денег? Какого хера я тут потерял — я, соавтор старого хита «Пороховой заговор»?

Я делаю большой глоток водки — в надежде, что она, любезная, разгонит тоску и погонит дезертира обратно к письменному столу, ибо мне непременно нужно домой, к поганому интервью. Однако именно в этот момент я вижу Хайди. Сердце — мой радар — трепыхнулось. Да, верно, она идет в моем направлении. Однако не одна, а с хмырем-посетителем. Ведет его за руку. Я чувствую укол не то чтобы ревности, а так, укол черт знает чего. Во мне поднимается ненависть. Разумеется, не против Хайди. И даже не против хмыря. Ненависть вообще. Парочка удаляется в заднюю комнату, где происходит приватный стриптиз. Хмырь с застенчивой ухмылкой оборачивается на друзей за столиком, которые, как и положено, ржут и провожают его ободрительными сальностями. За музыкой их, слава Богу, не слышно.

О, эта задняя комната! Пульсирующее сердце клуба. Когда хмыри спускаются по лестнице, им заманчиво мелькает то, что там происходит, — какие-то части голого тела и каменеющего в кресле счастливчика. Задняя комната — своего рода клуб внутри клуба. У входа, перекрытого бархатным шнуром, стоит свой швейцар. Сейчас он снимает шнур и с почтительным кивком пропускает внутрь Хайди и ее хмыря. Швейцар, он же вышибала, поворачивается так, чтобы видеть происходящее в задней комнате — готовый вмешаться при нарушении правил.

Я делаю еще глоток водки. Смыть нехорошее впечатление. А между тем водку нужно тянуть, напоминаю я себе. Второй дармовой порции не будет.

Внимательно следя за выходом из задней комнаты, я прикидываю длительность приватного танца. Я представляю, как Хайди сбрасывает платье. Хмырь сидит в кресле и улыбается (воображает — смущенно, а на деле — похотливо). Ее руки скользят от плеч к бедрам, и она смотрит вниз на саму себя, приглашая его сделать то же самое, и он подчиняется (воображает — застенчиво, а на деле — нагло). Она поворачивается к нему спиной и чуть наклоняется, и его буркалы бегают по ее телу вниз-вверх, вниз-вверх. Хайди опять поворачивается — и лифчика уже на ней нет. Она кладет руки на подлокотники кресла и наклоняется к хмырю — так, что груди нависают над его лицом и ее соски почти касаются его губ. Каково это чувствовать? Так и тянет потянуться и лизнуть торчащий в дюйме от тебя сосок… по неусыпный вышибала у бархатного шнура бдит, и горе тому, кто поддастся естественному импульсу! Поэтому хмырь держит язык за зубами, а руки у боков. Стриптизерки он и случайно не должен коснуться пальцами. Клуб — для джентльменов! Он не имеет права положить руки даже себе на колени. Потому что на них, если он будет щедр, приземлится задок или даже мокрый передок танцовщицы. И хмырь сидит истуканом и тужится быть этим самым… джентльменом.

Теперь Хайди, очевидно, начинает извиваться — всё-таки танец. Когда она поворачивается к хмырю спиной, он предательски косится на других стриптизерок, которые в соблазнительной близости танцуют каждая для своего покупателя. Таким образом, Хайдин хмырь за свои денежки получает максимум. А рядом девушка уже совсем голая. Она двигается, сидя на коленях мужчины, который из осторожности руки убрал почти совсем за спину. И вообще у него вид человека в вагоне подземки, который вежливо удвигает ноги в сторону, давая выйти вставшей старушке. При этом он со страхом думает, как бы девица не оставила на его Армани недвусмысленных влажных следов… и вместе с тем надеется, что она оставит на его Армани недвусмысленные влажные следы.

Но тут срабатывает внутренний счетчик Хайди. Спектакль закончен. Десятка отработана. «Еще танец?» Она имеет в виду — выкладывай еще десятку, а то уйдешь несолоно хлебавши. И он, разумеется, соглашается, потому что трусики еще на ней, и он не видел того, за чем, собственно, пришел. Хмырь сует руку в карман и вынимает десятку. Ловким быстрым движением Хайди прячет банкноту непонятно куда.

Да, всё ограничится двумя танцами. Это двухтанцевый хмырь, по морде видно. На большее не раскошелится. Получив, что положено на свою трудовую двадцатку, он вместе с Хайди вернется к своему столику, за ее спиной показывая приятелям поднятый большой палец. Стало быть, я могу на пути к туалету как бы случайно столкнуться с Хайди.

Ищу глазами Терри, его нигде нет. Хорошо. Из задней комнаты выходит девушка с клиентом. Другая девушка с клиентом туда заходит. Я делаю еще глоток водки и лениво встаю. То ли поправить пиджак, то ли раздумывая, не прошвырнуться ли мне в туалет. Маленький спектакль для швейцара задней комнаты Бруно, которому Терри на моих глазах что-то шепнул — не иначе как «приглядывай за ним!».

Я угадал время правильно. Вышибала снимает бархатный шнур, и из задней комнаты выходит Хайди с хмырем. Она уже не держит его за руку. Она ему что-то говорит, и они улыбаются друг другу. Пока он машинально одергивает пиджак, я тут как тут и игриво хватаю Хайди за локоть.

— О, привет, — говорю я.

Она почти отскакивает. Очевидно, инстинктивно. Много их тут, желающих полапать!

— А, это вы! — говорит она, узнавая меня.

Пару мгновений мы просто смотрим друг на друга.

В ее глазах явный испуг. Личико сейчас у меня, вне сомнения, живописное. Но так пугаться пары синяков… Я кошусь на ее хмыря — не он ли привел ее в такое нервное состояние? Нет, это совершенно невинное счастливое дитя, только что получившее подарок от Санта Клауса. Так почему же Хайди так напряжена?

— Всё в порядке, — говорю я.

Она как бы приходит в себя.

— Да-да, извините, всё в порядке.

— Понимаю, синяки производят сильное впечатление.

— А что случилось?

— Побили.

— О, сочувствую.

— Ничего страшного, заживет.

За ее спиной Бруно. Засек меня. О Господи!

— Хайди, — торопливо выпаливаю я, потому что Бруно уже в паре шагов от нас, — нам нужно поговорить. Может, позже? После закрытия клуба?

Но Бруно уже рядом.

— Ну, дела! — говорит он, искусно втираясь между мной и Хайди. — Что приключилось с вашим лицом, мистер Шарки?

Наши глаза встречаются.

— Крикетный мячик угодил в физиономию, — отвечаю. Поскольку рука Бруно указывает мне путь, я покоряюсь и иду в сторону бара. Бруно меня сопровождает.

— Ох уж эти мячики! Вам нужно быть осторожней, мистер Шарки. Вам следует быть предельно осторожным, мистер Шарки!

Я сажусь и с невольным вызовом смотрю ему в глаза.

У него деловито-спокойный взгляд кота с мышью в зубах.

— Вы бы допивали свой бесплатный стаканчик и шли домой, мистер Шарки. А когда ваше лицо подживет и вы купите себе новый костюмчик — тогда мы будем чрезвычайно рады видеть вас снова у себя.

При этом он трогает лацкан моего пиджака, потом брезгливо потирает пустыми пальцами, словно на них налипла грязь. Я сижу ни жив ни мертв. С одной стороны, у меня душа в пятках. С другой стороны, я испытываю что-то вроде гнева. Мне даже приятно это шевеление давно уснувшего чувства собственного достоинства. Да пошел ты, качок поганый!

— А впрочем, зачем нам ссориться, мистер Шарки! — заканчивает Бруно с неожиданно милой улыбкой. — Будем и впредь друзьями!

Похоже, он в одиночку играет обе роли — злого следователя и доброго следователя.

Бруно идет к бармену и что-то шепчет ему в ухо. Бьюсь об заклад, «Этому больше не наливать!» Затем удаляется. Я шепчу ему в спину самое грубое оскорбление моей молодости: «Тэтчерист!»

Придурок диджей оставляет паузу размером с Лондон и затем говорит:

— Джентльмены, овацию нашей несравненной Авроре!

Бруно возвращается на свой пост у бархатного шнура, хотя поглядывает в мою сторону. Я не хочу нервировать его, поэтому беру рюмку. Только для виду — мочу губы и делаю глотательные движения, — а на самом деле быстро продумываю план действий.

Я могу или организовать что-то отвлекающее внимание, или топтаться на улице и ждать Хайди у черного хода. Но Хайди может выйти не одна. Даже глупо надеяться, что она выйдет одна. Мне нужно практически пять секунд: попросить ее позвонить мне или взять у нее телефон — словом, проворно договориться о контакте. Всего пять секунд!

А тем временем Хайди ведет в заднюю комнату другого хмыря — судя по всему, приятеля прежнего счастливца. Наши с ней глаза встречаются, и я сознательно быстро отвожу свой взгляд. Бруно бдит!

Совершенно случайно я обращаю внимание на потолок. Там противопожарные датчики и спринклеры. Ага, думаю я, вспоминая все фильмы, где герои тянут зажигалку к датчику, чтобы вызвать нужный им бардак. Наверняка есть такой датчик и в сортире. А я без зажигалочки не хожу. Что ж, самое время справить малую нужду.

Я встаю и под взглядом Бруно театрально забираю со стойки свои сигареты и зажигалку, затем приподнимаю воображаемую шляпу: наше вам с кисточкой!

Однако до туалета так и не дохожу.

Искусственно создавать переполох не понадобилось, потому что Господь в кои-то веки решил сыграть мне на руку.

Кинул мне от щедрот своих.

А если не он отстегнул мне такую дьявольскую удачу, значит, это проделка того, другого. Мне без разницы.

Короче, когда я иду с прощальным визитом в туалет, у шеста завершается очередной танец, а с ним и музыка. Поганенький диджей выдерживает, как обычно, паузу перед тем, как сказать «похлопаем нашей бесподобной…».

Но между концом музыки и аплодисментами вклинивается неожиданный звук.

Кто-то в задней комнате пронзительно вопит словно его режут.

Ну и конечно, начинается соответствующий бардак.

ДЕНЬ ПОСЛЕДНИЙ

Глава двадцать третья

Он не догадывается, что я проснулась. Скорее всего не догадывается. Из-под чуть приоткрытых век я наблюдаю, как он берет из гостиничного мини-бара крохотную бутылочку то ли водки, то ли джина, выпивает ее и идет в ванную. Оттуда доносится звук текущей воды. Он появляется из ванной комнаты с полной бутылочкой, наворачивает на нее колпачок и ставит на место, в мини-бар. Потом воровато смотрит на меня; я едва успеваю вовремя закрыть глаза. Знать бы, который нынче час, думаю я, старательно изображая из себя спящую. Однако для того, чтобы увидеть циферблат часов на стене, мне надо привстать. А я хочу — пусть думает, что я еще сплю.

Я крепче сжимаю веки и ворочаюсь — как бы во сне. Устроившись поудобнее, пытаюсь расслабиться и ни о чем не думать. Однако перед глазами стоит Пэрис и вся эта кровища, и опять вспоминается Фортуна в раздевалке.

Вчера после отъезда полицейских я вдруг стала чужой в собственном доме. Моя квартирка из лучшей подружки превратилась во врага. Все прежде уютно-домашние звуки типа журчания воды в нагревателе, капающей из крана воды или соседских шагов на лестнице теперь пугали: каждый звук мог быть связан с негодяем с желтой перчаткой.

Он не просто побывал в моей квартире — он оставил мне, так сказать, внятное послание — проездной со жвачкой. Очевидно, этот тип нашел мой потерянный проездной, поднял его и… что он сделал потом? Пошел за мной? А затем проник в мою квартиру и вложил проездной в мою сумочку?

Этот его поступок сводил на нет все успокоительные слова полицейских. И выглядывая из окна снова и снова, я не видела ни единой патрульной машины — даром что мне было обещана активная охота за преступником. Но чего я, собственно, ожидала? Перекрытых патрулями улиц и автоматчиков за каждым кустом?.. Солнце тоже не обращало внимание на мое раздерганное состояние — жарило себе с неба. А футболисты все так же беззаботно гоняли мяч на пустыре.

Словом, я быстренько оделась, сгребла всё нужное для ночевки вне дома в спортивную сумку, заперла за собой дверь и застучала каблучками в сторону подземки. Всю дорогу меня трясло от страха — пока шла к подземке, пока ехала, пока поднималась к «Меховой шубке». Только в клубе я ощутила себя в безопасности.

Там я сразу двинула в кабинет Терри. Постучала и вошла. За его столом сидела Сэнди, наша клубная «мамочка», которая на самом деле хуже мачехи.

— А где Терри? — спросила я.

— Он сегодня придет с опозданием, — сказала Сэнди и толкнула в мою сторону денежный ящик. — Хочешь заплатить, да?

Она смотрела на меня с нескрываемым презрением. Хотя про нее говорили, что миллион лет назад она и сама была стриптизеркой. Глядя на нее, я четче понимала, почему мне так остро хочется навсегда вырваться из мирка «Меховой шубки». В другой день я бы подумала, что ее презрение относится ко всем танцовщицам и она воротит от нас нос, как домохозяйка от плохо попахивающего помойного ведра, которое уже ничем не отмоешь. Но вчера, в кабинете Терри, мне казалось, что меня она презирает особенно сильно. Выделяет из всех девушек — и ненавидит!

— Да, я хочу заплатить. И с Терри побеседовать.

— Можешь побеседовать со мной. Я ведь ваша «мамочка».

Поскольку выбор у меня был небогатый, я решила проверить, что за сердце у этой завистливой мегеры — есть ли в нем хоть крупица золота.

— Мне кажется, кто-то меня преследует, — сказала я. — Возможно, кто-то из клубных посетителей. Был у меня в квартире. Пришлось вызывать полицию.

Сэнди немного оживляется. Самую малость.

— Да ну? Досталось тебе, бедняжке. И что конкретно произошло, голубка?

— Наверное, мне лучше поговорить с Терри, — сказала я. Уж слишком велик был разрыв между ее словами и равнодушной интонацией.

— Что конкретно произошло, голубка? — повторила Сэнди. В ее голосе почти что звучала угроза.

Я, дурочка, не смогла удержаться и все ей тут же выложила.

Сэнди молча выслушала сбивчивый поток моих слов, потом процедила:

— Д-да, жвачка! Какой ужас! Жевательная резинка. И диктофон. Понятно, что ты перепугана до смерти. Этим клубным глазелам всё мало — подавай им еще приключений!

Этот монолог завершился доверительным хихиканьем. То ли от возраста, то ли от вечной презрительной мины губы у Сэнди в вертикальных морщинах.

Я, кипя от злости, уставилась на нее.

— Так могу я поговорить с Терри или нет?!

— Пожалуйста — когда у него будет свободное время. Хотя вряд ли нам удастся тебе помочь. За то, что происходит вне клуба, мы не отвечаем. И ты сама знаешь — давать свой адрес или телефон посетителям строго запрещено.

— Я никому ничего не давала!

Сэнди остановила меня царственным жестом.

— И тебе отлично известно, Хайди, что мы не одобряем, когда девушки выступают под своим настоящим именем. Это, разумеется, упрощает дело искателям талантов, внимание которых ты надеешься привлечь…

— Я не…

Снова последовал царственный жест «заткнись-ка, милочка!».

— С другой стороны, это упрощает дело и тем «искателям талантов», внимание которых ты не хотела бы привлечь…

Всем я не угодила, что внимание к себе привлекаю!

Довольная своим остроумием, Сэнди снова захихикала.

Счастливая самодовольная корова! Яснее ясного, что она упивается моими неприятностями — мол, поделом, голубка! Любо за денежки раздеваться — на, кушай и несимпатичные стороны бизнеса!

— Кого вы называете «искателями талантов»?

— Ну, Хайди, не прикидывайся дурочкой. Ведь именно из-за этого ты не взяла псевдоним. Хочешь, чтобы тебя нашли. Воображаешь, что слишком хороша для нашего клуба!

«А эта откуда знает про Соню? — подумалось мне. — Сама угадала, или кто подсказал?»

— Вот что, Хайди, — сказала Сэнди после многозначительной паузы, — я поговорю о твоих затруднениях с Терри. А пока что можешь переночевать у любой из танцовщиц — ведь у тебя здесь столько подруг. Только спроси в раздевалке — и выстроится очередь желающих тебя приютить.

Рот Сэнди собрался в куриную гузку.

Убила бы глумливую суку!..

Вместо этого я швыряю деньги на стол мимо денежного ящика (Сэнди игнорирует мою выходку), испепеляю «мамочку» ненавидящим взглядом (Сэнди и на это плевать) и ухожу.

В раздевалке я первым делом заметила комбинацию, наброшенную на глаз веб-камеры. Ага, девушки таки нашли решение проблемы, хотя бы и временное.

Для человека непривычного наша раздевалка — сущий ад. Вещи разбросаны, девушки полураздеты или в чем мать родила, из динамиков наяривает хип-хоп, не продохнуть от сигаретного дыма, стоит вечный дух потных тел, косметики, лака для волос. Но для меня в тот момент это была успокаивающая, привычная атмосфера. Рядом со мной две девушки громко и оживленно обсуждали, что делать с ниточками тампона — одна предпочитала их обрезать, другая — просто заталкивать внутрь.

Вбежала только что отработавшая у шеста танцовщица и запыхавшимся голосом известила всех:

— Сегодня в зале такой красавчик — я не разобрала, то ли знаменитость, то ли просто дикая обаяшка!.. Привет, Хайди!

— Привет! — сказала я и покосилась в опасную для меня сторону, где за гримерным столиком восседала Фортуна. Разумеется, с голой исполинской грудью. Чтобы мы не забывали, кто тут самый женственный.

— С красавчиком уже работают? — деловито осведомилась Фортуна.

— Ага. Чайна.

— А, эта шалава… Посмела меня обозвать колодой на сцене!

Фортуна как раз красила губы. Если не ошибаюсь, она пользуется помадой «Риммель». Или другой дешевкой. Отложив помаду, она взялась за карандаш для губ — вся сосредоточена на себя в зеркале. Громкая музыка и гам в комнате ей были нипочем — она знала, что ей достаточно в любой момент повысить голос — и все затихнут. Уж такая властная у нее аура. Харизма сисек, которые впору на тачке возить.

Не оборачиваясь в мою сторону, Фортуна вдруг обронила:

— Да, кстати, Хайди…

Разговоры в комнате автоматически закончились. Все внимали гласу силиконовых монстров.

— Да? — отозвалась я. В ее сторону я тоже не обернулась. Сидела и думала: жалкая корова, даже имя ты себе украла с сигаретной пачки. Но почему же я так внутренне робею перед тобой — как в свое время перед школьными хулиганками?

— Ты, Хайди, ни за что не угадаешь…

— Что?

— Меня взяли на работу в модельное агентство.

Ее голос был полон торжествующего ехидства.

По комнате прокатился одобрительный смешок. Чувствуя на себе все глаза, я машинально протянула руку к своему шкафчику. Так и есть: мой портфолио лежал на полке открытым. Я точно помнила, что оставила его закрытым. И на другой полке, выше. Шпионки чертовы! Альбом был открыт на моей фотографии в бикини. Вот и объяснение, почему Сэнди язвила насчет «искателей талантов».

Я закрыла альбом и переложила его на верхнюю полку. По комнате шелестнул новый смешок — едкий-преедкий. Да, подруг у меня тут хоть отбавляй — и каждая готова впиться в горло!

— Неужели! — наконец отозвалась я на слова Фортуны.

— Ага. В агентство Сони Джуэл.

В раздевалке повисла тишина. Только хип-хоп наяривал, но мы к нему так привыкли, что одна музыка означала для нас мертвую тишину.

Все жадно ждали моей реакции.

— Чудесно, поздравляю, — отчеканила я.

— Чудесно, спору нет. — Фортуна отложила карандаш для губ и взяла другую помаду. — Что самое трогательное — Питер замолвил за меня словечко!

— Ясно.

— Они ведь с Соней старые друзья. Очень, очень старые друзья. Он ей оказал не одну услугу в прошлом. Она ему многим обязана. А впрочем, ты, наверное, и сама в курсе.

Косясь на меня, она язвительно улыбалась. Но я уже не слушала. Позабыв о силиконовых прелестях Фортуны и враждебном интересе прочих дурочек, я вся сосредоточилась на только что услышанной фразе: «Она ему многим обязана». Фортуна и не подозревала, что́ именно в ее ехидной речи задело меня пуще остального. А эта фразочка меня буквально убила — и снова во мне заворочались маниакальные мысли о каком-то коварном заговоре.

К счастью, Фортуна выговорилась, излила всю свою желчь — и концерт был закончен. Меня оставили в покое. Девушки напоследок только недоуменно переглянулись: что это с Хайди? По-прежнему нездорова? Обычно так ловко огрызается, а нынче сидит овечкой…

У нашей паршивой работы есть одна очень положительная сторона. Она требует полной сосредоточенности. Забываешь про всю дрянь — про гада в желтой перчатке, который ходит за мной тенью; про то, что кто-то вздумал манипулировать моей жизнью… Для каждого посетителя ты должна на несколько минут стать центром его бытия — а конкурировать приходится с миллионом отвлечений: голые девушки танцуют на сцене, полуголые официантки снуют между столиками — и все хорошенькие, а некоторые могут даже больше соответствовать тому типу красоты, который нравится данному мужчине. Тут рассеянность влечет за собой прямые финансовые потери.

— Не угостите меня стаканчиком? — сказала я молодому мужчине, который томился за столиком в одиночестве. Каждый из трех его приятелей уже сидел при девушке, и они были заняты веселой игривой болтовней.

— Разумеется! — сказал он и вскочил, чтобы бежать к бару, где выпивка много дешевле. Но я придержала его и подозвала официантку.

— Как тебя зовут? — спросила я, одаряя его взглядом. Взгляд хорошо отрепетирован — от лица на костюм и обратно, а заканчивается он легким вскидом бровей и застенчиво-удовлетворенной полуулыбкой с долей горделивого восторга. По этому взгляду посетитель должен угадать мою радость: ура! мне достался лучший мужчина в клубе!

Он тут же заглотил наживку, и начался обычный треп. Биржевой маклер. Обручен. Да, конечно, его невеста в курсе, что он сейчас в стрип-клубе. Что ж, давай поговорим о твоей невесте. Хотела бы я знать, расскажешь ли ты ей обо мне, когда вернешься домой — пьяный и усталый. Или разговор состоится наутро, когда твоя невеста-сожительница станет выуживать из тебя правду наводящими вопросами. Но всё это я, естественно, вслух не произнесла.

