Эндрю Ллойд Уэббер

Автобиография короля мюзиклов Эндрю Ллойд Уэббера

Моей сказочно неполиткорректной тетушке Ви, с которой я уже не могу поделиться этими историями.

Andrew Lloyd Webber

UNMASKED: A Memoir

Copyright © 2018 by Andrew Lloyd Webber

© ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Пролог

Я долго не хотел писать собственную биографию. Автобиографии, как правило, служат корыстным интересам. И моя – не исключение. Эта книга – результат трудов моего близкого человека и по совместительству литературного агента Эда Виктора, который всячески подначивал меня рассказать мою историю так, как я сам хочу. И я поддался на его уговоры, но, прежде всего, для того, чтобы он уже наконец замолчал. Следовательно, эта книга – не моя ошибка.

Я собирался уместить мемуары в один том, но потерпел фиаско. Здесь, например, вы найдете очень мало о моей любви к живописи, которая наряду с архитектурой и мюзиклами является одной из моих жгучих страстей. Я решил, что сага о том, как я собрал достаточно старомодную коллекцию викторианской живописи и прерафаэлитов, – это уже совсем другая история. Изворотливые арт-дилеры, которые столько раз пытались меня надуть, могут спать спокойно. По крайней мере, пока.

Этот средних размеров фолиант упорно глохнет на первом показе «Призрака Оперы». Как я мог написать так много о самом скучном человеке, которого когда-либо встречал, остается для меня загадкой. В какой-то момент я даже попытался втиснуть самые яркие этапы своей карьеры в одну компактную главу. Как Вагнер, который блестяще умещал все свои лучшие мелодии в увертюрах к операм. Но я потерпел полный крах. Единственное, что роднит меня с Вагнером, – это длина.

Итак, перед вами часть моей саги. Если вы поклонник такого рода историй, смело ныряйте. Если нет, я оставлю вас наедине с этой мыслью. Счастлив тот, кто знает, чем хочет заниматься в жизни. Невероятно счастлив тот, кто может заниматься тем, чем хочет. И богат как Крез (как выразилась бы моя тетушка Ви) тот, чья карьера с взлетами, падениями и препятствиями подобна моей в том чудесном уголке шоу-бизнеса под названием музыкальный театр.

Эндрю Ллойд Уэббер

Увертюра и Запевалы

До меня была Мими. Мими была обезьянкой. Ее подарил моей матери Джин один слабоватый гибралтарский тенор, к которому она испытывала нежные чувства летом 1946 года.

Мими и мама, должно быть, казались достаточно странной парой, блуждая по разрушенным бомбами улицам Южного Кенсингтона. «Южный Кен» был местом, где моя бабушка Молли снимала квартиру в доме, который люфтваффе Гитлера каким-то чудесным образом пропустили. С ней жили мои родители и Мими.

Моя любимая бабушка Молли происходила из семьи Хеманс. Той самой, к которой принадлежала поэтесса Фелиция Хеманс, написавшая «Касабьянку», скорбную песнь, знакомую каждому школьнику в прошлом столетии.

Бабушка была интересной дамой, в том числе из-за своих странных политических взглядов. Она была сооснователем Христианской Коммунистической партии, которая просуществовала недолго и была противоречива по своей сути. У нее была сестра – великая тетушка Элла, – которая вышла замуж за младшего художника из группы Блумсбери и, я не шучу, держала кафе для дальнобойщиков на трассе А4 за пределами Рединга, где разводила кур.

Бабушка вышла замуж за какого-то военного лоботряса, но вскоре развелась с ним. Не каждая девушка в 1920-х годах осмелилась бы на такой шаг. Бабушка рассказывала, что смыла свое обручальное кольцо в унитаз в одну из первых брачных ночей. Однако незадачливый муж, вероятно, достаточно времени ошивался рядом, чтобы стать отцом трех бабушкиных детей: Аластера, Виолы и, наконец, моей матери Джин. В конце концов, бывший бабушкин муж женился на какой-то русской эмигрантке, представлявшейся принцессой Анастасией. И это, в общем-то, все, что о нем известно.

Бесспорно, у бабушки была тяжелая судьба. Ее единственный сын Аластер утонул, едва окончив школу, ему было всего восемнадцать лет. Он попал в лодочную аварию недалеко от Суонеджа, на юго-востоке от Дорсета. На моем рабочем столе стоит его фотография, и, пока я пишу эти слова, я смотрю на человека, который должен был быть моим дядей.

Смерть Аластера сильно повлияла на бабушку, но сильнее ударила по моей матери. Она, можно сказать, повернулась на Аластаре и провозгласила, что у нее с ним ментальный контакт. Удивительно, но я думаю, что у нее действительно была связь с ним. Впрочем, в одном из своих последних писем она обещала после смерти «связаться со мной, когда поймет, как», но до сих пор не выполнила обещание.

В 1938 году бабушка лишилась любимого сына и осталась единственной поддержкой своих двух дочерей. Бывший муж никогда по-настоящему не поддерживал ее и детей, поэтому бабушке пришлось продать большой дом в Харроу Хилл и переехать в съемную квартиру на Харрингтон-роуд в Южном Кенсингтоне.

Встреча мамы и сына водопроводчика, Уильяма Ллойда Уэббера, юного стипендиата и надежды довоенного Королевского колледжа музыки, была судьбоносной. Это была любовь с первого взгляда, и вскоре, несмотря на Вторую мировую войну, родители поженились. Доход отца был близок к нулевому, поэтому он, мама, бабушка и Мими стали жить под одной крышей.

Прошло всего два года после Дня победы в Европе, и этому любовному квадрату пришел конец. Мама забеременела. Мими ужасно огорчилась этому и начала кидаться на мамин живот с кровожадными криками. Мими была первой, кому не понравился Эндрю Ллойд Уэббер. Было решено, что обезьяна должна покинуть Южный Кенсингтон как можно скорее.

Но благодаря мне 22 марта 1948 года количество жителей под бабушкиной крышей вновь увеличилось до четырех.

ПЕРЕМЕСТИМСЯ ВО ВРЕМЕНИ В 1960-е на ту же Харрингтон-роуд 10. В свой пик вместимости, в 1967 году, квартира давала приют бабушке Молли, маме, папе, его огромному электронному церковному органу, лауреату Международного конкурса имени Чайковского Джону Лиллу, Тиму Райсу, моему брату-виолончелисту Джулиану и мне.

Квартира 10 находилась на верхнем этаже одного из тех викторианских особняков, где время от времени работал лифт, но большую часть времени приходилось пользоваться лестницей. Шум с лестницы был оглушительным, но я сомневаюсь, что кто-либо из жильцов обращал на него внимание, ведь гораздо громче были звуки музыки, раздававшиеся из нашей квартиры.

Однажды днем мы с Тимом Райсом спускались по лестнице из нашего зверинца. Джулиан в это время играл дома на виолончели. Внезапно нам преградил дорогу сосед из квартиры под нами: «Я не против пианиста, – сказал он, – но этого гобоиста я вынести не могу».

Однако, каким бы богемным ни был наш дом, мне не терпелось выбраться из него. Особенно, когда мама время от времени угрожала нам с братом выкинуться из окна. Со временем и вам такая жизнь наскучила бы, так что настало время познакомить вас с моей тетушкой. Моей невероятной, восхитительной, неповторимо неполиткорректной тетушкой Ви, бабушкиной старшей дочерью.

Она была замужем за слегка напыщенным врачом по имени Джордж Кросби, у которого бабушка работала секретаршей. У Ви была короткая актерская карьера. Она была невероятно веселой и смешной; она прекрасно готовила и даже написала несколько кулинарных книг. Она была знакома с несколькими знаменитостями из театрального мира. В ней было все, чего не доставало в нашей семье, и я обожал ее. Она была моим спасательным кругом. Даже спустя пятьдесят лет я опасаюсь озвучивать некоторые ее высказывания. В 1960-х она стала автором первой кулинарной книги для геев, глава в которой «Петух и Дичь» имела следующий подзаголовок: «Слишком много петухов могут испортить воздух» (Too Many Cocks Spoil the Breath)[1].

ОТКРОВЕННО ГОВОРЯ, Я БЫЛ НЕЗАСЛУЖЕННО ОБВИНЕН В АГРЕССИВНОМ ПОВЕДЕНИИ МИМИ. Ведь правда, Харрингтон-роуд 10 был не лучшим местом обитания для обезьяны? Впрочем, моя мать стояла на своем. Спустя десять лет после моего рождения она повела меня и Джулиана в зоопарк в Чессингтоне. Подойдя к вольеру с обезьянами, мама издала крик: «Мими!», более чем достойный ее слабого тенора. Одна из обезьян озадаченно повернула голову. «Смотрите, она узнала меня. Это Мими!» – торжествующе сказала мать, когда обезьяна с жутким агрессивным ревом начала метаться по клетке. – Она всегда ненавидела одну только мысль о тебе, а сейчас видит тебя вживую».

История моей жизни? Возможно, это лучшее место, с которого стоило бы начать.

1

Персей и Компания

Я родился 22 марта 1948 года в Вестминстерском госпитале с огромным родимым пятном на лбу. Мама говорила, что я был избавлен от него по милости какого-то целителя. Другие, правда, утверждали, что родимое пятно исчезло само собой. Но мама была так убедительна, что я свято верил, что пятно может возникнуть снова, если я буду плохо себя вести.

Мое первое воспоминание связано с больницей, где я лежал в три года с острым приступом аппендицита. По словам мамы, мне поставили диагноз в самый последний момент, когда аппендикс уже практически разорвался. Моим лечением занимался дядя Джордж, тогда еще «партнер» тетушки Ви (они еще не были женаты). Как раз он вовремя не поставил мне верный диагноз. По мере того, как мои отношения с дорогой тетушкой Ви расцветали, семейное предание о недиагностированном аппендиците обрастало все более устрашающими подробностями. Мать, например, вспоминала о том, что меня слишком рано выписали из больницы, якобы потому что Дядя Джордж боялся, что мои крики отрицательно скажутся на его карьере. В то время она была глубоко беременна Джулианом и, возможно, поэтому так остро на все реагировала.

Второе мое воспоминание – когда мне сказали, что у меня родился брат. Это был солнечный весенний день, я играл в парке Терло сквер Гарден, от которого у нас были ключи. Кажется, тогда я не совсем понял, что значит – иметь брата, но дальше воспоминание обрывается.

Я ничего не помню о маленьком Джулиане. Наверное, потому, что тогда в моей жизни появился кот Персей. Персей был замечательным сиамцем с квадратной мордой и темными пятнами. Я сразу же полюбил Персея. Отец тоже был очарован котом. Но только теперь я понимаю, что не стоит заводить животное, чтобы оно постоянно сидело взаперти. В кошмарах я до сих пор слышу его истошные крики с требованием выпустить его на улицу.

Таким же оглушительным было его низкое сиамское мяуканье, когда семилетний я спросил, можно ли брать его на прогулку по Терло-сквер. Мама и бабушка разрешили. Какими же беспечными были родители в то время! Едва ли сейчас вы отпустите своего ребенка гулять с котом на поводке по окрестностям Южного Кенсингтона.

В общем, я стал регулярно гулять с Персеем, ведя его на поводке, как собаку. Мы ходили к железнодорожному вокзалу, единственному зеленому островку, знакомому нам с Джулианом в школьное время. Однажды Перси сбежал. Спустя пять часов его нашли на пешеходном переходе, которым мы пользовались каждый раз во время наших прогулок. Дрессировка не прошла даром.

Годы спустя я присматривал за умирающим Перси. В какой-то момент он с трудом выбрался из своей корзинки и начал так же истошно мяукать, как когда просился на прогулку. Бедный старичок царапал входную дверь с таким упорством, как будто за ней притаился кролик. Мне пришлось надеть на него ошейник с поводком. Ему было тяжело ходить, поэтому я посадил его себе на плечо. Перси всегда нравилось так сидеть.

За год или два до этого транспортное движение в Южном Кенсингтоне превратили в нечто ужасное. Говорят, в то время у нас была самая сложная система светофоров в Европе. Персей никогда не учился пользоваться светофором, но было ясно, что он хочет погулять там, куда мы с ним ходили в детстве.

Мы добрались до места, где раньше был наш пешеходный переход. Перси попытался слезть с моего плеча, и я поставил его на землю. Несколько секунд он сидел и шипел, глядя на новый светофор. Затем он поднялся и сам двинулся по направлению к нашему дому. На следующий день он умер. Я обязан «Кошками» не только маминому чтению на ночь (она читала мне «Популярную науку о кошках, написанную Старым Опоссумом» Т. С. Элиота), но и Персею.

Мое третье воспоминание из 1951 года настолько шокирующее, что тоже может быть причиной, по которой я совсем не помню Джулиана в младенчестве. Оно связано с моим появлением на обложке журнала Nursery World. Мама наняла фотографа, усадила меня на стул со скрипкой и смычком, появилась тошнотворная фотография, иллюстрирующая статью, которая преследует меня и по сей день. Мама была невероятно амбициозна относительно своего потомства. К несчастью, я был не самым покладистым ребенком. И, совсем как Джипси Роза Ли, я выбрал не ту карьеру, что хотела для меня мать. Не в качестве стриптизера, конечно. По крайней мере, не публично.

Мама была первоклассным детским учителем по фортепиано. Она умерла в 1994 году, но до сих пор остается легендой среди хороших и не очень людей, населяющих юго-запад Лондона. В 1950 году мама с парой по фамилии Рассел основала подготовительную школу Уэтерби. Миссис Рассел, правда, в первую очередь была заинтересована в порке незадачливых учеников. Я был одним из первых детей, переступивших порог школы. Она имела оглушительный успех. Ее учениками были такие знаменитости как принцы Уильям и Гарри и Хью Грант.

Моя мать принимала активное участие в рождении школы. В те дни родители из самых разных слоев общества хотели, чтобы их дети учились играть на фортепиано. Мамины талант и терпение в этом деле обеспечивали Уэтерби успех и процветание. Любой, кто когда-либо пытался научить ребенка играть простые, но ужасно заунывные песенки, знает, что для этого нужно быть либо святым, либо глухим, либо, скорее всего, и тем, и другим. Мамино терпение достойно поклонения. Я предполагаю, что всю свою жизнь она провела около 100 000 уроков для новичков. Более того, она со всей ответственностью подходила к занятиям.

Я признаю, что именно благодаря мамины урокам фортепиано я получил базовые музыкальные знания. Беда лишь в том, что их было слишком много. И была это несчастная скрипка. Мамина идея заключалась в том, что я выйду на международную сцену и прославлюсь как сверходаренный юный скрипач в стиле Иегуди Менухина. Ее надеждам было не суждено сбыться.

Следующим инструментом из шкафа была валторна. Признаться, дуть было лучше, чем пилить. И двенадцатилетнему мне нравилось играть на этом эволюционировавшем охотничьем инструменте. Но именно тогда наступил кризис. Мамино стремление заставить меня постоянно совершенствоваться на музыкальном поприще привело меня к полному неприятию сонаты для валторны Пауля Хиндемита. Я где-то прочитал, что Хиндемит разработал ряд теорий о значении начинающих музыкантов. Моя же теория заключалась в том, что некоторые его композиции были созданы, чтобы такие инструменталисты, как я, покончили с музыкой раз и навсегда. И в моем случае, Хиндемит достиг небывалого успеха. После попытки сыграть его сонату, я положил валторну в футляр, где она и лежит по сей день.

Очевидно, мама в своих стремлениях переключилась с отца на меня. Но, чтобы понять почему, вам нужно узнать кое-что о моем отце. Билли Ллойд Уэббер был мягким человеком, который испытывал трепет перед властью в любом виде. Однажды он спрятался в шкафу, потому что случайно вызвал пожарных. Тогда бабушка забыла про курицу в духовке, и дым заполнил всю квартиру. Отец был уверен, что его внесут в особый список людей, злоупотребляющих службами экстренной помощи.

Семья Билли была из рабочего класса. Его отец был водопроводчиком и страстным музыкантом-любителем. Как и многие его современники, дедушка пел в разных церковных хорах. И мой отец был погружен в позднюю хоровую традицию Высокой церкви девятнадцатого века, любимую англокатолическими организациями, где дедушка упражнялся в пении. В детстве отец получил несколько музыкальных стипендий. В беспрецедентно юном возрасте он был удостоен премии Королевского колледжа музыки. Он также стал самым молодым в истории органистом и хормейстером в Церкви Святого Киприана. Но, несмотря на многочисленные таланты, отец и мухи не мог обидеть. Все, чего он хотел, – это приятной и тихой рутины.

К тому времени, когда мне исполнилось десять лет, отец начал все больше увлекаться своими академическими ролями, такими как профессор композиции в Королевском музыкальном колледже. В 1959 году он стал руководителем Лондонского музыкального колледжа, что ознаменовало конец его устремлений в качестве композитора. Ему казалось, что его произведения идут вразрез с временем, и он все чаще писал «легкую музыку» под псевдонимом или музыку для любительских церковных хоров. Маму приводило в ярость подобное отсутствие каких-либо амбиций. Тем не менее, она всегда настаивала, чтобы я слушал отцовские кантаты и хоралы, особенно первое исполнение. Даже Джулиан, который едва ли был достаточно взрослым, слушал произведения отца. Но со временем новых композиций становилось все меньше. И, казалось, отец вовсе перестал писать. По крайней мере, мы так думали. Но после смерти отца Джулиан обнаружил тайник с произведениями, которые никогда не исполнялись. Некоторые из них были невероятно хороши.

2

Волшебные руины

Три великие страсти – живопись, музыкальный театр и архитектура, – впоследствии сформировавшие мою жизнь, дали знать о себе довольно рано. Моя любовь к архитектуре началась, едва я себя помню, со странной романтической одержимости разрушенными замками и аббатствами. К моему отрочеству это увлечение переросло в любовь ко всем видам архитектуры. Возможно, меня привлекала неизвестность и таинственность – в ДНК семьи Ллойд Уэббер нет визуальных искусств.

В случае с театром и поп-музыкой все намного проще. В нашей семье была традиция: каждый год мы ходили на рождественское представление в Лондон Палладиум[2]. Меня восхищало абсолютно все. В те дни Палладиум был синонимом популярного эстрадного театра. Все звезды играли там. Представление соединяло в себе знаменитостей, грандиозные декорации, современные популярные песни. Все это составляло хитроумный микс для пятилетнего ребенка. В одном из таких представлений была линия Алладина, которую я до сих пор люблю:

Алладин потирает лампу. Из нее появляется джин:

– Чего желаете, повелитель?

– Желаю услышать, как Альма Коган поет «Sugar in the Morning».

Занавес поднимается, а за ним Альма Коган поет «Sugar in the Morning».

Очень скоро я построил свой первый игрушечный театр. Это была горячо любимая версия игрушечного театра Поллока, которая в итоге стала большой конструкцией из кирпичей, нареченной «Харрингтон Павильон». За годы технические амбиции выросли до такой степени, что в театре появилась вращающаяся сцена, сделанная из старого проигрывателя. Эта идею я собезьянничал из известной заключительной сцены телевизионной передачи Sunday Night в Лондон Палладиум. Все звезды выстраивались в линию на вращающейся сцене легендарного Палладиуума и махали на прощание миллионам британских зрителей. Для британцев это шоу 1950-х – начала 1960-х было таким же значимым, как Шоу Эда Салливана для американцев. Каждое утро я щипаю себя, потому что до сих пор не верю, что теперь владею театром, который открыл для меня этот мир.

Лондон Палладиум вдохновил меня на рождественское представление, и концертные сезоны не долго продержались в «Харрингтон Павильон». На рождественских каникулах в 1958 году я впервые столкнулся с мюзиклами. Я посмотрел «Мою прекрасную леди» и «Вестсайдскую историю», а также фильмы «Жижи» и «Юг Тихого океана». Все это за четыре поворотные в моей жизни недели. В том же 1958 году в нашей квартире на Харрингтон-роуд появился первый долгоиграющий граммофон. С ним появилась пластинка «Щелкунчик» Чайковского. К сожалению отца, на другой стороне пластинки была «Любовь к трем апельсинам» Прокофьева, чье славное хаотичное вступление очень нравилось нам с Джулианом. Мы с наслаждением танцевали на наших кроватях под знаменитый марш. Тогда зародилась моя любовь к Прокофьеву, которого я считаю одним из величайших мелодистов двадцатого века.

«Моя прекрасная леди» была сенсацией в Лондоне на протяжении 1958 года. Легендарный мюзикл по «Пигмалиону» Бернарда Шоу увидел свет на Бродвее двумя годами ранее и был сопровожден восторженными отзывами. За исключением одного, о котором мне рассказал Алан Джей Лернер. Отзыв был опубликован в еженедельнике Variety, и в нем говорилось, что в мюзикле нет запоминающихся песен.

Продюсеры блестяще поработали в Британии. Они всячески пресекали распространение песен из мюзикла до лондонской премьеры. В результате альбом с бродвейскими записями был самым спрашиваемым контрабандным товаром. Конечно же, у тетушки Ви он был. Так что к моменту, когда я попал на мюзикл, я уже знал партитуру от и до и долго размышлял, есть ли на сцене «Харрингтон Павильон» место для полуразговорной песенной манеры Рекса Харрисона.

Лондон всполошился еще больше, когда три бродвейских звезды – Рекс Харрисон, Джули Эндрюс и Станли Холлоуэй – повторили свои главные роли в театре «Друри-Лейн». По счастью, у меня был билет, чтобы увидеть всех троих, на самом деле, двоих, потому что Станли Холлоуэя не было. Забавно, как разочарования подобные этому остаются с нами навсегда. В моем случае, тем декабрьским субботим мне запомнилось отсутствие Холлоуэя и шелестящий занавес, изображающий окрестности Уимпол Стрит, с Фредди Эйнсфорд-Хиллом, исполняющим «On the Street Where You Live». Ну и то, как я хвастался тем, что знаю все песни, подпевая актерам.

Моя любовь к мюзиклам привела меня к фильму «Жижи», теперь уже невероятно неполиткорректной истории о молоденькой девушке, которую готовили к жизни в качестве куртизанки. Вы можете представить, что будет, если в современном голливудском фильме старик будет петь песню под названием «Спасибо небесам, что на свете есть маленькие девочки» (Thank Heaven for Little Girls)? Спасибо небесам, что я был достаточно юн, чтобы не обратить на это внимание, и полюбить увертюры из «Жижи» на всю жизнь.

Удивительно, но человеком, бесконечно твердившем о «Вестсайдской истории», была бабушка Молли. И именно она повела меня на этот мюзикл. Американский актерский состав нельзя было сравнить ни с чем, что я видел до этого. Эти два мюзикла были настолько разными, но в равной мере завораживали меня. Бабуля подарила мне на Рождество пластинку с бродвейской постановкой, и вскоре она стала моей любимой из двух имеющихся. Я полюбил музыку Бернстайна даже больше, чем «Любовь к трем апельсинам» Прокофьева.

Однако тем, что полностью сокрушило меня, был фильм «Юг Тихого океана». Я пошел на него с мамой и папой, и я помню тот вечер, когда я увидел этот невероятный фильм. Мне нужно было дожидаться своего дня рождения в марте, чтобы получить альбом с саундтреком фильма. Я до сих пор храню потертую копию. Кстати, это единственный альбом, который целый год был на первом месте в британских чартах.

К Рождеству 1961 года я знал партии мюзиклов «Карусель», «Король и я», «Оклахома!» и четыре раза успел посмотреть «Юг Тихого океана». Но был еще один фильм. В нем было всего несколько песен, но он захватил меня целиком. Элвис в «Тюремном роке». Динамика фильма заставила меня буквально стоять на кресле. У меня до сих пор хранится сингл, который сводил с ума моих родителей.

Вскоре мюзиклы стали основным блюдом в «Харрингтон Павильон». Я написал множество никуда не годных. Аудитория из скучающих родителей, друзей, родственников и кого угодно, кого я мог найти, собиралась, чтобы посмотреть и послушать последнее творение с Джулианом в качестве вокалиста и мной в качестве вокалиста, пианиста и рабочего сцены.

В период расцвета моя театральная сцена, будь она построена в натуральную величину, могла бы затмить новую Парижскую Оперу в Бастилии. Сюжеты включали в себя все: от «Как важно быть серьёзным» до «Царицы Савской». Вокруг театра возник целый фантазийный город. Все жители этого города были так или иначе зависимы от процветания театра. В «Харрингтон Павилльон» была билетная касса, в которой жители покупали билеты. Хиты и провалы выявлялись в зависимости от реакции зрителей – замученных родителей и друзей.

Мы с Джулианом создали целый мир, в котором я мог прятаться и в котором я был по-настоящему счастлив. Мир, в котором был один общий знаменатель, – музыкальный театр. Там были звезды, которые уходили и возвращались или скрывались в небытие. Там были воображаемые режиссеры, декораторы, репертуары, даже программки, – так меня впечатлила постановка «Моей прекрасной леди». Был даже специальный поезд, который перевозил зрителей из фантазийного города в театр на поздние показы. И, когда мне подарили первый диктофон, сразу же появились оригинальные записи мюзиклов.

Слава богу, этот диктофон был несовместим ни с одним магнитофоном. У него была своя лента, которая больше никуда не подходила. Таким образом, мои подростковые трели оказались навсегда утерянными для человечества, как и штуковина, на которую я их записывал. Впрочем, сознаюсь, две вещи сохранились, но в несколько ином виде. Одна песня из «Как важно быть серьезным», скромно заявленного как «Мюзикл чрезвычайной важности», превратилась в песню «Chained and Bound» из мюзикла «Иосиф и его удивительный разноцветный плащ снов». Основной мотив песни с очень подходящим названием «Chanson d’Enfance»[3] из мюзикла «Аспекты любви» тоже был взят из того шоу. Но как именно эта последняя мелодия могла звучать в мюзикле по вечной комедии Уайлда – остается для меня загадкой.

Надо сказать, что мое увлечение средневековыми храмами, развалинами и церквями затронуло мою жизнь так же сильно. Из игрушечных кирпичиков я построил огромный готический собор (посвященный святому Элвису). Он расположился в другом конце детской, чтобы не вступать в противоречие с растущими потребностями «Харрингтон Павильон».

Собор святого Элвиса пал жертвой вражеского нападения – Джулиан сбил его в припадке гнева. «Харрингтон Павильон», будучи крепко склеенным, напротив, остался невредимым. В 60-х, когда я покинул отчий дом, мой игрушечный театр был аккуратно разобран и спрятан. Но, к сожалению, он потерялся во время моего переезда в 1974 году. У меня осталось всего лишь несколько фотографий.

С НАЧАЛОМ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ В ИГРУШЕЧНОМ ТЕАТРЕ тетушка Ви начала проявлять ко мне все больший интерес. Мама, честно говоря, пока не запрещала мое ребяческое музицирование, но и не одобряла. Она перенаправила свои стремления сделать из сына классического музыканта на трехлетнего Джулиана, которому она купила детскую виолончель. Отец же начал интересоваться тем, что я делал. Когда мне было десять, он сделал несколько простых аранжировок для фортепиано из моих мелодий. А затем опубликовал их под моим именем в журнале «The Music Teacher», озаглавив «Игрушечный театр». С тех пор каждый раз, когда я экспериментировал за пианино, он заходил и спрашивал, как я нашел тот или иной аккорд. И это неудивительно: мой отец, несмотря на свое грозное звание профессора композиции в Королевском колледже музыки, по-настоящему любил мелодию. На самом деле, он любил мелодию больше, чем кто-либо.

Так, помимо знакомства со всеми новыми мюзиклами, чаще всего в компании тетушки Ви, я слушал, как отец играет мне самую разную музыку, пусть даже и с сильной склонностью к Рахманинову. Папина любовь к «серьезной» музыке исключала модернистов. Впрочем, ему нравились оркестровки Бенджамина Бриттена. Хотя он каждый раз в гневе тряс свой коктейльный шейкер, когда вспоминал, что во время Второй мировой Бриттен уехал в США, чтобы избежать службы по соображениям совести. Отец не раз причитал, что так Бриттен нечестно получил огромное преимущество перед композиторами, оставшимися в атакуемом Лондоне и пытавшимися внести свой вклад в исход войны.

В 1958 году отец решил вновь вернуться к клавишам органа. После войны он бросил свою работу в церкви All Saints Margaret Street, чтобы стать преподавателем в Королевском колледже музыки. Теперь же, спустя десятилетие, он был назначен музыкальным руководителем в Methodist Central Hall в Вестминстере. Службы в Central Hall были полной противоположностью службам в церкви All Saints. Готов поспорить, что его назначение вызвало настоящий переполох в кругах, где благовония считаются главной связью с богом. Но мама была в восторге. Она доверяла католикам меньше, чем методистам. Католики считают, что у животных нет души.

Правда в том, что в Central Hall был один из лучших органов в Британии, а отцу не терпелось снова начать играть на публике. Мой брат-виолончелист говорит, что именно во время выступлений отец проявлял свою стальную волю. На заре своей карьеры Джулиан спросил у отца, как справиться с волнением перед выходом на сцену. Отец повернулся к нему со словами: «Ты не будешь нервничать, если хорошо подготовился».

Отныне мы с Джулианом были вынуждены каждое воскресенье таскаться на безотрадные службы. Среди кровожадных и грозных проповедей и воодушевляющих песнопений «свободной церкви» лучом света были моменты, когда отец оживлял процесс своими органными импровизациями. Так как методисты придерживаются трезвого образа жизни, я надеюсь, никто никогда не проверял, что на самом деле было в отцовской бутылке минеральной воды. Потому что после каждого глотка к нему приходила все большая свобода вдохновения.

В 2014 году исполнилось сто лет со дня рождения моего отца. И я наблюдал огромный интерес к нему как к композитору. Во многом он был подогрет произведениями, которые отец скрывал от всех, и которые Джулиан нашел уже после его смерти. Отец держал их в тайне, потому что чувствовал, что его творения не соответствовали требованиям современной серьезной музыки. И они действительно несколько выбивалась из тенденций. Но, как поздние викторианские художники продолжали творить в стиле прерафаэлитов уже после появления импрессионизма, кубизма и так далее, так и сейчас есть художники, которым есть что предложить, пусть даже это и идет вразрез со временем.

Так же я рассуждаю и о музыке отца. Он мог бы быть фантастическим кинокомпозитором. Его произведения наполнены чудесными большими мелодиями, конечно, несколько чуждыми современной классической музыке, но по масштабу и выразительности не уступающими многим знаменитым кинокомпозиторам двадцатого века. Я уверен, что он знал об этом, но не осмеливался даже подумать пойти этой дорогой.

Во-первых, в 1930-х история о мальчике из рабочего класса, который выиграл всевозможные академические конкурсы и премии и затем опустился до мира коммерческой музыки, была бы вопиющим случаем.

Во-вторых, отец ценил стабильность и спокойствие. Он никогда бы не справился с бесконечными ночными переписываниями композиций, которые несдержанный режиссер хотел получить еще вчера. Но послушайте отцовскую оркестровую музыкальную поэму «Аврора». Я сыграл ее однажды для кинорежиссера Кена Рассела, который назвал ее эротическим мини-шедевром. А режиссер «Влюбленных женщин» знает, о чем говорит.

У меня есть еще одно очень яркое воспоминание об отце. До того, как мы пошли смотреть «Юг Тихого океана», он поставил мне песню Марио Ланца «Some Enchanted Evening». Он включал ее три раза подряд, и слезы катились из папиных глаз. На третий раз он пробормотал что-то о том, как издатель Ричарда Роджерса сказал ему, что с этой песни начнется послевоенный бэби-бум[4]. Когда песня закончилась, отец посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «Эндрю, если ты напишешь что-нибудь хоть в половину такое же прекрасное, как эта песня, я буду очень, очень гордится тобой».

В тот вечер начался мой роман с музыкой Ричарда Роджерса. Я ложился спать, а его мелодия продолжала звучать в моей голове. К сожалению, мы больше никогда не поднимали вопрос о том, смог ли я в своей дальнейшей карьере хотя бы наполовину приблизиться к «Some Enchanted Evening».

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ мама была уверена, что мои таланты кроются в чем-то другом. Так что под маминым неусыпным присмотром я быстро обогнал младшие классы Вестминстерской школы. И к одиннадцати годам уже учился в классе, где некоторые ребята были почти на два года старше меня.

Учитывая то, что я был младше других мальчишек, абсолютно неспортивен, по-прежнему играл классическую музыку и был зубрилой, не удивительно, что меня травили. Мне нужно было как-то это исправить. Идея родилась достаточно нестандартным способом.

В то время Вестминстерская начальная школа располагалась на площади недалеко от вокзала Виктория, в двух остановках метро от станции Южный Кенсингтон. Бог знает, что современные родители подумали бы о пути в школу, который состоит из поездок в переполненных вагонах и пешей прогулки мимо магазина с таблетками «Iron Jelloids» и первого кинозала для геев Biograph. Но именно таким был мой ежедневный маршрут.

Тем утром какой-то шизик попытался облапать меня в намертво переполненном вагоне метро. Я был слишком потрясен происходящим, чтобы что-то предпринять. Но я пришел в ярость, я был настолько зол, что мне в голову пришла такая грандиозная идея, что ее вполне можно назвать озарением. Как бы то ни было, моя школьная жизнь изменилась.

В тот же день должен был состояться итоговый школьный концерт. Я должен был сыграть какое-то занудное произведение Гайдна. И именно этот момент я выбрал для кардинальных перемен. Я поднялся на сцену и объявил о смене программы. Зрители были заинтригованы.

«Сегодня, – сказал я, – я сыграю несколько собственных сочинений, которые описывают каждого школьного учителя».

Теперь все внимание было приковано ко мне. Я сыграл несколько композиций, написанных для «Харрингтон Павильон», и каждую из них посвятил конкретному учителю. После первой из зала раздались несколько озадаченные аплодисменты. После второй они усилились. Во время четвертой песни они уже не смолкали. Когда же я добрался до шестой, которую адресовал директору, даже учителя захлопали в ладоши.

В конце началось нечто невообразимое. Мальчишки кричали: «Ллойди, Ллойди!» Я больше не был зубрилой, я стал Эндрю. Я стал Эндрю благодаря музыке.

БЫЛО БЫ СЛИШКОМ ПРОСТО написать здесь, что именно в тот момент я понял, что музыка – это мое призвание. Это не так. Музыка была невероятно важной частью моей жизни, моим убежищем, но она не была моей главной страстью. Я ровно в такой же степени был влюблен в архитектуру, а живопись занимала почетное третье место в моем сердце.

Моя любовь к разрушенным замкам и церквям возникла достаточно рано, о чем говорят альбомы, собранные, когда мне не было и шести лет. Они состоят из путеводителей, открыток и совсем детских записей о церквях и замках в окрестностях Саутгемптона и Портсмута. Я интересовался именно этими местами, потому что там, в типичном для двадцатого века доме, одном из тех на южном побережье, что должны быть немедленно снесены, жила папина сестра Марли.

Я почти уверен, что моя страсть к архитектуре пробудилась в Вестминстерском аббатстве. Несколько лет назад я был приглашен на очень важную встречу, где обсуждали будущее аббатства. Тогда декан аббатства предъявил письмо, найденное местным архивистом. Письмо было от семилетнего меня, в нем я предлагал передать свои скромные накопления фонду аббатства. «Какой одаренный ребенок» – было написано на лицах собравшихся за столом.

Впоследствии я много раз обсуждал сотрудничество с аббатством, но они всегда пропускали мимо ушей мои указания на то, что люстры, висевшие в церкви в 1960-х, были варварски проданы какому-то отелю в Вегасе.

Я всегда буду благодарен родителям за то, что они потворствовали всем моим детским одержимостям. Каждые каникулы мы ездили в те места, где были здания, на которые я хотел взглянуть. Одно лето мы провели в съемном доме рядом с огромным сталелитейным заводом в Порт-Толботе в Уэльсе. Просто я очень хотел провести время в аббатстве Маргам, где, кстати, есть прекрасная оранжерея.

Самые лучшие каникулы я провел в Йоркшире. Ваше сердце должно быть сделано из йоркширского гранита, чтобы его не пленили потрясающие развалины Фаунтинского аббатства. Моим любимым было аббатство Ривол. Как выглядело это место до того, как прихвостни Генриха VIII развалили средневековый шедевр? Воображение бушует. Виды аббатства, открывающиеся из славного парка середины восемнадцатого века, – это Англия в своем райском обличии.

Что не было райским, так это один случай, который я до сих пор не могу пережить. Родители однажды взяли меня и Персея в Ричмонд Касл. Там было достаточно мало людей, так что мама спустила кота с поводка. Внезапно с диким шумом в замок ворвалась целая орава курсантов из местного военного лагеря. Они увидели нашего кота и погнались за ним по винтовой лестнице одной из башен. Отец, конечно же, пытался защитить Персея. Даже сейчас я испытываю некоторый страх перед военными. Конечно, в юности это усугублялось боязнью призыва, который все еще действовал в Британии в то время. А десять лет спустя я всем сердцем сочувствовал американским призывникам во время войны во Вьетнаме.

Тем жарким летом 1955 года этот инцидент и устрашающие заголовки к статьям о Суэцком кризисе поселили в моей голове пугающие мыли о том, что однажды я вместе со своим маленьким театром и средневековыми зданиями буду уничтожен дикой неконтролируемой силой. Это был первый раз за все каникулы, когда я молился перед сном.

Очень скоро театры пополнили список аббатств, соборов, поместий и всего того, что я так любил в детстве. В 1950-х появились первые телевизоры. И театры, которые были неотъемлемой частью довоенной жизни Британии, превратились в унылые бесполезные остывающие трупы. Театр за театром сдавались на милость неприятеля. Но я находил их тяжелое положение неотразимым. Некоторые театры буквально превратились в руины.

Помню, как залезал в заброшенный театр Bedford в лондонском Камдене. Этот театр был прославлен в начале двадцатого века художником Уолтером Сикертом, который нарисовал его ярким и полным жизни. Но в мое посещение дождь лился через отверстие в прохудившейся крыше… Спустя два года все это превратилось в одно лишь воспоминание.

Некоторые счастливчики избежали смерти, будучи превращенными в телестудии. Челси Пэлас был как раз одним из них. Я был там на записи популярного тогда комедийного сериала «The Army Game». Зрительный зал был поднят до уровня сцены и превращен в огромный плоский пол, по которому вокруг крохотных съемочных площадок перемещались огромные камеры.

В конце 1950-х такие шоу стали показывать в прямом эфире. На некоторое время и «Харрингтон Павильон» превратился в телестудию. Но здравый смысл победил достаточно быстро, и новый театральный сезон был открыт грандиозным мюзиклом «The Weird Sisters» по «Макбету».

Сейчас Челси Пэлас превратился в очередной торговый центр. Но что бы театральный продюсер поставил в таком замечательном месте теперь?

И ВСЕ ЖЕ была программа, поразившая меня по-настоящему – воскресное ночное рок-н-ролл шоу «Oh Boy!». Его неоспоримое преимущество было в том, что его снимали в театре. В прекрасном старом театре Хакни Эмпайр, по невероятному совпадению спроектированном тем же архитектором, что работал над Лондон Палладиум, Фрэнком Мэтчемом. Шоу снимал режиссер Джек Гуд, который впоследствии спродюсировал «Поймай мою душу», рок-драму по «Отелло». Гуд использовал в шоу зрителей, как будто они были частью съемочной группы. Камеры то и дело перескакивали со сцены на кричащих в исступлении девушек, которые приветствовали британских звезд под псевдонимами вроде Дикий, Неудержимый, Яростный. Невероятной была аккомпанирующая группа Lord Rockingham’s XI с их хитроумной хореографией. Я уверял маму, что Брамс будет намного убедительнее, если классические оркестры будут делать нечто подобное. Годы спустя Клифф Ричард рассказал мне, как подготавливалось каждое шоу, и как все было срежиссировано вплоть до самых мелочей.

Шоу «Oh Boy!» произвело неизгладимое впечатление на меня. С его появлением рок-н-ролл стал синонимом музыкального театра, и «Харрингтон Павильон» вскоре оказался в пылу рок-постановок.

К тому времени, как мой возраст стал двузначным, Джулиан превратился в гения полуразмерной виолончели. Слово «вундеркинд» перекрывало любой шум на Харрингтон-роуд 10, и неудивительно, что мама полностью переключилась на моего младшего брата. Несмотря на это мы оба поступили в субботнюю детскую школу в Королевском музыкальном колледже. Я – со своей сияющей валторной.

Но, как мама и опасалась, я был в лучшем случае проблемой, если не катастрофой. Так что она плюнула на мою академическую карьеру, а за ней и я, воодушевившись эпизодом со школьным концертом. Мысли обо мне как о самом юном королевском стипендиате в Вестминстерской средней школе испарились без следа. Я даже не пробовал участвовать в стипендиальном конкурсе под названием «The Challenge». Маминым единственным утешением было то, что я поступил в Вестминстер в двенадцать лет, на целый год раньше, чем другие дети. Тем временем, я все чаще бывал в компании своей восхитительно озорной тетушки Ви.

3

Тетушка Ви

Небольшое напоминание: тетушка Ви была маминой старшей сестрой. Она была замужем за доктором Джорджем Кросби, неряшливым и несколько высокомерным врачом, у которого бабушка Молли некоторое время работала секретаршей. Ви называла его «Потто», и это было действительно подходящее прозвище. Кажется, словосочетание «важная шишка» было придумано специально для него.

Ви, Джордж и рыжий кот Купер жили на верхнем этаже дома на Уэймут-стрит, прямо над дядиной работой. В месте достаточно близком к главной медицинской улице в Лондоне – Харли-стрит, но более дешевом и приятном.

Я сбегал к ним при каждом удобном случае. Квартира или «мезонет», как Джордж называл его, казалась невероятно гламурной (моя тетушка сказала бы «модной») после грязной и шумной Харрингтон-роуд.

Наверху у них была гостиная, вход из которой в соседнюю комнату был выполнен в виде невероятно модной арки. Там стоял стерео проигрыватель, и тетушка ставила те латиноамериканские хиты пятидесятых, которые направо и налево демонстрировали чудеса стереофонического звучания. У них была столовая с баром и винным шкафом, где Джордж хранил свою коллекцию Бароло. До этого единственные винные бутылки, которые я видел, служили подсвечниками. Была кухня Ви с приправами, луком, чесноком и вином, где она придумывала рецепты для современных женщин.

В 1956 году она написала и опубликовала кулинарную книгу «The Hostess Cooks», подписав девичьей фамилией – Виола Джонстон. Ее главная идея заключалась в том, что в пятидесятые уже мало кто мог позволить себе помощь домработниц. И рецепты в книге были такие, что женщина могла появиться из кухни без потекшей туши и с блюдом, как будто у нее в рабстве трудится армия шеф-поваров, и при этом успеть отдохнуть. Это все было так непохоже на брюссельскую капусту Харрингтон-роуд.

Также там были трое друзей Ви. Среди них – Тони Ханкок из знакового ситкома «Hancock’s Half Hour». Ви однажды привела меня к нему домой, где он учил попугая говорить: «Идите к черту, миссис Уоррен». Миссис Уоррен была домработницей, которую Тони ненавидел. Так что он придумал этот способ, чтобы она уволилась. Но она этого не сделала. Позже тетушка Ви рассказала мне, что в один прекрасный день попугай заорал «У Ханкока нет яиц».

Другой друг – режиссер Рональд Ним, тот самый легендарный оператор Дэвида Лина, который снял такую британскую классику как «Большие надежды». Однажды мне довелось работать с ним на фильме «Досье ОДЕССА». Там был Вэл Гест и его потрясающая жена-актриса Иоланда Донлан. Я был в полном восторге от нее, ведь она играла главную роль в «Expresso Bongo» с Клиффом Ричардом. Фанатов балета может удивить, что рок-н-рольные номера в этом фильме ставил сэр Кеннет Макмиллан, еще один человек, с которым меня не раз сведет профессия.

Несколько лет спустя в фильме «Миллион лет до нашей эры» Вал открыл Ракель Уэлч. Именно он создал узнаваемый образ мисс Уэлч в замшевом бикини, который потом использовал на рождественских открытках. Я до сих пор храню свою.

Наконец, в доме Ви можно было встретить Виду Хоуп, театрального режиссера, которая имела огромный успех с «Приятелем», одним из немногих британских мюзиклов пятидесятых, добравшихся до Бродвея. Юная Джули Эндрюс играла в нем главную роль и именно после «Приятеля» ее позвали играть в «Моей прекрасной леди». Я помню, с какой страстью Вида поливала бродвейский мюзикл, который только что посмотрела: «Тошнотворное шоу с пятидесятипятилетней женщиной, которая притворяется восемнадцатилетней монашкой; плюс масса сладеньких миленьких детей». Она, конечно же, говорила о Мэри Мартин в «Звуках музыки».

Сейчас уже сложно понять и объяснить, насколько низко упали Роджерс и Хаммерстайн в глазах британской интеллигенции. Но я до сих пор помню, как отец моего школьного друга считал меня полным идиотом, потому что мне нравилась «сентиментальная чушь» под названием «Carousel». Он собрал целую подшивку гадких рецензий и однажды с удовольствием показал мне одну, где Джон Барбер называет мюзикл «чересчур приторным».

Я, конечно, ходил на «Приятеля», но, честно говоря, до сих пор не уверен на его счет. Это был очередной ностальгический британский мюзикл, который просто закопал себя перед приливной волной рок-н-ролла. Хотя он был значительно лучше, чем тот же самый «Salad Days». Меня потащила на него моя крестная мать Мейбл, впоследствии отрекшаяся от меня, после того как Персей уничтожил ее меховую лисью накидку, оставленную на мое попечение. Тогда я думал, что «Salad Days» – как раз такое шоу, от которого я избавлюсь в первую очередь, если когда-нибудь буду работать в театре.

АТМОСФЕРА на Уэймут-стрит 28 была совершенно противоположной домашней. Тетя Ви действительно смыслила в домашнем интерьере, о чем мои родители в принципе не слышали. И именно тетя Ви научила меня готовить. В процессе я узнал несколько отборных фразочек, которые едва знали другие мальчики моего возраста, не говоря уже о том, чтобы их понимать. Но что действительно толкнуло меня в объятия тетушки Ви, была мамина последняя одержимость, которая глубоко повлияла на всех нас. Могу с уверенностью сказать, что семья уже никогда была такой, как прежде. И имя этой одержимости – Джон Лилл.

Джону Лиллу было шестнадцать лет, а Джулиану всего девять, когда они встретились в субботней детской школе при Королевском музыкальном колледже. Джон Лилл был школьной звездной, концертным пианистом, и ему суждено было стать первым британцем – лауреатом Международного конкурса имени Чайковского в Москве. Несмотря на то что между Джоном и Джулианом была разница в семь лет, они каким-то образом достаточно подружились, чтобы брат позвал его к нам на Харрингтон-роуд. И тогда произошла встреча Джона с нашей мамой. Встреча, изменившая жизнь каждого из нас.

Легко объяснить, почему Джон со своей биографией так заинтересовал маму. Джон Лилл родился в рабочей семье, которая жила в захудалом районе на северо-восточной окраине Лондона, в Лейтоне. В одном из тех бедных домов, которые сейчас продаются за сотни тысяч фунтов, но таков жилищный кризис в Лондоне. Джон был отобран для учебы в местной гимназии, но преуспел он в игре на фортепиано. Он выиграл юношескую стипендию в Королевском колледже и отныне наскребал на поездки туда, играя в одном из самых суровых баров Ист-Энда. Владелец бара наверняка объявлял Джона следующим образом:

– Парень, ты знаешь, что у тебя яйца торчат?

– Нет, но напойте мелодию, и я все поправлю, – должно быть, отвечал ему Джон.

Наконец в жизни матери появился юный музыкальный гений, которого она так долго искала. Или, что еще лучше, нашелся бальзам, способный излечить ее душу после многочисленных уроков для привилегированных учеников Уэтерби. Мама познакомилась с родителями Джона, подвозив его как-то раз домой из Колледжа. Вскоре и мы с Джулианом очутились в Лейтоне, чтобы своими глазами увидеть дом семьи Лиллов «в трущобах», – мама никогда не церемонилась в выражениях.

У этого всего было и другое роковое последствие. Пока мама предавалась своим самым лучшим намерениям, мы с Джулианом совершенно свободно шатались по улицам Лейтона и вскоре открыли для себя местный футбольный клуб «Лейтон Ориент», лондонскую темную лошадку. Несмотря на то что «Ориент» какое-то время был на высоте в одном из сезонов, мы, его болельщики, не избалованы оглушительным успехом. По большей части потому, что его никогда и не было. Но, однажды выбрав команду, ты остаешься с ней навсегда. Мы с Джулианом до сих пор болеем за «Ориент», и как раз в тот момент, что я пишу эти слова, они к моему несчастью вылетели из Футбольной лиги.

Годы спустя именно в клубе «Лейтон Ориент» я получил по-настоящему мудрый совет. Примерно в то время, когда в Великобритании вышел сингл «Иисус Христос – суперзвезда», я был приглашен на ланч в клуб его тогдашним президентом Бернардом Делфонтом. Берни, в последствии Лорд Делфонт, был сводным братом Лью и Лесли Грейдов. Втроем они контролировали британский шоу бизнес. Берни владел театрами, Лью занимался лучшими фильмами и телевизионными шоу, а Лесли был агентом многих знаменитостей. Это было, как сейчас говорят, сделкой «360 градусов», охватывающей все сферы заработка артиста. Поэтому я был несколько взволнован, получив приглашение посмотреть домашнюю игру от самого влиятельного человека в британском театральном мире. «Лейтон Ориент» конечно же продул. Но именно тот разговор после разгромной игры я вспоминаю чаще всего:

– Мальчик мой, можно я дам тебе один совет?

– Конечно, мистер Делфонт, – ответил я.

– Зови меня Берни.

– Хорошо, Берни.

– Я слышал несколько твоих песен и чувствую, что ты далеко пойдешь. У меня есть один совет для тебя, мой мальчик. Ты ведь не еврей?

– Нет, боюсь, что нет.

– Ты не один из тех сектантов?

– Нет, я…

– Неважно. Я все равно скажу тебе, – он сделал паузу, – никогда, мой мальчик, никогда не покупай футбольный клуб.

С того дня Берни стал другом, на которого я всегда мог положиться. Именно Берни годы спустя помог нам с Камероном Макинтошем, когда мы не могли заполучить подходящую для «Кошек» сцену.

СТРЕМИТЕЛЬНО мама ввела Джона в нашу семью. В этом были свои плюсы. Когда Джон занимался у нас дома, я иногда заглядывал в его ноты и открывал для себя огромное количество музыки, которую без него я никогда бы не узнал. А его способности не могли не вдохновлять. Но теперь на летних каникулах он всегда был с нами. Я уверен, Джону вся эта ситуация тоже казалась неловкой, но он готов был принять все, что делала моя мама. И, какие бы чувства мы с Джулианом ни испытывали, у нас появился старший брат. У нас не было выбора, как и у отца. Ему нравился Джон, и он признавал его исключительные таланты, особенно в интерпретировании Бетховена. Но, я думаю, такому спокойному и сдержанному человеку было сложно смириться с тем, что все внимание и амбиции его жены были теперь направлены на кого-то другого.

История с Джоном Лиллом все еще находилась в развитии, когда осенью 1960 года в возрасте двенадцати с половиной лет – на год младше своих одноклассников и будучи испуганным до глубины души, – я начал свой первый семестр в Вестминстерской школе. Школа в 1960–1965 годах напоминала меня: любопытное сочетание бунтарства, традиций, вздорности и нервозности, скрепленное академическими успехами. Хотя последнее не относилось ко мне напрямую. Считается, что школа была основана Елизаветой I в 1560 году. На самом же деле она существовала задолго до появления самой известной рыжеволосой правительницы. Это было одним из редких добрых дел, совершенных Генрихом VIII, помимо якобы написания «Зеленых рукавов» («Greensleeves»). После того как он аннексировал и разграбил монастыри в 1536 году, он столкнулся с дилеммой относительно судьбы Вестминстерского аббатства, потому что именно там короновали монархов. Разрушение аббатство повлекло бы за собой множество неудобств, так что школа стала закономерной частью Вестминстерского расклада.

Место, где располагается школа, прекрасно передает ее характер. Вестминстер находится в самом центре британских традиций. Именно там коронуют монархов. Королевские стипендиаты – по закону – первые, кто провозглашает «Боже, храни кого-то там», когда он или она коронуется. Вестминстерским стипендиатам по сей день позволено посещать дебаты в Парламенте. Если бы вы были учеником школы в мое время, вы могли бы провести время в очереди на прощании с Уинстоном Черчиллем, поприсутствовать на заседании, на котором легализовали гомосексуальные отношения, и стать свидетелем, как Дело Профьюмо низвергло правительство Макмиллана.

По прибытии в школу новичкам нужно было выбрать два дополнительных предмета, чтобы разбавить стандартный рацион из математики, французского и так далее. К моему сожалению, истории не было среди предложенных вариантов. Вестминстерские дети не изучали начальные курсы истории, так как главный преподаватель истории считал их бесполезными. Так что я выбрал древнегреческий, который возненавидел, и биологию (нужно было выбрать один естественнонаучный предмет), которая была для меня таким же греческим.

Во время первых двух недель в сем заведении вас сопровождает мальчик на год старше, который должен познакомить вас со всеми правилами и тонкостями школы, где вам предстоит провести следующие несколько лет. На самом же деле вам рассказывают о легендарных директорских побоях и садистских выходках физкультурника Стюарта Мюррея. Я был знаком с этим ублюдком. Он практиковал подобные методы, но в меньшем масштабе, в подготовительной школе, и привил мне полное отвращение к спорту, которое, правда, было частично развеяно инструктором по плаванию Мимозой в 1970-х. Не думаю, что я злопамятен по своей природе, но, когда годы спустя я прочитал в школьном журнале о смерти Мюррея, я написал две мелодии и открыл бутылку вина за обедом.

Во время первого семестра я старался держаться в тени, но мой план провалился, когда я посмотрел школьное рождественское представление. Оно показалось мне невероятно изощренным. Но ни одна из композиций в нем не была оригинальной. Я пропустил пасхальный семестр, но к лету я был готов к нанесению удара. Я решил сыграть ту же карту, что и раньше. Венцом летнего семестра был ежегодный школьный концерт. Я записался на него в качестве пианиста.

В то время как добитловская эпоха подходила к концу, в британских чартах обитало несколько местных диковин. Среди них был не кто иной, как Расс Конуэй. Мистер Конуэй был достаточно симпатичным геем. Он играл на барном пианино в телепередачах со своей застывшей улыбкой, чему совершенно не мешало отсутствие двух зубов, потерянных во время какого-то инцидента на флоте. Он также написал несколько композиций, занимавших первые места в хит-парадах. Самая известная среди них – «Side Saddle». Джон Лилл играл некоторые его произведения во время своих выступлений в баре.

На концерте я сыграл собственную композицию в стиле Конуэя. Желаемый эффект был достигнут. После двух повторов на бис завуч сказал, что это могло бы принести всем пользу. И на следующее утро я был вызван к директору. Он сказал, что один старшеклассник ставит ежегодное представление для следующего семестра. И ему нужны песни. Он спросил, хотел бы я познакомиться с ним. Вот так я познакомился со своим первым поэтом-песенником и собрался сочинять свой первый мюзикл.

Он назывался «Золушка на бобовом стебле» («Cinderella up the Beanstalk»), а имя моего поэта было Робин Барроу.

Временами появлявшаяся во мне самоуверенность, как правило, задерживалась ненадолго. Будучи уверенным, что я – божественный подарок миру мелодий, я с любезной помощью Тедди Холмса, папиного издателя в Chappell Music, написал письмо не кому иному, как Ричарду Роджерсу. Он действительно получил его и, к моему удивлению, пригласил меня на лондонское открытие «Звуков музыки» в театре Palace. Так что 19 мая 1961 года я оказался на первой в своей жизни премьере. Сидя в одиночестве на заднем ряду галерки, я был потрясен музыкой. Однако, высокомерная маленькая заноза, я написал в программке напротив песни «Climb Ev’ry Mountain»: «Не так хороша, как “You’ll Never Walk Alone”». И все же я знал, что песни, которые я слышу, станут вечными хитами.

К сожалению, лондонские критики не разделили мое восхищение премьерой. Я узнал об этом от своих так называемых школьных друзей, которых встретил на следующее утро. Специально для меня они аккуратно разложили все отзывы на столе в комнате отдыха. «Смотри, Ллойди, что они сделали с твоим кумиром», – кричали одноклассники. Именно тогда я впервые испытал чувство, затмившее очарование премьеры. Но, по крайней мере, я усвоил первый урок в творческой рекламе. В одном из отзывов было сказано: «Если вы диабетик, тоскующий по сладостям, введите себе повышенную дозу инсулина, и вы не сможете устоять перед “Звуками музыки”».

«Вы не сможете устоять перед “Звуками музыки”», – на протяжении восьми лет гласила растяжка на театре Palace.

НАЧАЛИСЬ РЕПЕТИЦИИ НАШЕЙ «ЗОЛУШКИ». Я был мальчиком из младших классов, ставившим шоу со старшеклассниками и песнями, слова к которым написал школьный староста. Неудивительно, что первые две репетиции были для меня более чем пугающими. В то время законы старшинства в школах были очень суровы. И было поразительно, как однажды войдя в рабочий ритм, все эти условности были забыты. Мелодии предлагались, критиковали, переписывались, обсуждались. Песни репетировались, сокращались, восстанавливались и снова сокращались. Оказалось, что у нашего завуча довольно неплохой голос, так что, не в силах отказать, я дал ему несколько желанных партий. Впервые в жизни я занимался тем, что дало мне почувствовать себя счастливым, – постановкой мюзикла. Мы показали шоу три раза. Я играл на фортепиано за кулисами, и каждый раз я гордился собой все больше.

Два происшествия затмили собой Рождество. Первое – новость из Италии о том, что тетушку Ви выставили из Пизанского собора за то, что она показала грудь священнику, сказавшему, что у нее слишком открытое платье. Второе произошло на Рождество. Мама привела нас с Джулианом на утреннюю рождественскую службу в Central Hall в Вестминстере. При этом она опрометчиво оставила бабушку Молли ответственной за рождественскую индейку. Я предлагал последить за духовкой, чтобы бабушка могла насладиться папиной игрой и хором, но моя инициатива была проигнорирована. На протяжении всей службы я волновался о судьбе индейки и стремился как можно скорее попасть обратно на Харрингтон-роуд. Так что маме пришлось отвезти меня домой, оставив папу и Джулиана на попечение соседа, который должен был подвезти их после небольшого чаепития.

Мама включила радио, и из автомобильных колонок полилась музыка, которая заставила меня напрочь позабыть об индейке. Это была пятая минута «Тоски» Пуччини. Я был полностью захвачен ею. Я не мог понять и слова (возможно, и к лучшему, потому что, чем больше вникаешь в сюжет «Тоски», тем более неприятной она оказывается), но я никогда не слышал ничего более театрального и мелодичного. Мама объяснила, в чем там дело, когда мы приблизились к концу первого акта «Te Deum», паркуясь на задворках французского лицея. Сейчас я понимаю, почему «Te Deum» затронул каждый нерв в моем теле. Моя любовь к викторианской церковной архитектуре по силе равнялась пристрастию к декадансу «высокой церкви». И, если какое театральное действо описывало это, то только «Te Deum» из «Тоски». Я до сих пор в тайне мечтаю поставить этот отрывок. Но, увы, вряд ли вам удастся увидеть мой режиссерский дебют из-за переизбытка церковных благовоний.

К моему сожалению, мама заметила на противоположной стороне папу с Джулианом и сказала, что «”Тоска“ ”Тоской“, но пришло время дарить подарки». Я упросил ее разрешить мне остаться в машине. Она сказала что-то вроде: «Я полагаю, музыка важнее Рождества»; и напомнила мне закрыть потом машину ключом, который оставила в зажигании. С этими словами она присоединилась к семейным торжествам. Зачарованный, я слушал второй акт, в то время как в машине становилось все холоднее и холоднее. И я был так же холоден, как воздух снаружи, когда услышал, как я выяснил впоследствии, арию «Vissi d’arte». К моменту, когда зазвучали римские колокола третьего акта, я был полностью уничтожен. Это была подлинная театральная музыка, о какой я и не смел мечтать. У меня не было слов, чтобы выразить восхищение. И в этот самый момент мое оцепенение было прервано сильнейшим ударом в ветровое стекло.

Вы должны взглянуть на ситуацию с точки зрения полицейского. Перед ним был тринадцатилетний мальчик, обливающийся слезами в машине, из которой на всю громкость раздавалась опера, и все это – в разгар Рождества. Скажем, не самое обычное зрелище для полицейского, особенно в Рождество. Более того, мальчик выглядел крайне возмущенным, даже агрессивным, когда его попросили выключить радио и объясниться. В итоге полицейский вроде как поверил моей истории с оговоркой: «Я поверю тебе на этот раз, но только потому что сегодня Рождество». И разрешил мне идти только с условием, что он проводит меня до входной двери.

Спустя неделю папа подарил мне альбом с самыми яркими частями «Тоски». А я твердо решил хранить каждый пенни, чтобы накопить на альбом со всей оперой.

Я СКАЗАЛ, что работа над мюзиклом делает меня наиболее счастливым, но подарок, полученный мной в то Рождество, в очередной раз доказал, что это не совсем так. Мне подарили книгу о разрушенных аббатствах и вновь я с головой погрузился в мир истории и архитектуры. С тех пор каждые школьные каникулы были заняты поездками на поезде в места, которые я хотел увидеть. Без этой стабилизирующей страсти моя жизнь была бы совсем другой.

На Пасху 1962 года я отправился на свою единственную школьную экскурсию. Кучку учеников, включая моего новообретенного поэта-песенника Робина Барроу, отправили в Афины и Рим, где мы исправно восхищались древним памятникам. По собственному желанию я добавил в рацион посещение церквей. Именно в Риме проблемы с топографией привели меня к зданию, которое действительно изменило меня. Оглядываясь назад, я подозреваю, что эссе, написанное мной по приезде домой и утверждавшее, что Американская церковь с ее мозаикой великого викторианского художника сэра Эдварда Бёрн-Джонса – самое прекрасное здание в Риме, было моей первой письменной провокацией. И если это было действительно так, то желаемый эффект был достигнут.

Мой преподаватель искусств был в бешенстве. «Как ты мог написать такую гадость, – кричал он, – неужели ты не понимаешь, что эта церковь – сплошная викторианская показуха?» Наверное, это действительно было потрясением для учителя, который в 1960-х умудрился вытащить группу подростков посмотреть на античные памятники только для того, чтобы один из них влюбился в викторианское искусство.

Последовавший за этим летний семестр был поводом для проведения ежегодного Вестминстерского стипендиального конкурса под названием «Вызов». Восемь избранных мальчиков удостаиваются чести поступить в Колледж, предназначенный только для стипендиатов. Этот конкурс был бессмысленным для меня, когда я учился в подготовительной школе. Но сейчас я по-прежнему был достаточно юн, чтобы попытать счастье в нем. Так я и поступил.

Первые тесты по греческому, математике и другим предметам подсказывали, что мое решение об участии было крайне неразумным. История была последним экзаменом и, учитывая, что предыдущие я фактически провалил, здесь я мог позволить себе высказать все, что хотел. Моя работа была восхвалением средневековой Британии с упором на то, что готическое Возрождение только улучшило ее. Я утверждал, что не менее прекрасные, чем витражи в клерестории Вестминстерского аббатства, витражи викторианца по имени Кемпе в трансепте даже затмевали их.

В тот солнечный летний день я вышел с экзамена в полной уверенности, что я больше ничего не услышу от людей, стоящих за «Вызовом». Но на следующий день меня вызвали на собеседование. За столом сидели завхоз, директор школы и старший учитель истории, невероятный человек по имени Чарльз Кили. Почему-то человеком, задававшим мне вопросы, был завхоз. Каким-то образом мы перешли на тему замков на Англо-Уэльских границах. Не помню, почему, но я рассказывал тогда о замке Клан. И если вам когда-нибудь доведется рассуждать на подобную тему, запомните, что Оливер Кромевель взорвал свою «крепость» или главную башню, которая плавно сползла вниз по холму, на котором стоял замок. Я рассказал об этом, и выяснилось, что семья завхоза происходит как раз из Клана.

В тот вечер я узнал, что получил Королевскую стипендию в Вестминстере.

4

Бледный оттенок чего-то, что не очень на первый вкус

Если вам, как и мне, кажется, что рассказы о подростковой тоске, депрессии, безответной любви и гормональном дисбалансе больше подходят для тинейджерских сайтов, лучше пропустите эту часть главы. Честно говоря, я практически это сделал. В двух словах, я был достаточно растерян и несчастлив на протяжении последующих двух лет. Отчасти потому, что теперь я жил в школе-интернате, далеко от дома, неважно, что это было всего лишь в трех станциях метро от Харрингтон-роуд. И, да, как в случае со многими государственными школами того времени, был учитель, чьи действия сегодня привели бы к среднесрочному пребыванию в одном из наименее благоприятных заведений ее Величества.

Но в сухом остатке – подходящая фраза в данном случае – получилось так, что я выпустился из Вестминстера поумневшим и получившим знания у самых лучших и добрых преподавателей, о которых только можно мечтать. На первом месте в списке были наш заведующий интернатом Джим Вудхаус и старший учитель истории Чарльз Кили. Именно он не побоялся рискнуть и присудить мне стипендию. И до последней минуты я тщетно старался оправдать его веру в меня.

История, которую вы смело можете пропустить, начинается летом 1962 года, летом, которое всегда будет ассоциироваться с горько-сладкой песней Брайана Хайланда «Sealed with a Kiss». Тетушка Ви и Джордж-важная-шишка продали свою квартиру на Уэймут-стрит и переехали в дом, который они построили на Итальянской Ривьере недалеко от французской границы, в деревне Ла Мортола, известной садами Hanbury. До сих пор это место остается моим любимым на средиземноморском побережье.

Джордж достиг пенсионного возраста, и перспектива наслаждаться солнцем и дешевой выпивкой стала непреодолимой. Одним махом я потерял свое убежище в Лондоне, правда, вскоре понял, что это было скорее плюсом. В Ла Мортоле мне довелось прикоснуться к последним дням золотой осени богемного Лазурного берега, который теперь исчез под натиском олигархов и нуворишей.

В том году наш семейный отпуск проходил на севере Норфолка, в деревне Бернем Маркет. Я выбрал это место, потому что Норфолк просто наводнен церквями. Единственная проблема заключалась в том, что Джон Лилл поехал с нами, и фортепьяно пополнило наш счет за аренду жилья. Было понятно, что вся эта ситуация начинает давить на Джулиана. В один из дней мы ехали с ним на открытом автобусе. Это был необычайно солнечный день, и я заставил брата присоединиться к моему исследованию церковной архитектуры. Я живо помню, как он спросил меня, как бы нам заставить маму понять, что она творит с семьей.

На самом деле нам обоим нравился Джон. На тех каникулах он разучивал дьявольски трудную часть седьмой Сонаты для фортепиано Прокофьева, военную браваду в размере 7/8. Я помогал ему, переворачивая страницы. Я стал одержим гипнотическими возможностями этого музыкального размера… Пытаясь считать в семидольном размере, используйте подсказку: считайте раз, два три; раз, два; раз, два подряд, без пауз. Затем попробуйте считать: раз, два; раз, два, три; раз, два и затем можете приступить к вариации. Уверяю, вы обретете популярность среди уличных музыкантов. В каждом моем мюзикле есть фрагмент в размере 7/8. В «Призраке» даже есть шутка на этот счет, над которой, правда, смеялись лишь раз – дирижер Лорин Маазель нашел ее забавной.

Думаю, Джон тоже посмеялся бы над ней. У нас с ним похожий музыкальный юмор. Несколько лет спустя мы были на концерте необычных инструментов в ратуше St Pancras. Большим открытием был Концерт для тубы Ральфа Воан-Уильямса. К сожалению, ему предшествовал Концерт для сопранино с оркестром Вивальди. На сцену тогда поднялся огромный мужчина с самыми большими руками, что я когда-либо видел, он был без какого-либо видимого инструмента. Дирижер поднял палочку, и Голиаф поднес свои пухлые ладони ко рту, из которого раздался столь пронзительный и высокий звук, что каждая собака и каждая летучая мышь в окрестности должны были умолять спекулянтов о местах в первом ряду. Усугубляло ситуацию то, что Вивальди, скажем так, был не в лучшей своей форме, когда сочинил сие произведение. Мы с Джоном не могли удержаться от смеха. Веселье закончилось тем, что я начал икать, когда серьезная женщина в очках, сидевшая перед нами и погруженная в музыку, повернулась к нам со словами: «Это могло бы быть смешным, но это не смешно». Когда следующим на сцену поднялся миниатюрный парень, покачивающийся под тяжестью своей огромной тубы, капельдинер более чем настойчиво попросил нас уйти. Был ли это единственный случай, когда лауреата конкурса имени Чайковского выгнали с концерта?

В другой раз Джон рассказал мне, что, когда он впервые исполнял музыкальную поэму Филипа Гласса, он нечаянно перевернул сразу две страницы. После выступления Гласс поздравил его с потрясающей интерпретацией.

Короче говоря, со временем я очень полюбил Джона. Оглядываясь назад, я понимаю, что проблема была не в нем. Проблема была в маминой одержимости им.

Я не вправе говорить за отца, но я подозреваю, что он испытывал нечто подобное. Тем летом 1962 года все это, должно быть, переполнило чашу его терпения. И ко всеобщему удивлению он заявил, что собирается поехать к Ви с Джорджем в Италию. Отец никогда не был за границей. А у мамы не было никакого желания составить ему компанию. Так что было решено, что он проведет неделю у моих тетей с дядей, а я присоединюсь к нему несколькими днями позже.

Мое первое впечатление об аэропорте Лазурного берега в Ницце – мой отец, лавирующий по залу ожидания. Его речь была невнятной, бледная кожа шелушилась, и он истерически хихикал над женскими попками. Очевидно, что солнце и местные напитки произвели на него неизгладимое впечатление. Мое первое воспоминание об Английском променаде – настойчивость, с которой отец звал меня туда. В те дни бикини были не самой распространенной одеждой для прогулок среди сырых туманов Британии.

Вскоре мы проносились мимо шикарных вилл на Бас-Корнише и Кап-Ферра, мимо тогда еще малоэтажного Монако, через французскую границу, чтобы попасть в мир запахов и цветов, актеров и вина, пармезана и оливкового масла, известного кинорежиссера Дэвида Нивена и его бассейна, который был построен в метрах, а не в футах, как нужно было, художников и их любовников, которые всегда были одними и тем же людьми, но каждый раз в новых комбинациях, тетушкиного лазурного пианино и увитой растениями террасы с фиолетовыми бугенвиллеями с видом на темно-синее Средиземное море, сказочного рыбного ресторанчика, где Уинстон Черчилль праздновал капитуляцию Германии… Я могу бесконечно перечислять вещи, населявшие исчезнувший мир, который полностью захватил мою жизнь.

С ТОГО МОМЕНТА ВИЛЛА ТЕТУШКИ ВИ СТАЛА МОИМ ВТОРЫМ ДОМОМ. И неудивительно, что прибытие на Вестминстерский борт серым осенним утром было шоком для меня. Хуже того, из-за того, что мальчики в моем новом месте обучения были объединены в группы по возрасту, я потерял свое преимущество. Я провел в школе два года, столько же, сколько ученики, которых определили в старшую группу. Я протестовал до последнего. Это казалось ужасно несправедливо. Но через несколько недель разочарование забылось. В октябре 1962 года произошел Карибский кризис. Несколько ночей подряд мы смотрели в окно нашей спальни на здание Парламента и гадали, последний ли это раз, когда мы видим его. Среди нас не было ни одного, кто все эти тринадцать ночей не мечтал бы оказаться в объятиях родителей. Единственным утешением было то, что расположение Вестминстера означало бы наш быстрый конец.

Мое понижение – определение меня в младшую группу – вызвало большие проблемы с репетициями. Первый кризис был вызван репетициями рождественского представления в моей старой школе. Оно уже превратилось в мюзикл под названием «Socrates Swings», и дуэту Робина Бэрроу и Ллойда Уэббера было ради чего жить. Только потому, что я поменял учебное заведение, я не мог бросить свое прошлое. Проблема была в том, что репетиции обычно проходили после отбоя младших мальчиков, а я снова был среди них. Робин, сам будучи старостой, договорился со старостой в моем общежитии, и тот неохотно согласился отпускать меня после отбоя. Впрочем, он заставил меня заплатить за эту привилегию, избивая меня за то, чего я не делал.

В общем, я аккомпанировал нашему «Socrates Swings», сидя на высоченной подушке. Мама и папа были тогда на представлении, и, я думаю, тогда-то они наконец поняли, что я не собирался быть образцовым ученым-историком.

За пару недель до первого показа «Socrates Swings» в Вестминстерском аббатстве состоялась лондонская премьера «Военного реквиема» Бенджамина Бриттена. Несколько королевских стипендиатов были выбраны на роли капельдинеров. И одним из них был я. Это был настолько туманный вечер, что даже в Аббатстве невозможно было увидеть ничего дальше вытянутой руки. Чудом музыканты видели дирижера. Еще большим чудом было то, что зрители добрались до Аббатства, продемонстрировав, как лондонцы были приспособлены к густому туману до введения дней контроля над загрязнением воздуха.