Вслух я задавала очень вежливые вопросы, которые должны были свидетельствовать о моем неподдельном интересе к молодому человеку — даже с едва уловимым элементом досады, что он уже обручен и для меня недоступен.

Наутро он будет лгать своей невесте, будет всё преуменьшать и сводить к шутке. Он предаст меня. Однако сейчас, в клубе, он смотрел на меня с таким вожделением и интересом, что было яснее ясного: это специфическое соревнование я выиграла с огромным отрывом. Сейчас он целиком и полностью мой. Я видела это в его глазах. Коснись я нежно его коленки и предложи внезапно: брось невесту и беги со мной! — он бы задумался на пару секунд дольше, чем ему хотелось бы. И долго бы потом стыдился своей запинки.

Короче, добрых пять минут я услаждала его беседой, затем с невинным видом спросила, не желает ли он, чтобы я для него станцевала… для него одного. Конечно, он желал. И когда я встала, он бросил невольный торжествующий взгляд на своих приятелей: мол, глядите, чего я удостоился!

Удостоился, дружок, удостоился…

Раскрутив его на танец в отдельной кабинке, я внутренне расслабилась. Теперь я полностью контролировала ситуацию. Разумеется, настоящая Хайди отдыхала в стороне с булочкой и кофе; работала Хайди-стриптизерка — решительная, собранная, профессиональная, что-то вроде капитана баскетбольной команды, отдающего приказы своим ребятам.

По пути к кабинкам, которые находятся в глубине зала, я заметила журналиста. Он сидел у стойки бара, спиной к сцене. Несмотря на полумрак, я угадывала, что он пристально следит за мной. Хайди снова обеспокоенно подумала, почему отменилось запланированное интервью. Так же странно отменилось, как и съемки для журнала, где работу получила другая девушка. А стриптизерка тем временем прикидывала, удастся ли раскрутить молодого человека и на второй танец.

Именно тогда всё и случилось.

Или нет, вру, не во время того танца. Тот танец прошел без приключений. Почти что. Выходя из кабинки, я ощутила руку на своем локте — и резко обернулась, дернувшись всем телом. Дернулась не ко всему привычная стриптизерка, а Хайди, у которой только что были неприятности с придурком в желтой перчатке.

— Здравствуйте, Хайди.

Журналист. Увидев его вблизи, я испытала новое потрясение. Издалека, когда он сидел у бара, я заметила неблагополучное состояние его лица. Но сейчас мне было видно и то, как неумело он пытался загримировать свои синяки и ссадины. Тот еще видок, даже в жидком клубном свете! Подкрашенный монстр. Хайди подмывало дать ему совет: «Главный принцип хорошего макияжа — чем меньше, тем лучше. И наносить его надо при дневном свете». Однако стриптизерка лишь сосредоточенно пыталась скрыть свое почти брезгливое удивление.

— Не пугайтесь, — сказал он почти нежным тоном.

— Что с вами?

— А, подрался. Точнее — побили.

— О, я вам сочувствую…

— Ничего, заживет.

Глядя поверх моего плеча, он вдруг заторопился:

— Хайди, нам нужно поговорить. Может быть, позже? После закрытия клуба?

— Хорошо, — согласилась Хайди, опережая решительное «нет» стриптизерки.

Словно из-под земли рядом со мной вырос Бруно. Мужчина, для которого я танцевала в кабинке, уже дошел до своего столика и сел.

— Извините меня, — сказала я журналисту и пошла прочь. Я собиралась заняться приятелем и коллегой биржевого маклера — и на несколько минут стать центром его мира.

С приятелем биржевого маклера дело выгорело, и я повела его в заднюю комнату.

Там-то всё и случилось.

Передо мной в заднюю комнату прошла Пэрис с жирнягой. Тот был настолько пьян, что Бруно, снимая оградительную веревку и пропуская меня и очередного маклера внутрь, опасливо покосился. Пэрис, очевидно, успокоила Бруно глазами: ничего, справлюсь!

Мой маклер сел слева от жирняги, который как раз говорил Пэрис заплетающимся языком:

— Покаш-ши класссс, и полушь саасвесвенно…

Типы вроде этого пузана — самые противные среди посетителей. Они совершенно не способны увлекаться и женским чарам не подвластны — явились получить за свои деньги удовольствие, хотя патологически не способны что-либо испытывать, кроме счастья от удовлетворенной алчности — стоят на денежном пьедестале и красуются.

Пэрис, довольно непрофессионально, дала волю своему отвращению — это было заметно по скорости, с которой она заголялась. Она взяла такой темп, что мой маклер стал постреливать глазами в ее сторону; я только-только начинала игру, а Пэрис извивалась уже совершенно голышом.

— Даай, даай, крошшша, — приговаривал жирняга.

Краем глаза я видела, как его потные лапищи тянутся к телу Пэрис. Та кокетливо уворачивалась от него. Но жирняга становился всё настойчивей. Я бросила взгляд на Бруно, однако тот смотрел в сторону зала.

— Что ломасся, крошша? Это танесс на коленках или что? Ну и даай сюда, на коленки!

Пэрис улыбалась вовсю, стараясь восстановить контроль над ситуацией, а потом повернулась спиной к жирняге — чтобы меньше напрягать лицо, на которое так и просилась ненавидящая мина. Она томно поиграла с волосами, затем опустила руки и, ритмично качаясь, принялась гладить спои зад. Наклонилась вперед, оттопырив попку прямо в лицо жирняге… Усилием воли я сосредоточилась на себе, восстановила контакт глазами со своим маклером и стала кокетливо приспускать бретельку платья. Пора прибрать парня к рукам, а то он совсем забыл, с кем из девушек сюда пришел.

Итак, я заработала в полную силу. Однако слева от меня события развивались стремительно. Пьяный жирняга рванулся вперед, схватил Пэрис и усадил ее к себе на колени.

— Так-то лушше!

Пэрис, естественно, попыталась вырваться. Но жирняга держал ее крепко — зарылся головой у нее между грудями и тянул к себе. Пэрис в отчаянии стрельнула глазами на меня, потом на Бруно, который по-прежнему не смотрел в нашу сторону.

— Бруно! — тихонько окликнула я охранника.

Моему маклеру это очень не понравилось. Он нахмурился.

Теперь Пэрис стала вырываться всерьез. Она уперлась руками в плечи жирняги и ожесточенно отталкивала его. А он продолжал ее лапать.

— БРУНО!!! — крикнула я громче, чтобы перекричать музыку.

Не знаю, как это произошло. Возможно, виновата была пряжка его пояса. Или наручные часы. Не знаю. Так или иначе, за что-то Пэрис зацепилась. И когда она наконец так удачно рванулась, что высвободилась из объятий жирняги, я увидела фонтанчик крови в самом низу ее паха — где меньшее количество загара выглядит как трусики-бикини.

— О Господи! — заорал жирняга, таращась ей между ног. — О Боже!

Похоже, он мгновенно протрезвел.

Я тоже всё поняла.

Сама Пэрис, разгоряченная схваткой, поняла это на полсекунды позже нас, когда боль прошла весь путь от паха к голове. Именно в этот момент закончилась мелодия, и диджей сделал обычную паузу перед аплодисментами. Страшный крик Пэрис угодил как раз в кратчайшую паузу между концом песни и аплодисментами — которые на этот раз вообще не прозвучали.

Первый крик Пэрис, когда боль от вырванного из клитора кольца достигла ее сознания, был высокий и пронзительный — как в фильме «ужасов». И как в фильме «ужасов», он разорвал момент тишины. Второй крик был больше похож на протяжный вой зверя, на лапе которого сомкнулся капкан. Пэрис зажала руками низ паха — как футболисты перед пенальти. Теперь кровь лилась по ее пальцам, много крови. Я никогда не думала, что человек способен бледнеть так быстро и так сильно. Пэрис стояла белая как мел — словно она уже потеряла половину своей крови. Она была как свежеизгнанная из рая Ева, у которой первая в истории человечества менструация. Еще неопытная Ева, считающая, что это дьявол хочет выпустить из нее всю кровь.

О, как же она выла…

Мой маклер давно вскочил на ноги и смотрел на Пэрис круглыми от ужаса глазами. Диджей, сообразительный малый, врубил музыку. Бруно был уже возле жирняги и молотил его кулаками — по голове, по плечам, куда попало. Тот пытался отбиваться, но на подмогу мчался еще один охранник. Пэрис, ни на кого не обращая внимания, хромала к выходу.

Я развернулась и пошла прочь из задней комнаты. Мимо меня пробежали Терри и Карл. У выхода столпились любопытствующие посетители. Я растолкала их локтями и вышла в зал. Там меня чуть не сбила с ног Сэнди. Она на секунду забежала в заднюю комнату, однако Терри рявкнул: «Вызови «скорую», дура!» — и «мамочка» помчалась звонить из его кабинета. Кто-то предложил свой сотовый.

Переполох коснулся в основном столиков возле задней комнаты. Тут все были на ногах и тянули головы, стараясь понять, что произошло и кого зарезали.

Но дальше в зале вечер продолжался почти как ни в чем не бывало.

Там я буквально набежала на стоящего в проходе журналиста.

Среди этого бедлама он был удивительно спокоен и сосредоточен. К его жуткому нынешнему виду я уже немного привыкла. Он осторожно взял меня за запястья, заглянул в глаза и сказал решительным тоном: «Итак, Хайди…»

Глава двадцать четвертая

— Здравствуйте. Это автоответчик Грэхема Стивенсона. Меня или нет, или я говорю по другому телефону. Оставьте, пожалуйста, ваше сообщение после гудка, и я обязательно перезвоню.

Я кошусь на часы. Восемь утра. Конечно, глупо ожидать, что Грэхем уже на рабочем месте. Однако он редактор воскресного приложения, а весь этот безумный мирок вечеринок со звездами, выпапараццивания пикантных фото и сплетен о знаменитостях, а также экстренных репортажей о том, что сегодня модно есть, пить и носить, — этот мирок не знает отдыха и передышки. Только успевай за ним поспевать! Стало быть, у меня есть серьезные шансы застать Грэхема на рабочем месте ни свет ни заря.

Я снова кошусь на часы. На них как было восемь утра, так и осталось. Думаю, Грэхем появится в редакции не позже чем через час.

И как я буду коротать эти шестьдесят минут?

Разумеется, за безмолвным созерцанием самого прекрасного в мире существа, которое спит на кровати снятого мной отельного номера…

Она меня чуть с ног не сбила.

— Итак, Хайди… — сказал я, пристально глядя на нее.

На бедняжке лица не было — она только что выбежала из задней комнаты, где произошло что-то непонятное. Невзирая на бледность, Хайди сияла великолепием — в синем вечернем платье в обтяжку. А ее рыцарь — в вонючем истрепанном костюмчике и с разбитой рожей…

Судя по тому, что в заднюю комнату бросился весь кулакастый персонал клуба, там разбушевался пьяный посетитель. Мне было плевать, что за причина переполоха, зато произошел он мне на руку. Всем не до меня, и никто не помешает моему общению с Хайди. В голове я быстро сочинял эпохальную речь типа мартин-лютер-кинговской «У меня есть мечта». Несколькими короткими ласковыми фразами надо убедить Хайди, что я ее друг и у меня есть мечта — давай вместе смоемся… Это будет первым шагом ее раскрутки на рассказ о том, как она прыгала в постели с Питером Бенстидом.

Однако до коротких ласковых фраз дело не дошло. Хайди мягко, но непреклонно высвободилась и решительно зашагала прочь — к раздевалке.

Я быстро проверил, где охранники. По-прежнему заняты скандалом.

— Хайди, погодите, нам надо поговорить!

Она не замедлила шаг. Я побежал за ней, легко коснулся ее локтя.

Она отдернула руку.

— Оставьте меня, пожалуйста, в покое.

Она быстро лавировала межу столиками, посетителями, танцовщицами и официантками. Я бежал за ней как на веревочке. Дверь раздевалки ближе и ближе.

— А как же ваша история! — сказал я ей в спину.

Хайди остановилась и поглядела мне прямо в глаза.

— Вы имеете в виду вашу статью обо мне? Мне говорили, что она отменена. Но я в эти сказки не верю. На самом деле вы лично ничего не отменяли. Так?

— Ну, — отозвался я, искренне удивленный. — Ничего я не отменял. О чем вы говорите?

Тут Хайди процедила куда-то в пространство перед собой: «Сволочь!!!»

Развернулась и пошла к раздевалке.

Я в два прыжка догнал ее.

— Сволочь? Почему же я сволочь?

Она остановилась.

— Не вы. Он.

— Кто?

— Питер.

Она сделала новый шаг прочь. Но тут уже я решительно заступил ей дорогу.

— Погодите, именно о Питере я и хотел с вами поговорить.

— А он-то вам зачем?

— Хайди, да не рвитесь вы от меня. Дайте все толком объяснить. Речь идет не о той статье для журнала. Я хочу написать другую историю. Про вас и Питера.

Хайди ошарашенно замерла.

— О нет! — сказала она. — Нет, нет и нет! Еще не время. И я еще не…

Тут она осеклась.

— Нет, самое время! — воскликнул я. — Именно сейчас. Потому что, к моему величайшему сожалению, история вот-вот станет публичным достоянием. И я бессилен это остановить. Поэтому вы должны пойти со мной. Я тут… я тут для того, чтобы защищать вас.

В глазах Хайди стояли слезы. Очень похоже, что я победил. Однако на душе у меня было тошно, тошно…

— Ладно, — сказала она. — Раз вы говорите сейчас — значит сейчас. Хорошо, я согласна.

Дальше все было делом техники. Через несколько минут мы встретились у заднего выхода. Я набросил ей на плечи свой пиджак — было уже прохладно. Сам я при этом мотал головой по сторонам — почти на полном серьезе ожидая увидеть Терри и его костоломов, которые с дубинками и зажженными факелами выбегают в ночь — искать беглянку.

Когда мы отошли от клуба на приличное расстояние, я спросил:

— Вы где живете?

Теперь я искал глазами такси.

Цель номер один достигнута. Хайди со мной. Но разговорится ли она о своем романе? Вот вопрос.

И тут жизнь опять похерила все мои планы. Однако на этот раз самым приятнейшим образом.

— Нет, домой я не могу, — вдруг сказала Хайди, останавливаясь и болезненно кривя лицо. — Домой нельзя.

Я удивленно уставился на нее.

— Хотите где-нибудь посидеть и выпить? Я знаю пару симпатичных мест в округе…

— Нет-нет, мне просто нельзя домой, — сказала Хайди, плотнее кутаясь в мой пиджак и пристукивая, словно от холода, своими голенькими ножками в туфлях на высоком каблуке. — Там небезопасно. Отвезите меня куда-нибудь.

Меня не нужно было просить дважды. В пределах следующей минуты я остановил такси, позвонил в отдел информации, узнал все про их излюбленный отель, дал соответствующие указания водителю — и машина покатила вперед, к цели номер два. Таксист покашивался на странную пассажирку: с побитым приятелем, со спортивной сумкой на коленях — и в дорогом вечернем платье, поверх которого накинут мужской пиджак. Хайди сидела молча, с побитым видом печально глядя в окно — как впервые разлученная с родителями первоклассница.

Таксист молчал, молчали и мы. Никаких звуков, кроме шума двигателя. Только пестро освещенные центральные улицы за окном. Я сидел в своем углу почти не шевелясь, стараясь выглядеть предельно неопасным. Я лихорадочно соображал, что бы мне такое сказать… и при этом не нарушить чары. Ибо я был внутренне готов к тому, что в любой момент Хайди встрепенется, опомнится и скажет: «Стоп! Вы, собственно, кто такой? И куда меня везете? И что я вообще тут делаю?» Все произошло так быстро и так просто, что мне просто не верилось — как говорится, не с моим счастьем!

Мы проезжали мимо Музея мадам Тюссо, и я шарил по закромам памяти в поисках какого-нибудь подходящего анекдота. Однако на тему восковых фигур ничего не нашлось. Поэтому в итоге я брякнул:

— А ловко мы сублимировались из клуба!

Хайди, будто вскинувшись от сна, смотрела на меня непонимающими глазами.

— Сублимировались — это в смысле удрали. Сублимация. Помните?

— Не понимаю. Вы о чем?

— Ну, я хотел употребить ваше любимое слово. Оно и в химии, и в психологии… У Фрейда, как вы знаете… На сайте «Меховой шубки» сказано, что «сублимация» — ваше любимое слово. Я тоже его очень люблю.

— Первый раз слышу, — сказала Хайди и опять отвернулась к окну. — И что за глупость — «любимое слово»? К тому же «сублимация» ни при каких обстоятельствах не могла бы стать моим любимым словом!

— Ясно… — пробормотал я, чувствуя себя полным идиотом.

Мы проезжали по Бейкер-стрит, и я суетливо искал и не находил в голове анекдот, который можно было привязать к Бейкер-стрит. «Заходит однажды Шерлок Холмс в бордель…» Нет, не пойдет. В следующий раз, когда я открою рот, тема разговора должна быть самая невинная — светский треп без единого подводного камушка. Что-нибудь про погоду, или о проделках соседских котов, или как чистить туфли из многоцветной кожи… сойдет любая глупость. Однако темы типа конфликта на Ближнем Востоке, педофилии и таблоидных сенсух про джентльменов среднего возраста, хозяев ночных клубов, которым не слабо окучить подружку пять раз за ночь… эти темы — запретные.

— А правда, что ваша любимая песня «Всегда думаю о тебе» группы «Пет шоп бойс»?

— Нет. «Облака на луне» группы «Ра бэнд».

Она сбросила туфли и подтянула под себя ноги. Компактный прелестный клубочек на заднем сиденье такси.

— А я, похоже, вообще этой песни не слышал…

— Да ну! Я ее обожаю. Там про то, как женщина звонит своему любимому за тридевять галактик — он где-то с кем-то воюет в далеком космосе. Она может звонить ему только раз в год, ведь он чудовищно далеко. Во время короткого разговора ей хочется высказать всю свою тоску по любимому — и при этом не сорваться на плач. Там чувствуются еще ее смятение и тревога: а вдруг у него появилась другая женщина — скажем, из боевых товарищей? Она и в себе не до конца уверена: справится ли она с бесконечной разлукой, устоит ли перед обилием возможностей — ведь ей так одиноко, да и детей без мужчины воспитывать мучительно трудно. И хотя к концу песни совершенно ясно, что она безумно его любит, невольно думаешь: м-да, похоже, этой любви не выжить. Быть может, это их последний разговор… Вы улавливаете, как там все сложно? Жутко печальная песня! Понимаешь: любви не всё подвластно, и есть такие высокие стены, через которые даже она не перескочит. Всегда плачу, когда слушаю.

Казалось, она и сейчас вот-вот расплачется. Но нет, удержалась. Мне дьявольски хотелось взять ее на руки — компактный прелестный клубочек — и успокоить, убаюкать, заверить, что все будет прекрасно и нет в мире таких высоких стен… Вместо этого я залепил какую-то херню:

— Интересно. Продается во всех приличных магазинах, да?

Она ничего не ответила — еще во власти печальных слов той печальной песни. Я добавил, чтоб вернуть ее в реальный мир:

— А данс-мюзик вы любите?

— Не очень. Или даже вообще не люблю. Все эти монотонно бьющие по мозгам «бофф-бофф-бофф», типичные для рэйва…

— О, какое облегчение!

— Простите?

— Ничего, это я так… А кто ваш любимый актер?

Она рассмеялась. И я почувствовал, что лед немного растоплен. Совсем чуть-чуть.

— А что говорит по этому поводу клубный сайт?

Теперь уже рассмеялся я.

— Пол Ньюмен — из-за глаз.

— Ну, думаю, с глазами — это Роберт Редфорд!

— Вообще-то глаза у обоих.

— Нет, я и Полу Ньюману, и Роберту Редфорду предпочла бы Жан-Клода Ван Дамма.

— Вот вам и раз! — сказал я. — Что ж такое — ваши данные перепутали с данными другой девушки?

— Сомневаюсь. Думаю, они просто сочинили — для впечатления. И я в принципе не против — отчего бы и не приукрасить? Люди хотят видеть в нас девушек из своих снов, поэтому не грех немножко соврать.

Я вдруг подумал: а может, она крепко выпивши? Это многое объяснило бы!

— Извините, напомните мне свое имя. — Хайди как-то по-особенному откинула прядку волос со лба. У нее всё особенное — каждый жест, каждое движение. Вся она уникальна — как снежинка. Я млею и дурею в ее присутствии.

— Меня зовут… э-э… Гриэл. Гриэл Шарки.

— А, значит, я все-таки правильно запомнила! Я извиняюсь, Гриэл, что меня тогда вырвало на вас. Просто я наглоталась грязной речной воды.

— Речной воды? Как вас угораздило?

— На работе. В качестве модели. Упала с «Си Ду».

— «Си Ду»? Это такой мотоцикл для о-о-очень больших луж?

Хайди опять рассмеялась.

— Он самый.

Мимо пронеслась карета «скорой помощи» с включенной сиреной, и я невольно вспомнил о происшествии в «Меховой шубке».

— А что, собственно, случилось в клубе? Отчего такой переполох?

Хайди коротко рассказала, что произошло. Да так живописно, что у меня в решающий момент рассказа в мошонке неприятно засвербело — как будто мне кольцо из члена вырвали.

— М-да, жуть жуткая, — сказал я. Хотя, скажу по секрету, я не слишком огорчился по поводу несчастья с Пэрис — ведь именно оно дало мне возможность безнаказанно умыкнуть Хайди.

— Да, жуть жуткая, — согласилась Хайди. — Надеюсь, у нее всё будет в порядке. Не могу сказать, что Пэрис мне нравится, но такого приключения и худшему врагу не пожелаешь!

— А что случилось до того? Почему вы боитесь возвращаться домой?

— А!.. — Хайди нахмурилась и закусила губу. В этот момент я готов был умереть за нее. — Кто-то меня преследует. Побывал тайком в моей квартире. А сегодня напал на меня.

У меня дух перехватило от ярости.

— Боже, с вами всё в порядке? Я понимаю, какое потрясение вы пережили! Вот почему вы сегодня такая… нервная! И не хотите ехать домой.

— Да, я знаю, я сегодня ужасная. Извините.

Хайди устало потерла виски — словно у нее нестерпимая мигрень.

— Я как выжатый лимон, — сказала она. — Дикий какой-то день!.. Словом, домой я не могу. И податься мне некуда — не у кого переночевать. Простите, что я доставляю вам столько хлопот.

Я лихорадочно соображал — как футболист с мячом на поле в тяжелой ситуации. Итак, Хайди, ошалевшая от неприятных событий, воспринимает меня как своего спасителя. Идеальный вариант. Чего я и добивался. И теперь ей кажется, что я везу ее в надежное убежище. Я ведь и сам сказал ей в клубе: «Я здесь, чтобы защищать вас». Но очень скоро она опомнится и станет задавать едкие вопросы типа: «Защитить — от чего или от кого?», «Куда именно мы едем?» И ответ: «В отель, где я всю ночь буду выспрашивать интимные подробности вашей связи с Питером Бенстидом» — этот ответ мгновенно низведет меня в ее глазах из спасителя на белом коне в бесстыжего сукина сына. Поэтому необходимо срочно завоевать ее полное доверие — или моим планам крышка.

— Нет, Хайди, для меня это не хлопоты. Дело в том… — Я решительно не знал, как закончить фразу и под каким соусом подать совершенно несъедобное блюдо, которое нужно скормить этой чудесной, неповторимой девушке… И тут меня выручил — вы не поверите! — тот самый игги-попистый придурок, с которого началась моя охота на Питера Бенстида.

— У него на руке была желтая хозяйственная перчатка! — вдруг сказала Хайди, перебивая меня. — Одна перчатка. Грязная-прегрязная.

Я застыл с раскрытым ртом. Мать-перемать, да это же мой Уродец. Дерьмо Собачье!.. Спасибо тебе, вовремя ты выскочил в разговоре!

— О Господи! Да я же его знаю!

При этом я сотворил на своей синякастой роже сложносоставную мину: шесть частей сочувствия, три части ужаса и одна часть — как у пожарного, который выносит ребенка из горящего дома.

— Вы его… знаете?!

На лице Хайди и ярость, и страх.

— Нет-нет, знаю — не то слово. Я просто… видел его. Собственно, именно из-за него я бросился вас выручать…

Хайди отнюдь не успокоилась. Впервые после клуба на ее лице были внятные эмоции. И страх доминировал.

— Или вы сейчас же все объясните, или я попрошу таксиста остановить машину!

И она уже потянулась вперед, к водителю. При этом мой пиджак разошелся, и в глубоком вырезе платья я увидел почти всю ее правую грудь — ошеломляюще близко. Я на секундочку немного ошалел.

— Нет-нет, я все объясню! — торопливо сказал я, приходя в себя. — Итак, он совсем еще молодой человек, примерно вашего роста. Очень тощий. Зовут Саймон, и в общении он такой же чудной, как и его вид. Возможно, он даже слегка… очень сильно чокнутый. Вряд ли он по-настоящему опасен, хотя… хотя кто его знает. Именно поэтому я пришел за вами. Хотел убедиться, что вы в безопасности.

Хайди смотрела на меня по-прежнему недоверчиво.

— Дело в том, — продолжал я, — что Саймон без задних ног влюблен в Эмили Бенстид. До полного одурения. Он носит желтую хозяйственную перчатку, потому что занят очисткой от жвачки всех висящих в подземке плакатов с Эмили.

— О, жвачка!.. — простонала Хайди.

— Да. Он мнит себя ее заступником. И он знает о… — на середине фразы меня прошиб холодный пот: я внезапно понял, что я, собственно говоря, не имею железного подтверждения этому факту, — этот чудила знает о вашем романе с Питером Бенстидом.

— Боже! — воскликнула Хайди и замолчала. Считать ли это железным подтверждением?

— Как видите, ситуация сложная… И в газетах неизбежно появится рассказ о ваших отношениях с Питером Бенстидом.

— Значит, вам поручено написать об этом? — спросила Хайди на удивление равнодушным тоном. Из чего я заключил, что после такого тяжелого дня у нее просто не осталось сил на возмущение.

— Ну…

— Я не ожидала, что всё произойдет вот так. Я полагала — он предупредит меня заранее.

— Я не уверен, что он…

— А ваша статья про клуб, — перебила меня Хайди, — та, в связи с которой вы хотели взять у меня интервью, — в журнале вам сказали, что она отменяется, да?

— Верно.

— И вместо этого поручили писать… на новую тему? Как бы в качестве утешительного приза?

— Нет, всё иначе. Новая статья не для журнала, а для воскресного приложения газеты. Хайди, я…

— Он целенаправленно саботировал мою работу в качестве модели! — выпалила Хайди, мрачно глядя мимо меня. — Он с самого начала не хотел, чтобы я стала моделью. Пытался отговорить. Даже прикатил на «ягуаре» к редакции журнала, где у меня был кастинг. О, теперь всё встало на свои места, теперь мне всё понятно! И про вашу статью в журнале мне было сказано — вы сами отказались от этой идеи. Не редакция отказалась — вы сами! Ложь. А Соня наплела мне, что журнал решил снимать в рубрике «Дебюпташки» не меня, а другую девушку. На самом деле она соврала Элен, что я заболела — и якобы надолго. И журнал был вынужден снимать не меня, а другую девушку. Мне теперь известно, что Соня — должница Питера Бенстида. С давних-предавних времен. Может, бывшая любовница, которой он помог поставить на ноги собственное модельное агентство… Я воображала, что идет честная игра, в которой я терплю поражение за поражением — по собственной вине. А на самом деле это Питер дергал за веревочки и систематически гадил мне!

— Почему он так поступал? — осторожно осведомился я.

— Не хотел, чтоб я стала моделью.

— Почему?

Хайди саркастически хмыкнула.

— Будто не понимаете! Он не желает, чтобы я развивалась, шла вперед! Все хотят удержать меня на месте. Была у вас когда-нибудь мечта?

— Конечно.

— Значит, вы знаете, как поступают люди в этом случае. Они вам мешают изо всех сил. Они высмеивают вашу мечту. Они считают ее несбыточной блажью. Потому, возможно, что их собственные мечты не осуществились — и они теперь воображают, что любые мечты — чушь собачья. Или даже хуже — у них никогда не было заветной мечты. И они хотят, чтобы другие были такими же плоскими, как они!

Наступило молчание. Я продумывал услышанное. Самый главный вывод: если прежде я боялся, что у Хайди нет повода заложить Бенстида прессе, то теперь я могу быть спокоен на этот счет. Рядом со мной сидела девушка, готовая выйти на тропу войны — горящая желанием выйти на тропу войны! Значит, выложит самые интимные подробности.

Я получил еще одно подтверждение, что события развиваются по благоприятному сценарию, и позволил себе немного расслабиться. У этой сумбурной истории таки может быть хеппи-энд: я расплачусь с долгами, прославлюсь как журналист, и мы с Хайди счастливыми козликами будем скакать на зеленой лужайке — в одной руке у меня рука Хайди, в другой — стакан водки с тоником (только один, для пущей бодрости).

Тут Хайди нарушила ход моих сладостных мыслей:

— Итак, мы едем в отель, да?

У нее был сонный, равнодушный голос.

— Да. Лучше ничего не придумать. Из-за Уродца… я имею в виду Саймона. В отеле вы будете в безопасности. Ведь если… если об истории проведают другие газеты, журналисты набросятся на вас как волки на зайца — затравят, мерзавцы! Поэтому я уполномочен обеспечить ваш покой, и поэтому вам лучше всего переждать всю ситуацию в отеле — день или два…

— А жвачку с моих портретов вы будете счищать? — спросила Хайди.

Я метнул на нее быстрый взгляд. Глаза у нее были закрыты. И я не мог понять, шутит она или нет. Похоже, вот-вот заснет — или уже заснула. Мне хотелось сказать: будет нужда, я и, жвачку с твоих портретов буду счищать. Для тебя — что угодно!

Вместо этого рыцарь без страха и упрека потряс даму своего сердца за плечо и спросил:

— А есть у вас деньги — за такси заплатить?

Глава двадцать пятая

Разломанный триптих и порванные холсты валялись у стены. Душераздирающее зрелище.

С ненавистью глядя на Джил, я сказал:

— Это ты натворила! Ты во всём виновата!

Джил стала медленно пятиться к выходу.

— Всё твоих рук дело! — повторил я, но уже вяло. Внезапный прилив одуряющей ярости мгновенно прошел. Теперь я как бы вознесся на такую высоту гнева, где царит не жар, а холод. Тут я был выше своей новообретенной ненависти к Джил. И совершенно хладнокровно продумывал практические способы остановить эту тварь.

— Погоди секунду, Саймон, — юлила она. — Клянусь Богом, я и не прикасалась к твоим картинам!

Однако на ее лице уже не было обычной нестерпимой высокомерной усмешки. Только растерянность и страх. В комнате вдруг опять повисла тишина. Капли крови с моей побывавшей в собачьей пасти руки громко шмякались на пол — бух-чпок, бух-чпок!

Я сделал шаг вперед и влево. Джил боязливо отступила назад и вправо. За ее спиной была открытая дверь моей студии. И кусок лестничного мира. В руке Джил сжимала цилиндрик с духами.

Лишь теперь я наконец разглядел, что это вовсе не склянка, а пузатый такой баллончик.

Она сжимала его так сильно, что пальцы на косточках побелели.

Левую руку, ладошкой вперед, она протягивала в мою сторону — успокаивающий жест опытной дрессировщицы. С ее руками происходило то же, что и с моими. Они занимались разным делом, и левая вступала в яростный конфликт с правой. Одна рука, с баллончиком, уже воевала со мной, другая цеплялась за возможность мира.

На плече у Джил висела сумка с сотовым — и ей небось свербело воспользоваться им, но она догадывалась, что будет тут же наказана за такой агрессивный акт.

Я был взведен как курок — и при малейшей неосторожности с ее стороны мог пойти вразнос. И я отлично понимал ход ее мыслей, потому что, отныне внутренне холодный, весь настроился на восприятие ситуации ее глазами.

— Саймон, — сказала она примирительно, — не стоит перевозбуждаться, ладно? Давай не будем перевозбуждаться, золотой мой!

Я вновь сделал шаг вперед и влево. Она подалась назад и вправо — еще больше освобождая мне дорогу к двери. Не понимает, дура, что мышеловка сейчас захлопнется.

«Перевозбуждаться»? Да за кого она меня принимает? Это детишки перевозбуждаются — в ожидании Санта Клауса или перед походом в парк аттракционов. Я всегда спокоен. Как памятник. И, совершенно спокойный, я сделал еще шаг вперед и влево. Джил, соответственно, подалась назад и вправо. В шумно дышащей тишине капала кровь. Бух-чпок. Бух-чпок. С руки на пол, с руки на пол.

— Джил, я не перевозбужден. Чем говорить глупости, лучше послушай вот это.

Я протянул руку к стереосистеме и нажал кнопку «воспроизведение». Внутри была кассета из диктофона. Начиналось с неясных звуков в кухне. Потом отчетливо прозвучал голос Джил. Она представляется человеку по имени Роджер.

Наблюдая за ее реакцией на то, что выдавали колонки, я сделал еще шаг вперед и влево — и получил ответное движение назад и вправо. Теперь я стоял к двери почти спиной. А Джил, суетливо вспоминая тот разговор, лихорадочно соображала, какую линию поведения и защиты ей лучше выбрать.

— Это всё замечательно, Роджер, — говорила диктофонная Джил. — Но всплыло кое-что новое. Да, да, я как раз тут… — Пауза, затем смех. — Да нет, в данный момент он не опаснее, чем обычно. Уверяет меня, что продолжает принимать лекарства, но я почти убеждена — врет, давно прекратил.

— Мне больше не нужны лекарства, — сказал я и сделал еще шаг вперед и влево. Джил отреагировала соответственно.

— Нет, Саймон, тебе без лекарств никак нельзя!

А диктофонная Джил тем временем говорила:

— …только первое. А второе — он вдруг стал малевать странные картины. Совсем не в своем обычном стиле… Ну, как вам описать… Какие-то огромные пятна красного и желтого, ничего даже отдаленно внятного. Бездарная пачкотня. А от меня картины прячет — прикрывает холсты бумагой…

Джил невольно поежилась от своей диктофонной жестокости. И меня опять пронзило острое чувство обиды — даром что я слушал эту пленку в бог знает который раз. Не придуман бальзам моим ранам. Но боль была платой за дерзание. И, невинно распятый, я кровоточил — бух-чпок, бух-чпок, с руки на пол, с руки на пол…

— Я не хотела тебя оби… — поспешно прокомментировала живая Джил. Однако подавилась собственной ложью и не договорила фразы.

Я хранил суровое молчание.

— Нет, я в его квартире, — говорила диктофонная Джил, — ах нет, извиняюсь, он величает ее «студией». Я в его «студии». Точнее, в кухне. А он ходит-бродит в гостиной. Поверьте, Роджер, он сильно изменился. Он… нет, нет, вы не угадали. Совсем даже наоборот. Он стал тише, спокойней и собранней. Нет, на позитивные перемены не похоже. Скорее что-то вроде затишья перед страшной бурей. Как ни жаль, по-моему, ему надо как можно скорее в Хомертон — лечиться дальше и более серьезно… Нет-нет, никаких симптомов, никаких конкретных выходок. Просто я нутром чувствую, что он на грани. Какие вам нужны доказательства? Когда будут доказательства, будет уже поздно! Если вы спросите меня как специалиста, представляет ли он угрозу для самого себя и для других, я отвечу решительным «нет». И добавлю: пока что. Но он станет такой угрозой — непременно станет! — если мы немедленно не определим его в…

— Я не поеду в больницу! Ни за что! — заявил я с такой решимостью в голосе, что сам себе понравился.

Живая Джил, прежде раскрасневшаяся от жары и духоты, теперь была смертельно бледна.

— Саймон, — сказала она, — я хочу, чтобы ты четко знал — я не предлагаю тебя оставить в больнице. Пусть тебя просто подлечат. Мы все за то, чтобы ты жил здесь, на свободе. И искренне радовались твоим успехам в деле выздоровления. Но ведь ты подписал договор. Ты помнишь о договоре?

Еще бы мне не помнить! Его подписание завершилось «грандиозной вечеринкой» с распитием диетической «кока-колы». Когда я скрепил своей подписью документ под названием «Контракт о выздоровлении», толпа из трех присутствующих устроила овацию, бурную и долгую — секунд на пять.

Я, нижеподписавшийся (1), согласен продолжать участие в программе и развивать успех, уже достигнутый с помощью и при участии нижеподписавшихся (2), с конечной целью полностью избавиться от болезни и достичь устойчивого хорошего здоровья.

Но я уже давно удрейфовал прочь от того проклятого места. Я уже не их. Эмили помогла мне спастись. Джил хочет отвлечь меня от моей Миссии каким-то жалким клочком бумаги, который я, под воздействием медикаментов, подписал. У нее нет иных аргументов, кроме одной нелепой бумажонки.

В соответствии с вышесказанным, я, нижеподписавшийся (1), обязуюсь принимать в должном количестве любые лекарственные препараты в согласии с рекомендациями нижеподписавшихся (2).

— Мы хотим тебе только добра, — твердила Джил сквозь слезы. — Только добра! Дай нам помочь тебе!

Я также не возражаю против регулярных контрольных посещений нижеподписавшихся (2), а также периодического вызова на собеседование для удостоверения того, что пункты данного договора мной выполняются.

Глупейший контракт — что-то вроде письменного договора между родителями и нашкодившим подростком, что он больше «никогда-никогда».

— Роджер, — говорила диктофонная Джил, — опасность крайне велика. Достаточно вспомнить, с чего началась его одиссея по психушкам — он ослепил одноклассника отверткой!

Джил рядом со мной часто-часто моргала — словно ей теперь стыдно своих слов. Я с удовольствием освежил в памяти все сладкие подробности того, как я, первый трус во всей округе, всаживал отвертку в рожу вожака моих мучителей. Когда приехала полиция, моя вечно пьяная родительница сказала нараспев: «Я горжусь тобой, Саймон! Ты мамин маленький герой!» Разумеется, не стоило ей говорить такие слова. А за то, что она потом плела следователю и психиатрам, мамаше и вовсе язык следовало вырвать!

— Все это не значит, — продолжала диктофонная Джил, — что на парне можно поставить крест — мол, случайная неудача среди многих наших побед. Вполне вероятно, что ему нужна небольшая поддержка, его надо лишь подтолкнуть в правильном направлении — и выздоровление придет само собой. Но я совершенно уверена — если сейчас мы ничего не предпримем, он покатится вниз. И всё кончится весьма печально. Умоляю вас, Роджер, давайте займемся всерьез…

— Ну, ты слышал? — с торжеством сказала Джил. — Разве так говорят враги? Мы с тобой товарищи, пойми. Я забочусь о твоем благе и здоровье. Все мы заботимся о твоем благе и здоровье. Когда ты подписывал договор… ты сам тогда хотел выздороветь и стать другим. Давай мы будем помогать тебе, а ты не будешь мешать нам помогать тебе…

Я ее не слушал. Я был весь сосредоточен на том, что теперь она не загораживает мне дорогу к выходу. Нужно лишь оттеснить ее подальше от двери из квартиры.

Я стал медленно наступать на Джил. Она подняла в мою сторону баллончик. Перец там у нее или еще что?

— Ты явилась меня забрать, — процедил я. — Ты хочешь упрятать меня в больницу. Ты одна из них. Ты работаешь на них.

Тем временем диктофонная Джил продолжала:

— Ах ты Боже мой! Что значит «нуждается в постоянном наблюдении»? А я чем, по-вашему, занималась, регулярно посещая Саймона? Я прошу отреагировать на мои выводы — результат как раз того постоянного наблюдения, о котором вы говорите. Сколько же еще тянуть? Я готова всё обосновать и представить в письменном виде…

— Я приехала не для того, чтобы забрать тебя в больницу, — упрямо повторила реальная Джил. — Но я надеюсь, что ты поедешь вместе со мной. Добровольно. Мне кажется, что ты нездоров, Саймон. И даже тот факт, что ты записал этот разговор, говорит о сомнительности твоего душевного состояния. Равно как и то, что ты уничтожил собственные работы. И потом… что за разговоры о «них»? Никто тебя, Саймон, не преследует. Никто не плетет против тебя заговоры… Саймон, успокойся ради Бога.

Капля пота текла по ее лбу — от волос к правой брови.

— …по-вашему, мы должны ограничиться дальнейшим наблюдением? Ладно, Роджер, вы босс. Но потом, когда этот парнишка натворит бед, не прибегайте ко мне с укорами, что мы его зевнули…

Читая в ее голове как в открытой книге, я знал, что она сейчас предпримет. Поэтому первым бросился к двери и ударом ладони захлопнул ее. Американский автоматический замок щелкнул — и надежно отрезал нас от остального мира.

Левая рука Джил метнулась к сумочке — за сотовым. В правой руке она по-прежнему сжимала баллончик, не решаясь пустить его в ход. Я готовился к тому, что она попробует нажать сигнал тревога на сотовом. Прыгнул обратно, схватил сумочку, потянул ее на себя и сорвал с плеча Джил. Однако та вцепилась в ремень и не отпускала. Мы закружились по студии в странном танце, словно бульдог, который рвется с поводка, и его хозяин.

— Саймон!!! — истошно вопила Джил в животном ужасе.

Я ослабил натяжение, затем неожиданно рванул сумочку на себя. Джил полетела на пол — и выпустила ремень из рук. Я едва устоял на ногах — и выронил сумочку. Та шмякнулась на пол, выплюнув из себя массу мелочей: всякие тюбики, коробочки, пачку сигарет. Сотовый остался внутри.

— …Ладно, Роджер. Договорились. До скорого.

Запись закончилась. Смертный приговор Джил прозвучал.

Джил барахталась среди обломков триптиха, как пьяный попрошайка. Она тяжело дышала, испуганно тараща глаза, и уже сорвала колпачок с баллончика. Теперь сто процентов брызнет мне в глаза, если я близко подойду. Это штуковина, которую дают людям типа Джил, чтобы они могли защититься от людей типа меня. И теперь брызгалка была ее последней надеждой в отрезанной от мира студии — в доме, где соседям на все наплевать. Кричи, не кричи — никто не явится.

Чтобы подняться, Джил нужно было опереться на обе руки. Я воспользовался этим моментом, схватил с этажерки словарь (формально всё еще собственность одного из магазинов в центре Лондона), подскочил к Джил, размахнулся и шандарахнул ее по роже толстенным томом, полным всяких лживых слов и понятий. Она рухнула на пол.

Я быстро отскочил, пока она не пришла в себя и не воспользовалась баллончиком. Затем выудил ключи из заднего кармана своих джинсов и запер входную дверь. Ловушка захлопнулась окончательно.

После этого я пошел на кухню и поставил на плиту чайник.

Джил уже не пыталась подняться с пола. Сидела и следила за мной глазами. Наверное, пыталась понять ход моих мыслей. Он «нездоров». Он «перевозбужден». Он «опасный тип». И ему нужно срочно в Хомертон для прочистки мозгов. Но что происходит в голове нездоровых, перевозбужденных, опасных типов? Загадка! Зачем им нужен чайник с кипятком? Просто чаёк заварить? Или еще зачем-то?

В кухне я выдернул штепсель тостера из розетки и с тостером в руке вернулся в студию. Джил была практически в том же положении — сидела на полу, тяжело отдуваясь и приходя в себя. Из ее носа текла струйка крови.

Тостер в моей руке был не простой, а «Морфи Ричардс», знаменитый особыми толстыми стенками, которые снаружи всегда холодные. Я поднял его над головой — целясь в Джил. Та левой рукой стремительно прикрыла лицо, а правую, с баллончиком, выкинула в мою сторону. Ш-ш-ш-ш-ш — патетически зашипела брызгалка. Ее дальнобойность оказалась выше, чем я предполагал, но все равно ни капля дряни на меня не попала. Облачко аэрозоли быстро рассеялось. Джил завизжала от злости. Теперь я знал минимально допустимое расстояние и без опаски сделал два шага вперед.

Джил по-прежнему сжимала в правой руке глупый баллончик, а левую руку держала над собой, прикрываясь от грядущего холоднобокого «Морфи Ричардса». Я отвел тостер вправо — правая рука Джил последовала за ним, как зенитка за бомбардировщиком. Или как лапа игривого котенка, который норовит поймать солнечный зайчик. Я поднял тостер вверх — и Джилина рука пошла за ним. Я тостер — вбок. И Джилина рука вбок. Тостер и ее рука были словно привязаны друг к другу. Или участвовали в синхронном танце.