Концерт произвел на меня неизгладимое впечатление. «Военный реквием» – это соединение захватывающей дух театральности, военной лирики Уилфрида Оуэна и католической заупокойной мессы. Традиционно оркестровки Бриттена – это высший пилотаж, но в наибольшей степени именно эта, поскольку здесь он использует три элемента: большой симфонический оркестр, камерный оркестр и позитив (орган с особым звучанием, который часто задействовали композиторы раннего Барокко, как, например, Пёрселл) для аккомпанирования нежному хору мальчиков. Именно этот концерт привел меня к операм Бриттена: «Питеру Граймсу» и «Повороту винта». То, как Бриттен использовал всего лишь один удар по малому барабану, чтобы воспроизвести звук буксира в «Смерти в Венеции», – олицетворяет гениальность в своем естестве.

В конце той же недели, когда проходила премьера «Военного Реквиема», состоялся еще один дебют. Тем рождеством песня под названием «Love Me Do» относительно неизвестной ливерпульской группы The Beatles появилась в поп-чартах. Она заняла всего лишь семнадцатое место, но стала предвестницей 1963 года, когда The Beatles впервые возглавили хит-парады, положив начало чреде бесконечных побед, а поп-музыка изменилась навсегда.

Ливерпульский Mersey Sound прорвался наружу и родился Свингующий Лондон. Вестминстер был в самом эпицентре происходящего: в шаге от музыкальных издателей на Tin Pan Alley[5], клубов и концертных площадок, где происходило все самое интересное. Все, чего я желал, – быть частью этой новой музыкальной сцены и быть там, где она, всего лишь в прыжке и небольшой пробежке напрямик через Аббатство от нашего уединенного порога. Я отчаянно хотел доказать, что и я – не только Джон Лилл – могу добиться успеха.

Возможно, потому что отец увидел разгромное рождественское представление «Socrates Swings», и подумал, что мне нужна помощь, или, потому что мы нашли что-то общее на Английском променаде в Ницце, весной 1963 года, во время школьных каникул, он решил на время послать меня в специализированный музыкальный колледж. «Колледж» на самом деле был местом, где музыкально безграмотных композиторов учили выражать свои мысли в нотной тетради. Им управлял парень по имени Эрик Гильдер, которого, как оказалось, папа знал в студенческие годы.

Отец думал, я усвою несколько практических уроков. Действительно, мистер Гильдер показал мне довольно изящный трюк с изменением регистра, которым я до сих пор иногда пользуюсь. Он заключается в изменении обычного полутона по восходящей. Но самым ценным знанием, которое я получил от Гильдера, было то, как подготовить партитуру для фортепиано для мюзикла. Пробой пера было произведение, которое я начал, основываясь на одной из худших идей, которые когда-либо были придуманы для сцены. Помимо, конечно, мюзикла о гуманитарной работе Чингисхана. Оно называлось «Westonia!» и было пародией на руританские небылицы, которые так любил Айвор Новелло. Даже почти спустя шестьдесят лет мое смущение таково, что никто, включая моих самых близких людей, не знает, где я спрятал эту партитуру.

«Westonia!» родилась из моего отчаяния. Робин Бэрроу поступил в университет, а в Вестминстерской обители не было других начинающих поэтов. К тому же стремительный подъем великолепной четверки The Beatles понизил интерес моих сверстников к мюзиклам с нуля до минус бесконечности. Единственным человеком, который согласился написать слова к моему «шедевру», была Джоан Колмор, наглая австралийка, бывшая актриса и подруга моей тети. Так появилась «Westonia!».

Благодаря мистеру Гильдеру партитура этого кошмара была оформлена довольно-таки профессионально. Так что, когда я послала ее самому известному продюсеру Вест-Энда, Харольду Филдингу, сопроводив письмом с пометкой, что мне всего четырнадцать, ее заметили. Продюсер «Half a Sixpence» и «Ziegfeld» дал понять, что считает мою музыку многообещающей. Каким-то образом его слова распространились достаточно, чтобы несколько агентов обратились к отцу с вопросом, нужен ли мне представитель. Конечно же я думал, что за этим последует неизбежная премьера в Вест-Энде, и количество моих прогулов ради встреч с издателями и всего такого достигло своего предела.

В конце концов я получил достаточно милое письмо от Харольда Филдинга, в котором говорилось, что я должен продолжать заниматься музыкой, но не было ни слова о том, что «Westonia!» скоро окажется на сценах Вест-Энда. В тот короткий период меня представляло топовое агентство Noel Gay Organisation, которое отказалось от меня, как только Филдинг умерил мой пыл. Я спустился с небес на землю с огромным разочарованием. Я решил, что мюзиклы – это дохлый номер. Особенно, если знаменитейшие продюсеры не видят очевидное преимущество таких передовых работ как «Westonia!». Настало время превратиться в сочинителя поп-музыки. Но на пути к славе встал неизбежный факт, что я застрял в школе-интернате, а также то, что дома по-прежнему господствовала одержимость Лиллом.

К концу пасхальных каникул я находился в глубокой депрессии. Мамино увлечение Джоном Лиллом делало ее все более угрюмой и непредсказуемой. Дом превратился в котел бурлящих чувств, который все больше подпитывались папиным пристрастием к алкоголю. Надо мной дамокловым мечом навис очередной школьный семестр. И мои подростковые гормоны сказали, что с меня достаточно.

Одним утром я украл из ванны упаковку веганина, отправился на почту и снял все свои сбережения – все 7 фунтов. Затем в двух разных аптеках я купил аспирин и направился к метро. В то время «подземка» ходила до Онгара в Эссексе, тогда еще глубокой деревне. Я купил билет в один конец. Доехав до конца ветки, я еще немного побродил по городу, купил еще аспирина и бутылку сладкой газировки и отправился к автобусной станции. Я планировал сесть на первый попавшийся автобус, отъехать на нем на приличное расстояние и проглотить весь свой арсенал таблеток за какой-нибудь укромной изгородью.

Первый автобус, который я увидел, отправлялся в Лавенем. Что-то подсказало мне сесть именно на него – название города вызывало ассоциации с древней архитектурой. Старый автобус медленно ехал по сельским окрестностям Эссекса, и к тому времени как мы добрались до Саффлока, пасмурное утро превратилось в славный весенний день.

Лавенем! До того момента я никогда не видел такую нетронутую современностью английскую деревню. Озарение снизошло на меня в местной церкви. Все что я помню сейчас – то, как я сидел в ней на протяжении, наверное, двух часов и благодарил бога за существование Лавенема. Я вернулся в Лондон с мыслью, что в конце концов все не так уж и плохо. Однако таблетки я не выкинул.

Было бы неправдой говорить, что в моей жизни в Вестминстере совсем не было плюсов. Во-первых, Вестминстер покровительствовал моей зарождающейся любви к викторианской архитектуре. Одним из школьных старост был Джон Хаус, который, к сожалению, умер в 2014 году. У него была незаурядная карьера арт-куратора и оксфордского профессора изящных искусств. Джон первым познакомил меня с великими викторианскими архитекторами. И вместе со своим лучшим другом Греем Уотсоном я начал путешествовать по Британии в поисках викторианских церквей.

К моему второму году в школе в Лондоне осталось всего несколько мест, где я еще не побывал. Мои архитектурные изыскания приводили меня в такие районы британских городов, о которых, я подозреваю, знали единицы из моих сверстников в Вестминстере. Большинство лучших викторианских церквей были построены как крепости, из которых можно было успешно противостоять дьявольским соблазнам, направленным на беззащитных бедняков. Во время поездок у меня было несколько инцидентов с местными подростками, которые весьма нелюбезно отнеслись к женоподобному мальчику в дорогом школьном костюме с архитектурными путеводителями наперевес. В результате этих встреч я обнаружил, что не был таким уж неспортивным. Я отлично бегал.

К окончанию школы я достаточно хорошо изучил по крайней мере дюжину британских городов. То была эпоха массового сноса домов, непригодных для жилья. Именно в 1960-х произошло неотвратимое создание городских дорожных сетей, которые отделили пешеходов от божественных созданий – автомобилей. Повсюду происходили зверские разрушения, вдохновленные властями. Они преуспели в уничтожении самой сути британских городов гораздо больше, чем люфтваффе Гитлера. И, конечно же, викторианские здания возглавляли список разрушителей, а театры были их главной целью. Помню, как лежал с тетиными друзьями на Пэлл-Мэлл, тщетно протестуя против сноса великолепного лондонского театра St James. Сохранение самых уязвимых зданий стало тогда моей пожизненной страстью.

Вторым плюсом школы были споры с моей бабушкой. Мы с Греем Уотсоном и другими школьниками с нетерпением ждали момента, когда можно будет прыгнуть в метро и оказаться на Харрингтон-роуд. Где мы ругались с соосновательницей Христианской Коммунистической партии по поводу наших правых, смехотворно неправильных политических взглядов. В тайне бабушка любила эти споры. Тогда я начал открывать для себя всю глубину этой замечательной женщины. Она делилась со мной рассказами о своем богемном гостеприимном доме в Харроу и о сестре Элле, чья грязная забегаловка для дальнобойщиков называлась Jock’s Box. Видела ли она во мне отсвет своего сына, так трагически ушедшего из жизни на заре своей юности?

Впрочем, было то, что она не замечала. Харрингтон-роуд становился таким грязным и захламленным, что мне было стыдно приглашать домой друзей.

ЗИМОЙ 1963 ГОДА моя новообретенная роль высококлассного сочинителя поп-музыки принесла свои плоды. По крайней мере я так считал. Издатель из United Artists Music послал несколько моих трудов Чарльзу Блэкуэллу из Decca Records. Блэкуэлл был большой шишкой: он вел таких знаменитостей как Пи Джей Проби. Это певец, который разорвал свои штаны, выступая на сцене в Walthamstow, чем шокировал многочисленные таблоиды. Я был свидетелем этого исторического для рока эпизода, сбежав из школы одной субботней ночью. Я попал на фотографию с того выступления Проби (теперь она утеряна), но, к счастью, никто в школе ее не видел.

Блэкуэлл решил записать одну из моих песен с Уэсом Сандсем. Уэсли (настоящее имя – Клайв Сарстедт) был братом певца добитловской эпохи Идена Кейна (Ричард Сарстедт) и Питера Сарстедта, который исполнял популярную песню «Where Do You Go To (My Lovely)?». Эту композицию Тим Райс в свое время переименовал в «Where Do You Go to My Ugly». Правда, сейчас он признается, что песня ему нравится.

Песня, которую Блэкуэлл выбрал, называлась «Make Believe Love». Ко всему прочему, я сам написал ее слова. Скромность и здравый смысл не позволяют мне воспроизводить эти стихи здесь. Достаточно сказать, что я был уверен, что моя карьера пошла в гору. Я даже нашел нового агента – тридцатилетнего Десмонда Эллиотта. Меня пригласили на запись песни. Я должен был увидеть реакцию на свой первый хит!

К несчастью, у командующего Объединенными Кадетскими Силами Вестминстерской школы были другие планы. В то время ученики таких школ как Вестминстер были вынуждены стать курсантами в армии, военно-воздушных силах или на флоте. Моя военная карьера началась крайне неудачно – я провалил базовый тест. Командующий обвинил меня в зарождающейся склонности к мятежу. Основанием для этого ложного обвинения был мой ответ на вопрос, что бы я делал, находясь под вражеским обстрелом перед закрытыми воротами. Я написал, что я их открою и как можно быстрее зайду внутрь. Очевидно, это был не тот ответ, которого ждали от курсанта. Нужно было либо пролезть под воротами, либо перепрыгнуть через них. Я указал на то, что ни один из этих вариантов не сработал бы в моем случае. И в ответ на обвинение в непатриотичности и неуважении к ее Величеству Королеве я предложил сочинить школьный военный марш, который заменил бы «Land of Hope and Glory».

Командующий либо доверился мне, либо просто побоялся, что мое присутствие на плацу будет фатальным даже без видимых доказательств. В результате целый год я околачивался поблизости, слушая военные оркестры. Тогда я против своей воли узнал довольно много о сочинении музыки для духовых инструментов. Но в новом учебном году командующий поменялся, и новый и слышать не хотел о моем спецзадании. Как мне кажется, узнав из слухов, что я готовлюсь к записи собственной песни, он приказал мне отправиться в полевую поездку. Я умолял его, говорил, что это самый большой шанс в моей жизни. Но он ответил, что школа нужна не для того, чтобы становиться попсовым сочинителем. И мне не помешало бы отведать прелести курса армейского штурма в Олдершоте.

Я был полностью разбит. Я испытывал – и до сих пор испытываю – сильный страх перед армией и тогда был до смерти напуган. Я нашел свой запас аспирина и принял двойную дозу. Проснувшись, я увидел лицо врача, который спрашивал, какого черта я так пугаю своих родителей. Не могу сказать, был ли тот поступок криком о помощи или чем-то другим. Не знаю.

Психиатр заключил, что мой страх перед армией не был надуманным и был следствием проблемы, которая также искалечила моего отца. Очевидно, он получил обморожение во время военных учений, когда его призвали на войну. Я никогда не узнаю, что еще было в моей истории болезни, единственное – выяснилось, что я страдаю головокружениями. Но об этом я и так знал. Однажды, меня жутко заклинило, когда меня, совсем маленького, поставили на коробку в качестве наказания. С тех пор у меня начала кружиться голова, даже если я просто вставал со стула.

Так мои армейские дни пришли к своему бесславному концу. Я получил устрашающее предупреждение от командующего офицера, что этот инцидент будет значиться в моем досье в МИ5, и это положит конец любой моей общественной деятельности. Но наш чудесный заведующий Джим Вудхаус был очень отзывчивым человеком. Так что к концу 1963 года я все еще числился в Вестминстере, а не был выгнан с позором, как могло бы произойти в любой другой школе.

Конец года был невероятно скучным. Робин Барроу выпустился, поэтому никто не ставил рождественское представление. Я получил пару предложений поработать симпатичным юным пианистом на рождественских вечеринках друзей и партнеров Десмонда Эллиотта, где заработал немного денег и пару щипков за попу, которые бы привели Тейлор Свифт в бешенство. 1963, вполне возможно, был годом, когда The Beatles «увидели и победили», но для меня они были все равно что французское выдержанное вино. Бледный оттенок чего-то, что не очень на первый вкус.

Именно вино внесло в мой 1964 год неразбериху, которая принесла большую пользу моей вестминстерской карьере. Тетушка Ви была знакома с одним поставщиком вина, и по ее протекции я был допущен на дегустацию кларета 1961 года. Можно сказать, что французские виноделы, как и я сам, слили 1963 год в унитаз. Но 1961 год был воспринят людьми как повод выращивать виноград. На вид и вкус вино показалось мне чернилами, но я был заверен, что через 50 лет все изменится и, вполне возможно, эти чернила переживут и меня. Так что на полученные от рождественских вечеринок деньги я нехотя купил несколько ящиков Château Palmer. Очевидно, это была очень выгодная покупка винтажа, вина из малоизвестного шато, которое оказалось намного лучше, чем казалось поначалу. Знатоки вина подтвердят, что поставщик Ви знал, о чем говорил.

Загвоздка была в том, что вместо того чтобы доставить вино домой моим родителям, его почему-то привезли в школу. Поскольку распитие алкоголя и курение были чреваты отчислением, я понял, что приглашение на чаепитие в кабинет директора Джона Карлтона означает приближение конца. Я объяснил ему, что ни один человек не станет пить это вино еще пару десятков лет, и что его просто доставили не туда. Директор с многозначительным видом спросил, нравится ли мне вино. Я не хотел врать. И рассказал, что мой дядя коллекционирует итальянское вино и, да, я пробовал его лучшие экземпляры, и, да, мне понравилось. Директор замер на мгновение и затем приказал мне вернуться к себе с тем, чтобы вновь встретиться с ним через пару часов. Это время я провел в страданиях, думая о еще более мучительных двух минутах, которые точно будут ждать меня, если он решит, что моя песня спета. Но, вместо того чтобы увидеть нахмуренного директора с печально известной шестифутовой тростью в руках, я обнаружил его сияющим и воодушевленным. Посреди кабинета был накрыт маленький столик с графином и двумя бокалами.

«Сегодня я устраиваю небольшую вечеринку и угощаю Châ-teau Léoville Barton 1945 года, – провозгласил директор, – я подумал, что ты был бы не прочь присоединиться».

Так началась моя дружба с директором школы. Я ценил время, проведенное с ним, даже если иногда это означало сидеть вплотную к нему на диване.

5

«Любите ли вы кошек, мистер Ллойд Уэббер?»

Наступил 1964 год. «Свингующий Лондон» был в самом своем расцвете. А у меня появилось немного больше свободы в школе. На Карнаби-стрит во всю продавали одежду для так называемых модов. Битломания и битломаны были повсюду. Даже американские поп-звезды предпринимали тщетные попытки сойти за своих в Британии. Альбом «Two Yanks in England» был последним предложением дуэта Everly Brothers. Даже Бобби Ви экспериментировал со своим альбомом «The New Sounds from England», пусть даже и с небольшим отклонением в сторону Buddy Holly.

В январе я каким-то образом получил дешевые билеты на театральное событие года – для меня, возможно, событие всех времен и народов – премьерный показ «Тоски» в постановке Франко Дзеффирелли с Марией Каллас и Тито Гобби. Так много было написано о тех немногих выступлениях, что они провели, что я ограничусь лишь одним – эта постановка изменила всю мою жизнь. Я понял, как много два оперных певца мирового уровня могут привнести в так хорошо знакомое всем произведение.

Безусловно, это открыло глаза многим оперным критикам. Пуччини был дискредитирован как композитор, потому что каждый оперный театр использовал его сочинения в качестве беспроигрышного варианта. Для поклонников оперы его произведения были тем же самым, чем Роджерс и Хаммерстайн для интеллигенции 60-х. Каждый раз, когда театры нуждались в полном зале, они откапывали одну из заезженных постановок «Богемы», «Тоски» или «Мадам Баттерфляй», сопровождающуюся игрой скучающего оркестра. Театры шли на это ради денег на действительно стоящие постановки, которые невежественная публика игнорировала.

Наверное, почти у каждого есть история, связанная с «Тоской». Например, как дородная обладательница сопрано бросилась с крыши Замка Святого Ангела, только чтобы затем, подпрыгнув на батуте, взлететь выше его крепостной стены. «Тоску» называли «поношенной маленькой пошлостью». Справочник «Oxford Companion to Music» (седьмое издание под редакцией Перси Шолса) содержит в себе эту снисходительную статью о Пуччини, размером всего лишь в одну треть от статьи про Бартока:

Музыка итальянская по природе своей легкой мелодии… звучание композиций достаточно оригинально, чтобы привлечь посредственного оперного зрителя… он использует не столько собственную композиционную систему, сколько наработки своих непосредственных предшественников, добавляя новую начинку.

И это говорит о многом.

Наконец появилась постановка, которая серьезно отнеслась к музыке и доказала, каким образцовым композитором был Пуччини. Между тем, помимо обожаемой мной «Тоски», единственная его опера, которую я хорошо знаю – это «Богема». По каким-то причинам я никогда не знакомился близко с «Мадам Баттерфляй» или «Манон Леско». По правде говоря, мои оперные познания не так уж и глубоки. Проблема в том, что я не слышу слов. Еще хуже, когда они неразборчивые и якобы поются на английском.

В ФЕВРАЛЕ 1964 ГОДА два выпускника Вестминстера присоединились к движению «Свингующий Лондон». Питер Ашер и Гордон Уоллер оба были старостами в мои первые школьные дни. Гордон возглавлял разные школьные выступления в стиле Элвиса и определенно был самым крутым парнем в Вестминстере. Думал ли я тогда, что спустя всего несколько лет он сыграет Фараона в первой постановке «Иосифа и его удивительного разноцветного плаща снов».

Что касается Питера, его предметом гордости была сестра Джейн, встречавшаяся с Полом Маккартни. И было чем гордиться: дебютную песню Peter & Gordon написал не кто иной как Пол. «A World Without Love» стала хитом номер один по обе стороны Атлантики. И это был первый случай, когда выпускники частной британской школы сделали что-то подобное. Я посчитал, что Вестминстеру необходимо отметить этот значительный подвиг. И направился к директору Джону Карлтону, который искренне согласился, что Вестминстер в очередной раз оказался впереди планеты всей.

Мало того, что он предоставил школьный театр в мое полное распоряжение, он объявил внеочередной школьный выходной, чтобы все смогли поучаствовать в праздновании. Десмонд Элиот очень поспособствовал моему мероприятию. Не помню, кто из нас двоих придумал отвратительное название «Play the Fool» («Валяй дурака»), так что обвиню его. Но что я помню, так это то, что приглашения были разосланы случайным знаменитостям, в конвертах, похожих на судебные повестки. Реакция была поразительной. Вскоре люди, не получившие приглашения, обивали пороги Вестминстерского Аббатства, требуя билеты на представление.

Кроме невероятной презентации моей песни «Make Believe Love», которая с треском провалилась, в шоу особо не было моей музыки. Большую его часть заняла группа Twinkle and the Trekkers. Твинкл была достаточно модной девчонкой в развевающемся платье, которую для своей школьной группы нашел один из студентов. Она написала убийственную мотоциклетную поэму «Terry» с резкими текстами вроде: «He rode into the night / Accelerated his motorbike / I cried to him in fright / Don’t do it, / Don’t do it» («Он ехал в ночи, / Подгоняя свой мотоцикл, / Я кричала ему в испуге: / Не делай этого, / Не делай этого»). Мотоцикл был неотъемлемой частью постановки, но мы не смогли его найти. Тем не менее, «Terry» прошел на ура. Вскоре после этого Твинкл записала свой хит с Decca Records и прославилась по всей Британии. Мне кажется, по ходу дела Тим Райс имел какое-то отношение к Твинкл, но я могу ошибаться.

Огромное количество низкопробных радио и телепродюсеров оказались на первом шоу, которое я поставил. Так что впервые они услышали обо мне не как о композиторе, а как о постановщике. Ранее стены Вестминстера не видели ничего подобного, и я был очень город собой.

Даже учителя говорили, что это отличная работа. Я разрекламировал шоу, провел кастинг, нашел техников сцены, осветителя, разобрался с акустической системой, выбрал музыкальное сопровождение и продумал достойную программу из разношерстных попурри-групп, которые варьировались от нервных девочек-подростков до грубых шаек с севера Лондона, с такими странными названиями как Peter and the Wolves, которые мечтали дать жару мальчикам из Мерисайда. Их песни внушали ужас, но их каверы были настоящим школьным роком. Все просмотренные мной серии «Oh Boy!» Джека Гуда наконец нашли свое применение. Тогда я даже решил, что меня позовут ассистентом в какую-нибудь телекомпанию, и я с легкостью покину Вестминстер. Мечтать не вредно.

В КОНЦЕ ЛЕТНЕГО СЕМЕСТРА мы сдавали экзамен на аттестат о полном среднем образовании. Его результаты определяли возможность поступления в университет. У Вестминстера было несколько «льготных» мест в Оксфорде и Кембридже: то есть стипендий и всего-такого, великодушно предоставленного и доступного только для учеников нашей школы. Не знаю, существует ли до сих пор эта чудовищно несправедливая система, но в мое время эти «льготные» места без труда доставались лучшим Вестминстерским дарованиям. Редко, когда выпускники школы сдавали экзамены наряду с со всеми другими претендентами.

Мои результаты приводили в ужас. Я набрал проходные баллы всего лишь по двум предметам: «D» за историю и «E» за английский. Кажется, самые худшие отметки за всю историю школы. Последствия моей композиторской и продюсерской деятельности наконец настигли меня. Вместе со всеми я сидел на экзамене в оксфордском колледже Крайст-Черч, но понимал, что у меня нет шансов поступить. На собеседовании я был как зомби. Излишне говорить, что мне сказали попытать счастье через год. И внезапно это ударило по мне. Все мои друзья уезжали в Оксфорд, а я и дальше оставался запертым в школе, из которой всеми силами пытался вырваться. Казалось, что теперь мои товарищи только и делают, что обсуждают свою жизнь после школы. Поедут ли они вместе в Европу? Что насчет поездки в Нью-Йорк до начала учебного семестра в Оксфорде? Они говорили о Нью-Йорке, родине мюзиклов! И они говорили без меня. Я все упустил, и в этом была лишь моя вина.

Была лишь одна слабая надежда. Я вспомнил, что «общие» экзамены в Оксфорде состоятся через две недели, и у меня все еще был шанс на поступление. Дорогой Джим Вудхаус пожалел меня, и документы для поступления были подписаны и отправлены, правда не без уничижительных взглядов Джима и моего учителя истории Чарльза Кили. Я решил самостоятельно пройти самоубийственный курс по средневековой истории, которую любил, и молился о подходящем экзаменационном вопросе, который помог бы мне героически выкрутиться из незавидного положения.

Семестр приближался к концу, другие мальчики уже фактически были студентами, так что уроки носили скорее символический характер. Я попросил разрешение не ходить на них. Я читал книгу за книгой по двенадцать часов в день, а в оставшееся время я сочинял исторические теории, которые так смехотворно противоречили общепринятому академическому мышлению, что, по крайней мере, могли заинтересовать экзаменатора. Возможно, если бы я подкреплял свои возмутительные идеи фактами, у меня был бы шанс пробиться в хоть какой-нибудь небольшой колледж. Но в итоге все зависело от экзаменационного вопроса и того, смогу ли я перефразировать его на свой лад.

Выбор наиболее предпочитаемого колледжа был еще одним важным делом. В качестве своего номера один я выбрал Колледж Магдалины. Я много знал о его архитектуре, благодаря художнику Холману Ханту, он имел отношение к прерафаэлитам, а его старшим профессором истории был медиевист К. Б. Макфарлейн, чьи книги я читал. Моим вторым номером был Брасенос-колледж, мне нравилось его название.

В СЕРЕДИНЕ НОЯБРЯ я в полном одиночестве сидел на экзамене, как будто я был единственным Вестминстерским школьником, который сдавал «общий» экзамен. Задание было мечтой. Я лил воду о том, что Эдуард II был лучшим королем, чем Эдуард I; что викторианские надстройки улучшили средневековый замок Кардиффе (я могу лично поручиться, что ее Величество Королева не разделяет подобную точку зрения); что Кэбл-колледж, много лет считавшийся викторианским недоразумением из красного кирпича, входит в топ-три лучших оксфордских зданий; что классицист Кристофер Рен советовал завершить строительство башни Вестминстерского Аббатства в готическом стиле (она до сих пор выглядит, как незаконченный уродливый пень), и все в таком духе. Сомневаюсь, что экзаменаторы когда-либо еще видели такой поток запутанного словесного поноса. Но, в любом случае, я сделал все, что смог.

Спустя три дня я получил из Магдалины письмо с приглашением на собеседование. В нем говорилось, что, возможно, мне понадобится пройти два собеседования, и что я должен быть готов переночевать в колледже. Поздним утром я прибыл в домик привратника, который отвел меня в достаточно милую спальню в викторианском стиле и сообщил, что собеседование начнется в три часа. Я не очень хорошо знал Оксфорд, но я успел удостовериться в своей правоте насчет Кэбл-колледжа и, что самое важное, увидеть имя Джина Питни на афише вечернего шоу в оксфордском Новом Театре.

После обеда в компании кучи нервных молодых людей, которые почему-то не рвались поддержать разговор о песне Джина Питни «Town Without Pity», я присоединился к небольшой группе оных, ожидавших интервью рядом с какой-то комнатой отдыха. Присев на стул, я заметил сиамского кота. Или, если быть точным, он заметил меня. Теперь мы оба видели друг друга, и у кота не было сомнений. Громко мурлыкая, он прыгнул ко мне на колени и прислонился к моей руке, как будто вступил в умную беседу. Он периодически терся об меня своей мордочкой, как делают только настоящие сиамские коты. Спустя какое-то время он успокоился и смял мою ногу в Таиланд.

Когда открылась дверь, и кто-то произнес: «Мистер Ллойд Уэббер, проходите, пожалуйста», я разумеется не мог согнать кота. Так что я взял его с собой. Мне предложили сесть, и мой новый лучший друг довольно устроился у меня на коленях. Человеком, рассматривающим меня с другого кона небольшого обеденного стола, был профессор Макфарлейн. Он был окружен несколькими преподавателями, один из которых задал мне каверзный вопрос о нефе Вестминстерского Аббатства, на который, впрочем, я с легкостью ответил. По сей день я являюсь преданным поклонником книг Макфарлейна, и было настоящей радостью отвечать на вопросы этого великого медиевиста. Прошло немного времени, пока он добрался до по-настоящему серьезных вопросов.

«Любите ли вы кошек, мистер Ллойд Уэббер?» – спросил он.

Я не ответил на вопрос, с каких пор, но суть моего ответа заставила его закончить собеседование со словами, что на этом достаточно, и мне не нужно оставаться на ночь для следующего собеседования.

Я был немного встревожен, но в целом думал, что все прошло хорошо. Я попрощался с котом, последовавшим за мной в комнатку, которую мне выделили. Проблемой теперь было то, что мне не нужно было оставаться на второй день, а я хотел посмотреть на Джина Питни. Что, если они планировали поселить в этой комнате бедолагу, которому предстояло пройти через собеседование второй раз? Я решил рискнуть. В тот вечер я впервые услышал песню «I’m Gonna Be Strong».

Следующим утром я сел на поезд и сразу поехал к родителям. Бабушка хотела знать, как все прошло. Я рассказал про кота. Она сердито посмотрела на меня и пробормотала что-то о том, что однажды кошки сведут меня в могилу. У меня же была другая точка зрения. Но я как мог скрывал свое волнение по поводу результатов собеседования. Оно было не вполне стандартным. Так что я позвонил в Колледж Магдалины, чтобы узнать не появился ли список поступивших. В конце концов трубку взяла женщина с очень строгим голосом, которая представилась секретарем финансового отдела. Я спросил у нее, появился ли список первокурсников.

– Боюсь, что у меня есть только список стипендиатов, но перечень поступивших появится в течение двух дней, – сообщила она.

Я подумал, что два дня – это целая вечность.

– К слову, с кем я говорю?

Я промямлил свое имя.

– О, подождите секунду, – сказала она, – вы мистер Ллойд Уэббер, давайте посмотрим. А, вот. Мистер Ллойд Уэббер, мои поздравления. Вы победили на исторической выставке[6]. С нетерпением ждем вас в Магдалине в следующем году.

Я лишился дара речи. Бабушка пыталась сдержать слезы. Я был мальчиком, понапрасну растратившим целый школьный год, и одновременно я был тем, кто получил единственную оксфордскую стипендию, которая не досталась в том году Вестминстеру. Я попрощался с бабушкой и помчался к станции метро, откуда поезд, казалось, целую вечность ехал до Вестминстера. Я несся по Тотхилл-стрит до Динс-ярд и с размаху влетел в многострадальный класс своего учителя истории. Он только что закончил урок. Я сообщил ему новость, он побледнел. Все, что он сказал мне: «Благослови тебя бог, мой мальчик».

Только тогда я понял, как сильно он рисковал, настояв на моем принятии в Вестминстер, и как ужасно я предал его доверие.

Весь остаток дня я провел, размышляя о необъяснимом могуществе кошек.

6

Вступает Тимоти Майлз Биндон Райс

Накануне Рождества мой агент Десмонд Эллиотт запустил проект, который всецело поглотил следующие два года. Десмонд управлял небольшим издательством Arlington Books, которое специализировалась в таких областях как, например, кулинария. Он также представлял Лесли Томаса, писателя, который год спустя добился необычайного успеха со своим романом «The Virgin Soldiers». Лесли был «ребенком Барнардо», то есть сиротой, выросшим в одном из детских домов Барнардо. Эти «дома» были основаны викторианским филантропом доктором Томасом Барнардо. Он был свидетелем тяжелого положения сирот в диккенсовском Ист-Энде и основал приют, который со временем превратился в одну из крупнейших благотворительных организаций для бездомных детей.

Десмонд сразу же увидел в истории Барнардо потенциал для грандиозного мюзикла в стиле «Оливера!». Дети, веселые кокни, диккенсовские места, герой, почти потерявший любовь всей жизни в своем крестовом походе против викторианской элиты. Десмонд считал, что все это поможет «Оливеру!» стать чем-то вроде мюзикла «Salad Days».

Лесли должен был придумать сюжетную линию, а я должен был сварганить несколько мелодий, чтобы Десмонд мог найти продюсера. Мюзикл должен был называться «Такие, как мы». У знатоков провалов музыкальных театров уже, должно быть, зачесались носы. Годы спустя мюзикл о докторе Барнардо (не мой) достиг Вест-Энда. Том Лерер был тогда среди зрителей, и кто-то услышал, как он бормочет: «Последний аргумент в пользу абортов».

Но на пути к творческой деятельности существовало небольшое препятствие. Я все еще учился в школе. Впрочем, в январе 1965 года мне в очередной раз удалось ускользнуть. Мне просто было необходимо вырваться. Так что я наврал, что мне предложили работу в одном антикварном книжном. Достаточно элегантное оправдание. В феврале я оказался на свободе и был готов приступить к работе над мюзиклом. Единственная проблема заключалась в том, что со Лесли Томас почти ничего не делал. Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом, умел ли он вообще писать сценарии, ведь он был романистом.

Было непривычно иметь свободное время, просыпаться и не знать, как провести день. В старости можно убить время, занимаясь такими бесполезными вещами как, например, написание автобиографии. Но тогда это не входило в ближайшие планы, да и Оксфорд маячил на горизонте. Так что провел начало года, рассматривая здания. Именно тогда я улучшил свои познания о центральных городах Британии.

Сейчас много говорят о том, что новые поколения ждет худшее будущее, чем было у их родителей. Основываясь на некоторых вещах, которые я наблюдал в 1965 году, могу сказать, что едва ли у подрастающего поколения может не быть лучшего будущего, чем у их предков. Не было редкостью, что четыре семьи теснились в полуразрушенном доме с одним туалетом в конце вонючего садика. И, если эпохе Рахмана, чье имя было настолько ядовитым, что понятие «рахманизм» вошло в Оксфордский английский словарь, пришел конец, я этого не заметил. Рахман был печально известным британским домовладельцем, который выкупал заброшенные дома в трущобах и набивал их иммигрантами. Это продолжалось до 1962 года, пока он не совершил нечто несвойственное своей натуре (то есть не за деньги) – он умер.

Признаю, будучи рожденным в безопасной богемной среде, я был шокирован, если не напуган, тем, насколько контрастными бывают разные городские районы. Однажды я был загнан на достаточно шаткую ограду одного из домов, окружавших церковь Святой Магдалины в Паддингтоне, не особо страшным, но чересчур мускулистым ямайским парнем. Он пытался продать мне травку. Нас окружили трое проходящих мимо белых парней, которые высказались следующим образом: «Пусть он и хренов изнеженный мажорный голубок, но он белый, поэтому убери от него свои сраные черные лапы». Что-то подсказывало мне, что это был не лучший момент для начала беседы о Высокой викторианской готике. Давно уже нет тех домов вокруг Святой Магдалины. И странно думать, что те в Ноттинг-Хилле и Паддинтоне, что избежали сноса, теперь стоят миллионы фунтов.

ПАСХУ Я ПРОВЕЛ с тетушкой Ви в их итальянской деревне, которая вся была в цвету. Большую часть времени Ви проводила на кухне, откуда периодически слышались громкие ругательства, за которыми следовало активное записывание очередного рецепта. Я потихоньку бренчал на ее голубом пианино, придумывая мелодии для шоу о Барнардо и любуясь на фиолетовую бугенвиллию, которая расцвела на террасе раньше обычного. От Лесли по-прежнему не было вестей, и я начал придумывать сюжет самостоятельно.

Вернувшись в Лондон, я обнаружил следующее письмо:

11 Гюнтер-Грув, Лондон SW10

21 апреля 1965 года

Дорогой Эндрю, Ваш адрес мне дал Десмонд Эллиотт из Arlington Books, который, я надеюсь, также рассказал вам о моем существовании.

Мистер Эллиотт сказал, что вы «ищете того самого сочинителя» слов для ваших песен. И, так как я уже некоторое время пишу поп-песни и особенно люблю сочинять стихи, я был бы рад, если бы вы сочли встречу со мной достойной внимания. Возможно, я не отвечу вашим ожиданиям, но в любом случае мне было бы интересно познакомиться.

Вы можете найти меня вечером по телефону FLA 1822 или днем по WEL 2261 (последний – адрес адвокатской конторы Pettit and Westlake).

В надежде на ответ,

Ваш Тим Райс

Разумеется, я был заинтригован. Я подумал, что не очень удобно звонить ему на работу, поэтому набрал первый номер. В те дни все телефонные номера были с буквенными префиксами – аббревиатурами имен или районов. Их цифирные эквиваленты существуют до сих пор. Например, в Лондоне «235» соответствует «BEL», то есть кварталу БЕЛьгрейвия. У дяди моего одноклассника был такой номер, и он вплоть до своей кончины в нулевых отвечал на звонок: «БЕЛьгрейвия, какой бы номер вы ни набирали». Он также называл аэропорт Хитроу по его названию 1938 года – Лондонская Авиационная Станция, и произносил слово «Альпы» как «Урльпы». Однажды он пожаловался мне, что не смог поехать в свой загородный дом, потому что его компания назначила заседание совета директоров на среду. «Это испортит все выходные!» – возмущался он. Но я отвлекся.

На мой звонок ответил очень приятный молодой человек. Он объяснил, что пишет слова для поп-песен. На самом деле он писал к ним и «трехаккордные мелодии», как он сам выразился. Он учился в парижской Сорбонне, а теперь, в 22 года, работал клерком в адвокатской конторе, и ему было до смерти скучно. С Десмондом Эллиоттом он познакомился, когда предложил ему идею сборника, основанного на поп-чартах. По-видимому, Десмонд отказался от этого опуса (позже Тим возродил идею в виде Книги рекордов Гиннесса британских хитов). Мы договорились встретиться как-нибудь вечером после работы Тима.

Некоторое время я размышлял, как выглядит «тот самый» начинающий поп-поэт с выговором частной школы, учившийся в Сорбонне. Я вообразил себе коренастого парня с бакенбардами в куртке а-ля The Beatles, щеголявшего в бабушкиных очках. В результате я совсем не был готов к тому, кто позвонил в дверь Харрингтон-роуд три дня спустя. Напротив раздолбанного лифта вырисовывался шестифутовый силуэт невероятно худого красавца-блондина. Бабушка, стоявшая за мной, внезапно оказалась необычайно слаба в коленях. Восхищение – возможно правильное слово для моих эмоций от первой встречи с Тимоти Майлзом Биндоном Райсом.

ОЧЕНЬ СКОРО Я ПОНЯЛ, что на самом деле Тим мечтал стать рок-звездой, разбивающей сердца юных дев. Я узнал, что он учился в Лансинг-Колледже в Суссексе, что он родился в 1944 году и был почти на четыре года старше меня, что его отец работал в Hawker Siddeley Aviation, а его мать писала детские книги. С собой он принес диск с песней, которую сам придумал и спел. Очевидно, она интересовала многих, так же, как и Тим, который был бы хорошим сольным ответом дуэту Peter and Gordon. Я задавался вопросом, как черт подери, я могу вписаться в эту историю о неизбежной славе.

В общем, первой песней Тима Райса, которую я услышал, была «That’s My Story». Это была легкая, очень интересная запись, на которой Тим непринужденно пел свою трехаккордную песню, подыгрывая на акустической гитаре. Но мне сразу показалось, что простая, радостная, неприметная мелодия противоречит довольно грустным словам о парне, бросающем подружку. На самом деле это была шарада: это парня бросала девушка. Ключевая фраза была: «That’s my story but, oh Lord, it isn’t true» («Это моя история, но боже мой, это все неправда»). Как бы то ни было, я подумал, что с этой песней Тим станет знаменитостью уже к концу года. Я посчитал необходимым отметить, что я встретил Тима до того, как он прославился, ведь это было действительно так.

Я неуверенно сказал Тиму, что я люблю поп-музыку и рок, но моя настоящая страсть – это мюзиклы. К моему удивлению Тим ответил, что он вырос на музыке, которую слушали его родители, и что ему искренне нравятся песни из театральных постановок. Мне не показалось, что он испытывает непреодолимое влечение к мюзиклам, но по крайне мере он не считал их глупостью, как большинство моих друзей. Не думаю, что тогда мы успели обсудить доктора Барнардо и «Таких, как мы», но после знакомства с моими родителями, которые были полностью очарованы, мы договорились встретиться еще раз.

Мне действительно понравился Тим. У него был лаконичный слог и находчивость, которую я не встречал ни в ком до него. Я познакомил его с школьными друзьями, и они тоже были очарованы им. Особенно геи. В конце концов я рассказал ему в общих чертах об идее Десмонда Элиота с мюзиклом о докторе Барнардо и сыграл ему пару мелодий. Казалось, Тим заинтересовался. Все, что у меня было – сырой конспект сюжета, который я набросал за неимением ничего лучшего, но хоть что-то. Одна мелодия предназначалась двум юным влюбленным кокни, чья сюжетная линия была второстепенной. Вторая была для аукциона в песне. В ней доктор Барнардо после нескольких забавных лотов перебивает все ставки и покупает Edinburgh Castle Gin Palace в лондонском эпицентре нищеты, на Майл-Энд-роуд. Здание он впоследствии превратит в благотворительный центр. Такое вот шоу.

Несколько дней спустя Тим показал мне две песни. Одна была для аукциона, он назвал ее «Going, Going, Gone!». И первым лотом в ней был попугай. Первый куплет моего будущего компаньона звучал так:

Here I have a lovely parrot, sound in wind and limb

I can guarantee that there is nothing wrong with him.

Ну как я мог не улыбнуться? И по сей день только Райсу может прийти в голову вещь, подобная «попугаю, здоровому во всех отношениях». Причудливость и простота слога сразу же покорили меня. Мы сочинили главную сюжетную песню, которая предваряла диалог и отличалась от наших трех самых известных шоу. Песню, предназначавшуюся для второстепенной любовной линии, Тим назвал «Love Is Here». Вот ее первый куплет:

I ain’t got no gifts to bring

It ain’t Paris, it ain’t Springw

No pearls for you to wear

Painters they have missed it too

Writers haven’t got a clue

They can’t see love is here.

Однако Десмонд Эллиотт был не очень доволен, когда я сообщил ему, что Тим будет работать со мной над «Такими, как мы». Он считал, что «тот самый» поп-сочинитель должен заниматься «той самой» поп-лирикой. Но все изменилось, когда я сыграл ему наши песни. И очень скоро Тим тоже попал под крыло Десмонда Эллиотта и его Arlington Books.

НЕСМОТРЯ НА ВСЕ ЭТО, у нас по-прежнему не было даже намека на сценарий от Лесли Томаса. Тим предложил пару вариантов песен, и мы начали работу. Десмонд, тем временем, нашел для нас «продюсера», который на самом деле тоже был книжным издателем, – Эрнеста Хехта из Souvenir Press. Эрнест был ребенком, который попал в Великобританию из нацистской Германии во время операции «Киндертранспорт». Однажды он сказал мне, что главная обязанность издателя перед автором – оставаться платежеспособным. Когда-то он баловался театром, в 1967 году явил миру комика Брайана Рикса в фильме «Uproar in the House». Какими именно знаниями он обладал для продюсирования мюзикла в 1965 году, остается загадкой. Но все это было задумкой Десмонда, так что ему было решать.

Тем временем я нашел музыкального издателям. Во время своих школьных прогулов я встречался с ребятами из Southern Music, американской музыкальной компании с большим портфолио и очень активным лондонским офисом. Вскоре я оказался под опекой генерального директора, парня по имени Боб Кингстон. Боб впоследствии дал мне один из важнейших в моей карьере советов, благодаря которому довольно много людей добились значительного состояния. Он отметил, что я был довольно странным семнадцатилетним подростком с непонятным пристрастием к музыкальному театру – белая ворона среди сверстников, – и что я могу запросто заражать окружающих этим своим увлечением. Так что он заключил с Десмондом сделку на издание мюзикла «Такие, как мы».

Боб был полон энтузиазма относительно нашей зарождающейся постановки, но считал, что нам не хватает убийственной баллады. Он постоянно говорил о новой песне вроде «As Long as He Needs Me». В результате появилась комбинация мелодий (все три с длинными нотами), напоминающая бит упомянутого выше мега хита Лайонела Барта. Доказательством того, что неразумно создавать песни по готовой формуле, служит «How Am I to Know», которая появилась в записи «Таких, как мы» на Сидмонтонском Фестивале много лет спустя. Думаю, ее взяли, потому что мы с Тимом посчитали это лучшей попыткой подражания классике Барта. Но песня была смещена другим потенциальным хитом – «A Man on His Own». И знаете, что? Основой мелодии была «Make Believe Love» (песня, с которой я провалил свою попытку стать поэтом). Боб сказал, что у нас есть взрывной хит, и работа над музыкальным сопровождением была закончена.

Демо-запись была сделана с басом, ударными и очень дряхлым пианистом при участии нескольких сессионных музыкантов и нас с Тимом, исполняющих недостающие партии. Наш доисторический пианист играл только в одном стиле – страйде. Даже баллады в его исполнении походили на кантри. А наш звукорежиссер был, по всей видимости, в полном восторге от новой эхо-машины. Так что демка была далека от нормального звучания. Казалось, что ее записывали глубокой ночью на Пенсильванском вокзале. Тем не менее теперь. Теперь я мог убаюкивать своих друзей первой собственной пластинкой. Безусловно Вест-Энд уже замаячил на горизонте.

Лето 1965 года не было целиком поглощено «Такими, как мы». Вместе с школьными друзьями я путешествовал по Италии и много времени проводил у Ви и Джорджем. Именно тогда я как следует познакомился с другом Ви – кинорежиссером Ронни Нимом. Ронни только что снял Джуди Гарленд в фильме «Я могла бы продолжать петь». Точно так же называлась и главная песня. У нее были не очень удачные слова: «till the cows come home» («после дождичка в четверг» или, буквально, «пока коровы не вернутся домой»). В результате чего в передаче «That Was The Week That Was» показали пародию, в которой исполнительницу атакует стадо диких коров. У меня хватило наглости сыграть Ронни композицию, которую я хотел послать ему во время съемок фильма, но был остановлен Ви. Он сказал, что она звучит немного «академично». Впоследствии она превратилась в песню «I Don’t Know How to Love Him».

Ронни работал оператором у Дэвида Лина на таких классических фильмах как «Большие Надежды». Я был в восторге, когда он рассказал мне, как во время одной из сцен фильма «Я могла бы продолжать петь» Джуди Гарленд без предупреждения отклонилась от сценария и выдала невероятно эмоциональный личный монолог. Ронни испугался, что оператор перестанет снимать этот непредвиденный шедевр, поэтому сам встал на его место. Он взял крупный план, а потом постепенно стал отдалятся, дав Гарленд знак, чтобы она продолжала монолог, глядя прямо в отдаляющийся объектив. Он снял фирменный эпизод Гарленд в достаточно проходном фильме.

Тем же летом я познакомился с родителями Тима. Я только что провалил экзамен по вождению, так что Тим был за рулем родительского довоенного «Остина». Мы ехали в их перестроенный фермерский дом неподалеку от Хэтфилда, примерно в 20 милях к северу от Лондона. Джоан и Хью были очень милыми и задавали мне множество вопросов о моей семье и планах на будущее. Они спрашивали об Оксфорде и я, возможно ошибочно, подумал, что они специально так интересовались университетом в присутствии Тима. Я, конечно же, не рассказал им о роли кота в моих академических успехах.

Есть песни, о которых вы живо помните, когда и где первый раз услышали. Песню Ричарда Роджерса «Something Good» я впервые услышал дома у Джона Гудбоди, одноклассника с говорящей фамилией[7] – он был чемпионом Великобритании по тяжелой атлетике среди юниоров, не самое очевидное достижение для вестминстерского подопечного. Тогда Джон был стажером, но со временем сделал карьеру в газете и стал авторитетным спортивным обозревателем в London Times. Он разделял мою любовь к дуэту The Everly Brothers, и именно в доме его родителей на севере Лондона я появился одним субботним вечером с только что купленной, нераспечатанной пластинкой с песнями из фильма «Звуки музыки». Друзья Джона были немного старше меня, но намного циничнее. Так что они разделяли мнение New York Times, что «Звуки музыки» – «романтическая бессмыслица и сентиментализм».

Не знаю, заметили ли они, что я стал холоднее австрийского лыжного склона во время первого прослушивания изумительной увертюры. Восхитительная модуляция в конце песни «My Favorite Things» стала одним из самых узнаваемых и гениальных произведений Ричарда Роджерса. И она была новой! До этого Роджерс почти пять лет не менял ее. «Something Good» вобрала в себя все лучшее, что было у Роджерса: тритон, как в его «Bali Hai»[8], полутон с ударением на слово «Hai». Я так же живо помню первое прослушивание этой мелодии, как знакомство с альбомом «Sgt. Pepper».

ВРЕМЯ НЕИЗБЕЖНО ПРИБЛИЖАЛОСЬ К ОКТЯБРЮ и моему первому семестру в Оксфорде. Но мои переживания по поводу этой устрашающей перспективы были забыты на фоне очередной маминой домашней драмы. На этот раз она ворвалась ко мне в комнату в четыре часа утра со словами, что с Джоном Лиллом случилось нечто ужасное, и что она чувствует его боль. Позже выяснилось, что он упал со своего мопеда. Возможно, что-то было в маминых разговорах о ее телепатических способностях или, боже упаси, Джон позвонил ей после аварии, а я этого не слышал, потому что спал. Я склонен верить первой версии, потому что мама была богата на ментальные связи. У этого оригинального происшествия было два последствия: я решил, что мне срочно пора покинуть Харрингтон-роуд, а Оксфорд – достаточно неплохой выход; моя мама решила, что Джону Лиллу необходимо переселиться на Харрингтон-роуд, потому что жизнь в Лейтоне подвергает его слишком многим опасностям.

Впрочем, именно Джон одним холодным октябрьским вечером отвез меня в Оксфорд, чтобы я начал свой первый семестр в Колледже Магдалины. Это было одно из тех путешествий, когда хочется, чтобы расстояние между деревнями было чуть больше. Мне сказали, что разумнее всего будет приехать пораньше и заранее узнать, есть ли свободная комната в «Новом Здании». Мне повезло. Однако я был не готов к тому, что меня ожидало. После Харрингтон-роуд моя комната была не просто комнатой. Сейчас ее можно было бы описать как президентский люкс в загородной гостинице: несколько потрепанная, но, как вы уже поняли, я никогда не говорил «нет» увядшему величию.

Новое Здание было построено в 1733 году и, несмотря на то что я был поклонником викторианской готики, у меня не было предубеждений перед массивной, обшитой панелями, гостиной, спальней, кухней и ванной, окна которых выходили на знаменитый луг – дом оленей и Snake’s-head Fritillary[9] (редкого цветка, не хеви-метал группы). Только один минус. Там было достаточно холодно. И не было фортепиано.

За несколько недель до того, как отправиться в колледж, я обсуждал с Десмондом идею поставить наше шоу с одним из Драматических обществ Оксфорда. OUDS (Oxford University Dramatic Society) было основным. Еще существовала the Experimental Theatre Company или ETC. Для семнадцатилетнего первокурсника это была чрезвычайно самонадеянная мысль. Оба общества были хорошо известны в театральных кругах и часто гастролировали за пределами Оксфорда, иногда даже выступали за границей. Десмонд был достаточно сведущим в таких вопросах, но он не осадил мой пыл. Так что я арендовал дребезжащее пианино, тем более, никто в колледже не высказался против. И написал президентам этих двух драматических обществ. Письма, как я помню, получились довольно подобострастными, но с легким намеком на то, что я – будущая легенда Вест-Энда, и им лучше встретиться со мной, пока еще есть такая возможность.

Госпожа удача не замедлила улыбнуться мне уже во время первого ланча в готическом зале Магдалины. Я совершенно случайно сел рядом с первокурсником юридического факультета по имени Дэвид Маркс. Он стремился стать актером. И, как оказалось, обладал незаурядным талантом. После того как он получил все оксфордские театральные награды, он стал президентом OUDS. Меньше, чем через год после нашего знакомства, он дебютировал в роли Розенкранца в первой постановке «Розенкранц и Гильденштерн мертвы» Тома Стоппарда на фестивале Edinburgh Fringe. Однако Дэвид так и не стал профессиональным актером, он выбрал карьеру судебного адвоката, признавшись, что актерство показалось ему слишком монотонным занятием. Также он был человеком, который согласился первым сыграть роль доктора Томаса Джона Барнардо.

Очень скоро я познакомился с руководящими студентами. OUDS было под управлением Боба, теперь сэра Боба Скотта, которому суждено было стать манчестерским повелителем искусств и спорта. Дэвид Вуд возглавлял ETC. Он был успешным актером, писателем и автором песен и именно его ETC казалась наиболее подходящим домом для «Таких, как мы». Мы несколько раз встречались и даже обсуждали, что, поскольку Вуд неплохо поет, он может занять место Дэвида Маркса и сыграть доктора Барнардо. Мы решили, что мюзикл можно показать в Оксфордском театре после летнего семестра 1966 года. Была, однако, небольшая загвоздка. У нас все еще не было сценария. Так как это был проект Десмонда, я не мог предложить ему бросить его звездного романиста Лесли Томаса ради какого-нибудь начинающего оксфордского драматурга.

В общем, «Такие, как мы» был в несколько ином виде, чем гремевшая тогда по всему Оксфорду пьеса. «When Did You Last See My Mother?» была написана студентом второго курса и срежиссирована OUDS, постановка в Лондоне не заставила долго ждать. Автор пьесы стал самым юным драматургом, чья пьеса появилась на сцене Вест-Энда. Его звали Кристофер Хэмптон, он учился в той же школе, что и Тим Райс. И, поговаривали, его работа была отголоском гомосексуального насилия в Лансинг-Колледже. Я никогда не обсуждал эту тему с сэром Тимом, потому что, думаю, едва ли он мог рассказать что-то новое.

Крис был на насколько лет старше меня, но, очевидно, что «Такие, как мы» не мог ждать, пока я присвою звание «самого юного автора Вест-Энда». И, конечно, я его не получил. Впрочем, 25 лет спустя мы с Крисом были удостоены премией «Тони» за «Бульвар Сансет».

Тем временем в оксфордских драматических кругах распространился слух о социально-неприспособленном семнадцатилетнем парнишке, живущем в огромной комнате с видом на луг и, вдобавок ко всему, с пианино. Таким образом, я познакомился с несколькими начинающими сценаристами и авторами песен, некоторые из которых впоследствии построили завидную театральную карьеру. Но очень скоро я убедился, что ни у кого из них не было таких ловких рифм и, что еще важнее, такого оригинального слога, как у Тима. Спустя годы я начал время от времени замечать подобные фигуры речи у Криса Хэмптона. Хотел бы я познакомиться с их преподавателем английского в Лансинг-Колледже.

В 1965 году оставалось еще несколько десятилетий до появления мобильных телефонов, так что единственным способом связи с внешним миром была телефонная будка за домиком привратника, куда вечно выстраивалась огромная очередь. Я стал слишком часто ездить в Лондон – боялся, что Тим забудет о своем юном оксфордском соавторе. Я не умел планировать свое время и старался делать слишком много вещей одновременно. В итоге учитель истории вызвал меня к себе. Он сказал, что семнадцать лет – слишком мало для Оксфорда, и я должен взять академический отпуск на год. Он действительно был очень добр и даже предложил оставить у себя часть моих вещей, если я не смогу забрать их домой. В моей душе сразу же появилось сомнение, как я поставлю «Таких, как мы» в Оксфорде, если сам буду не здесь. Но все мои попытки доказать, что я справляюсь, сталкивались с ответом «Увидимся в следующем октябре».

7

Юношеские оперы, поп-кантаты

Мой непредвиденный академический отпуск означал свободное время вплоть до октября, когда я должен был вернуться в университет. Было ясно, что с моим возвращением в Лондон «Такие, как мы» с малой долей вероятности окажутся летом на сцене Оксфордского Театра. Демо-версия песен была записана. Сценария все еще не существовало. Отец помог мне взять пару уроков в Королевском музыкальном колледже. Я несколько раз ездил в Италию к Ви и Джорджу. И там по приглашению американского владельца Southern Music посетил музыкальный фестиваль в Сан-Ремо, где познакомился с Джином Питни. Я проводил время со старыми школьными друзьями, навещал Дэвида Маркса в Оксфорде, иногда виделся с Тимом, который все еще работал в конторе Pettit and Westlake, с третьей попытки сдал на права, проводил брата в школу и все в таком духе. То есть не такие вещи, которые могли бы заинтересовать читателей и издателя. За исключением одного анекдота, который я уже неоднократно рассказывал в других местах. Единственная проблема в том, что все эти годы я распространял ложные сведения.

История заключается в следующем. В 1966 году я часто посещал магазин на отшибе Фулхэм-Роуд, где продавали дешевые копии последних пластинок, украденных неизвестно где. Рядом с ним был магазин безделушек. Однажды проходя мимо, я увидел в окно замызганный холст, который выглядел, совершенно как «Пылающий июнь» Фредерика Лейтона – наверное, одна из самых известных викторианских картин. Несмотря на то что живопись викторианской эпохи тогда все еще считалась ничего не стоящей, 50 фунтов, которые затребовал продавец, показались мне грошовой ценой (сегодня эта сумма эквивалентна 890 фунтам). Так что я отправился упрашивать бабушку одолжить мне нужную сумму. Когда она узнала, на что нужны деньги, она твердо сказала, что в ее доме нет и не будет места викторианскому мусору.

Раньше я говорил всем, что картина была куплена начинающим арт-дилером Джереми Маасом. Позже он продал ее пуэрториканскому цементному барону по имени Луис А. Ферре, который собирался открыть музей в Понсе, своем родном городе на юге острова. По-видимому, у Ферре было правило – никогда не платить больше 5 тысяч долларов за что-либо. В те дни на эти деньги можно было купить несколько акров викторианских полотен, что и сделал Ферре, приобретя среди прочих такие великолепные картины как, например, шедевр Берна-Джонса «Последний сон короля Артура в Авалоне». Ирония заключается в том, что картины такого важного «эстетического движения», созданные в попытке запечатлеть красоту природы, нашли свое пристанище на острове, с которым эта самая природа обходится так жестоко. Сегодня «Пылающий июнь» считается «Моной Лизой Южного полушария». Картину выставляли в галерее «Тейт» и, черт подери, скажете вы, теперь она стоит миллионы. В общем, бабуля лишила меня шедевра Викторианской эпохи. Я писал и рассказывал об этом десятки лет.

К сожалению, я был неправ. Совсем недавно я узнал, что Джереми Маас купил оригинал картины годами ранее у своего парикмахера. Поэтому, пользуясь возможностью, я приношу извинения за ложь, которую даже увековечил в каталоге Королевской академии искусств. Впрочем, теперь я наслаждаюсь тем фактом, что на самом деле в 1966 году не упустил покупку всей жизни.

ГДЕ-ТО В РАЙОНЕ ПАСХИ Боб Кингстон, глава лондонского отделения Southern Music, пригласил меня к себе в офис. Думаю, я не единственный из тех, кто будет вечно благодарен ему за совет, который он дал мне тогда. Все, от Тима Райса до всех тех, кто заработал кучу денег на наших первых постановках, должны воздвигнуть ему памятник. Без его слов большая часть этой книги была бы совершенно другой, не говоря о моей жизни и, возможно, судьбах других людей. Боб Кингстон был первым, кто рассказал мне о «больших правах». Речь об этом зашла, потому что то ли Десмонд Эллиотт, то ли Эрнест Хехт наконец получили обнадеживающий ответ насчет демо «Таких, как мы» от менеджмента Сэкомба.

Гарри Сэкомб был популярным британским комиком, выделявшимся своим более чем хорошим, совсем немного сдавленным, тенором. Голос привел его к случайным оперным выступлениям и главной партии мистера Пиквика в «Оливере!», авторитетном мюзикле Питера Коу, Шона Кенни и Лайонела Барта, который впервые был показан в Лондоне в середине 1963 года. К ним мы, конечно же, тоже обращались по поводу нашей эпопеи.

Поговорив с воодушевленным Десмондом, Боб решил, что настало время сесть и объяснить, как работает музыкальный бизнес. В те дни прибыль от песен складывалась из трех источников. Первый – продажа записей. Второй – отчисления за воспроизведение на радио, телевидении и в общественных местах. Третьим источником была продажа «бумажной музыки», то есть печатные копии песен. Издатель делил доход от первых двух категорий пополам с сочинителями и делился 10 процентов дохода из третьего источника. Иностранные поступления делились 50 на 50 в зависимости от того, сколько местный издатель перечислил британскому. Разумеется, все крупные издатели создавали свои иностранные фирмы, которые получали большую часть дохода от произведения. В результате чего издатель по факту поучал больше прибыли, чем авторы. Например, английская песня заработала 100 долларов в США. Американский издатель (находящийся во владении британского) забирает половину прибыли, а вторую половину отправляет британскому издателю, который делит сумму пополам с автором. Так, многие сочинители в то время получали лишь четверть от международных поступлений. Такую практику уже давно поставили под сомнение, но в 1966 году это было нормой. Боб объяснил, что эти три источника дохода называются «малыми правами».

Затем Боб объяснил, что есть еще одна категория прав – большие права. Он сказал, что издатели с Tin Pan Alley в большинстве своем не знают, что это такое. Большие права – это роялти, которые появляются, когда драматическое произведение ставится на сцене или экранизируется. Бобу казалось, что это издатели поп-музыки не имеют морального права участвовать в этом доходе. Контракт на «Таких, как мы», который мы с Тимом подписали, был стандартным соглашением, в котором говорилось, что мы передаем абсолютно все права Southern Music. Боб предложил вернуть нам большие права. «Такие, как мы» не заработал и пенни, но совет, который я получил от Боба тем утром безусловно был самым ценным за всю мою карьеру.

В МАЕ НАЧАЛЬСТВО ТИМА в адвокатской конторе сказало ему уничтожить какие-то очень важные юридические документы. К несчастью, он выкинул не те. Этот инцидент поставил под сомнение его карьеру в качестве юриста. Его отец Хью нашел какие-то контакты в электронном гиганте EMI, и в июне Тим присоединился к EMI Records в качестве стажера-менеджера. Почти сразу же он оказался в отделе A&R, отвечающем за поиск артистов, подбор песен и отслеживание их карьерного роста.

В наши дни название EMI мало что значит даже в музыкальном бизнесе. Но в 1966 году корпорация была бесспорным гигантом звукозаписывающей индустрии. Она владела длинным перечнем музыкантов, возглавляемым The Beatles, непревзойденным составом классических музыкантов, огромной производственной базой не только программного обеспечения, но и оборудования для музыкального бизнеса, а также самой известной в мире звукозаписывающей студией «Эбби-Роуд». Сложно поверить, что сегодня эти знаменитые инициалы компании сохранились только в названиях Sony/ATV/EMI Publishing and Virgin/EMI Records. В 2012 году тогдашние владельцы, венчурные капиталисты Terra Firma, позорно ослабли, и прежний гигант превратился в гнома. В результате сложных махинаций японский мастодонт Sony приобрел музыкальное издательство, и звукозаписывающее подразделение было проглочено Universal Music, которая объединила его с лейблом Virgin.

Практически в то же самое время, когда Тим начал работать в EMI, я получил письмо из Магдалины. Оно сразу переходило к делу. Руководство колледжа каким-то образом узнало, что я работаю над мюзиклом. Они желали мне удачи, но надеялись, что я осознаю, что, когда я вернусь к учебе, я должен буду полностью сконцентрироваться на ней, а не на чем-то еще. Если я хочу, я могу обсудить с ними возможность перевода на другой курс, но, если я вернусь, то они ждут от меня подтверждения престижного статуса стипендиата.

Реальность настигла меня. Я думал променять историю на музыку. Мой отец знал доктора Бернарда Роуза, высокоуважаемого руководителя легендарного хора Колледжа Магдалины. Но отец был против того, чтобы я слушал музыкальный курс. Он боялся, что оксфордская программа будет слишком академичной для меня. Так что единственным моим оксфордским будущим была история. Взглянув на вещи реально, я понял, что мне придется взять трехлетний перерыв от музыкального театра или, по крайней мере, от попыток любого профессионального участия.

Тем временем Тим, который был почти на четыре года старше меня и, по понятым причинам, был достаточно амбициозным, начинал работать в креативном отделе всемирно известной звукозаписывающей компании. Даже если он был на низшей ступеньке карьерной лестницы, он уже вошел в нужную дверь. Тим без проблем мог самостоятельно записать хит или сделать это с другим композитором. Он мог легко потерять интерес к своему юному компаньону, которого привлекал только театр, мир далекий от одержимой хит-парадами EMI и разгоряченного «Свингующего Лондона». Кроме того, я понимал, что Оксфорд не сможет предложить мне никого, чьи стихи могли бы сравниться с лирикой Тима.

Вернуться в Оксфорд или уйти? Это было одно из важнейших жизненных решений, и вокруг не было никого, к кому я мог бы обратиться за советом. Родственники указали бы мне на два унылых экзаменационных школьных результата в качестве моих единственных сведений об образовании. У меня была дополнительная музыкальная степень, но я ни в коем случае не был исполнителем, так что тут тоже не было никакой надежда. Почти все, что могли сказать обо мне окружающие, – то, что я писал мелодии, имел странную тягу к мюзиклам и страстно любил архитектуру и историю Средневековья. Я точно знал, что моя семья будет потрясена, если я откажусь от спасательного круга, который бросил мне Колледж.

Я продолжал мучиться. Что, если мюзиклы были лишь несбыточной мечтой? Что, если я не так хорошо в них разбирался? Я знал, что я – не поэт. Так не было бы безумием начинать карьеру там, где моя музыка так сильно зависела от слов и сценариев, над которыми я не имел власти? Что, если автор слов, в данном случае Тим, откажется работать со мной? Что, если он не справится? Большинство мюзиклов с треском проваливались. Так почему мои должна была ждать другая судьба? Это конечно, если бы я когда-нибудь поставил хоть что-то.

Снова и снова я думал о том, что оксфордская степень могла бы мне дать. Я не мог представить карьеру, которая одновременно приносила бы мне и удовольствие, и средства к существованию. Но у моих родителей совсем не было денег; они даже не владели квартирой на Харрингтон-роуд, а снимали ее. И я должен был когда-то начать зарабатывать на жизнь. Но с дипломом или без? И дипломом в какой области? Оксфорд, по крайней мере, отложил бы это сложное решение на три года. Правда, мне пришлось бы как следует взяться за учебу и упорно работать, чтобы получить достойную ученую степень. С другой стороны, я переживал, что занимаю льготное место в колледже, которое куда больше было нужно кому-то более достойному, чем мне, выбранному котом профессора Макфарлейна.

Уверенность была только в одном: как мое решение бросить колледж повлияет на семью. Бабушка Молли будет волноваться еще больше. Ви и Джордж рассвирепеют. Мама, возможно, воспримет новость относительно спокойно. Но я не знал, чего ожидать от отца. Из всей семьи Молли была мне ближе всего. И я точно знал, что моя с каждым днем все более ранимая бабушка воспримет уход их Оксфорда как безумный, самоубийственный шаг. Вызовет ли это ассоциации с гибелью ее сына Аластера? Ведь она переживала за меня так же, как за него. Но что, если я потеряю Тима? Все эти мысли постоянно крутились в моей голове и прочно засели там, как какая-нибудь навязчивая мелодия. Наконец я принял решение. 17 июля 1966 года я написал Томасу Боасе, председателю приемной комиссии Колледжа Магдалины, что я не буду продолжать свое обучение.

Я думал, что мою новость приняли довольно спокойно: несколько кислых мин, немного ворчания; по крайне мере, я хотел в это верить. Позже я с тремя школьными друзьями отправился к Ви и Джорджу. Казалось, они злились на меня, но довольно скоро я вновь экспериментировал с рецептами на великолепной кухне Ви. Только недавно я узнал, что дела обстояли не совсем так, как я себе представлял. Во-первых, мой брат Джулиан уверяет, что он никогда не сталкивался с таким семейным скандалом, какой разразился после того, как я сообщил родителям о своем решении. Во-вторых, среди маминых бумаг я нашел наброски ее автобиографии. Оказалось, я был прав насчет бабушки, приравнивающей мой уход из колледжа к потере Аластера. Мама считала, что я рушу свою жизнь, и была в шоке, что отец не сделал ничего, чтобы остановить меня. Скандал обошел стороной Ви и Джорджа: в 1966 году все еще было сложно и дорого звонить за границу – нужно было заказывать звонок у оператора. Впрочем, они предельно ясно высказали все, что думают обо мне в письмах, которые утаили от меня.

Спустя годы я, по словам мамы, был в шоке, узнав, что отец не только защищал меня, но и поддерживал мое решение. Он утверждал, что за всю свою карьеру преподавателя в музыкальных колледжах не встречал никого, обладающего такой же решимостью добиться цели. И что совершенно неразумно вставать у меня на пути. И сейчас я вспоминаю, что у нас с ним даже был разговор, который служит подтверждением маминых слов. Тогда он сразу сказал, что не поддержит мою попытку поступить в Королевский музыкальный колледж. Его аргумент заключался в том, что «такое образование выбьет из меня музыку». Неплохо, учитывая, что он сам работал там профессором композиции и в добавок возглавлял Лондонский музыкальный колледж.

Кроме того, он считал, что я должен пройти курс оркестровки. Оркестр, по его мнению, предоставлял разнообразнейшую музыкальную палитру при условии, что ты умеешь ей пользоваться. Я был в восторге, когда отец сказал, что позаботится о том, чтобы меня взяли на очно-заочный курс в Гилдхоллскую школу музыки и театра. Я был очарован звуковым разнообразием композиторов вроде Бриттена и тем, как произведения такого романтика как Рихард Штраус могли привести оркестр к диаметрально противоположному звучанию. Помнится, я думал, что изучать основы оркестровки – то же самое, что постигать основы кулинарного искусства. Совсем так же, как Ви научила меня готовить суфле или майонез, теперь я учился претворять свои оркестровые идеи в реальность. Тот курс дал мне многое. И это были единственные занятия, которые я воспринимал всерьез.

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ТИМ ОБУСТРАИВАЛСЯ В EMI. Подозреваю, он был слишком занят, чтобы беспокоиться о том, что я там решил. Иногда я задаюсь вопросом, понимал ли он, какую большую роль сыграл в принятии решения. Тот факт, что он работал в самой главной звукозаписывающей компании мира, мог открыть двери для нас обоих, и я был полон энтузиазма воспользоваться этим. Тима определили в отдел Норри Парамора, одного из самых успешных аранжировщиков и продюсеров в EMI.

Норри был вождем добитловской старой гвардии. Он был путеводной звездой легендарной британской поп-звезды Клиффа Ричарда, чья исключительность заключалась в том, что его песни становились хитами номер один на протяжении пяти десятилетий. Норри все еще оставался главной силой британской звукозаписывающей индустрии, несмотря на то что молодые коллеги постепенно настигали его. Так, в середине 1966 года звезда Норри засияла с новой силой. Произошло это потому, что лучшие продюсеры EMI, сытые по горло низкими зарплатами и смехотворными процентами, которые получали за то, что зарабатывали для корпорации миллионы, покинули ее, чтобы создать независимую компанию. Звездам вроде Джорджа Мартина, гуру The Beatles, осточертела такая работа.

Так, старый добрый и надежный Норри оказался в выигрышном положении. И благодаря таким артистами как Синатра и песнями как «My Way» руководителям EMI было даровано прощение за то, что они позволили Джорджу Мартину покинуть компанию.

В общем, Тим оказался в правильное время в правильном месте. Подозреваю, что Норри Парамор, человек старой закалки, видел в очень подкупающей персоне Тима Райса легкий путь в мир современной музыки, которая не была его естественной средой обитания. Более того, Тим писал слова к песням. Очень скоро ему разрешили продюсировать группы, от которых EMI хотела избавиться, но которые обязана была записать по условиям контракта.

Поп-музыка стремительно менялась во второй половине 1960-х. В 1965 был популярен «фьюжн», идея о том, что любой инструмент может сочетаться с чем угодно. Еще в 1964 году Сонни и Шер использовали гобой в песне «I Got You Babe». Пол Маккартни спел песню «Yesterday» под аккомпанемент струнного квартета. В 1967 году альбом Sgt. Pepper пошел еще дальше, включив, по мимо прочего, явный намек на повествовательную структуру. К концу 1968 года даже Rolling Stones записывались с лондонским Хором Баха. Я изучал основы классической оркестровки как раз тогда, когда ее союз с роком набирал все большие обороты.

Летом 1966 года песня Beach Boys «Good Vibrations» положила начало жанру, который породил, наверное, величайший сингл в стиле «фьюжн» – шестиминутную «MacArthur Park» Джимми Уэбба и Ричарда Харриса. Были еще концептуальные синглы. Одним из самых успешных был «Excerpt from «A Teenage Opera»», своего рода мини-опера в сопровождении детского хора. «Teenage Opera» так никогда и не была закончена, но сама идея хорошо отразила дух времени. Ничто из этого не прошло мимо меня.

НЕВОСТРЕБОВАННЫЕ ГРУППЫ, которые Тим должен был гуманно провожать в последний путь, внушали ужас. Все, за одним выдающимся исключением. Им был симпатичный двадцатитрехлетний певец по имени Мюррей Хэд. EMI безуспешно пыталась вывести его на сцену и оставила за этими попытками не одно поле боя. Но теперь он был ни к чему, поэтому Норри дал Тиму задание записать его последний по контракту сингл. Мюррей, впрочем, был выбран на главную роль в фильме Роя Болтинга «В интересном положении», где также сыграли Джон и Хейли Миллс. Пол Маккартни написал музыку, а Мюррей сочинил песню «Someday Soon», которая должна была появиться в фильме. Именно эту песню записывал Тим.

У Мюррея был лиричный тенор, по-настоящему лиричный, но страстный и грубоватый, когда это требовалось. Тим познакомил меня с Мюрреем, который, наверное, подумал, что я довольно странный. Я чувствовал себя не на своем месте и очень стеснялся в его прокуренной квартире. Но мне нравилось, как он подыгрывает себе на гитаре. Особенно меня завораживали его невероятные музыкальный риффы. Они всегда были очень мелодичными и каждый раз новыми. Я разделял мнение Тима, что, учитывая возможности, которые фильм даст Мюррею и его песне, Тим может оказаться продюсером его первого хита. К сожалению, этому не суждено было случиться. Большая часть «Someday Soon» закончила свое существование на полу в монтажной комнате. Но я согласен с Тимом, что Мюррей был исключением.

1967 год начался по-прежнему без сценария «Таких, как мы» от Лесли Томаса, хотя я смутно помню синопсис, который не имел никакого отношения к тому, что мы с Тимом написали. Надежды на театральную постановку испарялись с невиданной скоростью. Я продолжал изучать искусство оркестровки. Мама договорилась об аренде еще одной квартиры на Харрингтон-роуд, чтобы Джон Лилл мог переселиться туда. Справедливости ради, в ней также была достойная комната для моей страдающей прогрессирующим артритом бабушки. Оставалась еще одна свободная комната, которую мама хотела сдать. Я предложил ее Тиму. Он согласился, и одним махом был создан «любовный треугольник», который мог бы посоперничать с чудаками Южного Кенсингтона. Учитывая меня с моим вращающимся столом, Джулиана с его виолончелью и отца с электронным органом за соседней дверью, у слов «богемная рапсодия» появилось новое значние.

В КОНЦЕ ФЕВРАЛЯ я получил письмо от учителя музыки в Colet Court, младшей школе St Paul в Хаммерсмите. Его звали Алан Доггетт. Он преподавал у Джулиана в подготовительных классах Вестминстерской школы и подружился с нашими родителями. Алан был открытым геем, но не любителем маленьких мальчиков, как он всегда демонстративно заявлял. И действительно, Джулиан, который и сам был довольно симпатичным, никогда не слышал о подобных историях в подготовительной школе. Но все же Алан не скрывал, что у него есть взрослый партнер. Он также любил раннюю классическую музыку.

Все это послужило появлению у нас шутки на его счет. Рядом с нами была квартира, чей владелец летом открывал окно, из которого доносились очень изысканные звуки клавесина. Нам было видно достаточно обстановки, чтобы понять, что в квартире живет не регбист. Мы с Джулианом называли подобные места «домами Доггетта».

Алан предложил мне написать для него «поп-кантату». Его хор уже выступил с двумя такими произведениями и даже записал их: «Daniel Jazz» Херберта Чапелла и «Jonah-Man Jazz» Майкла Херда. Их привлекательность заключалась в том, что они рассказывали библейскую историю в форме легкой поп-музыки. Ничего рискованного, просто немного новизны, чтобы заставить родителей улыбнуться, а класс немузыкальных детей усидеть на месте. Слова не были сильной стороной таких произведений. Так что издательство учебной литературы Novello and Co. хорошенько постаралось. Novello издавали церковную музыку отца и подтвердили ему, что «Daniel Jazz» была их бестселлером.

Итак, 5 марта, если старый дневник не обманывает, я встретился с Аланом. Он объяснил, что хочет вещь, которую бы пела вся школа, но с особыми ролями хора и оркестра. В ней могли быть солисты, но, он повторил, было жизненно необходимо, чтобы были задействованы все, даже те, у кого нет слуха. Избегая вопроса, почему он посчитал меня подходящей кандидатурой для сочинения подобной вещи, он предложил мне сборник стихов «Конго» американского поэта Вашела Линдсея в качестве идеального материала для кантаты. Одно из стихотворений вполне подошло бы как слова для песни для Евровидения. Цитирую: «Rattle-rattle, rattle-rattle, / Bing. / Boomlay, boomlay, boom-lay, BOOM»[10].

«Конго» весь состоял из подобных бессмыслиц, основанных на конголезских песнопениях. Так или иначе, я задавался вопросом, будет ли стихотворение звучать правдоподобно в устах белых учеников элитной платной подготовительной школы в Западном Лондоне. Уверен, детям было бы очень весело с этой гремящей чепухой. В общем, я рассказал Тиму о предложении Алана.

Тим почему-то не был в восторге от мысли написать что-то для кучи школьников восьми-тринадцати лет. В год, когда EMI выпустила «Sgt. Pepper», и после наших мечтаний о Вест-Энде такая работа казалась понижением в должности. Но Тим помнил о своих школьных впечатлениях от оперетт Гилберта и Салливана и особенно от остроумной лирики Гилберта. К тому же понятие «поп-кантата» сочеталось с тогдашними музыкальными веяниями. Нам понравилась идея работать без сценария. Хотя не то чтобы у нас когда-нибудь был опыт работы с ним – Лесли Томас так и не написал ничего для покрывшегося пылью мюзикла «Такие, как мы». Так что мы стали набрасывать идеи. Для начала мы определили, что очередная библейская история – это не классно. Может, что-то из английской истории? Не помню, тогда ли появилась шутка о короле Ричарде I и его менестреле Блонделе, с которой мы долго носились впоследствии. Мы просмотрели все книги по истории, что были, но ничто не захватило нас. Идея с Джеймсом Бондом какое-то время была нашим фаворитом, но вскоре и от нее мы отказались, так как решили, что она устарела, и, в любом случае, нам нужен был сюжет.

Спасение пришло в виде «The Wonder Book of Bible Stories»[11]. Такие книги – отличный материал для мюзиклов. Они экономят время на чтение и поиск темы. Сюжеты в них хорошо пересказаны, буквы большие, и еще в них множество картинок, иллюстрирующих ключевые эпизоды. Тим нашел историю об Иосифе и его разноцветных одеждах. Мне понравилась идея. В ней были заложены основные понятия мести и прощения. История могла бы получиться забавной, особенно, если бы Иосиф казался раздражающей занозой, а в итоге оказалось бы, что он вполне себе ничего. И там был Фараон. Я задавался вопросом, что произойдет, если мы будем нагнетать появление Фараона, и в итоге он окажется Элвисом. Плюс ко всему, у истории был хороший конец: Иосиф воссоединился со своей семьей. В этом не было фальши.

Сначала Алан Доггетт сомневался. Ведь это была бы уже третья библейская кантата. Не могли бы мы придумать что-то более оригинальное? Но он растаял, когда одним вечером я сыграл ему две первые песни. Он умилялся речевым оборотам Тима:

And when Joseph tried it on

He knew his sheepskin days were gone

His astounding clothing took the biscuit

Quite the smoothest person in the district[12]

Именно использование разговорной лексики делало песни из «Иосифа» такими замечательными. Шел 1967 год, мы сочиняли «поп-кантату», и мало кого волновало, были ли рифмы идеальными. Убежденный холостяк, Алан растаял еще сильнее, когда я познакомил его с Тимом. Вскоре «Иосиф» был запланирован на конец весеннего семестра 1968 года. Мы начали работу над произведением, которое дало старт нашей карьере.

8

Элвис с меллотроном и бубнами

Начиная с Пасхи 1967 года наша поп-кантата неторопливо разгоралась на втором плане, в то время как «Такие, как мы» по-прежнему находились в глубокой заморозке. Мы с Тимом начали сочинять поп-песни. Первым коммерческим произведением Райса/Ллойда Уэббера стала «Down Thru’ Summer». Исполнительницей была Росс Ханнаман, а продюсером-аранжировщиком Майк Леандер, который работал над «She’s Leaving Home» для The Beatles. Росс была участницей конкурса «Девушка года 1967» в газете London Evening Standard. То были дни, когда подобные мероприятия только начинали считаться неполиткорректными. Из досье Росс мы узнали, что она поет. Тим спросил у своего начальства, может ли он подписать с ней контракт, если она станет победительницей конкурса. Удивительно, но они ответили согласием. Так что мы пошли в клуб послушать, как она поет. Перед нами предстала очень симпатичная девушка-подросток с хорошим голосом для исполнения фолка, очень напоминавшая Марианну Фейтфулл. Тим сразу же влюбился в нее, но у нее было два парня-менеджера, с одним из которых она встречалась. Так что Тим временно отступил.

За любимую «девушку года» можно было голосовать сколько душе угодно, заполняя бланки из Evening Standard. Вероятно, это был маркетинговый ход, чтобы продать как можно больше газет родным и близким участниц. Тим и один из менеджеров Росс нашли уйму нераспроданных выпусков, которые подлежали утилизации, и проголосовали должным образом. В результате ее победа была так очевидно несправедливой, что Ангусу Макгиллу, остроумному бывалому журналисту с Флит-Стрит, который организовал конкурс, пришлось объявить Росс дополнительной победительницей. Он не мог дисквалифицировать ее, потому что в правилах говорилось, что голосовать можно столько, сколько пожелаешь. А организаторы даже не думали о том, что кто-то может захватить тысячи непроданных газет на заводе по переработке. На самом деле Ангус был изумлен. Едва ли этот конкурс кто-то воспринимал серьезно, и ему понравилась идея, что одна из победительниц может стать поп-звездой. Меня познакомили с Ангусом, и вскоре мы стали настоящими друзьями. Я часто бывал у него в гостях в квартире рядом с Риджентс-парком, откуда мы ездили в его магазин Knobs and Knockers, где продавали именно то, что было написано на ценнике.

Мелодия, которую я написал для Росс, была предназначена для ее легкого сопрано. Печальной фолк-балладе, которая играла у меня в голове, нужно было лишь сопровождение акустической гитары и небольшой струнной группы. Тип придумал довольно простые хипповские слова. «Down thru’ summer you would stay here and be mine»[13]. В конце концов это было «Лето любви». Записывались мы не на «Эбби-Роуд», а в студии «Олимпик», любимой студии Rolling Stones, где в те дни были лучшие в Лондоне условия для работы с оркестром. Едва ли в то утро я понимал, какую роль «Олимпик» сыграет в моей жизни. К несчастью, восприятие моей мелодии Майком Леандером разительно отличалось от моего собственного. Вместо акустической гитары и камерной струнной группы Майк переработал песню для тяжелой электронной ритм-секции и убойного барабанщика, чья небрежная игра была настолько громкой, что заглушала весь оркестр. Ничто не могло более расходиться с тем, как я слышал свою песню, чем этот кошмар. Так что я безутешно сидел в углу студии.

Я полагал, что вторая сторона пластинки, своего рода перезапуск песни «SemiDetached Suburban Mr James» под названием «I’ll Give All My Love to Southend», будет намного лучше, хоть мы с Тимом и рассчитывали на бит-группу, а не на приятное девчачье фолк-сопрано. Мне всегда нравилась мелодия «Down Thru’ Summer», и позже я использовал ее в середине песни «Buenos Aires» в «Эвите». Во втором акте, когда музыка сопровождает предчувствие Эвиты о ее смертельном заболевании, аранжировка звучит именно так, как я хотел слышал песню Росс.

Ангус организовал множество рекламных мероприятий для нас с Тимом и победительниц конкурса: от посещения ипподрома Royal Ascot до ночи в только открывшемся клубе Марка Бирли Annabel’s. Возможно, это пошло на пользу газете, но едва ли помогло нашему синглу снискать расположение аудитории. Невероятно, что Тим решил, будто у нас получится второй раз. Новая песня называлась «1969» и была о человеке со странными предчувствиями. На этот раз я лишь частично написал музыку, потому что мы решили использовать «К Элизе» Бетховена. Я добавил то, что, по моему мнению, было достаточно взрывным припевом и связкой с зловеще понижающимся тритоном. В этот раз аранжировкой занимался бывший барабанщик Shadows Тони Мехен, и она оказалась довольно близка к моему замыслу. По крайней мере я не боюсь ее переслушивать. На второй стороне была песня «Probably on Thursday» с действительно прекрасным задумчивым текстом. Хотя она, как и другие песни Тима, не отличалась особым позитивом: «You’re going to leave me, possibly on Wednesday, / Probably on Thursday»[14]. Двадцать лет спустя я заменил мелодию и записал песню с Сарой Брайтман.

Тем же летом мы сочинили песню для «Иосифа», которая, как мы считали, могла стать поп-хитом. Песни, появившиеся во время «Лета любви» казались мрачноватыми – будь то легендарный синти-поп альбом Moody Blues «Days of Future Passed» или любой из хитов Донована. Наша песня называлась «Any Dream Will Do», и ее слова не были исключением. Но об этом позже.

ШАБЛОННЫЙ ПЕРСОНАЖ В ПОПУЛЯРНЫХ ФИЛЬМАХ – это секретарь, занимающийся входящей почтой в звукозаписывающих компаниях. Неизменно этот персонаж приносит записи высшему руководству и отказывается уходить, пока кто-нибудь не послушает группы, которые он откопал. Только чтобы выгнать его, менеджеры неохотно включают одну из записей. Группа в итоге оказывается хорошим ответом Второму Пришествию.

В EMI тоже был такой человек. Его звали Мартин Уилкокс. Не знаю, добирался ли он когда-нибудь до топ-менеджеров, но он дошел до Тима Райса. Группа, которую он впаривал, носила подходящее психоделическое название – Tales of Justine. Ее движущей силой был подросток Дэвид Долтри, конечно же заявлявший, что он – дальний родственник Роджера Долтри из группы The Who. Никаких доказательств этого я так никогда и не увидел. Он жил в вальяжном и скучном пригороде, в Поттерс Баре в Хартфордшире, не так далеко от родителей Тима. Возможно, песни с названиями вроде «Albert (A Pet Sunflower)»[15] составляли план побега из унылого городка. У Дэвида был приятный музыкальный голос, и он был знаком с группой Mixed Bag, которая делала хорошие каверы на хиты того времени.

Тиму удалось заставить EMI подписать контракт с Tales of Justine. «Albert (A Pet Sunflower)» должна была стать первым синглом, и Тим договорился, что я аранжирую ее. «Альберт» был должником британского мюзик-холла, так что я втиснул духовой оркестр в стиле «Sgt. Peppery» в начало записи, что было довольно забавным. Мы все думали, что это достаточно оригинально, чтобы стать популярным. Мы с Тимом даже подписали контракт с группой в качестве менеджеров, назвавшись Antim Management. Они дополнили наш небольшой список, состоящий из одной единственной Росс Ханнаман, которая бросила свою предыдущую команду (возможно, потому что у нее была небольшая интрижка с Тимом). К сожалению, ее сотрудничество с Antim продолжалось недолго. Она сошлась с Марком Виртзем – автором «Excerpt from ‘A Teenage Opera», который не замедлил сообщить в пресс-релизе, что скоро мир услышит новую Росс Ханнаман. По факту мы не услышали ничего. Росс и Марк поженились, и спустя два года разошлись.

Впрочем, Antim Management невозмутимо восприняли разрыв с Росс. Будучи передовыми представителями своих клиентов, мы разработали и напечатали психоделические конверты для пластинки «Albert». Целую ночь мы складывали пробные экземпляры в эти конверты. В EMI никогда не делали специальные обложки для синглов. И идея заключалась в том, что, увидев наши конверты, радио продюсеры и журналисты могут подумать, что EMI по полной вложилась в этот релиз.

К сожалению, глава отдела продвижения в EMI, тридцатилетний Рой Фезерстоун, был далеко не в восторге от нашего проекта, как и британская публика. Продажи были нулевые. Рой страшно отчитал Тима. Поэтому я был в ужасе, когда бабушка сказала, что звонил мистер Фезерстоун и просил передать, что хочет встретиться со мной в офисе. Я был совершенно не готов увидеть улыбающегося Роя и получить предложение выпить чашечку кофе, когда спустя две недели, трясясь всем телом, зашел в его кабинет. Тим записал несколько песен с Дэвидом Долтри, а я обработал их. Мистер Фезерстоун сказал, что песни ничего, но вот аранжировки – нечто потрясающее, особенно одна под названием «Pathway», в которой я экспериментировал со всеми видами эффектов. Он хотел помочь мне получить еще пару песен для аранжировок. То был первый раз, когда кто-то в звукозаписывающей компании заметил мою музыку, пусть даже это были всего лишь оркестровки. Момент был как нельзя лучше, потому что Тим только что сообщил мне новость, которая ударила меня, как обухом по голове.

Норри Парамор объявил, что, как раньше сделали Джордж Мартин и другие топ-продюсеры EMI, он тоже покидает компанию, чтобы основать свою собственную. Он позвал Тима в качестве своего ключевого сотрудника. Отказаться от такого предложения было невозможно. Но было ясно, что, несмотря на все намеки Тима, Норри не был готов брать меня на работу. Более того, он нанял другого выпускника Вестминстера, Ника Ингмана, на должность аранжировщика и композитора. Вместе с Тимом он должен был сочинять песни для вторых сторон пластинок и все такое. По иронии судьбы, Ник был солистом группы, которая исполняла «Make Believe Love» на моем концерте в честь дуэта Peter and Gordon.

Тревога не оставляла меня. Тиму исполнилось двадцать три, у него была работа с реальными перспективами и пропуском в мир музыки. Мне же было девятнадцать, у меня был мюзикл без каких-либо надежд на постановку, а еще я бросил Оксфорд ради работы с Тимом. Хотя бы Рой Фезерстоун протянул мне руку помощи. И, на самом деле, у меня сложились хорошие отношения с Роем, но это было десять лет спустя. А пока моим единственным достижением был пятничный школьный концерт.

Пятница 1 марта 1968 года была серым, тусклым, пасмурным днем, но не слишком холодным для этого времени года. Где-то в два часа дня шумная компания примерно из двухсот родителей, в основном матерей, так как это был будний день, собралась на входе в школу Colet Court без каких-либо особых ожиданий. Все разговоры были сосредоточены на надежде, что этот заключительный концерт «Иосиф и его удивительный разноцветный плащ снов» окажется не слишком долгим, чтобы успеть доехать домой до часа пик. Одна молодая мама сообщила, что Джонни Кэш в этот самый момент женится на Джун Картер. В общем, устроившись на неудобных школьных стульях, родители были поражены тем, что увидели на сцене.

Ллойд Уэббер и Райс задействовали в представлении всех музыкантов Antim Management. Посереди сцены стояла кавер-группа Mixed Bag из Поттерс Бара со своими собственными установкой и усилителями. За микрофоном был ни много ни мало звездный вокалист и композитор Давид Долтри. Также на сцене стояло громоздкое хитроумное устройство, напоминающее электронный орган, которое стоило школе уйму денег и называлось меллотрон. Этот давно вымерший динозавр был предшественником синтезатора, его очень любила группа Moody Blues. У меллотрона не было собственного звучания, он генерировал звук, воспроизводя множество магнитофонных лент. Далее сплоченными рядами сидел школьный оркестр, дополненный несколькими студентами из разных музыкальных колледжей. За всем этим стояли две группы мальчиков: первая – достаточно сильных хор из тридцати человек, вторая – около трехсот детей, которые не умели петь или у которых отсутствовал музыкальный слух или и то, и другое вместе. Некоторые из них держали в руках бубны. За кулисами Тим готовился к выходу Элвиса в качестве Фараона. Короче говоря, родители озадаченно перешептывались и поглядывали на часы, надеясь, что все это выйдет из строя и пораньше закончится.

Директор школы, обходительный консервативный парень по имени Генри Коллинс, поднялся на сцену и выступил с краткой речью, в которой подчеркнул свою непринадлежность к представлению. Затем он представил зрителям Алана Догетта, которого, если что-то пойдет не так, можно обвинить во всех бедах и не ждать в понедельник в школе. Алан выпрыгнул на сцену, одетый в элегантный галстук-бабочку, взмахнул дирижерской палочкой, и мы начали.

КОНЦЕРТ ВЗОРВАЛ ЗАЛ. Мамочки напрочь забыли о пробках и практически требовали исполнить на бис всю 22-минутную кантату. Всем понравился Тим в роли Фараона, стилизованного под Элвиса, но и сама постановка получила оглушительный успех. Некоторые мамы просили показать шоу еще раз, чтобы их вторые половинки тоже могли увидеть его. Для справки, вот очень краткий пересказ того, что мы показали.

У Иакова было две жены и двенадцать сыновей. Иосиф был его любимчиком и сновидцем, который раздражал своих братьев заявлениями, что в будущем он возвысится над ними. Последней каплей было то, что Иаков подарил Иосифу разноцветный плащ. Братья задумали убить его. Они заманили его в пустыню, где встретили странствующих измаильтян. Неожиданный приступ раскаяния и жажда наживы заставили братьев продать Иосифа в качестве раба. Они испачкали его плащ в козлиной крови и рассказали безутешному отцу, что его любимец был убит в сражении. Иосиф же попал в тюрьму, видимо, как нелегальный иммигрант, где спел балладу «Close every door». Его интерпретация снов сокамерников привлекла внимание Фараона, который мучился ночными кошмарами.

Иосиф рассказал, что эти сны предвещают семь лет изобилия, за которыми последует семь лет голода. Фараон назначил Иосифа ответственным за распределение запасов в период голода. Спустя время его голодные братья пришли в Египет, моля о еде. Они не узнали брата, зато Иосиф узнал их и подверг испытаниям: он подсунул чашу Вениамину, самому младшему, а затем обвинил его в краже. Братья пытались защитить его, предлагая наказать любого другого из них. Поняв, что теперь они стали добропорядочными людьми, Иосиф открывает своим пораженным родственникам, кто он есть на самом деле. Иаков пребывает в Египет, чтобы воссоединиться с сыном, которого оплакивал. Счастливый конец понравился всем.

В этой простой примитивной истории было все. Тим сделал гениальный выбор. Я не сразу понял это. Но в своих попытках написать музыку, которая не заставит юных исполнителей скучать, я невольно создал то, что стало моей визитной карточкой: мюзикл с отсутствием или минимумом диалогов, в котором структура музыки, ее сочетания, ритмы и тактовые размеры не просто составляли мелодию, но были залогом успеха шоу. Ничто в «Иосифе» не было случайным. Я писал его инстинктивно, потому что у меня не было никакого опыта. Но отсутствие диалогов делало меня ведущим человеком в этой истории. Как только мы с Тимом договорились насчет основных элементов сюжета и спланировали, когда должны звучать ключевые песни, задача контролировать ритм пьесы легла на мои плечи. Конечно, непесенные диалоги могут быть бесценными – во многих случаях это лучший способ выразить весь драматизм происходящего, – но мне больше нравятся мои полностью музыкальные шоу.

Именно характер Иосифа позволил нам переработать историю для музыкальной постановки с самыми разными стилями. У главной сюжетной линии был свой немного наивный музыкальный стиль и, прежде всего, эмоциональный центр. Единственной компиляцией в той первой версии была «Song of the King», которая превращала Фараона в Элвиса. Должен признаться, это была моя идея. Мне казалось, нужно добавить что-то забавное и легкое после песни Иосифа «Close Every Door», в которой он пел, что сыны Израиля никогда не бывают одиноки – это был главный посыл пьесы. Удивительно, но название тоже придумал я, впрочем, оно мало отличалось от оригинала. Оно было вдохновлено синглом Алана Прайса «Simon Smith and His Amazing Dancing Bear». Я добавил слово «разноцветный», которое сочеталось как с «плащом», так и со «снами», что безусловно отвечало духу 1960-х.

После концерта последовало незамедлительное предложение о публикации. В тайне от нас с Тимом Алан Доггетт пригласил на выступление ребят из Novello and Co., ведущего издательства классической музыки, которое очень успешно вышло на рынок с «The Daniel Jazz». Оно также выпустило многие из церковных произведений моего отца, и я задаюсь вопросом, был ли он замешан в том, что представители Novello’s отказались от пятничного вечера ради нашего шоу. В любом случае, они хотели подписать контракт на «Иосифа» здесь и сейчас. Мы направили их к Десмонду Эллиотту.

ДЕСМОНД НЕ ВЫКАЗАЛ никакого интереса к нашей поп-кантате. Откровенно говоря, он относился пренебрежительно ко всему, что я делал. Долгое время его внимание было захвачено школьным другом Тима Адамом Диментом. Адам написал несколько романов в стиле Джеймса Бонда с такими названиями как «The Dolly Dolly Spy» и «The Bang Bang Birds» с довольно похожим на Остина Пауэрса героем. Десмонд уговорил своего подопечного отрастить волосы и устроил в издательстве Michael Joseph такую шумиху по поводу него, что Адам получил огромный аванс. Издатели переодели его в мода и таскали на все англоязычные разговорные телешоу. Надписи на лондонских автобусах гласили: «Если вы не можете читать Адама Димента, просто любите его». Адам довольно быстро сколотил состояние и стал знаменитостью.

Неудивительно, что, имея под рукой такого юного симпатичного популярного автора собственного производства, Десмонд потерял свой энтузиазм относительно меня. Так что он договорился с Novello’s об авансе в 100 футов для нас с Тимом (по теперешним меркам – 1670 фунтов), что составляло крохи того, что он зарабатывал на Адаме. И сказал мне незамедлительно отдать контракт на подпись отцу (в 1968 году официальным возрастом для заключения сделок был 21 год). К счастью, совет Боба Кингстона эхом отозвался в моей голове, и я добавил в контракт слова «кроме больших прав».

Взрыв, произошедший затем в офисе Десмонда, можно было услышать в нескольких кварталах от него. Как я могу быть настолько глупым, чтобы поставить под угрозу эту сделку? Я просто тратил его время. Во всяком случае, большие права никогда не будут относиться к двадцатиминутной поп-кантате. Никто никогда не поставит ее в театре. Он закончил свою гневную тираду в письме моему отцу словами «всему есть предел». Тим не участвовал в сражении, наслаждаясь сценой в стороне. Я стоял на своем. Я утверждал, что Novello’s не будут беспокоиться о больших правах, раз их никогда и не будет, так что формулировку вполне можно оставить. На всякий случай. И я был прав: Novello’s даже ничего не сказали. Контракт был подписан без передачи больших прав. Наши с Десмондом отношения резко поменялись.

Просьбы зрителей показать «Иосифа» еще раз были достаточным поводом для меня, Тима и Алана, чтобы серьезно отнестись к делу. Проблема была в площадке. Тут настал черед моего отца вступить в игру. Он предложил показать шоу в Central Hall в Ветминстере после воскресной службы в половину седьмого. Но и это было не так просто. Во-первых, в Central Hall около трех тысяч мест. Сможем ли мы привлечь столько людей? Во-вторых, «Иосиф» длился всего 22 минуты. Нужно было показать еще что-то. И уже тут помогла мама. Первая часть концерта могла быть классической. Джулиан мог бы немного сыграть, затем отец с органом и в заключении первого акта – Джон Лилл. Грандиозное событие было намечено на 12 мая. В этом есть странное совпадение: вечером 12 мая три года спустя состоялся и первый показ рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда» в Питтсбурге.

Репетиции едва ли прошли нормально. Огромное пустое пространство Central Hall поглощало Mixed Bag, и я переживал, что без приличной звукоусиливающей системы Дэвида Долтри просто не будет слышно. Алан Доггетт никогда не выступал на площадке таких размеров, и у него не было нужного опыта. Я так волновался, что хотел отменить представление, а беспечный подход Тима доводил меня еще больше. Мне стало казаться, что постановка безвкусная, и я боялся, что все это слишком непрофессионально для показа на публике.

Мне не нужно было так переживать. Несмотря на то что классическое первое отделение было слишком затянуто, задор «Иосифа» и заразительный энтузиазм его юных исполнителей преодолели все препятствия и завоевали сердца зрителей. И, невзирая на позднее время, было несколько горячо принятых выходов на бис, что предвещало дальнейшую судьбу «Иосифа». Даже Десмонд Эллиотт наконец проявил некоторую заинтересованность, впрочем, не думаю, что он видел будущее постановки вне школьных стен. Кое-что мы изменили. В попытке пойти по стопам «Excerpt from ”A Teenage Opera“», которая прошлым летом добилась невероятного успеха, мы удлинили сцену, в которой Фараон делает Иосифа своей правой рукой. Мы также добавили «подростковую оперу» – передвигавшийся детский хор «Joseph how can we ever say all that we want to about you»[16]. Эта строчка стала одной из центральных тем тогдашнего «Иосифа», хоть нам вскоре и пришлось переработать всю партию.

Однако подобные мысли были в тысячах миллионов миль от нас после оглушительной реакции на выступление. Я хотел, чтобы тот вечер длился вечно. Будет ли когда-нибудь другое представление, подобное «Иосифу»?

9

О чем бы ни мечтал

Утром 13 мая я проснулся от треска радио, сообщавшего, что в Париже происходят массовые протесты студентов, что они вспыхивают по всей Франции и уже угрожают Ницце. Новости обеспокоили меня, потому что я уже представлял себе пост-иосифскую холодную индейку, покупая билеты на дешевый рейс до Ви с Джорджем. Но самый ближайший к ним аэропорт, увы, находился на Лазурном берегу Ниццы. Во время ланча я получил телеграмму от Ви, в которой она писала, что аэропорт перекрыт. Так что мне пришлось попрощаться с мыслями о Ницце.

Я договорился об ужине с школьным другом Дэвидом Харрингтоном. Он всегда умел подбодрить. Между прочим, Дэвид – отец звезды «Игры Престолов» Кита Харрингтона. Дэвид, как и я, любит вкусно поесть.

Один из самых больших мифов, которые распространяют сейчас авторы кулинарных книг, – это то, что Лондон был гастрономической пустыней до их появления. Как метко отметила бы моя тетя Ви, это ерунда на постном масле. Британия может и не славилась первоклассной кухней, но и в ней было множество хороших ресторанов. Одним из них было место, которое украсило наш с Дэвидом вечер. Оно называлось Carlo’s Place и находилось на Фулхэм-Роуд рядом с газетным киоском, в котором за полцены продавались рекламные экземпляры последних музыкальных релизов. Обстановка ресторана – открытые трубы и кирпичная кладка – казалась бы невероятно модной в сегодняшнем нью-йоркском Митпэкинге. А за маринованные голубиные грудки можно было отдать душу. Carlo’s Place было особенным местом для меня. Именно здесь год спустя я написал на бумажной салфетке то, что стало ключевой темой «Иисуса Христоса – суперзвезды».

Было даже хорошо, что я договорился встретиться с Дэвидом. Тем утром в Times Educational Supplement появилась рецензия на «Иосифа». После нескольких неоправданных колкостей в сторону игры моего отца в первом отделении, достойном вагнеровской длины, рецензия переходила к тому, что «Иосиф» – довольно приятное представление, но ни одну из песен нельзя считать чем-то выдающимся, «тип христианского поп-крестового похода», кроме того, ритм чересчур зависел от «неустойчивого размера 4/4». Я довольно сильно расстроился, потому что особенно гордился, что момент, когда Иосиф обвиняет брата в краже, написан в размере 7/8. Я утешал себя тем, что, возможно, сочетание Mixed Bag и акустики в Central Hall ввело в заблуждение обозревателя Меерена Боуэна. Но больше всего меня зацепило, что в итоге он изрек слабую похвалу, мол «Иосиф» послужил «достаточным» доказательством, что однажды я «стану успешным композитором или аранжировщиком».

Черт подери, парень, я хотел быть им прямо сейчас. Если бы я остался в Оксфорде, я бы стал очень перспективным выпускником уже этим летом! В любом случае, ужин с Дэвидом немного приободрил меня, и я отправился в Брайтон побродить вокруг викторианских церквей и забыть о своих напастях. Пожалуй, я предавался размышлениям в феноменальном кирпичном нефе (намного выше даже Вестминстерского Аббатства) всемирно известного викторианского шедевра, в церкви Святого Варфоломея, когда на меня снизошла мысль, что я должен связаться с Роем Фезерстоуном из EMI и, вооружившись предсказанием мистера Боуэна, напомнить ему о том, что он говорил о моих аранжировках песен Дэвида Долтри.

В воскресенье события приняли, прямо скажем, неожиданный поворот. В Sunday Times под довольно безвкусным заголовком «Pop Goes Joseph» вышла рецензия, о которой дебютант может только мечтать. Единственным замечанием поп/рок критика Дерека Джевелла было, что «энергия, треск и запал» «Иосифа» пронеслись слишком быстро. Где же был Тим? Видел ли он эту статью? Он сказал, что отправится на «приватный» уик-энд, с, полагаю, той или иной спутницей. Я не мог дождаться возвращения в Лондон, чтобы найти Алана Доггета и купить ему выпить. В конце концов Тим нашел меня на Харригтон-Корт. Я заметил перемену в его всегда спокойном расслабленном поведении. Тим был в восторге. Нас восприняли как прорыв в мире поп-музыки! Без ущерба для нас обоих, погребенный в самом конце обзора, был не то, чтобы очень лестный отзыв о новинках Клиффа Ричарда, звездного артиста Норри Парамора.

На следующий день началось движение. По всей видимости, раздраженный неудачей Клиффа Ричарда и понимающий, что было бы неплохо ассоциироваться с «прорывом в мире поп-музыки», особенно, когда это прорыв произошел у тебя под носом, живая легенда Норри Парамор решил заняться «Иосифом». Вскоре он получил предложение записать альбом с «Иосифом» от Decca Records. И это не все! Decca хотели, чтобы в записи участвовали наши первые, и пока единственные, исполнители. Это были прекрасные новости, хоть мы и подумали, что, скорее всего, знаменитые артисты стоили бы Норри и Decca гораздо больше.

Но не обошлось без проблем. Во-первых, «Иосиф» был слишком коротким для двух сторон пластинки. Во-вторых, Норри хотел выпустить ее сам, то есть забрать большую часть нашего потенциального дохода. У нас уже был контракт на издание «Иосифа» с Novello’s, настоящим традиционным издательством. У Норри же несколько лет назад был не самый лучший период: на телешоу «That Was The Week That Was» немилосердно предположили, что не только профессионализм служит причиной того, что композиции Норри «случайно» появляются на оборотных сторонах пластинок топовых исполнителей EMI.

Брат Норри Алан возглавлял так называемое издательство Paramor. В тайне от меня он уже успел связаться с Novello’s по поводу участия в сделке. Novello’s, консервативные издатели классической музыки, подписали контракт на «Иосифа» со стандартными условиями, а не грабительскими «50 процентами суммы, за которую издатель решает отчитаться», которые были обычным делом в мире поп-музыки. И, конечно же, спасибо Бобу Кингстону и не спасибо Десмонду Эллотту за то, что мы не отдали большие права. Для включения в сделку Норри Алан Парамор предложил перезаключить контракт на стандартных для поп-музыки условиях, включавших большие права. Нет контракта – нет Decca Records. Разумеется, это был шантаж. Более того, Тим зависел от Норри и не мог пойти против него. То, что произошло дальше, было моим первым разом в образе плохого парня во время переговоров. Но это было лишь попыткой защитить нас обоих от втягивания в откровенно несправедливую сделку. Не сомневаюсь, что все мысли Норри о том, чтобы взять меня под крыло, без следа улетучились после той моей схватки с его братом-издателем.

Я подчеркнул, что Тим был сотрудником Норри с гарантированным доходом, а у меня не было такой поддержки. Так почему я – да и Тим тоже – должен отдавать свой потенциальный заработок Норри, который не имел никакого отношения к работе над проектом? Алан был в ярости. Он думал, что легко облапошит меня. Очевидно, Парморы угрожали по тому же принципу «нет сделки – нет сценария записи» и ничего не смыслящему в таких делах классическому издателю Novello’s. В итоге Алан предложил поднять долю издателя до 40, а не до стандартных грабительских 50 процентов. Но большие права должны были быть переданы им. Я воспротивился этому.

На следующей встрече тет-а-тет Алан сказал мне, что я – неблагодарный склочный выскочка, и предложил мне оставить большие права при себе, но при этом пойти на то, чтобы отдавать ему 20 процентов от дохода с них. Или попрощаться с записью. Я был не в той позиции, чтобы продолжать спор. К тому же мне все ещё не верилось, что 22-минутная школьная кантата когда-нибудь появится на сцене театра или в кино. Та встреча терзает меня до сих пор. Но я хотя бы отвоевал 80 процентов дохода от театральных и кинопостановок, а не 50[17].

Решив вопрос с изданием, мы приступили к следующей задаче – растянуть «Иосифа» на сорок минут. Это было просто. Большинство песен были специально были слишком короткими, чтобы дети не заскучали. Их нужно было дописывать в любом случае. Но мы добавили две новые песни. В школьной версии мы опустили историю о египетском богаче Потифаре, чья жена возжелала Иосифа. У новой песни «Потифар» были типичные райсовские слова:

Potiphar had very few cares

He was one of Egypt’s millionaires

Having made a fortune buying shares

In pyramids[18].

Вторая, «Go Go Go Joseph», была архитепичной песней шестидесятых, в которой рассказывалась история о том, как, будучи в заключении, Иосиф истолковывал в сны. Сейчас на этой песне заканчивается первое отделение в театральных постановках, и вот этого мы точно не ожидали, когда сочиняли ее.

Норри Парамор желал быть в курсе всего, что я делаю с инструментовками, так что я часто работал в его офисе. Мои отношения с этим замечательным человеком стали еще хуже, когда после премьеры «Кабаре» он высказал мнение, что в мюзикле не было ни одного хита, и вообще это довольно среднее шоу. Я был на предварительном показе, и, если исключить второстепенную сюжетную линию с песней про ананасы, это была великолепная постановка Хала Принса с невероятными Джуди Денч, Салли Боулз и Барри Денненом. Так что я сказал Норри, что считаю это лучшим, что я видел на лондонской сцене со времен Марии Каллас в «Тоске». Пусть это и совершенно абсурдное сравнение яблок и апельсинов, «Кабаре» открыло мне глаза на способ постановки без перерывов, что укрепило мою уверенность в том, что мюзиклы могут обойтись без разговорных частей.

Несмотря на разногласия относительно «Кабаре» Нории казался удовлетворенным моими аранжировками, и запись в Decca получила зеленый свет. Однако была небольшая загвоздка. Мы получили письмо от компании Technicolor, которая требовала убрать их имя из названия мюзикла, так как мы нарушаем права на товарный знак[19]. Я ответил им, что мы согласны, так как только что заключили сделку с Eastmancolor, чьи представители заинтересованы в том, чтобы их ассоциировали с успешной современной постановкой. Практически сразу же мы получили ответ, что можем использовать слово «technicolor», если будем писать его правильно: обычно британцы пишут это слово с «u».

Написание инструментовки чем-то похоже на создание картины: у вас в голове тоже есть бесконечная палитра с музыкальными цветами. Но различие в том, что художник сам рисует картину, а замысел композитора исполняют другие. Как и другие композиторы, которые занимаются инструментовками, я слышу законченное произведение в своей голове именно так, как я хочу, чтобы оно звучало. К сожалению, в реальности не все получается, как хочешь.

Во время записи «Иосифа» на фоне бывалых музыкантов из оркестра, которых Норри нанял для работы в давно исчезнувшей студии Decca Records в Северном Лондоне, наши чудесные, но совсем не опытные звезды из Поттерс Бара были полностью разоблачены. Алан Доггетт, дирижер-любитель, тоже чувствовал себя не в своей тарелке. И сольные номера теперь казались мне очень слабыми. Одним словом, я был не самым счастливым человеком в рубке.

Я довел себя до такого состояния, что не смог остаться до конца записи. Еще хуже стало, когда я услышал готовые миксы. Некоторые из композиций были настолько рваными, что я задавал себе вопрос, будет ли запись вообще когда-нибудь выпущена. Преимущества студии, на которые я рассчитывал, были ничтожны. Я был в ужасе. На следующий день Тим должен был отнести записи Норри. Я сказал, что мы не можем дать ему послушать такую непрофессиональную вещь.

Как я был неправ. Норри все понравилось, равно как и представителям Decca. Примитивное звучание поп-группы из-за соседнего угла в сочетании с детским хором, для которого и был написан «Иосиф», точно передавало радостное настроение, которое появляется, когда люди делают музыку исключительно ради удовольствия. Но в качестве соперника «Sgt. Pepper» или «MacArthur Park» у «Иосифа» не было никаких шансов. Вокальные партии были приятными, но недостаточно харизматичными, чтобы стать хитами. Песне «Any Dream Will Do» пришлось ждать 20 лет, пока в исполнении Джейсона Донована она не заняла первое место в британских чартах.

Между прочим, в 2002 году «Any Dream Will Do» подверглась нападкам, откуда не ждали. Архиепископ Кентерберийский, доктор Роуэн Уильямс, выбрал ежегодное наставление Димлеби, чтобы поставить под сомнение слова песни, утверждая, что «Выдвинутые личные цели лишь активируют ваш потенциал в любой сфере, к которой лежит ваше сердце». Он вызвал достаточной ажиотаж, и Тим был совсем этому не рад.

Моя единственная придирка к словам – их излишний пессимизм: «May I return to the beginning / The light is dimming / And the dream is too. / The world and I / We are still waiting / Still hesitating / Any dream will do»[20]. Интересно, что в самой первой школьной версии слова были «My dream is dimming»[21]. И я думаю, сколько из школьников, год за годом певших под мою веселенькую музыку, понимали, что в песне говорится об усталости от жизни, что совсем не весело.

Оглядываясь назад, я понимаю, что моя нервозность во время записи была одним из первых психозов, которые начинались, когда я сталкивался с менее чем на сто процентов идеальными результатами. Плохой звук – то, что вызывает у меня самую большую неприязнь. И даже сейчас я наблюдаю слишком много мюзиклов, у создателей которых, кажется, вовсе нет ушей. Пефекционизм всегда был и до сих пор остается моей проблемой. Любое некачественное исполнение выводит меня из себя. Но сейчас, на старости лет, я вроде стал немного лучше контролировать себя. Но только немного.

Так или иначе, вскоре после анонса Decca, нам предложили выступить с мюзиклом в соборе Святого Павла. Но это должно было состояться не раньше ноября. Кроме того, Decca решили, что они выпустят «Иосифа» только в январе 1969 года. Шишки звукозаписывающей компании полагали, что релиз могут не заметить в насыщенных осеннем и рождественском сезонах. Так что летом у меня образовалась небольшая дыра. Которая, впрочем, была заполнена незначительной массой моей дорогой тетушки Ви.

ВОЗМОЖНО, ВЫ ПОМНИТЕ, как ранее я рассказывал о тетушке Ви и куче петухов, которые портят воздух. Эта тема была близка к тому, чтобы проникнуть в мою жизнь. Все началось с телеграммы, в которой говорилось следующее:

Господи блин точка прибываю в больницу завтра точка извините не звоню точка ви точка

Даже почтмейстер в итальянской деревне и то понятнее изъясняется по-английски, думал я, звоня тете с дядей, чтобы понять, какого черта у них случилось.

Суть заключалась в двух вещах. Для начала дядя Джордж объяснил, что бедная Ви очень неудачно сломала ногу в трех местах. Ее самолетом скорой помощи отправили обратно в Англию и положили в клинику при Университетском колледже Лондона. Так как я был ее любимым родственником, предполагалось, что я не ударю в грязь лицом. Это еще куда ни шло. Посещения Ви в больнице без сомнения будут колоритными, и Джордж, будучи доктором, удостоверится, что о ней хорошо заботятся.

Вторая часть вопроса показалась мне более хлопотной. Ви начала писать новую кулинарную книгу и хотела, чтобы я помог с ней в час нужды. Рукопись была отправлена мне по почте заказным отправлением. Получил ли я ее? Нет. Неважно, сперва нужно позаботиться о ее ноге, но Джордж уверен, что после хирургических манипуляций Ви довольно быстро придет в себя. И вот тогда ее нужно будет подбодрить, и помощь с книгой была как раз тем, что доктор прописал. Все звучало довольно логично. Я любил трепаться с Ви о еде. Вскоре нашлась и посылка с рукописью. Название книги на титульном листе говорило само за себя:

КУЛИНАРНАЯ КНИГА ДЛЯ «КОРОЛЕВ»[22]

Полевая кухня для городских жителей

Родни Спок

Тетушка, без сомнения вдохновившаяся своими многочисленными театральными друзьями и, возможно, передачами Кеннета Уильямса на Би-би-си, писала кулинарную книгу для гомосексуалистов.

Перед тем как вы спросите: «Ну и что такого?» – вспомните, что это было больше пятидесяти лет назад. Лондон, может, и жил полной жизнью, и рецепты вроде «Члены вверх» и ее версии пудинга с изюмом забавляли меня, но за пределами Кингс-Роуд дела обстояли совсем не так, и едва ли ведущие издатели приняли бы книгу с распростертыми объятиями. Я процитирую введение:

Потекшая тушь, слипшиеся ресницы, ненапудренный нос, облупленные ногти и даже намек на щетину. Этому нет оправдания. Но теперь вы можете перестать возиться на кухне и выйти в гостиную. Перед вами последняя кулинарная книга для тех, кто любит жить красиво.

Внезапно я понял, что мире есть только один издатель, который возьмется за книгу тетушки. Десмонд Эллиотт. И я был прав. Вскоре после того как ногу Ви прооперировали, она заключила сделку с Arlington Books. Ви очень неудачно сломала ногу и почти все лето пролежала в больнице. Я завербовал своего друга Дэвида Харрингтона помочь тете состряпать такие главы как «Дичь». И мы поддерживали ее игривое настроение, пока она выдумывала своего персонажа Родни Спока, чьи «изящные руки побывали за спинами многих ведущих лондонских рестораторов». Книга была опубликована в 1970 году, и весь год, да и несколько следующих за ним, я молился, чтобы никто не узнал, что Родни – это моя тетя, и что я имею к этому всему отношение.

ПРЕПОДОБНЫЙ МАРТИН САЛЛИВАН, новозеландец бывший деканом собора Святого Павла – шедевра сэра Кристофера Рена, – не был противником публичности во имя Иисуса. Он официально открыл летний молодежный фестиваль PopIn в соборе, спустившись по веревке с западного фасада здания. Поборники традиций были совсем не в восторге. Между собором и школой Святого Павла в Западном Лондоне существовала историческая связь, и преподобный Салливан решил, что «Иосиф» будет отличным продолжением бурного летнего веселья. Ни одни брови поднялись от удивления после объявления, что 9 ноября в церкви, которая считается одним из лучших последствий Великого Пожара, будет исполнена поп-кантата.

К несчастью, когда сэр Кристофер проектировал свой великолепный купол, у него и в мыслях не было рок-барабанщика: эхо в соборе Святого Павла длится около двадцати секунд. И оно не одно, как знает каждый, кто когда-либо поднимался в шепчущую галерею под куполом. В общем, собор Святого Павла не лучшая площадка для пьесы, в которой так много зависит от слов. Множество ключевых фраз были погребены эхом, когда «объединение Иосифа», как теперь назывались наши объединенные силы, дало первое представление новой версии мюзикла.

Купол отлично справился с ритмическими недостатками «Иосифа», и вновь подавялющая часть публики была в восторге. Появилась хорошая рецензия Рея Коннолли, музыкального критика из Evening Standard, с которым мы первые столкнулись, еще когда безуспешно пытались запустить карьеру Росс Ханнаман в стратосферу. В к сожалению не существующей ныне сатирической колонке Питера Сипмпла в Daily Telegraph появилась история о новой поп-кантате «Мистер Моисей и двухсотфутовый кибернетический сапог» с музыкой итонского выпускника Адриана Гласса-Даркли, что начисто исключило какие-либо серьезные мысли о дальнейшем движении в этом направлении. По крайней мере, на время. Когда мы легонько заигрывали с историей Моисея, мы думали заняться ею, используя мелодии, которые я нацарапал на салфетке в Carlo’s Place. То, что впоследствии стало заглавной темой «Иисуса Христоса – суперзвезды», по началу сопровождалось словами «Samuel, Samuel, this is the first book of Samuel»[23].

Мы очень подружились с Мартином Салливаном, который поддерживал нас в выборе другой библейской истории для нашего следующего проекта. На самом деле, он был первым из многих, кто предлагал нам историю Иисуса. Но в тот момент все наши мысли были заняты выпуском альбома «Иосифа».

РЕШЕНИЕ DECCA ВЫПУСТИТЬ «ИОСИФА» в новом году означало мучительно долгое ожидание Рождества. Я страшно паниковал, что мне придется искать работу, если альбом провалится. Пришло время строить планы. Моя мать познакомилась с язвительной бывшей моделью Пэм Ричардс, которая жила по соседству. Она жила одна, но казалось, что у нее огромное количество друзей, самым юным из которых был Дэвид Баллантайн, восходящая сладкоголосая поп-звезда. Песни Дэвида во всю крутили на пиратских радиостанциях, и мне было интересно узнать, кто спонсировал его. Он рассказал, что его поддерживал девелопер Сефтон Майерс, имевший виды на долю в шоу-бизнесе. Моя семья подружилась с Дэвидом, и вскоре мы с Джулианом познакомились с его симпатичной сестрой Селией. Джулиан был пленен ею настолько, что спустя несколько лет они поженились. А я отметил для себя имя Сефтона Майерса.

После выхода «Иосифа» в январе 1969 года появилось несколько действительно замечательных отзывов, некоторые из них назвали его по-настоящему прорывным. Я решил организовать еще одно выступление в Central Hall, приуроченное к выходу альбома, и собрал немного денег на его рекламу. Это было ошибкой. Теперь, когда «Иосиф» стал главным релизом Decca Records, ставки были намного выше. Третий показ мюзикла оказался чересчур для родителей наших исполнителей. Несмотря на то что мы собрали зал, атмосфера была совершенно другой. Оценивающей. Вместо веселья, публика хотела понять, в чем собственно заключалась шумиха.

Первой проблемой была игра. Наши исполнители, благослови их господь, были тем, чем были, прекрасной группой любителей из Поттерс Бара. Так как мы не могли позволить себе профессионалов, для оркестра мы наняли студентов из Королевского колледжа. Они просто не справлялись с поставленной задачей, а Алан Доггетт не был ни достаточно строгим, ни достаточно опытным, чтобы собрать вместе разрозненные силы. Сдержанный Central Hall не был подходящей площадкой для презентации альбома, который якобы должен был трансформировать поп-музыку. Мы тщетно пытались запихнуть кубик в круглое отверстие. Я понимал это и хотел отменить все, что было совершенно непрофессиональным поведением, так как именно я был инициатором.

Последствия не заставили долго ждать. Тони Палмер, критик из Observer, газеты конкурирующей с Sunday Times, поймал момент. После издевок над игрой музыкантов он заключил, что «если «Иосиф» – начало нового попа, то это начало конца». Честно говоря, если судить по тому выступлению, в его словах была доля правды. Тем не менее, с точки зрения Novello’s «Иосиф» имел в 1969 году некоторый успех: достаточно много школ поставили его, а также появилась новая фортепианная партия для записи новых песен. Но едва ли все это воодушевляло меня, и мои близкие знали это. Пришло время познакомиться с Сефтоном Майрсом. Человек, рассекающий по волнам шоу-бизнеса, мог запросто оказаться человеком со спасательным кругом.

Дэвид Баллантайн мало что мог сказать о Майерсе, кроме того, что его фигура зачастую стояла за мероприятиями Variety Club. Этого было достаточно. Variety Club Великобритании был и остается отличной благотворительной организацией, которая обеспечивала обездоленных и больных детей благодаря гламурным мероприятиям, на которых благотворители общались со знаменитостями. Через знакомых в организации я выяснил, что Сефтон был серьезно «ушиблен» сценой. Так что я написал ему письмо.

За свою жизнь я имел возможность убедиться, что лучший способ получить от людей то, что хочешь, – не говорить об этом напрямую. Включите это в список второстепенных потребностей, попутно проталкивая что-то другое. Таким образом, когда вы прощупаете почву, вы сможете притвориться скромнягой и сказать, что все это не стоит того. Этот способ также поможет вам не сгореть от стыда в тех 99 процентов случаев, когда никто не клюнет на вашу замаскированную приманку. Я написал Сефтону письмо с вопросом, не собирается ли он восстановить музей поп-реликвий и помочь найти для него помещение. Время показало, что это была хорошая идея, кроме того, что я был совершенно бесполезен в ее исполнении. К письму я приложил пластинку с «Иосифом» и пару отзывов. Два дня спустя я получил ответ с просьбой позвонить ему и договориться о встрече.

Мы встретились в его офисе на Чарльз-стрит в Мейфэре. На встрече присутствовал еще один мужчина, за все время не проронивший ни слова. Представили его как советника по вопросам шоу-бизнеса. Его звали Дэвид Ланд. Оглядываясь назад, я понимаю, что это была единственная встреча, на которой Дэвид молчал. Все прошло, как я рассчитывал. Никто не был заинтересован в моем музее поп-культуры. Но что это за история с «Иосифом»? Советнику Сефтона было поручено разузнать побольше, и ему понравился этот проект. А кто такой Тим Райс, который написал слова? Я представил нас так, что Тим был ключевым сотрудником у Норри Парамора, а я работал над несколькими мюзиклами, предназначенными для показа в Вест-Энде. Сефтон спросил, могу ли я встретиться с ними еще раз через пару дней.

Простите за мою перевернутую метафору, но на следующей неделе золотая птичка сама порхнула в клетку. Сефтон предложил мне менеджерский контракт с гарантированным в течение трех лет доходом и возможностью его продления на десять лет. 2000 фунтов в год с ежегодным повышением на 500 фунтов в качестве аванса против комиссии в 25 процентов со всех наших доходов. Это была огромная комиссия, но 2000 фунтов в год были целой кучей денег в то время (примерно, как 320000 фунтов сейчас). Более того, не было никаких ограничений относительного того, что я мог писать. Дэвид Ланд в тот раз оказался более разговорчивым, он сказал: «Мальчик мой, это серьезные деньги, от которых ты не можешь отказаться».

Было только одно условие. Тим тоже должен был подписать контракт. Меня не нужно было убеждать. Этот контракт обеспечил бы мне три года надежного дохода и доказал бы моей семье, что я не зря бросил Оксфорд. Но как убедить Тима бросить его по-видимому многообещающее сотрудничество с Норри Парамором? Задача была не из простых. Тим бы не из любителей рисковать. Но как будто я этого не знал.

10

«Был ли Бог на стороне Иуды Искариота?»

Конечно, Тима пришлось долго убеждать. В конце концов он был старше меня больше, чем на три года, и эта несуществующая сейчас разница тогда казалась пропастью, и мысли о будущем давили на него еще сильнее, чем на меня. Тим признает, что никогда не был таким страстным поклонником мюзиклов, как я, и мысль о том, чтобы бросить надежную работу во всемогущей в то время индустрии звукозаписи, казалась мучительной. Я верю, что Тим даже пытался убедить Норри взять меня на работу, но тот не хотел иметь ничего общего с длинноволосым источником проблем, который предался смертному греху любви с «Кабаре» и беспрерывно болтал о Хале Принсе.

Мы наняли юриста по имени Ян Россдейл, который договорился, что каждый из нас получит аванс в 500 фунтов, и что наш гарантированный недельный заработок не подлежит возврату (в наши дни это составляет около 7950 фунтов). Думаю, именно это зацепило Тима. Но, что важнее, думаю, родители посоветовали ему сделать решительный шаг. И, если это правда, я посмертно останусь должником Хью и Джоан Райс. Тим подписал контракт и вручил заявление на увольнение едва ли восторженному Норри Парамору.

О, МОЙ БОГ! Впереди было три обеспеченных года. Я мог писать все, что хотел. Но с контрактом на руках у меня появился другой приоритет помимо сочинительства – переезд с Харрингтон-роуд. Какое-то время назад бабушка создала целевой фонд, 4000 фунтов из которого предназначались мне по достижении двадцати пяти лет (около 63600 фунтов сейчас). Я уговорил ее дать мне половину на покупку квартиры. Я нашел полуподвальное помещение в доме в Гледхау-Гарденс недалеко от Эрлз-Корт. В нем была одна большая комната, и выходило оно в огромный сад, поэтому там было относительно тихо и спокойно. Но стоило помещение 6500 футов (103350 фунтов сейчас) и, чтобы купить его, мне нужно было взять ипотеку.

Пока шла репетиция «Иосифа» в соборе Святого Павла, мы с Тимом исключительно ради смеха направились в местное отделение более чем эксклюзивного банка Coutts and Company, чьим главным клиентом была сама королева. В те дни он был самим определением помпезности. Каждый сотрудник, начиная с менеджера и заканчивая самым скромным клерком, выглядел как Фред Астер – белый галстук, пиджак с фалдами, – но нет, они не начинали внезапно танцевать на мраморной лестнице. Визит в банк должен был внушать страх и трепет тем немногим избранным, допущенным на его ступени.

Будучи уверенными, что нам покажут на выход быстрее, чем мы откроем рты, мы с Тимом переступили порог банка, чтобы открыть счет. Мы зашли в смертельно тихий кабинет младшего менеджера по имени Том Слей-тер. Казалось, он знал о постановке «Иосифа» в соборе Святого Павла и считал ее чем-то неподобающим, особенно сильно это подчеркивала безмолвная обстановка, которой не хватало лишь благовоний, чтобы стать религиозной. К нашему удивлению, он дал нам документы для открытия счета, и через неделю мы присоединились к королеве, доверяя наше небольшое состоянии самому эксклюзивному банку Британии. Несмотря на то что за следующие годы я хорошенько узнал Тома, он так никогда и не признался, почему принял нас тогда. Была ли у него в тот день причина отомстить своим боссам? В любом случае, именно к нему я обратился за своим первым кредитом и, поддерживаемый своим контрактом, получил 2500 футов. Наконец я мог покинуть ужасный Харрингтон-роуд.

Собственная квартира означала, что, хоть и с опозданием, я стал достаточно уверенным в себе, чтобы начать строить социальную жизнь. Впервые я мог без опаски позвать к себе девушек. Мне нужен был кто-то, кто мог бы помочь выплачивать кредит, так что я убедил Дэвида Харрингтона снять у меня спальню. Для себя я купил ловко складывающуюся в шкаф кровать, которую поставил в гостиной. Мы превратили садовый сарай в крошечную столовую в психоделическом стиле, оснастили кухню посудомойкой, которой я страшно гордился, и купили голубую медленно горящую бумагу специально для ужинов, вдохновленных рецептами тетушки Ви. Через оксфордских друзей я познакомился с двумя девушками – Салли Морган и Лотти Грей, непроизвольно соприкоснувшись с высшими эшелонами британских шпионских семей. Вскоре Салли и Лотти познакомили меня с девушкой, которая изменила мою жизнь. У меня также была комната, где я установил приличную музыкальную систему. Вместе с посудомоечной машиной я купил двухкатушечный магнитофон. Я решил, что парень с таким контрактом, как у меня, точно должен обзавестись таким.

Сефтон Майерс расстелил перед нами свою красную дорожку. Мы с Тимом расположились на втором этаже его офиса. К нам приставили не только линейного менеджера по имени Дон Норман, который также занимался джазовой певицей Энни Росс, но и девушку Джейн, носившую самые короткие мини-юбки в мире, и мальчика на побегушках Майка Рида, который впоследствии стал лучшим ди-джеем на Radio 1. Майк был очаровательным парнем и очень подружился с Тимом. Он также написал и сыграл в двух легендарных вест-эндовских провалах об Оскаре Уайльде и протеже Норри Клифе Ричарде.

Нам помогал и Дэвид Ланд. Я могу описать его одним единственным способом: если бы вы позвонили в отдел подбора актеров в поисках карикатурного отзывчивого ист-эндовского еврейского менеджера из шоу-бизнеса, они не предложили бы вам никого лучше Дэвида Ланда. Однажды на двери в его кабинет появилась табличка «Надежда и Слава Ltd». Я спросил у него, чем, черт возьми, эта компания занималась. Дэвид ответил, что она нужна лишь для того, чтобы он отвечал на телефонные звонки: «Ланд из «Надежды и Славы»[24]. Когда я спросил, как он получил такую фамилию, он ответил, что, когда его отец бежал из Восточной Европы, миграционная служба подумала, что «Poland»[25] расшифровывается как «P.O. Land». Я был рожден, чтобы полюбить этого человека.

Небольшая проблема заключалась в том, что, похоже, никто в бизнесе не знал о Дэвиде больше, чем то, что он был менеджером Dagenham Girl Pipers. Это была группа родом из Дагенхама, на востоке от Лондона, который собственно дал им название. Этот город – британский дом компании Ford Motors, начисто лишенный какого-либо обаяния, если, конечно, вы не поклонник шотландской волынки. На удивление, таких людей достаточно много. В их числе, например, Гитлер, который, как утверждается, посетив в 1930-х годах концерт девушек, гастролировавших по Европе, сказала, что «мечтал бы иметь такую группу». Что, впрочем, доказывает, что он был туговат на оба уха.

Одно из самых спорных моих воспоминаний от Сидмонтонского Фестиваля – это вид и звучание девушек, одетых в фальшивые шотландские килты, изо всех сил свистящих на моей лестнице, после того как дождь загнал их внутрь. Дэвид наслаждался газетными вырезками, особенно теми, в которых говорилось, что «чтобы сделать этот вечер поистине ужасным, не хватало только Dagenham Girl Pipers». Тем не менее, под чутким руководством Дэвида группа проложила свой сомнительный путь от Лас-Вегаса до шоу Royal Variety. Без сомнения, Dagenham Girl Pipers играют важную общественную миссию и до сих пор доставляют огромное удовольствие многим людям. Дэвид в тайне очень гордился ими и был вне себя от радости, когда их грозная солистка Пегги Айрис получила из рук королевы орден Британской империи.

Кстати, «Dagenham Girl Pipers» на сленге кокни означает «стеклоочиститель».

ПЕРВЫМ ПЛОДОМ нашей сделки была постановка «Come Back Richard Your Country Needs You». Это было ужасно. Кантата задумывалась как продолжение «Иосифа» и была исполнена учениками Школы Лондонского Сити, где Алан Доггетт стал новым музыкальным руководителем. Когда я искал материалы для этой книги, я обнаружил несколько ошибочно утерянных партий, и не мог поверить, что мы когда-либо позволяли подобным небрежным дрянным композициям раздаваться на публике. Отказавшись от Библии в качестве источника материалов, Тим предложил использовать историю Ричарда Львиное Сердце. Откровенно говоря, сложно назвать это историей. Ричард провел большую часть своего правления вдалеке от дома, позвякивая мечом в крестовых походах. Отсюда и наше название – «Come Back Richard Your Country Needs You»[26]. На обратном пути из одного из своих военных походов Ричард попал в плен в Австрии, и его верный менестрель Блондель должен был обойти всю Европу, напевая любимые песни короля, пока однажды из окна какого-то замка не послышался крик его хозяина. Все это послужило материалом для типичного сочинения Тима. Думаю, стоит его процитировать:

“Sir ’tis I,” cried Blondel.

“For you I’ve travelled far.”

“Rescue me if you can,” said the King,

“But lay off that guitar.”[27]

Не знаю, почему Тим был так одержим этой историей, но, не впав в уныние после прохладной реакции на «Come Back», годы спустя он сочинил полномасштабный мюзикл на эту тему под названием «Блондель». Он не позвал меня в качестве композитора.

Что я помню о нашем ужаснейшем опусе, так это то, что три композиции появились в других произведениях. Одна стала началом второго акта полноразмерного «Иосифа», другую мелодию я использовал в качестве припева в песне «Skimbleshanks the Railway Cat». Третья, «Saladin Days», превратилась в «King Herod’s Song» в «Иисусе Христе». Эта мелодия под названием «Try It and See» в дни, когда мы работали с Норри Парамором, была отвержена Евровидением, и поэтому была опубликована им. Это привело к запутанному копирайту на обложке американского альбома «Иисуса Христа». Некоторые люди ошибочно считали, что не мы с Тимом написали самые главные части. Но сингл «Come Back Richard», спетый Тимом, был подписан его именем и Webber Group. Это никто не изменит.

ПОСЛЕ ЭТОГО ПРОВАЛА НАМ НУЖНО было написать что-то приличное и как можно быстрее. «Come Back» был определенно не тем, за что Сев-тон Майерс платил нам деньги. На бумаге наш следующий проект, должно быть, выглядел еще хуже прежнего. Очевидно, после успеха «Иосифа» нам нужно было выбрать другую библейскую тему, и многие прогрессивные церковники советовали нам обратить внимание на историю Иисуса Христа, чему мы активно сопротивлялись. Тим, однако, несколько раз упоминал вопрос Боба Дилана: «Был ли Бог на стороне Иуды Искариота?» Он увлекся личностью Иуды в контексте оккупированного римлянами Израиля. Был ли Иуда примерным учеником, всего лишь пытавшимся не допустить, чтобы народная реакция на учения Христа настолько вышла из-под контроля, что римляне уничтожили бы ее? Начал ли Иисус верить тому, что люди говорили, что он – Мессия? Что, если мы опишем последние дни Христа с точки зрения Иуды? Я видел в этой задумке огромный потенциал, особенно для театра. Как и следовало ожидать, никто больше не считал это хотя бы отдаленной темой для музыкальной постановки, но мы все равно написали одну песню, включавшую эти вопросы. Она называлась «Superstar», и ее припеву было суждено стать самой известной трехаккордовой мелодией, из тех, что я написал. Это был тот самый припев, который я набросал на салфетке в Carlo’s Place и который недолгое время был частью песни о Самуиле.

Писать песню – конечно, хорошо, но что вопрос в том, что делать с ней дальше. Дэвид Ланд был озадачен. «Как я объясню это в синагоге?» – спрашивал он. Но, надо отдать ему должное, он не противостоял нашей творческой энергии. У Тима была идея. Иисус и вообще религиозная тематика были распространены в поп-культуре. Была, например, песня «Spirit in the Sky» Нормана Гринбаума. Пьеса Дэнниса Поттера о жизни Христа вызвала нешуточное обсуждение. Выяснилось, что Тим в какой-то момент обсуждал подобное музыкальное произведение об Иисусе с Майком Леандером, композитором и аранжировщиком, который продюсировал наш первый сингл с Росс Ханнаман. Теперь Майк был главой отдела A&R в MCA Records, которая относилась к Universal Studios, и был полон энтузиазма. Британским офисом компании руководил задумчивый ирландец Брайан Бролли. Именно для этой странной парочки я впервые сыграл нашу песню, а Тим спел, стараясь как никогда раньше.

Они долго аплодировали. Брайан спросил, как я представляю себе исполнение. Я ответил, что хотел бы, чтобы это был фьюжн из симфонического оркестра, соул группы духовых инструментов, церковного хора и рок-группы с блюзовым вокалом. В общем, ничего такого. Удивительно, но Брайан не проигнорировал мои экстравагантные предложения. Напротив, очень скоро он позвал меня, чтобы обсудить их. К счастью, я принес с собой так и не выпущенную песню Дэвида Долтри «Pathway», которую я перекладывал для оркестра. Брайан задал мне кучу вопрос о том, как я справлюсь с такими несопоставимыми силами. Он, конечно же, был знаком с «Иосифом», и я сказал ему, что хочу написать произведение, которое выведет сочетание оркестра и рок звучания на доселе невиданный уровень. Демо-запись «Pathway» убедила его. Брайан проглотил наживку.

Нам выделили бюджет, чтобы нанять полноценный симфонический оркестр, плюс на все остальные атрибуты и, радость радостей, разрешили спродюсировать все самостоятельно. Я едва ли мог поверить в это. Но и тут не обошлось без проблем: компания MCA хотела владеть всем. Позже для своей же пользы я обнаружил, что Брайан вполне понимал, насколько важно привести в порядок все копирайты произведения. Взамен на финансирование MCA хотели получить мировые права на все будущие записи еще ненаписанной «оперы». Кроме того, Leeds Music, издательское ответвление Universal, должно было получить права на издание на стандартных для поп-музыки условиях.

Однако в контракте не говорилось ни слова о больших правах. Понимая, что Бролли был великим махинатором, я решил не поднимать эту тему. Дэвид Ланд был хорошим другом, и, как вскоре выяснилось, спарринг-партнером Сирила Симонса, главы Leeds Music. Договор был подписан на сингл (и возможный альбом) и предоставлял роялти в размере 5 процентов в Британии и 2,5 процентов в остальном мире, из которых мы должны были выплачивать не только расходы на запись, но и отчисления исполнителям. Это были ужасные условия. Но MCA вкладывали в нас кучу денег, и мы были не в той позиции, чтобы отказываться. Теперь вопрос заключался в том, кто сможет сыграть и спеть в главной роли?

Первым вариантом Тима был Мюррей Хэд. Я согласился. Его актерские навыки означали, что слова Тима были в безопасности. И, что важнее всего, у него был настоящий блюзовый голос, который он мог в мгновении превратить в шелк. Слова, которые написал Тим, сплошь состояли из вопросов по существу. Начиная с первого куплета: «Every time I look at you I don’t understand / Why you let the things you did get so out of hand?»[28]; и заканчивая припевом: «Jesus Christ, Jesus Christ / Who are you? What have you sacrificed?»[29] Тим затронул вопросы, которые актуальны и спустя пятьдесят лет. Мюррей был несколько озадачен песней и довольно скептично отнесся к ее шансам. Впрочем, EMI бросили его, и он решил, что нет ничего плохого в том, чтобы спеть эту песню. Но, по понятным причинам, он хотел увидеть картину целиком, прежде чем связать себя с проектом.

Именно Мюррей нашел музыкантов, и благодаря ему я приобрел превосходную группу аккомпанирующих инструментов, бас-гитариста и барабанщика из Grease Band, группы на подпевках у Джо Кокера, Криса Мерсера с теноровым саксофоном из Juicy Lucy, и Мика Уивера на клавишных. Основой группы аккомпанирующих инструментов были бас и барабаны. Алан Спеннер (бас) и Брюс Роуланд (барабаны) играли, как будто они были единым целым. Каким-то образом один на уровне интуиции понимал, что будет делать другой. Наконец я работал с превосходными музыкантами, и с самой первой репетиции мой мозг стремительно обдумывал способы продолжить сотрудничество с этой группой.

СТУДИЯ «ОЛИМПИК» в Барнсе на юго-западной окраине Лондона была самой крутой записывающей рок студией, но она могла вместить и полностью укомплектованный симфонический оркестр. Это был лучший вариант для нашего сингла. Штатные специалисты умели работать как с роком, так и с оркестровой музыкой, так как музыкальным оформлением многих фильмов занимались именно на этой студии. Когда Кит Грант, легендарный звукорежиссер «Олимпик», увидел масштаб моей инструментовки, он предложил, записывать рок-группу так, чтобы у них в наушниках был метроном. Сейчас это называется «метрономной дорожкой». Оркестру остается только следовать ей, чтобы совпадать по времени с оригинальным треком. Но подразумевается, что музыканты будут играть механически, не слушая друг друга.

Ни одна великая рок-группа не играет как машина, и в любом исполнении неизбежно появляется незначительное расхождение в скорости, отсюда и беспокойство Кита относительно совместимости записей без сопровождения метронома. Я сделал ставку на то, что хороший ритм-трек полностью исключит риск, но этот вопрос так никогда и не возник, так как Кит поручил наш проект молодому звукорежиссеру Алану О’даффи. Алан, высокий, несколько подобострастный, добрейший ирландец, стал скалой, которая объединила наши разрозненные части. Его опыт записи всего подряд – от случайных групп до симфонических оркестров – подготовил его ко всему, что вывалил на него. Метроном никогда не входил в его планы, поэтому мы записали группу и соул исполнителей на фоне оркестра в большой студии, где Rolling Stones создали многие из лучших своих хитов.

Мюррей обеспечивал неумолкающий лид-вокал. Госпел исполняли Trinidad Singers, он нужен был для припева. А «соул трио» представляла пара опытных белых девушек – Сью и Санни – дополненных Лесли Дункан, автором-исполнителем, которая позже спела дуэтом с Элтоном Джоном. По иронии судьбы, три белые соул исполнительницы звучали «чернее», чем госпел, который казался напуганным и едва был похож на карибский. Но, когда мы начали сводить все вместе, все оказались потрясающими. Я попробовал несколько вариаций финального припева с группой, но в итоге Алан и Брюс взяли все в свои руки и сыграли синкопу так синхронно, что бросили вызов гравитации. Впоследствии я расшифровал всю композицию, но, несмотря на то что у меня были эти рок-партии, мне никогда не удавалось с точностью воспроизвести то, что они делали.

Проблема хронометража оказалась кошмаром для оркестра. Я записал партитуры «Superstar» в виде ускоренного руководства «Also Sprach Zarathustra» Гилдхоллской школы музыки. Запись оркестра была несложной. Но вот запись связующей части, где весь оркестр играет синкопированные фразы одновременно с рок-группой, заставила бы главного методиста моего отца приложиться к его так называемой бутылочке с водой. К окончанию сессии мы обладали отличным уловом, но только не Алан О’даффи, который объявил нам всем, что он забыл включить студийный магнитофон. Я думал, я свихнусь. Но он совершенно спокойно заставил оркестр сыграть еще раз, и чудесным образом второй раз тоже оказался идеальным.