Я сделал вид, что швыряю «Морфи Ричардса», а Джил всем телом рванулась уклониться от удара. При этом она закрыла глаза, и ее левая рука вслепую металась, чтобы отразить летящий в голову тостер. Да, бабы — специалисты в области самозащиты! Самый эффективный прием в их арсенале — закрыть глаза, когда грядет опасность.

Удара не последовало. Джил открыла глаза и тут же заканючила:

— Саймон, бога ради, остановись! Что бы с тобой ни приключилось, все твои неприятности можно разгрести. Саймон, мы всё уладим. Только не причиняй мне вреда. Ты мне дорог, и твоя судьба мне не безразлична. Я не знаю, кто такая Эмили и твои «враги», но это и не важно. В любом случае я хочу помочь тебе!

Я чуточку расслабился. Самую малость.

— Ты хочешь меня увезти! — сказал я.

— Никуда я не хочу тебя увезти.

— Ты на их стороне. Ты — часть их грязного заговора.

— Я ни на чьей стороне. Я не участвую ни в каком заговоре. Попробуй поверить мне на слово.

Из кухни донесся резкий свисток чайника. Я машинально вознес тостер на уровень головы, Джил также машинально увернулась от воображаемого броска. Ладно, поиграли. Теперь следующая серия. Я смотался на кухню, оставил там тостер и вернулся с чайником, из носика которого валил пар.

— Сидеть! — приказал я, потому что Джил попыталась вскочить.

— Что ты намерен делать? — прохрипела она, истерично сжимая в руке баллончик, который уже доказал свою бесполезность.

— Заварю сейчас крутой чаёк.

При этом я бросил пакетик чая в лежащую на полу сумочку Джил и стал лить туда кипяток. Пусть хорошенько заварится.

Однако часть воды тут же вылилась из сумочки и растеклась по газетам на полу. Лужа вокруг становилась больше и больше, и я понял, что Джилина сумочка — дешевка, не держит воду. Я хотел сварить ее сотовый заживо. А он, сукин сын, похоже, выживет.

— Саймон! — умоляющим голосом сказала Джил. Кипяток в чайнике закончился, и она снова решилась на попытку встать. Я с угрозой поднял чайник, будто хотел метнуть его ей в голову. Она, дура, опять закрыла глаза и вслепую защищалась рукой.

Видя, что она больше не рыпается подняться, я присел и выудил из ее сумочки сотовый. Пластиковая дрянь была зверски горячая, и от боли я выронил эту сволочь. Сотовый грохнулся об пол — сладчайший звук! Я попробовал добить его каблуком, но хитрая мокрая бестия ящеркой выскользнула из-под моей ноги, и я потерял равновесие.

Джил попыталась воспользоваться моментом и вскочить, да куда там, я проворнее — пригрозил чайником, и опять ей пришлось лежать паинькой на кусках разломанного триптиха.

Тем временем я молотил чайником по сотовому, пока тот не разлетелся на куски. Джил беззвучно ревела, размазывая слезы. Я вспомнил про свой домашний настенный телефон — и его надо прикончить. Я отодрал аппарат от стены целиком — с куском штукатурки заодно. Когда я с размаху швырнул его на пол, какая-то деталька угодила Джил в лицо. Она вскрикнула от боли. И уже без перерыва визжала, пока я расколачивал второй телефон.

Ошметки пластика летели в стороны, как при взрыве.

— Саймон! Саймон! — причитала Джил между всхлипами и взвизгами. Телефон уже лежал кишками навыворот, но я продолжал молотить его погнувшимся чайником. — Саймон, тебя сняли с программы! Тебя уже несколько месяцев как похерили из программы! Я хожу к тебе по своей инициативе — мне за это давно не платят!

Но я ей не поверил. Когда от телефона осталась разрозненная металлическая труха, а Джил исчерпала свои коммуникационные трюки, я схватил рюкзак, выбежал из студии на лестничную клетку, захлопнул дверь — и дважды повернул ключ в замке.

Глава двадцать шестая

— Грэхем, — шепчу я в трубку, косясь на спящую Хайди. Я ушел с телефоном как можно дальше от нее — сколько позволил шнур. Нарочно стою спиной к Хайди и стараюсь говорить как можно тише.

— Привет, Гриэл, — отзывается Грэхем веселым тоном человека, который протрахался всю ночь. — Поздравляю, ты первым прорвался ко мне. Я только что пришел на работу и даже не успел посмотреть электронную почту. Интервью с Вегас, разумеется, уже в моем компьютере?

Черт! Я в отчаянии закрываю глаза. Прокручиваю в голове все возможные извинения, вспоминаю бабушку и сложности с ее сердцем. В итоге выбираю самый рисковый вариант — сказать правду.

— К сожалению, вихрь событий увлек меня за собой, Грэхем…

В ответ какие-то возмущенные слова, но я его тут же перебиваю — в надежде, что хорошие новости перешибут его гнев.

— Вчера вечером у меня получилось переговорить с девушкой, и мы с ней сейчас в отеле. Ну, каково?! Всё на мази. Сегодня я беру у нее интервью.

На это Грэхем должен отозваться фонтаном радости:

— Потрясающе, старик. Ты супержурналист! Восходящая звезда. Дожимай спокойненько девицу, а я свяжусь с ребятами из отдела информации. С деньгами я тоже всё утрясу — уже через час можешь получить.

Да только на самом деле он говорит… впрочем, он вообще ничего не говорит. Держит паузу. Многозначительную. Я суетливо подсказываю ему текст:

— Потрясающе, да?

Он молчит. Я луплю дальше:

— Надеюсь передать тебе готовую статью уже сегодня — может, даже до вечера! И сразу же делаем снимки — тоже сегодня. Выглядит она, я тебе скажу, фантастически! Снимочки будут хоть куда! Прямо на первую страницу: «Театр и жизнь: реальная подружка Питера Бенстида!»

Я весь исхожу энтузиазмом, однако Грэхем как молчал, так и молчит.

— Эй, Грэхем, ты слышишь, что я говорю?

— Слышу, слышу. Это, конечно, хорошо. И ребят из информации я обязательно порадую. Да только в настоящий момент меня интересует другое.

— Что именно?

Грэхем медленно чеканит:

— Где — долбаное — интервью — с Вегас?

Я тяжело сглатываю.

— Ах, ты про это… Да мне, дружище, осталось всего ничего. Я обещал переслать тебе интервью с самого ранья, но ночью, во время окончательной редактуры, выяснилось, что есть пара-тройка фактов, которые я хочу уточить у ее пиар-менеджера. Поэтому как только — так сразу!

— То есть сегодня до обеда? — говорит Грэхем уже менее угрожающим тоном. Похоже, я сумел его успокоить.

— Разумеется! Свяжусь с сотрудницей Вегас — и тут же перешлю тебе готовое интервью.

— Ладно, Гриэл, жду приятного чтения.

— А как насчет девушки?

— Я уже сказал — поставлю в известность соответствующих людей, и они тебе позвонят. А ты будь добр в кратчайший срок закончить интервью — до того, как тебя хватит кондрашка от перевозбуждения.

— Когда я свои обещания не выполнял! — тоном бывалого газетчика говорю я. Меня действительно распирает от гордости — и я зверски волнуюсь. Как дебютант перед выходом на сцену. Или как начинающий журналист перед интервью с мистером Фу-ты Ну-ты из министерства загадочных дел. У меня ощущение, что сегодня я прыгну выше головы. Но тут еще один момент…

— Тут еще один момент, — говорю я. — Деньги. Теперь, когда всё на мази, не пора ли тебе дать добро? Может, ты так организуешь, что я получу деньги уже сегодня — и желательно даже прямо сейчас, утром…

— О каких деньгах ты говоришь? — удивляется Грэхем, и сердце у меня падает. В этой фразе столько же наивного простодушия, сколько в голосе профессионального игрока, когда он неприметно достает из рукава четвертый туз. Что будет дальше — яснее ясного.

— Аванс, — поясняю я, — за мою сенсационку.

— Ах, ава-а-анс… Извини, что я сразу не сообразил. Разумеется, я дам добро, и притом немедленно…

— Спасибо, ты настоящий друг!

— …как только получу интервью с Вегас.

Я мало-мало не брякаю: «Деньги мне нужны к середине дня, или я пропал!» Но я прикусываю язык. И без того я двигаюсь по тончайшему льду. Да и до середины дня есть еще время. Правда, его кот наплакал. И все-таки ничего пока не потеряно: я смотаюсь домой, возьму ноутбук, вернусь в отель и перешлю Грэхему чертово интервью. Он тут же выписывает мне аванс, я мчусь к окошку бухгалтерии — и к середине дня я уже при деньгах!

Стало быть, опять предстоит сумасшедшая гонка. Я быстренько прощаюсь с Грэхемом, кладу трубку и, на ходу надевая пиджак, бегу к моей спящей красавице.

— Хайди! — говорю я, становясь на колени возле кровати и осторожно тряся девушку за плечо. — Пожалуйста, проснитесь, мне надо сказать вам несколько слов.

Она шевелится и открывает глаза.

— Доброе утро, — говорит она таким ангельским голоском, что я добрую треть секунды прикидываю, не плюнуть ли на всё и не остаться ли здесь, в отеле, рядом с этими заспанными глазками и музыкальными губками, способными на такие симфонические шедевры, как «Доброе утро». К черту ноутбук, забудем на время ребят, которые намерены меня заживо поджарить!

— Доброе утро, — нежно отзываюсь я, давя соблазн откинуть прядку золотых волос, упавших на ее глаза. — Хорошо спалось?

— Как в безопасном раю, — отвечает Хайди заспанным голосом. — Который час?

— О времени не беспокойтесь. Еще очень рано. Спите дальше. У вас было много переживаний, поэтому сейчас отдыхайте, набирайтесь сил. Разговоры потом.

— Если мы тут надолго, мне нужны кое-какие вещи из дома, — говорит она.

Возразить нечего. Неблагоприятные ветры пригнали бедняжечку в незнакомый порт, где у нее нет ничего, даже зубной щетки.

— Тут проблема, — говорю я с совершенно искренним сочувственным вздохом. — Может, вы немного подождете с этим? Прежде я должен сделать кое-какие важные вещи. А позже прокатимся к вам домой и возьмем всё необходимое. Поедем вдвоем, чтобы вам не было страшно.

— В моей спортивной сумке много чего плюс комплект одежды, — говорит Хайди. — На первое время хватит.

— Ну и чудесно. Просто замечательно. Тогда отдыхайте себе и ни о чем не думайте. Вы в безопасности. Я о вас забочусь. Вы под моей защитой.

— О’кей.

— А сейчас я вынужден отлучиться. — Эх, так хочется подоткнуть простынку, ненароком коснувшись этого дивного тела! — Я ненадолго. Вернусь через час-полтора. Вы тут одна справитесь?

Она кивает. Я встаю, отвратительно хрустнув коленками. Со столика на меня призывно глядит недопитый стакан водки. Хороший глоток мне сейчас жизненно необходим. Поэтому я напоследок опрокидываю стакан в себя — надеюсь, Хайди решит, что это вода.

В коридоре слушаю звуковое послание на своем сотовом:

— Гриэл, Гриэл, ты мой миэл! Решил вот звякнуть — напомнить о себе, если ты вдруг про меня, любимого, забыл…

Хрен тебя, любимого, забудешь! Я торопливо вырубаю сотовый.

Он допивает то, что украл из мини-бара, и сваливает. А я тут же выскакиваю из постели и начинаю соображать, что делать дальше.

Убила бы Питера за его подлые проделки! Убила бы того козла с желтой перчаткой! Ненавижу Холли, Соню, полицию и Фортуну! И свою лихую фортуну! Всё сговорилось против меня так, чтобы я потеряла контроль над собственной жизнью. А это самое противное, что может случиться! Быть марионеткой, которая не вольна в своих решениях, — куда уж хуже! А как я отношусь к журналисту? Нет, его я не ненавижу. Он просто делает свою работу. Он — составная часть следствия, а не причины.

Незваная слеза катится по моей щеке — я сердито стираю ее и бросаюсь к сумке. Там у меня комплект нормальной одежды: прокуренное клубное платье — это не я, это другая Хайди, которой я стараюсь быть только в определенные часы.

Звонок застает меня головой в сумке — достаю из-под других вещей джинсы. Я сперва проверяю, кто звонит.

— Привет, Холли! — отвечаю я.

— Привет!

За этим следует долгая пауза. Похоже, мы обе тщательно выбираем следующие слова.

— Нам надо поговорить.

— О, еще как надо! Для начала извольте сказать мне, по какому праву вы совались в мои кастинговые дела? Кто разрешил вам лезть в мою жизнь?

— Хайди…

— Второе. Почему я уже в отеле с журналистом, который работает над нашим сюжетом, а ни Питер, ни вы и словечком не предупредили меня о том, что он появится?

— В отеле? С журналистом? Хайди, ну-ка завязывай с глупыми упреками и давай всё по порядку!

— Какого…

— Тихо. Тихо! Итак, где ты находишься в данный момент? С каким журналистом? В каком отеле?

У меня пробегает холодок по спине. В какую историю я влипла?

— Вы не в курсе, где я нахожусь?

— Нет, Хайди, я понятия не имею, что происходит. А теперь давай как в школе: я задаю простые вопросы, ты мне даешь простые ответы. О’кей?

— О’кей.

— Только «да» и «нет». На случай, если кто-то контролирует твой разговор. Этот сукин сын, журналист, он рядом с тобой?

— Нет.

— Его зовут Гриэл, да?

— Да.

— Он в комнате?

— Нет.

— Ага, уже легче. Ты знаешь, где он сейчас?

— Нет, он ушел из номера несколько минут назад.

— Надолго?

— Послушайте, что происходит?

— С интервью завязывай. Никакого интервью не будет, Хайди! Это ужасное недоразумение. Так он сказал тебе, когда вернется?

Я паникую. Что за недоразумение?

— Сказал — примерно через час. Мне ничего не грозит?

— Не дергайся. Спокойно жди меня. Буду через полчаса. Назови отель и номер комнаты.

Я бегу к двери и узнаю номер комнаты. Слава Богу, накануне у меня хватило ума заметить хотя бы название отеля.

Еще десять минут назад я люто ненавидела Холли, а теперь беспрекословно подчиняюсь ее властным командам.

* * *

Солнца меньше, чем вчера, но жутко парит. В небе мрачного вида тучки, которые обещают полномасштабную грозу. Город — среднее между царством теней и огромной сауной. Господи, подуй на нас — нам жарко!

Я в распрекрасном настроении бегу вприпрыжку к подземке. Пиджак на плечо — и плевать, что всем видны мои мокрые подмышки. На сдачу, полученную от вчерашнего таксиста, покупаю детский билет, в вагоне борюсь с желанием вздремнуть, мысленно подгоняю поезд и дышу — язык наружу — как больной старый пес на припеке.

В душе непокой. А ну как Хайди за время моего отсутствия возьмёт и передумает! Возможно, именно в данный момент она решает слинять — собирает свои вещички и ходу, прочь из отеля! Перед мысленным взором мелькают мои добрые друзья с тостерами наперевес… Теперь вся надежда на интервью с Вегас.

В квартире прохладно — занавески задернуты. И несмотря на спешку, я на несколько секунд задерживаюсь — блаженствую в прохладе.

Перед выходом заглядываю в ванную.

Рожа в зеркале еще та. От «Экла» не осталось ни экла.

Если что и поджило, то без очевидных изменений. Видок отпадный: вдобавок к синякам и ссадинам всклокоченные и мокрые от пота волосы да мешки под глазами.

Когда-то мне суждено с чувством и расстановкой залить за воротник и отоспаться, но не теперь, не теперь…

В тысячный раз смотрю на часы. Ничего, укладываюсь вовремя. За час обернусь, если не подведут поезда и никто не схватит за задницу из-за детского билета. Быстро вешаю сумку с ноутбуком на плечо — и вперед, к подземке!

Через обещанные полчаса Холли не появилась. Пришлось еще минут пятнадцать поволноваться. Собирать мне особо нечего, и я без дела пригорюнилась на краю кровати — изводя себя догадками и страхами. Когда в дверь постучали, я тревожно вскинулась: кто там?

Опять тук-тук.

— Да?

Из-за двери:

— Хайди?

Ура, это Холли!

— Ты одна?

Я открываю дверь. Холли стоит на пороге комнаты. На ней свободный полотняный костюм. В который раз отмечаю про себя ее красивые и ухоженные волосы. И ногти у нее в полном порядке. На запястье браслет с брелоками, которые позвякивают, когда она обнимает меня. Мы церемонно щечкаемся — как светские дамы перед ужином в ресторане. На самом деле мы в непонятной комнате непонятного отеля, и по крайней мере у одной дамы ум за разум заходит от тревоги и растерянности.

Холли быстро осматривает номер, словно боится, что из шкафа или из ванной комнаты вот-вот выскочит Гриэл — и двинет ей по башке томиком библии.

— Извини, — говорит она, — тебе придется целиком и полностью довериться мне. Прежде всего убирайся из отеля — до того, как вернется Гриэл. В противном случае я ни за что не ручаюсь. Неприятностей не оберешься!

— Но почему?

— Бога ради, Хайди! Вопросы потом. Бери вещи — и уходим. Объясню по дороге.

Я не протестую и не требую немедленных разъяснений. Просто покоряюсь Холли. Во-первых, попробуй не подчинись такому командирскому тону. Во-вторых, в роли глупой блондинки проще живется.

— Что-нибудь осталось в ванной комнате?

— Зубная щетка и косметичка. Я приводила себя в порядок.

— Хорошо, я сама принесу.

Она идет в ванную, по пути машинально дергая шнур вентилятора. Лопасти под потолком начинают вращаться — с убийственным шумом на фоне мертвой тишины.

Наверное, из-за этого шума мы не слышим, как открывается дверь. К тому же тут везде толстые ковры и вместо ключа — электронная карточка. Короче, я замечаю его не сразу. Стою у кровати над своей спортивной сумкой, а он уже закрыл дверь, молча топчется на месте и таращится на меня. И тут из ванной выходит Холли — с моей зубной щеткой и косметичкой.

Долгую-предолгую секунду он молчит, потом говорит, обращаясь не ко мне, а к Холли:

— Привет, Джордж.

Глава двадцать седьмая

Удрав из квартиры и от Джил, я на последнем дыхании тащился по улицам — кровь по-прежнему струилась по руке, и при виде меня мамаши испуганно прижимали к себе детишек. Я прекрасно понимал, что в таком состоянии и в таком виде я — легкая жертва, поэтому, будто раненый зверь, я искал, где бы укрыться. Юркнул в первый же сквер и рухнул за кустами. Рухнул как труп и тут же заснул.

Но трупы не спят. Это было моей первой мыслью, когда я проснулся. Я лежал неподалеку от канала в росистой траве и слушал шум машин на мосту. И вдруг — знакомый голос. Мне сперва даже показалось, что я еще сплю и мне это снится.

— Бернар! Ты где, моя славная собачка?

Я лежу за кустами и лихорадочно вспоминаю. Джил. Эмили. Черт, я не сплю. Но в шаге от меня — четвероногий изверг Бернар. Глядит на меня сквозь прогалину в кустах, осторожно подходит и принюхивается. Я лежу ни жив ни мертв. Где-то совсем близко шаги по гравию его хозяина. Бернар тихо сопит. Мы с ним оба беглецы. Я медленно прикладываю указательный палец к губам и говорю «тс-с!». Не знаю, понимают ли собаки наше «тс-с», но Бернар помалкивает, деловито обнюхивая меня. Разумеется, его особенно интересует моя истерзанная рука в рваной мэриголдке. Он исступленно тянет воздух в себя — видать, следы своего ДНК унюхал, гаденыш! Затем, по известной собачьей манере, пристально глядит на меня, сбочив голову, словно решает, бить тревогу или нет. Сожрать меня или помиловать. Его замешательство настолько велико, что он даже садится. Глаза псины прикованы к указательному пальцу у моих губ.

— Бернар! Негодник, чем ты там занят?

За кустами мне видны только ноги его хозяина — в белых кроссовках и линялых джинсах. Лишь усилием воли я держу глаза открытыми. И почти не дышу. Рука с татуировками на косточках пальцев опускается к холке Бернара и начинает его гладить.

— Вот ты где, дурачок!..

Бернар ласку принимает, однако с места не двигается. По-прежнему таращится на меня.

— Ах, Бернар, Бернар, знал бы ты, как я тебя люблю!

Бернар самодовольно улыбается. Я ему надоел. Он разворачивается и уходит вместе с белыми кроссовками и линялыми джинсами, пару раз все-таки оглядываясь в сторону кустов, за которыми я лежу.

Я могу наконец отдышаться. Через некоторое время слышу скрип и хлопок калитки. Ушли.

Убедившись, что опасность миновала, я встаю и тоже иду к выходу из сквера. Бернара и его хозяина нигде не видно. Мимо проезжают машины. Одна и еще одна. Красная и серебристая. Я проверяю содержимое рюкзака. Нет, запасной мэриголдки не имеется. Стало быть, нужно раздобыть новую.

Выглядывая полицейские машины и любые машины, которые притормаживают поблизости, я медленно двигаюсь по улице. Совсем не исключено, что меня ищут по всему городу…

Но нет в жизни счастья. Трижды осторожный, я забредаю прямо в ловушку.

«ЛОНДОН ИЗНЕМОГАЕТ ОТ ЖАРЫ!» — кричит заголовок «Ивнинг стандард» с плаката при входе в газетный киоск. Я захожу в небольшое помещение и, борясь с тугой пружиной двери, замечаю двух посетителей недалеко от выхода. Прилично одетые здоровенные парни в одинаковых новеньких полуботинках у стойки с поздравительными открытками. Киоскер как раз спиной к ним. Парень кивает своему приятелю, и тот проворно сует пеструю открытку во внутренний карман своего пиджака. Кроме парней и меня, других покупателей нет.

Киоскер поворачивается на звон дверного колокольчика, делает круглые глаза и говорит, мотая головой:

— Э-э! Не-а!

Это относится ко мне. Его взгляд очень выразителен: я не гоню ни алкашей, ни обкуренных, ни мамаш, которые колотят своих детей до крови, но где-то должен быть предел! И для киоскера именно я — этот предел.

Я останавливаюсь, словно в пол врастаю. За мной с шумом закрывается дверь. Какую-то секунду мы с киоскером смотрим друг другу в глаза. Он торопливо оценивает мое физическое и эмоциональное состояние и мой темперамент — насколько я готов к драке. И прикидывает, сможет ли он со мной справиться. Ему бы фартук окровавленный да румянца на ряшку — чистый будет мясник! Но тут не мясная лавка, тут газетный киоск. Неожиданно до меня доходит, что я совсем сдурел: кто же продает хозяйственные перчатки в газетном киоске! Я сюда вообще зря вперся!

А тем временем киоскер закончил оценку ситуации, выходит из-за прилавка и делает шаг в мою сторону. Я собираюсь сказать, что внешний вид обманчив, что на самом деле я просто художник, попавший в затруднительное положение…

И вдруг слева от меня раздается:

— Глазам своим не верю, Даррен!.. Дерьмо Собачье!

Второй прилично одетый верзила — который открытку спер, — удивленно переспрашивает:

— Где дерьмо собачье? Откуда здесь дерьмо собачье?

— Да вот же! — говорит первый и показывает на меня. — Наш школьный дружок! Привет, Дерьмо Собачье!

Киоскер хмурится в растерянности.

Второй парень теперь тоже ахает.

— Да чтоб я сдох! Дерьмо Собачье собственной персоной. Сволочь, которая выколола глаза Джейсу Солу!

При этом он ставит на стойку открытку, которую он рассматривал. На ней надпись: «Ура! Мне три года!»

— Этот тип украл у вас открытку, — говорю я киоскеру. — Я видел, как он сунул ее во внутренний карман пиджака.

— Свистишь, ничего я не брал! — не очень уверенным тоном возражает похититель открытки. Оба моих одноклассника машинально придвигаются друг к другу — словно к бою готовясь. — А что это у тебя на руке, трепло?

Оба таращатся на мою желтую окровавленную и рваную перчатку.

— А ты не меняешься! — говорит первый. — Все такой же грязный придурок и дрочила!

Киоскер не знает, что ему делать в этой странной ситуации. Наконец он говорит, нервно косясь на пару вроде бы порядочных молодых людей:

— Ты, парнишка, давай отсюда — по-мирному. Нет охоты звать полицию.

— Ну что, Дерьмо Собачье, — ухмыляется тот из верзил, который чуть мельче. У него вся рожа в веснушках. — Давай выйдем и побеседуем на улице. Про родную школу и все такое прочее.

Он подходит ко мне и с вызовом толкает рукой в плечо. Так сказать, пролог к грядущему «разговору». На его морде поганая улыбочка.

— Эй, эй, ребята! — в панике кричит киоскер. — Вы тут мне разборок не устраивайте! Мне тут это не нужно. Ну-ка проваливайте — все трое!

Я чуть отхожу назад, прикидывая расстояние до двери и свои шансы. Не будь у двери такой тугой пружины, ушел бы запросто. А так — придется драться. Ладно, и одной правой как-нибудь отмахаюсь. Левая, покусанная, висит плетью.

— Пошли, Дерьмо Собачье, раз нас гонят, — говорит тот, который побольше и покрепче.

Оба мало-мало не подпрыгивают от нетерпения — предвкушают, как они меня отделают.

(«Чё у тя в рюкзаке? Вазелин?»)

— Ребята, не устраивайте неприятностей, — гнет свое киоскер.

— Не ссы, — говорит маленький, — неприятности начнутся только снаружи — вот для него. Пошли, Дерьмо Собачье. Перед смертью не надышишься.

Оба прут на меня, а я упираюсь спиной в стену.

Тут дверь медленно-медленно открывается, и вкатывается мальчонка в кроссовочках — шлеп-шлеп прямо к стойке со сладостями.

Владелец киоска возвращается к кассе. При этом он решительно показывает пальцем на меня и цедит:

— Вон отсюда!

В глазах обоих злыдней триумф.

Дверь опять открывается. Входит молодая женщина с пустой коляской. Я делаю движение в ее сторону.

— О нет, спасибо, я сама справлюсь. — Она перекатывает коляску через порожек. Ее сын гребет конфеты со стойки.

— Не выламывайся, Дерьмо Собачье, пошли на улицу, — говорит тот мой одноклассник, который крупнее.

Теперь женщина с коляской между мной и ими. А дверь медленно закрывается.

Я бросаюсь к выходу. Парни — за мной. На подоконнике что-то большое зеленое в большом горшке. Я на бегу хватаю растение, чтобы глиняным горшком долбануть первого, кто меня нагонит. Деревцо вылетает из горшка в столбике раскисшей земли. Я разворачиваюсь и швыряю его Даррену в лицо. В отчаянной попытке спасти свою накрахмаленную белую сорочку он резко тормозит. Но листья у него на морде, а грязные корни — на груди. Второй подонок налетает на дружка, и оба падают.

На улице я, не оглядываясь, даю хода. Бегу как на стометровке. Через какое-то время слышу за собой крики:

— Сволочь! Дерьмо собачье!

Ловко лавируя между мчащимися машинами, я перебегаю через широкую улицу. И наконец оглядываюсь. Мои идиоты стоят на пороге киоска и грозят кулаками. Я уже далеко, им слабо меня догнать.

Бегу дальше. Бегу, бегу — и уже не могу сдерживать смех, хохочу во всё горло. Пусть весь мир знает, что Дерьмо Собачье в очередной раз обманул своих преследователей!

Глава двадцать восьмая

Открываю дверь гостиничной комнаты и вхожу. И вдруг оказывается, что это дверь черт знает куда — в другое время, в другое измерение, в мир, который давно существовал и развивался без меня.

— Привет, Джордж, — говорю я.

Это нелепо, но первое, что я думаю: вот невезуха!

Когда воображаешь случайную встречу со своей бывшей, которую ты не окончательно вырвал из сердца, то в своих мыслях ты выглядишь тип-топ — и гордый, и красивый, и счастливый. Или по крайней мере хоть немного лучше, чем при вашем последнем общении, когда ты почти буквально ползал на животе и молил ее не уходить.

За время, что я не видел Джордж, я изрядно похудел — благодаря наставлениям Чарли Чанга, тренера по поддержанию веса. Но в остальном… Словом, глядя на эту образину, Джордж вряд ли пожалеет о решении бросить меня.

Будто одной побитой морды мало, я пережил еще кой-какие приключения на обратном пути — и в итоге напоминал бродягу в чужом грязном костюме с помойки.

Да, не в таком виде мечтал я предстать перед своей экс.

Хорошо бы — загорелым и бравым, с улыбкой от уха до уха, а может, и с какой-нибудь кайли-миногистой красоткой под ручку. Так, чтобы из всего прочитывалось: «Спасибо, без тебя мне живется как в сказке. Даже лучше! Ах да, кстати, верни мне альбом «Гэлакси-500».

Но судьба-индейка вновь посмеялась надо мной: мой нынешний видок не добавит мне очков в глазах Джордж.

И действительно, она стоит в дверях ванной комнаты и таращится на меня вначале с удивлением, затем с брезгливым сочувствием.

Наверняка про себя искренне радуется тому, что в этот исторический момент сама она выглядит конфеткой.

Живя со мной, она была куколкой. Без меня она не обабилась, а превратилась в экзотическую элегантную бабочку. И производит впечатление крепко стоящей на ногах самостоятельной женщины.

А кем стал я? Разве что на роль коврика сгожусь. Ноги о меня вытирать.

Мы молчим. Срок сдачи материала неумолимо приближается!

— Ты что тут делаешь? — говорю я, не получив никакого отзыва на свое приветствие.

Она отвечает вопросом на вопрос:

— Что случилось с твоей моськой?

Тон убийственно знакомый. Словно мы и не расставались. Словно продолжается наш разговор при последней встрече. Да и разбитая «моська» для меня дело обыкновенное — так было раньше и так, вероятней всего, будет впредь. Просто потому, что я — это я.

— Какая разница, — говорю я. — Ты… чего… тут… делаешь?

— Гриэл, нам нужно побеседовать, — говорит она, идет к кровати и нарочито кладет на нее то, что держала в руках.

У Хайди странно-отрешенное выражение лица — словно она наблюдает за событиями через толстое звуконепроницаемое стекло. Какую-то секунду обе женщины, почти соприкасаясь рукавами, стоят у кровати и смотрят на меня. В это мгновение я готов разрыдаться. И глаза мои действительно затуманиваются, но я вовремя себя одергиваю.

— Ладно, валяй беседуй. И для начала скажи, что ты делаешь в моей комнате и какого черта ты помогаешь Хайди паковать вещи!

Все это я произношу довольно сдержанным тоном — учитывая обстоятельства. Хотя внутри буквально лопаюсь от бешенства.

Похоже, Джордж угадывает мое состояние и говорит примирительно:

— Мне очень жаль, Гриэл. Честно. Однако налицо досадная ошибка.

— Да, ты заблуждаешься, если воображаешь, что Хайди уйдет с тобой. Это и есть досадная ошибка настоящего момента.

— Не усугубляй ситуацию, Гриэл. Она и без того непростая. Пусть Хайди идет вниз, в холл, и я тебе всё объясню.

Чувствую, как у меня желваки ходят на скулах.

— Ты мне прямо сейчас объясни, — говорю я. — При Хайди!

Джордж внимательно смотрит на меня. Я закрываю собой проход к двери.

— У меня теперь собственная фирма, — говорит она. — Пиар-агентство «Оплошность».

— Замечательно. Классное название. Оставь визитку, и я тебе звякну… когда оплошаю.

— Один из моих клиентов Питер Бенстид.

До меня сразу все доходит.

Сразу.

Секунду-другую мне искренне жаль ее, однако в то же время я злорадствую от всей души.

О, какая встреча! Всем встречам встреча! Она — пиарщица; я — свежеиспеченный крутой журналист, специалист по жареным новостям, гроза пиарщиков. Некогда мы любили друг друга, но моя ненависть к ее рекламно-лживому миру, всем этим бесконечным сю-сю-му-сю и прочим светским ля-ля, — эта ненависть неумолимо подъедала наши отношения — заодно с ее вечной пьянкой… и моей вечной пьянкой. Джордж с алкоголем завязала, но вылечиться от пиара так и не смогла — это хуже наркотика. Бедняжка только прочнее увязла в этом зловонном шикарном болоте.

— Стало быть, ты горбатишься на Питера Бенстида?

— Совершенно верно.

— И явилась помешать появлению этой истории в прессе?

— Не совсем так…

Я ее перебиваю:

— Опоздала, Джордж! Поверь мне, против тебя лично я ничего не имею. Я и не знал, что ты работаешь на Бенстида. Поэтому не воображай, что я тебе мщу. Простое совпадение — не повезло. Тем не менее факт… — Она опять пытается что-то сказать, но я гну свое: — Факт, что тебе не удастся нам помешать. История непременно появится в прессе. И тут ты бессильна.

— Никакой истории не существует, — говорит Джордж. — Можешь прямо сейчас звякнуть мне — потому что ты крупно оплошал.

— Очень даже существует! Нравится тебе или нет. Послушай, не принимай близко к сердцу. Ты не виновата. Если он валит на тебя — дескать, зевнула, то просто плюнь гаду в рожу — скажи, что самая лучшая и самая дешевая реклама для женатого человека — не спать со своими подчиненными. Тогда не нужно будет срочно гасить скандалы чужими руками.

Хайди возле кровати, понурив голову, часто-часто моргает. Я уже жалею о своих грубых словах.

Джордж отводит глаза в сторону, потом — с новой решимостью — смотрит на меня и говорит:

— А что, если это — подходящая для него реклама? Тебе это не приходило в голову?

Тут мне вспоминается, как «Нью мюзикал эспресс» систематически мешал наш «Системайтис» с дерьмом: «по эффективности равен линии Мажино». И поганая реклама в итоге пустила под откос наш успех в музыкальном бизнесе… Или мы просто не сумели выгодно использовать эту поганую, но рекламу?

Но Джордж в глаза я говорю то, что она хотела бы услышать, а именно:

— Любая реклама — хорошая реклама, да?

— Именно, — говорит Джордж. Она так хорошо владеет голосом и так спокойна, что я начинаю по-настоящему нервничать. У Джордж тон терпеливой школьной учительницы, которая разъясняет решение сложной математической задачи. — Подумай: перед Питером и Эмили стоит задача как следует раскрутить вест-эндское шоу, в которое вложены миллионы фунтов.

— Ага, самое время для скандала, — говорю я ядовитейшим голосом, однако к концу саркастической фразы мой голос почти дрожит. У меня нехорошее предчувствие…

— Да, почти идеальное время для скандала, — глядя мне прямо в глаза, говорит Холли.

Холли, которая была менеджером «Системайтиса» и обеспечила нам прорыв в двадцатку лучших песен месяца.

Холли, которая бросила пить.

Холли, которая выдралась из-под своего босса, послала его куда подальше и стала сама себе начальница.

Холли, которая никогда не ошибается.

Пауза длится целую вечность.

— Так к чему же ты клонишь, Джордж? — наконец спрашиваю я.

От моей недавней уверенности в себе и покровительственного сочувствия по отношению к Холли остаются рожки да ножки.

— Послушай, давай поговорим об этом наедине. Пожалуйста. Боюсь, тебе будет не по вкусу то, что я скажу.

Я по-прежнему загораживаю выход и таращусь на Холли. Великая Холли, которая всё держит под контролем. Я замечаю, что моя нижняя губа предательски дрожит.

— Ты к чему клонишь, Джордж? Я не понимаю.

— Разоблачительная история для прессы, Гриэл? Нет, это рекламная акция.

Я мелко-мелко трясу головой: нет, нет, нет…

А Холли теперь прячет глаза. На ее лице что-то вроде раскаяния… или печали. Или даже сочувствия.

— Это моя история. Я ее нашел, — цежу я.

— Увы.

— Это моя история!!!

— Хватит по-детски препираться. Уж не знаю, с чего всё закрутилось, но всё это — всё! — просто подстроено. Ловкий рекламный ход. А ты купился.

— Но…

— Гриэл, ты столкнулся с типичным «черным пиаром». Все продумано заранее. Мы нарочно подставляемся, чтобы раздуть интерес к шоу.

— Нет, не может быть… — говорю я с пафосом плохого актера. Слова застревают у меня в глотке.

— Мне искренне жаль, — добавляет она. — Ты решил, что раскопал тщательно скрываемую гнусь. А тобой просто воспользовались — как марионеткой.

— Что ты несешь! Я уже обещал статью. И я ее напишу — как бы ты ни выкручивалась!

Я думаю о Грэхеме.

Представляю его реакцию, если я приду с пустыми руками!

«Вот что бывает, когда связываешься с обалдуем!»

— Послушай, — продолжает Холли, видя, как я на глазах усыхаю в кучку мусора, — я могу заступиться за тебя и всё объяснить. Потому что тут… тут просто аномалия какая-то…

(О, она умеет красиво выражаться! «Аномалия»! Мне приходит в голову тысяча других, совершенно непечатных определений!)

— …Мы не ожидали, что события начнут опережать график. Ты, по сути, ни в чем не виноват. И не должен страдать оттого, что попал под каток…

— Говори что угодно, но тебе слабо́ остановить печатание этой истории. Ты им не указ. Захотят опубликовать — опубликуют!

Она улыбается улыбкой терпеливой школьной учительницы.

— Ничего мне не слабо́. Конечно, они могут перебежать нам дорогу и напечатать твою скандальную историю. Я им действительно не указ. Но зачем им со мной ссориться? Стоит ли овчинка выделки? Мы дадим им понять, и очень жестко: опубликуете — игрушки врозь, никаких отношений с вами. А ведь Питер не единственный мой клиент. Я для них исправная поставщица качественных скандалов и сплетен. Поверь, Гриэл, они не захотят идти против меня — себе дороже.

Я перевожу взгляд на Хайди. Я уже открываю рот, чтобы извиниться перед ней за то, что она стала заодно со мной жертвой «черного пиара» Холли, но тут я вижу, как по ее лицу пробегает тень смущения, и она потупляет глаза. Дьявол! Похоже, я и тут облажался. Еще одна ошибка. Еще одно недоразумение. Еще одна «аномалия».

Холли читает мою физиономию как открытую книгу.

— Гриэл, это отличная реклама для всех замешанных. В том числе и для Хайди. Она просто ошибочно вообразила, что ты работаешь на нас и делаешь уже обговоренный материал. Поэтому и согласилась беседовать с тобой.

Хайди все это время думала, что меня прислали выполнить заказ.

Потому что для Бенстида, разумеется, было куда выгоднее, чтобы она фигурировала в скандале не как модель, а как танцовщица. Его реальная Молли. Так сказать, продолжение мюзикла в жизни.

Я считал, что это классная история.

И история будет классной.

Ибо прооркестрирована великой аранжировщицей Холли.

Пока Эмили Бенстид дебютирует в вест-эндском шоу в роли любовницы, стриптизерка исполняет ее сценическую роль в реальной жизни — в постели ее мужа.

Пиарный фокус можно разыграть в два этапа.

Неделя первая. Хайди дает интервью и рассказывает о том, как Питер Бенстид ее охмурил. Как он задаривает ее подарками и деньгами. Какой у них потрясный секс. По пять раз за ночь и так каждую ночь — уникально ненасытный самец, лучшего она не знала!.. И все рвутся купить билеты на шоу — чтобы упиться воочию унижением бедняжки Эмили Бенстид, у которой два таких потрясающих таланта в лифчике. Это же театр в театре! Как будто ты сидишь внутри газетного скандала и смакуешь его, приставляя театральный бинокль к глазам. Вот потеха!

— И такой раскрасавице наставляют рога?

— Эх, не понимает мужик своего счастья!

— Но вы же знаете, у него и любовница — ого-го, против такой и ангел не устоит!

А потом последняя песня представления — как бишь она звучит? Ага, «По тебе не буду плакать!».

— И как, бедняжка, выводит голосом — прямо из души! По мужу-изменщику тоскует, значит.

«По тебе не буду плакать!»

Словно к гуляке Питеру Бенстиду обращается.

— Аж мороз по коже — до того душещипательно!

Потом этап второй. Неделя вторая.

Муж-изменщик приползает на животе с повинной — при всей честной прессе. Публика любит немножко раскаяния от падших героев, да?

Разумеется, папарацци тут же выдадут несколько сентиментальных фотографий — искусно организованных той же Холли-пиаролли, бывшей миссис Шарки, экс-бузотеркой и экс-идеалисткой, продавшей душу дьяволу рекламы.

На фотография мистер и миссис Бенстид — трогательно примиренные.

Чмок-чмок!

Ах ты бяка! Убить бы тебя следовало, изменщика!

Чмок-чмок!

И — коронка! — снимок мужа и жены на каком-нибудь светском событии: впервые вместе после размолвки.

Заголовок: «ОТНЫНЕ И НАВЕКИ ОБЕЗМОЛЛЕННЫЙ!»

Тут вам и хеппи, тут вам и энд…

Чудесная история. Публика слезы по лицу размазывает. Билеты на мюзикл «Молли — подружка гангстера» раскупаются как горячие пирожки.

Питер Бенстид выходит из заварушки со славой самого неуемного во всей стране жеребца.

Эмили Бенстид разыграла в жизни оскорбленную жену с прелестным артистизмом — и все вдобавок нахваливают то, как доблестно и профессионально она работала на сцене в самый разгар семейного кризиса.

Ну а триумфаторша Холли кладет в карман приличный гонорар, и коллеги завидуют по-черному ее ловкости.

Хайди также получает свою долю славы. Позорной или не позорной — кого это колышет? Вполне вероятно, что прямо по горячим следам скандала она урвет себе хороший контракт на работу моделью. Так или иначе, Питер Бенстид не поскупится на вознаграждение. Словом, все будут счастливы, всем что-либо в итоге обломится.

За вычетом меня.

Здорово обули мистера Шарки…

На ватных ногах добредаю до кровати и падаю на нее. Мне надо отдышаться.

— Хайди, — наконец говорю я, поднимая на нее глаза. Она все это время стоит как каменная — не меняя позы, не шевелясь. Только глазами хлопает. Вперилась в свою гребаную спортивную сумку и помалкивает. — Ты же мне плакала, Хайди, что он тебя принуждал к сожительству. И не давал развиваться. Теперь, надеюсь, ты понимаешь, почему он был против твоей карьеры в качестве модели? Модель была ему не в жилу. Для его поганой истории ценнее стриптизерка.

Холли неловко переминается с ноги на ногу. Да и Хайди не по себе, молчит как рыба.

— По-моему, ты вообще с ним не спала.

Я брякаю это просто так, по наитию. Но как только я это произношу, для меня проясняется всё и окончательно. Разумеется, она с ним не трахалась. Чего ради, если достаточно просто сказать «я с ним спала»?

Так даже куда проще плести сказки про то, какой он потрясный в постели: фантазия ничем не обуздана в своем полете!

Через какое-то время Эмили Бенстид по секрету расскажет ближайшим друзьям, что вся эта история с любовницей была просто рекламным гэгом: вот как мой любимый Питер прессой вертит — залюбуешься! А недоверчивым подругам будет говорить со смехом: неужели вы всерьез думаете, что Питер может пять раз за ночь и каждую ночь? Я бы, конечно, не прочь…

Где-то в глубине меня растет возмущение.

— И что бы ты пела про его постельные подвиги? Из десяти баллов — сколько бы ты ему дала?

Холли кладет руку Хайди на плечо и говорит мне с упреком:

— Брось, Гриэл, не заводись.

Но меня уже несет:

— Неужели это так важно для тебя, Хайди? Неужели попозировать в нижнем белье так жизненно важно для тебя, что можно… через всё и всех переступить?

Мой голос гремит. Я мечу молнии.

— А ты что ей собирался предложить? — вворачивает Холли с прежним, допиаровским задором. Узнаю Джордж пьяницу и охальницу. — Ты-то что ей хотел предложить? Что-нибудь большее, чем твой зудящий член?

Она права, права совершенно. Однако я вполне искренне гвозжу дальше:

— Я думал, ты особенная, а ты…

Тут мой гнев иссякает. Я разбит, уничтожен, выдохся.

Холли и Хайди косятся на меня. Поскольку я молчу, Холли решительно застегивает молнию Хайдиной сумки, и они вдвоем идут к двери.

Я медленно сползаю с кровати на пол. Там мне место — как всякой тряпке. Я невольно оказываюсь на коленях.

— Джордж!

— Да, Гриэл?

Она уже открыла дверь и теперь оборачивается с порога. Мне в глаза не смотрит — я ведь на коленях стою. С разбитой мордой и душой. Хочется провыть: «Пожалуйста, не бросай меня. Не уходи. Пусть на этот раз все будет иначе». Хочется сказать им обеим: я вас люблю… спасите меня. Но ничего этого сказать я не могу и не смею. Вместо мольбы из меня излетает последняя просьба:

— Дашь мне час? Один только час…

— Извини, не понимаю.