Когда семьдесят с лишним исполнителей ушли, Алан спросил, не хочу ли я послушать запись оркестра. Этот идиот записал его два раза. Мой оркестр из семидесяти человек теперь звучал, как будто их было сто сорок. Может, это все из-за непослушной рок-н-рольной энергетики Хита Робинсона, которая царила в студии, может, из-за адреналина, который возникает, когда делаешь что-то спонтанно, или, может, дело было в потрясающем вокале Мюррея. Но какой бы ни была причина, той оригинальной записи «Superstar» никогда не требовалось улучшение.

Обратная сторона пластинки была инструментальной и делилась на две части. Первой была аранжировка Рихарда Штрауса, которая в итоге получила название «Gethsemane». Я уже знал, что я напишу для сцены распятия, и моя интуиция подсказывала, что именно эта музыка станет кодой. Я хотел найти что-то противоположное ужасу смерти Иисуса, что-то более светлое, чем дерево и гвозди, которые намекали на то, как Иисус был сентиментализован в таких картинах как «Светоч мира» Холмана Ханта или в барочных крайностях южной Италии. Тим назвал композицию «John 19:41» в честь стиха из «Евангелия от Иоанна», в котором описывается тело Иисуса, покоящегося в могиле. Вторая часть никогда не попала в финальную версию «оперы». Это была забавная мелодия в размере 7/8, которая могла пригодиться, если бы мы захотели написать что-то праздничное, возможно, для триумфального возвращения Иисуса в Иерусалим. Но мы не захотели.

Когда мы дали послушать сингл Майку Леандеру и Брайану Бролли, последний оказался в состоянии эйфории. Он действительно думал, что это будет величайший – он даже использовал слово «катарсический» – прорыв в поп-музыке. Он заявил, что его американское руководство без сомнений профинансирует оставшуюся часть ненаписанной «рок-оперы». Дэвид Ланд мямлил что-то о том, что же он скажет на бармицве сына какого-то там знакомого, но обсуждение быстро перешло к тому, как назвать сингл. Мы остановились на «”Superstar“ из рок-оперы ”Иисус Христос“».

Все согласились, что для поддержки сингла нам нужен был известный священнослужитель. Очевидным вариантом был Мартин Салливан из собора Святого Павла. Мартин был рад помочь и написал: «Некоторые люди будут потрясены этой записью. Я прошу их послушать ее и подумать еще раз. Это отчаянный крик. ”Кто ты, Иисус Христос?“ – это неотступный вопрос и очень правильный». Мартин сразу же предложил собор Святого Павла в качестве площадки для премьеры, если мы закончим «Иисуса Христа». Мы так никогда и не воспользовались предложением. События захватили нас. Но он предоставил нам такую возможность. Строгие или, как он выразился, радикальные христиане будут обязаны осудить нашу работу, но его это не волновало. Он был уверен, что большинство христиан по достоинству оценят ее. Но его беспокоило то, что мы могли ненароком оскорбить евреев.

Мы были ошарашены. Двое еврейских бизнесменов оказали нам поддержку, поэтому вопрос с оскорблением чувств верующих никогда не был затронут. И вообще в наши планы не входило создание вещи, которая могла бы быть интерпретирована превратно. Тим сказал Мартину, что за основу произведения он хочет взять вопрос о том, насколько правдиво история описывает мотивы Иуды Искариота и Понтия Пилата, и не понимает, как это может задеть чьи-то чувства. Я добавил, что многочисленные связи Сеф-тона и Дэвида в лондонском еврейском сообществе помогут нам уладить любые возможные проблемы. В течение многих лет беспокойство Мартина казалось необоснованным. Но все изменилось после выхода фильма «Иисус Христос – суперзвезда» в США.

Брайан несся вперед на всех парах. «Суперзвезда» должна была выйти в Великобритании 21 ноября. Он позаботился о выходе пластинки на всех крупных территориях и даже на тех, о которых я никогда не слышал. Конечно, самой главной была Америка, где непосредственный начальник Брайана Майк Мэйтленд сразу же оказал огромную поддержку нашему проекту. Американский релиз был назначен на 1 декабря. В Великобритании вокруг выхода пластинки возник огромный ажиотаж, потому что нам предложили выступить вживую на телешоу Saturday night ITV у Дэвида Фроста. У этого было два последствия: возмущенные зрители, обрывавшие телефоны телеканала, и начало моей дружбы с Дэвидом, которая продолжалась вплоть до его слишком ранней смерти летом 2013 года.

Масла в огонь подбавила дурацкая публикация в Daily Express. Один журналист с очень богатой фантазией удалось раскопать какие-то цитаты, которые якобы указывали на то, что мы предложили сыграть роль Иисуса Джону Леннону. Это было просто смешно. Начнем с того, что у нас не было даже сценария, чтобы показать ему. Но до сих пор эта сфабрикованная бредятина считается достоверным фактом. Но, несмотря на рекламу на телевидении и этот мини фурор, реакция британской аудитории была разочаровывающей. Британия была не готова для нашего сингла, который Брайан Бролли определил как «катарсический». И, как выяснилось, то же самое было и в США. Конечно, был некий интерес, но большие Рождественские релизы и предпраздничная суматоха свели трансляцию нашей композиции к минимуму. Но к счастью, сингл имел успех на таких странных территориях как Голландия и Бразилия. И, основываясь на этом факте, Брайан утвердил огромный бюджет в 20000 фунтов (около 318000 фунтов сейчас) на запись нашей «рок-оперы».

Получив зеленый свет от MCA, мы поняли, что лучше нам все-таки написать ее. Мое обретенное относительное богатство позволило мне обойти все самые модные гастрономические места Лондона, так что я решил, что пришло время переместиться за город. Я осел в домашнем отеле Stoke Edith в самой глуши Херефордшира, заранее удостоверившись, что у них есть помещение с роялем, и что они подают утку «en croute», блюдо, тесто в котором, по мнению тетушки Ви, было на вкус как «слипшиеся жирные яйца». По воспоминаниям Тима, мы не особо занимались «оперой». Точно помню, как я без особого успеха прочесывал каждый магазин пластинок в надежде найти наш сингл. Еще помню, как написал гневный отзыв в книге жалоб Херефордского собора, проклиная декана и церковный капитул. Они гнусно выбросили великолепную алтарную преграду девятнадцатого века, созданную Гилбертом Скоттом. Их непроходимую глупость можно оценить в музее Виктории и Альберта, где сейчас находится шедевр. Надеюсь, в один прекрасный день он вернется в собор.

Мы придумали сюжетную линию, которая должна была появиться в качестве двойного альбома. Главным было то, что мы рассказывали нашу историю в звуке и только в звуке. У нас не было визуальных элементов театра или кино. Музыка и драматическая структура были нашей основой. Я должен был с помощью ритма, оркестровых структур, тактовых размеров и мелодии зацепить внимание наших зрителей. Невероятно важным был вопрос о повторении и расположении материала для достижения большего драматического эффекта. Диалогам не было места в произведении, поэтому музыка и слова песен должны были взять основную нагрузку на себя.

В Херефордшире мы приняли одно важное решение о структуре мюзикла. Оно касалось расположения уже существующего сингла «Superstar». Мысль, которую мы отвергли, заключалась в том, чтобы использовать ее как пролог. Я предполагал, что, если наш мюзикл когда-либо будет поставлен в театре, он проиллюстрирует путь Иисуса от суда Пилата до момента распятия. Так, Иуда стал бы рассказчиком, описывающим версию остановки на крёстном пути. В любом случае, казалось правильным, чтобы вопросы Тима были заданы в конце пьесы, но до последней жертвы Иисуса.

Это решение означало, что главные аккорды «Superstar» станут кульминацией судебного процесса. Мне казалось, что все, что я сочинил бы для суда, могло быть сжато и представлено в качестве увертюры. Также я думал, что за две минуты увертюра должна продемонстрировать все наши музыкальные силы: синтезатор, оркестр, рок-группу и хор. Увертюра была составлена именно в таком порядке. В действительности это отредактированная версия суда с вопрошающими мотивами, которыми заканчивается «опера», спетая хором, которая служит прелюдией к песне Иуды «Heaven on Their Minds». Тим перешел сразу к делу: «My mind is clearer now / […] if you strip away the myth from the man / You can see where we all soon will be / Jesus you’ve started to believe / The things they say of you / You really do believe / This talk of God is true»[30]. Иуда должен был спеть это перед тем, как обратиться к человеку, которым он восхищался, которого даже любил, с просьбой не позволить его последователям зайти так далеко, чтобы у римлян не было повода сокрушить их раз и навсегда.

По правде говоря, мы писали музыкальную радиопьесу. В итоге это дало нам огромное преимущество. Слушатели настолько хорошо знали наши композиции, что ни один из будущих режиссеров или продюсеров не мог добавить что-то новое и вмешаться в существующую последовательность. Произведение не подлежало изменениям.

Существует хорошо известная история о том, как мой соавтор «Кошек» Тревор Наанн ставил «Идоменея» Моцарта на Глайндборнском оперном фестивале. Во время репетиций он спросил дирижера Саймона Рэттла, сможет ли тот повторить еще раз одну часть, чтобы перекрыть сложную сценическую перестановку. Рэттл выпалил: «Это Моцарт, а не Эндрю Ллойд Уэббер». Спасибо записи, даже Тревор не мог бы потребовать перестановок от «Суперзвезды». Но я подумал еще раз и теперь не вполне в этом уверен.

Новый год начался с того, что молодые американцы, призванные в армию, по-прежнему отправлялись на верную смерть во Вьетнам. У Великобритании назревали серьезные проблемы с Северной Ирландии, хотя мы почти не знали о них, надвигались всеобщие выборы, грозившие расколоть общество. Но в ту зиму были лишь намеки. Брайан Бролли хотел выпустить наш двойной альбом осенью 1970 года. И мы поставили себе цель – закончить работу к Пасхе, и подготовить оркестровку к Маю. На самом деле мы закончили намного раньше, и это было к лучшему, так как в бочке меда появилась новая ложка дегтя. Я по уши влюбился.

11

Любовь меняет все, кроме…

Я познакомился с Сарой Хагилл в оксфордском колледже Крайст-Черч на вечеринке моей подруги Салли, устроенной по случаю дня рождения Лотти Грей. Я до сих пор помню тот день – 21 января 1970 года. Сара была всего лишь шестнадцатилетней школьницей, но нетрудно объяснить, почему родители отпустили ее на подобную оргию: они были знакомы с семьями Салли и Лотти.

Отец Сары Тони в индивидуальном порядке получил Военный крест за то, что убедил немецкого командира в капитуляции целой французской деревни. Он служил в тридцатом штурмовом подразделении созданным Яном Флемингом, небезызвестным автором «Джеймса Бонда». Тони не был поклонником Флеминга. Он рассказывал мне, что тот слишком много времени проводил в Уайтхолле, а не на линии фронта со своими людьми. Что еще хуже, когда он все же объявлялся на передовой, он быстро подчищал все запасы бренди и сигарет. Тем не менее Тони удостоился достаточно большого упоминания в «Казино “Рояль”» и был одним из прототипов самого Джеймса Бонда. В то время, когда я познакомился с Сарой, он работал химиком-исследователем в сахарной компании Tate & Lyle со специализацией на ямайских плантациях. Но, когда он стал главой продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, один из его лучших друзей сказал мне не воспринимать вещи так буквально. И по сей день ни я, ни Сара не знаем, что именно он имел в виду. В общем, вот откуда появилась связь с родителями хозяйки вечеринки.

Конечно, я ничего этого не знал, когда миловидная дочь Тони предложила себя в качестве моего секретаря. Моя влюбленность в Сару не заставила себя долго ждать. Я позвал ее на ужин в бистро напротив здания Мишлен, которое сейчас известно под названием Бромптон-Кросс. Тогда она заказала смехотворно маленькие простые блюда. Она не знала, придется ли ей оплатить свою часть счета. Это довершило дело. Я должен был увидеть ее снова.

К концу января у меня были готовы все основные мелодии для «оперы», а тексты Тима писались с той же скоростью, с которой я влюблялся в Сару. Моя новая квартира пришлась очень кстати. Она находилась всего в нескольких сотнях ярдов от ее школы. Так как она должна была самостоятельно готовиться к летним экзаменам, у нее было полно свободного времени. Так что чаще всего она быстро отмечалась в школе и сразу же бежала ко мне. Довольно скоро я дал ей запасной ключ. Есть вещи и похуже, чем, когда вам двадцать один, и вас по утрам будит симпатичная школьница. В марте пришло время познакомиться с ее родителями. Благодаря тетушке Ви и манерам, которые она привила мне, я хорошо ладил со взрослыми, и Тони и Фанни Хагилл не стали исключением.

Обед проходил в их квартире неподалеку от Кенсингтон-Хай-Стрит. Любовь к архитектуре позволила мне перевести беседу об их загородном доме на тему местных церквей, что исключило возможную дискуссию о длине моих волос. Я был приглашен к ним на выходные и сделал себе пометку разузнать побольше о севере Уилтшира, где находилась их загородная резиденция. За долгие годы я понял, что во время встречи с потенциальными тещей и тестем лучше, если вы знаете больше о месте, где они живут, чем они сами.

ЛЮБОВЬ МОЖЕТ ПЕРЕЧЕРКНУТЬ ВСЕ, но лично я начал работать еще быстрее и ожесточеннее. К середине февраля структура «Суперзвезды» была достаточно проработана, чтобы я мог разбить ее на части для записи. Мои наброски для первой стороны были датированы 21 февраля, все четыре части были закончены к 4 марта. Нестандартные тактовые размеры стали неотъемлемой частью «Суперзвезды». Они давали энергию движения музыке, а оттуда словам и сюжету. Есть пометка, датированная декабрем 1969 года, что первая песня Марии Магдалины должна быть в размере 5/4, а в феврале 1970 года над записью появился большой восклицательный знак. Тогда появилась песня «Everything’s Alright». Был и двойной восклицательный знак над размером 7/4 который относился к сцене в храме в моих записях для второй стороны. Самая большая пометка – это напоминание самому себе о том, что я пишу музыкальную радиопьесу с нацарапанным поверх словом «понятность» и бесконечными напоминаниями о свете и тени.

Но хоть наша с Тимом работа продвигалась достаточно быстро, найти исполнителей было не так-то просто. Клюнув на гарантированный релиз, Мюррей сразу же согласился участвовать в записи. Так что ключевая роль Иуды была занята. На роль Иисуса мы хотели позвать кого-то известного. Тим предложил Колина Бланстоуна, солиста Zombies, чей главный хит «She’s Not There» был написан Родом Арджентом, прекрасным музыкантом, с которым мне выдалось поработать десятилетие спустя. У меня было чувство, что голос Колина недостаточно жесткий, но звукозаписывающая компания Zombies – CBS – развеяла мои страхи, запретив ему участвовать в нашем проекте.

Помощь прибыла, откуда не ждали. Несколько месяцев ранее я был приглашен на премьеру «Концерта для группы с оркестром» Джона Лорда, в котором участвовали Deep Purple и Лондонский симфонический оркестр под руководством друга моего отца, композитора и любителя коктейлей, Малкольма Арнольда. Там я познакомился с менеджером Deep Purple Тони Эдвардсом, энергичным бизнесменом, который, как и Сефтон, занимался шоу-бизнесом. Музыка показалась мне довольно слабой, так что, кто, о чем, а я стал думать, как смело было объединить рок-группу с оркестром. Я узнал, что Deep Purple раздумывали над тем, чтобы удариться в хеви-метал. В разговоре с Тони Эдвардсом я упомянул «Суперзвезду», и он был заинтригован.

Спустя несколько месяцев нам позвонили с сообщением о том, что у Deep Purple появился новый солист. Не хотели бы мы с Тимом зайти к Тони в Барнс и послушать несколько его необработанных записей? Солиста звали Иэн Гиллан. Я нашел своего Иисуса в тот момент, когда впервые услышал первобытный крик Иэна. Теперь наш Иисус был полным энергии и пылкости, а не каким-нибудь парнем в белом халате, обнимающим ягненка. В тот вечер я вернулся домой и переписал момент, когда Иисус выгоняет ростовщиков из храма.

Работа над мюзиклом на время приобрела второстепенное значение, и не только из-за Сары. Совершенно неожиданно я получил предложение написать музыку к фильму. Он назывался «Сыщик» и был дебютной работой будущего обладателя двух «Оскаров» Стивена Фрирза с Альбертом Финни в главной роли. Алби, как все звали его, вместе с актером Майклом Медуином создал небольшую независимую кинокомпанию Memorial Enterprises. Майкл был изысканным парнем, носившим костюмы в тонкую полоску. Чаще всего он играл аристократических проходимцев в малобюджетных фильмах. Майкл был заинтересован небольшой шумихой вокруг сингла «Superstar» и, вероятно, слышал, как я болтаю о музыкальных фильмах на нескольких радиопередачах.

По сюжету «Сыщика» Алби играл мелкого ливерпульского лотерейщика, который мечтает стать гламурным частным детективом. Стивен в отличие от утонченного Майкла чувствовал себя не в своей тарелке с новым консервативным правительством. Он хотел саундтрек в стиле Макса Стайнера, который был бы своего рода посвящением Богарту и Бэколл и в сочетании со съемками жизни рабочего класса вызывал бы ухмылку. Также он хотел добавить немного рок-н-ролла. Я согласился, что подхожу им как никто лучше. По крайней мере, это было бы весело.

Огромное приспособление под названием мовиола было установлено в моем подвале. Этот динозавр был стандартным приспособлением для монтажа фильмов, но почти вышел из употребления, когда мы делали «Сыщика». С его помощью можно было буквально отметить на пленке место, которое вы хотели вырезать. Совсем как аналоговая лента, мовиола совсем недавно снова вернулась в моду. Стивен заставил оператора крутить пленку, в то время как я импровизировал на фортепиано, до тех пор, пока он не услышал подходящую мелодию. Затем я сделал инструментовку. Я написал одну очень киношную мелодию, которой был очень доволен. Два десятилетия спустя я полностью переработал ее для главной песни «Бульвар Сансет», переведя ее в размер 5/8. Я почти уверен, что это единственная заглавная песня, написанная в таком размере. Проблем с записью не было, и команда «Сыщика» казалась довольной, так что я вернулся к «Суперзвезде». На протяжении нескольких месяцев я ничего не слышал о фильме.

С Мюрреем и Иэном в ролях Иуды и Иисуса я начал собирать состав для группы. Джо Кокер отдыхал от гастролей, так что Алан Спеннер и Брюс Роуланд из Grease Band были совершенно свободны. Мы с Тимом обратились к менеджеру Эрика Клэптона Роберту Стигвуду с утопическим вопросом, не сыграет ли его клиент у нас в качестве соло-гитариста. Но сотрудники Стигвуда закончили разговор тем, что вежливо указали нам на дверь. Так что мы обратились к другому музыканту из Grease Band – Генри Маккалау, который впоследствии стал главным гитаристом в группе Пола Маккартни Wings. Крис Мерсер, саксофонист из Juicy Lucy, который участвовал в записи сингла, подписал с нами контракт и привел с собой гитариста Нейла Хаббарда.

Найти клавишника было куда сложнее. Мне нужен был кто-то, кто умел играть и рок, и классику. Кто-то, кто мог бы интуитивно играть рок, но умел легко переключаться на музыкальный сценарий, если потребуется, иными словами – играть по нотам. Было одно прогрессивное трио, вызывавшее волнение в сладковато-дымчатых рок-кругах. Оно называлось Quatermass. Не помню, кто первым дал мне послушать их треки с преобладанием органа Хаммонда, но большое спасибо этому человеку, который познакомил меня с Питером Робинсоном. Пит подходил мне по всем пунктам. Он был классным рок-музыкантом, а его музыкальные познания охватывали все: от Led Zeppelin до Шенберга, и именно он познакомил меня с Майлсом Дейвисом. Мало того, что наша группа была полностью укомплектована, так еще и солист из Quatermass стал нашим Симоном Кананитом. Мы были практически готовы для студийной записи.

В начале июня Отец Кристофер Хантингдон пригласил нас в качестве гостей на американскую премьеру «Иосифа». Самый первый публичный показ произведения Райса/ Ллойда Уэббера проходил в Нью-Йорке в Кафедральном соборе Непорочного Зачатия. Отец Хантингдон возглавлял это место. Мы ответили согласием на его приглашение. Никто из нас до этого не бывал в Америке. Если бы я только знал, что мы остановимся в Гарвардском клубе в центральном Манхэттене, я бы мигом разделался со своими волосами до плеч и избежал бы осуждающих взглядов, которыми меня провожали в самом эпицентре Лиги Плюща.

Честно говоря, я помню свое первое бродвейское шоу лучше, чем показ «Иосифа». Все прошло хорошо, но местному Элвису было далеко до исполнения Тима. А первым шоу стал мюзикл «Company» Стивена Сондхайма. Я предложил Тиму сходить на него, потому что заметил имя Хала Принса на постере. Мюзикл шел и днем, и вечером, и в театре было удушающе жарко. Почему-то я вбил себе в голову, что мое первое шоу на Бродвее будет грандиозным и вызывающим, похожим на «Кабаре». Но, конечно же, я увидел нечто совершенно новаторское и противоположное моим ожиданиям. Я совсем не был готов к этому и на музыкальном уровне это было в тысячах миль от того, чем была занята моя голова в то время. Тиму понравилась лирика, но мне, двадцатидвухлетнему парню, влюбленному в шестнадцатилетнюю школьницу, было далеко до страданий среднего возраста. Конфетно-букетное состояние моего разума было гораздо более захвачено последней сценой мюзикла «Merrily We Roll Along» того же автора, чем первой.

Позже в Лондоне Сара расспрашивала меня о том, как мы попали в Америку, и я рассказал ей об Отце Хантингдон и Гарвардском клубе. Он ответила, что жаль, я не сказал ей сразу, кто нас пригласил. Отец Хантингдон был ее американским кузеном из Лиге Плюща.

ПЕРВАЯ РЕПЕТИЦИЯ С ГРУППОЙ вполне ясно стала вырисовываться на горизонте. И внезапно на меня снизошло, что только я знаю, как пьеса будет звучать целиком. Все, что мы записали, кроме ключевых эпизодических песен, могло показаться рок-музыкантам чуждым и непонятным, потому что представляло собой несвязные фрагменты. Мне нужно было ощущение, что группа репетировала всю вещь много раз. Так что я заставил их сыграть музыку, которую я запланировал на весь день, за полчаса. Затем я дал Алану О’даффи знак, и он записал небольшой фрагмент, пока группа все еще была в раже. Вот так была записана «What’s the Buzz» вместе с изгнанием ростовщиков из храма. Потребовалось время, чтобы группа почувствовала себя свободно в размере 7/4, но только играя ее раз за разом, музыканты могли привыкнуть к ней. В тот день мы записали неповторимый крик Иэна: «My temple should be a house of prayer»[31].

Я был доволен тем, что большинство главных песен с первого раза были сыграны так, как я хотел, кроме одного большого исключения: «I Don’t Know How to Love Him». Это была настоящая проблема, и только с третьего раза все удалось. Изначально на роль Марии мы позвали Аннабел Левентон. Во время моего краткого пребывания в Оксфорде Аннабель была известна как серьезная актриса Оксфордского университетского театра. У нее так же была хорошая репутация в качестве певицы, и она играла в лондонской версии «Волос». Мы с Тимом испытывали настоящее давление, создавая сольные синглы. И песня Марии Магдалины далась нам непросто. Конечно, я перестарался, и в моей аранжировке не было и намека на спонтанность, как в остальных. С вокалом Аннабель все было в порядке, как и с музыкальным сопровождением. Просто песня звучала шаблонно. Вторая попытка была не лучше.

Проблема с Марией была забыта на время, пока мы искали Понтия Пилата. Мне не терпелось записать сцену суда. Это была наша самая амбициозная заявка на нечто оперное, и я считал самым главным проверить, получилось ли у нас. Дон Норман, парень, которого Сефтон нанял в качестве нашего постоянного менеджера, также представлял и одного джазового певца – не помню его имя – который выступал в Pheasantry в Челси. Дон предлагал его на роль Пилата. Тим сомневался. Как бы то ни было, я в одиночестве пошел посмотреть на этого парня. У него была хорошая программа, но дикция явно была не его коньком. Нам нужен был актер, который мог бы петь, а не певец, которого можно было уговорить на игру. Я как раз собирался пробормотать несколько банальностей и уйти, как вдруг на сцену вышла невероятно молодая длинноволосая гавайская красавица с акустической гитарой в руках. С первых звуков, у меня мурашки поползли по телу. Голос Ивонн Эллиман был необычным, молодым, сексуальным и просто неповторимым. Еще никогда я не находил телефонную будку с такой быстротой. Я позвонил Райсу и сказал, что он немедленно должен приехать в Pheasantry. Мы нашли нашу Марию.

Остался только Понтий Пилат. Я продолжал думать: «музыкальная радиопостановка». Исполнитель партии Пилата должен был петь совсем не так, как остальные. Рассмотрит ли Барри Деннен, произведший на меня такое впечатление в «Cabaret», наше предложение всерьез? Мы связались с его агентом, и я был вне себя от радости, когда Барри согласился на встречу. За несколько чашек кофе я узнал, что он был американцем, на сто процентов принадлежал миру музыкального театра, состоял в отношениях в Барбарой Стрейзанд, для которой выбивал ее первые роли. Мы сразу же поняли друг друга и решили опробовать материал для Пилата. Я мгновенно почувствовал, что его очень специфический голос – как раз то, что нам нужно. Более того, Барри был готов совершать рискованные вокальные трюки. Только послушайте, как он исполняет последний истерический крик Пилата: «Die if you want to, you misguided martyr!»[32].

Барри и Ивонн оказались единственными артистами, сыгравшими как на Бродвее, так и фильме 1972 года. Тим предложил своего друга Майка Дабо, только что сменившего Пола Джонса в группе Manfred Mann, на эпизодическую роль царя Ирода. С целым набором друзей и небольшим количеством нанятых MCA музыкантов наш кастинг был закрыт.

СУД БЫЛ ПЕРВОЙ завершенной сценой. Как обычно мы заранее записали части с группой, и они были сведены вместе, так что Барри мог с размахом исполнить свою партию. Услышав и увидев игру настоящего актера, остальные участники команды невероятно вдохновились, и, наверное, в первый раз они подумали, что я действительно понимаю что-то в мюзиклах.

«I Don’t Know How to Love Him» требовала совсем другого подхода. Я лихорадочно думал, как сделать аранжировку интересной. Эта задача казалась такой же неразрешимой, как научить Кинг-Конга делать восковую эпиляцию. Одним вечером я околачивался у Алана Доггетта. На фоне играл особенно занудный альбом ранней церковной музыки с своеобразными заунывными, гнусавыми звуками органа-позитива. У меня возникла идея. Почему бы не заставить Питера Робинсона сыграть в стиле Баха на подобном инструменте? Алан, конечно же, знал, где достать подобное приспособление.

Ивонн звучала великолепно, просто подыгрывая себе на акустической гитаре. Будет ли ее пение сочетаться с гнусавыми звуками органа? И не обычная ли барабанная партия испортила две предыдущие версии? Брюс Роуланд считал, что ответом будет перкуссия. Запись была назначена на вечер, так что у Брюса было полдня, чтобы разложить на полу второй студии «Олимпик» самый большой набор том-томов, что я когда-либо видел. Четверо мужчин, проклиная того, кто их нанял и не предупредил о лестнице, притащили огромный доисторический орган. Я уклонился от ответственности и свалил все на Алана Доггетта. Ивонн прекрасно пела, сохраняя полную невозмутимость, пока Брюс ползал между своими том-томами, как будто он пьяная вдрызг Покахонтас. Наконец-то запись «I Don’t Know How to Love Him» была у нас в кармане.

Я был исключительно доволен как одной записью, так и другой, когда солнечным утром два дня спустя садился в поезд до Брайтона. Я получил приглашение от директрисы ни много не мало школы Реден. Он хотела, чтобы я был судьей на их летнем музыкальном конкурсе по случаю окончания семестра. Реден – одна из лучших британских школ-интернатов для девочек. Девиз школы: «Почитай Достойных». Она находится на вершине скалы на южном побережье Британии, откуда с вызовом смотрит на Ла-Манш. В те дни ходили слухи, что школьницы-подростки, возможно, из-за насильственной изоляции от противоположного пола, были необычайно расположены к любому молодому человеку, появлявшемуся в священных школьных коридорах. Понятно, что я был настроен на приятнейший вечер. Что особенно мне нравилось, так это негодование Райса. Он бубнил, что школа должна была пригласить обоих соавторов «Иосифа». Я парировал, что это музыкальный конкурс и лирика там была не удел. В те дни на южное побережье из Лондона ходил сказочно комфортный пульмановский поезд. Неограниченное питание и напитки предоставлялись каждому пассажиру. И, так как школа взяла расходы на себя, я, конечно же, выбрал его. Мимозу[33] стали подавать, едва мы отъехали от вокзала. И ко времени, когда мы проезжали мимо восхитительных залитых солнцем холмов Сассекса, я находился в полном блаженстве. Трудно было представить, что место назначения сможет предложить что-то лучше.

Казалось, прелестная старшая ученица, встретившая меня на станции в Брайтоне, смотрела на меня с большим любопытством. Но я решил, что бедняжка слишком давно томилась в глуши Сассекса, и вид двадцатидвухлетнего успешного композитора, к тому же с волосами до плеч, мог запросто смутить ее. Я был не восторге от фасада школы, одного из тех нео-якобинских сооружений, которые заставляют лишний раз подумать, стоит ли входить. Но преданный викторианский фанат не теряет силу духа перед подобным гаррипоттеровским строением, возведенным на скале над Ла-Маншем, даже если оно существует лишь для того, чтобы ветреными январскими ночами прививать храбрость своим пленникам. Также я был озадачен косыми взглядами на мою цветастую рубашку во время приветствия в комнате отдыха. Что-то явно пошло не так. Только за ланчем до меня наконец-то дошло. И как дошло! «Иосиф» был выпущен Novello’s, которые так же издавали музыку моего отца. И директриса решила, что «Иосифа» написал мой отец.

Не знаю, читали ли вы роман «Ваша взяла, Дживс», в котором неудачник Гасси Финк-Ноттл вынужден вручать награды в классической гимназии для девочек. Если нет, то вам придется поверить на слово, почему я ожидал, что правда и вымысел переплетутся в особо жестокой манере. За исключением того стыдного момента, когда я принес особую бутылку вина на встречу с родителями девушки, а мой единственный штопор сломался, я никогда не испытывал подобной паники. Я спросил, могу ли я позвонить отцу. К счастью, папа расслаблялся в Лондонском колледже и, когда я зачитал ему номинации в надвигающемся конкурсе, понял, что мое положение действительно отчаянное. Особенно меня беспокоило мое полное незнание деревянных духовых инструментов.

«Напомни кларнетистам об их амбушюре: расположении губ, языка и зубов», – советовал отец. «И говори флейтистам о флаттерцунге. Если сомневаешься, присуди приз младшему классу».

У меня хорошие воспоминания об отце, и, надеюсь, у вас не сложилось обратное мнение. Но, если когда-либо вы вдруг обнаружите себя в качестве судьи на музыкальном конкурсе, в котором участвует несколько сотен девочек-подростков, примите мой совет и никогда даже не намекайте на амбушюр, позиции губ, языка и зубов. Скажем так, я до сих пор иногда встречаю незнакомых женщин, которые усмехаются и говорят, что провели незабываемое время в Редене в конце 1960-х.

ОДНОЙ ИЗ ПОСЛЕДНИХ частей «Суперзвезды», которую мы еще не записали, была «King Herod’s Song». Простой ответ на вопрос «почему песня-водевиль?» – потому что это казалось правильным. Шестое чувство подсказывало мне, что после напряженной «Gethsemane», нашей пятиминутной части Иисуса, и до финальных сцен смерти Иуды, суда над Иисусом и мучительного распятия нам нужно было что-то легкое и светлое. Песня, выделявшаяся стилистически, казалась именно тем, что нужно было нашей скованной записи. Слушатели могли бы сами представить царя Ирода и его разношерстный двор.

Необычная в исполнении Иэна Гиллана «Gethsemane» записывалась среди последних наряду со сложной интерпретацией смерти Иуды. Как сейчас помню ночь, когда мы записывали ее, и как Иэн был полностью обессилен к концу сессии. Это были основные вокальные партии, которые теперь приходилось записывать в студии «Айланд». Мы истратили все время, отпущенное нам во второй студии «Олимпик», а в «Айланд» была такая же записывающая аппаратура.

Последними мы записывали оркестр и хор, сводили мы их в «Олипик». Процесс двигался очень медленно. До компьютерной памяти оставалось еще далеко, так что Алану О’даффи приходилось запоминать огромное количество сложных настроек и перестановок. Увертюра с ее синтезаторами, рок-группой, камерным оркестром, полным оркестром и классическим хором, длившаяся всего две минуты, была тому примером. Иногда мы соглашались на не такой идеальный микс, как задумывался, просто потому что это казалось правильным. Если вы внимательно послушаете те две доли секунды перед вступлением оркестра в увертюре, вы услышите, как Алан Доггетт считает «один, два, три, четыре». Мы забыли убрать его дорожку из записи.

Один эпизод мы вырезали. В Евангелии от Матфея этот сюжет излагается довольно кратко. «И увидев смоковницу на обочине, он подошел к ней и не нашел на ней ничего, кроме листьев. И сказал он ей: “Да не появится на тебе ни один плод отныне!” И смоковница завяла». Тим написал свою собственную версию проклятия Иисуса с куплетом: «I hope your leaves go brown / May a vandal chop you down»[34]. Так же как и смоковница, эта песня оказалась бесполезной в нашем альбоме.

Брайан Бролли устроил прослушивание для руководства британских MCA/ Universal в одной из студий в центральном Лондоне. Пришло около десяти топ-менеджеров, некоторые из которых горестно спрашивали, какой длинны альбом, и будет ли перерыв (дело происходило после обеда). Дэвид Ланд притащил своего друга Сирила Симонса, нашего издателя и босса из MCA (Leeds) Music, который все время разглагольствовал о том, как это все будет воспринято в синагоге. Когда запись закончилась, воцарилось гробовое молчание. Оно было нарушено Сирилом. Обратившись сначала к Дэвиду, а затем к собравшимся шишкам, он мрачно заметил: «Не много здесь для Раби Мюррей»[35]. Это был первый приговор, вынесенный «Иисусу Христу – суперзвезде».

Сам Брайан, впрочем, был в полном восторге. Таким же воодушевленным был Майк Леандер. Именно Майк предложил добавить слово «суперзвезда» в рабочее название «Иисус Христос». Все согласились, это было ясно, как белый день. Вскоре мы узнали, что американская звукозаписывающая компания была если не на седьмом небе от счастья, то точно на шестом с половиной. Выход нашего двойного альбома был назначен на 16 октября, в Америке он должен был состояться на неделю позже. Но сейчас было начало июля и самое время, чтобы отправиться к тетушке Ви и на этот раз с неожиданным поворотом: ее племянник был не столько увлечен мюзиклами, сколько полностью поглощен сердечными делами.

В ПОСЛЕДНИЕ НЕДЕЛИ ЗАПИСИ моя возлюбленная Сара отправилась в отпуск к семье во Францию, и остановилась в далеком городе Альби на юго-западе страны. Я ужасно скучал по ней и, признаться честно, немного завидовал, потому что всегда мечтал побывать в местном соборе из розового кирпича, но так ни разу туда и не попал. Хотя родители Сары немного нервничали, по плану она должна была присоединиться ко мне в тетушкиной деревне. Они, должно быть, решили, что дома она будет скучать и строить из себя Офелию. В общем, перед моей тетушкой широких взглядов встал довольно деликатный вопрос. Саре было всего семнадцать лет, а в доме была только одна свободная спальня.

Но было найдено простое решение: меня выгнали. Нимы были в отъезде, и меня сослали в комнату служанки на их вилле по соседству. У горничной, если она и существовала, должна была быть очень неприятная кровь, потому что только в таком случае она могла выжить под натиском комаров, чьи укусы заставили Джорджа обеспокоиться, нет ли у меня оспы. Вскоре я вернулся в свою прежнюю спальню, и страсть разгорелась с новой силой, сдерживаемая только страшным зудом от укусов. Мы с Сарой жили в своем мире любви с ужинами под луной у берега моря, с любовными песнями, сочиненным на фортепиано Ви. Единственным расстройством было то, что запись «Иисуса», которую я привез Ви, была испорчена разбившемся в чемодане флаконом лосьона после бритья. Единственной сохранившейся частью была «King Herod’s Song». Так что тетушка в течение всего месяца делала вид, что восхищается оперой об Иисусе, целиком написанной в стиле английского мюзик-холла.

Идиллия разрушилась, когда пришла телеграмма от сариной мамы, призывающей ее немедленно вернуться домой. Ее старшая сестра Оливия подверглась серьезному нападению в Нью-Йорке и была отправлена обратно в Великобританию. Мать Сары хотела, чтобы она была рядом с ней. Но она упустила вопрос, как Сара доберется домой. Это был самый оживленный уик-энд лета, и не только все авиабилеты были распроданы, но и пробки на старой границе между Италией и Францией были сущим кошмаром. В аэропорт Ниццы можно было добраться только на машине, а единственным водителем среди нас был уже пожилой Джордж. Сара отсрочила исполнение судебного решения на два дня и, конечно же, получила дома за то, что не смогла вовремя наколдовать себе несуществующее место в самолете. Оливия была в порядке, но получила серьезный удар по голове. Ей нужен был покой без суеты младших сестер. Я остался еще на неделю, обездоленный и помрачневший я сочинял заунывные песни о несчастной любви.

ЕДВА Я ПРИЗЕМЛИЛСЯ В Лондоне, как тут же получил срочное сообщение с просьбой позвонить Дэвиду Ланду. Сирил Симонс с запозданием обнаружил, что я исключил большие права из контракта на сингл «Superstar». Дэвид хотел знать, что я имел в виду. Я повторил ему то, что сказал мне Боб Кингстон, что это права на театральные и кинопостановки, и было жизненно важным оставить их у нас. Мне показалось, что Дэвид засомневался, сможет ли альбом, на котором нет ничего для Раби Мюррей, пробиться на сцену, не говоря уже о кино. Но все же он сказал, что пойдет со мной к Сирилу и будет сражаться за эти права. Встреча проходила в президентском офисе Leeds Music, в нижней части Парк-Лейн. Накануне ночью я и глаз не сомкнул. Все будущее «Иисуса Христа – Суперзвезды» полностью зависело от итогов этой встречи. Понимал ли Дэвид хоть в общих чертах, что было поставлено на карту?

Встреча по вопросу больших прав прошла примерно так. Прошу простить за шутки, они были не первой свежести уже в 1970 году.

Ланд: Доброе утро, Сирил.

Симонс: Доброе, Ланд. Давайте разберемся с этим по-быстрому.

К обеду мне нужны песни для альбома Раби.

Ланд: Мальчику нужны большие права. Как мы узнали, что Иисус был евреем?

Симонс: Как мы узнали, что Иисус был евреем, Ланд?

Ланд: До тридцати лет он жил с родителями, работал на своего отца, а его мама считала, что он Бог. Это опера, Сирил, так что я хочу знать ограничения.

Симонс: Я хочу сказать тебе об ограничениях, Ланд. Что такое эти большие права?

Ланд: Не знаю, Сирил, ты издатель, ты должен знать.

Симонс: Я должен найти десять песен для Раби и, позволь сказать, песенки твоего мальчика не подходят ей.

Ланд: Просто дай мальчику большие права, Сирил.

Симонс: Как я могу дать то, о чем не знаю, что оно у меня есть?

Ланд: Спроси у мальчика, что это такое.

Симонс: Ты спроси у него. Ты его агент.

Ланд: Ты спроси.

Симонс: Что такое большие права? И давай побыстрее.

Я: Эээ…они означают, когда вы идете в театр…

Симонс: Знаешь шутку про еврейскую мамашу и школьную постановку?

Ланд: Да, Сирил, но ты все равно ее расскажешь.

Симонс: Мальчик говорит маме, что его выбрали на роль еврейского мужа, мама говорит: «Котичка, иди обратно к учителю и попроси у него роль со словами». Послушай, Ланд, раз и навсегда, что такое эти большие права?

Ланд: Я сказал тебе, я не знаю, они относятся к шоу, мальчик хочет их, вот и все…

Симонс (перебивая): Послушай, Ланд, кто хочет смотреть громкое музыкальное шоу и платить за это, пока они все не разденутся, как на этом громком американском шоу хиппи…

Ланд (перебивая): Это не американское шоу хиппи, это шоу об Иисусе, и мальчик хочет…

Симонс (перебивая): Я знаю, что мальчик хочет, но ты не знаешь, чего он хочет, так как я могу понять, что именно хочет мальчик, если ты не можешь объяснить мне, чего он хочет, так…

Ланд (перебивая): Почему просто не дать ему, что он хочет, если он хочет так сильно, и тогда мы сможем…

Симонс (раздраженно): ХОРОШО, мальчик может оставить их себе, но скажи ему, что ему нужно написать что-то более мягкое, если он хочет, что бы Раби… [и т. д. и т. п.]

Вот так я получил назад все театральные и кино права на «Иисуса Христа – суперзвезду». Я до сих пор гадаю, действительно ли Дэвид был настолько некомпетентным или он просто строил из себя полного идиота? Что-то подсказывает мне, что верна последняя версия.

12

«Иисус Христос – суперзвезда» знакомится с Робертом Стигвудом

О том, что Сефтон Майерс серьезно болен, я узнал за три дня до релиза альбома. Это стало шоком, но, оглядываясь назад, я понимаю, что что-то очевидно было не так задолго до известия. Он отменял встречи, о которых я просил, чтобы обсудить то, что рассказал мне Боб Кингстон о театре и музыкальном издании. Однажды днем я тщетно ждал его в кабинете и заметил на столе неподписанное письмо. Оно было озаглавлено «Эндрю Ллойд Уэббер/ Тим Райс/ New Ventures Theatrical Management Ltd» (имя его холдинговой компании). Это был ответ на официальное письмо его банковского менеджера, в котором говорилось, что он расторгнет контракт и рассчитает нас с Тимом, если «Суперзвезда» провалится. Я думал, рассказать ли Тиму, но решил, что не буду. Итак, все зависело от альбома, и первые знаки не были обнадеживающими.

Брайан Бролли как ошпаренный носился с обложкой альбома. Он заказал конверт, который должен был открываться в виде звезды и продемонстрировал нам кучу ужасных детских рисунков Иисуса. К несчастью, края звезды были сделаны и очень тонкого картона, который здорово ранил пальцы. Возможно, кто-то и мог подумать, что залитые кровью копии альбома «Иисус Христос – суперзвезда» – это слишком далеко зашедший маркетинговый ход. Довольно быстро мы отказались от экстравагантной упаковки, заменив ее обычными конвертами. Мы лично послали копию Дереку Джевеллу, критику из Sunday Times, чья рецензия на «Иосифа» дала старт нашей карьере. Не знаю, что там конверт сделал с его пальцами, но в следующем выпуске газеты он объявил, что «Суперзвезду» ждет тяжелая судьба, потому что она «окажется меж двух огней»: людьми, оскорбленными рок-явлением Иисуса, и фанатами рок-музыки, которые посчитают сюжет недостаточно крутым.

В действительности альбом был встречен огромной дозой британского безразличия, даже снисходительности. Было несколько хороших отзывов, но, поскольку в записи не участвовали знаменитости, сомневаюсь, что кто-либо из ведущих критиков дослушал альбом до конца. До того, как у меня появилось достаточно времени для переживаний, нам сказали готовиться к двухнедельной поездке в Америку. MCA США решили устроить премьеры альбома в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе и Торонто. Они должны были проходить в небольших церквях, что, как я считал, предполагало, что реакция американской аудитории будет такой же прохладной. Дэвид Ланд сказал, что американская компания хотя бы механически занималась раскруткой, так что нам нужно было улыбаться и делать все возможное. Два билета первого класса Trans World Airlines мы поменяли на Air India, потому что я подумал, что еда индийской авиакомпании будет намного интереснее. Сидя над луковым бхаджи, я раздумывал, может ли New Ventures Theatrical Management Ltd распрощаться с нами под Рождество.

РАЗМЕР ПОСЛАННОГО ЗА НАМИ ЛИМУЗИНА был первым намеком на то, что MCA Records предчувствуют что-то. Нас встречали два топ-менеджера и энергичный журналист Барри Киттлсон. Именно сидя в длиннющем монстре, мы впервые увидели американскую упаковку альбома. Это была обычная коричневая «оперная» коробка, украшенная простым логотипом и парой золотых ангелов, которые как бы образовывали собой круг. Внутри был элегантный прямоугольный буклет со списком исполнителей и словами песен. Я был ошеломлен. Обложка не могла быть более не похожей на убийцу пальцев, созданного дома. Я и представить не мог, что эти ангелы, станут первым мега-логотипом в истории музыкального театра. Затем мы разместились в уже несуществующем отеле Drake. Может, это и была угасающая гранд дама Манхэттена, но я никогда раньше не останавливался в таких местах.

Менеджеры, которые нас встречали, оказались Диком Бродериком, главой нью-йоркского отделения MCA, и парнем, который должен был стать нашим наставником – Эллисом Нассуром, который вел колонку о недвижимости в New York Times и отдаленно знал великого и ужасного британского театрального критика Клайва Барнса. Мистер Бро-дерик заработал на нашей истории с «Суперзвездой», написав книгу, в которой утверждалось, что я – алкоголик. Мне не в чем винить его. По прибытии нам сказали, что мы можем заказывать все, что нам хочется. Мой глаз упал на винную карту отеля. Скажите мне, что должен делать молодой парень, если гостиничный сервис предлагает лучший выбор красного бургундского 1945 года, и за него не надо платить? Большая часть этого вина была непригодна для употребления и отправилась прямиком в унитаз, потому что в Drake не умели хранить вино. Но все это не было очевидным для мистера Бродерика, когда его офис получил наш счет.

Барри Киттлсон пообещал утром ввести нас в курс дела, а пока предложил нам папку с выборками ранних обзоров и комментариев прессы. Они были умопомрачительными. Больше всего меня поразило, что журнал Time во всю восхвалял музыку. Я позвонил Саре, чья мать была не особо рада слышать меня, так как я забыл, что в Лондоне был час ночи.

Следующие несколько дней прошли как в тумане. Нью-йоркская премьера хоть и проходила в небольшой церкви, но пресс-конференция после нее привлекла целый взвод критиков и журналистов из далеко не второсортных изданий. Я был в ужасе, поэтому Тим отвечал на большинство вопросов. Когда его очередная подружка по имени Сара Беннет-Леви появилась в городе, я решил, что с меня хватит, и окопался в номере, где строчил любовные письма своей Саре. Мы успели записать ответы на заранее придуманные вопросы, так что американские радиоведущие могли выдавать запись за интервью, подставляя свои собственные реплики вроде: «Считаете ли вы, что Иисус Христос действительно был тем, кем его считали?» или «Если бы Иисус вернулся на Землю, у него был бы цветочный венок в волосах?».

В один из вечером я получил сообщение с просьбой позвонить «Тони». Оказалось, что отец Сары был в Нью-Йорке и занимался тем, чем он там должен был заниматься. Эта новость облегчила мою долю в качестве второй скрипки в нашей с Тимом звездной паре. У нас с Тони был серьезный старомодный ужин в гостиничном ресторане. Мы обсуждали, где нью-йоркские рестораны берут такие несъедобные резиновые креветки, роман о службе в качестве шпиона в Португалии во время войны, который Тони подумывал написать. В общем, все прошло хорошо, и я нисколько не упал в глазах потенциального тестя, демонстративно подписав счет (я знал, что его оплатит MCA).

Затем все мероприятия повторились в Лос-Анджелесе. Я с первого взгляда влюбился в этот показушный город. Шумные кафешки и деревья, увитые бугенвиллеей напомнили мне о тетушке Ви и моей любимой итальянской деревеньке. Мы провели вторую премьеру в современной действующей церкви и дали эксклюзивное интервью карикатурному музыкальному критику в очках в стиле Джона Леннона из журнала Rolling Stone. Ослепительно красивая инструкторша по плаванию Мимоза подколола меня, сказав, что может научить меня петь «Elusive Butterfly» под водой. Я потребовал немедленных доказательств. Она, конечно же, дала новый смысл строчке из песни: «Something there that glided past you followed close by heavy breathing»[36]. К большому удовольствию Тима, который вновь остался один, мы познакомились с длинноногой Линдой Ронстадт в доме на берегу океана, где безуспешно пытались записать с ней «I Don’t Know How to Love Him». Затем мы отправились в Торонто, где стали альбомом часа. MCA отказались от симпатичной «оперной» упаковки и заменили ее на стандартный конверт, потому что производство не поспевало за продажами.

Когда мы вернулись в Нью-Йорк, на нас градом обрушились негативные отзывы. New York Magazine назвал альбом циничным образцом рыночной эксплуатации темы Иисуса, которая была на подъеме благодаря песне «Spirit in the Sky» и движению Jesus movement. Так как в Британии не было популярно ни то, ни другое, подобное обвинение казалось крайне несправедливым. Впрочем, тогда это был лишь отголосок того, что ожидало нас впереди.

ВЕРНУВШИСЬ НА ТУМАННЫЙ АЛЬБИОН, мы вернулись и к реальности. За пределами нашего ближнего круга поговаривали, что «Иисусу Христу – суперзвезде» прямая дорога в антикварную лавку. Но в то время меня заботило совершенно другое. Сара. Мы ужасно соскучились друг по другу. Но, несмотря на то, что после ужина с Тони в Нью-Йорке, ее родители решили, что я относительно перспективен, они напомнили мне, что Сара все еще школьница. Так что они установили комендантский час, и Сара должна была появляться дома не позже половины двенадцатого. Впрочем, это ограничение она компенсировала утренними побегами ко мне. В конце ноября я был на седьмом небе от счастья, когда семья Сары пригласила меня провести Рождество вместе с ними в их загородном доме.

На Харрингтон-роуд, увы, все было не так радужно. Бабушка Молли стремительно угасала. Артрит доставлял ей невыносимые мучения, и большую часть дня за ней некому было ухаживать – родители были на работе. Я решил позвонить Ви с Джорджем. Мои успехи с проектом порадовали их, но, когда я предложил им перевезти Молли в дом престарелых, они моментально охладели. Я попросил о помощи нашего семейного врача. Но до того, как он успел осмотреть ее, MCA Records сообщили, что я снова срочно нужен им в Нью-Йорке. Бабушка не хотела, чтобы я нарушал свои планы, и мама сказала, что со всем справится. Так что после слезного прощания с Сарой, я вновь оказался в Хитроу.

Примерно в то же время Дэвид Ланд сообщил нам, что у Сефтона Майерса последняя стадия рака. Он объяснил, что благодаря успеху «Суперзвезды» компания New Ventures Theatrical Management теперь имела реальный вес, и семье Сефтона придется продать ее, чтобы разобраться с наследственными делами. Известие выбило меня из колеи. Я всегда надеялся, что если все пойдет хорошо, мы расторгнем наш менеджерский контракт и станем партнерами Сефтона. Мы говорили с ним на одном языке. Так же сильно, как я полюбил Дэвида, я не представлял дальнейшую карьеру без Сефтона. Мы с Тимом были в отчаянии: мы теряли ориентир, который был так необходим сейчас, когда мы оказались на минном поле внезапно свалившегося на нас успеха.

Минное поле предстало перед нами в виде гостиничного номера, напоминающего цветочное шоу в Челси накануне визита королевы. Из букетов с огромными гладиолусами выглядывали поздравительные открытки от театральных продюсеров, которые «были бы рады встретиться». А в чудовищных пахучих лилиях, из-за которых мои пальцы неделями оставались желтыми, были спрятаны приглашения на премьеру «Hay Fever» в театре Helen Hayes. Но самым ярким впечатлением был лимузин, посланный Робертом Стигвудом. Бедняжка выглядел так, как будто его пытали на специальной дыбе для автомобилей. Дэвид Ланд дал нам инструкции, что, если австралийский поп-магнат пригласит нас, мы должны будем сидеть ровно и смотреть в оба. Так, одним ноябрьским вечером мы познакомились с человеком, отказавшим нам в Эрике Клэптоне. Едва ли мы представляли тогда, какую роль этот человек будет играть в нашей карьере следующие несколько лет.

Стигвуд снимал огромный таунхаус. «Снимал» – не в том смысле, в каком вы подумали. На самом деле он содержал такой двор, как будто общественный строй Манхэттена перестанет существовать без его участия. Кроме того, у него был выписанный прямиком из Англии дворецкий, который, по слухам, со временем сбежал, прихватив с собой все столовое серебро. Dom Pérignon лилось рекой, хотя сам Роберт в огромных количествах, но без видимых последствий пил ром с колой. В ответ на мою просьбу налить белого вина, конечно, появилась бутылка дорогущего Le Montrachet, Le Domaine de la Romanée-Conti. Но Тима большего всего поразил гость Роберта – Питер Браун, легендарный пятый битл, как он объяснил мне позже, потому что я понятия не имел, кто это такой. Питер был близким другом битлов, но еще более тесные отношения связывали его с их менеджером Брайаном Эпстайном, который стоял у истоков группы.

Годы спустя я узнал, как он проник в ближайшее окружение Стигвуда. Роберт был австралийцем, который в 1960 году ворвался в мир британского шоу-бизнеса в качестве менеджера актера и певца Джона Лейтона. Он был первопроходцем во многих сферах. Через театральный мир геев он вышел на сэра Джозефа Локвуда, президента EMI. Он убедил его выпустить синглы Джона Лейтона, заключив первый в мир контракт аренды записей. То есть Роберт самостоятельно записал и свел записи и затем передал их EMI на определенный срок, после чего все права вернулись к нему. До этого ничего подобного в звукозаписывающем бизнесе не происходило. Компании занимались всем и владели всем. К сожалению, вскоре Роберт обанкротился. И не один раз. Последний раз он погорел, продвигая какого-то молокососа по имени Саймон Скотт. Он забомбардировал каждого известного британского радио ди-джея изображениями своего юного протеже, чтобы раскрутить его сингл «Move It Baby». Но все было тщетно. Так что Роберт нашел приют в квартире старшего брата Теренса Стэмпа – Криса, который был менеджером Джими Хендрикса и The Who.

Однажды вечером к Крису зашел Питер Браун. Брайан Эпстайн тоже был с ним, там познакомился с Робертом. Вскоре после этого Эпстайн предложил белокурому австралийцу присоединиться к NEMS Enterprises, компании, с помощью которой он руководил The Beatles и другими ливерпульскими проектами. Стигвуд быстро стал ключевым сотрудником NEMS, подписав Ерика Клэптона и группу Cream. Роберт были близок с юным гением по имени Дэвид Шоу, создателем печально известной схемы налогового планирования, называемой «отмыванием облигаций».

В один из уик-эндов троица из Брайана, Роберта и Дэвида исчезла в Париже. К ужасу The Beatles и компании NEMS, Брайан вернулся, чтобы сообщить, что он объединяет свой бизнес с Робертом, а Дэвид Шоу будет представлять их новую компанию на Фондовой бирже. Но последствия решения были настолько пугающими, что оно никогда так и не претворилось в жизнь. Но с тех пор неприятие Роберта битлами и другими артистами Эпстайна выросло в четыре раза. Так что, когда смерть настигла Брайана в августе 1967 года, и Роберт стал наследником корпорации, The Beatles и Cilla Black отказывались иметь с ним дело. Роберт покинул NEMS, забрав своих главных исполнителей: Клэптона, Cream и новое трио из братьев Барри, Мориса и Робина Гиббов, именовавших себя Bee Gees. Роберт обвинил Питера Брауна в том, что The Beatles отвергли его, но на самом деле Питер был ни при чем.

Недоверие, которым великолепная четверка наградила Стигвуда, не смягчилось под влиянием Гиббов, которые просто писали достаточно хорошие песни, пока положение в лагере The Beatles становилось довольно шатким. Ходили слухи, что братья Гибб тянули жребий, чтобы решить, кто из них станет жертвой Роберта или Брайана для того, чтобы заполучить контракт с NEMS. Впрочем, вскоре злопыхатели оказались в глупом положении. В кратчайшие сроки Роберт привел Bee Gees к международному успеху. Более того, у Роберта теперь был свой собственный список популярных исполнителей. Поэтому он пошел на огромную авантюру. Он вернулся к их с Дэвидом Шоу идее, которую не удалось воплотить с Брайаном Эпстайном. Он собирался разместить Robert Stigwood Organisation на Лондонской фондовой бирже. Шоу был сообразительным и объединил несколько других медиа-компаний под крышей Стигвуда, как будто это многопрофильная достойная корпорация. Robert Stigwood Organisation (RSO) дебютировала на Лондонской фондовой бирже в 1969 году во время одной из самых катастрофических флотаций. Но у Роберта теперь появились бумажные акции с котируемой ценой.

Именно эти акции так привлекали команду, окружавшую смертельно больного Сефтона Майерса. Едва ли Роберту нужно было делиться с Сефтоном и Дэвидом Ландом акциями RSO, чтобы купить компанию, которая на 25 процентов владела нашими с Тимом доходами. Более того, выкупив наш контракт, Стигвуд мог автоматически управлять нашей работой с помощью своей собственной продюсерской фирмы. С точки зрения советников Сефтона, они бы получили акции, чья стоимость могла покрыть наследственные пошлины и по искусственно низкой цене. Неудивительно, что к тому времени, как нас ввели в курс дела, у нас уже были новый менеджер и продюсер. New Ventures Theatrical Management была продана Robert Stigwood Organisation.

Роберт как всегда работал на опережение. Прежде, чем мы успели посоветоваться с кем-то, он выдал каждому из нас аванс в 15000 фунтов наличными (238500 фунтов сейчас). Это было больше денег, чем мы видели за всю жизнь. И, конечно же, взяв их, мы молчаливо согласились на поглощение. Дэвид Ланд был восстановлен в качестве нашего консультанта посредством новой компании Superstar Ventures, офис которой расположился на Уардур-стрит. Такое положение создавало видимость независимости от главного штаба Стигвуда в Мейфэре. Но, откровенно говоря, спустя всего лишь несколько недель после выхода альбома, мы были проглочены публичной компанией, который руководил самый крупный игрок в шоу-бизнесе.

Когда я вернулся в Лондон, меня стали одолевать сомнения. Дома ждала телеграмма. Она была отправлена на родительский адрес, а они не посчитали ее чем-то важным. В ней говорилось:

я продюсер вестсайдской истории, скрипача на крыше и кабаре и хотел бы приобрести права на продюсирование и постановку иисуса христа суперзвезды. пожалуйста свяжитесь со мной как можно скорее. харольд принс.

Я буквально рвал на себе волосы. Сделка со Стигвудом была закрыта. Более того, когда я спросил у Дэвида Ланда, можно ли вписать в договор ведущего бродвейского продюсера и режиссера, он сказал, что понятия не имеет, о ком я говорю. Я не перестаю думать, как сложилась бы моя карьера, если бы телеграмма попала ко мне раньше, и Хал Принс первым поставил бы «Иисуса Христа – суперзвезду» на Бродвее.

НЕ ПРАВДА ЛИ, СТРАННО, как некоторые даты, телефонные номера автоматически врезаются в память? Неважно, как давно мы работали вместе, домашний телефон Дона Блэка навсегда остался в моей голове. Спросите у меня мой собственный офисный номер, и я уставлюсь на вас, как баран. То же самое происходит и с премьерами шоу. Я прекрасно помню первый лондонский показ «Кошек», при этом «Призрак оперы» напрочь вылетел из моей головы. Я смутно припоминаю премьеру «Призрака» в Нью-Йорке, но спросите меня о «Кошках», и я ничего не смогу вам ответить. Я помню только две даты 1970 года. 21 января, когда я встретил Сару, и 22 ноября. Тогда я хорошенько узнал Питера Брауна. Он больше не был пятым битлом. Он был президентом Robert Stigwood Organisation в США.

Мы с Тимом возвращались из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк, на этот раз с нами был Дэвид Ланд. В Ла-Ла-Лэнде у нас была встреча со Стигвудом, на которой мы обсуждали возможную экранизацию «Суперзвезды». Норман Джуисон, режиссер «Власти Луны» и «Аферы Томаса Крауна», связался с MCA/Universal по поводу съемки фильма. Так что мы встретились с главой Universal Studios Недом Тэненом, который только сейчас узнал, что у него нет прав на кинопостановку (спасибо Сирилу Симонсу и Дэвиду). Но не то что бы это очень мешало ему считать Universal единственным подходящим местом для фильма.

Мне понравился Нед. Они с Норманом согласились, что фильм должен быть основан исключительно на оригинальной записи без каких-либо дополнительных диалогов. Более того, Норман Джуисон снимал «Скрипача на крыше». Таким образом, у него был опыт не только в экранизации мюзиклов, но и в работе с еврейской тематикой. Казалось, мы идеально подходим друг другу, и встреча прошла на такой же позитивной ноте, как проходят все встречи в Голливуде. 99 процентов времени вы слушаете, какой потрясающе суперский у вас проект, а потом вам никто не перезванивает. Но это встреча была исключением.

Мы с Дэвидом и Тимом вылетели утренним воскресным рейсом и ранним вечером приземлились в Кеннеди, где встретились с новым руководителем RSO в США. У Питера были настолько безупречные манеры, так глубоко укоренившиеся в его ДНК, что было немыслимо вообразить, что он не приедет встречать своих вундеркиндов собственной персоной, расстроив свои планы на воскресный вечер. Питер был очаровательно любезен и предложил нам поужинать вместе, но едва ли смог скрыть облегчение, когда Тим и Дэвид сказали, что слишком устали и предпочли бы сразу отправиться в отель. Однако я жил по тихоокеанскому времени. Отказавшись от гадкого обеда American Airlines, я был совсем не прочь утолить голод в каком-нибудь приличном месте. Так что улыбка Питера несколько померкла, когда я радостно возвестил, что ужин – это по моей части.

После третьей бутылки он объяснил мне, что именно так напрягло его. Оказалось, что в Нью-Йорке не было приличных ресторанов, открытых в воскресенье вечером. Правда, это кажется невероятным полвека спустя? Я не помню, куда мы тогда пошли, Питер, кстати, тоже. Но той ночью я обрел своего самого преданного и дорогого друга. Мы с Питером так разговорились, что сидели до двух часов ночи. Я узнал, что его родители родом из Уиррала, расположенного на противоположном Ливерпулю берегу реки Мерси. Он работал в магазине пластинок, принадлежащем семье Брайана Эпстайна, поэтому был знаком с битлами и Силлой Блэк с самого начала их пути. Несмотря на это, у него не было и намека на ливерпульский акцент, но опять-таки и Эпстайн говорил как королева.

Питер был ближайшим доверенным лицом Эпстайна, и преждевременная смерть Брайана, должно быть, сильно затронула его, хоть он и предвидел такой исход. У нас не было общих друзей, мы жили в совершенно разных мирах, но мы нашли друг в друге то самое, что нельзя выразить словами или, раз уж на то пошло, нас связала музыка. В будущем нас обоих ждали взлеты и падения, но наша дружба ни разу не дрогнула под их натиском. Спустя годы мы с Силлой Блэк зверски разыграли Питера. Он стал главнейшим среди самых авторитетных нью-йоркских пиарщиков. Список его клиентов начинался Нэнси Рейган и заканчивался государством Катар, и его акцент вполне достиг соответствующего уровня. Мы с Силлой придумали радиопередачу для Би-би-си под названием «Как они звучали» и сказали Питеру, что продюсеры нашли несколько записей конца 1950-х с его голосом. И он станет второй сенсацией после Маргарет Тэтчер. Это настолько испугало его, что он бросился звонить генеральному директору Би-би-си, умоляя того закрыть передачу. Силла также рассказала мне, что в дни своей юности Питер носил прозвище «Колбаска Пигги» из-за своего пристрастия к колбасе.

* * *

ВЕРНУВШИСЬ ДОМОЙ, я сделал Саре предложение, что было глупой формальностью. Мы давно мечтали пожениться и ждали, пока она станет совершеннолетней. У меня были деньги, чтобы купить проворную BMW 2002, так что на нашу неофициальную помолвку я подарил Саре свою старенькую Mini, на которой она тут же врезалась в грузовик на Ерлс-Корт-роуд. Бабушкино состояние стало довольно серьезным. Было совершенно очевидно, что ухаживать за ней на Харрингтон-роуд проблематично, но мои родители по-прежнему хотели, чтобы она оставалась дома. Они утверждали, что пристально следят за ней, но бедная старушка не могла даже встать с кровати. Самое интересное, что родители были возмущены моим беспокойством.

Я решил лично встретиться с Ви и Джорджем. Капризы итальянской почты дали мне повод слетать к ним и отвезти коробку с пластинками «Суперзвезды», которые они планировали дарить друзьям на Рождество. Если что-то и было далеким от них, то это мысли о бабушке. Тетушка Ви, такая же эксцентричная, как и всегда, очень увлеклась русским рецептом под названием «Боярская подстилка», который только что изобрела. Но мне показалось, что она устраивает шоу, чтобы сменить тему. Они ласково спросили про Сару, и их брови взлетели на один или два сантиметра, когда я сказал, что собираюсь жениться, как только она станет совершеннолетней.

В середине декабря я с Дэвидом и Тимом поехал на большую встречу в поместье Роберта в Станоморе, деревне, которая в восемнадцатом веке славилась загородной резиденцией герцога Чандоса. Теперь это северо-западный пригород Лондона. Особняк Роберта был прелюбопытнейшим строеним: фахверковый дом шестнадцатого века, который, по словам владельца, был целиком доставлен из Вустершира. Он располагался в большом, благоустроенном саду, где были все атрибуты рок-магната: бассейн, теннисный корт, цыганский шатер, вызывавший пересуды среди злопыхателей и увековеченный в зале позора рок-н-ролла. Я был подавлен. По правде говоря, первые встречи со Стигвудом давались мне тяжело. Тим наслаждался новым окружением, а Дэвид Ланд строил из себя придворного шута, вливая в себя бутылку за бутылкой, которые подносили симпатичные официанты. Я как будто находился в одной из сцен «Сладкой жизни». Казалось, что реальность осталась где-то за тысячи миль, и я чувствовал себя не в своей тарелке. Роберт объявил, что он наметил бродвейскую премьеру «Суперзвезды» на следующую осень.

Не откладывая дело в долгий ящик, Тим и Дэвид стали спешно готовить афиши. Тим переживал, что его имя короче моего и займет меньше места на постерах. Дэвид нашел простое решение. Он предложил расположить наши имена в отдельных ячейках одинакового размера: «Как варьете в Лондон Палладиум. Оркестр Сирила Орнадела занимает всю ячейку, а Yana просто печатается крупным шрифтом». Я уже довольно давно недоумевал по поводу озабоченности этими афишами. На всех наших шоу Тим настаивал, чтобы его имя шло первым. Мне было все равно. Я просто считал, что «Ллойд Уэббер и Райс» звучит лучше, чем наоборот, как, например, «Роджерс (музыка) и Хаммерстайн (слова)». В то время как «Гилберт (слова) и Салливан (музыка)», «Лернер (слова) и Льюв (музыка)» звучали органично именно в таком порядке. Такая проблема была не только со мной. С Элтоном было то же самое: «Райс и Джон», хотя «Джон и Райс» звучит в сто раз лучше.

Гораздо важнее было обсудить творческую группу постановки. Пьяный предрождественский ланч был, конечно, не совсем подходящим моментом, особенно для упоминания Хала Принса. На пути домой, сидя в шикарном белом винтажном Роллс-Ройсе Роберта, я думал, будет ли когда-нибудь время для разговора о Хале, не говоря уже о серьезной творческой дискуссии.

Я СПРОСИЛ РОДИТЕЛЕЙ, что они хотели бы получить на Рождество, но не услышал никакого ответа. Так что я купил им холодильник. Его древнего предшественника еще пару десятков лет назад нужно было признать непригодным и опасным для здоровья. Сыновий долг был выполнен, и в канун Рождества мы с Сарой поехали на моей лихой BMW в глостерширский дом ее родителей в Эштон-Кейнсе неподалеку от Сайренсестера. Клан Хагиллов был в полном расцвете. На праздник собрались брат Тони Майкл, математик и директор школы Уитгифт, Сарины старшие сестры Оливия и Виктория, Оливия была еще довольно слаба после инцидента в Нью-Йорке, ее младший брат Чарльз и Имоджен, бабушка по материнской линии, вдова главного шерифа графства Ратленд. Имоджен Гор-Браун была настоящим персонажем из «Аббатства Даунтон». Мы с Сарой как-то взяли ее в ресторан в Челси, где она пристально изучала меню через большой стакан с шерри. В итоге она сдержанно произнесла: «Вы всегда можете судить о ресторане по тому, подают ли в нем горячий пудинг». В этом ресторане пудинга не было.

Рождественский день прошел в тумане церкви, подарков, снова церкви, странной семейной версии маджонга, азартной игры, которую можно увидеть почти на всех перекрестках Гонконга. Думаю, семейство вздохнуло с облегчением, когда вытянуло из меня, что политически мне ближе всего левоцентристские консерваторы. Успех «Суперзвезды» не прошел мимо американской части семьи. В конце концов Отец Хантингдон стоял за нью-йоркской премьерой «Иосифа» и был первым, кто представил шоу Ллойда Уэббера/ Райса – простите, Райса/ Ллойда Уэббера – в США, опередив всю бродвейскую тусовку.

На второй день Рождества пришло время поднять вопрос, о котором уже знала вся семья, – дата свадьбы. Конечно, мы с Сарой хотели, чтобы она была уже вчера. Но родители были непреклонны и настаивали, чтобы она для начала закончила школу и получила хоть какой-то диплом. И тогда мы могли жениться, сколько влезет. Мы планировали свадьбу на 24 июля, всего через шесть недель после сариного восемнадцатилетия.

На следующий день Тони не без оснований хотел обсудить мое финансовое будущее. Не было никаких гарантий, что мы с «Суперзвездой» не были однодневной сенсацией. Тем не менее было ясно, что альбом успешно вышел на международную арену, исключая одну лишь Британию. Тони хотел, чтобы я встретился с инвестиционным советником Джоном Карингтоном и начал новый год, понимая, что к чему.

Мы с Тимом никогда ни с кем не консультировались по вопросам налогообложения. Тим восторженно утверждал, что ему понравится заниматься налогами, потому что это означает, что он богат. Не скажу, что находил налоги интереснейшей темой, но вскоре я понял, что нет ничего более сосредотачивающего, чем 83 процента, исходящих из ставки подоходного налога в 98 процентов. Именно благодаря Джону Карингтону я познакомился с Джоном Эйвери-Джонсом, наверное, самым одаренным налоговым умом своего поколения. Джон направил нашу финансовую деятельность с «Суперзвездой» в нужное русло, но до этого мне пришлось войти в курс якобы непревзойденной налоговой системы лесного хозяйства. Меня заставили купить горный склон в Уэльсе, где я несколько нарушил экосистему, настояв на посадке лиственных деревьев, а не хвойных. Не важно, насколько серьезны ваши налоговые проблемы, никогда не лезьте в лесное хозяйство. На моей равнине образовалась карстовая воронка национального масштаба, так что большую ее часть пришлось оградить. Вскоре, как узнают те, кто продолжит чтение, она полностью погорела.

1970 ГОД БЫЛ НАЧАЛОМ образования пузыря на рынке недвижимости, и банки вроде Coutts and Company были полностью готовы подпитывать его ипотечными кредитами. С самого детства я мечтал жить за городом. И теперь щедрый аванс Роберта означал, что у меня достаточно денег, чтобы купить что-то не столь грандиозное. Так что мы с Сарой отправились на охоту. Любители готики поймут, почему мы в итоге остановились на фермерском доме на границе Уилтшира и Дорсета. Он был совсем рядом с местом, где Уильям Бекфорд, тот самый печально известный богач со странными сексуальными пристрастиями, построил последнее романтико-готическое здание – Аббатство Фонтхилл. Оно находится в дикой сельской местности, которая и сейчас остается немноголюдной и восхитительной. К несчастью, легендарный двухсотфутовый октагон рухнул, и особняк, который мог бы бросить вызов Диснейленду, остался лишь воспоминанием. К маю наш более или менее эффектный фермерский дом был готов. В суммарном возрасте тридцати девяти лет мы с Сарой обрели наш первый дом.

В середине января, за несколько дней до того, как «Суперзвезда» попала в топ-10 в США, бабушка была госпитализирована. Когда я рассказал ей новость, она ответил: «Чудесно, дорогой, но достаточно ли ты ешь?» Врачи не могли точно сказать, что с ней, но артрит был невыносимым, и дом престарелых теперь казался неизбежным выходом. Родители настаивали на том, что они с Ви и Джорджем со всем разберутся. Мама добавляла, что я должен сконцентрироваться на своей карьере, потому что подобный шанс может больше никогда не подвернуться. Если честно, то вплоть до самой смерти мама утверждала, что люди несут практически религиозную ответственность за использование своего таланта.