Возможно, я все-таки управлюсь. Почему бы не попробовать?

— Не звони в газету прямо сейчас. Дай мне час времени. Это единственное, о чем я тебя прошу. Пожалуйста…

Она сдвигает брови, словно хочет понять, зачем мне этот час. Затем только плечами пожимает и говорит:

— Ладно, договорились. Всего хорошего, Гриэл.

Она берет Хайди за локоть, и дверь за ними закрывается. Стук. Я даже не слышу их шагов по коридору — там толстые ковры. Уходят, унося с собой мою последнюю надежду. Я поднимаю руки к лицу. Оно мокрое. При них я, что ли, начал плакать? Или только сейчас? Я падаю боком на пол и лежу скорчившись — наслаждаясь неудобной позой. Так и должен валяться человечишка, рожденный профукивать свою жизнь и принимать удары судьбы — нет, не в гордом одиночестве, а в жалком, тошном одиночестве…

Впрочем, разлеживаться мне некогда. Чтобы не профукать свою жизнь окончательно, я вскакиваю, нахожу свою сумку, достаю ноутбук и включаю его.

Призраки Джордж-Холли и Хайди еще расхаживают по комнате, но я не обращаю на них внимания — во мне словно встрепенулся и заработал черт знает как давно впавший в спячку ген самосохранения. Итак, за час я должен накатать интервью с Вегас и пульнуть его Грэхему — в надежде, что он смилостивится и выпишет мне аванс до того, как станет ясно, что моя великая сенсация гавкнулась. Мне бы только долг Куперу отдать. Об остальном подумаю позже.

Включив ноутбук, я беру диктофон и вставляю в него украденную из сумочки Дженни кассету. Я впервые приглядываюсь к кассете и с ужасом вижу, что на одной стороне она помечена как «Муздопинг Дженни I», а надпись на другой стороне — «Муздопинг Дженни II». Ладно, будем надеяться, что Дженни надоел ее дорожный музыкальный допинг и она решила поверх него записать мое интервью с Вегас.

Будем надеяться, будем, будем…

О черт, черт, черт… Музыка, музыка, музыка. Сколько я ни перекручиваю кассету — только музыка. Никакого интервью.

Другая сторона — и снова музыка, музыка, музыка. Долбаный допинг для долбаных ушей долбаной Дженни!

Глава двадцать девятая

— Ты как? — спрашивает Холли, когда я сажусь в ее машину.

Я ничего не отвечаю — чтобы не расплакаться. Вспоминаю Гриэла на полу отеля, и слезы подступают к глазам.

Холли заводит двигатель. Она, вне сомнения, ждет от меня хладнокровного «всё о’кей» — разве я не привыкла, что мужики повседневно унижаются и выставляют себя дураками передо мной?

— Хайди, ты как? — уже почти строго спрашивает Холли.

И опять я молчу. Тогда Холли выключает двигатель. Возвращается давящая тишина подземной парковки.

Холли кладет голову на руки, лежащие на руле, и закрывает глаза. С ней самой не всё о’кей.

Добрую минуту мы сидим молча. Я — как девочка, нашалившая в супермаркете. Она — как усталая мамочка, которая размышляет, как быть дальше с непослушным ребенком.

У Холли большущий автомобиль. Двухосный, полноприводный. Кондиционер включен. И его шорох — единственный звук в машине. Хорошо, прохладно.

— Извини, что так получилось, — говорит Холли, выпрямляясь и открывая глаза. — Никто не рассчитывал, что всё кончится так… нелепо.

— А ведь он был прав…

— Насчет чего?

— Вы действительно хотели одного — чтобы я оставалась танцовщицей. Вы сознательно мешали мне стать моделью.

— Неправда.

— Питер созванивался с Соней. Грейл собирался написать статью о клубе и обо мне; Питер и это сорвал. Он хотел, чтобы разоблачительная история про него была максимально красивой. Владелец клуба и стриптизерка!.. Модель его не устраивала, не тот художественный эффект. Он меня просто использовал. А я себе нафантазировала бог весть что. Ведь стать моделью было моей мечтой!

Холли поворачивается ко мне. В ее глазах слезы, но голос жесткий-прежесткий.

— «Нафантазировала»! — передразнивает она. — Ради бога, не разыгрывай из себя святую простоту! Ты в это дело ввязалась с широко открытым портмоне! Поманили хорошими деньгами — ты и рада. Питер не планировал мешать тебе. Он просто хотел, чтобы ты чуть-чуть погодила со своими модельными амбициями. И за такие деньги ты могла бы подождать несколько недель! Так нет, тебе понадобилось метаться за нашей спиной — связалась с Соней! А согласись ты подождать, тот же Питер сделал бы всё возможное, чтобы раскрутить тебя в модельном бизнесе! Ты не права и насчет большего художественного эффекта. Без того, что ты клубная стриптизерка, вообще никакой пикантной истории не существует! Даже в этом идеальном случае история не блещет оригинальностью. На первую страницу практически не тянет. Но мы попытались бы выжать из нее всё возможное. Если же твоя мордашка и телеса будут во всех журналах, легенда о страстно влюбленной и в итоге обманутой стриптизерке гроша не стоит. Если бы ты на секунду задумалась, сама бы поняла, где твой интерес: немного подождать и сорвать действительно большой куш. А ты, как глупая овца, заблеяла и побежала за своей мечтой! Было бы тебе осуществление мечты — от тебя требовалось только чуть-чуть терпения!

Опять тишина. Шуршит кондиционер. И еще какой-то звук. А, это я всхлипываю… Закрыв глаза, я размышляю над словами Холли. Ощущение — как после сурового, но справедливого нагоняя. Полученного к тому же за проступок в чужой стране, в законах которой я не разбираюсь.

После долгой паузы Холли говорит:

— Извини, я не хотела на тебя кричать. Для меня это тоже все ужасно неприятно. Мы с Гриэлом когда-то жили вместе.

— О, мне искренне жаль…

— Нет, это мне искренне жаль. — Холли решительным жестом заводит двигатель. — Ладно, проехали — и поехали.

Я защелкиваю ремень безопасности.

— Думаете, он справится с ситуацией?

Холли несколько секунд молчит.

— Куда он денется. Выживать несмотря на всё — это у него в натуре. Плавать не умеет, однако всплывать — всегда всплывает. Только зря он сунулся в таблоидные сенсационщики — слишком мягкотел для этого бизнеса.

Я снова и снова прокручиваю пленку Дженни — в нелепой надежде выковырять промежду треков хоть пару обрывков интервью с Вегас, из которого я не помню уже ни словечка. Разумеется, одни песенки. И напоследок, словно в насмешку, «Порошок от тараканов» группы «Бомб зе басс». О, Джордж, тебе бы задержаться, послушать свою любимейшую басятину всех времен и народов!

Итак, выражаясь на Дженнин высокообразованный манер, я dans le глубоком мерде. Или, говоря по-нашему, я в этом самом по это самое. Ни сенсухи, ни интервью с Вегас. И очень скоро благодаря разлюбезному Куперу мне предстоит дегустация орудий пытки в магазинчике «Всё для инквизиции».

Если только.

Если только…

Да, то интервью я писал именно на этой машине!

Я быстренько открываю нужную папку. Ага, «Миног». Молодец, что не стер случайно.

Дальше то, чему вас, ребятки, не научат на курсах журналистики.

Я дабл-кликаю по файлу «Миног — Интервью», и он гостеприимно распахивается передо мной — сувенир из более приятных времен. Мое интервью с миниатюрной поп-принцессой.

Открываю меню «Правка» — оно справа от «Файла» — и щелкаю по строчке «Заменить».

Найти: Кайли. Заменить на: Вегас.

Теперь радостно сглотнуть — и тюкнуть по клавише «Ввод»..

В текстовом окне бодрый доклад компьютера: сорок замен.

Теперь в интервью везде вместо «Кайли» стоит «Вегас».

Затем я повторяю тот же фокус с фамилией «Миног» — заменяю ее на «Вегас».

Тут всего лишь четыре поправки.

После этого, в приступе творческого вдохновения, я меняю название.

Концерт Вегас пьянит как Лас-Вегас!

Грубовато. Лучше менее каламбурный вариант:

Твои безумные вечера, Вегас!

Остается только переименовать файл в «Вегас — Интервью» и в три щелчка переслать его электронной почтой Грэхему!

Сделав дело, я тут же набираю соответствующий номер.

— Привет, Грэхем! — говорю я, когда он снимает трубку. — Как дела-делишки?

— Ты мне мозги не вкручивай! Закончил интервью с Вегас? Где оно?

— Загляни в свою электронную почту, — говорю я самым развеселым голосом. — Точно к сроку, как и обещал.

Я улыбаюсь что есть мочи: где-то я читал, что улыбку можно слышать по телефону. А улыбка означает безмятежную уверенность в себе.

На самом деле меня подташнивает от страха.

— Ну, нашел?

Опять я бешено улыбаюсь — до боли в щеках. На том конце провода слышу щелчки «мыши».

Мой сфинктер в истерике дрейфует поближе к яйцам.

— Ага, нашел, — говорит наконец Грэхем.

— Вот и чудесно, — ухмыляюсь я.

— Погоди секундочку!

— Что?

Мой сфинктер ускакивает к пупку.

— A-а, ничего. Просто медленно загружалось. Всё в порядке. «Твои безумные вечера, Вегас!». Название неплохое. Постарался! А текст тоже на уровне — можно прямо в набор или все-таки редактировать?

Я решаю играть ва-банк.

— Текст — пальчики оближешь. Честное слово. Можешь слать прямо в набор.

— Ладно, у меня все равно нет времени читать. Что ж, Гриэл, молодец. Значит, до скорого. Ведь ты в ближайшие часы опять прорежешься, да?

Похоже, он собирается закруглить разговор.

— Грэхем!

— Ну?

— Насчет денег…

— Ах да, чуть не забыл. Выходит, и беседа с танцовщицей готова?

— На подходе. Ты сам видишь, какой я прилежный и как четко к сроку выдал про Вегас. Поэтому я вроде как заслуживаю аванса.

Грэхем начинает юлить.

— Вроде как заслуживаешь, конечно, хотя про четко к сроку немного врешь, — говорит он. — Но ты пойми, у нас тут крутой замот, не до тебя. Может, после обеда…

— Пожалуйста, что тебе стоит! Достаточно одного звонка в бухгалтерию…

Он сопит в трубку.

— Все тут мне выкручивают яйца, — говорит он, — и ты, Гриэл, туда же!

— Да брось, Грэхем. Всего один звонок!

— Ладно, ладно. К концу дня будет тебе чек.

— Вот и чудесно… Погоди, ты сказал «чек»?

— Да, чек. Всё, закругляемся. Дел по горло.

— Погоди, погоди! — почти визжу я в телефон. Полсекунды мне кажется, что он уже повесил трубку — и я в полном дерьме, потому что мне от чека никакого прока. Но Грэхем, слава Богу, всё еще на проводе. Он ворчит:

— Ну, чего?

— Да я касательно чека, — смеюсь я — на случай, если он не расслышит мою безмятежную улыбку. — Чек — это, конечно, здорово… Только хотелось бы наличными.

— Наличными? — говорит он так, словно впервые слышит это слово.

— Наличными.

— Ладно, почему бы и нет. Придется тебе лично зайти и получить в окошке. Загляни часов в двенадцать.

Господи, добровольно в волчье логово… но куда деваться!

— Ничего страшного, — говорю я, — с удовольствием заскочу. Все равно буду в ваших краях.

— Заметано. Я проконтролирую, чтобы деньги тебя уже ждали. Хотя не понимаю, чего ты суетишься? Получил бы потом всё разом.

Нетушки, думаю я. «Потом» — не та лошадка, на которую я охотно ставлю.

— Спасибо, Грэхем. За мной выпивка.

Я знаю, моя кружка пива ему на фиг не нужна. А когда он сообразит, что я подсунул ему старое интервью с Кайли Миног вместо беседы с Вегас, у него и вовсе пропадет желание со мной общаться.

Напряг немного спадает. Однако я отлично понимаю, что время не на моей стороне. Если я не получу денежки до того, как помощник редактора просечет, что я сплутовал с интервью, Грэхем блокирует выплату — и меня просто спустят с редакционной лестницы. Стало быть, радоваться рано.

Поэтому я сую ноутбук в сумку, вешаю сумку на плечо, беру пиджак и, прихватив еще пару бутылочек из мини-бара, даю хода из номера.

Закрывая дверь, я в последний раз вижу кровать — и в моем воображении на ней лежит чудесная Хайди. На ее светлых волосах играет луч солнца.

Я насчет нее заблуждался, думаю я, глотая сентиментальный клубок в горле. Зверски заблуждался. С самого начала.

Опять, конечно же, детский билет в подземке. Опять, конечно же, вымок до нитки. Опять, конечно же, все таращатся на мокрого типа с распухшей рожей. Тяжелую сумку с ноутбуком я повесил для удобства на шею, когда бежал по улицам под дождем, и теперь похож на утопленника с камнем в мешке на шее.

Однако настроение у меня боевое. Одиннадцать часов. А деньги обещаны в полдень. Я, по-умному, явлюсь минут на пять — десять раньше срока. Вдруг уже готово. Каждая минута оттяжки может оказаться роковой. Если выгорит получить — танцуй и пой!

Охрана в дверях смотрит на меня с подозрением, однако пропускает. Наверное, благодаря сумке с ноутбуком.

Затем лифты, лифты, лестницы, лестницы — и, изрядно помотавшись по зданию, я нахожу наконец заветное окошко.

Оно ловко запрятано в утробе здания — словно в надежде, что не всякий автор его найдет — плюнет, развернется и уйдет с пустыми руками. Однако не на того напали! Я своего не упущу.

Тут я мысленно прикусываю язык. Если по совести, то я явился цапнуть аванс за поддельное интервью — и этот аванс мне любезно дают в ожидании статьи, которую я теперь уже никогда не напишу. Поэтому они имели законное право запрятать окошко где-нибудь в сибирской тайге — даже и в этом случае мне не пристало бы жаловаться на отмороженные в дороге уши.

У окошка в подвале табличка: «Нажмите кнопку, чтобы вас обслужили».

Подходящая табличка для электрического стула.

Со второго звонка в окошке появляется немолодая девица с многоцветным стоящим чубом — как пестро раскрашенный шипастый хребет динозавра — и кольцами в носу, в губе, в брови, в ушах. Лет сколько-то назад, в эпоху панков, я бы назвал ее, с придыханием, прикольной телкой. Теперь же я вижу перед собой просто дуру с ирокезом, которая выглядит как дура с ирокезом и прозябает тут, потому что не нашла себе лучшей работы, чем сидеть в подвале и выдавать деньги придуркам вроде меня.

Когда-то она могла быть фанаткой «Системайтиса». Сидеть всегда в первом ряду и писать в трусики от счастья, когда на сцене выламывался ведущий гитарист. Теперь ее былое счастье — не вполне трезвое, с разбитой рожей и душой, жалкое подобие человека, — стоит перед ней и исступленно надеется получить незаслуженные деньги. Однако сердце девицы не трепещет от узнавания. Она реагирует на меня презрительно выдвинутой нижней губой. Той, в которой кольцо.

— Привет, — говорю я, рукой машинально прихорашивая мокрые от дождя волосы. Возможно, именно в этот момент где-то наверху сотрудница стучит к Грэхему и говорит с порога: «Вы читали интервью с Вегас? Странное оно какое-то… Я зашла с вами посоветоваться».

— Привет, — отвечает девица, глядя на меня коровьими глазами.

— Меня зовут Грейл Шарки. Пришел за наличными.

— Кто разрешил?

— Грэхем Стивенсон.

— У нас в бухгалтерии нет никакого Грэхема Стивенсона.

— Потому что он не в бухгалтерии работает.

— Значит, у вас нет разрешения получить наличными.

— Извините, Грэхем вроде как ваш начальник. Он вроде как редактор. Стало быть, он тут самый большой разрешитель.

Девица молча таращится на меня.

— Имя?

— Я же, мать твою, только что назвался!

Девица шипит:

— Что за хамские выражения! Я не позволю со мной говорить подобным образом!

Тут и я взвиваюсь:

— Ты мне тут не выёживайся! Тоже мне принцесса на горошине! Ты на себя в зеркало посмотри, графиня долбаная!

Окошко — бац! — и закрылось.

Стою дурак дураком и любуюсь на собственное отражение в стекле. Девица уселась на стул в самый-самый дальний угол комнаты — и на меня ноль внимания.

Попереминавшись с ноги на ногу и еще раз пригладив зачем-то волосы, я робко кричу:

— Эй, послушайте!

Она царственно молчит. Я будто любовник, которого в полночь голым выставили на лестничную площадку, и теперь он пытается восстановить мир — через почтовую щель в двери.

— Послушайте, извините меня, — кричу я. — Я не хотел хамить. Просто с языка сорвалось. Обещаю быть паинькой.

— Вали отсюда, — спокойно говорит девица из безопасного угла своей норы.

Уже первый час. Где-то наверху совершенно определенно какая-нибудь Сюзи или Мэри стучит к Грэхему: «Шеф, с этим интервью явно что-то не то…»

— Пожалуйста, — молю я, — ради всего святого… Я жутко извиняюсь, я готов язык себе откусить и выбросить на помойку…

— Вали отсюда, или я охрану вызову. И не думай, что я не скажу Грэхему, каких сволочей он мне сюда присылает!

Тут мой ошалелый взгляд падает на сумку с ноутбуком. Ему уже несколько лет, и он, на пару со мной, много чего повидал. В ломбарде за него дадут максимум двести пятьдесят наличными — да и то если у меня хватит времени дойти до ломбарда и сторговаться. Другой вариант действий: вышибить дверь кассы, трахнуть девицу чем-нибудь по голове и забрать все деньги.

— Эй, послушайте, — говорю я, — у меня тут хороший ноутбук. И знаете — я могу вам его подарить. Если вы дадите мне мой гонорар.

Девица молча смотрит на меня.

— Отличная машина, куплена только пару лет назад. «Макинтош». Разве это не классное предложение?

«Загонишь, дура, и накупишь себе наркоты», — думаю я.

Наверное, она думает примерно то же. Потому что на ее лице появляется многообещающая глубокомысленность.

— Ну-ка поднимите к окошку свою штуковину, — говорит она.

Я быстренько извлекаю небесно-голубой ноутбук из сумки и поднимаю его на обозрение.

— Мне больше нравится оранжевый, — тянет эта повсеместно окольцованная изуверка.

— Главное — не цвет, — указываю я. — Главное внутри. И он ваш. Просто дайте мне, что мне положено. А подарок примите в знак извинения.

Девица не двигается с места. Я держу ноутбук с рекламной улыбкой на роже. Лот номер сто сорок пять! Кто больше?

— Ну ладно, уговорили, — наконец роняет она, сидя прежним каменным истуканом. — Зовут?

— Шарки. Грейл.

Она возвращается к своему компьютеру и возносит лапищи над клавиатурой.

— Шарки — это имя?

— Нет, фамилия.

— Ясно.

Стук-стук. Стук-тук-тук…

— О’кей. Будут вам ваши денежки.

На стекле кассы мое отражение цветет счастливой улыбкой. Д-да!!! Я слышу упоительный звук — выдвигается ящичек кассы, и наманикюренные лапы, невидимо для меня, отсчитывают два десятка пятидесятифунтовых банкнот. О, расцеловал бы эти наманикюренные сосиски!

Девица с неуверенным видом протягивает мне конверт.

— Вы действительно Грейл Шарки?

— Разумеется!

Конверт дышит на меня ароматом хрустящих пятидесяток. Схватить и бежать. Неужели получится? «Шеф, с этим интервью явно что-то не то…»

Девица отдергивает конверт.

— А вы не обманете? — спрашивает она. — Деньги в обмен на ваш компьютер, так?

— Совершенно верно.

На лице девицы настороженное выражение. Словно она боится, что сейчас из-за стены выскочит команда скрытой камеры. «Накололи дурака на четыре кулака!»

— Компьютер сперва, — заявляет девица. — Потом конверт.

— Договорились.

Девица рассматривает синяки на моем лице.

— А ноутбук действительно ваш?

— Конечно. Чтоб мне сдохнуть, если вру.

— И он работает?

— Ну да!

— Зачем же вы хотите его отдать?

— Я журналист. У меня этих компьютеров как грязи.

— Ладно, черт с вами… Подойдите к двери.

Она приоткрывает дверь кассового закутка на пол-ладони — чтоб я протиснул свой ноутбук.

— А деньги? — спрашиваю я. Теперь сомнения обуревают уже меня.

— Конверт через окошко. И распишитесь. Всё как положено. Давайте сюда свою машину, а то кто войдет, увидит — вопросов не оберешься!

Я подчиняюсь. Да, лихо я поплатился за одно грубое слово. Самое дорогое ругательство за всю мою жизнь. Не раз был бит за не вовремя сказанные матерные слова, но чтобы за одно слово расстаться с ноутбуком — это что-то новенькое.

Девица закрывает дверь, щелкает замком и еще раз проверяет сумку — да, в ней действительно мой голубенький дружок. Она возвращается к окошку и по-прежнему смотрит на меня как на пришельца с планеты Кретинии. Однако после того, как я ставлю свою корявую подпись в соответствующем гроссбухе, кладет передо мной конверт с деньгами.

— Вы чудесный деловой партнер, заглядывайте еще, — говорит она мне в спину — потому что, схватив конверт, я тут же поворачиваюсь и рысью к выходу. В моем представлении операция еще не закончена. Может, прямо сейчас Грэхем звонит девице с кольцами повсюду (и моим ноутбуком!), а затем перезванивает охране: «Задержите типа с разбитой рожей и бегающими зенками!»

Однако охрана выпускает меня из здания, не моргнув и глазом. Я на свободе, с деньгами в кармане!.. По этому поводу даже солнышко выглянуло. Я опаздываю, но на часы не смотрю. Достаточно того, что я надежно офунтован, — чего теперь минуты считать!

Хотя фунтики пересчитать не грех. Полюбоваться на красавцев, с которыми мне предстоит так скоро расстаться. Я останавливаюсь, вынимаю конверт… И всё внутри леденеет.

Сам себе не веря, я пересчитываю купюры еще раз.

Хотя арифметика дико элементарная.

Мне в пору выть от злости и отчаяния.

Двести гребаных фунтов. Двести!

За взятку в двести пятьдесят фунтов я получил двести фунтов. Как бы не проторговаться с такой бизнес-хваткой!

Словно землю выдернули из-под моих ног. Опять. Меня даже повело — мало-мало не упал.

Дрожащей рукой набираю телефонный номер.

Это скорее всего плохая идея. Грэхема уже могла посетить редактриска с недоуменным вопросом. Да и Джордж могла ему позвонить. И все-таки деваться некуда — приходится рисковать.

— Грейл? — ворчит Грэхем в трубку. — Чего еще тебе надо?

Стало быть, неизбежное не грянуло, и я в безопасности. Фокус с Кайли Миног пока не всплыл. И Холли пока не звонила.

— Я насчет аванса за сенсуху, дружище. — Я снова вовсю улыбаюсь, чтобы он мою улыбку чувствовал на расстоянии. — По-моему, тут ошибочка вышла.

— Что ты хочешь сказать? Какого рода «ошибочка»?

— Дружище, мне дали только двести фунтов!

— Ну и?

Я хихикаю — как проститутка под фраером.

— Разве уважающее себя издание за полновесную сенсацию платит две сотни?.. Я думал, уважающее себя издание отстегивает в этом случае по меньшей мере… тысячу.

Грэхем хихикает — как фраер на проститутке.

— Ну ты юморист! Тут у тебя ошибочка вышла. Тысячу? Извини, может, до меня не дошло, но где ты видишь сенсацию?

— А… разве ты не сам применял этот термин — «сенсуха»?

— Исключено. Твоя история совершенно не тянет на бомбу. Мы ведь говорим об одной и той же истории, да? Бывший известный футболист, а ныне владелец ночного клуба, окучивает свою лэп-дансёршу. Банальная связь между бывшим футболистом и стриптизеркой — ничего незаконного, по обоюдному согласию, без наркотиков. Где тут сенсация?

— Но…

— Нет, Гриэл. Если земля намерена завтра упасть на небо — это сенсуха. Если Дэвид Бэкхем на неделе не сходит в парикмахерскую — это сенсуха. А у тебя просто занятный анекдот из жизни.

— Ты же сам хвалил мою историю…

— А я и не отказываюсь от своих слов. История хорошая. Однако есть разница между хорошей историей на пятой странице — и ударным материалом на первой полосе. Пресные откровения стриптизерки о ее гетеросексуальной связи с женатым типом… кого это нынче интересует? Гриэл, ты в каком веке живешь?

Явно не в том, в каком хотелось бы. Похоже, для меня любой век был бы лучше этого.

— Погоди секундочку… — говорю я.

Но Грэхем с кем-то разговаривает мимо трубки. И я отчетливо слышу произнесенные визгливым женским голосом слова «интервью с Вегас». За момент перед тем, как отключить связь, я слышу в трубке рычание Грэхема:

— ГРРРИЭЛ?!

Ну-ка, подобьем бабки. Только что обе женщины, которых я люблю, послали меня куда подальше. Одновременно.

Моя физиономия похожа на планету после столкновения с парочкой внушительных астероидов.

И не далее как несколько минут назад поставлен жирный крест даже на той убогой журналистской карьере, которая у меня имелась.

На мне висит долг, который нечем заплатить.

Что нормальные люди делают в подобной ситуации?

Правильно, сваливают из страны.

Крутое решение. Но крутые времена требуют крутых решений. У меня в Нью-Йорке брат. Если я умаслю его оплатить самолет через океан — я спасен. А я умаслю наверняка. Значит, мне нужно только добраться живым и здоровым до Хитроу.

Легче сказать, чем сделать.

Итак, сперва домой, за чемоданом, и деру в аэропорт. А брату Тони можно позвонить прямо из Хитроу. Только бы прорваться к аэропорту!.. Если Тони упрется насчет Америки, пусть, черт побери, оплатит мне билет хоть куда-нибудь! В свое время «Системайтис» был очень популярен в Австралии. Может, там я сумею взбодрить интерес к нашей группе и издам альбом старых хитов. И займусь музыкальной журналистикой. Короче, мне нужно куда угодно, где говорят и пишут по-английски, — не пропаду, прокормлюсь на гонорары-гонорарчики. И будет новый старт в жизни. Шанс на прощение грехов.

Приятная мелочь на сугубо мрачном фоне: после крайне сомнительной победы над редакционной кассиршей я могу позволить себе купить однодневный проездной.

Через три четверти часа я дома, и на кровати лежит единственный в доме чемодан. Мы с Холли пользовались им по уикэндам, если куда выезжали. Уже тогда он был знаменит хилой ручкой.

Я торопливо пакуюсь. Впрочем, это слабо сказано: я торопливо эвакуируюсь. Пытаюсь запихнуть в один чемоданчик всю свою лондонскую квартиру. Опустошаю мебель — ящик за ящиком. Джинсы всех сортов и миллион теннисок с эмблемами рок-групп — в том числе и с нашими рожами. Реликты времен, когда «Нью мюзикал эспресс» упоминал «Системайтис» почти в каждом номере. Мы с Джордж сто лет планировали — на случай пожара, наводнения, нашествия инопланетян, бегства от полиции или иной экстренности — иметь сундучок или хотя бы большой ящик в шкафу с тщательно отобранными самыми важными вещами и сувенирами. К сожалению, руки так и не дошли. Поэтому даже свой паспорт я нахожу только случайно.

Пока я мечусь по квартире, мой сотовый разрывается. Я — ноль внимания.

Полдень давно позади. И от сотового мне ничего хорошего не светит.

Но я не могу заставить себя катапультироваться из Лондона, не приняв душ. Собрав с горем пополам чемоданчик самоизгнанника, кидаюсь в ванную. О, впечатление, что я не мылся лет десять!.. Полный кайф!

Вон из-под душа, в джинсы и тенниску, беременный на пятом месяце чемодан цап — и вперед к двери.

Даст бог — вернусь, когда осядет взметенная мной пыль, и заберу то, что нынче бросил. И уж тогда покину остров навеки.

Стало быть, квартирка родная, не говорю «прощай», а только «до свидания».

С веселым «оревуарчиком» я распахиваю дверь, и…

Возможно, они уже давно звонили, да я за душем не слышал. Возможно, они такие обалденно вежливые, что позвонили и терпеливо ждали, когда хозяин наконец откроет. Так или иначе, оба стоят на моем крыльце — и Эр-джи-би, и Скарт.

Сегодня парни вырядились профессиональными громилами. Солнцезащитные очки, строгие дорогие костюмы, белоснежные сорочки. И ослепительно начищенные черные полуботинки.

Правда, на груди Эр-джи-би странные коричневатые разводы — как будто на него какнул летающий слон. Впрочем, приглядываться некогда — Эр-джи-би мощным ударом посылает меня в лузу моей квартиры. Оба заходят за мной и закрывают дверь.

Я барахтаюсь на ковре в прихожей.

— Новые туфельки? — осведомляюсь я снизу.

— Угу, — говорит Эр-джи-би и тут же пробует новую обувь на прочность. От удара в живот я складываюсь пополам и вою. Жду следующего удара. Однако вместо этого второй громила наклоняется ко мне и почти сочувственно говорит:

— Срок вышел.

Я что-то мычу. Эр-джи-би поднимает меня на ноги и припирает к стене. Навалившись на меня всей своей массой, он душит меня локтем левой руки, а правый кулачище держит в боевой готовности. Его рожа почти у моего лица. Вся в веснушках. Он меня так презирает, что даже не контролирует мои руки. Я сам паинькой держу их по швам.

Скарт быстро осматривает квартиру. Вернувшись, бросает:

— Купер дал нам послушать одну из твоих пластинок. Полное говно.

— М-ммм-мм! — говорю я.

— И не спорь!

— Подгони машину, — велит ему Эр-джи-би.

Скарт уходит.

Эр-джи-би говорит мне:

— Ты только на себя посмотри! Перевидал я в жизни жалких типов, но ты жальчее всех!

— М-ммм-мм! — говорю я.

Он косится на чемодан, который валяется посреди прихожей и кричит: улетите меня, пожалуйста, в Нью-Йорк!

— Далеко намылился?

— М-ммм-мм! — говорю я. Эр-джи-би догадывается немного ослабить давление, и, отдышавшись, я выпаливаю: — К вам собрался! Деньги нести!

При этом пытаюсь вспомнить, что в подобных ситуациях делают люди в фильмах. Одни уповают на deus ex machina — кто-то или что-то внезапно появится и их освободит. Другие тайком шарят рукой в поисках ножниц или открытой коробки отбеливателя.

— Что ж, тебе повезло. Считай, мы тебе на автобусный билет экономим.

Он здоровее во всех отношениях и драться научен по-настоящему — за плечами небось не один мордобой. У меня тоже за плечами не один мордобой. Но били обычно меня, а я только темпераментно отмахивался — до определенного момента. Зато теперь у меня такое отчаянное положение, что адреналина хватит на десятерых. Поэтому при случае стоит рискнуть… Только бы он локоть убрал с моего горла!

— Что случилось с твоей сорочкой? — говорю я, потому что в фильмах советуют отвлекать убийцу от окончательной расправы при помощи милой светской беседы.

— Заткнись.

— Споткнулся и упал?

Эр-джи-би смотрит на меня с такой яростью, словно я предложил ему отсосать у меня.

— Я не имею привычки спотыкаться! — цедит он. — Просто мы набежали на старого знакомого.

— А, случайно встретить друга — всегда большая радость, — говорю я, продолжая приятную беседу.

— Дерьмо Собачье мы встретили, а не друга. Был у нас в школе такой мудак. Все его ненавидели.

Не будь мой затылок придавлен к стене, на нем бы волосы дыбом встали. Дерьмо Собачье. Мир не тесен; мир жутко тесен. Не продохнуть. Как под локтем Эр-джи-би.

— Ты имеешь в виду Дерьмо Собачье с желтой хозяйственной перчаткой на левой руке?

Ошарашенный Эр-джи-би отпускает меня и выкатывает удивленные шары.

— Да, это он мне сорочку опоганил. Откуда ты его знаешь, черт возьми?

Вместо ответа я изо всей силы бью его коленом по яйцам. Не теряй бдительности, придурок!

Глава тридцатая

С уликой против Бенстида не получилось.

Но это не освобождает меня от долга следить за чистотой афиш.

А Эмили я могу представить — в качестве доказательства своей преданности — пакет с собранной жвачкой.

Мое приношение королеве сердца!

Материальное свидетельство того, что я ее доблестный защитник и сберегатель.

Я представляю себе, как я прихожу в ее гримерную, которая находится где-то в таинственном чреве театра. Каким-то образом я нахожу ее комнату, пройдя по тысяче извилистых коридоров. И вот я стою перед сияющей дверью, на которой золотыми буквами начертано ее имя.

Я робко стучусь. В моей руке — вместо букета — пакет с собранной жвачкой.

— Да-да, входите, — говорит Эмили ангельски-безмятежным голосом истинной дивы.

Я вхожу и тихо прикрываю за собой дверь. Присланных поклонниками букетов так много, что они застят свет, и в гримерной почти полумрак. Но дивный аромат духов Эмили пробивается сквозь аромат миллиона цветов. У стены висят наготове те костюмы и платья, которые будут на ней во время сегодняшнего вечернего представления.

Эмили сидит перед зеркалом, по его краям горят лампочки. Она красила губы, однако ради меня отвлекается.

И смотрит на мое отражение в зеркале… Фу, да разве таким должен быть ее герой! Ведь это просто жалкое существо, которое само нуждается в защите. Покалеченный, сломленный жизнью человек — одна рука в засохшей крови, другая нелепо сжимает полиэтиленовый пакет.

Но нет, нет, ничего такого она не думает!

Она грациозно встает, целомудренно запахнув разошедшийся пеньюар, и смотрит на меня с сочувственной симпатией. Хоть пришелец и выглядит странно, он не внушает ей страха — Эмили не спешит нажать кнопку вызова охраны.

В ее глазах он не монстр, внушающий брезгливую жалость.

В ее глазах он вернувшийся воин: еще в крови и прахе после битвы, но — гордый победитель.

Она ласковым жестом подзывает своего воина.

Забирает пакет со жвачкой и кладет на туалетный столик. Внутренним чутьем Эмили угадывает глубокое символическое значение этого пакета.

Ей хочется благодарно приголубить рыцаря, и она берет его руки в свои руки.

Он морщится от боли.

И ее лицо на миг искажается болью — из сопереживания.

Усадив его на стул, Эмили опускается перед ним на низкий табурет — чтобы уврачевать раны. Она осторожно снимает с его левой руки перчатку (вы теперь понимаете, почему я не хочу снимать ее сам!) и, сочувственно качая головой, говорит о том, как она им гордится, нежно пришептывая: «Мой герой! О, мой герой!»

Мой герой…

Поэтому я плюю на почти невыносимую боль. Поэтому я плюю на усталость, хотя весь как выжатый лимон. Я собираю в кулак свою волю и иду к станции подземки: я обязан проверить каждый уголок «бутылки» и честно выполнить свой очередной инспекционный тур…

Эр-джи-би на полу — рычит и стонет, обеими руками охватив свои разбитые яйца. Но он все еще боец. Когда я хватаю чемодан и бегу к двери, Эр-джи-би ухитряется вцепиться в мою ногу. Я лечу на пол. Удачно отбрыкнувшись, я высвобождаю ногу и вскакиваю. Эр-джи-би уже на корточках и готовится к новому нападению. На его лице ярость и боль. Еще немного одурелый, он одной рукой помогает себе встать. Ловя драгоценный момент, я вмазываю ему носком туфли прямо в глаз. Он с ревом, схватившись за лицо, падает на ковер. Я еще разок бью его ногой по голове — куда попало, подхватываю чемодан и выбегаю из дома, захлопнув за собой дверь.

Скарт должен подогнать машину. Откуда? Сколько времени ему понадобится? Шаря глазами вокруг, я бегу не останавливаясь. Надо как можно быстрее юркнуть куда-нибудь — лишь бы прочь с этой улицы, где я как на ладони! Поэтому сворачиваю в первый же переулок — надеясь, что не столкнусь там со Скартом. Нет, никого. Бегу, по-прежнему выкладываясь до последнего, в сторону канала.

Тропинка вдоль канала приведет меня по прямой к станции подземки. Вообще-то нормальные люди там не ходят — даром что экономия времени. Зимой там грязища. А летом отдыхают ханыги, и к тому же рискуешь нарваться на местное хулиганье. Однако в данный момент эта укромная тропа мне в самый раз. Там я перехожу на быстрый шаг — чтобы отдышаться. Чемодан прижимаю к груди, как ребенка. Солнце жарит, с меня льет пот. Представляю, как мордовороты, черные от ярости, ныряют в черный «мерседес» и мотаются по району, матеря меня на чем свет стоит.

Дойдя до конца тропинки, я останавливаюсь у калитки и осторожно выглядываю из-за кустов. Отсюда видна станция подземки. Четыре входа. До ближайшего ярдов двести. Близко. Соблазнительно близко.

Дыхание более или менее успокоилось. Я пытаюсь предсказать ход мыслей моих преследователей. Сейчас они, конечно, рвут и мечут, но у них приказ, и они должны его выполнить. Мой чемодан однозначно указывает: я куда-то собрался, хотя куда и как я поеду, им знать не дано. У меня может быть своя машина. Или я помчался на автобусную остановку. А недалеко отсюда, кстати, и станция междугородных автобусов. Словом, есть масса транспортных вариантов. И откуда им догадаться, что я всему предпочитаю подземку? Плюс они оба в новеньких лакированных полуботинках — не разбегаешься.

Нельзя сказать, что на руках у меня хорошие карты. Но расклад такой, что есть смысл рискнуть и понтировать.

Нигде не видя черного «мерседеса», я отважно открываю калитку и делаю шаг на асфальт.

Ничего не происходит. Никто не кричит: вот он! Нигде не скрипят шины срывающейся с места машины. Слышны только обычные городские шумы да мое затравленное сопение. Я беру чемодан человеческим образом и, стараясь ничем не выделяться, быстрым шагом иду к ближайшему входу в подземку.

Дошел! Скатываюсь вниз по лестнице. Идя к турникету, я позволяю своему воображению поиграть. Эти изверги изъездили все ближайшие улицы, перессорились из-за плана действий — и как раз сейчас выхватывают пистолеты: бах-бах! — оба наповал. Приятно представлять, как они синхронно дрыгаются в агонии. Согретый этой мысленной картинкой, я торопливо прохожу через воротца и оказываюсь наконец на эскалаторе.

Пробежав до другого конца малолюдной платформы, я останавливаюсь и обещанные табло две минуты до прихода поезда использую на стремительное переодевание. Во-первых, тенниска мокрая насквозь от пота. Во-вторых, надо хоть немного замаскироваться. Проворно вытаскиваю из чемодана новую тенниску; на одной стороне красуется название группы «Фэмили кэт», на другой название их песни — «Хочу жить красиво». Маскировка хотя и дохлая, кочующий взгляд обмануть способна. Теперь надо разыграть все козыри. Отсюда прямая линия к Хитроу — лучше не придумаешь. А там самолетики-гриэлётики! Привет, Нью-Йорк!

Продевая голову в свежую тенниску, я думаю: успокаиваться рано, но теперь я по крайней мере в сухом и чувствую себя опять человеком.

И тут я их вижу. Они появляются на станции одновременно с поездом. Влетают через тот же вход, через который пришел я. Только между нами вся платформа. Они торопливо шарят глазами.

Толпишка жидкая, и скрыться за ней практически невозможно. Рядом ни одной чертовой колонны или другого укрытия. Я поворачиваюсь к мордоворотам спиной — «Хочу жить красиво», а чемодан ставлю перед своими сдвинутыми ногами. Теперь остается только закрыть глаза и молиться. Господи, не дай им заметить меня!

Поезд останавливается. Двери гостеприимно распахиваются почти рядом со мной. Я, чуть не сбив женщину, влетаю в вагон. Тяну голову — понять, зашли они в поезд или нет, заметили меня или нет. Сажусь. Забываю дышать. Мне не верится, что они меня зевнули.

А они меня действительно зевнули. Двери закрываются, и ничья лапища не останавливает их в последний момент. Поезд трогается. Я вскакиваю и пытаюсь проглядеть поезд до конца — до переднего вагона, в который они наверняка вскочили. Я почти убежден, что они уже ломят в мою сторону, распахивая одну за другой переходные двери между вагонами — как гребаные билетные контролеры. Но нет — не видно их, не видно! Поезд набирает скорость так лениво, что рехнуться можно. Давай, давай, железная детина, выручай!

И вдруг я чуть в штаны не накладываю. Прямо напротив стоит Эр-джи-би. На платформе. Наши лица почти на одном уровне. Его здоровый глаз (второй заплыл от моего удара) смотрит точнехонько на меня. Мгновенно реагируя, Эр-джи-би в бешенстве ахает кулачищем по стеклу. Однако мое окно уже уплывает… В последний момент он успевает, не спуская с меня глаз, чиркнуть пальцем себя по горлу — однозначное обещание! За его спиной потерянно маячит Скарт.

Наконец-то и мой вагон, последний, ухает в блаженную темноту туннеля.

Пассажиры вопросительно смотрят на меня, Я пожимаю плечами: понятия не имею, кто этот дурак на платформе!.. Ладно, плевать на пассажиров.

Компьютер под черепом работает на износ.

Итак, теперь им известно, на чем я еду и в какую сторону. Что они предпримут? Сядут в следующий поезд? Глупо, хотя не исключено. Я бы на их месте рванул обратно к машине и попробовал перехватить меня на одной из следующих станций.

Я всю подземку знаю наизусть, но сейчас, будучи в раздерганных чувствах, для верности подхожу к плану. Линия Пиккадилли упирается в нужный мне аэропорт. Я сейчас почти в другом ее конце. Линия, стало быть, правильная. Загвоздка в том, что мордовороты будут сторожить меня именно на ней.

Следующая остановка — «Финсбери-парк». К ней они стопроцентно на машине не поспеют — доехать, спуститься…

Оптимальный для них вариант: «Арсенал» или «Холлоуэй-роуд».

Тогда оптимальный вариант для меня: выйти на «Финсбери-парк», переметнуться на линию Виктория, стороной объехать «Арсенал» и «Холлоуэй-роуд» — и на «Кинг-Кросс» пересесть обратно на линию Пиккадилли.

Добравшись до такого оживленного пересадочного узла, как «Кинг-Кросс», я вправе смеяться над врагами: слишком там много людей, слишком много поездов в разных направлениях. Начиная с «Кинг-Кросс», я, считай, в полной безопасности — оторвался окончательно. Господи, побалуй меня хоть немного! Сбрось мне хоть на этот раз чуточку удачи! Пожалуйста.

Я выскакиваю из вагона на «Финсбери-парк» и несусь по платформе, ворочая головой во все стороны, как охранная видеокамера с ополоумевшим мотором. Вроде бы никого. Хотя тут и быть никого не может.

Как и планировал, я перехожу на линию Виктория и, трясясь от страха, проезжаю две остановки до «Кинг-Кросс»…

А тем временем мордовороты вскакивают в «мерседес», мчатся до станции «Холлоуэй-роуд», спускаются под землю и в отчаянии бегают вдоль вагонов — нет его, нет! Они начинают ссориться, выхватывают пистолеты и… ну и так далее.

Поезд останавливается, и я выхожу. Теперь я, как порядочный, качу чемодан за собой на колесиках, стараюсь затеряться в толпах туристов. Сердце стучит где-то в горле, пока я двигаюсь по переходу с Виктории обратно на Пиккадилли. На платформе я смотрю во все глаза. Толпа прячет меня. Но она же может прятать и извергов в новых полуботинках.

Когда поезд подходит, я не вхожу в него до последнего — держа все опции открытыми. И лишь когда я более или менее уверен, что рядом нет ни Эр-джи-би, ни Скарта, я заскакиваю в вагон — за мгновение до закрытия дверей.

Теперь я опять на линии Пиккадилли и опять на верном пути к Хитроу, где самолётики-гриэлётики и рекламные щиты, которые обещают много-много солнца и радости в далеких краях. Вне сомнения, я бесповоротно оторвался от преследователей!

Я сижу у самого выхода из вагона, вытирая пот со лба — в прямом и переносном смысле слова. Мест свободных нет, и я сижу на чемодане. Точнее, полусижу — чтобы мой старикашка с хилой ручкой не сдох подо мной. Рядом стоит паренек с картой в руке. По виду — студент из какой-либо инострании, по обмену. Он что-то ищет на карте и временами театрально косится на меня: очевидно, попросить о помощи стесняется — хочет, чтобы я сам вызвался ему помочь. Разбежался. Не до тебя. Я без приключений проезжаю «Рассел-сквер» и «Холборн». Там и там высовываюсь из вагона и, для собственного успокоения, мотаю головой вправо-влево. Опять никого. Что и следовало доказать. В голове я считаю остановки до аэропорта. Минус одна. Еще минус одна. О, сладкая надежда, пребудь со мной и не обмани!