В феврале от состояния бабушки меня отвлек телефонный звонок из Columbia Pictures. У них были проблемы с «Сыщиком», но музыка им нравилась. Не могу ли я сочинить еще? Я обсудил этот вопрос с Дэвидом Ландом. Мы напрочь забыли о «Сыщике», который так и не вышел. Выяснилось, что Columbia спонсировала фильм из-за Альберта Финни. Но фильм получился слишком запутанным и было решено переделать его, поэтому им нужно было чуть больше музыки. Очевидно, что с «Суперзвездой», набирающей обороты в США, я мог запросто отказаться, но Дэвид посоветовал этого не делать. Ведь я получил возможность работать с первоклассным режиссером монтажа. Я ничего не знал о фильмах, а это был шанс получить хорошо оплачиваемый экскурс в мир кино. Строчка «Columbia Pictures» в моем резюме помогла бы Дэвиду договориться с Universal о съемке фильма.

Я согласился, но побоялся начинать работу без благословения Майкла Медуина и Стивена Фрирза. Они поверили в меня еще до «Суперзвезды», и это был их фильм, а не мой. Но они спокойно отнеслись к известию. Мы со Стивеном даже обсудили, что Джин Винсент мог бы исполнить рок-песню – несбыточная мечта, которая таковой и осталась. Таким образом я оказался на лучшем мастер-классе за все время своей карьеры. И более того – мне за это платили! Режиссер монтажа Чарльз Риз был старожилом, который видел все. На моих глазах он буквально разобрал и собрал фильм заново. Он даже изменял длину ленты, если мне нужно было несколько лишних секунд для музыкального сопровождения. Любопытно, что критик из Sunday Times Дилис Пауэлл видела обе версии фильма и написала, что фильм – как раз наглядный пример того, что может сделать опытный редактор.

«Сыщик» по-прежнему имеет культовый статус. В Британии саундтрек к нему получил более теплые отзывы, чем «Суперзвезда».

13

«Иисус» едет на Бродвей

1971 год был насыщен событиями. Я женился; «Суперзвезда» была поставлена на Бродвее; я познакомился со своим кумиром Ричардом Роджер-сом; мой отец сделал пугающе точное предсказание насчет Тима Райса; Стигвуд организовал три грандиозных тура с мюзиклом; а мы с Тимом были страшно опущены Джоном Фогерти из Creedence Clearwater Revival. Это произошло в самолете во время рекламного тура, последовавшего за тем, что «Суперзвезда» стала номером один в США. Мы сидели в ряду из трех кресел: я, Тим и легендарный мистер Фогерти, который, как настоящая рок-звезда, зашел в самолет в самый последний момент. Разумеется, Тим начал разговор:

«Мы ваши большие поклонники», – пробормотал Райс.

Я согласно кивнул.

«Что нам нравится в Creedence, так это то, что вы настоящая трехаккордная группа».

Фогерти сделал обиженное лицо: «Парень, – сказал он, – мы двухаккордная группа».

Я все еще переживал насчет двухаккордного унижения, когда познакомился в Ричардом Роджерсом. Меня пригласили в его квартиру на Манхэттене в отеле Pierre. Помню, что там было довольно темно и висело много картин импрессионистов. Его жена Дороти встретила меня и любезно проводила в гостиную с видом на Центральный парк. Великий человек сидел в ужасно неудобном французском кресле. Оглядываясь назад, я хотел бы, чтобы он не посылал мне билеты на последний бродвейский мюзикл «Two by Two», который я посмотрел накануне. Это было шоу о Ноевом ковчеге в главной роли с Дэнни Кеем, который позорно сломал ногу и вернулся к работе в инвалидном кресле. К счастью, я видел постановку до этого события. Но это было старомодное скучное шоу всего лишь с намеком на то, что за ним стоит один из величайших театральных композиторов.

У меня было вопросов на целый день. Правда ли, что во время своего первого сотрудничества с Лоренцом Хартом он написал музыку до того, как были готовы слова? Было ли иначе с Оскаром Хаммерстайном, или это было обычным делом для обоих? Почему его музыкальные стили так отличались в том и другом случаях? Казалось, что «Some Enchanted Evening» и «The Lady Is a Tramp» были написаны двумя разными людьми. Однако у Роджерса была своя повестка дня.

Он хотел знать, считал ли я, что будущее мюзиклов за постановками без разговоров. Пришел ли конец музыкальным спектаклям – шоу, построенным не только на песнях, но и на диалогах? Я сказал, что полностью песенные мюзиклы выдвигают композитора на передний план, но вообще каждый должен заниматься своим делом. Сейчас это звучало бы примерно, как то, что после «Гамильтона» все мюзиклы должны быть написаны в стиле хип-хоп.

Затем Дик Роджерс – он настаивал, чтобы я называл его Диком – поделился со мной тремя ценными наблюдения. Первое резонировало, как громадный обеденный гонг. Человеческий слух не может воспринимать больше двух-трех мелодий за одно прослушивание. Не поэтому ли мы выпустили альбом прежде театральной постановки? Я объяснил, что никто не хотел продюсировать мюзикл, и запись пластинки была единственным способом быть услышанными. Он сказал, что мы совершенно случайно поступили очень мудро. И повторил, что никто, даже он, не может воспринять большое количество мелодий за одно прослушивания, поэтому критики часто говорят, о великолепных музыкальных сопровождениях, что они немелодичны или не соответствуют прошлым шедеврам. В качестве примера он привел мюзикл «Король и я». Он сказал, что только после фильма саундтрек получил признание. Я страшно удивился, ведь эта музыка – торжество звуков, кажущееся еще более необычным, потому что написано в пределах лишь одной октавы – у Гертруды Лоуренс был очень маленький диапазон.

Во-вторых, не все его композиции оказывались в тех шоу, для которых предназначались с самого начала. «Getting to Know You», которую Анна поет детям в мюзикле «Король и я» была написана для «Юга Тихого океана» и называлась «Suddenly Lucky». Он привел ее как яркий пример того, как мелодия оказалась не на своем месте. В «Юге Тихого океана» композиция была предназначена для лейтенанта Кейбла, который пел о своей новой возлюбленной, тонкинской девушке Лиат. Но мелодия и стихи были слишком легкомысленными: «Suddenly lucky / Suddenly my arms are lucky»[37]. Так что ее заменили классической «Younger than Springtime». Впрочем, эта музыка прекрасно подошла к самому жизнерадостному эпизоду в «Короле».

В-третьих, он жаловался, что критики боятся сентиментальности и не умеют читать музыкальные партитуры. Кем я был таким, чтобы не согласиться с величайшим композитором двадцатого века?

ВЕРНУВШИСЬ ДОМОЙ, я узнал, что бабушку устроили в дом престарелых в Суррее. Новость серьезно взволновала меня. Почему ее отправили так далеко, а не оставили в Лондоне? Мама сказала, что Ви и Джордж порекомендовали именно это место. Навещал ли ее кто-нибудь? Мне ответили, что все произошло несколько дней назад, и что тот дом престарелых – высокопрофессиональное учреждение, которому все доверяют. Мы с Сарой сразу же поехали в Суррей, и мои самые худшие предположения оправдались. Бабушку разместили в холодной комнате на первом этаже викторианского дома, как будто вышедшего со страниц «Холодного дома». Она лежала в кровати истощенная, дрожащая и плачущая. Страшные боли сковывали ее, но самым ужасным было то, что она умоляла принести ей хоть что-нибудь поесть. Я не смог найти никого из персонала, кто мог бы вразумительно мне ответить, какого черта происходит. Так что я поехал в ближайший магазин и купил продуктов – хлеба, ветчины и сыра, – которые она съела за милую душу, пока мы с Сарой смахивали слезы, пялясь в окно на уродливую главную дорогу.

Как, почему это произошло? Я не собирался закатывать сцены управляющему этого заведения. Я просто хотел как можно скорее забрать бабушку. Найдя телефонную будку, я позвонил нашему семейному врачу, Брайану Пиготту, к которому обращался по поводу бабушкиного состояния перед Рождеством. Брайан был младшим партнером моего дяди и занял его практику, когда тот уехал в Италию. Он не показался мне удивленным. Я сказал ему, что мы должны немедленно найти дом престарелых в Лондоне, и что я оплачу все расходы. Он сказал, что знает подходящее место и, на самом деле, он рекомендовал его с самого начала. Я пообещал бабушке, что скоро перевезу ее в Лондон. Она сжала мою руку так крепко, как смогла. Никогда не забуду вид ее распухших от артрита пальцев и слез благодарности, когда я сказал ей, что она выберется из этого проклятого места, как только я все улажу.

Брайан Пиготт действовал быстро. К моменту, как я добрался домой, он уже договорился, чтобы бабушку на скорой помощи перевезли в частный дом престарелых в Пимлико, рядом с Вестминстером. Он предупредил, что говорил с Ви и Джорджем, и они страшно злились на меня. Вечером я обсудил все с Сарой. Никто из нас не понимал, почему такой проблемой было перевезти бабушку в Лондон. На следующий день ее перевели в превосходное заведение на Сент-Джордж-сквер, в двух шагах от дома учителя, который преподавал у меня в Вестминстере.

Но она не задержалась там надолго. Моя любимая бабушка скончалась через несколько дней.

Я не попал на ее кремацию. «Суперзвезда» вновь потребовала моего присутствия, на этот раз в Европе. Я мог бы отменить поездку, но знал, что бабушка не хотела бы этого. Ви и Джордж не полетели в Лондон. Они прислали цветы. В чем заключалась причина того, что все так странно относились к женщине, которая обеспечила дом моей семье и сделала так много для всех нас? В то время пазл не складывался, но, когда я начал делать первые шаги в работе над этой книгой, кое-что прояснилось. Бабушка работала секретаршей у Джорджа. Спустя год или около того он познакомился с ее двадцатилетней дочерью-актрисой Виолой. Бабушка была очень привлекательной разведенной женщиной, Джордж развелся с первой женой вскоре после того как Молли устроилась к нему на работу.

У Джорджа был роман с моей бабушкой, а потом он женился на ее дочери.

В НАЧАЛЕ ГОДА НАС позвали на обед в станморское логово Роберта, чтобы обсудить бродвейских режиссеров. Все начиналось многообещающе. Роберт купил несколько картов и страшно гордился ими. Мы с Тимом просто были обязаны устроить гонки по его обширным владениям. К несчастью, во время обгона, я не вписался в поворот и закончил маневр в кустах рододендрона. За этим последовал трогательный момент, когда Райс, возможно, испугавшись, что «Суперзвезда» станет нашей последней совместной работой, бросил свой карт и неторопливой походкой отправился проверить, все ли в порядке с его соавтором. Но он нечаянно оставил карт заведенным. Со своего очень удачного обзорного пункта в кустах я видел, как назревает катастрофа. Карт медленно двигался по направлению к новому бассейну Роберта. Мгновенно забыв о раненом коллеге, Тим бросился за набирающей скорость машиной. Но, казалось, она ускорялась каждый раз, когда ему почти удавалось зацепиться за нее.

Не знаю, была ли сцена с картом в бассейне отрепетирована заранее, но, честно говоря, он доплыл до середины, достаточно элегантно держась на поверхности воды и обнадеживая, что без потерь доберется до противоположного края. Но он затонул.

В далеких 1950-х годах у Ноэла Кауарда спросили, что он думает по поводу игры Эдварда Вудварда в музыкальной комедии «High Spirits».

«Эдвард Вудвард, – ответил он, – звучит как пердеж в ванне».

До погружения водный дебют карта был совершенно безмолвным. Но, начав тонуть, он сотряс воздух громким визгом, напоминающим сбрендивший чайник. Погружаясь все глубже, карт все громче издавал звуки характерные для Эдварда Вудварда. Из ниоткуда с громкими криками «О Боже!» появились трое юношей в узких белых брюках. Мы все с тоской смотрели на грязное темно-коричневое пятно, бросавшее вызов безукоризненно сбалансированному составу воды.

Роберт повел себя снисходительно и делал вид, что его куда больше волнует моя разбитая губа, но, когда начался обед, я понял, что это снова не подходящий момент для обсуждения Хала Принса. В самом начале трапезы на меня напала икота. Со своего места я наблюдал тщетные попытки вытащить карт Тима из бассейна, вода в котором теперь была черной. Это небольшое недоразумение полностью нарушило беседу. К счастью, ко времени подачи основного блюда тонконогие спасатели поняли, что их миссия не увенчается успехом. Роберт сказал, что пришло время серьезно обсудить кандидатуру режиссера, и что мы должны мыслить вне рамок. После этих слов я понял, что все мои попытки привлечь к постановке Хала Принса, были обречены.

На повестке было два режиссера. Даже представить не могу, кто предложил первого, Фрэнка Корсаро. Фрэнк был добросовестным современным оперным постановщиком – не самый очевидный кандидат для стигвудовского окружения. Он только что поставил широко обсуждаемую оперу «Средство Макропулоса» Леоша Яначека и был одним из основных режиссеров в Нью-Йорк сити опера. Он сразу понравился мне. Его идея заключалась в том, чтобы установить на сцене несколько ярусов телевизионных экранов, как будто история Иисуса была срочной новостью. Такое решение совершенно точно опережало свое время. У меня были опасения по поводу реализации: телеэкраны были маленькими, да и проекция находилась в зародышевом состоянии. Но музыкальные познания Фрэнка и его желание использовать в постановке медиа-технологии были оригинальными и захватывающими.

Единственным другим кандидатом, по крайней мере, представленным нам, был Том О’Хорган, «тот» человек, потому что он поставил «Волосы». Стигвуд наткнулся на него, когда продюсировал лондонскую версию мюзикла. Наша встреча прошла не очень хорошо. Не думаю, что я когда-либо еще слышал такую же претенциозную чушь, какую он нес. У меня сложилось ощущение, что он делает это для галочки и совсем не заинтересован в нашем проекте. Так что я настоял на Корсаро, и все согласились. Я никогда не думал спросить, почему только эти двое были в нашем списке. Наверное, потому что совершенно неожиданно нас настигла огромная проблема. Она привела к тому, что Стигвуд вошел в историю права и установил прецедент, имеющий большое значение не только для нас с Тимом, но и для, всех, кто работает в сфере музыкальных театров. Вот, что произошло.

В начале 1971 года в США проходило невообразимое количество концертов «Суперзвезды», организованных беспринципными продюсерами, которые стремились быстренько нажиться на успехе нашего альбома. Еще никогда мир не видел подобной полностью спетой пьесы, которую можно было бы так легко поставить в виде концерта. Следовательно, не было и судебного прецедента, который остановил бы тех, кто нанимал престарелых музыкантов и певцов, арендовал большое помещение и использовал все бюджетные возможности, не платя практически ничего за использование нашей работы, не говоря уже о том, чтобы заботиться о качестве исполнения. Утверждая, что на концертах они всего лишь исполняют песни с альбома, эти организаторы платили только базовое исполнительское лицензионное вознаграждение за песни, хотя должны были платить роялти от кассовых сборов.

Стигвуд рвался в бой. Питер Браун предложил нанять Ли Истмана, адвоката со специализацией в музыкальном бизнесе, чтобы связать судебным запретом каждого продюсера, устраивающего, как он говорил, «несанкционированные» представления. Я был знаком с сыном Истмана Джоном, чья сестра Линда должна была выйти за Пола Маккартни. Вместе с энергичным адвокатом Робертом Остенбергом Истманы гарантировали, что Стигвуд добьется успеха в запрете большинства таких концертов. История закончилась тем, что Джон Истман описал как «критически важный приговор», вынесенный в нашу пользу Американском апелляционном судом второй инстанции. Впервые он определил выступления, попадающие под определение больших прав, и установил, что исполнение полноценного драматического произведения даже без элементов постановки тоже входит в большие права. Невозможно переоценить, насколько современные композиторы, авторы и продюсеры должны быть обязаны Стигвуду, Истману и Остенбергу, добившимся этого решения.

Но получение запрета было только половиной дела. Нужно было привести его в действие. Помню, как судья сказал нам, что «Суперзвезда» получила такое распространение, что невозможно предотвратить каждое «несанкционированное» представление. Единственным способом победить пиратов-продюсеров могла стать собственная постановка, которую нужно было создать еще вчера.

Тут нам пригодился колоссальный опыт Роберта как поп-промоутера. Ни один из театральных продюсеров того времени не мог даже отдаленно сделать то, что смог он. Для начала он понял, что в одиночку с США не справится, поэтому позвал в качестве партнеров Universal. В обмен роялти за наш американский альбом были увеличены вдвое, до британской ставки. Для организации тура Роберт нанял William Morris и их главного агента Стива Лебера. Затем он переключился на меня. Ни один рок-тур до этого не включал в состав целый симфонический оркестр, и Роберт понял, что я был ключевой фигурой для правильной организации концертов. Я беспокоился, что тур пересечется с моей надвигающейся свадьбой, но Роберт включил свое особое очарование и заверил, что все будет хорошо.

РОБЕРТ НАМЕТИЛ НАЧАЛО ТУРА на 12 июля, в Сивик-арене в Питтсбурге, оставив мне достаточно времени, чтобы вернуться домой и подготовиться к торжеству, которое было запланировано на 24 число. В общем, я стал важным руководителем огромнейшего гастрольного рок-монстра. Кастинг был чрезвычайно важен. Нам нужно было заполучить несколько звезд, чтобы вызвать доверие и продемонстрировать отличие от пиратов. Ивонн Эллиман была идеальным выбором, Барри Деннен присоединился к нам при условии, что будет играть и в бродвейской постановке. Но мы никак не могли заполучить наших оригинальных Иуду и Иисуса. Мюррей Хэд был занят своей кинокарьерой, а Иэн Гиллан был всецело предан Deep Purple. После поспешно организованных прослушиваний появились два отчетливых фаворита: афроамериканец Карл Андерсон в роли Иуды и рок-исполнитель из Техаса Джефф Фенхольт в роли Иисуса Христа.

Следующей большой проблемой был звук. В то время практически не существовало звукорежиссеров, которые могли сводить живые выступления. Рок-группы самостоятельно корячились на сцене, сами настраивали баланс и на этом, пожалуй, все. Концепция настройки микрофона каждого исполнителя в режиме реального времени была далека от любого звукорежиссера, это уже не говоря об оркестре из более чем шестидесяти человек и целом хоре. В идеале, нужен был кто-то умеющий читать партитуры. Но это оказалось слишком сложным, и мы нашли парня, который сидел со сценарием и мной, кричащим ему в ухо.

Я содрогаюсь при мысли о том, что современная публика подумала бы о том звуке. Усиление микрофонов оркестра было в несколько раз сильнее, чем у музыкантов, и, несмотря на то, что мы экспериментировали с экранами, чтобы отделить рок-группы, оркестр заглушал все. Тем не менее, наша рок-группа, оркестр, солисты, хор и три «соул-девушки» производили впечатление.

Необходимость срочного запуска концертов означала, что время на репетиции было катастрофически мало. Я был настолько занят, что только во время нервного обеда перед премьерой в Питтсбурге спросил у Роберта, когда же появится Тим. По-видимому, теперь он боялся летать и предпочитал путешествовать на океанских лайнерах. Так что он пропустил все первые показы. Помню, как мне хотелось, чтобы Тим увидел тот ажиотаж за пределами арены со всеми спекулянтами, с дестью тысячами людей, которые толкались, чтобы впервые послушать рок-оперу живьем. Каким далеким от этого теперь казался домашний отель Stoke Edith. Я сидел рядом с Робертом за примитивным звукорежиссерским пультом и наблюдал, как зрители почти с благоговением заполняли огромное пространство арены. Даже билеты с местами за сценой были распроданы. Когда мы начали, не было привычного массового приветствия. Аудитория казалось необычайно молчаливой даже после того, как Ивонн блестяще исполнила «I Don’t Know How to Love Him». У меня начиналась паника. Роберт сказал не волноваться и подождать конца «King Herod’s Song». Джефф был немного неуверенным в начале «Gethsemane», но великолепно справился с верхними нотами. Зрители по-прежнему казались подавленными. Затем шла «King Herod’s Song». Роберт был прав. После этой песни аудитория взорвалась. Эффект можно было сравнить с паром, который вырывается из скороварки, когда поднимаешь крышку. Самое первое живое выступление окончилось триумфом. Но почему зрители так странно себя вели почти до самого конца? Ответ был не таким уж сложным. Поскольку «Иисус Христос – суперзвезда» был создан для записи, ни у одной из песен не было театрального затихающего окончания для аплодисментов. Нашей целью было рассказать историю как можно быстрее, чтобы уложиться в хронометраж. Единственной песней с подходящим завершением была «King Herod’s Song». Впоследствии мы это исправили и добавили некоторым песням подходящие окончания. Театралы любят быть уверенными в том, что их соседи получают удовольствие от увиденного. Но я считаю, что «Иисус Христос – суперзвезда» производит лучшее впечатление тогда, когда он максимально близок к хорошо организованному концерту. Та премьера в Питтсбурге остается одним из самых ценных моментов в моей карьере.

На следующее утро Роберт носился как угорелый. Несмотря на анонсированное начало нашего «официального» тура, поддельные концерты продолжали появляться по всей стране. Теперь я наблюдал его влияние в шоу-бизнесе во всех деталях. У нас была продуманная программа выступлений. Но теперь тур будет не один, их будет два и немедленно. Оригинальная питтсбургская труппа теперь пройдется по Восточному побережью, пока новая точно такая же будет гастролировать по Западному. В конце туры пересекутся в центре Америки, давая повторные концерты в регионах, где они еще не выступали. Вторая труппа должна будет исполнять менее масштабную версию в городах с маленькими площадками.

Он был также хорош, как его наглость. К осени три труппы курсировали по США. Я уже собирался вернуться домой и начать подготовку к свадьбе, когда Роберт схватил меня со словами, что я нужен ему на еще одном выступлении. Перед шоу у нас было короткое совещание по поводу Бродвея, на котором мы обсуждали, не стоит ли опробовать новые дополнительные материалы во время тура. Я спросил, договорился ли Фрэнк Корсаро о чем-нибудь с командой постановщиков. Двое молодых людей – Питер Ньюфелд и Тайлер Гатчелл – были задействованы в бродвейской постановке в качестве «линейных продюсеров», т. е. сотрудников, которые отвечают за всю материальную часть шоу: от заключения контрактов с артистами до монтажа декораций за разумные деньги. Они были на удивление самостоятельными. Тайлер Гатчелл стал моим ближайшим другом в бродвейском сообществе, но тогда он еще не знал меня достаточно хорошо, чтобы делиться всем, что происходило. Да и моя голова была забита мыслями о свадьбе и немедленном возвращении домой.

Тем вечером мы с Тайлером отважно пробирались через главный вход арены, как вдруг я услышал знакомый голос.

«Программки, программки! Всего один доллар», – возвещал голос. «Программки, сувениры, программки, дешево…». Голос замолк, когда его владелец увидел меня.

Человек, одетый в белое пальто с надписью «официальный» на спине, был ни кем иным, как Дэвидом Ландом. Заметив Тайлера, он заговорщически отвел меня в сторону.

«Давай сохраним это в секрете, – прошептал он, – мы можем поделить деньги за программки, ты и я, только наличные, никаких вопросов».

«А что насчет Тима?» – пробормотал я.

«Его здесь нет, только нам с тобой нужно об этом знать. Послушай, Эндрю, это небольшая прибыль для нас обоих».

Я снова спросил, знает ли Тим об этом.

Дэвид с болью посмотрел на меня. «Однажды отец побил меня за кражу трехпенсовика», – сказал он.

«Благое дело», – ответил я.

«Но видишь ли, мой мальчик, отец выпорол меня не за кражу трехпенсовика. Он побил меня за кражу его трехпенсовика».

14

Тяжелый случай Эдварда Вудварда

День нашей свадьбы был прохладным, но солнечным. Новость о том, что альбом «Иисус Христос – суперзвезда» стал бестселлером в Америке, не потревожила деревеньку Эштон-Кейнс.

Около церкви собралась толпа из любопытных детей, восседавших на стене. Фотограф из местной газеты был единственным представителем прессы. С моей стороны присутствовали мама, папа, Джулиан, Дэвид Харингтон, пара школьных друзей, Тим Райс, Роберт Стигвуд, Питер Браун и, впервые переступивший порог английской деревенской церкви, Дэвид Ланд с женой Зарой. Салли и Лотти были со стороны невесты, но их пересадили на мою сторону, чтобы уровнять численность гостей. Группа поддержки Сары была значительно больше: в оборот пошли многочисленные кузены и кузины, по большей части носящие девичью фамилию сариной матери Гор-Браун. Всего было около сотни приглашенных. Алан Доггет выступал в роли дирижера профессионального хора, поэтому с музыкой все было в порядке. Не считая того, что я сам написал хорал.

Уже довольно давно мы с Тимом задавались вопросом, нужен ли Иисусу большой сольный номер в первой части мюзикла. Так что мы написали новую песню, следующую за триумфальным вхождением Иисуса в Иерусалим. За основу слов «Hey Father» был взят «Отче наш», и к удивлению многих песня была объявлена: «Отче наш, слова Тима Райса». Музыка очень сильно зависела от исполнения госпела. Непонятно, почему я решил, что наша свадьба была подходящим местом для премьеры песни. И почему я вбил себе в голову, что традиционный церковный хор справится с поставленной задачей. Это было совершенно недальновидной идиотской идеей. Реакция наших гостей или, скорее, ее отсутствие побило все рекорды.

Свадьба стала триумфом Сары. Она просто светилась от счастья. Церемония была простой и красивой. Прием проходил в саду ее родителей, и Питер Браун жаловался, что подавали только сэндвичи. Я умудрился вылить шампанское на Сарино подвенечное платье, но в остальном это был прекрасный день. Все видели, как сильно мы влюблены, и под одобрительные крики я похитил Сару, облачившуюся в облегающие короткие шортики. Мы планировали провести медовый месяц, остановившись в венском отеле «Захер», а затем отправиться на Зальцбургский фестиваль. Но первой нашей остановкой был Бат и ужин в одном из самых лучших ресторанов Британии в то время – в Hole in the Wall.

Мы проехали уже полпути по старой трассе А4, когда я заметил, что Сара плачет. Я остановил машину и обнял ее. Внезапное осознание того, что я совершил, ужаснуло меня. Я женился на восемнадцатилетней девочке, едва закончившей школу, забрал ее из семьи в совершенно новую жизнь, которая, казалось, заключалась в том, чтобы быть женой новоиспеченного композитора первого британского мюзикла на Бродвее. До премьеры оставались считаные недели, и Сара никогда еще не была в США. Все, что я мог ей сказать, это то, как сильно я люблю ее. Впервые в жизни я почувствовал себя ответственным за что-то, результат чего не мог гарантировать.

ВОЗМОЖНО, ВЕНА и архитектурный праздник, но в августе она была раскаленной, пыльной и невероятно пафосной. В Австрии есть что-то безнадежно консервативное. В ресторане отеля «Захер» не было кондиционера и было невыносимо жарко. Но все равно приходилось обедать в пиджаке и галстуке, несмотря на то, что температура была близка к сорока градусам, а знаменитые шоколадные торты плавились на глазах и были похожи на пятно в стигвудовском бассейне, появившееся после трагедии с картом. Венская кухня 1970-х была представлена шницелем, шницелем и еще одним шницелем, и вскоре с нас было достаточно.

Мы отправились на Зальцбургский фестиваль, где натолкнулись на прекрасную постановку «Glagolitic Mass» Яначека. Довольно скоро мы поняли, почему смогли попасть на этот концерт. Мало кто разделял любовь к Леошу Яначеку. Я размышлял о Фрэнке Корсаро и его постановке «Средства Макропулоса» и внезапно понял, что ничего не знаю о кастинге для бродвейского шоу. Впрочем, не скажу за Сару, но я был полностью погрузился в море славистики (если такое слово существует). Так как билеты на все звездные концерты были распроданы, а прилизанный до нельзя Зальцбург наполнялся туристами, мы двинулись в Ла Мортолу.

Ви с Джорджем не были на нашей свадьбе, тетушкина «галимая» нога, как она окрестила ее, все еще барахлила, так что они были рады увидеть нас, и им не терпелось продемонстрировать нас своей компании. Их друзья были осведомлены об успехе «Суперзвезды» гораздо больше, чем вся Британия. Ронни и Берил Ним устроили небольшую вечеринку, где все были очарованы сариной невинностью и задавались вопросом, почему мы сразу же не поехали в Италию. Мы позвали Ви и Джорджа провести Рождество в нашем фермерском доме и уехали в Англию в приподнятом настроении.

Теперь Сара чувствовала себя намного лучше, Джордж сказал, что ей можно не принимать противозачаточные таблетки. Меня все больше охватывало волнение по поводу предстоящей премьеры на Бродвее. Я собирался сотрудничать с великолепным режиссером, чьей стихией была опера. Мне было двадцать три, и моя мечта становилась реальностью.

КАЗАЛОСЬ, ЧТО ВСЕ ИДЕТ СВОИМ ЧЕРЕДОМ. Дэвид Ланд отдыхал в своем доме в Роттингдене, недалеко от Брайтона. Эта деревня, на мой вкус находящаяся слишком близко от школы Реден, известна как родина великого художника-прерафаэлита сэра Эдварда Бёрна-Джонса. Тим только что купил таунхаус с симпатичной кованной верандой на оживленной улице Нортумберленд-Плейс в Ноттинг-Хилле. Он поселился там со своей последней подружкой Пруденс де Касембрут. Нам с Сарой было очень любопытно, как он обустроился, так что однажды вечером мы отправились на разведку. Мы хорошо поладили с Прю, которая изо всех сил старалась стать подружкой моей юной жены. После того как они с Тимом расстались, Прю вновь появилась в нашей жизни, но уже как спутница Дэвида Хеммингса, который в то время играл в провальном мюзикле «Дживс».

После быстрой экскурсии по новому логову Райса, мы отправились пить чай. Именно тогда Тим ошарашил меня новостью. И сделал это с практически невозмутимым видом. Фрэнка Корсаро заменили на Тома О’Хоргана. Но, наверное, мне кто-то уже сказал об этом? Я не мог вымолвить и слова. Я был уверен, что он просто не мог согласиться с этим, но иногда думаю, не наслаждался ли он моими страданиями. Что совершенно точно – Тим даже не думал волноваться.

Три раза я звонил Стигвуду. И каждый раз он говорил, что занят и перезвонит позже. В конце концов мне удалось связаться с Дэвидом Ландом. Сказать, что он уклонялся от разговора, было бы преуменьшением. По всей видимости, Фрэнк Корсаро попал в автомобильную аварию, стал недееспособным и был вынужден расторгнуть контракт. Я позвонил Тайлеру Гатчеллу в Нью-Йорк, но он сказал примерно то же самое. Том О’Хорган совершенно точно встал у руля. Робин Вагнер был назначен сценографом, а Джулс Фишер – художником-осветителем. Тайлер подчеркнул, что собралась первоклассная команда.

Что-то не складывалось. Было уже начало сентября, а первые прогоны должны были начаться в октябре. И не было никакой надежды, что новые декорации успеют подготовить вовремя. Все предыдущие обсуждения с Томом О’Хорганом дали ясно понять, что на него не снизойдет озарение, и он не станет внезапным поклонником минимализма. Более того, нашей бродвейской площадкой был огромный театр Марка Хеллингера, с одной из лучших сцен Манхэттена. Здесь шла «Моя прекрасная леди». Подготовка должна была начаться еще несколько месяцев назад, а меня все это время держали в неведении.

Я обсудил бедственное положение с Сарой, и мы решили, что единственным выходом было срочно отправиться в Нью-Йорк и постараться привести в надлежащий вид хотя бы музыку. Была одна обнадеживающая новость: Бена Верина выбрали на роль Иуды. Я мало что знал о Бене. Он понравился мне в фильме «Милая Чарити», и о нем хорошо отзывались в Лондоне как о дублере Сэмми Дэвиса в мюзикле «Golden Boy».

ПЕРВЫМ «КРЕАТИВЩИКОМ», которого я встретил в Нью-Йорке, был только что нанятый музыкальный режиссер Марк Прессел, хороший парень, вскоре оказавшийся полностью замученным. Сразу было очевидно, что ни один порядочный рок-музыкант не будет играть в бродвейском шоу восемь раз в неделю. Но эта проблема оказалась ничем по сравнению с шоком, который я испытал, когда ознакомился с последним бродвейским творением О’Хоргана под названием «Ленни». Это была невероятно слабая пьеса, основанная на истории жизни комика Ленни Брюса. Совершенно неуместный вид голых пророков и исцарапанных прокаженных был достаточно пугающим. Но уродливые декорации были построены нашим новым сценографом, и весь этот кошмар освещал наш новый художник-осветитель, который также упоминался в качестве сопродюсера.

Когда я сказал Роберту и его шайке, что «Ленни» был самым отвратительным зрелищем, что я когда-либо видел в театре, мне прямо сказали заткнуться. Я заметил небольшой кивок со стороны Питера Брауна, предполагавший молчаливое согласие, но он воздержался от комментариев – он все равно не мог ничем помочь. Но вот где он блистал во всем своем великолепии, так это рядом с Сарой. Он понимал, что она очутилась в мире, далеком от школы благородных девиц в Западном Лондоне. Питер снимал чудесную квартиру на Сентрал-Парк-Вест (Central Park West), в которой живет и по сей день. В то время офис Стигвуда оплачивал сотрудникам какое-то жилье, но вскоре квартира Питера стала для нас вторым домом, особенно для Сары, страшно тосковавшей по родине. У Питера она нашла прибежище, не сравнимое с маленьким номером в отеле Waldorf, где нас поселил Роберт, хотя сам расположился в громадном пентхаусе. Между тем, все еще было неизвестно, когда приедет Тим.

Учитывая мое бешенство по поводу «Ленни» и общее состояние дел, Питер решил, что хорошо бы нам с Сарой уехать на время из Нью-Йорка. Мы отправились в Лонг-Айленд, где я увидел нечто, что, думал, вижу единственный раз в жизни. Но спустя годы был поражен тем же зрелищем в Японии. В баре достаточно фешенебельного ресторана стояла перевернутая бутылка Шато Лафит 1961 года, подававшегося порционно. Этикетка была переклеена так, чтобы ее можно было прочитать. Один бокал стоил сорок долларов. Прибавив к этому ситуацию с «Ленни», я в первый и последний раз в жизни задумался о походе к психотерапевту.

Репетиции начались в следующий понедельник. С самого начала стало ясно, что режиссерское видение «Иисуса Христа – суперзвезды» такое же утонченное и изящное, как Сизарс-пэлас в Лас-Вегасе. Труппа, впрочем, была замечательная. Джефф Фенхольт продолжил выступать в роли Иисуса. Бари и Ивонн по-прежнему играли Пилата и Марию Магдалину. Именно Барри привносил театральное здравомыслие в нашу работу. Бен Верин оказался одним из самых выдающихся артистов, с какими я когда-либо сотрудничал. Раз уж на то пошло, он был чересчур безупречным и профессиональным для роли Иуды, но едва ли это было его недочетом. Жалко, что мне больше выдалось шанса поработать с ним.

Вечером первого же дня я отбил крученый мяч. Питеру Брауну позвонил известный агент Норман Вейс. Не прослушаем ли мы в самую последнюю минуту его новую клиентку? Очевидно, она пела на каких-то сборищах геев, и он решил, что она станет сенсационной Марией Магдалиной. Ивонн Элиман совершенно точно была утверждена на роль, но я на автомате согласился послушать девушку Вейса. Если какое-либо прослушивание и могло поменять решение о распределении ролей, то это было оно. Бетт Мидлер просто невероятно исполнила «I Don’t Know How to Love Him». Ее осмысление гениальной лирики Тима по-настоящему трогало. Я позвонил Роберту и сказал, что никогда не слышал ничего подобного. Но поступать так с Ивонн было бы просто несправедливо. Я утешаю себя тем, что, если бы Бетт дебютировала в нашей показухе, это было бы пустой тратой таланта.

РЕПЕТИЦИИ ВОШЛИ В РИТМ. В этом всем был один серьезный плюс: все согласились, что нам нужна еще одна песня Марии Магдалины. Она почти не появлялась во второй части нашего альбома. Так что мы с Тимом написали дуэт Марии и Петра для эпизода отречения апостола от Иисуса, который назвали «Could We Start Again, Please?». Было здорово услышать его живое исполнение.

Но я не помню, чтобы О’Хорган хоть раз обсуждал текст с актерами. Все разговоры были исключительно о постановке. За пределами репетиционного зала музыкальное сопровождение превращалось в полную неразбериху. Бродвейские «рок»-музыканты играли правильно, но совершенно не чувствовали музыку. Рок – это не о совершенстве.

Звук тоже оказался огромной проблемой. Театрального звука, каким мы знаем его сегодня, тогда просто не существовало. Вплоть до конца 1970-х годов за усиление отвечали так называемые «плавающие микрофоны», располагавшиеся в глубине сцены и управляемые из боковой кулисы ассистентом осветителя. Роберт решил привлечь звукорежиссера, что было практически неслыханным в тогдашнем театральном мире. Том О’Хорган предложил Эйба Джейкоба, который работал над постановкой «Волос» на Западном побережье. Эйб потребовал установить в зале нормальный микшерный пульт, из-за чего владельцев театра чуть удар не хватил. И это, не говоря о том, что «Суперзвезда» была богохульственным мюзиклом. В коммерческом театре вот-вот должен был совершиться смертный грех: демонтаж нескольких зрительских мест. В итоге пульт был установлен в самом конце бельэтажа. По правилам профсоюза, им должен был управлять один их сотрудников театра. Посланный к нам парень, жующий жвачку и вооруженный дюжиной пончиков, не проявлял особого интереса к музыке.

Эйб никогда не делал ничего подобного с таким количеством музыкантов. Оркестровая яма была закрытой, так что напоминала записывающую студию, изолированную от театра. В этом случае звук полностью контролировался с помощью пульта. Рискованное мероприятие, учитывая личность звукооператора. Проблема заключалась в том, что звук как будто раздавался из-под воды. Духовые инструменты напоминали о печально известной истории Эдварда Вудварда. Пока Эйб разбирался со звуком, на сцене устанавливали чрезвычайно сложные декорации. Гвоздем программы должен был стать огромный лифт, поднимавший наверх Иисуса, одетого в длиннющий золотой плащ, развевающийся за спиной. Это было зрелищно, но не имело никакого отношения к моей музыке, так что я все еще вздрагиваю при одном лишь воспоминании. К несчастью, подобные эффекты требовали время на отработку. Так что между группой музыкального сопровождения и группой спецэффектов О’Хоргана развернулась нешуточная борьба за театральное время. В конце концов это привело к печальным последствиям, которыми так упивались театральные сплетники по всему миру. Нам пришлось перенести предварительные просмотры.

Но впереди ожидало самое худшее. Эйб решил поэкспериментировать с радиомикрофонами, которые только начали появляться в 1971 году. Не вполне нормально, когда после того как Пилат кричит Иисусу: «Умри, если хочешь, ты, заблуждающийся мученик», акустическая система сбивается и выдает: «Гомер, перехват на углу сорок пятой и восьмой». В общем, радиомикрофоны были заменены на старомодные ручные, чьи провода превратили сцену в трехмерную паутину. У кого-то появилась идея замаскировать их под веревки.

Театральные остряки во всю упивались нашими неудачами: «Как, не моргнув глазом добиться успеха в распятии мюзикла об Иисусе Хрисе». На одном из дневных показов я был с журналистом Баррии Киттлстоном. К нему подбежала какая-то хихикающая девица со словами: «Барри, Барри, не правда ли это худшее шоу, что вы когда-либо видели?!» У Барри не было иного выхода, как сказать: «Познакомьтесь с Эндрю Ллойд Уэббером, композитором». Во время официального визита в Нью-Йорк один из предварительных показов посетил Архиепископ Кентерберийский. Мы с Сарой были представлены Майклу Рамсей, сотому Архиепископу. Он сидел в холле театра и казался очень озадаченным. Мы были окружены прессой, и он пытался казаться как можно более деликатным. Я метался между желаниями сохранить лицо и извиниться.

Надо отдать должное О’Хоргану – начало было ошеломляющим. По прибытии зрители сталкивались с огромной стеной. Во время увертюры актеры карабкались на нее, пока сама стена опускалась назад, чтобы сформировать планшет сцены. Это был блестящий эффект: простой, очень театральный и впечатляющий. То, что следовало дальше, не достойно даже краткого пересказа. К тому же Тим так и не приехал в Нью-Йорк, чтобы оказать хотя бы моральную поддержку. Сара вспоминает, что я умолял его прилететь. Ей казалось, что он был слишком напуган, чтобы поддаться на уговоры. Либо она была права, либо его совершенно не заботило происходящее. Со своей девушкой Прю он отправился в Нью-Йорк на теплоходе «Франция», который отплыл всего лишь за четыре дня до премьеры – слишком поздно, чтобы помощь Тима прибыла вовремя.

Все, что я мог сделать, – попытаться мобилизовать наши музыкальные силы, но бесконечные технические репетиции исключили любую возможность. Из-за постоянных просьб выделить время на музыкальные репетиции я заработал репутацию капризного паршивца, которая также распространилась и на Райса. Говорят, что Д’Ойли Карт управлял Гилбертом и Салливаном по принципу «разделяй и властвуй». То же самое происходило с нами. Когда Тим наконец объявился, оставалось всего три предварительных просмотра. Его вклад заключался в том, чтобы сказать, что он не уверен, нравятся ли ему идеи О’Хоргана или нет.

Наступила ночь премьеры. Дэвид Ланд заказал самолет для двухсот с лишним родственников и нахлебников, которым он обещал лучшее шоу в их жизни. Что касается Роберта, создавалось впечатление, что афтепати – единственное, что заботило его и его команду. Кассовый сбор был огромным. Но кому-нибудь пришло в голову, что, если зрителям не понравится шоу, «Суперзвезда» съест всю выручку и на этом все закончится? Мои родители прилетели в Нью-Йорк, и я был очень рад этому. Отец чувствовал мою тревогу, но уверенно сказал, что, если музыку достойно исполнят, любой хороший критик закроет глаза на постановку, какой бы она ни была.

По правде говоря, музыканты сыграли не так уж и плохо. Актеры сыграли великолепно. Пожилая пара, сидевшая передо мной, после «Everything’s Alright» шепотом обсуждала, что это была хорошая композиция. Оркестр звучал не так приглушенно, как раньше, так как в крышке ямы была проделана огромная дыра. Даже были ООС (обязательные овации стоя), и Роберт закатил свою хваленую вечеринку в ресторане Tavern on the Green. Толпа подхалимов была полна энтузиазма, но лидеры мнений не осмеливались сказать, что думали на самом деле. Мы с Сарой рано покинули мероприятие.

По возвращении в отель мы оба разрыдались. Несмотря на юные годы все последние недели Сара была моей единственной поддержкой. Она была свидетелем моих отчаянных попыток найти поддержку в лице Тима или Дэвида Ланда. И она знала то, что я слишком четко осознавал. Все мои надежды, все, о чем я мечтал, было уничтожено. Было ли покончено с Бродвеем в мои двадцать три года? Следующим утром отец сказал, что, когда я вернусь домой, нам нужно будет хорошенько поговорить.

15

«Suddenly There’s a Valet»

Отзывы в прессе на следующее утро были не так уж плохи. Рецензию Дугласа Уотта из The New York Daily News можно было даже назвать восторженной. Казалось, что старик безнадежно пытался угнаться за модой. «Ошеломительный, яркий, трепетный», – восклицал он, как будто зная, что эти слова появятся рядом с его именем на билборде на Таймс-Сквер. Клайв Барнс из New York Times был сдержанным в своих похвалах, назвав «Суперзвезду» лучшим британским мюзиклом со времен «Оливера!». Достижение, конечно, сравнимое с выигрышем бразильцев у лихтенштейнской команды по пляжному волейболу. Он также заметил, что постановка напомнила ему об Эмпайр Стейт Билдинг. Но все последующие обзоры осуждали нас на вечные муки. Надежда моего отца на то, что критики закроют глаза на постановку и по справедливости оценят музыку, не сбылась. Чуть позже мне пришлось дать интервью New York Times, хотя я совершенно этого не хотел. Любые мои попытки сказать то, что я на самом деле думал, спотыкались о четкую инструкцию, что я не могу подвести команду. Я защищал незащищаемое, поэтому мои слова казались полной бессмыслицей.

По правде говоря, Роберт знал, что облажался. Но он преподал мне урок, который стал моей мантрой. «Суперзвезда» должна была проехаться по всему миру и как можно скорее. Ошибочно считается, что «Кошки» стали первым мюзиклом, объехавшим почти все страны мира. Тетушка Ви сказала бы, что это ерунда на постном масле. Роберт Стигвуд первым схватился за эту крапиву и сделал это обеими руками. Он сразу же запустил грандиозную PR-кампанию. Премьера на Бродвее была объявлена триумфом по всему миру. Работавшие в британских новостных агентствах ура-патриоты едва ли давали плохим рецензиям просочиться в прессу. На каждой важной территории Роберт нашел известного театрального продюсера. К Рождеству у него в кармане было сотрудничество с Гарри Миллером в Австралии и Кеитой Асари в Японии. Европейские премьеры в Швеции, Германии, Франции и постановка в Лондоне были намечены на лето 1972 года. Он также объявил о показе в открытом Universal Amphitheatre в Лос-Анджелесе. Разница между сегодняшними и тогдашними театральными блокбастерами заключается в том, что бродвейская постановка не могла быть точно скопирована продюсерами в других странах. Все шоу были разными. Одинаковым был только план мгновенного развертывания сил.

Кроме того, Роберт придумал хитроумную уловку. Объявив премьеру на открытой площадке в Лос-Анджелесе, он заставил О’Хоргана полностью переделать шоу. И лос-анджелесская постановка оказалась куда лучше бродвейской. Огромный лифт остался но на этот раз накидка Иисуса была более правдоподобной. Представлениям под открытым небом многое прощается, но тот образ Иисуса, вырисовывающийся на фоне мерцающих огней Ла-Ла-Ленда, был действительно эффектным и любопытным ходом. В Голливуде шоу стало обязательным к просмотру. Граучо Маркс опоздал на один из показов, потому что, стоя в очереди, пристал к молоденькой официантке с вопросом, можно ли евреям смотреть это шоу.

В сложившихся обстоятельствах Роберт поступил очень разумно, разрешив каждой творческой команде самостоятельно работать над постановкой. Если бы одна из них попала в яблочко, постановку можно было бы взять за образец по всему миру. Но такого никогда не произошло. Нью-йоркское шоу было показано семьсот одиннадцать раз – не катастрофа, но все равно очень плохой результат для премьеры вещи, которая была так хорошо принята в США.

МЫ С САРОЙ были счастливы наконец вернуться домой, но, боже мой, это было так необычно. Кампания Роберта по завоеванию мира была настолько успешной, что казалось, будто мы открыли Америку. Альбом, который целый год оставался без внимания, внезапно оказался темой для разговоров и предлогом для целого вороха приглашений от почти незнакомых людей. Одно такое приглашение я получил от London Weekend Television. Они устраивали ужин в честь Леонарда Бернстайна, приуроченный к съемкам фильма «Волнения на Таити» по мотивам его одноактовой оперы. Я оказался сидящим рядом с самим Бернстайном и прямо напротив премьер-министра Эдварда Хита. Разговор зашел о Прокофьеве, которого Бернстайн отвергал как «едва ли актуального». Думаю, это замечание он позаимствовал из отзыва на свою последнюю музыкальную пьесу «Mass», которую встретили так же прохладно как бродвейскую «Суперзвезду». Я был так раздражен из-за этого, что совсем позабыл, что «Вестсайдская история» была одним из моих любимых мюзиклов.

Другой запоминающийся обед был с отцом. Я все время откладывал встречу, потому что мы с Сарой хотели провести время за городом, а он хотел увидеться в Лондонском музыкальном колледже. Отец очень гордился своими достижениями. Они с секретарем Джоном Берном, который преподавал у меня в Вестминстере, и которого я познакомил с родителями, провели экскурсию по зданию колледжа. У Джона и отца были очень похожие музыкальные вкусы, и я знал, что они поладят. Было здорово, что вместе они превращали колледж в по-настоящему сильное музыкальное училище, и я был поражен, насколько хорошо отец знал своих студентов.

Отец хотел, чтобы Джон присоединился к нашему обеду из сэндвичей (и коктейлей для них двоих) в его кабинете с видом на служебный вход в Лондон Палладиум. Он сплетничал о Харрингтон-роуд: рассказывал Джону, как Тим жил с бабушкой и Джоном Лиллом, и как наблюдал за нашей с Тимом работой над «Иосифом». Отец посмеивался над тем, что школьный учитель Джулиана стал моим дирижером, а вестминстерский преподаватель – его правой рукой. Затем он спросил, что на самом деле произошло в Нью-Йорке, и про мои отношения с Тимом. Я рассказал практически все: как я надеялся на поддержку Тима и не получил ее, но, что он был прекрасным поэтом, и я мечтал продолжить сотрудничество с ним, как Роджерс и Хаммерстайн или Гилберт и Салливан.

Последовала долгая пауза. Я видел, как отец переглядывается с Джоном. Затем он сказал, глядя мне прямо в лицо: «У вас с Тимом не сложится долгое сотрудничество». Я был ошарашен и спросил, не думает ли он, что мой истеричный перфекционизм выводит Тима из себя. Он проигнорировал вопрос и сказал: «Тим добьется большого успеха, но там, где ему все будет легко даваться».

ПРИМЕРНО В ЭТО ЖЕ ВРЕМЯ Дэвид Ланд получил запрос на постановку «Иосифа» на фестивале в Эдинбурге от Фрэнка Данлопа и труппы театра Янг-Вик. В 1971 году все пытались узнать, сочиняли ли мы с Тимом что-то до «Суперзвезды». В США «Иосиф» был выпущен на альбоме, упаковка, которого подразумевала, что это продолжение. Дэвид считал, что если у кого-то есть мысли относительно постановки «Иосифа», то удачи им. Данлоп хотел показать «Иосифа» во второй половине вечера, после ветхозаветных средневековых мистерий, которые послужили бы приквелом. «”Иосиф“ будет совсем как гвоздь программы в Лондон Паладиум», – радовался Дэвид. Двадцать лет спустя дополненная версия мюзикла действительно стала гвоздем программы и самой успешной постановкой в истории Лондон Палладиум.

В финансовом отношении конец года был довольно успешным. Спасибо трем турам в США. Я привез Ви и Джорджа на наше первое Рождество в Саммерлизе. Мы с Сарой решили продать квартирку в Гледхау-Гарденс и, подражая Тиму, купить таунхаус. В то время с ценами на жилье в центральном Лондоне случилось нечто невообразимое: они подскочили в два раза без какой-либо видимой причины. Проходя мимо агентства недвижимости рядом с музеем Виктории и Альберта, я увидел в окне рекламу пятиэтажного таунхауса на Бромптон-Сквер в Найтсбридже. Цена в 70000 фунтов казалась неоправданно низкой (сейчас это составляет 910000 фунтов). Опасаясь, что через минуту цена дома увеличится до 140000 фунтов, я позвонил Саре. Нам показали таунхаус, и мы тут же согласились купить его. Банк Coutts & Co были более чем рады дать нам кредит. Это была лучшая сделка с недвижимостью, что я когда-либо заключал. Два года спустя я загнал его по цене в два раза больше, и это очень спасло нас во время кризиса 1974 года.

Мы заселились в начале года и устроили новоселье без мебели и еды, оживленное присутствием Нормана Джуисона, нового режиссера экранизации «Суперзвезды». Тиму предложили написать сценарий, но его концепция требовала вложений, на фоне которых бюджет «Бен Гура» казался смехотворно маленьким. Так что Тима сменил Мелвин Брэгг, что казалось достаточно странным решением, так как в то время он был известен в основном по романам о своей родной Северной Англии. Мне очень понравился Мелвин, и мы остаемся друзьями и по сей день. Однако моей главной заботой было собраться и написать что-то новое и желательно легкое и простое.

Я, как и Тим, являюсь преданным поклонником историй о Дживсе П.Г. Вудхауса. Так что я был вне себя от радости, когда мы решили сочинить мюзикл «Дживс». В качестве материала мы выбрали «Фамильную честь Вустеров», и Тиму очень понравилось название «Suddenly There’s a Valet»[38]. Дэвид Ланд должен был разобраться с очищением прав. Но «Дживс» отошел на второй план после обустройства дома и покупки первых в моей коллекции картин прерафаэлитов. Мы с Сарой тратили уйму времени на совершенствование Саммерлиза, пока Тим путешествовал, попутно посещая иностранные постановки «Суперзвезды».

У меня была еще одна довольно глупая идея для проекта. Я предложил записать пожилого комика Фрэнки Хауэрда в качестве рассказчика в прокофьевском «Пете и Волке». Невероятный юмор Фрэнки достигал невероятных высот. Его менеджером был Роберт, которому в целом понравилась моя идея.

В то время Роберт был в отъезде, так что мы с Фрэнки на время захватили его офис на Брук-стрит. Во время разговора Фрэнки внезапно прыгнул на меня и стал бить по шее, приговаривая: «Передай это своей маленькой жене». Я был страшно потрясен и не знал, что делать. Фрэнки был национальным достоянием. Если бы я рассказал о происшествии, это неизбежно затмило бы британскую премьеру «Суперзвезды». Я не знал, что сказать Саре, так что промолчал. Мы продолжили запись, как будто ничего не произошло.

Следующим важным событием была лондонская премьера. Я вел себя, как заевшая пластинка, беспрестанно повторяя, что то, что произошло в Нью-Йорке, не может повторить снова. Тим очень тепло отзывался об австралийской постановке. Я никогда не видел ее, но совсем недавно нашел у Джона Инглиша пиратскую запись и пожалел об этом. Постановка была исключительная, немного более сырая, но и более «роковая», чем оригинал. Она имела огромный успех и стала чем-то особенным для Австралии. Это подтверждает и ее режиссер Джим Шармэн, который впоследствии поставил и британскую версию.

Премьера был назначена на август, и должна была пройти в театре Пэлас, бывшей резиденции «Звуков музыки», который затем накопил незавидный запас провальных мюзиклов[39].

У нас с Джимом Шармэном оказалось много общего. Он прекрасно разбирался в опере и в двадцать один год поставил экстравагантную версию «Дон Жуана». Его отец управлял знаменитым боксерским шоу, с которым гастролировал по всей Австралии, так что у Джима было полно увлекательных историй, которые он рассказывал все подробнее по мере наступления вечера. После «Суперзвезды» он поставил «Шоу ужасов Рокки Хоррора». Его автор, Ричард О’браен, недолго играл царя Ирода в нашей лондонской постановке.

Музыкальным режиссером был очень забавный парень Энтони Боулс. Энтони был миниатюрным, очень веселым, острым на язык человеком с чрезвычайно высоким голосом. Его язвительные замечания были такими же легендарными в кругах Вест-Энда, как остроты сэра Томаса Бичема в концертном зале.

На одном из прослушиваний грандиозный баритон предлагал себя в качестве потенциального Пилата.

«Что вы будете петь?» – взвизгнул Энтони.

«Я бы хотел исполнить собственную версию ”The Impossible Dream“», – прогромыхал баритон.

«Господи, пощади нас, но начинайте, раз уж пришли», – пробормотал Энтони.

Баритон запел, но вскоре его прервали.

«Извините!» – пронзительно крикнул Энтони.

«Да, мистер Боулс?»

«Вы поете «The Impossible Dream» в размере 4/4».

«Именно, мистер Боулс, – возразил баритон, – это часть моей интерпретации».

Энтони вытянулся во весь свой невысокий рост: ««The Impossible Dream» написана в размере 3/4, а вы поете ее в размере 4/4 и растягиваете это невыносимое исполнение еще на одну треть».

Труппа была интригующей. Дана Гиллеспи в роли Марии Магдалины совершенно точно обворожила всех поклонников рубенсовских форм. Ее предыдущие роли в фильмах «Secrets of a Windmill Girl» и «The Vengeance of She» хорошо сочетались с амплуа Магдалины. Но, что еще лучше, у нее был прекрасный блюзовый голос, который можно услышать на нескольких ранних записях Дэвида Боуи. Высокий и тощий Стивен Тэйт, которого Шармэн взял на роль Иуды, был классическим театральным актером. Но едва ли, когда он зажигал на сцене с нашими соул-исполнительницами, одну из которых звали Элейн Пейдж, я мог представить себе, что однажды он сыграет Гаса, старого болезненного театрального кота.

Другим будущим котом был Пол Николас. Его утверждение на роль Иисуса вызвало недоумение, а британский сатирический журнал Private Eye и вовсе обрушился на него всей мощью. Пол был сыном одного из самых выдающихся английских юристов, специализирующихся на шоу-бизнесе, покойного Оскара Беузелинка. Его ранняя карьера началась на подпевках у метко названной группы Screaming Lord Sutch. К середине 1960-х он попал в окружение Стигвуда и подписал контракт с лейблом Роберта. Под псевдонимом «Оскар» он записал несколько синглов, третий из которых, «Over the Wall We Go», был спродюсирован молодым Дэвидом Боуи, что, впрочем, не попало в некрологи почившему. Пол играл главную роль в лондонской постановке «Волос». В театральных кругах ходили сплетни о его слишком тесной дружбе с Робертом. А новость об утверждении на роль Иисуса, плюс его приятная внешность подлили еще больше масла в огонь. Кто-то говорил, что Пол был плохим выбором. Я так не думаю. Пол прекрасно держался и пел, даже несмотря на то, что был больше похож на рок-идола, чем на плотника.

Лондонские репетиции были настолько хорошими, насколько бродвейские не были. Только обиды и раздражительность Тима омрачали их. Я сохранил записку от него, датированную пятым июля, в которой было следующее:

Дорогой уэббер [его пишущая машинка отказывалась печатать прописные буквы]

для твоего сведения, здесь все дополнительные тексты песен, которые я только что отправил в офис н. джуисона. я сыт по горло вечным дописыванием слов для «суперзвезды», и просьба д. шармэна написать другой куплет для «осанны» – последняя капля. забавно, что люди вечно недовольны новыми песнями, даже если они лучше старых, просто потому, что они уже привыкли к старым. как бесконечное переписывание, все, что я должен делать – мечтать, если ты думаешь об этом. сохрани эту записку и опубликуй ее в своей автобиографии в 1996 году. нужно написать «suddenly there’s a valet», пока очередная песня для «суперзвезды» не свела меня с ума. ааааааааааарррррррххххххх

(подпись: т райс)

копия: сэр альф рамсей

СЛОЖНО ПРЕУВЕЛИЧИТЬ тот ажиотаж, который устроил Стигвуд вокруг первого показа. Несмотря на то, что это был августовский сезон отпусков, билетов было не достать. Во время предварительных показов он заметил группу монашек, протестующих около театра. Он поручил нашему пиарщику Энтони Пай-Джерри убедить их вернуться во время премьеры, предложив оплатить им жилье и еду.

Как и всегда во время премьер, вечер был очень нервным. «Суперзвезда» не была бесспорным фаворитом матерых театральных критиков, которые к тому же злились, что им приходится торчать в Лондоне во время Эдинбуржского фестиваля. Одного из них я невольно сделал своим поклонником еще до антракта. Я встал, чтобы помочь пожилой даме, которая оказалась легендарной актрисой дамой Сибил Торндайк. И не знал, что за этой сценой наблюдает не менее легендарный критик Sunday Times Харольд Гобсон. Вплоть до конца своей карьеры он писал восторженные отзывы о моей музыке, даже о злополучном «Дживсе». Пенелопа Гиллиатт, кинокритик из The Observer, однажды написала знаменитую фразу: «Одним из наиболее характерных звуков английской Sunday является звук того, как Харольд Гобсон лает не на то дерево».

Мы с Тимом слишком нервничали, чтобы высидеть весь второй акт, так что мы стояли в конце зала. Все шло гладко до сцены распятия. Иисус с крестом должны были подняться из-под сцены. Но этого не произошло. Лифт был сломан. Энтони Боулс подавал безумные сигналы музыканту, который играл на синтезаторе Муга и заполнял неловкую паузу такими мучительными атональными импровизациями, что мы с Тимом уже чуть ли не бежали между рядами, чтобы остановить этот кошмар. В конце концов Пол с крестом были установлены вручную, и все закончилось традиционными ООС[40] и гораздо лучшими отзывами, чем на бродвейское шоу.

Джим Шармэн поставил рок-группу на сцену, так что шоу больше напоминало концерт, чем обычный мюзикл. Успех постановки «Суперзвезды» всегда зависел от того, в какой степени режиссер задействовал основу роковую основу музыкального альбома. Одной из моих любимых была рецензия в классическом музыкальном журнале. Критик, разнеся мою музыку, пожалел, что в шоу было мало таких моментов, как «напряженная, резкая музыкальная находка, написанная для синтезатора Муга», которая предшествовала «закономерно трогательной» смерти Христа на кресте.

Вечеринка проходила в логове Роберта в Станоморе и была очень веселой. Среди гостей распространился слух, что наверху, в ванной Роберта происходит непотребство, на которое стоит взглянуть. По всей видимость, кто-то зашел туда, чтобы отлить, и обнаружил, как автор песен и Мария Магдалина страстно переплетаются на полу. Ассистент Роберта Билл Оукс, который какое-то время был женат на Ивонн Эллиман, напомнил смущенной Саре, что они с Тимом договорились к концу 1972 года одержать верх над каждой Марией Магдалиной.

«Суперзвезда» штурмом брала Лондон. На протяжении той осени закулисье шоу было самым интересным местом. Каждую ночь там собиралась компания Боуи, и именно там Ричард О’Браен придумал «Шоу ужасов Рокки Хоррора». Гор Видал постоянно преследовал царя Ирода в лице Пола Джабара. Дана Гиллеспи, по слухам, организовала в своей гримерке конкурс на самый длинный член. Я не участвовал. Тетушка Ви всегда говорила мне, что плохо участвовать в конкурсе, когда точно знаешь, что выиграешь.

Лондонская постановка «Суперзвезды» шла больше восьми лет и была показана 3358 раз. И по сей день, она остается в истории как самый долгоиграющий мюзикл Вест-Энда. Одним из самых ярких моментов в моей карьере был вечер 1975 года, когда мой кумир Дмитрий Шостакович посмотрел шоу и сказал, что он мечтал бы быть его композитором. Ему действительно понравилось, как рок-группа поддерживала духовую секцию.

ЛОНДОНСКИЕ РЕЦЕНЗИИ, может, и были неплохи, но их нельзя сравнить с тем, что ожидало нас впереди. Из-за шумихи в Лондоне мы совершенно забыли о Дэвиде Ланде и его «гвозде программы» – «Иосифе» на фестивале в Эдинбурге. Никто из нас не был там во время первого показа. Объявленный как часть вечернего концерта с малообещающим названием «Bible One», «Иосиф» был единогласно оценен гораздо выше, чем «Суперзвезда». И, возможно, мог бы побороться за звание лучшего британского мюзикла. Интересный поворот, учитывая, что «Иосиф» длился всего тридцать пять минут.

Фрэнк Данлоп поставил «Bible One» на круглой сцене. Со всех четырех сторон деревянные лавки для зрителей окружали пол, покрашенный желтой краской, и, очевидно, изображавший пустыню. Первая половина, первые две трети, если быть точным, состояли из средневековых мистерий, основывавшихся на «Ветхом Завете», которыми бродячие артисты развлекали торговые площади старой доброй Англии. Вы, конечно, можете сказать, что после демонстрации таких древностей что угодно будет казаться даром свыше. Но «Иосиф» действительно был бомбой. Фрэнк Данлоп ввел роль рассказчика, исполненную Питером Ривсом. А Гари Бонд, юный сердцеед, прочно укоренившийся в Вест-Энде, сыграл красавца-Иосифа, который в моменты отсутствия разноцветного плаща носил набедренную повязку похожую на подгузник. Фрэнк внес некоторые изменения в песни: поменял третье лицо на первое, чтобы Иосиф побольше спел. Именно так он положил начало полноценной постановке «Иосифа», которую до сих пор можно посмотреть в некоторых театрах. В довершение всего, Фараона-Элвиса сыграл Гордон Уоллер, та самая половина популярного в шестидесятых дуэта Peter and Gordon. «Иосиф» стал триумфатором эдинбургского фестиваля 1972 года.

Сразу же появились планы привезти «Bible One» в Лондон. Для постановки требовалась круглая сцена, так что ни один театр не мог приютить постановку. Подходящую площадку нашли в Лондонс Раундахаус в Чалк-Фарм, бывшем ангаре для локомотивов, который стал потрясающим театральным пространством. И вновь «Иосифа» ждал оглушительный успех. На этот раз средневековая часть действительно заняла ровно половину шоу. Роберт решил, что в следующем году новая постановка должна завоевать театральные подмостки Вест-Энда. Первая часть должна была остаться приквелом, но написанным мной и Тимом. По крайне мере, в теории.

КАЗАЛОСЬ, ЧТО ДО ВЕСТ-ЭНДОВСКОГО «ИОСИФА» еще куча времени, поэтому мы с Тимом и Дэвидом переключили внимание на фильм, основная съемка которого проходила в Израиле. Настало время проверить, как там дела. Сара решила, что с нее довольно «Суперзвезды», поэтому только мы трое отправились в поездку Ветераны мюзикла, Барри Деннен и Ивонн Эллиман, по-прежнему играли Пилата и Марию. В качестве Иуды Норман позвал Карла Андерсона, исполнявшего роль во время тура. Обида Карла на то, что в бродвейской постановке его заменили Беном Верином, давно превратилась в благодарность. Тед Нили, бродвейский дублер Джеффа Фенхольта, стал киношным Иисусом. Джефф, в свою очередь, сожительствовал с женой Сальвадора Дали, после того как сеньор и сеньора познакомились с ним за кулисами театра Марка Хеллингера.

Так как нам практически запретили участвовать в съемках, план был таков: символически появиться на площадке, поздороваться с Норманом и актерами, пожелать удачи и заняться осмотром достопримечательностей за счет Universal Pictures. Но все пошло не так с самого начала. Досмотры в аэропорту оказались бесконечными, и мы опоздали на встречу с группой. Так что мы бросили багаж в лобби отеля и поспешили в пустыню на лимузине, за рулем которого был израильтянин, хромающий после полученного во время Шестидневной войны ранения. Поэтому, когда Дэвид начал читать ему лекции в духе: «Я бы не сражался за эту землю, если бы был на твоем месте», это было явно некстати.

Все стало еще хуже, когда мы почти доехали до площадки. На обочине рядом с мертвым верблюдом стоял бедуин и отчаянно махал руками. Дэвид попросил водителя остановиться, опустил стекло и проорал: «Что случилось, парень, Уолл-Стрит обвалилась?» И вновь наш водитель едва заметно выразил неодобрение. Так же вскоре поступил и Норман Джуисон. По прибытии мы направились к низкой палатке, где в ужасной духоте была установлена массивная осветительная установка. Внутри, скрестив ноги, сидела Ивонн Эллиман, пока Норман с трудом перемещался по песчаному полу за объективом огромной камеры.

Возможно, это был не совсем удачный момент, когда снималось начало очередного дубля. Возможно, Дэвиду не нужно было трогать Нормана за плечо, заставив его подпрыгнуть от неожиданности. Как бы то ни было, первая фраза Дэвида «У меня сообщение от Роберта Стигвуда. Хватит валять дурака, и начинайте уже снимать фильм» была воспринята крайне негативно. На самом деле, Норман был чертовски зол.

Следующие несколько дней мы провели просто превосходно. Правда, Дэвид очень разозлился на меня, когда во время посещения Стены Плача, я попросил нашего бедного водителя рассказать что-нибудь о ее истории. Несколько часов спустя мы наконец сели пообедать. Дэвил поднял указательный палец и сказал: «Никогда, Эндрю, никогда не спрашивай еврея о религии».

Оглядываясь назад, я понимаю, что это был его способ скрыть, что духовная родина затронула его гораздо больше, чем он готов был признать. Одним вечером мы прогуливались вдоль моря в Тель-Авиве. Дэвид был на редкость молчалив, и я начал разговор о различиях и сходствах между иудейской и христианской верой. Мы сошлись на том, что две вещи были уникальны для обоих. Прощение и сила искупления.

Именно тот особенный вечер я вспоминал годы спустя на похоронах этого очень человечного человека, когда мокрый снег падал на кладбище Виллесден.

16

Сид

Дорогой читатель, я заранее прошу твоего прощения, потому как собираюсь совершить смертный грех и нарушить хронологию повествования. Здесь на время прекратится мое разглагольствование о мюзиклах, и начнется история о том, как мы с Сарой наткнулись на Сидмонтон-Корт, архитектурную дворняжку, которая остается моим домом и по сей день.

Сара говорит, что как только я вошел во вкус загородной жизни в Саммерлизе, стало очевидным, что когда-нибудь любовь к архитектуре одержит верх надо мной, и я захочу перенести наш основной дом в здание побольше, вроде Чатсуорта. Вокруг нашего фермерского домика было много симпатичных вариантов, и вскоре наблюдение переросло в алчность. В общем, в 1972 году я серьезно занялся поиском какого-нибудь архитектурного шедевра, выставленного на продажу. Я практически купил замечательный особняк Хэйл-Парк к югу от Солсбери, спроектированный одним из лучших архитекторов восемнадцатого века, Томасом Арчером. Мы с Сарой неоднократно осматривали дом, а ее мать Фанни уже думала о том, где бы разместить прачечную. Но мне не нравился вид на линии электропередач.

Я уже было отложил поиски особняка, когда увидел небольшое объявление в London Times. В нем говорилось о большом доме с двадцатью акрами, в шестидесяти милях к западу от Лондона, на севере Хэмпшира. Мы с Сарой плохо знали те места. Это был первый не исследованный нами островок на пути из Лондона в Саммерлиз. Мне было любопытно.

Как сейчас помню нашу первую поездку в Сидмонт. Сара была за рулем, я разбирался с картой. Скажу прямо, места, которые мы проезжали, были не из лучших. В те дни самый быстрый путь пролегал мимо огромных ядерных подстанций в Алдермастоне. Но после деревни Кингсклер виды за окном поменялись на захватывающие дух. Слева был Уотершип-Даун, прославленный Ричардом Адамсом в романе о кроликах. Прямо по курсу располагались Бикон-Хилл и Хайклер-Касл, который годы спустя приобрел всемирную популярность благодаря сериалу Джулиана Феллоуза «Аббатство Даунтон».

Все было настолько замечательно, что моя чековая книжка готова была выпрыгнуть из кармана. Конечно, дом требовал ремонта, но что-то было в полном порядке. Немецкий еврей доктор Николаус Певснер описал в своей обширной работе «The Englishness of English Art», что именно делает английское изобразительное искусство таким особенным. Сидмонтон мог появиться только в Англии. Я хорошо был знаком с Певснером. Однажды он описал Сидмонтон как английскую архитектурную дворняжку, которую хочется выходить и любить до конца жизни[41]. Мы продали жилье в Лондоне и в ноябре с помощью очередного большого кредита от Coutts & Co купили «Сид», как все стали называть мой дом. Люди считали, что я болен, раз покупаю загородное поместье в ноябре 1973 года. Мои ближайшие друзья открыто говорили, что я совершенно безответственный, раз обременяю Сару таким мастодонтом. Грозовые тучи сгущались над политическим горизонтом. Спустя примерно месяц после того как я купил Сид, Британия была охвачена всеобщей забастовкой шахтеров и вынужденно перешла на трехдневную рабочую неделю. В марте 1974 года премьер-министр Хит назначил выборы, и его правительство проиграло. За один день новый социалистический режим захватил Вестминстер. Двадцатилетняя Сара и я только стали владельцами особняка с двенадцатью спальнями, а новый министр финансов Дэнис Хили уже объявлял, что будет «выжимать богачей, пока они не заскрипят от боли».

В Сидмонтоне я видел возможность сделать что-то особенное. Он никогда не стал бы красивым домом, но если каким-то образом можно было вновь по кусочкам собрать имение, цены бы ему не было. Открывающий на Уотершип-Даун вид был несравним ни с чем. Это был классический пейзаж восемнадцатого столетия с видом на озеро, заросшее и заброшенное, но в один прекрасный день я мог бы вернуть его к жизни. На главной лужайке располагалась заурядная церковь девятнадцатого века. Это немного сбило цену, так как было мало охотников каждые выходные наблюдать за сельскими свадьбами из окна собственной гостиной. Я мечтал, как однажды превращу эту церковь в театр. И это произошло быстрее, чем я ожидал.

Тем не менее я почти отказался от участия в сделке. Что все же заставило меня рискнуть, было другим важнейшим в моей жизни советом. Его дал мне Билл Уолворф, уилтширский агент по недвижимости, с которым мы с Сарой довольно крепко подружились. Он осмотрел Сидмонтон и сказал, что дом в безупречном состоянии. Он также побеседовал с продавцом. Билл заключил, что он, вероятно, алкоголик, совершенно не привязан к поместью и будет распродавать его по кусочкам, когда ему нужны будут быстрые деньги. Если моя карьера и дальше будет развиваться так же успешно, у меня может появиться уникальный шанс постепенно выкупить все поместье. Сегодня Сидмонтон-Корт насчитывает 4500 акров. Но Билл Уолворф упустил еще один дополнительный бонус. У продавца была прелестная дочь Люсинда. Я часто подвозил ее в школу, и сейчас она по-прежнему живет по соседству и является одной из моих ближайших друзей.

НОВЫЙ 1973 ГОД НАЧАЛСЯ с «Иосифа», который должна был взорвать Вест-Энд семнадцатого февраля. Труппа начала репетировать первое отделение без сценария. Призраки Лесли Томаса и «Таких, как мы» маячили перед нами во время работы. Проблема в робертовской идее приквела заключалась в том, что, если бы она была хороша, мы бы уже давно все написали. Честно говоря, мы с Тимом больше были заняты нашим «Дживсом», чем попытками придумать первую часть «Иосифа». Мистерии сами по себе не имели музыкального сопровождения. Роберт считал, что даже относительно забавный сценарий, рассказывающий ветхозаветные истории до появления Иосифа, будет более чем подходящим началом нашего мюзикла. Особенно с парочкой новых песен для разогрева. Я продолжал настаивать, что зрители Вест-Энда имеют несколько другие ожидания, нежели чем публика в старом Раундхаусе. The Albery, в прошлом New Theatre, был домом «Оливера!» и самым популярным театром Вест-Энда, какой только может быть. Дэвид продолжал думать об «Иосифе» как о варьете. «Когда люди покупают билеты, чтобы увидеть Тома Джонса в Палладиуме, они не думают о жонглерах», – неуверенно бормотал он.

Тим наспех набросал сценарий, в котором Бог появлялся в виде голоса из-за кулис, но он никому не понравился. Так что Роберт привлек Алана Симпсона и Рея Галтона, лучших комедийных писателей, которые также были связаны с его компанией. Алан и Рей написали легендарную радио-комедию «Hancock’s Half Hour», с чьей звездой Тони Хэнкоком я познакомился еще в детстве, они же были авторами невероятно успешного сериала «Steptoe and Son» («Sanford and Son» в США). Их сценарий получил название «Путешествие Иакова». Мы добавили пару новых песен, лучшей из которых была «Seven Years», и это сработало, потому что мы сократили повествование, как делали и в «Иосифе». Музыка сопровождалась довольно сложной лирикой Райса. Одна из песен, «Disillusion Me», была впоследствии записана Гари Бондом как сингл.

«Путешествие Иакова» и «Иосиф» были обречены с самого начала. Аудитория Вест-Энда просто не вынесла бы первого акта, который был бы всего лишь разогревом, а режиссура Фрэнка Данлопа оказалась куда менее эффективной за пределами традиционной театральной авансцены. Впрочем, у меня есть один любимый момент из сценария Галтона и Симпсона…

Бог: Иаков, я решил, что ты должен отказаться от своего имени и отныне называться Израилем.

Иаков: Израиль? Но почему?

Бог: Просто подумай об этом как о прихоти старика.

Иаков: Да, но Израиль?

Бог: Хорошо. Как насчет Венесуэлы?

Иаков: Какое-то не очень еврейское имя.

Бог: Ну, сейчас нет, но когда люди привыкнут к нему…

С приближением Пасхи мы покорились неизбежному. «Иосиф» должен был быть превращен в полноценное представление. Одним июньским вечером «Путешествие Иакова» было позабыто, и шоу, которое было ключевым с самого начала, дебютировало на сцене. Дела пошли в гору, но недостаточно быстро, чтобы исправить положение дел. И к сентябрю мы прекратили показы «Иосифа».

Так и должно было случиться. Но мы сразу же получили предложение о новой постановке в теперь уже не существующем театре Хаймаркет в Лесестере. Режиссером был Робин Мидгли, Иосифа играл сын местной знаменитости Мэйнард Уильямс. Постановка сразу же стала хитом. Затем был организован чрезвычайно успешный тур по Великобритании, срежиссированный и спродюсированный Биллом Кенрайтом. В 1976 году Фрэнк Данлоп поставил полноценного «Иосифа» в Бруклинской академии в Нью-Йорке. В конце концов, после множества постановок в 1981 году мюзикл добрался до Бродвея. Режиссером был Тони Таннер, а на роль рассказчика выбрали Лори Бичман. Ее игра была настолько исчерпывающей, что с тех пор эту роль всегда играют женщины.

В 1992 году я поставил новую версию с Джейсоном Донованом в Лондон Палладиум, она побила все кассовые рекорды. Эта постановка впоследствии шла на Бродвее, в Австралии, прошлась туром по США и вернулась в Вест-Энд в 2007 году. Новая расширенная версия стала доступной для школьных постановок где-то с середины 1970-х и с тех пор она популярна во всем англоязычном мире. Около 20000 школ и колледжей показали «Иосифа» на своих сценах.

В ИЮНЕ 1974 года мы продвигали киноверсию «Суперзвезды» в Чикаго. Не знаю, почему мы так обманулись. Мы посмотрели фильм. Мне показалось, что звук просто ужасен. Я был обижен, потому что меня уволили с должности музыкального режиссера в пользу протеже Нормана Джуисона Андре Превина, которого впоследствии номинировали на «Оскар» за аранжировки. Учитывая то, что в фильме использовались оригинальные треки с альбома, я был уверен, что Дэвид и Роберт отстоят мое право на упоминание в качестве соавтора. Впрочем, я не пересматривал фильм сорок пять лет, так что, наверное, лучше, что мое имя так и не появилось в титрах. Единственное, что мне понравилось – начало фильма, в котором, как я предполагаю, показали съемочную группу, которая приехала на автобусе в пустыню, чтобы снять историю Иисуса. Тим был недоволен, что в одну из песен добавили строчку «Cool it man»[42]. Он причитал, что, если это принесет Мелвину Брэггу упоминание в качестве автора сценария, то что насчет него самого? Я ненавидел музыку из фильма, которую написал не я. Полагаю, ее автором был тот же Превин.

Причина, по которой премьера прошла в Чикаго, а не в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе, вскоре прояснилась. Опасения преподобного Мартина Салливана сбылись. Организация под названием Лига защиты евреев пожаловалась, что наше обращение с Первосвященником и толпой носило антисемитский характер, потому что включало сцену, где евреи убивают Христа. Вокруг премьеры на Бродвее тоже поднималась шумиха. Но Тим выступил на одной из телепередач и успешно парировал обвинения раввина Марка Х. Таненбаума, сказав, что по факту и жертва, и гонители были евреями, и что его лирика намеренно держит нейтралитет. Более того, центральным пунктом Нового Завета» было то, то Иисус выбрал смерть, следуя велению Бога. Но на этот раз жалоба нанесла серьезный урон. По иронии судьбы, последним фильмом Нормана был «Скрипач на крыше», но он из кожи вон лез, чтобы смягчить критику. И для этого попросил нас написать новую сцену для священников. Оглядываясь назад, я думаю, что эта сцена еще больше усугубила проблему.

Меня выбили из колеи обвинения в антисемитизме. Сефтон Майерс неоднократно обсуждал сюжет «Суперзвезды». И ни у кого из его друзей евреев не возникло никаких вопросов. Я думаю, что Сефтон рассказал о мюзикле главному раввину Британии Джонотану Саксу, который годы спустя обсуждал со мной возможность объединения элементов христианской веры и иудаизма в тексте, который я мог бы положить на музыку. Я знаю, что раввин Сакс очень хорошо знал слова песни «Close Every Door» из «Иосифа».

Тим вновь отбился от всех публичных обвинений, но давление на Неда Танена и Universal было слишком сильным. Фильм был фактически запрещен в США. Возможно, шишкам из Universal, как и продюсеру фильма «Bridget Loves Bernie» угрожали члены Лиги защиты евреев. В 2001 году эта организация была признана ФБР как правое экстремистское движение.

ТЕМ ЛЕТОМ мы с Тимом провели много времени вместе. Мы проехались через Францию до Ла Мортолы на его новенькой BMW, чтобы, не торопясь, поработать над «Дживсом». Мы бессчетное количество раз связывались с соавтором Вудхауса Гаем Болтоном, которого великий писатель однажды описал как «похожим на острый индийский суп… лучше не притрагиваться». Мне напомнили, что Вудхаус писал песни для невероятного успешного трио Wodehouse, Bolton and Kern (Джером Керн сочинял музыку). И он (Вудхаус) придумал одну из моих любимых песен – «Bill» из «Show Boat». Никто не знал, какое влияние Гай Болтон оказывал на Вудхауса, но он, прослышав о наших планах, попытался войти в дело, несмотря на то ему было почти девяносто. Мы несколько раз встречались с ним, и он предлагал нам писать песни для его различных проектов, которые впоследствии проваливались.

Театром в империи Стигвуда занимался забавный человек с крайне левыми взглядами по имени Боб Свош. Политика, впрочем, не мешала ему думать о деньгах, когда он прикидывал, как протащить «Дживса» сквозь капиталистическое болото Вест-Энда. Боб Свош знал, что мы с Тимом медленно работаем над шоу. Возможно, рука помощи с книгой наперевес могла бы нас подтолкнуть. Так появился Алан Эйкборн. Его пьеса «Absurd Person Singular» только что была удостоена восторженных отзывов критиков. И Боб подумал, что «Дживс», написанный Райсом, Уэббером и Эйкборном, вызовет огромный ажиотаж в театральных кругах. В общем, он назначил нам встречу.

Мы с Аланом тут же поладили, особенно, когда речь зашла о бурманских кошках, я понял, что мы готовы к серьезному сотрудничеству. Но тот факт, что к нашей парочке присоединился такой авторитетный человек означал, как сказал бы Вудхаус, что среди голубей появился персидский кот. Короче говоря, двадцатого сентября Тим покинул проект. Но не сам факт его ухода расстроил меня. Он имел полной право отказаться от работы, относительно которой сомневался. Меня возмутил способ, которым он сообщил свое решение. Я узнал новость из письма, которое он написал Гаю Болтону, а копии отправил мне и Дэвиду.

Однако мое смятение вскоре перешло в восторг. Так как Тим отказался от трехстороннего сотрудничества, Алан сразу же предложил свою кандидатуру на роль поэта-песенника. Я торжествовал. Наконец-то у меня был настоящий театральный соавтор, и не какой-то там, а британский герой дня. Теперь-то Тим поймет, что к чему. Алан Эйкборн был художественным руководителем театра Стивена Джозефа в Скарборо, где всегда проходили премьеры его новых вещей. В 1974 году он уже начал работу над пьесой «Absent Friends» и был увлечен предстоящей вест-эндовской постановкой своей самой амбициозной на тот день работы – трилогии под названием «The Norman Conquests». Поэтому «Дживса» пришлось на время отложить.

Небольшое дополнение: в ноябре сам П. Г. Вудхаус написал мне, предлагая свою кандидатуру в качестве поэта и уже существующий сценарий «Дживса», написанный Гаем, для основы будущего шедевра Вудхауса, Бол-тона и Уэббера. Но к тому времени наше с Аланом сотрудничество зашло слишком далеко. Боже мой, если бы я тогда понимал, что строчка «Ллойд Уэббер и Вудхаус» будет значить для моего резюме.

НО В ОЖИДАНИИ АЛАНА Я НЕ БЕЗДЕЛЬНИЧАЛ. Спасибо старому другу Ви, кинорежиссеру Ронни Ниму. Теперь я гораздо чаще виделся с тетушкой. Италия и ее нога оказались несовместимы, так что я помог Ви и Джорджу купить небольшой домик в Брайтоне. Несмотря на то что история с бабушкой все еще терзала меня, мы никогда об этому не говорили. И они светились, когда их друзья просили помочь с билетами на «Суперзвезду», которая тогда все еще была самым громким лондонским шоу.

В сентябре Ронни Ним спросил у Ви, как он может связаться со мной. Он снимал фильм по роману Фредерика Форсайта «Досье ОДЕССА». Не напишу ли я саундтрек для него? Сюжет был об охоте за известным садистским нацистским преступником. Дело должно было происходить в зимней Германии сразу же после убийства Кеннеди, что очень заинтересовало меня. К тому же «Досье ОДЕССА» должна была стать второй экранизацией произведений Форсайта. Первой был фильм по роману «The Day of the Jackal» с Джоном Войтом в главной роли, и это был несомненный успех. Известный британский продюсер Джон Вулф хотел, чтобы главная песня была настолько аутентичной, что могла бы стать хитом в Германии в 1963 году. Ее должен был спеть американский исполнитель, популярный в то время. Моим главным кандидатом были Everly Brothers.

К сожалению, их братские отношения напоминали историю Иосифа и его братьев, так что мне пришлось работать с настоящей легендой, сладкоголосым Перри Комо, которого я едва ли имел в виду. Имя Перри Коматоз подошло бы ему куда лучше. Даже человек, страдающий самой страшной бессонницей, мог бы с легкостью уснуть на его выступлениях. Я попросил Тима написать слова, хотя большая часть песни все равно оказалась на немецком. «Christmas Dream» – моя любимая «неизвестная» композиция, которую мы написали вместе. Американская трансляция была ограничена из-за неправильной интерпретации куплета: «Watch me now, here I go, all I need’s a little snow»[43]. Подразумевалось, что это просьба о рождественской открытке в то жестокое время, но радиопродюсеры нашли другой смысл и запретили ее. Джозеф Майнард Уильямся спел песню намного лучше коматозника, но, думаю, не стоит упоминать, что его версию не одобрили, несмотря на все мои ухищрения.

Фильм вышел осенью 1974 года и был встречена достаточно спокойно – тогда не наблюдалось особого интереса к подобным темам. О музыке отзывались хорошо, но с тех пор больше никто не просил меня писать саундтреки.

В МАРТЕ 1974 ГОДА произошла встреча, обернувшаяся множеством последствий, впрочем, проект, который тогда обсуждался, был реализован не совсем в том виде, что я себе представлял. Когда я был маленьким, у меня было две любимых книги с иллюстрациями. Первая называлась «A Valley Grows Up» – о том, как воображаемый город развивался с доисторических времен до двадцатого века. Второй был «Паровозик Томас».

Томас – маленький паровозик, главный герой серии детских книг, действие которых происходит в исчезающей сельской Англии. Это британский эквивалент «Паровозика, который смог». Мораль книг такова, что хорошая машина может быть полезной во все времена. Я хотел превратить истории в мультипликационный музыкальный сериал. Так что я встретился с автором, бывшим преподобным Уилбертом Адри. Это было приятное знакомство, хотя, когда я заваривал быстро растворимый кофе на пустой кухне своего нового огромного дома, он, должно быть, думал, что перед ним не вполне нормальный человек. Что бы подумал Преподобный Адри, если бы знал, что его очаровательные истории вдохновят грандиозный мюзикл на роликовых коньках и дадут название компании на Фондовой бирже?

17

Неуправляемая махина, несущаяся прямо в пропасть

Каждый раз, когда мне задают избитый вопрос: «В чем секрет успешного мюзикла?», я цитирую Оскара Хаммерстайна: «Люди недалекие расскажут вам об этом, а умные даже пытаться не будут». Успешные мюзиклы встречаются крайне редко. Каждый ингредиент: сюжет, музыка, слова песен, декорации, хореография, режиссура, труппа должны идеально сочетаться. Гораздо проще объяснить, почему некоторый мюзиклы проваливаются. Очевидно, что некоторые просто ужасны сами по себе. Другие, например, «Чикаго», просто с самого начала не удостоились нормальной постановки. Нужен был свежий взгляд и шумиха вокруг истории О. Джей Симпсона, чтобы этот мюзикл выстрелил.

В случае с «Дживсом» в теории все казалось идеальным. В свои двадцать пять я был самым молодым в команде, но достаточно опытным. Алан Эйкборн со своей последней трилогией и пьесой «How the Other Half Loves» был популярен по обе стороны Атлантического океана. «The Norman Conquests» утвердили его звание героя дня. Более того, он привел с собой другую знаменитость, британского режиссера Эрика Томпсона, отца актрисы Эммы Томпсон. Кроме самых успешных пьес Алана Эрик поставил такие как «My Fat Friend». Он также славился как ведущий и сценарист шоу «The Magic Roundabout» на Би-би-си ТВ. Хореограф Кристофер Брюс был звездой «Балета Рамбер». Художник-декоратор Войтек вошел в нашу группу, предъявив портфолио, включавшее сотрудничество с Романом Полански и недавнюю постановку «The Marquis of Keith» с Королевской шекспировской компанией. Со всех сторон звучали восторженные отзывы о его сценических эффектах, среди которых было легендарное исчезновение платья. Стигвуд, в свою очередь, позвал Майкла Уайта в качестве сопродюсера.

Майкл Уайт по большей части был известен по пьесе «Сыщик», которая шла в Вест-Энде. Также он был сопродюсером «Иосифа» в театре Албери, хотя я и не припоминаю, чтобы он участвовал в каких-либо обсуждениях. Он работал над «Шоу ужасов Рокки Хоррора», во время работы над «Дживсом» продюсировал фильм «Монти Пайтон и Священный Грааль» и вообще умел попадать в нужное место в нужное время. Но он впервые увидел наш проект, когда уже во всю шли репетиции. И именно в этом заключалась проблема. У «Дживса» не было продюсера. Роберт считал, что его сильная сторона – кино, поэтому даже не прикасался к проекту вплоть до премьеры. Майкл не был главным продюсером и с радостью позволил нам, театральным светилам, разбираться со всем самостоятельно. Человек Стигвуда Боб Свош хорошо разбирался в практических вопросах, но явно не был творческой натурой. В общем, единственным человеком, который хоть как-то разбирался в музыкальном театре оказался я. Но я никогда раньше не работал над мюзиклами самостоятельно. Да и кем я был? Новичком на десять лет моложе Эрика и Алана. Как я мог тягаться с таким успешным дуэтом?

Невозможно переоценить роль креативного продюсера в создании нового мюзикла. Но таких людей очень мало. В то время оригинальные британские мюзиклы можно было пересчитать по пальцам не очень удачливого лесоруба. И едва ли они ставились за пределами страны. Привозные проверенные бродвейские шоу были нормой. Конечно, было несколько продюсеров, чьи имена светились над английскими постановками оригинальных бродвейских шоу, например, Роберт с «Волосами». Но импортировать уже известные вещи означает быть хорошим менеджером, а не продюсером. Театральные стервятники называют таких людей няньками. В действительности, привезти мюзикл – совсем не то что построить его с нуля. И если когда-либо какая-либо разрозненная группа талантливых людей и нуждалась в твердой руке продюсера, то это была команда «Дживса».

* * *

Все начиналось достаточно хорошо. Мы с Аланом пересеклись в Нью-Йорке в начале октября. У нас было время обсудить несколько песен, но, что самое главное, мы съездили в Ремсенберг на Лонг-Айленде, где Алан смог познакомится со «Сливой», как Вудхауса называли друзья. Я уже один раз встречался с этим величайшим человеком. Это было в 1972 году сразу после лондонской премьеры «Суперзвезды», мы с Тимом и Сарой были в Нью-Йорке. Странно то, что ни я, ни Сара не помним ничего о той встрече. Я, должно быть, сыграл пару мелодий, но у Тима точно не было готово ни одной песни, чтобы представить на суд Вудхауса. Тим помнит, что тогда он случайно засветил пленку, тем самым уничтожив все доказательства. Впрочем, второй визит к писателю я помню очень хорошо. Я был вместе с Аланом, Сарой, Питером Брауном и фотографом, чьей задачей было незаметно запечатлеть судьбоносную встречу.

Именно Сара заметила первое указание, что мы не далеко от Вудхаусленда. Как только мы съехали с главной трассы по направлению к Саутгемптону, она обратила внимание на огромный билборд с рекламой приюта для одиноких собак и кошек. Мы повернули за угол на подъездную дорожку Вудхауса, где страшно ревел пикап. В его кабине сидела высокая худая пожилая дама, а в кузове виднелись три подноса с только что поджаренной курицей.

«Здравствуйте, я Этель», – проорала женщина сквозь шум мотора. – «Я только покормлю кошек, Слива в гостиной, увидимся через минуту». Мы сразу же направились к дому. Было бы глупо стоять на дороге в ожидании возвращения пикапа. На крыльце стоял сам хозяин.

«Привет, я Слива, – сказал он, – вы, должно быть, мистер Эйкборн, мистер Браун и мистер и миссис Уэббер». Наш фото-спутник ретировался.

Огромное облако пыли и грохот гравия возвестили о возвращении миссис Вудхаус, и мы сели пить кофе, все, кроме незаметного фотографа. После довольно неловкого разговора пришло время музыки. У окна стояло большое фортепиано, и я был крайне взволнован, когда Вудхаус сказал, что Джером Керн исполнял на нем «Плавучий театр». Так как мое и Алана пение оставляло желать лучшего, было решено, что Алан будет читать слова песен Вудхаусу, а я буду аккомпанировать. Писатель был явно тронут песней «Half a Moment». Когда я закончил, он пристально посмотрел на меня: «Мистер Уэббер, не думаю, что кто-либо из моих персонажей сможет исполнить настолько эмоциональную песню, как эта». Прекрасный способ сказать, что то, что я написал совершенно не соответствовало его произведениям.

Дела пошли в гору, когда мы исполнили «When Love Arrives», песню, которая была хорошо встречена даже в аду премьеры. Едва мы успели закончить, как Вудхаус прокричал: «Этель, иди сюда, в наших кустах лазает какой-то парень с камерой».

Мы с Аланом развернулись. В кустах под окнами гостиной сидел фотограф Питера Брауна, он сидел на корточках и явно желал оставаться незамеченным.

«Эй ты там, притворяющийся азалией, выйди и покажись!» – скомандовал Слива.

К тому времени, как Питер объяснил, что это его известный фотограф-протеже, который привносит свое уникальное художественное чутье в запечатление нашей исторической встречи, пришло время уходить. С Вудхаусов было достаточно. На прощанье великий писатель сказал: «Мне хотелось бы попробовать себя в сочинении этой симпатичной баллады, если у вас когда-нибудь возникнут проблемы со словами». Я поблагодарил Сливу и Этель из окна машины, и мы отправились в обратный путь. Что с засвеченной пленкой Тима, что с фотографом в кустах, у меня не оказалось доказательств того, что мы с Вудхаусом когда-либо встречались.

Мелодия «Half a Moment» была посвящена Саре, потому она очень личная. Иногда я думаю, что из всех баллад эта – моя самая любимая. Я часто задаюсь вопросом, как бы она звучала, если бы слова сочинил человек, написавший «Билла-завоевателя».

* * *

Но, несмотря на все, по возвращении в Англию мы оставались в приподнятом настроении. У нас был отличный подбор актеров. Дэвид Хеммингс уже был утвержден на роль Берти Вустера и уже подписал все нужные бумаги. Нед Шеррин попал в точку, когда описал его как «развратного херувима». Дэвид был квинтэссенцией кинозвезды шестидесятых, став знаменитым после «Фотоувеличения» Антониони и женившись на актрисе Гэйл Ханникат. Он сам описывал их пару как «Бёртон и Тейлор бедного человека». Впрочем, к моменту начала работы над «Дживсом» он уже жил с бывшей подружкой Тима Пруденс де Касембрут. Тим бросил Прю ради актрисы из вест-эндовского «Иосифа». Не знаю, послужило ли это причиной его отказа от «Дживса», но могу сказать, что Прю была с нами на протяжении всего проекта, и все были очень рады, когда они с Дэвидом поженились.

Дэвид Хеммингс был одним из «мальчиков Бенджамина Бриттена», и, говорят, Бриттен был страшно влюблен в него. Со своим мальчишеским сопрано Дэвид дебютировал в роли Майлза в «Повороте винта», и замечательная ария «Malo» была вдохновлена как раз его голосом. Я спрашивал Дэвида, не переходил ли Бриттен границы дозволенного, но он настаивал, что Бриттен всегда был подчеркнуто тактичным. К великому удовольствию Эйкборна Эрик Томпсон взял на роль Дживса потрясающего характерного актера Майкла Олдриджа. По правде говоря, Эрик уделял огромное внимание именно амплуа кандидатов, даже если это означало, что труппа будет состоять из актеров, которые могут петь, а не наоборот. В довершении всего, наш боевой дух поддерживал чудесный Энтони Боулс.

Первым намеком на роковую судьбу мюзикла был сценарий. Это была не фантомная работа Лесли Томаса. Это был талмуд сопоставимый по размерам с «Унесенными Ветром», и песни едва ли составляли двадцать процентов. Когда я пожаловался Бобу Свошу, он посоветовал мне не волноваться так сильно. Ведь Алан и Эрик – непревзойденные профессионалы. Боб предположил, что Алан просто изложил в черновом варианте все свои идеи, и в ходе работы они будут отпадать одна за другой, пока сценарий не станет таким же тонким и острым, как конверт для пластинки «Суперзвезды» от Брайана Бролли. Но я был очень встревожен. Конечно, я знал, что у нас будут диалоги, ведь юмор Вудхауса в значительной степени зависит от его речевых оборотов, но все, что я делал до этого, основывалось на музыке. Здесь же песни казались лишь дополнением и редко когда были частью сюжетной линии. Тем не менее, я продолжал убеждать себя, что Алан и Эрик не случайно были так популярны.

Наверное, из-за волнения и смутных предчувствий мой мозг уже был занят поиском новых проектов. Мои первые заметки об «Эвите» датируются концом 1974 года. Несмотря на то что Тим покинул «Дживса», в прошлом апреле мы договорились, что, если найдем хорошую тему, то еще раз попробуем поработать вместе. Я, конечно же, отметил, что это должно будет подождать, пока я не приду в себя после неизбежного второго провала в Вест-Энде. Наш пакт был заключен после предварительного просмотра мюзикла «Билли» в театре «Друри-Лейн». В главной роли был Майкл Кроуфорд, музыку сочинил кинокомпозитор Джон Барри, а слова песен написал наш общий друг Дон Блэк. Мюзикл был поставлен по мотивам фильма «Билли-лжец» и казался достаточно сильным для британского музыкального театра того времени. После просмотра я какое-то время напевал заглавную песню и еще одну под названием «Some of Us Belong to the Stars». Тот факт, что я и спустя сорок лет помню эти песни, говорит о многом. У них также было приятное сопутствующее представление – Элейн Пейдж, наша соул-исполнительница из «Суперзвезды».

Мы с Тимом решили, что наш важный разговор должен состояться за ужином в лучшем ресторане Ковент-Гарден под названием Inigo Jones. Как только принесли меню, Тим вскочил со словами, что забыл в театре пальто. Он пообещал вернуться быстрее, чем я скажу: «Poulet de Bresse à l’estragon farci à la mousse d’écrevisses et sa petite sauce de vin jaune doux de Jura aux échalotes»[44]. Прошло десять минут. Потом еще десять. Посетители за соседними столиками сочувственно смотрели на меня, и я бы использовал слово «уязвленный», чтобы описать свое состояние, если бы я не был так смущен. У меня была дилемма. Должен ли я топнуть ногой и пройти мимо официантов громко бормоча, что сотрудничество, которое могло бы спасти британский музыкальный театр, отныне проклято на все времена, или я могу просто заказать чудеснейший ужин и остаться? Я выбрал второй вариант.

Когда Райс соизволил вернуться, я уже почти закончил с первым блюдом. Выпутаться из ситуации ему помогла бы только байка, достойная самого Билли-лжеца.

«Уэбстер, – сказал он примиряющим голосом, – я подошел к главному входу, чтобы забрать пальто, и парень, который видел меня в нем, когда я входил в театр, вспомнил, что я отдал его капельдинеру».

«Так», – сказал я.

«Как раз тогда, когда я получал свое пальто, я столкнулся с Доном Блэком».

Я сказал, что, надеюсь, Тим хорошо отозвался о шоу.

«О, конечно, – ответил он, – в общем, взмыленный Дон продолжал спрашивать, что я думаю о той или другой сцене, так что в итоге я очутился на разборе».

«Кто там был?» – спросил я.

«О, да просто Джон Барри, Майкл Кроуфорд и их режиссер [Патрик Гарленд]. Каждый раз, когда я говорил, что ты ждешь меня в ресторане, они спрашивали о новой сцене, в какой-то момент они захотели, чтобы я сходил за тобой», – сказал Тим после того как предусмотрительно заказал тар-тар, ведь его не нужно долго готовить. «Послушай, это может быть отличной идеей для мюзикла. Парень возвращается в театр за забытым пальто. За кулисами он встречает актеров и постановщиков. Все заканчивается тем, что он помогает им переписать сценарий, песни, играет главную роль и выигрывает премию «Тони»». До сих пор я иногда думаю о мюзикле о шоу, которое перескакивает с персоны Флоренс Найтингейл на Дональда Трампа в качестве профессора Бигли, на Ким Чен Ына, занимающегося кун-фу.

Тим тоже припоминает, что мы обсуждали идею мюзикла об Эве Перон еще до того, как он отказался от работы над «Дживсом». Не думаю, что это было именно тем вечером в Inigo Jones, но я помню, что вскоре после того ужина Тим рассказал мне о передаче Джеймса Дина на радио Би-би-си об идолах 1950-х годов. И следующий выпуск должен был быть об Эве Перон. С чего вдруг жена аргентинского диктатора стала героиней программы Джеймса Дина? Моим единственным смутным воспоминанием о ней было изображение на почтовой марке. Но к Рождеству 1974 года я понял, что история Эвы Перон полностью захватила Тима. Он очень хотел, чтобы я посмотрел документальный фильм «Королева сердец», снятый о ней аргентинским режиссером Карлосом Пасини-Хансеном. Эва Перон удостоилась этого звания за сорок лет до того, как принцесса Диана присвоила его[45]. В общем, мне нужно было срочно вникнуть в историю Эвы.

НАЧАЛСЯ 1975 ГОД, а вместе с ним репетиции в церковном холле в безнадежно тоскливом Кларкенуэлле. Я пришел на первую встречу в надежде обнаружить новый сокращенный сценарий, но вместо этого увидел нечто по размерам напоминающее Европейскую Конвенцию По Правам Человека.

Такой же настораживающей показалась и бутылка дешевого вина из супермаркета, которая в разгар рабочего дня появилась на столе Эрика Томпсона. С самого первого дня стало очевидным, что у Эрика большие проблемы с алкоголем. Каждый день к двенадцати часам помощник режиссера Хью Вулдридж (впоследствии Хью стал успешным театральным режиссером) ставил на стол бутылку вина «Hirondelle», ближе к вечеру за ней следовала вторая. Эрик пил безо всякого стеснения. Неудивительно, что актеры не проявляли никакого отношения к нему. Тем временем, танцевальные репетиции проходили в другом помещении без каких-либо указаний на то, как они впишутся в постановку. В третьем зале мы с Энтони Боулсом репетировали композиции, которые в итоге появлялись только в антрактах. У нас не было даже намека на продюсера, который мог бы взять организацию в свои руки.

Часто возникает странное чувство безразличия, которое охватывает участников бедственного мюзикла по мере приближения премьеры. Мюзиклы-катастрофы подобны неуправляемой махине, которая на всей скорости несется прямо в пропасть. И бесполезно жать на тормоза или выкручивать руль. Несмотря на то что у нас не было ни одного общего прогона, мы отправились на предпоказ в Бристоле с какой-то нелепой верой в то, что все элементы сложатся сами собой. Это был кошмар. Конечно, были бесконечные попытки оправдаться, что, мол, театр слишком большой (это действительно так), и все пройдет нормально в Театре Её Величества, который вдвое меньше. По правде говоря, шоу было невыносимо затянутым – первый показ длился около четырех часов. И ничего не сочеталось между собой. Декорации не соответствовали сценарию, а моя музыка ни тому, ни другому. Была вырезана целая сюжетная линия с участием любимой тетушки Берти Вустера Далии, следовательно, пришлось отказаться и от двух моих песен.

Дэвид Хеммингс буквально утопил свою грусть в баре отеля, где он пил виски и показывал фокусы любому, кто мог бы составить ему компанию в два часа ночи. Когда наконец сопродюсер Майкл Уайт появился на горизонте, было совершенно очевидно, что лондонскую премьеру нужно отменять. Но от тоже почему-то надеялся, что из шкафа, как сказал бы Дживс, появится «deus ex machina» и спасет его и инвесторов. Впрочем, он отстранил Эрика Томпсона и посадил в режиссерское кресло Алана.

22 апреля в Лондоне состоялась премьера «Дживса». Рецензии были разгромными. Весь второй акт мы с Аланом провели в баре «Le Petit Club Français» за углом. И, несмотря на уныние, мы договорились, что когда-нибудь перепишем «Дживса» с нуля.

На наше несчастье, за неделю до «Дживса» состоялась премьера бесподобной постановки «A Little Night Music» Хала Принса с музыкой и словами Стивена Сондхайма. Так что критики от души повеселились, сравнивая наши шоу. Было, конечно, несколько отзывов, в которых говорилось, что песни не так уж и плохи, но Джек Тинкер из Daily Mail написал, что мои «броские мелодии оказались выброшенными» из сюжета. Впрочем, уважаемый критик Sunday Times Гарольд Гобсон, возможно, помня о моем рыцарском поведении по отношению к Сибил Торндайк, практически провозгласил нашего «Дживса» шедевром всех времен и народов. Он пел свои дифирамбы около трех недель, так что удостоился специального раздела «Гобсон о ”Дживсе“» в сатирическом журнале Private Eye. Вскоре после этого он вышел на пенсию. Он слишком часто нападал на ложный след в последнее время.

Мы с Сарой поехали в Венецию, где до меня дошло, как сильно Сидмонтон и «Дживс» сказались на ней. Она осунулась, а ее волосы выглядели так, будто она прошла курс химиотерапии. Во время репетиций я замечал, что она часто испытывает жажду, но в Венеции она пила воду литрами. По возвращении домой она сходила ко врачу, который сказал, что у нее стресс, и прописал валиум.

Когда я решил, что хуже уже некогда, мне пришло письмо. Оно было написано на фирменной бумаге отеля Савой и гласило следующее: «Я только что посмотрел ”Дживса“. И вот что тебе скажу. Запомни, что нельзя слушать мюзикл, если его невозможно смотреть. Ты работаешь над чем-то еще? Харольд Принс». Невозможно описать словами, сколько это письмо значило для меня. Я долго раздумывал над ответным письмом, но интуиция подсказала мне позвонить ему. Наша встреча состоялась тем же вечером в баре American. Хал всячески старался подбодрить меня. Я сказал, как сожалею о той истории с «Суперзвездой». И он вновь напомнил, что декорации должны соответствовать материалу. «Дживсу» нужно было что-то простое и элегантное, в то время как на нашей сцене было нечто громоздкое и уродливое. Так что выше нос и вперед к новым свершениям. Над чем я собираюсь работать теперь? Я ответил, что скорее всего буду работать с Тимом над мюзиклом об Эвите Перон. Хал заставил меня поклясться, что он будет первым, кому я покажу результат.

18

Эва и Хуан

Если вы думаете, что финансовый кризис 2008 года был серьезным, почитайте о том, что происходило треть века назад. В США ситуация была критической. Индекс Доу-Джонса потерял 45 процентов – почти половину своей стоимости – в 2008 году потеря составила 20 процентов. Но это было ничто по сравнению с тем, что творилось в Британии. К январю 1975 года британские акции потеряли три четверти своей стоимости всего за один год. Представьте, какие последствия были бы у такого финансового краха сегодня. Джим Слейтер, финансовый гуру того времени, подвел итоги 1975 года следующим образом: «Людям нужно всего три вещи: консервированная фасоль, крюгеррэнды (золотые) и оружие, чтобы защитить семью». Сотрудники Wall Street Journal пошли еще дальше. Статья, известная фразой «Британия – это больной человек Европы», заканчивалась словами: «Прощай, Великобритания, мы были раду знакомству».

Не будет преувеличением сказать, что к 1974 году Британия оказалась на грани политического кризиса, некоторые даже поговаривали о грядущей революции. Проблемы начались еще в 1970 году, когда правительство возглавила консервативная партия под руководством Эдварда Хита. Ультралевые, застигнутые врасплох победой противников, начали кампанию по свержению его администрации. В 1973 началось открытое противостояние между правительством и профсоюзами, обострившееся в ноябре того же года, когда ОПЕК объявил о повышении цен на нефть на 70 процентов.

В феврале 1974 года Союз горняков объявил всеобщую забастовку, и Хит объявил трехдневную рабочую неделю по всей стране. Была ограничена подача электричества, и театры, как и многие другие организации, пытались обойти это ограничение, устанавливая собственные генераторы. В марте премьер-министр объявил выборы, которые закончились тем, что ни одна из партий не получила большинства. Хита сменил Гарольд Вильсон, возглавивший лейбористскую администрацию. Повторные выборы в октябре того же года закончились небольшим перевесом в сторону Вильсона. Повсеместное повышение зарплат в государственном секторе на время улучшило положение. Но правительственные расходы выросли на 35 процентов, в то время как инфляция достигла 20 процентов, а подоходный налог увеличился до целых 98 процентов. В июне того же года произошли столкновения между фашистским Национальным фронтом и Международной марксистской студенческой группой, один из участников которой был убит. Ходили слухи, что военные формировали частные подразделения для борьбы с коммунистическими захватчиками.

К кризису добавились проблемы с Ирландской республиканской армией, которая теперь находилась под контролем убежденных марксистов, как следовало из немыслимого интервью, которое в 1974 году дал американскому телевидению Симус Туоми. В нем он признал, что было стратегическим ходом ИРА, заставить британские войска войти в Северную Ирландию для защиты католиков от протестантов. Таким образом, ИРА могли заявить о вторжении британских военных и объявить их оккупантами и агрессорами. Подобная стратегия, по его словам, могла быть использована для свержения капиталистического режима в США. Террористические атаки начались с основной части острова. В конце ноября двадцать один человек погиб во время взрывов в двух пабах Бирмингема. На все окна лондонских ресторанов установили металлические решетки, потому что ИРА бросали самодельные бомбы, начиненные ржавыми гвоздями и шарикоподшипниками в окна закусочных. Даже закрытый подвальный клуб Annabel’s на Беркли-Сквер был окружен мешками с песком.

Учитывая все эти события, неудивительно, что история Эвы Перон захватила меня еще в 1975 году. Профашистская чета Перонов пришла к власти, объединив аргентинские профсоюзы для свержения самого демократичного правительства Латинской Америки. Несмотря на то что Тим утверждал, что его интерпретация – исключительно аполитичная история Золушки, в 1976 году, во время записи «Эвиты», было глупо отрицать, что происходящее в его родной стране никак не отразилось на нем и его творчестве.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ после премьеры «Дживса» у нас с Тимом был довольно эмоциональный телефонный разговор. Я спросил его в лоб, продолжит ли он работать со мной над историей Эвы Перон после всех разгромных рецензий. Он сказал мне не валять дурака. Возможно, потому что мы так удачно поработали над «Суперзвездой», уехав из города, под конец разговора мы решили поступить так же и на этот раз. Мы обосновались в Биаррице, отживающим свой век морском курорте на юго-западе Берега Басков, недалеко от испанской границы. До этого я никогда не был в Биаррице. Город прославился благодаря императрице Евгении, супруге Наполеона III[46], построившей там летний дворец, в котором сейчас находится некогда грандиозный отель. История казалась отличным поводом посетить это чудесное место. Мы забронировали номер и попросили, чтобы в нем поставили фортепиано. Мы с Тимом отправились первыми, а наши жены следом. Да, наши жены. Тим стал женатым человеком.

Дэвид Ланд предположил, что это произошло, потому что туры «Суперзвезды» подошли к концу, и запасы Марий Магдалин были исчерпаны. В любом случае, Билл Оукс закончил их с Тимом охоту, женившись на самой главной Магдалине, самой Ивонн Эллиман. Какое-то время внимание Тима занимала одна из жен Иакова из постановки «Иосифа», но в 1974 году он решил двигаться дальше. Мы с Сарой поняли, что Тим необычайно серьезно настроен в отношении Джейн Макинтош, когда он взял ее в путешестиве по Аргентине в начале 1974 года. К лету они уже были женаты и ждали пополнения.

Мы с Сарой были в полном восторге. Джейн была чудеснейшей миниатюрной шотландской девушкой, искрящейся, умной, всегда веселой. Когда они познакомились, она работала на радиостанции Capital, где Тим периодически выступал в качестве диджея. Она хорошо разбиралась в театре, так как раньше подрабатывала помощником продюсера в нескольких мюзиклах, включая «Бриолин» с Ричардом Гиром. Когда Тим познакомился с Джейн, она как раз встречалась с Гиром. И Тиму пришлось очень постараться, чтобы Джейн купилась на его изысканное очарование и ушла от Ричарда. Казалось, что у Джейн грандиозные планы в отношении Тима, но и терпения ей тоже было не занимать. Мы с Сарой с большим энтузиазмом поднимали бокалы за новобрчных на приеме в Савойе, надеясь, что их женитьба приведет к долгим и счастливым отношениям между Ллойд Уэбберами и Райсами. Я верил, что, несмотря на предсказание отца, наш старый добрый дуэт снова в деле.

К КОНЦУ 1974 ГОДА Тим проделал огромную работу над сюжетом мюзикла о Перонах. Он страшно гордился своим открытием, что Че Гевара был аргентинцем и современником Эвы. Оказывается, во времена Перона Гевара хотел запатентовать инсектицид, который изобрел, но его заявку отклонили. Было ли это происшествие поворотным моементом в его судьбе? Повиляло ли оно на то, что из положительного капиталиста среднего класса он превратился в яростного революционера? Тиму эта идея казалась интригующей и провокативной. К тому же, вводя в сюжет Че, Тим обретал персонажа, который мог выходить за пределы действия и выступать в качестве рассказчика.

История Эвиты предельно проста. Эва Дуарте была незаконнорожденным ребенком, жившим с семьей в аргентинских пампасах. Она проложила свой путь в Буэнос-Айрес лестью и проституцеий. Там она стала местной звездой театра. В результате нескольких успешных поворотов судьбы она стала любовницей жаждущего власти полковника Хуана Перона. Вскоре она стала его гламурной женой, сыгравшей ключевую роль в достижении его политических амбиций. Она неустанно призывала дескамисадос, бедняков, поддерживать Перона, используя самые шаблонные приемы из возможных. Вместе Пероны безжалосто уничтожали любое препятствие на пути к должности президента. «Эвита», как ее стали называть, пробрела статус святой среди своих любимых дескамисадос, в то время как аргентинская элита считала ее обычной шлюхой. Едва ей исполнилось тридцать, врачи обнаружили у нее последнюю стадию рака. Эва умерла в тридцать три года, по иронии судьбы, в том же возрасте, что и Иисус Христос.

Уже во время первых обсуждений я обнаружил серьезную проблему. В этой истории не было никого, кому можно было бы сопереживать, едва ли это хорошая предпосылка для успешного мюзикла. Но я понимал, почему Тим так увлечен идеей. И мне нравилось, как он хотел начать шоу. Показ настоящего фильма об Эве в кинотеатре Буэнос-Айреса прерывается сообщением, что она мертва. Затем переход к ее пышным похоронам, где Че появляется из скорбящей толпы как голос разума. И, бинго, тут мы начинаем!

Конечно, смерть Эвы в таком молодом возрасте придавала истории трагический окрас. Но, поскольку она поддерживала такие ужасные ценности, я не понимал, как заставить зрителей сопереживать ей. Да и нужно ли было это делать? Чем больше я думал об этом, тем более убеждадся, что мне нужен способ оставить зрителей эмоционально отчужденными от Эвы, но в то же время, они должны были понимать, почему ее так любили.

Казалось, мне потребовались годы, чтобы найти решение, но я живо помню, когда и где оно пришло мне на ум. Это случилось в субботу днем в Бристоле во время особенно провального эпизода истории с «Дживсом». Я напевал: «Как решить проблему вроде «Эвиты»?». И вдруг я вспомнил, как в 1969 году видел одно из последних выступлений Джуди Гарленд в Лондоне. «Не выступлений», если быть более точным. Джуди опаздала на час, и толпа, уже напившаяся дешевым шампанским, была, мягко говоря, взволнована и возмущена. В конце концов она появилась, попыталась спеть «The Trolley Song», но исполнение было настолько невнятным и бессвязным, что зрители стали кидать на сцену монеты и гудеть.

То, что случилось дальше, было незабываемо. Она подала знак звукорежиссеру и начала петь «Over the Rainbow». По мере того как она продиралась сквозь свою знаковую песню, свист и улюлюканье становились все громче и громче. «Over the Rainbow», ее гимн, песня, которая принадлежала ей и только ей, добивала ее, как стервятник на поле боя. Это было похоже на то, как маленький воробей из последних сил бьется, сдавливаемый желеным кулаком. Сцена была душераздирающей. Я надеялся, что больше никогда не увижу подобное зрелище, но, увы, то же самое случилось сорок лет спустя на концерте такой же печальной и незаменимой Эми Уайнхаус. Если бы я придумал гимн для Эвы и сделал его таким же, какой «Over the Rainbow» стала для Джуди, я смог бы раскрыть ее историю в музыкальном плане. В тот же день я написал медленное танго для «Don’t Cry for Me Argentina».

Но сама композиция не была решением проблемы. Нужен был драматическией контекст. Тим предложил сцену, в которой Хуан Перон, уже будучи президентом Аргентины, обращается к народу с балкона Касы Росада, розового дома президента в Буэнос-Айресе, а Эва стоит рядом с ним уже в качестве первой леди. Что, если переделать сцену так, чтобы она не была рядом с ним с самого начала? Перон произносит торжественную речь, но толпа требует Эвиту и скандирует ее имя. И она, как настоящая звезда, выходит на балкон, чтобы обратиться к людям. Эта речь должна была стать ее гимном, ее циничным любовным посланием народу. В конце шоу этот гимн становится ее последним обращением к аргентинцам. Он должен был вернуться, чтобы уничтожить ее, как «Over the Rainbow» уничтожила Джуди. Я чувствовал, что сцена с балконом настолько сильная, что на ней должен закончиться первый акт, но задумка не удалась.

ВСЕ ЭТИ ИДЕИ БЫЛИ ХОРОШИ, но что Тиму было делать с ними? Я чувствовал себя как будто на прослушивании, когда впервые играл ему композицию в нашем шикарном номере в L’Hôtel du Palais. Из окна я видел безжалостный Атлантический океан, трепавший слегка печальный серый променад. Этот пейзаж чем-то напоминал мою карьеру. Но Тиму понравился гимн. Я снова почувствовал себя уверенно, и все вернулось на круги своя. На набережной мы нашли симпатичное кафе с пинболом, где часто зависали. Там подавали простую французскую еду, которую сейчас вы уже нигде не найдете. За одним из обедов в кафе стояло неловкое молчание. Все, казалось, наблюдали за мной, пока я просматривал меню дня. В нем появилось новое блюдо: «cuisses des fourmis». Завсегдатаи знали, что, чем более необычным кажется блюдо, тем больше вероятность, что я его закажу. И, конечно же, я не смог обойти вниманием «cuisses des fourmis». Все задержали дыхание, а затем воздух разразился смехом, даже аплодисментами. «Cuisses des fourmis» оказалось «муравьиными бедрышками».

Мы хорошо поработали над мюзиклом и были в прекрасном настроении, когда забирали жен из аэропорта. Несмотря на то что Сара выглядела не очень хорошо, радость от встречи затмила все переживания. Сара и Джейн не могли с большим пониманием отнестись к нашей работе, так что мы четверо прекрасно провели время не только в профессиональном, но и в личном плане. Мы все замечали, как часто Сара испытывает жажду, но к тому времени я уже к этому привык.

Сейчас я понимаю, что то был наилучший период в наших с Тимом отношениях. Молодые, счастливо женатые, воодушевленные новым проектом и обладающие всем, чтобы воплотить его в жизнь. Сара и Джейн без умолку болтали о детях. Дочка Тима родилась в феврале. Конечно же, ее назвали Эвой.

«Как же отец ошибался насчет нас с Тимом, да? – спросил я у Сары однажды ночью, когда мы хихикали в кровати над бутылкой шампанского. – И почему бы нам тоже не завести ребенка?

Сара погасила свет.

Вернувшись в Лондон, я встретился с главой телекомпании Granada Джонни Хампом, чтобы обсудить мультик «Паровозик Томас». Я познакомился с Джонни, когда его канал решил сделать телевизионную версию «Иосифа» с Гари Бондом, расхаживающим в разноцветном плаще. Джонни считал, что у музыкального анимационного сериала про паровозик есть потенциал, поэтому я сразу же поручил Дэвиду Ланду заняться очисткой прав. Сочинение музыки для простого и душевного «Томаса» было бы противоядием от тяжелой «Эвиты», как теперь называлась история Эвы Перон. Я вернулся домой и обнаружил Сару в очень странном состоянии.

Казалось, она была совершенно обессилена. Любое движение давалось ей с огромным усилием. Вокруг нее валялась куча пустых пакетов из-под сока. Я сразу же отвез ее к семейному врачу в Лондон. Он вновь высказал мнение, что она подвержена сильному стрессу, и прописал валиум.

Я винил себя в ее плохом самочувствии. Мы жили в огромном доме с разрастающимся садом, с уборкой и прочим нам помогала только приходящая время от времени пожилая супружеская пара. Что же я сделал с сияющей восемнадцатилетней девушкой, на которой женился? И даже последний каталог из музея Виктории и Альберта с выставкой «Уничтожение Загородного Дома» не служил мне утешением.

На следующий день Саре стало еще хуже, жажда была невыносимой. Я позвонил ее врачу и настоял, чтобы он осмотрел ее еще раз. Стресс не мог быть единственной причиной такого состояния. И снова я повез ее в Лондон. И снова нам сказали, что причиной ее недомогания является стресс. Врач считал, что Саре нужно отвлечься от забот по дому, а я должен перестать беспокоить ее своей работой.

Я решил последовать его совету и предложил поужинать в пабе недалеко от дома. Но Сара села за кухонный стол, обхватила голову руками и начала горько рыдать. На следующее утро я проснулся от того, что она задыхалась и стонала между тяжелыми вздохами. У нее была истерика. Я крикнул нашим испуганным домработникам, чтобы они позвонили врачу в Ньюбери, пока сам нес Сару к машине и устраивал ее на заднем сидении. Обойдя очередь пациентов, которые, казалось, забыли о своих недомоганиях, увидев местную знаменитость, я занес ее в смотровую. Терапевт вызвал скорую, беспрестанно спрашивая меня о наркотиках. Снова и снова я отвечал ему, что ни, я ни Сара никогда не принимали наркотики. Вино – да, я даже целыми литрами, но наркотики были не нашей темой. Скорая повезла нас в больницу в Рединге. Казалось, мы ехали туда вечность. Я сидел сзади и сжимал сарину руку. Она быстро угасала. Когда мы выехали на шоссе и врубились сирены, один из врачей взял меня за руку:

«Это твоя сестра?» – спросил он.

«Нет, моя жена», – пробормотал я.

Он отвернулся, и я услышал, как он сказал: «Извини, сынок».

МЫ, НАВЕРНОЕ, целых полчаса ехали до больницы. Там нас уже ждала каталка, чтобы отвезти Сару в реанимацию. Все вокруг твердили о наркотиках, а я продолжал повторять, что никто из нас никогда даже не притрагивался к ним. Сару увезли, я помню, как женский голос крикнул: «У меня есть идея!» Внезапно я оказался один в совершенно пустом больничном коридоре. В одном его конце стояла телефонная будка, в другом – киоск с газетами. Стояло несколько пластиковых стульев. Это была современная больница. Вот все, что я помню. Я проверил карманы. В спешке я забыл взять деньги. Часы на стене показывали двадцать минут десятого. Через десять минут в нашу лондонскую квартиру должен был прийти мой новый ассистент. Я вышел наружу в подобие садика, чтобы подышать воздухом, напротив виднелась церковь. Но я не пошел туда – мое сознание было недостаточно ясным для молитвы. В половину десятого я позвонил из телефонной будки, к которой успел привыкнуть за следующие несколько часов, к нам домой в Лондон.

Моим новым ассистентом была Бидди Хэйворд, локомотив в теле девушки, сыгравшая немалую роль в моей жизни. Она очень удивилась, когда ее спросили, оплатит ли она входящий звонок от меня, но, не задумываясь, ответила: «Полагаю, что да». Я попытался объяснить ей, что произошло, но моя речь звучала довольно бессвязно. Я не знал, что было с Сарой, и никто ничего мне не говорил. Я попросил Бидди приехать в Рединг как можно скорее и позвонить моим и Сариным родителям, а еще Ви и Джорджу в Брайтон. Бидди как раз говорила, что родители Сары в Йоркшире, когда в телефонную будку начали ломиться со всей силы. Это была молодая девушка врач в хирургическом костюме. Когда она заговорила, я распознал голос, который кричал, когда Сару увозили в реанимацию.

«Мы думаем, что у вашей жены диабет, – сказала она, – быстро расскажите мне, какие еще у нее были симптомы. У нас нет времени ждать результатов анализов». Я рассказал ей о Сариной хронической жажде. «Спасибо! – прокричала врач, убегая в реанимацию. – Это как раз то, что я хотела услышать».

Затем я вспомнил, что в одиннадцать должен встретиться с Тимом в Сидмонтоне. Я вновь позвонил Бидди за ее счет. Поверит ли он, что я отменяю встречу, потому что моя жена находится при смерти? Обычно он был невосприимчив к моим истерическим выходкам, а эта побьет все рекорды. Спустя вечность молодая врач вернулась и села рядом со мной. «У Сары диабет», – сказала она. Врач никогда не видела, чтобы диабетический кетоацидоз зашел настолько далеко. Она наудачу начала внутривенно вводить Саре инсулин еще до того, как я сказал ей о жажде. Этот рискованный шаг мог спасти жизнь моей жене, но ее кровь была настолько отравлена, что шансы на то, что она выкарабкается были 50 на 50. Врач переживала, что мне негде было нормально посидеть. Не лучше ли мне поехать домой? Я сказал, что дома полтора часа езды. В отличие от современных приемных отделений, тогдашние больницы казались довольно пустынными. Но я хотел подождать хотя бы до приезда Бидди. Моей следующей мыслью было позвонить Сариному врачу. Я был просто в бешенстве. Но едва ли он оплатил бы мой звонок, так что я одолжил пару монет в газетном киоске. Самоуверенности этого придурка не было предела.

«Послушай меня, парень, – я отчетливо помню его слова из-за отвратительного покровительственного тона, с которым он произнес слово «парень», – у твоей жены точно нет диабета. Просто она переволновалась. Она принимала таблетки?» Я хотел ответить: «Ты, напыщенный ублюдок, ты практически убил мою жену», но я был слишком потрясен происходящим и его наглостью. Так что я пошел в церковь и сделал то, что обычно делают люди, когда идут туда не полюбоваться внутренним убранством.

НАКОНЕЦ ПРИЕХАЛА БИДДИ ХЭЙВОРД. О Саре по-прежнему не было никаких новостей. Администратор в приемном отделении сказала, что врачи делают все возможное, и их нельзя беспокоить. Бидди нашла номер Сариных родителей, так что я смог позвонить им, и ее мать сказала, что немедленно вернется домой. Мы прогулялись в окрестностях больницы и нашли местную забегаловку. Не помню, о чем мы говорили, но помню холодную глазунью. Я излил Бидди всю свою душу. Возможно, именно тогда было положено начало нашей крепкой дружбы.

В госпитале нас встретила все та же молодая врач. Сара по-прежнему находилась в коме. Я спросил, могу ли я увидеть жену, и она сказала, что это вообще не в ее компетенции, но она не видит в этом ничего такого. Сара лежала в маленькой палате, подключенная к множеству трубок. Медсестра, наблюдавшая за пикающими устройствами, держала в руках подобие тревожной кнопки. Я посмотрел на Сару и взял ее за руку. Что я сделал с этой юной девушкой? Неужели это все из-за стресса? Кто-то говорил мне, что диабет может быть связан со стрессом. Внезапно она открыла глаза, посмотрела на меня и легонько сжала мою руку. Она была жива. Она узнала меня. Затем она снова закрыла глаза. Врач сказала, что пора идти.

В коридоре я поблагодарил ее. По крайней мере, Сара узнала меня. Врач сказала, что ее состояние оставляет желать лучшего, но то, что она вышла из комы, – обнадеживающий знак. Она посоветовала мне оставить свой номер телефона и поехать домой. Я не мог ничем помочь, слоняясь вокруг больницы, а Сара еще долго будет лежать в реанимации. Я уже достаточно пришел в себя, чтобы спросить, как она догадалась, что у моей жены диабет. Врач ответила, что она – стажер-гематолог, а у Сары были классические симптомы последней стадии диабета первого типа. По счастливой случайности, ее отправили помогать врачам, которые встречали Сару, когда нас привезли на скорой. Врача звали Мэрилин Крофт. Она была тем человеком, который спас Саре жизнь.

ВИ С ДЖОРДЖЕМ уже приехали из Брайтона в Сидмонтон и ждали, когда я вернусь домой. Я был страшно рад их приезду, потому что мне было бы очень некомфортно одному в нашем огромном доме, единственным постоянным жильцом которого была бурманская кошка Гримшоу.

Джордж посчитал, что я не в состоянии отвечать на звонки из больницы, и, в любом случае, как врачу ему с больше вероятностью расскажут всю правду. Оставшуюся часть дня я провел, как в тумане. Ви приготовила ужин, но за ужином даже она хранила молчание. Около девяти часов вечера Джордж поговорил с дежурным врачом-реаниматологом. Его звали доктор Фишер. По голосу Джорджу показалось, что он достаточно молодой. Доктор Фишер сказал Джорджу, что Сара периодически приходит в сознание. Он не считал, что мне нужно проводить ночь в больнице, но было бы хорошо, если я буду где-то поблизости. Я сразу подумал об отеле в Рединге, но решил, что в любом случае смогу быстро добраться до больницы посреди ночи, и не захотел полагаться на сонного портье в ожидании звонка. Джордж дал мне снотворное.

Должно быть, оно подействовало моментально, потому что я проснулся в одежде. Часы показывали два часа ночи. Я поднял трубку телефона, но гудков не было. Телефон не работал. Я попытался включит свет. Бесполезно. На прикроватном столике мы держали фонарик, который очень пригодился сейчас. На улице бушевала страшная гроза. Дождь колотил с такой с такой силой, что, казалось, наша крыша рухнет. Я спустился в гостиную. Занавески были открыты. Внезапно молния яркой вспышкой озарила церковь перед нашим домом, а затем непроглядная тьма снова заполнила все вокруг. Сцена была достойна мольберта Эль Греко. Я проверил телефон на кухне, но он тоже был мертв. Сверкнула еще одна молния, и электрическая проводка, проложенная по тюдоровским стенам, загорелась, как новогодняя елка. Снотворное, которое мне дал Джордж, снова стало брать надо мной верх.

Я проснулся на диване напротив кухонного телевизора. Снаружи было светло, и я понял, что было около семи утра. Телефон по-прежнему не работал. Я пошел в гостиную проверить второй телефон, но он тоже не реагировал. Началась паника. В окне я увидел, что огромная секвойя, растущая за церковью, была рассечена пополам. Гримшоу громко мяукал. Я прикрикнул на него, но потом подумал, что во время ночного шторма должен был взять напуганного котенка к себе. Появилась Ви, она обняла меня и сказала: «Отсутствие новостей ночью – это хорошие новости».

Пока я объяснял ей, что из-за грозы электричества не было, оно вдруг появилось. И почти сразу же зазвонил телефон. Джордж опередил меня. Оказалось, что врачи звонили всю ночь. Почему никто не подходил к телефону? Сара несколько часов находилась на грани смерти, и никто не отвечал на звонки.

Когда я приехал в больницу, Сара полностью пришла в сознание. Она и правда чуть не умерла. Годы спустя Сара все еще помнит, что она видела и чувствовала той ночью – это было самое удивительное и прекрасное переживание, какое она когда-либо испытывала. Когда она вспоминает об этом, то чувствует «странное покалывание» в спине. Она рассказывает о прекрасном туннеле с самыми любимыми людьми и самыми счастливыми моментами жизни, которые сопровождались зашкаливающим чувством радости. Затем она видела огромную пропасть, на другой стороне которой ее приветствовали знакомые давно умершие люди. Внезапно она почувствовала, как ее затащили обратно в туннель, и очнулась, увидев доктора Фишера, который сказал: «Мы почти потеряли вас в три часа ночи».

19

Долгое жаркое лето и звуки парагвайской арфы

Я был так счастлив просто видеть Сару живой, что совсем не помню, о чем мы говорили. Помню только, что она необычайно быстро шла на поправку. В Сидмонтоне должно было пройти два сольных концерта моего брата Джулиана. Мы решили устроить их, так как я хотел понять, есть ли в округе потенциальные посетители ежегодного Сидмонтонского Фестиваля. Сара сказала, что отмена концертов исключена. Более того, до больницы она успела приготовить и заморозить тесто для кишей, которыми мы планировали угощать зрителей после выступления. Неужели Ви не поможет мне? Несмотря на сильную слабость, Сара была решительно настроена немедленно справиться с кетоацидозом и его последствиями. Многие люди с диабетом первого типа продолжали жить полноценной жизнью. И Сара Джейн Тюдор Ллойд Уэббер собиралась стать одной из них. Она была так настойчива, что концерты действительно прошли, как мы планировали. Их успех способствовал появлению Сидмонтонского Фестиваля, на котором затем на протяжении тридцати лет проходили премьеры большинства моих работ.

Задачей номер один было найти первоклассного специалиста по диабету для Сары. Джордж и Брайан Пиготт порекомендовали доктора Дэвида Пайка, и мы записались к нему сразу же, как Сару выписали из больницы. Ее волновало два вопроса. Сможет ли она вести нормальную жизнь и сможет ли родить ребенка? Врач дал утвердительный ответ на оба вопроса, но только при условии, что она будет следить за собой. Сорок пять лет назад людям с диабетом было сложнее завести детей, чем сейчас. Но все было возможно при строгом следовании двум правилам: регулярные анализы крови и отказ от готового сахара, который смертельно опасен для диабетиков. Это была не самая лучшая новость для Сариного отца, который руководил самой крупной сахарной компанией в Британии. Мне пришлось научиться помогать Саре с ее инсулиновыми инъекциями, которые нужно было делать два раза в день. Меня начинало мутить каждый раз при виде шприца, и я ужасно переживал из-за дрожащих рук, так что в итоге я нашел инсулиновый пистолет, благодаря которому можно было избавить себя от вида иглы. Сара и по сей день благодарит меня за то, что я совершенно бескорыстно помогал ей во всем. Меня очень беспокоило, что ее диабет положит конец нашим гастрономическим приключениям. Все, начиная суетой с инсулиновыми инъекциями в публичных местах и заканчивая страхом выбрать блюдо не с тем сахаром, грозило вашему покорному слуге отказом от посещения его любимых ресторанов.

В общем, дабы избавиться от страха, мы стали вдвое чаще посещать рестораны. Достаточно быстро мы стали разбираться в том, что и как едим. В результате Сариного диабета мы оба стали питаться лучше, а, главное, полезнее, чем раньше. Никому не вредно понимать, сколько сахара содержится в углеводах и разных фруктах. Например, сколько людей знают, что в сладкой газировке Fever-Tree tonic содержится на 60 процентов больше добавленного сахара, чем в Schweppes?[47] Контроль над диабетом заключается в том, чтобы сохранять баланс между глюкозой, которая требуется организму, и количеством инсулина, который нужен для ее переработки. Мы поняли, что диабетик, который следит за диетой, может спокойно посещать рестораны и наслаждаться вином. Нужно просто знать, что ешь. Сара дожила до шестидесяти четырех лет и продолжает радоваться жизни, мы родили двух здоровых детей. Она живой пример того, как диабетик может жить полной жизнью. Если бы все следовали такой диете, как она, мы все были бы намного здоровее.

РАБОТУ НАД «ЭВИТОЙ» мы заканчивали в Англии, чтобы Сара могла оставаться дома. Большую часть времени мы с Тимом проводили в Сидмонтоне. Они с Джейн еще не успели переехать в новый дом в деревне Грэйт Милтон в Оксфордшире. Сейчас эта деревня славится мишленов-ским рестораном Belmond Le Manoir aux Quat’Saisons. Хорошо, что его не было в 1975 году, иначе «Эвита» никогда не была бы написана.

В начале 1976 года мы были готовы продемонстрировать нашу работу смущенному Дэвиду Ланду и его жене Заре в моей квартире на Итон-Плейс. Двое не умеющих петь людей и моя сомнительная игра на фортепиано, наверное, не лучшим образом демонстрировали потенциал произведения. Тим хотел, чтобы сначала мы записали «Эвиту», а уже потом занялись остальным. Нечаянно поступив так с «Суперзвездой», мы поняли, что это неплохой маркетинговый ход. Но, к несчастью, ни одна звукозаписывающая компания не заинтересовалась нашим проектом. Очевидным кандидатом был Роберт и его RSO, но он сказал, что ему нужно зарабатывать деньги для акционеров, и эта история не для него. Не знаю, как в итоге Дэвиду Ланду это удалось, но вы вновь оказались в MCA. Чувствовали ли они, что просто не смогут отвязаться от нас?

Тим переживал. Новой главой компании стал Рой Фезерстоун, с которым у него были проблемы в EMI, Брайан Бролли давно покинул MCA, чтобы возглавить менеджмент Пола Маккартни. Я был спокоен, потому что помнил, что Рой неплохо отзывался о моих аранжировках для Tales of Justine. Но проблема заключалась в том, что после «Суперзвезды» прошло уже шесть лет, а дуэт Райса и Ллойда Уэббера не особо блистал в этот промежуток. Понятно, что акулы звукозаписывающего мира думали, что мы были звездами-однодневками. Двойной альбом о жене аргентинского диктатора не казался безусловным хитом. Так что я договорился еще об одной встрече, которую хранил в тайне. В начале февраля я встретился на бокальчик с Халом Принсом. Я даже показал ему кое-какие материалы. И мы договорились, что, когда альбом будет готов, я приеду погостить к нему на Майорку и сыграю то, что что мы сочинили.

О, самонадеянность юности! С самого начала я не хотел делать аргентинскую стилизацию. Я думал, что ни один уважающий себя композитор не будет использовать характерные элементы тех стран, где происходит действие. Пуччини не использовал в «Богеме» аккордеоны, только потому что местом действия был Париж. Мне нравилось, что в «Don’t Cry for Me» есть намек на танго, но я собирался обработать его по-своему, не используя фальшивые аргентинские мотивы. Кроме того, я сделал кое-что очень иррациональное. Мне очень нравилось звучание парагвайской арфы. Только по этой причине я добавил ее в ритм-секцию. Через десятки лет я вернулся к «Эвите» и переработал ее для постановки Майкла Грандаджа. Я добавил трюки, которые используют аргентинские ресторанные музыканты, и это придало композициям немного местных оттенков и возможно даже улучшило ее. Но сорок лет назад я был ярым противником аутентичности.

Для начала я попытался вновь привлечь к записи нашу аккомпанирующую группу из «Суперзвезды», но все куда-то подевались. В любом случае, по мере работы я понял, что далеко ушел от тяжелого рока, который они играли. В общем, я собрал новую группу вокруг гениального молодого барабанщика Саймона Филлипса. Саймон был гораздо более лоялен к современному джазу, чем любой из старых рокеров, и этот факт сильно повлиял на выбор других музыкантов. Моя одержимость парагвайской арфой столкнула меня с потрясающим джазовым арфистом Дэвидом Снеллом. Арфа, возможно, не имела вообще никакого отношения к Аргентине. Но, используя ее как неотъемлемый элемент аккомпанирующей группы, мы сразу же получили ту самую динамику «Эвиты». Джо Моретти и Рей Рассел играли на гитарах. Генри Маккалау теперь выступал с группой Пола Маккартни Wings, но был готов поучаствовать в записи нескольких треков, как и Крис Мерсер, наш саксофонист из «Суперзвезды». Правда, в «Эвите» было очень мало композиций, где требовался саксофон. Наконец, мне порекомендовали молодую клавишницу Анн О’Делл, которая уже успела поработать с Blue Mink и Roxy Music.

Студия «Олимпик» вновь стала нашей штаб-квартирой. К сожалению, Алан О’Даффи теперь был фрилансером, и MCA Records отказались нанимать его для записи, так как это вылетело бы им в копеечку. Так что нам пришлось работать с не менее профессиональным штатным звукорежиссером Дэвидом Гамильтоном-Смитом. Энтони Боулс присоединился к нам в качестве дирижера, а Алан Доггет отвечал за работу хора.

Теперь в нашем с Тимом портфолио был громкий вест-эндовский хит, так что артисты отвечали на наши звонки, и сильно удивлялись, после того как мы называли тему нашего готовящегося проекта. В то время на телевидении шла передача «Rock Follies» о трех рок-исполнительницах. Каждая из девушек – Шарлотта Корнвэлл, Рула Ленска и Джули Ковингтон – обладала внушительным опытом. Но в качестве потенциальной Эвы мы видели именно Джули. Она участвовала в оригинальной лондонской постановке «Godspell», где начинали многие молодые актеры, перекочевавшие потом в мир поп-музыки. Самым известным из них был Дэвид Эссекс, который вскоре дебютировал в театре в роли Че. Джули была очень популярной самопровозглашенной пацанкой. Она одевалась так, будто была одной из жительниц лагеря Greenham Common peace. Я достаточно знал об этом движении, так как военная база Greenham Common располагалась в непосредственной близости от Сидмонтона. Женщины разбивали лагеря по периметру ограды, протестуя против размещения на базе американских ядерных боеголовок. Так как альтернативой служили бомбардировщики B11, которые страшно шумели, пролетая над нашим домом, мы с Сарой были скорее за боеголовки, которые не издавали ни звука. Сара всегда была спокойной и мирной женщиной.

Джули придерживалась крайне левых взглядов. Так что, возможно, именно некоммерческий характер проекта перевесил все ее сомнения относительно игры в роли жены фашистского диктатора. Мы встретились в моей квартире, и как только она запела, мы с Тимом поняли, что она – особенная. Мы записали пару демо-версий песен «Buenos Aires», «I’d Be Surprisingly Good for You» и «Don’t Cry for Me», в которых я аккомпанировал на фортепиано. Ранимость Джули потрясающим образом сочеталась с ее серьезным рок-вокалом. Демо-записи брали за душу. С момента, когда Рой Фезерстоун и команда MCA Records прослушали их, они беспрекословно стали поддерживать проект. На самом деле, мы попросили Мюррея Хеда попробовать спеть несколько песен Че, но в этот раз материал совершенно точно не подходил ему, да и в любом случае, он был на пути к славе во Франции.

Мы с Тимом оба были впечатлены игрой Колма Уилкинсона в роли Иуды в лондонской постановке «Суперзвезды». Колм был великолепным ирландским рок-тенором, который впоследствии сыграл роль Жана Вальжана в «Отверженных» и дебютировал в роли Призрака на Сидмонтонском Фестивале в 1985 году. Энтони Боулс горячо поддержал его кандидатуру, и Колм стал нашим Че. У Тима была гениальная идея насчет Перона – Пол Джонс. В шестидесятых Пол был солистом группы Manfred Mann, но уже давно оставил поп-сцену. Теперь он был хорошо известным вест-эндовским актером и незамедлительно принял наше предложение. Таким образом, у нас осталось три небольших свободных роли: юной любовницы Перона; Агустина Магальди, второсортного певца танго, с которым у Эвы была интрижка по пути в Буэнос-Айрес; и эпизодическая роль руководителя фонда Эвы Перон.

Роберт Стигвуд недавно подписал контракт с юной фолк-исполнительницей Барбарой Дикинсон. Она уже успела сыграть в Вест-Энде в мюзикле ливерпульского драматурга Вилли Рассела «John, Paul, George, Ringo… and Bert», сопродюсером которого был Роберт. Впервые я услышал ее в клубе Ронни Скотта и сразу подумал, что ее ласковое простое обаяние – как раз то, что нужно для песни любовницы «Another Suitcase in Another Hall». Эпизодическая роль руководителя фонда досталась Крису Нилу, другому участнику «Суперзвезды», который сменил Пола Николаса в роли Иисуса. Он спел «And the Money Came Rolling In», песню, которую в театральной постановке исполнил персонаж Че. И я до сих пор не понимаю, почему она не принадлежала ему с самого начала.

Последней задачей было найти артиста на роль Магальди. Кому-то в голову пришла блестящая идея. Тони Кристи. Тони Кристи был главной звездой рабочих мужских клубов, который добился больших успехов с такими песнями как «I Did What I Did for Maria» и «Is This the Way to Amarillo». Мы решили проскочить обычное минное поле из агентов и менеджеров и напрямую обратиться к Тони. Для этого нам понадобилось нанести визит в Клиторпс, приморский курорт в Линкольншире, где Тони давал свои летние концерты. После чрезвычайно медленного и сложного путешествия на поезде, мы, сопровождаемые проливным дождем, в конце концов добрались до захолустного театра на пристани. Мы расположились рядом со служебным входом, ожидая появления звезды. Когда завыл ветер, и волны обрушились на шаткую стальную конструкцию, казалось, ничто не отделяет нас от сердитого Северного моря. Тим повернулся ко мне и сказал: «Эндрю, если бы в 1965 году кто-нибудь показал нам снимок того, где мы сейчас находимся, написали бы мы ”Иисуса Христа – суперзвезду?“. За очень приятным ужином с Тони в ресторане, где подавали такие блюда как жареный грейпфрут с коричневым сахаром и хересом, мы убедили его присоединиться к нашей авантюре.

1 марта я встретился с музыкантами, чтобы разработать дальнейший план репетиций. Я хотел, чтобы арфа была неотъемлемой частью группы. Однако до этого я никогда не встречал арфиста, который играл бы без партитуры. Я боялся, что, если напишу традиционную аранжировку, музыканты перестанут импровизировать и чувствовать музыку. Так что я не брал в расчет арфиста Дэвида Снелла. Мы разработали систему, где нужно строго придерживаться партитуры, а где можно играть свободно. Запись была запланирована на четвертое апреля.