Но это рассказ не о ком-нибудь, а обо мне. О Грейле Шарки — долбаном неудачнике.

Поезд останавливается на «Ковент-Гарден», и черт меня дергает опять выглянуть на платформу из открывшихся дверей.

И — рыдать подано, готовьте глаза! — я вижу Эр-джи-би.

В дальнем конце платформы. Хромает в мою сторону. Заглядывая в каждый вагон здоровым глазом. Катит ко мне, как неостановимый танк. Гусеницы сорваны, башня набок, но внутри кипит яростью чугунное сердце. Проклятие! Не человек, а гребаный Терминатор!

Словно загипнотизированный я пару секунд наблюдаю за Эр-джи-би. Потом пронзительный свист возвращает меня к реальности. Я резко поворачиваю голову — на звук.

С другого конца платформы, почти зеркальное отражение Эр-джи-би, вдоль поезда ковыляет Скарт.

Он заметил мою торчащую из вагона синюшную рожу и свистнул — предупредить Эр-джи-би, что объект обнаружен. Мастерски, между прочим, свиснуто — небось годами на стадионах тренировался!

Скарт счастливо лыбится. Оба припускают к центру платформы, чтобы заскочить прямо в мой вагон.

Я хватаю чемодан и выхожу на платформу. До выхода запредельно далеко. Мордовороты меня в два счета перехватят.

Пассажиры еще выходят и входят, а я в растерянности стою на платформе. Похоже, мое единственное спасение — заманить обоих костоломов в вагон, а самому остаться на платформе.

Поэтому я умненько ставлю чемодан и жду — одной ногой в поезде, другой на платформе. Гангстерский такой приемчик. В поезде раздается тройной зуммер, извещающий о грядущем закрытии дверей. И репродуктор подстраховывает:

— Осторожно, двери закрываются!

Мои друзья начеку. Не успев добежать до моего вагона, каждый из них остановился у тех дверей, где его застал зуммер. Стоят одной ногой в вагоне — и ждут, куда я сам себя отпасую. Эр-джи-би видит ту сторону моей тенниски, на которой «Фэмили кэт». Скарт — ту, на которой «Хочу жить красиво». Сейчас эти коты поганые сделают мне жизнь красивой!

Дверь начинает закрываться.

Дальше всё как в замедленной съемке. Я бросаюсь в вагон — и краем глаза вижу: Скарт делает то же самое.

Однако, как я уже сказал, я умненько поставил чемодан. Он не дал моим дверям закрыться полностью. Осталась щель, которая будет моим путем спасения. Я выскочу и рвану чемодан. Дверь закроется, поезд укатит прочь — бай-бай, глупые мордовороты!

Не с моим счастьем.

Разворачиваясь, чтобы выпрыгнуть из вагона через спасительную щель, я вижу, как мой сугубо иностранного вида знакомец с картой ловким движением втаскивает мой чемодан в вагон. Двери закрываются.

Теперь парень любезно улыбается, ожидая благодарности.

— Тут имеется много пересадок, — говорит он, — я тоже часто бываю спутанный!

Поезд легким рывком трогается. Покачнувшись, я тупо смотрю на намертво закрытые двери. Мне не верится, что всё кончено.

— Ах ты, козел! Придурок! Пизда! — цежу я.

— Простите, что есть «пизда»? — спрашивает студентик.

В сущности, глубочайший философский вопрос. Но мне не до философии.

— Это ты! — ору я. У него весьма озадаченный вид. — Ты, засранец, даже не понимаешь, что натворил! Даже не понимаешь!

Он осторожно ставит мой чемодан на пол и пятится. Потом садится на только что освободившееся место и отворачивается от меня.

Впрочем, мне не до него.

Я лихорадочно соображаю.

Точнее, вычисляю.

Помню, Чудила — Дерьмо Собачье — говорил мне: прогон между станциями «Ковент-Гарден» и «Лестер-сквер» самый короткий в лондонской подземке — от закрытия до открытия дверей проходит только сорок секунд.

Предположим, студента я материл секунд десять. Стало быть, остается меньше тридцати секунд.

Иначе говоря, у них тридцать секунд, чтобы добраться до меня.

Им надо протолкаться через несколько достаточно плотно набитых вагонов, открывая-закрывая переходные двери. Вряд ли они справятся за тридцать секунд. Бог не допустит!

Своим криком на студентика я обратил на себя внимание пассажиров, но через пару секунд они вернулись к своим делам или к своему безделью. Я беру в руки чемодан, изготавливаюсь у выхода и про себя считаю секунды. Мои палачи приближаются с двух сторон.

Остается двадцать секунд.

Я пытаюсь вспомнить подробности планировки «Лестер-сквер». Удрать будет чрезвычайно сложно. Однако мне должно помочь обилие пассажиров и проклятые орды туристов, за которых — исключительно сегодня — спасибо небу! Самое трудное — первый момент после выхода. Если мне удастся улизнуть от мордоворотов на платформе — дальше будет свистопляска переходов и эскалаторов, и за толпой я наверняка сумею оторваться!

Остается десять секунд.

Я нервно поглядываю то направо, то налево. Очевидно, они еще далеко от меня. Возможно, даже не слишком торопятся — не зная, что это кратчайший прогон. Возможно, оба натерли ноги новыми туфлями и не могут идти по-настоящему быстро. Спасибо Господу за новые туфли. Спасибо Господу за Дерьмо Собачье, упоминание которого спасло мне шкуру.

И вот поезд останавливается…

Пассажиры нервно поглядывают на мою израненную руку в грязной желтой перчатке. Я на платформе «Лестер-сквер» — упал вконец изнуренный на скамеечку и ловлю кайф от расслабона. Но душа противится отдыхать. В руках у меня пустой пакет — угнетающе пустой, без единой жвачки. Недостаточно усердно работаю!

И тут я вижу жвачку прямо перед собой.

На колене Эмили. Как она туда попала — можно только гадать.

За путями огромная афиша «Подружки гангстера». Или какая-то сволочь прямо с платформы жвачку швырнула, или ее налепил один из ремонтников, которые шастают по путям в те предутренние часы, когда поезда не ходят. Так или иначе, жвачка с вызовом таращится на меня с колена Эмили. Зримое доказательство моей халатности и неэффективности.

Дышать тяжело, рука болит зверски, и все же я преодолеваю себя: встаю и, даром что тело молит о более долгой передышке, иду к краю платформы. Народу довольно много, но я ни на кого не обращаю внимания. Люди вокруг где-то на обочине моего сознания — я весь сосредоточен на преступной жвачке. Она так рядом — и совершенно недостижима!

И тут вдруг поезд. Настолько близко, что я отшатываюсь. Чуть по плечу меня не мазнул! Я и не заметил, как он выкатил из туннеля.

Поезд на какое-то время заслоняет афишу, и во мне теплится нелепая надежда, что он как-то или сдует, или сорвет жвачку со святого колена святой Эмили.

Двери открываются, пассажиры входят и выходят, двери закрываются, поезд отъезжает. И, конечно, жвачка всё на том же месте. Смеется мне в лицо.

Последний вагон только-только утягивается в туннель, когда я, внезапно для себя, опускаюсь на колени, а затем свешиваю ноги с платформы. Рядом кто-то что-то кричит. Наверное, этот крик относится ко мне, но я слышу его будто из-под воды. По-настоящему я слышу только свое тяжелое частое дыхание.

Мои глаза на жвачке, которая так мучительно близко, в ушах гремит мое собственное дыхание. Чего я жду?

Я спрыгиваю вниз. Кто-то кричит — или нет, многие кричат. И вдруг пронзительная истеричная сирена поезда — он появляется из туннеля. Мне ни до чего — мои глаза на наглой жвачке. Я подскакиваю к афише и тянусь рукой в мэриголдке к колену Эмили.

Дивная Эмили смотрит на меня из кресла и таинственно улыбается.

— Мой герой!!! — ласково говорит она.

…поезд останавливается не как обычно. Не после плавного сброса скорости. Внезапно вопит сирена, визжат тормоза, пассажиры с перепуганными лицами летят друг на друга — и всё, мы стоим.

Чемодан выбит из моих рук.

Быстро восстановив равновесие и выпрямившись, я оглядываюсь направо и налево — мои мучители всё еще далеко.

Наш вагон в туннеле, а где головной вагон — не знаю.

В отчаянии я протискиваю пальцы между резиновыми краями сомкнутых дверей и пытаюсь их раздвинуть. Бежать, впрочем, некуда — передо мной стена туннеля. Однако должен же поезд двинуться дальше, чтобы преодолеть последние секунды пути! Как только появится платформа — я выпрыгну на нее, не дожидаясь полной остановки! Выпрыгну — и ходу!

И тут мои уши ловят в наступившей после короткого переполоха тишине стук межвагонной двери. Не оборачивая головы, я слышу шаги — ближе, ближе. Каменные ступни по полу — хуп! хуп! хуп! «Ты звал меня?» И мое собственное свистящее дыхание — ха-а! ха-а! Пальцами я тщетно пытаюсь растащить двери…

Эр-джи-би хватает меня за волосы и бьет лицом о стекло. Затем разворачивает к себе. Рядом с ним стоит Скарт. Он с мрачным вызовом оглядывает пассажиров: есть желающие поинтересоваться, что происходит? Под душащим меня локтем Эр-джи-би — да, я в мучительно знакомом положении! — видно, как все любопытные отворачиваются.

— A-а, пизда непотребная! — рычит Эр-джи-би мне в лицо, отводит свою башку и бьет меня лбом в переносицу.

От адской боли я почти теряю сознание и отчаянно шарю глазами по пассажирам… Увы, все прячут глаза — никто не хочет ввязываться в чужие разборки.

Затем следует удар кулаком в солнечное сплетение и еще один — коленом в пах. Когда я падаю, парочка в новых туфлях начинает работать с моим лицом. Слева, справа. Слева, справа…

В какое-то мгновение я встречаюсь глазами с иностранным студентиком. Но он торопливо отводит взгляд.

Парнишка вовек не забудет выученное сегодня новое английское слово.

Только правильно ли он понял его значение?

Чье-то колено с треском ломает мне нос, и мой рот мгновенно наполняется кровью.

ДВА МЕСЯЦА СПУСТЯ

Глава тридцать первая

Беря в руки журнал, я гадала, смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к этому дивному чувству — видеть свое имя напечатанным и знать, что уйма всяких разных людей прочитают обо мне. Среди читателей будут и персонажи моего далекого и туманного прошлого — все, кто желал мне только зла, — а также фигуры не столь далекого прошлого.

Наверное, я привыкну к себе в журналах. Наверное. Было бы к чему привыкать — и привыкну!

Пока это для меня в диковинку, вы уж извините, что я так хлопаю крыльями по этому поводу.

Я удержалась и не заглянула в журнал по дороге от киоска домой, зато теперь могу просмаковать событие по полной программе, без суеты и спешки: завариваю себе чай, удобно усаживаюсь на диване и нежусь в лучах триумфа. Добрых пять минут проходит, прежде чем я открываю журнал.

Я начинаю с оглавления. И материал про себя нахожу сразу — это не какая-нибудь фитюльная статейка и в оглавлении сразу бросается в глаза. Однако нужную страницу приходится искать долго — десятки страниц вообще без номеров.

Про меня не в разделе «Дебюпташки», где только дебютирующие пташки.

И даже не в рубрике «Ваша милашка», где читатели могут выбирать, какой из девушек окончательно оголиться в следующем номере.

Нет, я удостоена совершенно отдельной статьи, вне разделов и рубрик!

У-упс! А этот что тут делает?.. Редакция, похоже, решила похохмить — уже немного зная Дина, я угадываю его юморок. В уголке перед шапкой названия крохотная фотография Питера — голова и плечи. Фотка жутко древняя — на Питере плащ от Кевина Кигана и пиджак в полоску а-ля сейчас такие не носят. Из его рта торчат слова: «Какой же я счастливчик!» Наверное, он упомянут в тексте.

Но какой мужчина станет читать, когда тут — раз, два… семь страниц с моими роскошными снимками! Я в бикини, я в минимальнейших трусиках, я на кровати среди живописных складок шелкового покрывала…

«ПРИВЕТ, ХАЙДИ!» — кричит название.

А под ним, мельче: «Возмутительница спокойствия Бенстида во всей своей красе!»

Внимательно изучая фотографии, я чуть не визжала от радости: проклятое родимое пятно с моего плеча везде убрали.

На одном снимке я на коленях, и мои ноги как на ладони. Не зря я бегала перед фотосессией в салон! Пальчики и ноготочки в порядке (в салоне попалась сонная корова — сама бы я еще лучше справилась!). Загар тоже что надо — опять-таки я большой молодец, что регулярно ходила в солярий!

Правда, по словам Сони, над загаром нужно еще поработать — и тут очень кстати, что я через несколько дней еду отдыхать на Маврикий.

Разумеется, туда я смогу вырваться только после завтрашней фотосессии для «Сан».

А сегодня днем я снимаюсь для веб-сайта «Дейли стар», который называется «Мега-крошки». Перед этим, утром, участвую в документальном фильме о девушках, имеющих любовные связи с женатыми знаменитостями.

Да, чуть не забыла, мне еще предстоит появиться вечером на премьере одного художественного фильма, которую организовывает Холли Форман. Буду там вместе с другим ее клиентом — молоденьким темнокожим футболистом, восходящей звездой.

Имени его не помню. Но он весь такой аппетитный!

* * *

Я покупаю сразу два экземпляра журнала, в котором статья про меня. Один для моего архива и для представительских целей, другой для показа друзьям и знакомым — пусть всегда будет под рукой.

Чтение я откладываю на потом, чтобы оттянуться позже по полной программе и кайфануть без суеты.

Дома вырезаю ножницами соответствующие страницы и для сохранности прячу их в прозрачные кармашки скоросшивателя. Там у них есть компания — другие вырезки про меня. Надеюсь, папка будет пухнуть и пухнуть.

Затем я иду на кухню, завариваю чашку крепкого чая, возвращаюсь в комнату и сажусь за стол. Вот теперь можно ознакомиться со статьей — разумеется, в нераскромсанном экземпляре журнала, где она, так сказать, в своем естественном окружении.

Несмотря на некоторую привычку, я испытываю сладостный шок, когда вижу свою фамилию напечатанной. Заголовок гласит:

СЛОЖНОЕ ПРОШЛОЕ. ЧУДЕСНОЕ СПАСЕНИЕ. ТАЛАНТ, ЗА КОТОРЫЙ И УМЕРЕТЬ НЕ ЖАЛКО

А под этим:

ХИППОВЕЙШИЙ МОЛОДОЙ ХУДОЖНИК ПРЕВРАЩАЕТ СВОЮ ЖИЗНЬ В ИСКУССТВО

И идет вся история. Про то, как я превратил свою жизнь в искусство. Как после моего чудесного спасения из-под поезда одна известная галерейщица прочитала о моем приключении, увидела во мне большого художника и предложила сотрудничество.

Автор статьи говорил о «чудесном спасении». На самом деле там не было руки Божьей. Просто сработало то, что должно было сработать.

«Яма для самоубийц» появилась на станциях лондонской подземки в тридцатые годы двадцатого века — как реакция на возросшее количество самоубийств в связи с лютовавшим тогда экономическим кризисом. Углубление между рельсами задумывалось, собственно говоря, для проворной уборки трупа и быстрого восстановления движения поездов. Но в 1999 году в «Бритиш медикал джорнэл» были опубликованы материалы исследования, согласно которому введение ямы для самоубийц вдвое понизило количество летальных исходов среди тех, кто бросался под поезд: у многих из них в последнюю секунду брал верх инстинкт самосохранения — и они забивались в спасительную впадину.

«Яма для самоубийц» — одна из ключевых картин моей первой выставки, которая в следующем месяце открывается в галерее Энтони Хоффмана.

Это визуализация того, что я видел в тот день, когда соскользнул на рельсы с намерением снять жвачку с колена Эмили, — оступился в последний момент и рухнул в канаву метровой глубины, предназначенную для сбора обрубков человеческого тела.

Картина написана маслом, и я нарочно ее текстурировал, чтобы создать ощущение глубины и темноты Ямы, которую освещают только искры тормозящих колес — своего рода фейерверки.

Я лежу в бездонном мраке, и синий огонь сыплется на меня.

О, как бы мне хотелось вписать в картину и сумасшедше близкий визг тормозов — подземка вообще адски визгливое место, но тот визг всем тамошним визгам визг!

Машиниста очень хвалили за отличную реакцию; он остановил поезд у середины платформы. Мельком я видел в кабине его пепельно-серое лицо — когда выкарабкался наверх, поднялся на цыпочки, снял-таки с колена Эмили омерзительную жвачку и кинул ее в свой морозильный пакет.

Свидетельница сказала потом журналисту, что это была самая красивая сцена, которую она видела в жизни. И опять прослезилась от воспоминания.

«Самая красивая сцена, которую она видела в жизни» — так будет называться видеоинсталляция, где я использую пленку с записью передачи обо мне кабельного телевидения.

Может, в газетах и преувеличивали, сравнивая эпизод с отрезанным ухом Ван Гога, но зрителей ожидает сильное впечатление, о котором будут долго спорить и которое на годы разделит мнение публики и критиков.

На выставке будут и другие объекты: моя изорванная мэриголдка, моя записная книжка с Дневником Деяний и, конечно же, диктофон. Будет там, разумеется, и восстановленный триптих — равно как и обломки прежнего.

Всё, чего касалась моя рука, стало высоким искусством!

Нигде не писали про то, как художник напал на надзирающую за ним медсестру из психбольницы. Это потому, что я, уступая угрозам, поставил подпись под новым «Контрактом о выздоровлении» — и опять обязался принимать все положенные медикаменты. И еще пришлось дать добро на статейку обо мне в журнальчике для работников здравоохранения. Будет называться «Очередной успех хомертонских врачей».

Что ж, «Контракт о выздоровлении» тоже станет частью экспозиции — того блистательного шоу, которое, не забудьте, открывается в следующем месяце в галерее Энтони Хоффмана.

На вернисаж придут многие известные люди.

Организатор вернисажа Холли Форман, глава идущего в гору пиар-агентства «Оплошность», заверила меня, что твердо обещала прийти Эмили Бенстид.

По слухам, Эмили ждет не дождется встречи со мной.

У меня в руке — лист бумаги. Разумеется, в здоровой руке. С тех пор, как Купер и компания реализовали свою угрозу меня поджарить, я пользуюсь исключительно правой рукой.

Первое время мне даже пришлось носить перчатку. Впрочем, в общем и целом я еще легко отделался.

Конечно, мне до сих пор приходится изводить тонны разных мазей на больную руку, и следы моего приключения уже никогда не пропадут.

Поэтому я потихоньку сочиняю историю, при каких обстоятельствах я покалечился.

Чтобы иметь в будущем красивую легенду для ответа на незаданный вопрос.

Скажем, получил ожог, спасая малолетнего племянника при пожаре в летнем домике.

Тут важны правдивые детали — под их соусом слушатели что угодно скушают.

Кстати о правдивых деталях. Я мотался в магазин за сигаретами — и прихватил журнал, который ненароком попал мне на глаза. Сейчас бы я, покуривая, читал именно этот журнал. Однако, вернувшись домой, я обнаружил под ковриком нечто более лакомое.

В почте среди разной рекламной ерунды прятался конверт с чеком на тысячу фунтов.

Его-то, родного, я и держу сейчас в здоровой руке.

Гонорар за статью «Как распроклятый пирсинг чуть не загубил мне жизнь». Плюс расходы на рабочую командировку в Шотландию.

Конечно, я не мог не приукрасить историю. Но разве удачная выдумка не правдивей всякой правды?

В моей статье фонтаны крови Пэрис запятнали стены ночного клуба. И я, разумеется, сгустил краски — Пэрис отнюдь не была на волосок от смерти.

Ну и всё якобы произошло… в Шотландии, чтобы мне и путевые расходы оплатили.

В остальном всё самая-наисамая правда.

Оказалось, что ваш покорный слуга — прирожденный мастер писать подобного рода душераздиралки. Вышла просто конфетка! В редакции отчаянно хвалили.

Теперь я всерьез думаю заняться писанием таких историй из жизни — всегда можно найти охотника или охотницу даром или за небольшую мзду напечатать свое фото в журнале с рассказом о том, как его изнасиловала собственная мать или ее соблазнил призрак. Главное, чтобы эти энтузиасты в случае чего могли на голубом глазу подтвердить достоверность своих историй. Мать в могиле, призрак слинял… кто чего докажет! И греби по тысяче фунтов за каждую документальную сказку.

Идеей заняться этим я обязан Куперу. Если бы он на меня не наехал, я бы не начал суетиться — так бы и прозябал на рецензюшках. Я его вечный должник. Но поскольку я его должник и в самом прямом смысле, то мне придется все только что заработанные деньги отдать Куперу. Тем не менее я чую тут золотую жилу и начало успешной карьеры.

Я откладываю в сторону чек, наливаю себе стаканчик, усаживаюсь в кресло и открываю журнал…

«Клуб для джентльменов».

Элитный стриптиз-клуб.

«Театр жизни», в котором снова и снова разыгрываются трагикомические спектакли.

Немолодой неудачник, некогда бывший членом популярной попсовой группы, пытается сделать журналистскую карьеру…

Белокурая «королева клуба» норовит выбиться в супермодели и таскается по весьма экстравагантным кастингам…

А помешанный на современном театре психопат страдает от любви-ненависти к скучающей супруге владельца клуба…

Весь мир — театр, и люди в нем — актеры.

А может, весь мир — балаган, и люди в нем — марионетки?

Но кто же тогда кукловод?

«Американский психопат» рядом с «Клубом для джентльменов» выглядит невинным пляжным чтивом!»

GQ

«Эндрю Холмс — Майк Редфорд от литературы!»

Ottakars

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

В сантиметрах: 87-60-87. Современный «золотой стандарт» моделей: 90-60-90. — Примеч. пер.

Content

Эндрю Холмс
Клуб для джентльменов

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Глава первая

Глава вторая

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

ДНЕМ ПОЗЖЕ

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

ЕЩЕ ДНЕМ ПОЗЖЕ

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

ДЕНЬ ПОСЛЕДНИЙ

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

ДВА МЕСЯЦА СПУСТЯ

Глава тридцать первая

Примечания