Перед тем как начать работу, мне нужно было уладить один очень важный деловой вопрос. Я не забыл о «Паровозике Томасе» и 15 января основал компанию Really Useful, которая должна была стать отправным пунктом моего телепроекта. Акции я разделил напополам с Сарой. Тогда я и представить не мог, что однажды маленькая компания разрастется до всемирного гиганта. Но пока «Томасу» нужно было подождать.

ЛЕТО 1976 ГОДА выдалось самым жарким в Британии, в главной роли тогда выступила нескончаемая засуха. Ее последствия в Сидмонтоне казались разрушительными. Вековые буки буквально высыхали на глазах. Если бы такое случилось сейчас, это послужило бы убедительным доказательством, что вся Антарктида растаяла. Но тогда мы просто думали, что страдаем от ужасной жары, а не глобального потепления. Но зной не прервал запланированную запись «Эвиты». За исключением одного случая, когда весь оркестр и Джули собрались в первой студии «Олимпик», чтобы записать «Don’t Cry for Me». Рубка была изолирована, поэтому я не очень обрадовался, когда встревоженная ассистентка протиснулась к нам со словами, что мне звонят по срочному делу.

«Кто это, черт подери?!» – закричал я в трубку.

«Армия», – ответили на той линии.

Выяснилось, что из-за жары и засухи моя налоговая схема загорелась. Иными словами, мои леса в Пант-Мауэр полыхали, и мне нужно было дать военным разрешение на тушение пожара. Я сказал тому армейскому парню, что меня ждет оркестр из семидесяти человек, и они могут делать с лесом все, что им заблагорассудится. Помните, что я говорил вам о выгодных схемах налогообложения? Они всегда возвращаются, чтобы подгадить вам.

Возможно, из-за жары в первой записанной версии «Don’t Cry for Me» была классическая ошибка. Если вы внимательно послушаете большую оркестровую часть сразу после того, как Джули заканчивает петь, вы услышите, как валторны играют совершенно не те ноты, чего я не заметил во время записи. Я был уверен, что все вышло идеально, пока два года спустя легендарный дирижер Гарри Рабиновиц не остановил меня в коридоре, громко насвистывая неправильную партию.

В тот день Джули пела просто потрясающе. Но обнаружилась серьезная проблема, которую я боялся обсуждать с Тимом. Тогда песня еще не называлась «Don’t Cry for Me Argentina», она была «It’s Only Your Lover Returning». Одной из моих жалоб было то, что эта строчка не соответствует мелодии. Слово «it’s» ослабляет музыкальный эффект, потому что приходится добавлять дополнительную ноту. Она предвосхищает начало и портит мелодию, которая начинается со слабой доли. Поймет ли Тим, что я имею в виду? Он точно попал в размер, когда написал «Don’t Cry for Me Argentina», строчку, с которой Эва начинает петь в шоу. Тим придумал новое название: «All Through My Crazy and Wild Days». Строчка подходила к музыке, и в ней был смысл… «All through my crazy and wild days / The truth is I never left you». Но вот в качестве названия она была просто никакой, и Тим прекрасно это понимал. Я настаивал, почему бы нам просто не назвать композицию «Don’t Cry for Me Argentina», но Тим говорил, что это противоречит смыслу песни. В конце концов, мы забыли о логике и остановились на «Don’t Cry for Me Argentina».

Теперь проблема заключалась в том, как выцепить Джули Ковингтон с репетиций стоппардовских «Прыгунов» в Национальном театре. Она попросила нас прислать за ней неприметную машину, чтобы тайно добраться до «Олимпик». Последнее, что она хотела, так это, чтобы ее коллеги узнали, что она тайно выступает в роли жены фашистского диктатора. Так что мы наняли самый длинный лимузин, какой смогли найти и отправили его к Национальному театру. Трюк состоял в том, что на каждом углу между театром и студией стоял какой-нибудь сотрудник, участвовавший в записи. Каждый из них «голосовал» лимузину и садился в него, так что, когда машина подъехала к студии, она была битком набита нашими сотрудниками. Шалость удалась. Джули была в хорошем расположении духа, но внезапно набросилась на строчку «Don’t Cry for Me», говоря, что в ней нет никакого смысла. Однако когда мы прослушали запись, все поняли, что смысл был не важен. Песня звучала именно так, как нужно.

КАК ТОЛЬКО «ЭВИТА» была сведена, мы продемонстрировали нашу работу MCA Records. Рой Фезерстоун также восторженно отреагировал на запись, как некогда Брайан Бролли при прослушивании «Суперзвезды». Британский релиз был назначен на октябрь. Мы пошли дальше и устроили аудиовизуальное представление на самом первом Сидмонтонском Фестивале. Тим проделал грандиозную работу, подобрав слайды для сопровождения альбома. Известный остряк Франк Мьюир присутствовал на презентации и нашел, к чему придраться. В одной из песен Че Гевара пел о своем инсектициде: «if you’ve got six legs, I ain’t doing you no favours»[48]. Фрэнк отвел Тима в сторону и сказал, что он категорически возражает против подобных высказываний: «Это совершенно необоснованный выпад в сторону Сестер Эндрюс». Все остальные слушатели остались довольны.

Затем я связался с Халом Принсом, который, как я знал, остановился в Лондоне по пути в свой дом на Майорке. Мы ненадолго встретились в Савойе, и Хал сразу же пригласил меня погостить на его вилле. Дом Хала и его жены Джуди располагался на севере острова, недалеко от Польенсы, и представлял собой перестроенный бывший монастырь, из которого открывался вид на деревню и море. К сожалению, сейчас вид уже не тот, но северная часть острова по-прежнему остается достаточно тихой. Франко только что умер, и мой путь из аэропорта проходил по городам, которые казались третьим миром по сравнению с Ривьерой, о которой я знал от тетушки Ви.

Хал позволил мне прервать его семейные каникулы с Джуди и их двумя детьми Дейзи и Чарли. В первый мой вечер у них, мы даже не упоминали «Эвиту», то же повторилось и на следующий день. Я уже начал было думать, что это вообще не произойдет, но тем вечером Хал подхватил меня и сказал, что мы пойдем выпить в порт. За бутылкой вина Хал стал расспрашивать меня о мюзиклах, как я пришел к ним, чего я хотел, и я рассказал ему свою историю. Мы не обсуждали «Суперзвезду», в этом не было особого смысла.

Казалось, я прошел собеседование. На следующий день мы послушали запись. Я знаю, что мозг Хала начал лихорадочно работать с первых звуков музыки. Впоследствии он рассказал мне, что когда услышал симфонический оркестр и хор, которые мы записали, он загорелся идеей поставить «Эвиту». Но я помню только то, что он сказал, что в «Эвите» есть хорошие моменты, но есть и проблемы. Особенно ему не нравилась линия Че Гевары и его патента, которая казалась совершенно лишней. Но он был достаточно воодушевлен, чтобы захотеть обсудить с Тимом свои соображения. Мы решили, что лучше будет притвориться, будто я послал ему запись с просьбой поделиться своими наблюдениями, и чтобы он ответил и мне, и Тиму. Не упоминая, что я даже близко приближался к Майорке.

Когда я вернулся в Лондон, я рассказал Тиму и Дэвиду, что встретил Хала в Савойе, послал ему запись и теперь с нетерпением жду его вердикта. «Кто этот парень?» – спросил Тим у Дэвида Ланда. Конечно, они оба знали, кто он. Вскоре мы получили следующее письмо:

Дорогой Эндрю (и Тим),

… Я постарался написать здесь все, что пришло мне в голову, не щадя ваших чувств… в целом я считаю, что это увлекательный проект. Вы, ребята, разбираетесь в формате, и мне нравится это. До того как я перейду к конкретным сценам, номерам и песням, я хотел бы сказать, что у меня есть ощущение (и оно увеличивается), что во втором акте чего-то не хватает. Этот пробел мешает и уничтожает Эвиту лучше, чем ее собственные деяния. Вы затрагиваете тему растущего недовольства правительством, но никак не раскрываете ее. У вас нет конфронтации, в которой Эвита (и Перон) ускоряют свое падение. Первый акт настолько хорошо структурирован, что я поймал себя на том, что хотел бы отказаться от антракта, но затем я понял, что именно настораживает меня во второй части. Все дело в шестнадцатом номере («And The Money Kept Rolling In»), и, вероятно, с ним нужно что-то делать.

… Начало великолепно. Я бы хотел, чтобы на сцене кинотеатр смотрелся более органично. Не ради дани мультимедиа, а потому что я вижу в этом нечто напоминающее «Гражданина Кейна» по стилю и устремлениям… Я в восторге от идеи ввести в пьесу персонаж Че Гевары, но я думаю, – опять же, я про театральную постановку – что он должен быть намного более холодным, свободным и циничным. Если он и должен стать резким, то только после того, как он ударился в политику.

Похороны блестящие, как и песня Магальди.

Мне кажется, что Че вышел чересчур британским. Я думаю, что некоторые его речитативы банальны, гораздо слабее остального материала. У меня в голове не складывается цельный образ этого персонажа, как происходит с Эвой, Пероном и некоторыми второстепенными героями. Он похож на известного рок-исполнителя: «Listen chum, face the fact they don’t like your act» и «Which means get stuffed». Эти фразы тоже кажутся слишком британскими.

Мне не нравится, как вы объясняете, что такое GOU (Объединенная офицерская группа). Слишком просто. Объяснение мешает и оно не очень эффективно. С другой стороны, я бы советовал убрать седьмой номер («The Lady’s Got Potential»), что будет требовать объяснения, что такое GOU.

Мне нравится, как Эва соблазняет Перона, и сцена, в которой она преследует его любовницу. Думаю, это хорошо бы смотрелось на сцене.

Простите, но мне не нравится «Dangerous Jade». Я бы хотел, чтобы вы исключили ее.

Последняя сцена первого акта изумительна («On The Balcony Of The Casa Rosada», «Don’t Cry For Me Argentina»), но мне кажется, что аристократия прописана недостаточно изобретательно – музыкально или словесно. Не думаю, что для них нужно больше материала, но они выглядят предсказуемыми, так что я хотел бы, чтобы они были прописаны лучше. Меня по-прежнему волнует вопрос, должна ли Эвита вернуться к финальной речи или она просто воспользуется арией; в конце концов, зрители уже знают, кто она такая.

… В «Rainbow High» мне не нравятся отсылки к Лорен Бэколл (в основном потому, что они отвлекают).

Мне кажется ошибкой вкладывать в уста Че слова: «I don’t think she’ll make it to England now»[49]. Это путает. Не будет ли лучше, если мы узнаем от Че, что она с нетерпением ждала приглашения из Букингемского дворца, но ее с пренебрежением отвергли? (В любом случае, я сохранил бы четверостишие об английском короле.)

Несмотря на то что мне нравится вальс, в нем есть слова, которые меня не устраивают: «So why go bananas chasing Nirvana» (мне кажется, они нарушают целостность, потому что не дотягивают до нужного уровня).

Тим, я знаю, что могу обидеть тебя этим, но «So Saint Bernadette ME!» несколько смущает (и опять же выбивается на общем фоне).

Подводя итог, я считаю, что стиль пьесы должен быть резким – простым – обнаженным. Современным Брехтом. Подчеркиваю.

Всех благ, Хал.

PS.: Тим, я бы хотел встретиться с тобой. Думаю, тебе будет легче принять критику, если мы обсудим все лично.

Письмо очень наглядно показало, как мыслит Хал. Он рассматривает общую концепцию – метафору, как он ее называет – как катализатор постановки, и почти всегда представляет ее визуально. Из этого письма ясно, что он уже придумал, как киноэкран в первой сцене Тима может стать аудиовизуальным приемом всего шоу.

Так как дата релиза записи была уже запланирована, было уже поздно вносить какие-то кардинальные изменения. Мы не могли убрать историю с инсектицидом, потому что это означало бы перенос выхода альбом на следующий год. Но в августе я переделал «Dangerous Jade». Как же оркестровка может поменять всю композицию! Она стала настолько лучше, что без изменений вошла в постановку Хала два года спустя.

Я перестал винить себя за обманный способ, каким вовлек Хала в наш проект, когда узнал, что Тим и Джейн отдыхали с Робертом на Бермудах, где обсуждали с ним запись. Я знал, что Тим готовил презентацию для руководства американской MCA в Лос-Анджелесе, но я не знал, или не осознавал, что он собирается встретиться со Стигвудом. По всей видимости, Роберту понравилась запись, хоть я и узнал это окольными путями от Дэвида Ланда. Конечно, мне тоже хотелось бы присутствовать на встрече, но я старался не придавать этому особого значения.

«ЭВИТА» ДЛИЛАСЬ сто три минуты, что было намного дольше «Суперзвезды», но ее точно так же нужно было разделить на два виниловых альбома. При нарезке винилового альбома, чем громче музыка, тем шире становятся канавки. Так что стандартные громкие рок-альбомы длятся около двадцати минут на каждой стороне. Очевидно, что, чем дольше длится музыка, тем меньше должны быть канавки, чтобы вместить все композиции. И каждая сторона должна быть нарезана с более тихим звучанием, что сказывается на качестве звука. И, что самое страшное, если вы записываете поп-альбом, на радио он будет звучать тише чужих треков. В общем, «Эвита» как раз столкнулась с этой проблемой. Особенно третья сторона, которая длится двадцать восемь минут и составляет максимум того, что может вместиться на сторону пластинки. Более того, на третьей стороне должна была быть «Don’t Cry for Me», и было жизненно важно, чтобы звук был превосходным. Здесь мы обнаружили еще одну проблему. «Don’t Cry for Me» должна была стать нашим первым синглом. Песня длилась шесть минут. А все поп-синглы, которые записывались на «сорокопятках» длились около трех минут. «Don’t Cry for Me» начинается с симфонического оркестра, который играет в одиночку, до того как вступает солистка. Как, черт подери, мы собирались записать такой объем на пластинку и при этом сохранить качество, чтобы конкурировать с трехминутными соперниками?

Качество звука значит все для меня, и перезапись «Эвиты» с ленты на пластинку просто сводила меня с ума. Тиму было все равно, он полагал, что раз другим людям платят за эту работу, то это исключительно их проблема. Я понимал, что нам нужен мастер своего дела, чтобы записать «Эвиту», и, вероятно, нам понадобится несколько попыток. Рой Фезерстоун понимал, о чем я. Но вот Тим… Сейчас я продемонстрирую вам прекрасный пример, почему отношения между беззаботным Тимом и нервным Эндрю натянулись до предела.

Я организовал прослушивание в «Олимпик», чтобы понять, где можно поменять уровни громкости, чтобы упростить процесс записи на пластинку. Наш режиссер Дэвид Гамильтон-Смит был в отпуске. Так что я в одиночестве слушал записи и делал пометки, где можно сделать звук потише, а где важно сохранить громкость. Я был очень доволен тем, что слышал, пока ассистент звукорежиссера не сказал мне, что система шумоподавления Dolby не была включена, а это означало, что запись звучит неестественно насыщенно. Как только мы включили Dolby, запись стала скучной и безжизненной. У меня началась истерика. Я дозвонился до Дэвида Гамильтона-Смита, который отдыхал в Греции, и сказал ему возвращаться домой, потому что нам нужно срочно все переделать. Дэвид вернулся и согласился, что есть пара вещей, которые мы можем улучшить. Так что мы заново начали сводить треки. Тим был вне себя, потому что не понимал, что не так. Мы переделали все четыре стороны, и были измучены и затра-ханы, как старый персидский ковер. К банковским каникулам в августе мы закончили работу над ремиксами, шел дождь, худшая засуха на моей памяти закончилась, и «Эвита» наконец была готова.

НАЧАЛО СЕНТЯБРЯ принесло нам с Сарой настоящую радость, правда, для нее это сопровождалось небольшим беспокойством. Сара была беременна. Анализы показали, что ее диабет достаточно стабилен. Однако в 1976 году мониторинг уровня сахара в крови был не такой простой процедурой, как сейчас, так что врачи ясно дали понять, что Саре придется лечь в больницу как минимум за шесть недель до рождения ребенка. Шесть недель в больнице представляли собой целое испытание для двадцатипятилетней женщины. И, что самое худшее, лучшие медицинские учреждения для диабетиков располагались не в центре Лондона, а в юго-восточном пригороде Далуича. В случае, если бы все пошло хорошо, Саре нужно было лечь в больницу в середине февраля 1977 года, а ребенок родился бы 31 марта. Это означало, что мне нужно было быть в Лондоне и в феврале, и в марте, что могло бы совпасть с запуском «Эвиты» в США. Мы решили не распространятся о беременности на случай, если что-то пойдет не так.

Премьера альбома должна была состояться в Новом лондонском театре, который впоследствии стал домом «Кошек» и «Школы рока». Накануне премьерного прослушивания я снова пошел вразнос. Акустика в зале была настолько ужасной, что я пригрозил вообще не появляться на премьере. В конце концов Дэвиду Ланду удалось успокоить меня, но не раньше, чем Гамильтон-Смит был срочно вызван в театр для настройки аппаратура. Прослушивание прошло хорошо, и все отзывались положительно. Но к тому моменту Тим был уже сыт по горло моими истериками. Проблема усугублялась тем, что, чем более безразличным становился он, тем больше я бесился. Моим оправданием служит то, что я действительно беспокоюсь о качестве звука. И спустя сорок лет ничего не поменялось. Я устраивал скандалы из-за плохого звука в театрах чаще, чем мне хотелось бы тут упоминать.

20

Песня, из-за которой опустели танцполы

Как и в случае с «Суперзвездой», работа над структурой «Эвиты» была первостпенной задачей. Мы с самого начала договорились, где именно должны располагаться «коронные номера», так что «Buenos Aires», песня, посвященная приезду Эвы в Буэнос-Айрес, была написана раньше других. Также и «A New Argentina», единственную настоящую рок-композицию, я закончил одной из первых. Идея Тима о первой сцене в кинотеатре, которая переносит зрителей на грандиозные государственные похороны Эвы, стала основным музыкальным блоком. В конце Эва должна была исполнить обращенный в прошлое «плач». Я написал мелодию, которая подходила и для первой сцены, и для последней. Было крайне важно продемонстрировать масштабы события. Так что для скорбящего хора-толпы я переработал латинский «Реквием», назвав его «Реквием на вечную память донны Эвиты». Кроме того, я подвел музыку к кульминации, которую прерывает Че. Используя его в качестве рассказчика, мы могли построить историю в стиле «Иосифа». Например, Че рассказывает предысторию Перона в песне «Oh What a Circus», которая является рок-танго версией «Don’t Cry for Me».

После того, как Че заканчивает свою критику Эвы и всего, за что она боролась, фокус смещается обратно на похороны. Хор начинает петь латинскую «Salve Regina» на мотив куплета «Oh What a Circus», которую затем подхватывает весь оркестр. Теперь мы слышим голос Эвы, звучащий в буквальном смысле из могилы. Она поет «Don’t Cry for Me Argentina» со своей собственной версией припева, который мы впервые услышали из уст Че. Мелодия «Oh What a Circus» и «Don’t Cry for Me» больше не раздается вплоть до выхода Эвы на балкон Каса Росада Минутная последовательность захватывает, потому что аудитория начинает подсознательно связывать эту музыку с персонажем Эвы.

Я улыбаюсь каждый раз, когда слышу похороны. С тех пор, как я увидел «Тоску» в постановке Дзеффирелли на Ковент-Гарден, мне нужна была подходящая сцена, чтобы выстрелить из пушки со сцены. Тим сделал мне подарок. В песне «Oh What a Circus» упоминались пушки, и я не мог упустить возможность. После сцены похорон мы занялись рок-мелодией в размере 6/4, которая должна была дать толчок развитию действия. Она намеренно не была даже близко похожа на латиноамериканскую музыку. Из рассказа Че мы узнаем, что Эва сошлась с второсортным исполнителем танго по имени Агустин Магальди, так что покинула свою провинциальную дыру и отправилась прямиком в Буэнос-Айрес. Магальди безуспешно пытался отговорить Эву, о чем зрители узнают из песни «Eva Beware of the City», но в «Eva on the Move» она ясно дает понять, что ни перед чем не остановится.

Они приезжают в столицу под звук парагвайских арф, чей звук так заворожил меня в 1976 году. Мне очень нравился этот «взрыв» арф, потому что музыканты любят играть на этом инструменте в дециму, так что в их исполнении всегда можно услышать большую терцию. Когда они играют в разных октавах, они совершают один из главных смертельных грехов, по мнению преподавателей гармонии. Я был тоже не прочь согрешить самым постыдным образом.

Ключевая песня «Buenos Aires» демонстрирует не только триумфальный приезд Эвиты, но и социальный состав города. В 1976 году я хотел, чтобы аккомпанирующая группа была более «роковая», так что мы с гитаристом Генри Маккалау написали небольшой рифф. Но спустя годы аутентичность взяла свое, и в постановке Майкла Грандаджа боссанова обрела безраздельную власть. Тим очень ловко придумывал, как ненавязчиво вводить Че в действие. Например, как в песне «Goodnight and Thank You», где целая группа любовников Эвы бесцеремонно оказывается на улице. Тиму удалось сжать несколько лет повествования всего лишь в одну песню.

Следующей на оригинальной пластинке идет композиция «The Lady’s Got Potential». В музыкальном смысле это рок-песня на старый манер, в которой Че уходит от истории Перонов и рассказывает о своих надеждах в отношении патента. Когда постановкой занялся Хал, песню заменили на «The Art of the Possible». (Алан Паркер, настоящий старый рокер, восстановил песню в своем фильме 1996 года, исключив, конечно, инсектицид.) Затем на политическом митинге по сбору средств для пострадавших от землетрясения Эва знакомится с Пероном и заигрывает с ним песней «I’d Be Surprisingly Good for You». Здесь, как и в случае с «Don’t Cry for Me», мне нужна была мелодия, которую я смог бы вновь использовать в предсмертной сцене Эвы.

«Another Suitcase in Another Hall» была специально написана как самостоятельная песня, спетая юной любовницей Перона, после того как ее сместила идущая напролом Эва. Я последовал совету Хала и переделал некоторые мелодии из «Дживса». Тим считал, что худшим эпизодом «Дживса» была песня о теннисном турнире «Summer Day». И он был прав. Так что я переделал ее припев для «Another Suitcase». Я предложил вплести песню в структуру, повторив ее в сцене, где, в тот момент, когда Эва яростно цепляется за жизнь, появляется новая очень юная любовница Перона. Мы так никогда и не написали эту сцену, но намек на «Another Suitcase» все же раздается в конце финальной сцены между Пероном и Эвой.

Следующий номер – «Dangerous Jade». Мы перезаписали эту песню после того, как Хал Принс послушал черновую версию. Военные офицеры, которые привели Перона к власти, объединяются с аристократией и вместе поют об общем неприятии Эвы. Короткая сцена с Эвой и Пероном содержит единственную настоящую рок-композицию «A New Argentina». Я даже использовал старый хеви-метал трюк с двумя барабанщиками, которые играют одно и то же. В театральной постановке первый акт заканчивается песней «A New Argentina», но на оригинальном альбоме сцена с Пероном и Эвой плавно переходит к Каса Росада, эпизоду, который был моим наибольшим вкладом в «Эвиту». Сначала Перон произносит свою первую речь в качестве президента. Все вожди использовали похожие речевые обороты, так что я написал для Перона шаблонное музыкальное сопровождение, чтобы использовать в нем несколько националистических банальностей, который поднимаются до высокого регистра, когда он произносит «the humble bodies of Juan Perón and his first lady Eva Duarte de Perón»[50]. И в этот момент появляется Эва.

Я по-прежнему горжусь своей оркестровкой «Don’t Cry for Me». Ощущение пространства, создаваемое басами и четырьмя валторнами во втором куплете, – эффект, который я никогда даже не пробовал улучшать. Толпа бурно реагирует на гимн Эвы. Те, кто критикует цинизм слов Тима, не понимают, что они направлены на ублажение толпы. Эва исполняет свой коронный номер. За кулисами один из офицеров ставит ее на место: «Statesmanship is more than entertaining peasants»[51]. Эта строчка была спета нашим звукорежиссером Дэвидом Гамильтоном-Смитом. Сцена заканчивается тяжелыми гитарными блок-аккордами и духовыми инструментами, сопровождающими гул все более неистовствующей толпы, когда Эва возвращается на балкон.

Изначально я хотел, чтобы первый акт закончился выпадом Эвы в сторону аристократов: «Your despicable class is dead»[52]. А второй акт должен был начаться со спокойной вариации оркестра, основанной на музыке из сцены в кафе в Хунине, как впоследствии было на концептуальном альбоме. Сначала это была переделанная версия первой строчки, которая затем переходила в развитие «High Flying, Adored»[53]. Моя идея заключалась в том, чтобы начать второй акт с размышлений Че и Эвы, чтобы позже перейти к делу в песне «Rainbow High».

Самым большим сольным номером Эвы является «Rainbow High». Эта песня прекрасно показывает, хороший перед вами исполнитель или нет, она одна из самых требовательных вещей, которые мне довелось написать. Бодрая парагвайская арфа сопровождает «Rainbow Tour», которая рассказывает о европейском туре Эвы и напоминает о беспечных днях «Иосифа». После этого появляются первые намеки на болезнь Эвы и свидетельство ее гнева, когда ее приглашают в Виндзорский замок, а не Букингемский дворец. Аристократия злорадствует по поводу наполовину успешного путешествия Эвы, после чего музыка меняет направление. Реплика Эвы: «the actress hasn’t learned the lines you’d like to hear»[54] – один из тех редких случаем, когда я положил слова Тима на музыку, а не наоборот.

Несмотря на то что за этой частью следует короткий повтор «Another Suitcase» с совершенно другими словами, я ввел элементы целотонной гаммы, приема популярного в начале двадцатого века, который дает эффект мрачности. Это настроение раскрывает Че в строчке «Forgive My Intrusion», за которой следует короткий раздел с оркестровкой для ударных. Он предвещает смерть Эвы и был навеян мне заброшенным грузовичком с мороженым, припаркованным около больницы в тот день, когда Сара чуть не умерла. Грузовичок казался зловещим, совсем как будочка, где продавалась абрикосовая в романе Булгакова «Мастер и Маргарита», в тот эпизоде, когда Сатана появляется в сталинской Москве. Всякий раз, когда я слышу позвякивание колокольчиков на грузовике с мороженым, меня пробирает дрожь. В очень редких случаях, когда «Эвита» исполняется полный оркестром, звук глокеншпилей и ксилофонов производит на меня такой устрашающий эффект.

Затем следует еще одна песня Че «The Money Kept Rolling In», в которой он рассказывает о крайне непостоянных действиях благотворительного фонда Эвы Перон. Эта сцена была идеей Тима. Ему казалось, нам нужна энергичная песня перед сценами, ведущими к смерти Эвы. Я адаптировал аутентичную пропагандистскую песню перонистов, переписав ее в размере 7/8. Финиш песни с ее ложным окончанием – другая идея Тима, которая всегда вызывает шквал аплодисментов, последних перед завершением шоу. Таким образом, по своей функции песня напоминает «King Herod’s Song» в «Суперзвезде». Она также появляется в середине второго акта и завершает третью сторону оригинального двойного альбома. Она снимает напряжение, подготавливая слушателей к тяжелому финалу.

Еще в одном варианте «Oh What a Circus”/“Don’t Cry» показаны дети, а затем толпа, провозглашающая Эву святой. Затем Че напрямую ставит под вопрос ценности Эвы в песне «Waltz for Eva and Che». Тим изобразил обоих персонажей как циничных политических оппортунистов. Я написал горьковато-сладкий вальс, который исполняется целым симфоническим оркестром. Композиция была записана в Зале Генри Вуда, чью чувствительную акустику я считал гораздо более подходящей, чем теплое звучание в студии «Олимпик». Исполнение Джули и Колма остается моим любимым. Возможно, потому что это единственно исполнение, сопровождавшееся моей оригинальной оркестровкой. Однако в ней содержался куплет, который создал множество проблем для Тима. Он даже утверждает, что она подводит итог всей его жизни. «Why go bananas / chasing Nirvanas»[55], – эти слова за время своего существования смутили столько людей, выходящих на сцену.

Следующая часть альбома представляла проблему для нас обоих. Че возмущается, что его заявку на патент отклонили и покидает сцену с криком Эдипа: «Oh My Insecticide»[56]. Момент в стиле Монти Пайтона, который полностью сводит на нет эффект от вальса. Сейчас этой сцены уже не существует. Среди военных растет недовольство, что Эва узурпировала власть. В своей единственной сольной песне «She Is a Diamond» Перон утверждает, что военный режим держится только на популярности Эвы среди бедняков. У песни спокойная мелодия, которая перекликается с концом «I’d Be Surprisingly Good for You».

Следует финальная сцена между Пероном и Эвой, для которой Тим написал слова в самую первую очередь. Он был особенно доволен «сонетом» Эвы, который он написал в строгой ямбической форме. Он содержит строки: «conservatives are kings of compromise / It hurts them more to jeer than to applaud»[57]. Мне было ужасно жаль, что эти строчки были сокращены, потому что Хал посчитал, что сонет слишком длинный. В самом конце сцены смертельно больная Эва, обессилев, падает в объятия Перона. Это единственный момент, когда я позволяю слушателям посочувствовать Эве с помощью темы «I’d Be Surprisingly Good for You», исполненной оркестром, за которой следует ироничная реприза песни «Another Suitcase».

Затем идет аналог истории Джуди Гарленд с песней «Over the Rainbow». Обессилевшая Эва в своем последнем обращении к народу поет такую же слабую версию «Don’t Cry for Me». И на этот раз песня прекрасно подходит по смыслу. Далее следуют быстро сменяющиеся эпизоды из предыдущих сцен, которые изображают мысли умирающей Эвы перед ее последним плачем. На концептуальном альбоме плач в два раза превышает длину театральной версии, из которой были вырезаны строчки, в которых Эва оплакивает ребенка, которого у нее никогда не было. Когда-нибудь они должны быть восстановлены.

ПЕРВЫЙ АЛЬБОМ С «ЭВИТОЙ» позиционировался MCA как опера. Вполне понятно, что это вызвало возмущение в одних кругах и невероятный ажиотаж в других. Как еще мы могли назвать наше произведение? Оно не было «рок-оперой» – его большая часть исполнена оркестром, и, в любом случае, этот термин уже устарел к 1976 году; не было оно и мюзиклом в традиционном понимании, так как в нем не было диалогов, только песни. Лично я считаю, что это бессмысленная дискуссия. Британские отзывы разделились на два лагеря. Наш вечный соратник Дерек Джевелл из Sunday Times возглавил лагерь под названием «Настоящий шедевр», в то время как тогдашняя поп-библия думающего человека, еженедельник Melody Maker назвал «Эвиту» «Огромным индюшачьим забегом» и пришел в ужас от того, что Джули Ковингтон связана с подобным мусором. Конечно, подобный отзыв не сподвиг Джули помочь нам с раскруткой альбома.

В отличие от «Супезвезды» «Эвита» стала настоящим хитом в Британии и доброй половине развитых стран, но не в США. Сингл «Don’t Cry for Me» медленно, но верно завоевывал британское радио, и в итоге занял место легендарной шестиминутной композиции «MacArthur Park». Диджеи восхищались нашей смелостью оставить одноминутное вступление оркестра.

К концу февраля наш с Тимом первый сингл, который возглавил британские чарты, оказался в невероятно популярном телешоу «Top of the Pops». Но даже тогда Джули Ковингтон отказалась выступать. Правда, она соизволила дать знать о своем присутствии, когда на фоне фотографий Эвы Перон заиграла песня. Я был страшно удивлен, когда «Don’t Cry» заняла первое место в танцевальном рейтинге. Песня с одноминутным вступлением адажио, исполненным симфоническим оркестром, видимо, подразумевала такие танцевальные движения, о которых я и знать не знал. Впрочем, я быстро нашел разгадку. «Don’t Cry» ставили на дискотеках, чтобы расчистить танцпол.

«Эвита» была не единственным моим проектом. Хал Принс как-то предложил мне посмотреть очаровательный фильм «Господин Шекспир», в котором очень юная Фелисити Кендал играла актрису странствующей театральной труппы, которая ставила в индийских городах пьесы Шекспира в пику растущему влиянию Болливуда – невыполнимая миссия, если такая и была в реальности. Я так и не смог понять, как Хал собирался превратить эту историю в театральный мюзикл. Думаю, он тоже не вполне понимал, поэтому задумке так и не суждено было сбыться. Возможно, я просто не был готов к «Господину Шекспиру». Годы спустя я стал продюсером «Bombay Dreams», первого болливудского мюзикла на лондонской и бродвейской сценах, который явил Западу гениального композитора А. Р. Рахмана, который впоследствии получил аж два «Оскара». В Лондоне мюзикл прошел на ура, но Рахман – мусульманин, и когда я поставил мюзикл на Бродвее, критики отреагировали на него так, будто я вступил в Аль-Каиду. В общем, я потерял все свои вложения.

«Паровозик Томас» тоже не был забыт. Я написал несколько песен с Питером Ривзом, нашим рассказчиком из эдинбургского и вест-эндовского «Иосифа». Питер был остроумным писателем с огромным опытом работы на детском телевидении. Джонни Хамп из Granada заказал нам пилотную серию (мы записали ее в январе 1977 года). Руководство телекомпании пришло в восторг, и мультипликаторы приступили к своей кропотливой работе. В моем третьем проекте не было соавторов. Я начал писать «Вариации на тему Паганини».

В конце 1976 года появилось несколько заманчивых предложений, которые грозились увести «Эвиту» с коммерческой сцены. Граф Хэрвуд, занимавший в ту пору пост руководителя Английской национальной оперы, был первым. Мысль о том, чтобы провести премьеру в настоящем оперном театре с полноценным оркестром, была очень соблазнительной, хотя очевидно, что профессиональные оперные голоса совершенно не подходили для нашего произведения. Еще более серьезное предложение поступило от старого друга тетушки Ви, Ронни Нима. Он сразу же предложил экранизировать «Эвиту». Ронни был на очень хорошем счету в Голливуде. Начиная с фильма «Досье ОДЕССА», у всех его проектов были огромные кассовые сборы. Доказательство тому – «Приключение «Посейдона»». Он снял Альберта Финни в мюзикле Лесли Брикасса «Скрудж». Что привлекало меня, так это его обещания относительно звука в фильме. Звуковые возможности кино значительно усовершенствовались со времен «Суперзвезды», и мой опыт заставлял меня опасаться, что «Эвита» никогда не попадет на сцену коммерческого театра. Ронни давил на нас, чтобы мы разрешили ему обсудить «Эвиту» в голливудских кругах, так что во время встречи в моей лондонской квартире в начале 1977 года мы с опаской дали ему свое согласие.

Две недели спустя MCA устроили смехотворную презентацию альбома в Парижском театре в Нью-Йорке. Мы могли бы даже не утруждать себя посещением сего мероприятия. Во время прослушивания кто-то из зрителей засмеялся на моменте, когда в самой первой сцене фильм прерывается объявлением о смерти Эвиты. Пиар-менеджер MCA Линн Келлерман даже написала Дэвиду Ланду, что «едва ли его мальчики стали такими же героями в США, как в Британии». Этим они подытожила, что у ее компании не было особых иллюзий относительно нашего проекта. Но хотя бы Сара была рядом со мной. Врач достаточно доверял ей, чтобы разрешить полететь со мной. Она была уже на шестом месяце беременности, и у нее оставалось всего несколько свободных дней перед длительным заключением в больнице.

Год проходил в попытках Ронни разжечь в ком-нибудь интерес к экранизации «Эвиты». Я опасался, что история с театральной постановкой повторится, и мы снова окажемся без нормального продюсера. В то время Стигвуд был захвачен кинопроизводством: он занимался «Лихорадкой субботнего вечера» и «Бриолином». Так что театральные дела мало волновали его, и он уже заявил, что, скорее всего, Майкл Уайт станет креативным продюсером «Эвиты». Но я был твердо убежден, что кто-то с настоящим опытом в продюсировании должен возглавить проект, и этим человеком должен стать Хал Принс. Хал был не только прекрасным режиссером, он успешно выступил продюсером таких шоу как «Вестсайдская история», «Кабаре» и «Скрипач на крыше».

Так как мое отношение к Халу было предельно ясным, лагерь Стигвуда играл в молчанку. Я тоже решил сыграть в игру и повторял, что не уверен, нужна ли нам вообще театральная постановка. Тим так злился на меня, что однажды мы чуть не подрались в фойе отеля Regency. Впрочем, все это время я был на связи с Халом. В начале апреля в Савойе состоялась наша главная встреча. Не думаю, что мои махинации в итоге принесли плохие плоды.

21

Имоген и Никколо

Но было и кое-что хорошее в той провальной поезде в США. Двое молодых продюсеров Крейг Задан и Нейл Мерон пригласили нас с Тимом поучаствовать в шоу «Broadway at the Ballroom». Суть заключалась в том, что бродвейские композиторы и поэты-песенники около часа рассказывали анекдоты и пытались петь свои песни с разной степенью успеха. Мы должны были принять участие во втором сезоне шоу. Так как продюсеры уже успели позвать всех очевидных звезд вроде Чарли Страуса и Шелдона Харника, им пришлось копнуть глубже и выйти на нас. Крейг и Нейл явно шли к успеху. «Чикаго» возглавляет длинный список их фильмов, кроме того, они были одними из первых, кто запустил прямые телетрансляции классических мюзиклов[58].

Наши выступления были запланированы на первую неделю марта. Сара уже три недели лежала в больнице, но настаивала, чтобы я принял участие в шоу. Тим никогда не тушевался, когда дело доходило до микрофона, так что дважды в день на протяжении целой недели мы выступали с единственным в нашей жизни шоу, на которое приходило около сотни зрителей. Мне понравилось. Тогда я почувствовал себя таким уверенным, каким никогда не был. Крейг руководил процессом и не позволял отклоняться от сценария, так что мы с Тимом не могли отвлечь внимание зрителей от других участников. Среди разных театральных деятелей я чувствовал себя, как дома, и мне было грустно, когда выступления закончились. Я по-настоящему подружился с Тайлером Гатчеллом, главным менеджером «Суперзвезды», который уговаривал меня вложиться в новое шоу Чарли Страуса. «Это именно то, что мы, американцы, делаем хорошо», – говорил он. Я послушал саундтрек и согласился, что в этом что-то есть. Но в то время в Британии все еще действовали валютные ограничения, так что мне пришлось отказаться. Речь шла о мюзикле «Энни».

К тому моменту я уже стремился как можно скорее вернуться к Саре, которая сходила с ума от тоски, запертая в своей маленькой больничной палате. Необходимость так долго оставаться в больнице казалась бредом, она была на сто процентов здорова. Но в те времена врачи настаивали, чтобы за шесть недель до родов беременные, страдающие диабетом, ежедневно сдавали анализы крови. Я пытался навещать ее дважды в день и обеспечить непрерывный поток друзей, чтобы скрасить ее шестинедельное заточение. Сара была особенно тронута визитом Джули Ковингтон, когда «Don’t Cry for Me» стала хитом номер один. С тех пор одна из медсестер закрывала глаза на подозрительную бутылку, которую я тайком проносил в родильное отделение.

НА 31 МАРТА было запланировано рождение нашего ребенка. Очень странно знать точную дату заранее. Но, по крайней мере, я мог планировать дела и в перерывах между посещениями Сары заниматься своими вариациями на тему Паганини. Конечно, вскоре работа, включая и «Эвиту», отошла на второй план. Утром 31 марта с помощью кесарева сечения родился наш ребенок. Это была прекраснейшая здоровенькая девочка. Я был на седьмом небе от счастья. Оставалось только придумать для нее подходящее имя.

Казалось, пришло время воспользоваться нескончаемым потоком христианских имен прерафаэлитов. Но Сара почему-то не разделяла моего восторга. Конечно, я осознавал, что Партенопа или Аглаофения – это слишком, но я до сих пор не понимаю, почему она отвергла такое заурядное имя как Прозерпина. Скрепя сердце мне пришлось согласиться назвать дочь в честь сариной бабушки Имоген. Должен признать, оно подходит ей, но я все равно иногда думаю, как выглядела бы картина в стиле Россетти с героиней по имени Имоген, вкушающей запрещенный гранат. Второе имя Имо – Энни, в честь мюзикла.

Вскоре после рождения Имоген, произошло еще кое-что, приведшее к тому, что мои вариации на тему Паганини на время стали приоритетом моего творчества. Я проиграл спор своему брату Джулиану. Клуб «Лейтон Ориент» как обычно находился на гране вылета и должен был выиграть на своем поле, чтобы выжить. Я поспорил с Джулианом, что они проиграют, но ко всеобщему удивлению, они сыграли вничью, и проиграл я. По условиям спора, я, как проигравший, должен был сочинить что-то для Джулиана. Моим козырем в рукаве были вариации Паганини для виолончели. Премьера должна была состояться шестого августа на Сидмонтонском Фестивале.

Никколо Паганини (1782–1840) – возможно, самый знаменитый скрипач всех времен и народов. Его способности были настолько выдающимися, что многие действительно думали, будто он заключил сделку с дьяволом. И его несколько диковатая внешность только подпитывала этот миф. Он был высоким человеком с длинными костлявыми пальцами и экстравагантным чувством стиля. Зрители впадали в транс, наблюдая, как он качается из стороны в сторону, исполняя невообразимые музыкальные фигуры. Однажды на концерте Берлиоза в Ницце он произвел фурор, с головы до ног одевшись в ярко-красный цвет. Зрители думали, что кто-то вызвал дьявола. Я думаю, что именно этой историей вдохновился Гастон Леру, описывая костюм красной смерти в «Призраке оперы». Вера в сверхъестественное происхождение Паганини была настолько сильна, что его отказались хоронить в христианских обычаях. Вместо этого тело музыканта было выставлено как экспонат на ярмарке, пока его друзья не похитили останки и не спрятали неподалеку от скал Пуант де Сент-Опсис в Сен-Жан-Кап-Ферра, то есть практически в саду дома, где я жил какое-то время с Сарой Брайтман. Сейчас Паганини знаменит в основном своим каприсом № 24 в ля-миноре. Эту тему за всю историю перерабатывали около пятидесяти композиторов, включая Брамса и Рахманинова.

Теперь и я присоединился к этой компании. Вся музыка связана с математикой, и бесконечные возможности, созданные такой вариативной формой и темой как у Паганини, занимают умы композиторов сотни лет. По сути, вы берете простую мелодию и, основываясь на ней, создаете свою собственную версию. Мелодия Паганини идеальна, потому что фактически это первая нота в ряду, за которой следуют две ноты выше и ниже ее, которые называются «квинтой». Эта последовательность повторяется и сопровождается семью аккордовыми прогрессиями, которые гармонично заканчиваются там же, где начались. Наверное, самая известная в истории вариация – это рахманиновская «Вариация 18» из его «Рапсодии на тему Паганини». Он перенес оригинальную мелодию из минорной тональности в мажорную и более или менее изменил ее. Получилось просто, но в то же время гениально. В этом талант Рахманинова. Другая причина, почему тема Паганини так привлекает композиторов – это ее необычайная виртуозность.

Сочинение и запись «Вариаций» были счастливейшим временем в моей жизни. Я не могу припомнить ни одного даже самого незначительного огорчения в тот период. С самого начала я задумал свои вариации исключительно как произведение для Джулиана, и потому они должны были исполняться вживую. По этой причине они представляли полную противоположность чудовищному хиту Майка Олдфилда «Tubular Bells», который был результатом наложения слоев звука в студии. Мои вариации были не такими.

По счастливой случайности в офисе Роя Фезерстоуна я нечаянно услышал альбом «Electric Savage» группы Colosseum. Их исполнение идеально подходила для моего нового опуса. Colosseum, инструментальная группа, исполнявшая джазз и рок, была детищем гениального барабанщика Джона Хизмана. Она состояла из самых настоящих музыкантов, которые соответствовали званию рок-исполнителей, но при этом могли играть по нотам и прекрасно слышали друг друга. Я не был готов презентовать свои труды на Фестивале с полным музыкальным составом, но все равно позвонил Джону.

Я встретился с ним и его красавицей-женой Барбарой Томпсон в нашей квартире на Итон-Плейс. Мне показалось, что я встречал ее раньше. И когда Джон сказал, что она была саксофонисткой, пазл сложился. Она участвовала в лондонской постановке «Кабаре» и помимо саксофона играла еще и на флейте. Теперь мне оставалось найти только пианиста. И вновь Рой Фезерстоун оказал неоценимую услугу. Он прислал мне сингл, за основу которого была взята «Гимнопедия № 1» Эрика Сати. Аранжировка была написана бывшим клавишником Zombies Родом Арджентом, который был также автором хита «She’s Not There». Мне понравился сингл. Спустя какое-то время на каком-то официальном мероприятии Рой посадил меня рядом с Родом. Мы сразу нашли общий язык. Я нашел клавишника и друга, с которым впоследствии работал на протяжении многих лет. Вскоре я начал собирать всю компанию на ужины в Сидмонтоне. За те годы немало творческих команд были заманены к нам домой вкуснейшей жареной курицей в сарином исполнении.

После окончания работы над «Вариациями», как они теперь назывались, пришло время вернуться к «Эвите». 24 июля я снова полетел на Майорку к Халу Принсу, чтобы убедить его взяться за лондонскую постановку. Я убежден, что Хал с самого начала ухватился за идею поставить «Эвиту», но, как он мне позже рассказал, мой приезд убедил его еще больше. У меня отлегло от сердца. С Халом во главе проекта мы обрели бы и режиссера, и продюсера в одном лице. По всей видимости, кто-то из стигвудовской компании все же прислушался к моему нытью, и, оказалось, что Роберт уже связался с ним, и они уже обсудили условия контракта. Единственная загвоздка была в том, что Хал был занят вплоть до весны 1978 года, так что премьера «Эвиты» могла состояться не раньше лета того года. Но, несмотря на опасения, что к тому времени шумиха вокруг альбома сойдет на нет, я был очень рад, что все согласились отложить постановку. На самом деле, все произошло совсем наоборот: ожидание только подпитывало интерес зрителей, тем более мы объявили, что постановкой займется легендарный Хал Принс. В общем, у меня было время еще поразмышлять о «Вариациях» и еще одном небольшом дельце.

СЕВЕР МАЙОРКИ, может, и был нетронутым кусочком средиземноморского побережья в 1977 году, но юг уже давно имел репутацию магнита для самых бескультурных британских туристов. Аэропорт Пальмы-де-Майорки был вечно заполнен пьяными пузатыми увольнями и их подружками, которые, празднуя начало и окончания отпуска горланили «Y Viva España». Когда самолет пролетал над Шагалуфом, – как называют Магалуф туристы – тяга к низкосортному попу одолела меня, и я решил, что мы с Тимом должны написать песню вроде этой. Тим сдуру согласился. В результате появилась «Magdalena», в которой поется о деревенском парне, который по пути домой на туманный Альбион мечтает об испанской девушке, с которой у него был курортный роман.

Мы с Тимом редко писали песни вне театрального контекста. Последней такой композицией была «It’s Easy for You», специально написанная для Элвиса Пресли. В ней пелось о женатом мужчине, который оставил жену и детей ради девушки, которая впоследствии бросила его. В джангл-версии (которая звучит лучше других) слышно, как «король» бормочет, что это «очень волнительная песня для него». Считается, что это последняя песня, которую он записал, и это означает, что мы написали композицию, которая убила его[59].

Мы даже не думали, кто мог бы спеть нашу летнюю композицию. Исполнителем определенно должен был быть Тони Кристи. Рой Фезерстоун клюнул на приманку. Я договорился с большим оркестром, Тони был в прекрасной форме, и на подпевках была не кто иная, как наша бывшая Мария Магдалина Дана Гиллеспи. К сожалению, песня так никогда и не стала хитом. Может, ошибкой было выпустить совершенно летнюю песню в промозглом и холодном феврале? Впрочем, благодаря записи я познакомился с молодым человеком, с которым впоследствии часто пересекался по работе. Какое-то время отец во всю расписывал мне своего студента из Лондонского музыкального колледжа, который мог бы выступить в качестве режиссера в одном из наших проектов. Запись песни оказалась прекрасной возможностью посмотреть, чего он стоит. Высокий, очень привлекательный юноша по имени Дэвид Каддик занял место на возвышении, произведя фурор среди женской части оркестра (который, боюсь, был безответным). Он с абсолютно невозмутимым видом провел свою первую запись. Дэвид продолжил карьеру в театре. Он до сих пор является нашим незаменимым дирижером в нью-йоркском «Призраке оперы».

Мои «Вариации» были представлены на суд публики 6 августа, во второй половине концерта для виолончели на Сидмонтонском Фестивале. Джулиану аккомпанировали Род, Джон и Барбара, играя, соответственно, на фортепиано, барабанах, и флейте, сменяющейся на саксофон. «Вариации» длились всего двадцать минут, так как все еще задумывались как одна сторона пластинки, но зрители неистовствовали. Исполненной на бис последней вариации оказалось недостаточно, и нам пришлось повторить всю вещь целиком. Среди наших слушателей оказался Мелвин Брэгг, он сразу же предложил нам выступить в его новой передаче «The South Bank Show» на телеканале ITV. Рой Фезерстоун тоже не полез за словом в карман, и поручил MCA записать нас, при условии, что я допишу «Вариации» до полной длины альбома. Я согласился на все быстрее, чем вы успели бы произнести «Pagan Ninny’s Keep ’Er Goin’ Stomp» (название композиции Реда Ингла, одной из наименее известных, среди сочиненных по мотивам Паганини). Если бы только тетушка Ви видела наш успех! Она не пришла, сославшись на проблемы со здоровьем, чему я тогда не придал большого значения.

Настало время пригласить остальных музыкантов группы Colosseum: Дона Эйри (клавишные), Джона Мола (бас-гитара) и Гэри Мура (гитара). Расширенный состав казался просто идеальным. Теперь у меня было два высококлассных клавишника, так что я мог использовать все возможности синтезатора. Джон Мол был потрясающим бас-гитаристом, а Гэри Мур попросту самым лучшим, но самым недооцененным рок-гитаристом на свете. Конечно, его хэви-метал прошлое в группе Juicy Lucy временами давало о себе знать, но все же он был самым лиричным гитаристом из тех, что я знал. Гэри излучал то потрепанное временем роковое очарование, которое особенно отличало гитаристов в семидесятых. Его смерть в 2011 году лишила рок-музыку одного из лучших своих исполнителей.

С таким составом я мог делать со своей композицией буквально что угодно. Само понятие вариации подразумевало, что при наличии структуры, любые правила отсутствовали. Я мог смешивать хеви-метал с классическим исполнением, комичность с лиричностью, другими словами, делать все, что заблагорассудится. Но больше всего я хотел написать музыку, которой понадобится виртуозное исполнение. «Вариации», как я стал называть их, могли явиться миру и в звукозаписывающей студии, но я работал над чем-то театральным, эффектным. Более того, я писал ее для живого исполнения. Джон Хизман предложил нам записаться в студии «Морган» в Уиллсдене, «цветном» и опасном районе на северо-западе Лондона, разительно отличавшемся от зажиточного и спокойного Барнса, где находилась «Олимпик». Но ее оборудование уже считалось устаревшим, да и я все еще помнил о некачественном звучании валторн в «Don’t Cry for Me». В общем, при беглом осмотре оказалось, что «Морган» – отличный вариант. К тому же мне пообещали, что с нами будет работать их лучший звукорежиссер Мартин Леван.

МЫ ЗАПИСАЛИ «Вариации» в два захода: в начале октября и в ноябре, после чего мы с Мартином Леваном отправились в Брюссель, чтобы свести запись в сестринской студии «Морган». Мы правильно рассчитали, что так нас никто не потревожит. У Мартина оказался очень тонкий слух, что, впрочем, не удивительно, ведь его отец был профессиональным скрипачом в Лондонском симфоническом оркестре. Он прекрасно слышал все ошибки и игру мимо нот. Мы обнаружили, что в четвертой вариации совершенно забыли про шейкер. Мартин решил проблему, предложив записать, как я трясу железной банкой с сахарозаменителем. Именно Брюссель положил начало нашей профессиональной дружбе, которая продлилась почти пятнадцать лет. Мартин был моей правой рукой, моим звукорежиссером на протяжении всей работы над «Аспектами любви». Он ушел на пенсию и поселился в Уэльсе, во время первых дней «Бульвара Сансет».

Во время двухнедельного перерыва между записями «Вариаций» я находился с Тимом в Чикаго. Главной целью нашей поездки было знакомство с актрисой Бонни Шон, которую Хал предлагал на роль Эвы. Уже тогда мы подозревали, что Джули Ковингтон покинет нас. Откровенно говоря, я не понимал, как любой исполнитель сможет выдержать восемь показов «Эвиты» в неделю. И я боялся, что нам придется нанимать четырех актрис. Бонни оказалась действительно хороша. Но мы с Тимом сомневались, что неизвестная американка будет тепло встречена в Британии.

Вскоре после нашего возвращения Джули действительно покинула проект. Конечно, в прессе писали, что она поступила так из-за своего высокомерия, но я абсолютно уверен, что у нее были веские профессиональные причины. Думаю, она понимала, что не выдержит ни физически, ни психологически. Годы спустя она согласилась сыграть Эву в австралийской постановке, но во время репетиций вновь отказалась от роли. Поиски актрисы на главную роль теперь приобрели реальный масштаб, так что мне приходилось разрываться между прослушиваниями и последствиями внезапного успеха «Вариаций».

Рой Фезерстоун был в восторге от нашей записи. Мой дорогой Дэвид Ланд пришел с женой ко мне домой, и, бедняга, казалось, он слова не мог вымолвить от потрясения. Мелвин Брэгг не только утвердил наше выступление во втором выпуске его «The South Bank Show», но и выбрал вступление «Вариаций» в качестве заставки к передаче, которая продержалась тридцать два года. Авторство не было указано в титрах, и сейчас я задаюсь вопросом, сколько из знаменитостей, появлявшихся на передаче, знали, откуда эта музыка из заставки.

В СЕНТЯБРЕ тетушке Ви стало хуже. Джордж решил, что она нуждается в уходе, который он не мог обеспечить ей дома. Так что после короткого пребывания в больнице, она отправилась в дом престарелых в Хове. Честно говоря, я не был удивлен – ни Джордж, ни Ви не отличались умеренностью и не были сторонниками здорового образа жизни. Ей было всего пятьдесят лет, и я думал, что ее выздоровление – вопрос времени. Но я был потрясен, когда увидел ее настолько болезненной и вялой. Возможно, я не должен был, но я следовал маминой мантре, что работа должна быть прежде всего. В результате до нового года я всего лишь два раза виделся с Ви.

22

«Вариации»

MCA Records выпустили «Вариации» в январе 1978 года, чтобы релиз совпал с нашим выступлением на передаче «The South Bank Show». Реакция на альбом ошеломила меня. Удивительно, но «Вариации» стали темой для разговоров и быстро поднялись на второе место в британских чартах. Альбом мог бы занять и первое место, но соревноваться с первым сборником лучших хитов ABBA было невозможно. Черт подери, если бы тогда чарты создавались по нынешним правилам, сборник хитов не смог бы туда попасть.

Но я не жаловался. Полагаю, самую большую трудность для меня представляло общение с прессой, которым я должен был заниматься в одиночку. Я никогда и не пробовал конкурировать с Тимом на разговорных шоу, но в данном случае, обсуждая музыку, я был на своей волне. Я был не настолько уверен в себе, чтобы устраивать моноспектакли, но и ничтожеством себя тоже не чувствовал. Мне поступали предложения от балетных и танцевальных трупп, которые хотели получить права на использование «Вариаций», поэты присылали мне стихи, которые можно было бы положить на музыку, Heineken захотели использовать отрывок в своей рекламе. Все билеты на концерт в Роял Фестивал Холл были распроданы.

В том году Чемпионат Мира по футболу проходил в Аргентине, и Би-би-си попросили меня написать музыкальную тему для него. Род Арджент и Дон Эйри присоединились ко мне и сыграли композицию «Argentine Melody»[60]. Возможно, я выбрал не самое оригинальное название, но под псевдонимом «San Jose featuring Rodriguez Argentina» мы поднялись на четырнадцатое место в хит-параде, а я первый и последний раз появился на шоу «Top of the Pops» в костюме в полосочку, после чего сингл поднялся на первое место.

Но, когда дела идут в гору, судьба всегда приготовит для вас какой-нибудь удар. 28 января моя любимая тетушка Ви решила, что всему есть предел. Да, когда она отказалась переехать в Сидмонтон, она уже была серьезно больна. Да, когда я видел ее последний раз, ее кожа по цвету походила на оперение канарейки. Но я потерял свою родственную душу, женщину, которая в детстве значила все для меня. Я винил себя, что редко виделся с ней в последние годы. Я знал, что мне будет ужасно ее не хватать. И я очень надеюсь, что у райских врат она не сказала что-то вроде «Господи, блин!».

Но и на этом печальные вести не закончились. Однажды вечером мне позвонил Тим и сказал, что получил прощальную записку от Алана Доггетта. Он бросился под поезд недалеко от своего родного Айвера в Бакингемшире. На меня тут же навалилось чувство вины. Алан был талантливым музыкантом-любителем. Но, несмотря на то, что его хор London Boy Singers участвовал в записи «Эвиты», я не позвал Алана в качестве дирижера – нам нужен был более опытный и профессиональный музыкант. Для него не нашлось места и в работе над «Вариациями». Неужели он чувствовал себя брошенным и забытым?

Выяснилось, что какой-то мальчик обвинил его в сексуальных домогательствах. Но это казалось совершенно неправдоподобным. Все знали, что Алан – гей, но у него был постоянный партнер Майкл Стакки, который тоже руководил хором. Доггетт был школьным учителем Джулиана, и ни он, ни мы с Тимом в дни работы над «Иосифом» не замечали, чтобы Алан переходил границы в общении с детьми. Обвинение действительно было, но расследование доказало полную невиновность Алана, потому что в момент предполагаемого инцидента он был с нами в звукозаписывающей студии. И если бы у нас с Тимом были хотя бы малейшие подозрения на его счет, мы бы немедленно прекратили сотрудничество.

Так как я мало общался с Аланом в последнее время, я не знаю, что это было за обвинение, что он решился на такой отчаянный шаг.

Спустя несколько лет мама преподавала у ребенка одного из офицеров полиции, который занимался этим делом. Он сказал ей, что не было обнаружено никаких улик, и против Алана не могли выдвинуть ни одного обвинения. Я все еще задаюсь вопросом, произошла бы эта трагедия, если бы я поддерживал связь с Аланом, как во времена «Иосифа».

К МАРТУ 1978 года у меня не было вопроса, хочет ли кто-нибудь поставить танцевальное шоу с «Вариациями». Вопрос был в том, кто сможет это сделать. Я волновался, что танцевальная труппа не найдет достаточно профессиональных музыкантов. Кроме того, существовала одна загвоздка: «Вариации» были написаны специально для того, чтобы продемонстрировать виртуозность Джулиана.

Не хочу вдаваться в подробности и слишком детально анализировать «Вариации», но я следовал всем театральным правилам, так что контрастные моменты были в центре произведения. Я написал тоскливую версию девятнадцатой вариации в качестве вступления к известной музыке Паганини, которую Джулиан исполнял на виолончели в сопровождении барабанов. Первые четыре вариации развивают мелодию Паганини, но технически намеренно остаются близки к ней. Отбивка в заставке «The South Bank Show» позаимствована из третьей вариации. Пятая вариация значительно отличается от предыдущих. Она написана в мажорной тональности с модуляцией на четвертитон вверх, где я ввел контрапунктирующую мелодию. Когда «Вариации» стали второй частью мюзикла «Песня и Танец», пятая вариация превратилась в полноценную песню «Unexpected Song» в конце шоу. Задумчивая шестая вариация контрастирует с седьмой, которая возвращается к моим рок-корням и звучит как хэви-метал в размере 7/8. Звучит дьявольски. Вы можете услышать ее и потрясное соло Гэри Мура в «Школе рока».

В задумчивой восьмой вариации есть короткий повторяющийся рисунок или «остинато», который исполняется на клавишных. Это самое сердце музыки, так как «Вариации» прогрессируют и приходят к слегка неряшливому соло на саксофоне, чудесно интерпретированному Барбарой Томпсон. Когда я писал этот кусочек, то думал именно о ней. Затем следует простой и очень лирический момент для Джулиана, который развивается из мелодии, которую я написал гораздо раньше. Тим даже когда-то придумал слова, и композиция была записана в исполнении француженки по имени Даниэль, но вскоре забыта. Рок возвращается в одиннадцатой вариации и присутствует в следующих четырех, я хорошо поиграл в них с тактовыми размерами. Раздел заканчивается с «The Tributes», посвящениями, первое из которых я написал Хэнку Марвину, ведущему гитаристу Shadows. Второе я посвятил Прокофьеву, и оно представляет собой мою попытку придумать, что бы он сам мог сделать с темой Паганини.

В шестнадцатой вариации я играю со звуками клавишных и фрагментами фраз, закрепленными за намеренно повторяющейся гитарой, и двухтактной барабанной фразой. Я не мог удержаться от написание короткой пародийной фуги, которая никак не связана с Паганини и совершено нелогично берет за основу звучание волынки. Признаю, что, когда я написал эту вариацию, я задался вопросом, сможет ли однажды какой-нибудь хореограф поставить под нее танец. Непростая задачка с гармонией в конечном итоге сводится к Ре-бемоль мажор, тональности знаменитой восемнадцатой вариации Рахманинова, которая появилась и в моем номере восемнадцать. Эта лиричная мелодия также была создана для того, чтобы показать мастерство Джулиана. Откровенно говоря, ее связь с Паганини незначительна, кроме того, что первая часть мелодии повторяется, и в ней семь аккордовых прогрессий. Здесь я воспользовался главной мелодией из нашего первого с Тимом проекта «Такие, как мы» (я все еще не терял надежды получить сценарий от Лесли Томаса). Тиму всегда нравилась композиция, и он думал, что мы очень зря похоронили ее. Так что после недолгих уговоров, я откопал ее в архивах. К сожалению, в отличие от других, права на нее принадлежали издателю, а именно – Southern Music. Это означало, что технически мелодия в «Вариациях» была инструментальной кавер-версией песни со словами Тима, так что он получал половину моих роялти. В своей автобиографии «Oh What a Circus» он находит этот факт весьма «забавным».

Девятнадцатая вариация – это посвящение Джорджу Гершвину, бесподобно сыгранное Родом Арджентом, которое перерастает в новую мелодию флейты и клавишных в сочетании с простой гитарой и бас-гитарой. Эта часть очень близка к теме Паганини. Затем идет повторение контрапункта пятой вариации. Модуляция на четвертитон вверх возвращает кульминационную версию основной мелодии пятой вариации, сыгранную на виолнчели. Это моя любимая часть. Она обрывается роковой двадцать первой вариацией с унисоном баса, гитары и барабанной паузы Джона. Основанная на клавишных двадцать вторая вариация переходит в последнюю двадцать третью, которую я написал, чтобы показать феноменальную виртуозность Джулиана. Она заканчивается тем, что Джулиан расстраивает свою виолончель до «не инструментной» низкой До, которой он очень эффектно заканчивает выступление.

Я ОЧЕНЬ ГОРЖУСЬ оригинальной записью «Вариаций». Я слушаю ее каждый раз, когда мне надо взбодриться после той или иной неудачи. В ней нет ни секунды без радости, мелодичности или виртуозности. Партии клавишных, написанный мной, Родом и Доном, тогда были ультрасовременными, особенно потому что мы все время помнили о том, что будем исполнять их вживую. В то время это было не так-то просто сделать, ведь звуки еще нельзя было запрограммировать заранее. Несмотря на огромное количество эффектов и звуков, появившихся позже, я не хотел бы поменять ничего в оригинальном произведении. Если вдруг захотите послушать «Вариации», попробуйте найти пластинку 1978 года в хорошем состоянии. Так как стороны относительно короткие, качество звучания находится на должном уровне. Даже если вам совсем не понравится мое сочинение, вы хотя бы поймете, как хорошо звучат записи на виниле.

«Вариации» были очень высоко оценены в США. Мы выступили с ними в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке, но у нас не было такой же презентации на национальном телевидении, какая была в британской передаче «The South Bank Show», благодаря которой люди заинтересовались альбомом. Слушатели безумствовали на наших концертах, особенно в Лос-Анджелесе, где нас попросили выступать на постоянной основе. Случилось еще кое-что, к чему я не был готов. Я превратился в магнит для женщин. Мимоза, моя тренер по плаванию из 1971 года, внезапно объявилась и сказала, что может победить мой страх находиться под водой, потому что тоже нырнет со мной, и это будет стоить того, если я соглашусь. Подобные предложения сыпались в таком количестве, что, несмотря на мое сопротивление, я бы солгал, если бы сказал, что не хотел ими воспользоваться.

Тем временем «Эвита» под пристальным взглядом линейного продюсера Роберта Боба Своша уверенно и довольно величественно пробивалась к сцене. Роберт не хотел рисковать своими деньгами, поэтому спонсировали шоу сторонние инвесторы и радиостанция Capital Radio. Дэвид Ланд посоветовал мне не вкладывать собственные средства, сказав, что я получу хорошие роялти как автор, если шоу выстрелит. Мудрый совет, которому я должен был следовать и дальше в своей карьере. Единственным свободным был театр принца Эдуарда. Едва ли это был наш приоритетный вариант. Он спрятан за театром «Палас», и в нем никогда не шли успешные постановки. Многие годы он назывался Лондон-Казино и был домом Синерамы, своего рода ранней версией Аймэкс. Звание театра вернулось, когда Синерама устарела и показала две совершенно провальных картины. Халу, впрочем, понравилась эта связь театра с кино, поскольку в нашей первой сцене тоже было такое сочетание. Он считал, что мы сможем привести уродливый зрительный зал 1920-х годов в надлежащий вид, если задрапируем сцену по краям огромными плакатами в стиле латиноамериканского художника Фернандо Ботеро.

Ввиду изречения Хала о решающей роли художественного оформления постановки, мне не терпелось узнать, кого он пригласил в качестве декоратора. Его выбор пал на Тима О’Брайена и Тазину Ферт, и они оправдали его ожидания. Тим участвовал во многих постановках Королевской шекспировской компании и прекрасно понимал концепцию Хала. Она представляла собой то, что до сих пор иногда называют «сценой-коробкой», в которой минималистические декорации, как, например, рама с вращающимися дверьми в «Goodnight and Thank You», приводятся в действие на черном фоне – в стиле Брехта. Шоу начинается с того, что зрители на сцене смотрят на огромный киноэкран, показывающий фильм о реальной Эве. После объявления о ее смерти, экран поднимается над сценой так, что во время шоу слайды и видео сопровождают действие внизу. Единственной большой декорацией была двухэтажная платформа, которая двигалась вверх-вниз и среди прочего служила балконом Каса Росада. Все декорации были монохромными, как и черно-белый фильм в начале шоу. Цветными были только костюмы и огромные плакаты по обе стороны сцены.

КАЗАЛОСЬ, ЧТО все актрисы мюзиклов Британии и некоторых других стран, решили поучаствовать в кастинге. Однако была одна, о которой я хотела бы не вспоминать. Мой отец повернулся на не самой стройной обладательнице поставленного меццо-сопрано по имени Жюстин. Несмотря на то что нам нужна была миниатюрная актриса с твердым, слегка роковым грудным голосом, отец боролся за Жюстин до последнего. Что еще хуже, он решил непременно аккомпанировать ей на прослушивании. Я хотел пропустить это зрелище. К сожалению, остальная часть команды – включая Дэвида Ланда, который никогда даже близко не приближался к прослушиваниям, если, конечно, в них не участвовала знаменитость – решила, что это конкретное выступление стоит того, чтобы на него прийти. То, что произошло, должно остаться за пределами этой книги.

В конце концов мы выбрали трех Эвит: Верити Энн Мелдрам, Элейн Пейдж и актрису, чье имя я уже не помню. Хал никак не мог выбрать между ними. Как и я, он боялся, что восемь выступлений в неделю окажутся слишком большой нагрузкой для исполнительницы. Так что он придумал следующую концепцию. Все три девушки будут каждую ночь играть Эвиту. Нас с Райсом пригласили в студию Тима и Тазины, чтобы показать, как это будет работать. Здесь вы сможете насладиться редкой сценой нашего с Тимом полного единодушия. Мы сказали, что это совершенно противоречит нашей идее. Как, по их мнению, девушки будут решать, кому из них петь «Don’t Cry for Me»? Хал не оказал реального сопротивления. Так что мы уже в сотый раз вызвали наших трех претенденток на прослушивание.

Я склонялся к Элейн. Она была миниатюрной, дерзкой и сексуальной. Ее грудной голос звучал достаточно твердо, но она также могла звучать ласково и уязвимо. Короче говоря, она обладала всеми нужными качествами. Но я хотел быть вдвойне уверенным. После блестящего исполнения «Rainbow High» я попросил ее еще раз спеть «Don’t Cry for Me».

«Да черт подери!» – крикнула она, бросив на меня гневный взгляд. Мы поняли, что нашли ту самую отважную Эвиту.

Однако Хал хотел, чтобы мы еще раз встретились с его американской протеже Бонни Шон. Бедная девушка прилетела в Лондон, и вся постановочная группа присутствовала на ее прослушивании бок о бок с Элейн в театре принца Эдуарда. Элейн, должно быть, думала тогда, что наша решительность неизлечима. Хал все еще склонялся к своей соотечественнице, но согласился, что мы с Тимом должны поехать с обеими девушками ко мне домой, чтобы принять решение. У Бонни была прекрасная техника пения, но, опять же, в Элейн была какая-то необыкновенная человечность, которая просвечивала сквозь ее твердость и фрустрацию. Я позвонил Халу и сказал, что мы выбрали Элейн. Он ответил только: «Если тебя это устраивает, малыш, то и меня тоже». Бонни Шон была невероятно любезной. И, хоть я никогда не видел ее с тех пор, при встрече, я бы заключил ее в самые крепкие объятья.

Впрочем, от концепции Хала остался один небольшой элемент. В конце похорон из толпы выходят три девушки и поют «Don’t Cry for Me». Одна из них будет играть Эву, а две другие просто исчезают, их появление никак не объясняется. В оригинальной версии голос Эвы раздавался из могилы. Но, очевидно, Хал никак не мог отказаться от этой своей идеи.

Кастинг на роль Че превратился в большую проблему. Колм Уилкинсон не понравился Халу, так что его театральной славе пришлось ждать роль Жана Вальжана в «Отвеженных» Тревора Нанна. Какое-то время мы находились в тупиковой ситуации. Выход нашел Тим, или, как я думаю, его жена Джейн. Он предложил пригласить на роль Дэвида Эссекса. Дэвид проделал сложный путь от настоящей театральной звезды (он играл Иисуса в «Godspell») до британского рок-идола и был бы отличным вариантом для потенциальной постановки в Вест-Энде. Хал встретился с ним в Савойе и был также восхищен им, как Дэвид восхищался знакомством с бродвейской легендой. Он согласился играть только четыре месяца, но этого было более, чем достаточно. Непринужденный лаконичный стиль Дэвида претворил в жизнь идеальный образ Че, который рисовал себе Тим. И не только это: «Oh What a Circus» в его исполнении принесла нам еще один сингл в десятке лучших песен Британии. Джосса Экленда, ветерана обычного и музыкального театра, которого Хал знал еще с лондонской постановки «A Little Night Music», позвали на роль Перона. В офисе Стигвуда была устроена грандиозная вечеринка, чтобы представить шокированную Элейн прессе. Как и в ситуации с Полом Николасом в «Суперзвезде», нам запрещено было давать интервью. Таким образом, Элейн оставалась загадкой. Загадка или нет, но ее имя красовалось на всех первых полосах газет.

РЕПТИЦИИ ПРОХОДИЛИ в Сесил Шарп Хаус к северу от Риджентс-парка в непосредственной близости от ресторана «Осло-корт». Некоторые британские читатели могут помнить, что несколько лет я работал ресторанным критиком в Daily Telegraph. В 2016 году я вновь посетил «Осло-корт», и это была та самая ситуация, когда я захотел взять свой хвалебный обзор обратно. Но те, кто умеет путешествовать во времени, определенно должны посетить это место в период его расцвета. Нигде бы вы не нашли такой же коктейль из лобстера с соусом Мари-Роуз, утку с вишней и креп сюзетт, которые подают официанты в смокингах. В общем, все было чудесно. Элейн блестяще справлялась с репетициями. Она знала, когда нужно дать голосу отдохнуть, но ее трудовая этика была на высшем уровне. Нашим хореографом был еще один американец – Ларри Фуллер, работавший с Халом на мюзикле «On the Twentieth Century» по пьесе Грина и Комдена. Я хорошо ладил с Ларри, поэтому очень удивился, когда мне запретили посещать танцевальные репетиции. Хал сказал, что пустит меня, когда все будет готово. В итоге он как-то отвел меня в сторону и сказал: «Малыш, сначала я покажу тебе ”Buenos Aires“, у песни новая музыка, и ты возненавидишь ее».

Прежде, чем я успел возмутиться, Хал объяснил, что им пришлось позвать танцевального аранжировщика, чтобы написать музыку для па Ларри. Никогда раньше я не слышал о подобной профессии. Хал сказал, что, как только я увижу постановку, смогу избавиться от чужой музыки и написать свою собственную. Он не хотел, чтобы я видел что-либо, пока Ларри не добьется удовлетворительного результата. Мне казалось, что меня подставили, но спустя какое-то время я уже вовсю аплодировал происходившему на сцене. Хореография сделала шоу более зрелищным. Неудивительно, что песня «Buenos Aires» больше других нуждалась в новой музыке. Была введена последовательность для сцены, где Че описывал социальную структуру Буэнос-Айреса, и его слова сопровождались танцем. После нее шла новая часть, давшая мне огромное количество возможностей. Я жадно схватился за работу, но меня мучило одно сомнение. Ларри придумал номер, в котором танцоры подражают движением Эвы у нее за спиной. Это было нетрудно проиллюстрировать музыкально, но я переживал, что, если в будущем Эву будет играть менее талантливая танцовщица, чем Элейн, она просто не попадет в движения.

Мы с Халом по-настоящему подружились. В один из воскресных вечеров мы оказались на какой-то благотворительной вечеринке в лондонском Хилтоне. Я очень надеялся, что мероприятие закончится вовремя, потому что хотел присоединиться к Гари Бонду, который собирался пойти на выступление новой популярной танцевальной труппы Hot Gossip в клубе «Кантри Казнс» на Кингс-роуд. Появление Hot Gossip с их откровенными движениями в телепередаче Кенни Эверетта до глубины души возмутило главного блюстителя морали в стране – Мэри Уайтхаус. Излишне говорить, что протесты миссис Уайтхаус пробудили интерес к хореографу труппы Арлин Филлипс и современному танцу в целом.

Ужин затягивался, но я не паниковал. На сцене появился Элтон Джон. Когда он начал играть свой новый опус «Song for Guy», гости продолжили прерванные разговоры, что привело Элтона в бешенство. Он хлопнул крышкой фортепиано и ушел, так никогда и не вернувшись. Я сгреб Хала, и мы направились на шоу Hot Gossip. Хал и Гари сразу поладили, и вскоре Бонд стал заменять Дэвида Эссекса во втором составе «Эвиты». Но тот вечер полностью принадлежал Арлин Филлипс и ее невероятно сексуальным танцорам. Хал настаивал на знакомстве с хореографом, называя ее работу тем, «чем должен заниматься Бобби Фосс». А я познакомился в баре с одной из танцовщиц, назвавшейся Сарой Брайтман и сообщившей, что она хочет стать певицей. Я отправился домой в полной уверенности, что Арлин Филлипс – именно тот хореограф, который нужен мне для «Вариаций», и, желательно, с Hot Gossip. Вопрос заключался в том, как это устроить.

ПЕРИОД МЕЖДУ концом репетиций и первой генеральной репетицией называется «техническим». Каждому начинающему композитору я советую в это время брать отпуск. Иначе вам придется наблюдать за отделочными работами. Представьте: через тридцать секунд после того, как вы раскинулись в кресле, наслаждаясь тем, что происходит на сцене, кто-то громко кричит в микрофон о том, что нужно поправить свет. Затем падает часть декораций, и всех выгоняют из театра как минимум на два часа, пока измученные рабочие сцены подвергаются атаке со стороны режиссера, который то обвиняет во всем их, то самого некомпетентного в мире продюсера.

Но в то время я был молод и неопытен, а потому провел несколько ужаснейших дней в театре принца Эдуарда, где осознал, что Ронни Ним была прав, говоря, что «Эвита» должна быть фильмом. Во время одного из таких затянувшихся перерывов Род Арджент познакомил меня со своей подругой, актрисой Дженни Линден, известной по роли в фильме «Влюбленные женщины». Она кое-что придумала для Сидмонтонского Фестиваля. Совместно с пианисткой Джанет Эдвардс они разработали проект «I Say, I Play», в котором актеры читают стихи под аккомпанемент. Она спросила, не мог бы я тоже написать что-нибудь. Я был заинтригован. Кроме нескольких композиций в «Эвите», я никогда раньше не сочинял музыку для уже существующих стихов. Мне было интересно, справлюсь ли я с такой задачей, поэтому пообещал ей подумать над предложением.

Во время следующей репетиции, когда Каса Росада вместе с Элейн Пейдж при полном параде со скрипом поднялась над сценой и застряла, я подумал о «Популярной науке о кошках, написанную Старым Опоссумом» Т. С. Элиота. В детстве мама читала мне эти стихи перед сном. Я и сам нередко прибегал к их помощи. Например, всего лишь за несколько дней до описываемых событий я прочитал нашей кошке Гримшоу стихотворение «Макавити – волшебный кот», когда обнаружил в гостиной неизвестно как разбитую очень редкую вазу Уильяма де Моргана. В общем, я позвонил Дженни, и мы договорились, что я напишу музыку для четырех стихотворений: «Песни Джеллейных кошек», «Мистера Нефисто», «Знанья Кошачьих Имен» и, конечно же, «Макавити». Я думал о чем-то вроде музыки Уильяма Уолтона для сборника стихов Эдит Ситуэлл «Façade». Хотя, по-видимому, во время премьеры, автор читала стихи в мегафон из-за кулис, перекрывая музыку. Нам это совсем не подходило. Мы решили показать «I Say, I Play» фестивальным утром 9 сентября.

ПЕРВЫЙ ПРЕДПОКАЗ «ЭВИТЫ» стал одним из самых незабываемых событий в моей карьере. Все элементы постановки идеально сочетались между собой. Благодаря минимальным декорациям ничто не отвлекало внимание от действия. А освещение Дэвида Херси прекрасно передавало как тепло улиц Буэнос-Айреса, так и холод больничной платы, где умирала Эва. Все актеры играли превосходно. Тот вечер все театральные тузы, плюс несколько затесавшихся людей из других сфер провели в театре принца Эдуарда. Все единодушно согласились, что Лондон еще не видел мюзикла, подобного этому. Я до сих пор не могу забыть, как публика приняла переделанную – спасибо Халу – «Dangerous Jade». Ларри Фуллер заставил группу солдат и группу аристократов смешаться между собой. Солдаты шли тесным строем, а аристократы скользили вокруг, как будто были связаны невидимыми нитями. Я не оставил места для аплодисментов, но и не нужно было. Зрители с удовольствием хлопали целую минуту вплоть до конца песни. Затем следовала ошеломительная сцена «A New Argentina». Бедняки Эвы с баннерами и факелами задели за живое британцев в 1978 году. Разговоры о частных армейских формированиях поутихли, но власть профсоюзов только росла. В тот вечер не было принудительных ООС[61].

Я сбился со счета, сколько раз актеров вызывали на бис. Когда они оказались в гримерках, наконец-то дорвавшись до уже нагревшегося шампанского, ассистенту режиссера пришлось позвать их еще раз, так как зрители отказывались расходиться. «Эвита» в постановке Хала Принса была тем редким случаем в музыкальном театре, когда все элементы идеально сочетаются друг с другом. Как Хал однажды написал мне – нелья слушать мюзикл, если на него невозможно смотреть. И на этот было точно приятно смотреть.

Тем вечером мы отправились праздновать успешное начало в «Жардан де Гурме». За исключением террористических атак ИРА, и это было проблемой, ничто не могло остановить «Эвиту». По крайней мере, в Лондоне. Меня поражал один факт. Не было ни весточки от Роберта Стигвуда. Откровенно говоря, он даже ни разу не появился на репетициях. Я спросил у Дэвида Ланда, в курсе ли Роберт, что в Лондоне появился новый мюзикл с его именем на всех афишах. Он промямлил что-то о том, что Роберт очень занят выходом фильма «Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера» в США, и что, вероятно, он появится в Лондоне на следующей неделе. Но в ту ночь я не ныл и не жаловался, а просто интересовался. Все следующие предпоказы я провел за пультом звукорежиссера – прекрасное место, чтобы наблюдать за тем, кто приходит и уходит из зала. Только во время восьмого шоу я заметил, как Роберт и его ассистент устраивались в креслах на первом ряду.

Предварительные показы прошли настолько гладко, и о них так хорошо отзывались в приватных разговорах, что «Эвита» казалась неуязвимой для критиков. 21 июня, в день премьеры, я даже появился в спортивной передаче на Би-би-си, посвященной Чемпионату Мира по футболу. Я говорил об «Эвите», команде «Лейтон Ориент» и сыграл одну из своих аргентинских тем. На выходе из телестудии меня окружили билетные спекулянты и орущие девицы, которые стояли в очереди на шоу «Top of the Pops». Дэвид Ланд сделал одно удивительное открытие. Люди покупали не по одной, а по три программки: для себя, для кофейного столика в гостиной и для машины – чтобы положить ее под стекло, тем самым сообщив, что они уже сходили на самое популярное шоу. Так что Дэвид печатал брошюры огромными тиражами. К сожалению, вскоре возможность посетить шоу стала не такой уникальной, и спрос на программки упал. Так что в офисе Дэвида невозможно было развернуться из-за поджидавших на каждом шагу коробок из типографии. Он утверждал, что однажды они станут редкими коллекционными предметами.

Однако ничто из этого не помогло мне успокоить нервы перед премьерой. На середине первого акта с фильмом и слайдами на экране что-то случилось, и они стали запаздывать, совершенно потеряв связь с происходившим на сцене. Я был уверен, что мы обречены, и бедному Дэвиду Ланду пришлось в одиночку справляться с моей истерикой во время антракта. Но, как оказалось, трагедии никто не больше не заметил. Возможно, Роберт и выиграл бы номинацию «Самый отсутствующий продюсер 1986 года», но он знал толк в вечеринках. Он нанял огромное судно под названием «Тэттершелл Касл», пришвартованный на Темзе рядом с Парламентом. Чопорный Лондон никогда не видел ничего подобного, как и мои родители. Среди моих гостей был Гари Бонд, и в какой-то момент я заметил его за серьезным разговором с Халом и Робертом. Я задался вопросом, сойдутся ли Хал и Гари, но прошло совсем немного времени, и Бонд стал нашим вторым Че.

Гениста Стритен, наш пиар менеджер, предупредила нас с Тимом, что все отзывы будут об Элейн и Хале. По большей части, она была права. Дерек Джевелл остался верен нам и назвал «Эвиту» «просто шедевром». Бернард Левин, театральный критик из Sunday Times и самопровозглашенный страж всех оперных вещей, раскритиковал шоу, но мало кто обратил внимание на его мнение. Вскоре после этого он сказал, что его мечта – посмотреть оперу в любом городе, кроме Парижа, потому что он страшно ненавидит Оперу Гарнье. К счастью, когда появился «Призрак оперы», он уже не был критиком.

23

Really Useful

Лето 1978 года было наполнено множеством событий. Спустя десять дней после премьеры «Эвиты» в Фестивал Холл вновь играли «Вариации». Концерт прошел так хорошо, что билеты на следующее представление были полностью распроданы.

Дэвид Ланд любил говорить, что в моей голове каждую неделю появляется сотня идей, как выиграть войну. 99 из них были бесполезны, и приходилось продираться сквозь горы мусора, чтобы найти одну, достойную битвы. Бог знает, что творилось в моей голове тем летом. В произвольном порядке я придумал настольную игру о страховании под названием «Calamity!». В ней участники играли за агентов страхового гиганта Lloyd’s of London, пытающихся переложить риски на других игроков до катастрофических событий. Мы с Сарой провели много вечеров, работая над этой провидческой игрой. Реальная компания Lloyd’s of London обанкротилась в 1980-х. А я одним памятным вечером выкупил у Ричарда Брэнсона страховые дела оффшорных нефтедобывающих платформ как раз перед жутчайшим ураганом.

ITV выделили мне огромный бюджет для создания и записи темы для их нового большого проекта «Whicker’s World». Они хотели что-то грандиозное, дерзкое, симфоническое и радостное. Не уверен, что удовлетворил всем их требованиям, но, по крайней мере, сочинил нечто уникальное: подводку для телепередачи в размере 7/8. В августе граф Хэрвуд предложил мне написать что-нибудь для Английской национальной оперы для сезона 1980–1981 годов. В качестве возможного сюжета я предложил «Сигнальщика» Чарльза Диккенса, и восхищённый сотрудник оперы Эдмунд Трейси сказал, что обсудит идею на совете. Совет отклонил мою идею, потому что в произведении было всего лишь два персонажа. «Что же мы будем делать с хором?» – получил я в ответ. Но я никогда не бросал идею с «Сигнальщиком» и в итоге использовал ее в мюзикле «Женщина в белом» по роману Уилки Коллинза. Тем временем Майкл Уайт захотел использовать «Вариации» для танцевального шоу. Я сказал ему подождать. Кроме того, шла работа над записью альбома «Эвиты» с участниками постановки. Когда журналист из Daily Express спросил, почему я так редко появляюсь, Дэвид Ланд услужливо ответил: «Эндрю слишком занят, даже чтобы пописать».

Роберт запустил обусждения, как представить «Эвиту» в США. На ужине в Станморе он высказал мнение, что рискованно сразу показывать шоу на Бродвее, и лучше начать с Лос-Анджелеса. Он считал, что «Эвита» должна добиться узнаваемости в Америке и войти на Бродвей через черный ход. Он также планировал сразу же запустить шоу в других странах. Австралийская постановка будет, конечно же, Хала, но некоторым европейским странам нужно позволить сделать их собственные адаптации. Таким был Роберт во всей своей красе. К 1981 году «Эвита» шла на одиннадцати территориях. Я думал, он прав насчет Америки: мало кто знал мою музыку, а опыт с бродвейской постановкой не был таким уж успешным. Роберт злился на меня за то, что я позвал в проект Хала. И, что я находил удивительным, он даже не вспоминал, что в будущем году истекает мой контракт.

МОЯ ЧУДЕСНАЯ ПОМОЩНИЦА Бидди Хэйворд прекрасно провела лето, отвечая на многочисленные просьбы о бесплатных билетах на «Эвиту». Ей помогал Дэвид Ланд, как мантру повторявший фразу: «Нет ничего, что хороший хит не мог бы вылечить». Одно посещение мы держали в тайне. Лидер Верной оппозиции Ее Величества проявила особый интерес к важнейшим сценам «Эвиты» в конце первого акта и в середине второго. Это означало, что после начала шоу нам каким-то образом нужно было провести достопочтенную Маргарет Тэтчер в конец зала, затем, во время антракта, увести ее в бар напротив театра и после также незаметно вернуться к сценам «Don’t Cry for Me» и «Rainbow High». Спустя несколько лет за поздним ужином на Даунинг-стрит она пошутила, что я должен написать музыку для ее выхода на следующем слете партии, как для сцены Эвы на балконе Каса Росада. Думаю, она шутила.[62]

Дэвид Ланд тоннами получал предложения о превращении «Вариаций» в наполовину танцевальное шоу. Я же со всей серьезностью приступил к работе над «Популярной науке о кошках, написанной Старым Опоссумом». Что, если стихотворения о кошках превратятся в небольшое музыкально-танцевальное представление? В то же время бедный «Паровозик Томас» заехал в тупик. Джонни Хамп из Granada закончил работу над пилотным эпизодом. Его руководству понравился результат, но в 1978 году анимация была трудоемкой и невероятно дорогой. Компьютерная анимация все еще находилась в зачаточном состоянии. Шишкам из телекомпании показалось, что «Томас» слишком британский, чтобы привлечь зрителей за пределами страны, так что они решили не тратить целое состояние на то, что будет только локальной историей. Едва ли они, да и я тоже, думали, что экранизация историй с модельками поездов и закадровым голосом экс-битла принесет «Томасу» международный успех. Так что я совершил глупость, вернув права на «Томаса» издателю и позволив потенциальному хиту уйти от меня.

Однако у меня по-прежнему была компания Really Useful, и я не собирался дать своим поющим паровозам просто так испариться. Во время записи я услышал парня, который исполнял потрясающий вокальный трюк. Он мог одновременно спеть три ноты, которые с точностью повторяли свист американского парового локомотива. Его звали Эрл Джордан. Возможно, моей истории с паровозиками суждено было увидеть свет в США. И, конечно же, любой, кто умел петь три ноты одновременно, мог, по крайней мере, поучаствовать в записи сингла. Мы с Питером Ривзом написали песню «Engine of Love», и вновь Рой Фезерстоун попал в наши сети. На носу был Сидмонтонский Фестиваль, но я пообещал Рою, что займусь «Engine of Love», как только разберусь с Сидмонтоном.

НА ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД программа Фестиваля 1978 года не казалась особо вдохновляющей. Мы не показывали ни одну полноценную постановку вроде «Эвиты». Были запланированы концерт Бетховена в исполнении пианиста Дениса Мэттьюса и выступление труппы мимов, учившихся во Франции и бывших такими невыносимыми, какими могут быть только мимы, учившиеся во Франции.[63] Роберт разрешил нам устроить специальный ночной показ его еще не вышедшего фильма «Бриолин», который, конечно же, был сенсацией. Во время утренней воскресной службы в память Алана Доггетта должна была прозвучать «Messe Basse» Габриеля Форе в исполнении хора под руководством Майкла Стаки, партнера Алана. В воскресенье должен был состояться матч по крикету, а среди наших послеобеденных выступающих был консерватор Джон Селвин Гаммер, ныне лорд Дебен, и леди Исобел Барнетт, телезвезда, впоследствии трагически покончившая с собой, поле того как ее поймали на краже в продуктовом магазине.

Джон более тридцати лет был постоянным участником Фестиваля. Впервые я столкнулся с ним на телевидении после первых выборов 1974 года, когда избиратели выгнали его взашей. Невнятный ведущий Реджинальд Босанкет, не зная, что Джон находится в студии, произнес: «Джон Гам-мер – тот человек, у которого, говоря выражениями восемнадцатого века, нет заднего места». На это Джон ответил: «Нет, я человек вообще без места». Это был прекрасный ответ, так что я познакомился с Джоном. Оказалось, что он разделяет мою любовь к викторианской архитектуре (чем выше церковь, тем лучше). В общем, он и его жена Пенни стали моими близкими друзьями. Джон, кстати, считается лучшим британским министром окружающей среды за последние десятилетия.

Затем на Фестивале должны были выступить Дженни Линден и Джанет Эдвардс с «I Say, I Play». Где-то в анонсе мы указали, что «программа включает в себя четыре новых композиции, сочиненных специально для «Популярной науки о кошках, написанной Старым Опоссумом» Т. С. Элиота».

Среди зрителей находился Брайан Бролли, чья вера в ”Иисуса Христа – суперзвезду“ запустила наши с Тимом карьеры. Брайан покинул MCA, чтобы возглавить бизнес Пола Маккартни, чем он успешно занимался на протяжении пяти лет. Теперь же он находился в поиске новых проектов, в которых мог бы поучаствовать. С его помощью в записи «Суперзвезды» и опытом управления империей Пола Маккартни он прдставлялся мне нужным партнером. Я имел твердое намерение создать свою собственную продюсерскую компанию, как только закончится мой контракт со Стигвудом. В конце концов, это я придумал привлечь к сотрудничеству Хала Принса, и Роберт удостоил «Эвиту» посещением только на восьмом показе. В воскресенье Дэвид Ланд был необычайно молчалив. Во время обеда он подошел ко мне.

«Все кончено, петушок?» – спросил Дэвид. Я не понял, о чем он. «Теперь с твоими «Вариациями» и эти кошачьими стихами… значит, мои мальчики окончательно разошлись?» – произнес он.

Я посоветовал ему не сходить с ума, ведь у Тима всегда были сольные проекты. И это было чистой правдой. И в Америке, и в Британии он выпустил несколько синглов, которые полностью написал и спел сам. Я сказал, что, если у Тима появится другая гениальная идея для театральной постановки, я с радостью за нее возьмусь. Затем Дэвид спросил, почему на Фестиваль пригласили Брайана Бролли. В ответ я сказал, что раздумываю над созданием своей собственной продюсерской компании. Ведь, раз уж на то пошло, я сыграл не последнюю роль в формировании творческой команды «Эвиты». Почему бы им с Робертом не помочь мне со стартовым капиталом и не сделать стать акционерами нового предприятия? Дэвид пообещал обсудить все с Робертом.

ГЭРИ БОНД БЫЛ УТВЕРЖДЕН в качестве преемника Дэвида Эссекса, в то время как мой самый большой страх относительно «Эвиты» стал реальностью. Главная роль была слишком большой и выматывающей для любой актрисы, чтобы играть ее восемь раз в неделю. Элейн начала пропускать выступления, и ее дублерша Мишел Бриз слишком много раз оказывалась перед более, чем недовольными зрителями. Пришло время менеджерам Стигвуда срочно искать замену. В газетах стали появляться карикатуры. Самым типичным было изображение швейцара театра с подписью: «Я не портье, я дублер, работать восемь раз в неделю было слишком тяжело для него». Кроме того, за кулисами ходили слухи о романе между Элейн и Тимом. В то время я не слишком беспокоился обо всем этом. Я очень хорошо относился к Элейн, меня восхищал ее профессионализм. И она не была виновата в том, что не могла петь по восемь раз в неделю. Никто не мог.

Человек Стигвуда Боб Свош был в таком затруднительном положении, что даже сократил количество обедов, посвященных теме свержения капитализма, в ресторане «Л’эскаргот». Впрочем, зрители по-прежнему стремились попасть на «Эвиту», а Элейн стала настоящей звездой. Мы должны были найти кого-то, чтобы облегчить ее бремя. Но участие другой звезды обошлось бы нам в состояние, и подорвало бы уверенность Элейн. Более того, ранее мы прочесали всю страну в поисках Эвиты, и сейчас поиск не стал легче. Помощь пришла от Гари Бонда. Кто-нибудь думал о его подруге Марти Уэбб? Марти, как и Гари, была ветераном вест-эндовских мюзиклов. Они оба участвовали в шоу «On the Level», которое, несмотря на провал, открыло множество музыкальных талантов. Марти также играла главную женскую роль в комедии «Half a Sixpence», которую я смотрел еще в школьные времена.

Гари привел Марти на прослушивание ко мне домой, и она продемонстрировала сильный грудной голос, без труда взяв ноты, которые я считал доступными единицам. Кроме того, Марти спокойно отнеслась к тому, что будет участвовать только в двух шоу в неделю и иногда заменять Элейн. Я сообщил об этом Халу, который традиционно ответил, что, если меня все устраивает, то и его тоже. Марти казалась мне менее дерзкой, чем Элейн, и, возможно, она была простой английской девушкой, но Хал сказал, что, если она может спеть эту роль, то все в порядке. К ноябрю Гари стал нашим новым Че, а его подруга Марти составляла ему компанию дважды в неделю.

ВЫШЕЛ СИНГЛ «ENGINE OF LOVE». Для пластинки придумали достаточно хорошую обложку, на которой было видно, каким симпатичным мог бы быть наш мультик. Но без видео сингл был обречен, а анимация стоила тогда невообразимо много. В любом случае, я был слишком занят танцевальным воплощением «Вариаций», чтобы сильно расстраиваться. К тому же обсуждения моей зарождающейся продюсерской компании с ее потенциальной главой Брайаном Бролли отнимали достаточно много времени. Я предложил назвать компанию Really Useful, и Брайан согласился. Сделка была заключена через моего налогового юриста Джона Эйвери Джонса и бухгалтера Робина Ивисона, слегка женоподобного пожилого мужчину. Брайан хотел 30 процентов компании, но при этом – относительно скромную гарантированную зарплату в двадцать тысяч фунтов в год (сейчас это около ста четырнадцати тысяч фунтов), копейки по сравнению с тем, что он получал у Пола Маккартни.

Робин был против того, чтобы Брайан получил такой большой пакет акций. Сара тоже была против. Она чувствовала, что как бы хороши мои отношения с Брайаном не были сейчас, однажды я могу оказаться заложником положения. Но я не видел проблем. Really Useful станет продюсерской компанией, а я также буду получать свои авторские отчисления. И если Брайану будет принадлежать такая большая часть компании, конечно же, он будет заинтересован в ее успехе и продвижении других шоу, не только моих. Также компания сможет быть такой, какой значится в названии – «действительно полезной», и помогать всевозможным нетеатральным проектам. Сара сдалась. Едва ли я понимал, насколько она была права.

Брайан Бролли буквально вырос на алтаре авторского права. Во время работы на Пола Маккартни он наблюдал, как тесть битла, нью-йоркский юрист Ли Истман и его сын Джон, которого я знал по истории с незаконными постановками «Суперзвезды», обеспечивали авторские права Пола. Истманы достали для него издательские права на произведения Бадди Холли и Карла Перкинса, плюс Франка Лоессера, Мередита Уиллсона и Джерри Хермана. В итоге Пол получил большие доли в таких мюзиклах как «Парни и куколки», «Ганс Христиан Андерсен» и «Музыкант». Истманы также купили для него некоторые песни Гарольда Арлена. Компания MPL является крупнейшей в мире семейной организацией. Ирония заключается в том, что, обладая правами на произведения стольких людей, Пол не владеет правами на песни The Beatles. Он мог выкупить их, когда компания сэра Лью Грейда ATV выставила их на продажу, но понял, что не должен покупать их без Джона Леннона, который не был заинтересован или, возможно, не обладал достаточными средствами. Так что права на самые великие песни в истории поп-музыки достались Майклу Джексону, а затем мало-помалу перешли к Sony по мере того, как он разорялся на медикаментах.

Благодаря Брайану я узнал, насколько важно сохранять права на собственные композиции. В то время я не осознавал, что, отдавая Брайану 30 процентов компании, де факто я отдавал ему 30 процентов прав на все свои будущие произведения. Это была бы очень ценная доля, если бы я был успешным, и я не думал, что случится, если он захочет продать ее. В конце октября мы заключили сделку с Брайаном, за несколько месяцев до истечения моего контракта со Стигвудом. Я был в восторге. Хоть Брайан и не мог официально присоединиться ко мне до весны 1979 года, было много общих вопросов, в которых мне предстояло разобраться. Он познакомил меня с Майклом Симкинсом, юристом в области шоу-бизнеса, мрачно оценившим деятельность Роберта в качестве нашего менеджера. Особенно те случаи, когда Стигвуд-менеджер продавал нас с Тимом Стигвуду-продюсеру. Мы встретились с адвокатом, который заявил, будто работа Тима в юридической конторе и наше элитное образование позволят судье заключить, что мы знали, на что идем. Я сказал Майклу Симкинсу, что Роберт был для нас правильным человеком в правильном месте в правильное время. Более того, если кто-то мог закрепить лондонский успех «Эвиты», то только Стигвуд. Так что мы решили не раскачивать лодку.

С приходом ноября кошки полностью заменили паровозы. Я уломал Майкла Уайта сделать «Старого Опоссума» прелюдией к «Вариациям». Мы оба согласились, что нам нужен самый популярный на тот момент хореограф – Арлин Филлипс. Мы с Арлин и Брайаном Бролли собрались на обед в Савойе. Не помню, почему мы выбрали именно это избитое место, но детали встречи живо встают передо мной и сейчас. Арлин загорелась идеей, но это больше относилось к «Вариациям», нежели «Старому Опоссуму». Брайану нужно было уйти на следующую встречу с Полом Маккартни, но Арлин настояла, чтобы я остался. Она посмотрела на меня горящим взглядом: «В труппе Hot Gossip есть девушка, которая изменит твою жизнь. У нее ангельский голос. Ее зовут Сара Брайтман». Я потерял дар речи. Именно с этой девушкой я мимолетом познакомился в баре «Кантри Казнс». Она еще спела летний хит Hot Gossip – «I Lost My Heart to a Starship Trooper». Теперь я любил поп-музыку, но говорить, что голос на записи был ангельским – чересчур.

«Ах, да», – ответил я неопределенно.

СЛЕДУЮЩИМ В ОЧЕРЕДИ был обед с главой издательства Faber & Faber Мэттью Эвансом. Мне нужен был намек на то, что театральная постановка «Старого Опоссума» теоретически возможна. Хотя никто из нас тогда и не думал об этом, но легкий кивок Мэттью изменил наши жизни раз и навсегда. Он предостерег меня, что и другие композиторы хотели положить кошачий цикл Элиота на музыку, и поэтому он не сможет дать мне эксклюзивные права. Но я не беспокоился по этому поводу. Зрители в первую очередь шли на «Вариации». Как сказал бы Дэвид Ланд, кошачьи стихи нужны были для разогрева. В декабре Майкл Уайт предложил приступить к постановке со мной в качестве композитора и креативного менеджера при участии Арлин, художника по костюмам Тима Гудчайлда, осветителя Дэвида Херси и двух актеров. Все согласились. Джули Ковингтон и Пол Джонс были главными кандидатурами на роли чтецов. Пока еще неназванная танцевальная феерия должна была дебютировать 19 апреля 1979 года в Оксфордском театре.

Я очень обрадовался, когда Гари присоединился к «Эвите». Он был нашим с Сарой близким другом, и теперь у меня был доступ к тому, что происходило за кулисами. Мне очень этого не хватало. В кулуарах заварилась страшная каша. Как и во время репетиций, отовсюду сыпались сумасбродные обещания. Так что Элейн и Дэвид Эссекс уже начали думать, что Бродвей у них в кармане. Но после эйфории от лондонской премьеры мы с Тимом решили, что эти разговоры о Бродвее были чистой формальностью.

Первый намек на то, что мы правы, я ощутил во время ужина с глазу на глаз с Робертом. Следующим намеком, что Америка теплее встретит своих собственных звезд в главных ролях, был звонок от Хала в середине ноября. Тем временем, росли сплетни о романе Тима с Элейн Пейдж. Ситуация казалась странной, особенно для Сары. Тим и Джейн только-только поженились, у них была чудесная дочь Эва, и мы оба очень любили их семью. Впрочем, я ничего не имел против Элейн, и очень уважал ее профессионализм. К несчастью, эта интрижка сыграла на руку стигвудовским менеджерам, и они заявили, что американцы не примут «Эвиту» с британцами в главных ролях.

Дэвид Ланд пытался смягчить ситуацию, постоянно трезвонив мне с историями, начинавшимися: «Ты никогда не догадаешься, что учудила Элейн сегодня вечером». В сентябре Роберт представил нам свой план. «Эвита» должна была дебютировать в Лос-Анджелесе 9 мая следующего года, и идти два месяца в «Дороти-Чандлер-Павилион» под эгидой компании LA Civic Light Opera. Хорошая уловка, чтобы добавить респектабельности и обеспечить теплый прием в США. Бродвейская постановка была запланирована на следующий сентябрь.

Подозреваю, что не в последний раз в этой книге меня настигают провалы в памяти. Я совершенно не помню, от кого впервые услышал имя Пэтти Люпон. Помню только, что мне дали послушать запись, на которой она поет песню Стивена Шварца «Meadowlark» из его злосчастного мюзикла «The Baker’s Wife». Меня поразили три вещи. Во-первых, песня была гениальной. Впрочем, неудивительно, ведь Стивен был автором песен «Godspell» и «Pippin». В отличие от бродвейской постановки мюзикла, лондонская под руководством Стигвуда провалилась, но в этом не было вины Шварца. Некоторые валили все на режиссера Боба Фосса, который не появился на пресс-конференции, сказав своему пиар-менеджеру, и моему другу Энтони Пай-Джери, что он трахается в Савоей с Лайзой Минелли и не отвлечется ни при каких обстоятельствах.

Во-вторых, Пэтти Люпон определенно обладала достаточной дерзостью и твердостью. «Meadowlark» – это прославление женской силы и изобретательности. Ее исполнение показало, что «Эвита» подходила ей по характеру. В-третьих, она либо сильно замерзла во время записи, либо у нее были проблемы с аденоидами, что я посчитал временной проблемой. Я сообщил Дэвиду Ланду, что хотел бы позвать ее на прослушивание. Из-за старческого маразма я не помню, случилось ли это тогда, когда в начале декабря мы с Сарой полетели в Нью-Йорк на первые кастинги, или нет. Зато я помню встречу с Крейгом Заданом, который был чрезвычайно ею доволен.

Между тем, Тим по понятным причинам очень переживал, как проходят прослушивания. Возможно, я всегда воспринимал себя как младшего партнера в нашем дуэте. Но мне было ужасно неловко обсуждать с ним проблему с Элейн, а Тим не стремился откровенничать со мной. Так что мы никогда не объединяли усилия против мантры, что американцы должны играть главные роли. До сих пор я задаюсь вопросом, что, если бы мы вместе настояли на том, чтобы оставить роль за Элейн? Конечно, это не касалось бы Дэвида Эссекса, он слишком недолго пробыл в роли Че. Но, так как Дэвид Ланд не делал ничего, чтобы прекратить сплетни о том, что Тим продвигает Элейн из собственного интереса, я оказался в ужасно некомфортной ситуации.

Теперь в укор Элейн ставили, что она не могла давать восемь выступлений в неделю. Но я тут же отклонил это обвинение. Я страшно гордился «Эвитой», но эмоционально чувствовал себя совершенно отстраненным от этой работы. Моя профессиональная этика и гордость за свою музыку означали, что я сделаю все возможное, чтобы «Эвита» обрела успех в США. Но в то же время я понимал, что мне нужно начать работу над чем-то новым. Мне срочно нужен был антидот от миссис Перон, иначе я попрощался бы со своим психологическим здоровьем.

И тут появился поэт Дон Блэк.

24

«Расскажи мне в воскресенье»

Любые мои переживания по поводу «Эвиты» и других проблем мгновенно испарились, когда я узнал прекрасную новость – Сара снова была беременна. Ей предстояло приготовиться к еще одной длительной госпитализации. К счастью, премьера «Эвиты» должна была состояться в Лос-Анджелесе, а постановка на Бродвее была запланирована только на осень. Поэтому я сказал Саре, что все касающееся работы будет происходить недалеко от места ее заключения. По крайней мере, именно это я пообещал ей.

Я познакомился с Доном Блэком за ужином в отеле «Дорчестер», который устроило Общество благородных композиторов и поэтов-песенников (в сокращении – SODS). Меня только пригласили присоединиться к этому элитному сообществу, которое в те дни служило оправданием неподобающего поведения взрослых мужчин. В клубе, конечно же, не состояли женщины-авторы. Все участники были закулисными мальчиками вроде Тони «Downtown» Хатча, Джеффа «Winchester Cathedral» Стивенса, Тони «Don’t Give Up on Us» Маколея. Также в сообщество входил поэт-песенник Дон Блэк, ранее выступавший со стендапами. «Комедия в моей крови, – говорил он, – жаль, что она так никогда и не помогла мне». Он был уникальным экземпляром клуба – единственный обладатель «Оскара» за фильм «Рожденная свободной». Среди его хитов были песня раннего Майкла Джексона «Ben», композиция из заставки к «Бриллиантам навсегда» и «Billboard No. 1» из фильма «Учителю, с любовью».

Дон был также единственным участником SODS, кроме меня, имевшим опыт в написании мюзиклов. С Джоном Барри он придумал «Billy», шоу театра «Друри-Лейн», в котором Тим Райс как-то забыл пальто. Собрания сообщества служили предлогом, чтобы напиться вдрызг, но это больше относилось ко мне, чем к Дону, которого я никогда не видел даже в состоянии легкого опьянения. Несмотря на то что в те дни я редко отказывался от бокала, мое членство в SODS было недолгим. Я не очень хорош в увеселительных мероприятиях. Я решил, что пора уходить, когда выиграл в конкурсе «Худшее исполнение песни», заставив благородных членов общества отбивать ритм, пока я орал «I Got Rhythm». Но до этого Дон успел позвать меня на премьеру мюзикла «Мальчик накануне бар-мицвы» по мотивам телешоу Джека Розенталя, который он написал с Джулом Стайном. На меня произвело впечатление, что Дон работал вместе с композитором «Цыганки» и «Funny Girl». «Мальчик накануне бар-мицвы» не преуспел, – нужен был театр поменьше – но мне понравилась эта очаровательная и трогательная история. В общем, мы с Доном договорились пообедать в ныне почившем ресторане «Ма Кюизин» на Уолтон-стрит.

Он рассказал мне, как во время недавнего полета в Нью-Йорк он оказался сидящим рядом с англичанкой, которая весь полет трещала о том, как найдет любовь на плодородной американской земле после тяжелого разрыва дома. Я, в свою очередь, поделился с ним историей о влюбившейся в меня английской девушке, которая постоянно крутилась поблизости с горестными вздохами. А почему бы нам не придумать музыкальную историю о девушке двадцати пяти лет, отправившейся в Америку в поисках любви? У всех есть как минимум одна знакомая в районе двадцати пяти – двадцати семи лет, испытывающая страх перед вечным одиночеством. Такой проект стал бы настоящим противоядием от миссис Перон. Это также означало, что я смогу наконец исполнить свою давнишнюю мечту и начать шоу со звонка в дверь.

Дон пришел в восторг от идеи. Теперь вопрос заключался в том, кто исполнит главную роль. Я сказал, что у меня есть девушка с железным вокалом, которая сейчас выступает только два раза в неделю в театре принца Эдуарда. Так я познакомил Дона с Марти Уэбб. Они настолько сработались, что Дон вскоре стал ее менеджером. Мюзикл «Расскажи мне в воскресенье» начал свой путь. Мы запланировали показать его в первые выходные сентября на Фестивале в Сидмонтоне.

НЕВОЗМОЖНО ПЕРЕОЦЕНИТЬ, насколько работа над «Расскажи мне» помогла мне сохранить ясную голову во время суматохи с американской «Эвитой». Сотрудничать с Доном было легко и приятно. Мы придумали образ самой обычной девушки из Масуэлл Хилл, пригорода Северного Лондона, которая в переписке с матерью довольно оптимистично описывает ожидания относительно своей личной жизни. По сравнению с Эвитой и ее бедняками это был глоток свежего воздуха. Однако я ни в коем случае не бросал «Эвиту», и даже попросил Майкла Уайта и его партнера Роберта Фокса немного подождать с «Популярной наукой о кошках» и «Вариацаиями». Тем временем Брайан Бролли всеми силами пытался получить у Faber эксклюзивные права на «Старого Опоссума».

Мысль о работе над «Кошками» была вторым якорем в океане душевного равновесия, пока «Эвита» медленно, но верно приближалась к Бродвею. Лихорадочный февраль начался с новости, что все наши надежды протащить английскую труппу на Бродвей уничтожены категорическим «нет» от компании American Equity. Я полетел в Нью-Йорк на финальные прослушивания 18 и 19 февраля. Пэтти Люпон была лучшей из всех кандидаток, хотя мои заметки и пестрели замечаниями: «Дикция? Пыл?» Еще мне понравилась девушка по имени Терри Клауснер, душераздирающе исполнившая «I Don’t Know How to Love Him». Началось бурчание о том, что американская Эва должна играть восемь раз в неделю, но я был непреклонен в том, чтобы защитить актрису, и настаивал на графике шесть плюс два[64]. К счастью, меня поддержал наш главный менеджер Тайлер Гатчелл. Моя забота о голосовых связках главной исполнительницы была вознаграждена годы спустя, когда мисс Люпон заявила, что «Эвиту» написал композитор, ненавидящий женщин.

Так как Элейн была вычеркнута из бродвейского сценария, я чувствовал себя ужасно неловко перед Тимом, но в глубине души я понимал, что мы поступили правильно. Мне нужно было сделать все возможное, чтобы поддержать Пэтти, потому что на исполнительнице главной роли держалось все шоу. Идеальный Че был найден в лице Мэнди Патинкина, уже ветерана Шекспировского фестиваля в Нью-Йорке, который сочетал в себе циничную беззаботность Дэвида Эссекса и прекрасный рок-тенор. Он играл Че очень осмысленно и даже смог показать душевное томление героя. Боб Гантон стал новым Хуаном Пероном. Ранее он играл в злополучном бродвейском мюзикле Рона Филда «King of Hearts». А актриса Джейн Орингер восемь раз в неделю выходила на сцену на четыре минуты, чтобы сыграть любовницу Перона.

Первой песней, которую я написал с Доном, была «Come Back with the Same Look in Your Eyes». Я сочинил мелодию после того, как Дон придумал это название. Вскоре я узнал, что у него был небольшой запас названий, и, как только мы наметили сюжет, они полетели в меня, как теннисные мячи. Но, несмотря на то что работа над «Расскажи мне» вышла на первый план, в начале марта я ненадолго слетал в Лос-Анджелес, чтобы встретиться с Аль Кори, главой RSO Records Стигвуда. MCA обладали правами на все альбомы с записями театральных версий «Эвиты», но ничто не мешало мне выпустить песни с другим лейблом. Я хотел записать «Buenos Aires» в стиле латиноамериканского диско в исполнении Пэтти Люпон.

Тогда я не осознавал этого, но RSO Records была в полном беспорядке. Невероятный факт. В 1978 году лейбл RSO установил рекорд, который держится до сих пор: шесть следующих друг за другом хитов номер один в США и девять синглов, возглавивших рейтинг Billboard, за один год. Но рекорд затмил провал фильма Роберта «Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера», который почти уничтожил репутацию Bee Gees и Питера Фрэмптона. Позже я узнал, что Роберт и Аль Кори вдрызг разругались, а, значит, я напрасно потратил в Нью-Йорке весь апрель и кучу денег RSO, записывая то, что компания никогда не выпустила бы. Кори тогда согласился на мой проект, но я не знал, что Роберт в обход меня заказал диско-альбом «Эвиты». И Кори, если знал об этом, не удосужился сообщить мне. В общем, сингл Пэтти так никогда и не увидел свет. О проблемах в компании скоро стало известно публично. Замечательный альбом Bee Gees 1979 года «Spirits Having Flown» сопровождался громким судебным процессом – братья подали в суд на Роберта и RSO Records. В 1981 году Стигвуд перестал иметь какое-либо отношение к компании, и вскоре наиболее успешная независимая звукозаписывающая компания была поглощена гигантом Polydor.

В АПРЕЛЕ ПЕРЕД НАЧАЛОМ РЕПЕТИЦИЙ ко мне присоединилась уже сильно беременная Сара, но она так сильно скучала по Имоген, что вернулась в Лондон в тот же день, когда истек мой десятилетний контракт с Робертом. Я остался в Нью-Йорке, чтобы подготовиться к выступлению нашего лагеря. Это было отвратительнейшее время. Кроме того, что я ужасно скучал по Саре, я предполагал, что репетиции по второму кругу не принесут мне особого удовольствия. 29 апреля мы все переехали в Лос-Анджелес и заняли «Дороти-Чандлер-Павилион» в музыкальном центре города.

Театр был слишком велик для «Эвиты»: более трех тысяч мест на четырех уровнях, и наша постановка не так хорошо смотрелась в таком огромном пространстве. Здание пронизывал холод, и я заметил, что все наши исполнители, кроме Мэнди Патинкина, казались отстраненными и потерянными. Дэвид Ланд приехал к началу генеральных репетиций. Члены нашего британского лагеря чувствовали себя очень странно, наблюдая за историей женщины, которая ворвалась в мужской мир аргентинской политики. За два дня до этого одна из лондонских вип-зрительниц стала первой женщиной-лидером европейской страны. Маргарет Тэтчер показывали на всех американских каналах. И после сцены, в которой Эвита выходит на балкон Каса Росада, все это казалось немного нереальным.

Первый предпоказ поверг всех в глубокое уныние. Несмотря на полный провал «Сержанта Пеппера», успех «Бриолина» и «Лихорадки субботнего вечера» доказали, что у Роберта еще есть силы, чтобы устроить благотворительный вечер – убийственная идея для нового шоу с новым составом, ведь все знают, что на таких мероприятиях богачи отдают целые состояния за билеты на шоу, которые не хотят смотреть. К началу второго акты мы с Тимом уже сидели в баре. У нас не было никакого желания смотреть, как лучшие люди Лос-Анджелеса отреагируют на благотворительность Эвы. Вскоре после того как мы выпили, в баре появилась еще одна парочка, сбежавшая с шоу. Женщина была одета в платье в стиле Эвы. «В чем парни сплоховали, так это в том, что не позвали сегодня настоящую Эву Перон», – заявил ее спутник бармену.

Премьерный показ в Лос-Анджелесе прошел довольно хорошо. The Times прислали своего критика Мартина Бернхаймера, который назвал наше шоу оперой, «нравится вам это или нет». Он писал: «”Эвита“ без сомнений продуманное шоу с эффектными песнями». Он задавался вопросом, были ли мои эксперименты с рок-музыкой намерено сглажены. В этой связи он подчеркивал, что вместе со мной над постановкой работал бродвейский старожил, аранжировщик Херши Кей, и, что «в оркестровой яме не было замечено ни одно инструмента экзотичней гитары». В основном его претензии коснулись актерского состава.

Боб Гантон прекрасно справился с минимальным «шпрехгезангом» Перона, добавив псевдо мужественного звучания. Но вот Пэтти Люпон звучала слабовато для такой темпераментной роли святой грешницы, а свой главный номер – «Don’t Cry For Me, Argentina» она и вовсе исполнила чересчур надрывно. Мэнди Патинкин привнес в партии Че Гевары вкрадчивость и пылкость баритона. Особенно это чувствовалось в сцене «The Money Keeps Rolling In». Но свойственная персонажу ожесточенность и брутальность ускользнули от Мэнди.

Критик из Washington Post Джеймс Ларднер отметил «захватывающий саундтрек, колеблющийся между латиноамериканским и английским рок-ритмом». Но также он заметил, что по пути от альбома до сцены композиции были значительно «очищены» от рока. Он писал: «В роли Эвы Пэтти Люпон предстояло справиться не только с ограниченностью персонажа, но и авторов. Это была заранее проигранная битва. И поскольку ее пение сложно понять в некоторых регистрах [думаю, он имел в виду дикцию], ее выступление производит впечатление, возможно, несправедливо, одного из серьезных недостатков ”Эвиты“». Впрочем, он похвалил ее версию «Don’t Cry for Me». У меня было три опасения насчет Пэтти. Она не ласкала и не соблазняла слушателей в «Don’t Cry for Me», как Элейн. У нее также была склонность менять размеры музыкальных фраз. Наконец, ее дикция. Начались перешептывания об ее участии в бродвейской постановке. Так что прежде чем покинуть Лос-Анджелес, я написал ей письмо и оставил свой домашний телефон.

10 мая 1979 года

Дорогая Пэтти, Сегодня я возвращаюсь в Лондон, потому что дома меня ждет огромное количество дел, так что, по всей видимости, мы не увидимся до моего отъезда. Но я хотел бы поздравить тебя с первым выступлением и сказать, что я практически уверен, что ты довольно скоро вживешься в роль Эвиты.

Мне кажется, что сейчас невероятно важно сосредоточиться на технике исполнения материала. Я знаю, что Хал обсуждал с тобой «Don’t Cry For Me Argentina»; главная загвоздка этой песни состоит в том, что она должна звучать мягко и соблазнительно. Я верю, что, если ты поработаешь над подачей, все быстро встанет на свои места. Еще в Лондоне я понял, что существует тонкая грань между потрясающим шоу и просто хорошим. Каждый раз, когда показ проходил не так хорошо, как мог бы, я понимал, что музыка по той или иной причине звучала не так, как надо.

Если у тебя есть какие-либо сомнения или проблемы, пожалуйста, смело звони мне. Я написал свой номер в конце этого письма, и в Лондоне у меня есть автоответчик. Пэтти, ты действительно замечательная Эвита, и я верю в тебя. Я просто думаю, что сейчас тебе нужно сконцентрироваться на том, чтобы проникнуться гениальной режиссерской работой Хала и сродниться с музыкой.

Я надеюсь вскоре увидеться с тобой, и я точно вернусь обратно до вашего переезда в Сан-Франциско. Также я надеюсь, что мы сможем продолжить работу над американским альбомом.

С наилучшими пожеланиями,

Эндрю

Сара летала на премьеру в Лос-Анджелесе, за что получила суровый выговор от своих врачей. Они говорили, что это слишком долгий перелет для беременной с диабетом. Так что при первой возможности мы разозлили их еще больше и полетели в Ниццу, захватив с собой двухлетнюю Имоген. Я решил, что лучшее место для работы над «Расскажи мне» – юг Франции, и снял домик неподалеку от мировой столицы парфюма, города Грасса, что было настоящей глупостью. Но Сара подумала, что она обманет медиков и сделает вид, будто находится в Сидмонтоне. Правда, мы не приняли в расчет французскую телефонную сеть того времени. В редком случае, когда вам удавалось дозвониться куда-нибудь, в трубке то и дело слышались потрескивания и щелчки, так что врачи довольно скоро почуяли неладное. Но мы провели чудесное время. Я продолжал работать над «Расскажи мне», а также увлекся сочинением концерта для рок-гитары, о котором сейчас совсем ничего не помню.

Мы с Доном даже начали обсуждать другие проекты. У него было огромное количество контактов старых звезд, включая мою любимую Петулу Кларк. По возвращении домой я познакомился с ней, и так родилась песня «I Could Have Given You More». Я сделал аранжировку для небольшого оркестра, и Пэт спела песню, используя все свое актерское мастерство. Незабываемый момент, когда впервые слышишь свою песню в исполнении артиста, который с детства был твоим кумиром. К сожалению, ни одна звукозаписывающая компания не хотела выпускать сингл без альбома. Я же был очень доволен мелодией, и не хотел размениваться по мелочам. В «Расскажи мне» тоже не было места для этой песни, так что я сказал Дону, что сохраню ее на будущее, и он согласился со мной. В итоге музыка пригодилась для «Gus the Theatre Cat».

В начале июня Роберт решил, что нам нужно записать альбом с американским составом «Эвиты». Это означало, что, начиная с конца июня, мне нужно три недели провести в Лос-Анджелесе. И это всего за неделю до того, как Сара должна была лечь в больницу. Я оказался в затруднительном положении. Несмотря на то что на этот раз врачи согласились сократить срок ее пребывания в больнице на две недели, она все равно будет там целый месяц, оторванная от двухлетней Имоген. Телефон был только у старшей медсестры. И, учитывая восьмичасовую разницу во времени, разговоры с Сарой окажутся просто невозможны. С другой стороны, она знала, что я не могу доверить такую важную запись кому-то другому. Так что я согласился продюсировать альбом при условии, что Тим тоже будет участвовать, а сведет все Дэвид Гамильтон-Смит в Лондоне. Роберт был счастлив и даже снял двухэтажное бунгало в отеле «Беверли-Хиллз», чтобы соблазнить меня на скорейший приезд.

Я полетел в Лос-Анджелес через Нью-Йорк исключительно из-за «Конкорда». Трепет от полета на этом самолете всегда появляется, как в первый раз, неважно, сколько раз вы уже летали на нем. Во время той поездки я попал в довольно неловкую ситуацию. «Конкорд» был достаточно маленьким, и, возможно, поэтому горчицу подавали в порционных пакетиках, а не в баночках, как обычно. Я безуспешно пытался открыть пакетик, как вдруг он лопнул и выстрелил содержимым через весь салон. К счастью, парень, оказавшийся на линии огня, вовремя нагнулся и не заметил, как оранжевая субстанция врезалась в стенку напротив него. Видимо, готовую горчицу довольно сложно отмыть, и во время следующего полета я увидел знакомое пятно. Ну, или уборщики British Airways приняли его за раннюю работу Дэмьена Хёрста. Человеком, в которого я чуть не попал, оказался Альберт Брокколи.

Годом ранее я провел в Лос-Анджелесе чудесное время с «Вариациями». Даже если работа над записью альбома не обещала быть легкой, я мог рассчитывать на приятные вечера. Питер Браун жил в Лос-Анджелесе и был организатором «Колониальных ужинов», проходивших в «Ле Дом» на бульваре Сансет. Британские экспаты, оторванные от родины, как Дадли Мур, устраивали встречи с поклонниками в первые часы после полуночи, и эти несколько недель я присутствовал на них в качестве почетного гостя. Это было не самое плохое место, чтобы привести девушку (в особенности англичанку), так что я занялся полевым исследованием для «Расскажи мне».

МЫ ЗАПИСЫВАЛИСЬ в студии Universal. Пэтти добавила горячего латиноамериканского звучания в такие песни как «Buenos Aires», но я переживал из-за ее точности в наиболее диссонирующих моментах. Мне понравилось, как Джейн Орингер спела «Another Suitcase» – очень нежно и эмоционально, что совершенно опровергло обвинения критиков в излишней резкости.

За обедом с Тимом, Бобом Гантоном и Мэнди Патинкином меня осенило, что за годы Уотергейтскогло скандала и войны во Вьетнаме американцы привыкли зарывать голову в голову в песок и не думать о политике. Все хотели, чтобы мировые проблемы просто исчезли. Предположение о том, что в политических кругах крайне левые присоединятся к крайне правым, казалось крайне неправдоподобным. И именно тогда, в буфете, меня настигли первые предчувствия относительно судьбы «Эвиты» в Нью-Йорке.

Мы покончили с записью 6 июля, накануне последнего показа шоу в Лос-Анджелесе. Той же ночью я полетел домой. Из аэропорта я поехал в нашу лондонскую квартиру, чтобы принять душ и позвонить в Сидмонтон – сказать Имоген, что папочка вернулся. Затем я взял такси и помчался к Саре в Далуич. Я почувствовал себя просто ужасно, когда увидел ее. Она лежала в той же маленькой палате, в которой ждала появления Имоген. Окна этой камеры выходили прямо на железную дорогу. И сейчас, из-за жаркого лета, дела обстояли намного хуже: Саре приходилось выбирать между духотой и постоянным грохотом поездов. Какому идиоту могла прийти в голову идея построить больницу прямо рядом с основным железнодорожным маршрутом?

К тому же Сару навещали реже, чем в первую ее беременность. Конечно, родственники и такие близкие друзья, как Гаммеры, добирались до Южного Лондона, но поразительно, сколько людей притворялись занятыми. И, конечно же, у Сары не было телефона. Так что мы вдоволь наплакались и наобнимались. Сара спросила, сколько я протянул бы на отвратительной однообразной больничной еде: пересушенное каре ягненка во вторник, слипшиеся макароны в среду и другие унылые блюда. Проблему было легко исправить: я уже пронес немного контрабандных продуктов, включая бутылочку белого бургундского для повышения естественного уровня сахара у ребенка. Слезы полились еще сильнее, когда я показал Саре наши с Имоген фотографии. Малышка осталась дома, потому что Сара боялась слишком разволноваться, если я приведу дочку в больницу.

СТУДИЯ «ОЛИМПИК» открыла новое помещение неподалеку от базы футбольного клуба «Челси», что было чуть ближе к больнице, чем основное здание в Барнсе, так что мы сводили записи там. Теперь я был свободен от обязательств перед Стигвудом, и Брайан был рад встать у руля. Я встретился с Джули Ковингтон, чтобы обсудить «Старого Опоссума». Кошачьи стихи на время отошли на задний план, но я подумал, что приступлю к ним сразу, как закончу с «Расскажи мне». Теперь у меня появилась идея о том, чтобы записать самостоятельный альбом. Даже сегодня мысль о том, что Джули могла бы сделать с «Второзаконием», «Гусом, Театральным Котом» и другими стихами, заставляет мое сердце стучать быстрее. Рою Фезерстоуну понравилась музыка для «Расскажи мне», но из-за своей мантры, что Really Useful должна владеть правами на все, Брайан так и не смог заключить сделку с MCA Records. Рой же, вероятно, следуя правилам самого Брайана, когда тот был руководителем MCA, утверждал, что его компания должна получить права на сведенные записи. В итоге Брайан связался с Тони Моррисом, главой Polydor, который согласился на сделку и оставил все права при нас.

В воскресенье 22 июля я обедал с Брайаном Форбсом, старейшиной среди британских кинорежиссеров («Степфордские жены», «Король крыс»), и его прелестной женой, актрисой Нанетт Ньюман, в их доме в Суррее, неподалеку от деревни Верджиния-Уотер. После встречи я собирался поехать в госпиталь навестить Сару. Брайан спрашивал о судьбе экранизации «Эвиты» и, к удивлению, заинтересовался «Расскажи мне». Обычно я не запоминаю подобные даты, но эта была исключением. Посреди обеда в столовую влетела взволнованная домработница и сказала, что мне звонят по срочному делу. Звонила няня Имоген, она сказала, что я должен немедленно позвонить в Далуич. У Сары отошли воды. Ее гинеколог тоже был застигнут врасплох, так что к моему приезду он был в теннисных шортах и хирургическом халате. Спустя сорок пять мучительных минут, на два дня раньше срока, я уже смотрел на своего крошечного мальчика.

Я сразу подумал, случалось ли когда-либо какому-нибудь мальчику носить имя Изюмбрас? Оно идеально подходило нашему малышу. Но Сара вновь проигнорировала прекрасное прерафаэлитское имя. Данте Габриель тоже почему-то ее не устроил. Даже простое и банальное имя Готер оказалось отвергнутым. Я уж было собрался предложить назвать ребенка Гавейном, но в итоге мы оба сошлись на Николасе. Среднее имя нашего сына – Аластер, в честь дяди, с которым я никогда не был знаком.

Остатки лета Сара провела в Сидмонтоне, я же был страшно занят. Нужно было закончить сведение альбома «Эвиты». Кроме того, со мной связались руководители Би-би-си. Они услышали, что я работаю над шоу с одной героиней, и поспешили проявить интерес, пока их не опередили конкуренты с ITV. Примерно в то же время завершилась сделка с Polydor. Брайан волновался о том, чтобы «Расскажи мне» был записан до того, как премьера «Эвиты» на Бродвее в очередной раз похитит меня. Сейчас я думаю, что в связи с рождением ребенка было бы разумно отложить все дела на месяц, но то было лето 1979 года. Почти три недели я провел в звукозаписывающей студии. Почти все мои исполнители «Вариаций» согласились поучаствовать в записи «Расскажи мне». Исключение составил Гэри Мур, гастролировавший в то время с группой Thin Lizzy. К нашей компании присоединились гитаристы Рики Хичкок и Пол Кеох, а также ударник Морис Перт. Именно Пол исполнил «Take That Look Off Your Face» на неповторимом двенадцатиструнном рикенбакере модели 360/12 FG.

ИСТОРИЯ АМЕРИКАНСКОЙ ОДИССЕИ нашей английской девушки не могла быть проще. Она начинается с ссоры с невидимым на сцене парнем, который не может и слова вставить в ее тираду. Действие пока происходит в Британии. Марти идеально подходила на эту роль. Невозможно было заставить ее замолчать. Напряженные обсуждения музыкальных фраз и характера персонажа неизбежно заканчивались ее жалобами на центральное отопление и автомобильное страхование. Но продолжим. Девушка прилетает в Лос-Анджелес, где знакомится с кинопродюсером Шелдоном Блумом, чей голос принадлежал не кому иному, как подруге Хала Элейн Стритч. Разочаровавшись в нем, наша героиня сбегает в Нью-Йорк и заводит роман с молодым парнем. Она уверена, что он – тот единственный, но с ним у нее тоже не складывается. У заглавной песни «Tell Me on a Sunday» очень красивые слова: «No long faces, no long looks, no deep conversations / I’d like to choose how I hear the news / Take me to a park that’s covered with trees / Tell me on a Sunday please»[65].

Тим Райс прицепился к слову «укрытый». До этого я никогда не размышлял о том, какое слово больше подходит для парка с деревьями: усаженный, усыпанный, уставленный, замаскированный?.. Но, прости Дон, я соглашусь с Тимом. Последний роман наша девушка закрутила с женатым мужчиной. «Married man always looking at your watch / I wanted to spend more time than twelve to two, loving you»[66]. «Расскажи мне» выстрелил, потому что Дон описывал ситуации, так хорошо известные женщинам и, если быть честным, мужчинам тоже.

Все двадцать с чем-то минут, которые занял альбом, – это переписка с героини с матерью. Идея появилась во время репетиций с Марти в Сидмонтоне. Она болтала о дисконтных карточках, когда я придумал своего рода английский менуэт, который наиграл Дону по телефону. Первое письмо мы написали за час, оно чудесным образом отображало неподдельный оптимизм как нашей исполнительницы, так и ее героини. После дифирамбов своему последнему возлюбленному девушка переходит к болтовне о маминой собаке Кассиусе, которая постоянно лает и досаждает соседям. Вокальный цикл[67], которым на самом деле является «Расскажи мне», заканчивается восстановлением героини после ее обреченной интрижки с женатым мужчиной и надеждой найти того самого мистера Совершенство. Мы предположили, что она добьется своего.

Премьера «Расскажи мне» состоялась 1 сентября на Сидмонтонском Фестивале. Марти потрясающе справилась с ролью. И Брайан Бролли с радостью обнаружил, что за наш проект конкурируют несколько телекомпаний. Впрочем, торги должны были проходить за одним из деревьев, которыми «покрыт» сидмонтонский парк, так как деловые переговоры были строго запрещены на Фестивале. Би-би-си выиграла в этой битве.

25

«Искусный памятник человеческому непотребству»

Утром 26 сентября Роберт проснулся в состоянии повышенной тревожности. Уверенный в том, что «Эвита» станет безусловным хитом, он нарушил основное негласное театральное правило, не предложив никому из лондонских спонсоров вложиться в постановку на Бродвее и взяв все расходы на себя. Премьера «Эвиты» прошла накануне вечером и за ней последовали самые разгромные отзывы за всю историю Бродвея. Поговаривали, что ни одно шоу не сможет больше пары недель переживать настолько ядовитые нападки. Уолтер Керр из New York Times был относительно мягок, сетуя на Тима, который взялся рассказывать историю от лица Че, вместо того чтобы прописывать драматические сцены. Он хвалил постановку Хала, и ему понравилось, как поет и танцует Патти: «Она хорошо исполняет роль и двигается с энергией гремучей змеи». Но он также отметил ее «зловещую ухмылку, ее плотно сжатые губы и, что в ее жилах, вероятно, бежит ледяная вода». Он мог бы еще добавить, что ее выступление временами было несообразным происходящему. О Мэнди он отозавался хорошо, но другим единственным исполнителем, которого критик удостоили вниманием, была Джейн Орингер, да и то, о ней говорилось лишь мимоходом. Последний штрих предназначался нам с Тимом: «Вы возвращаетесь домой, думая, почему авторы решили написать мюзикл на тему, которую они так плохо и скудно разработали».

Дуглас Уотт из Daily News, вероятно, не хотевший отбиваться от большинства, как в тот раз, когда он восхищался «Суперзвездой» Тима О’Хоргана, решил не выбирать выражения. Заголовок гласил: «”Эвита“ – нулевая и вдобавок вульгарная». Интересное наблюдение относительно безупречной постановки Хала от человека, нашедшего вульгарную пустышку О’Хоргана «Потрясающей, яркой и вызывающей трепет». Он назвал мою музыку «мелодичной и музыкально грамотной», но закончил обзор недвусмысленной фразой: «Эвита – это ошибка».

Одним из худших был отзыв Джона Саймона в журнале New York. «Смрад всегда остается смрадом, в любом масштабе», – писал он, прямо указывая на то, что мы прославляем фашизм:

Какими людьми являются эти авторы, которые в равной степени превозносят и Иисуса Христа, и Эву Перон? У этих двоих не было ничего общего, кроме того, что они оба умерли в тридцать три. Но Райсу и Уэбберу они кажутся одинаково подходящими для прославления… если вы хотите пополнить счет эти двух аморальных личностей, едва ли талантливых выскочек и их знающих или обманутых сообщников, то обязательно посмотрите на этот искусный памятник человеческому непотребству.

Конечно, мы с Тимом не превозносили ни Эву, ни Иисуса.

После премьеры Роберт закатил грандиозную вечеринку в самом модном клубе «Ксенон», где он позировал фотографам с Джиной Лоллобриджидой и Лорен Бэколл, но как только появились первые отзывы, мы с Сарой сразу расхотели что-либо отмечать. Мы вернулись в отель «Карлайл» с Мэнди Патинкином, несколькими другими участниками шоу и друзьями, прилетевшими в Нью-Йорк, чтобы стать свидетелями нашего предполагаемого триумфа. Морг показался бы более веселым местом, чем наш номер той ночью. Даже всегда деликатный Тайлер Гатчелл с сожалением сказал, что нам придется потерпеть несколько недель, но потом «каждый день будет новым хорошим днем без отзывов».

Невероятно то, что эти ужасные отзывы, в конечном счете, ни на что не повлияли. «Эвита» удостоилась одиннадцати номинаций на премию «Тони» и выиграла семь, включая «Лучший мюзикл», «Лучший саундтрек», «Лучшая актриса». И это было далеко не слабый сезон. Среди конкурентов были «Barnum», «Sugar Babies» и «A Day in Hollywood/A Night in the Ukraine». По Бродвею до сих пор ходит легенда, что это заслуга Роберта, который провел первую рекламную кампанию мюзикла на телевидении. Сейчас на американских каналах столько рекламы мюзиклов, что единственные люди, обращающие на нее внимание, – рекламные агенты, получающие комиссию от ее размещения. Но тогда это был очередной революционный шаг величайшего продюсера. Даже если и так, несмотря на все старания Роберта, «Эвита» по-прежнему плохо шла. И к Рождеству скептики ставили на то, что скоро шоу отправится в мир иной.

Но за одну ночь изменилось все. С приближением Нового года и первой недели января «Эвита» стала собирать аншлаги. Само по себе это было неудивительно. Неделя после Рождества традиционно считается самым горячим временем на Бродвее. Даже французские мимы, исполнявшие полную версию «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста под музыку Арнольда Шёнберга, имели все шансы заработать. Но дело в том, что повышенный спрос на «Эвиту» продолжался еще в течение двух месяцев. И вот это уже было необъяснимо.

Безусловно, рекламный ролик на телевидении с эффектно горящими факелами и Эвитой в бальном платье сыграл свою роль. Я могу ошибаться, но думаю, что было кое-что еще. Дух времени. 26 декабря Россия вторглась в Афганистан. За одну ночь отношение Америки к мировой политике претерпело изменения. И я заметил, что стало намного легче вести конструктивную беседу об «Эвите» за ужином в Нью-Йорке.

26

«Shaddap and Take That Look Off Your Face»

В конце октября, во время самого тяжелого периода для «Эвиты», Хал пригласил меня в Нью-Йорк на встречу со сценаристом Хью Уилером, чтобы обсудить мюзикл по мотивам легендарного фильма Билли Уайлдера «Бульвар Сансет». По правде говоря, пару месяцев назад он устроил для меня кинопросмотр в Лондоне, и я сразу же понял, зачем. История Нормы Десмонд, забытой звезды немого кино, одержимой молодым мужчиной, показалась мне гениальным сюжетом. Я даже обсудил его с Доном Блеком, и он написал на пробу две песни: одну для дворецкого Нормы Макса – «Madame Needs a Lot of Looking After» и вторую для сцены, в которой старые друзья Нормы собираются для партии в бридж и поют «There Are Not Enough Hours in the Day». Ни одна из этих песен не пригодилась нам десять лет спустя, когда мы наконец приступили к работе над «Бульваром Сансет».

Я страшно обрадовался возможности познакомиться с Хью Уилером, написавшим сценарии к фильмам «A Little Night Music», «Суини Тодд» и «Кандид». Он был британским экспатом с огромным количеством мюзиклов в кармане и силой, с которой нужно было считаться. Хал прислал мне билет на самолет, но что-то подсказало мне оплатить его самостоятельно. Я не хотел быть должным никому, имея за спиной Брайана и собственную компанию. Мы встретились в офисе Хала, и я сразу же начал чувствовать себя немного неловко. Что мне нравилось в фильме Билли Уайлдера, так это нуар в сочетании с экзотичностью. Впрочем, Хал уже придумал собственную концепцию. Он хотел поменять время действия с 1940-х на 1950-е годы. Его внимание привлекла кинозвезда пятидесятых Дорис Дэй, которая вела затворнический образ жизни в своем доме в Кармел Вэлли. После того как критики окрестили ее «бессменной старой девой», она, по всей видимости, решила навсегда закрыть двери своего особняка, чтобы журналисты и фотографы больше не могли ей досаждать.

Я сказал, что думаю по этому поводу. Конечно, я видел параллель между Дорис Дэй и Нормой Десмонд, но я не понимал, зачем менять место действия. Впрочем, я без колебаний согласился ознакомиться с любым сценарием, когда он будет готов. Я также поинтересовался у Хала, не хочет ли он стать режиссером телеверсии «Расскажи мне» для Би-би-си, но он сказал, что слишком занят своим «сондхайским проектом» – «Merrily We Roll Along». Уже дома меня осенило. Хал, Хью и Стивен Сондхайм вместе уже создали два канонических мюзикла, а дуэт Хала и Стива еще больше. Так почему Хал решил обсудить идею со мной?

В НОЯБРЕ 1979 ГОДА у меня состоялся довольно странный телефонный разговор. Звонил отец Сары с вопросом, можем ли встретить на бокальчик, так как он паршиво себя чувствует. Конечно, я согласился. Я спросил, не связано ли это с семьей, на что он ответил отрицательно, но было что-то, чем он действительно хотел поделиться. Мы встретились в клубе «Савиль». Он выпил два «джина с грехом», как он называл коктейль с джином и вермутом, и только потом понизил голос, чтобы излить душу. Я никогда не забуду его слова.

«Эндрю, существует смертельная болезнь, которая убьет множество людей. Она передается либо через секс, либо через инфицированную жидкость. Она выйдет из-под контроля в Африке и убьет там миллионы. Затем она распространится на Западе, по всей видимости, среди гомосексуальных сообществ на Западном побережье Америки. От нее нет лекарства». Он замолчал. Напомню, что до сих пор ни я, ни Сара не знали точно, чем Тони Хагилл занимался на самом деле.

СЪЕМКА «РАССКАЖИ МНЕ» была назначена на 11 декабря и должна была пройти в телевизионном центре Би-би-си. Дирижировал Гарри Рабиновиц, человек, который услышал фальшь валторн в оригинальной записи «Don’t Cry for Me» и напел мне ее, когда мы столкнулись в коридоре. Джон Хизман, Барбара Томпсон и Род Арджент вновь составили основу моей группы. Марти как обычно была в прекрасной форме, и зрители в студии оторвались по полной.

Трансляцию шоу назначили на 12 февраля 1980 года. Но в студии звукозаписи произошел какой-то сбой. В 1979 году на Би-би-си не слышали о стерео, так что все фонограммы были сведены в моно с раскадровкой, чтобы синхронизировать звук и картинку, которая была настолько громкой, что заглушила озвучку на показе «Расскажи мне» перед критиками BAFTA. Как обычно, кроме меня это никто не заметил, но я уговорил руководителя телекомпании Билла Коттона рискнуть и позволить мне на время выкрасть запись. Я отнес ее Мартину Левану в Морган Студиос, где он ликвидировал проблему.

Марти была настроена провести показ «Расскажи мне» перед тысячной аудиторией в «Роялти-театре» 28 января. Спрос на билеты от журналистов превзошел все наши ожидания, так что нам пришлось повторить показ на следующий день. Поразительно, но на шоу пришли все театральные критики, включая главного арбитра мюзиклов Джек Тинкера из Daily Mail. Он написал: «Марти Уэбб безусловно закрепила за собой роль, о которой, обещаю, вскоре будут умолять все актрисы мюзиклов, начиная со Стрейзанд». Возможно, из чувства стыда за «Эвиту» New York Daily News написали: «”Суперзвезда“ наносит ответный удар! Это впечатляющий результат сотрудничества трех громадных талантов: поэта-песенника Дона Блэка, композитора Эндрю Ллойда Уэббера и Марти Уэбб… Теплый, женственный и богатый вокал Марти прекрасно выражает выдающийся характер. Это Лулу, Оливия Ньютон-Джон и Мэри Хопкин в одном лице». Как же нам повезло, что Марти когда-то согласилась стать дублершей Элейн Пейдж в «Эвите»!

Мы все оказались в выигрышной ситуации. После телепремьеры Норман Джуисон изъявил желание снять киноверсию, а Тревор Нанн, тогдашний руководитель Королевской Шекспировской компании, с которым я еще не был знаком, оказался среди восьми театральных режиссеров, которые заинтересовались будущим «Расскажи мне». В довершение ко всему, наш сингл «Take That Look Off Your Face», который был на третьем месте хит-парада вместе с альбомом, перешел на второе. Трехлетняя Имоген умоляла разрешить ей лечь спать попозже, чтобы она могла посмотреть на Марти в телешоу «Top of the Pops». Имо тоже приложила свою маленькую ручку к созданию заглавной песни «Расскажи мне». Я работал над ней в Сидмонтоне и уже мучился над последним куплетом, когда Имо подкралась к фортепиано и нажала на несколько клавиш. Она убежала в страхе, что я буду ругать ее, но вместо этого я заключил ее в крепкие объятия. Дочка помогла мне решить музыкальную головоломку, над которой я бился три дня.

Всю следующую субботу Имо как заведенная просила поехать в ближайший город и купить запись о «твоем лице». Я был тронут ее настойчивостью истинного фаната. Так что мы присоединились к очереди родителей с детьми, которые наперебой требовали песню о «твоем лице». Когда мы подошли к стойке, улыбчивый продавец сказал Имо: «Вам очень повезло, юная леди, это наша последняя пластинка», и протянул хит Джо Долса «Shaddap You Face»[68]. Папочкина радость сияла.

Вскоре после этого другая песня обогнала нас на пути к первому месту. Я позвал Марти на Белгравийскую ярмарку, ныне не существующую ежегодную обязательную благотворительную вечеринку, которая проводилась прямо на площади Белгрэйв. Там была цыганская предсказательница будущего, чьи услуги стоили бешеных денег. Мы с Марти решили, что отплатим за предсказания своими сверкающими пятками. Будущее Марти представилось легким и беззаботным. Но не мое. «Вы должны немедленно поменять профессию», – с болью сказала предсказательница, сверкнув золотым зубом, который, вероятно, был покрашен краской на один вечер. Неудивительно, но мой трюк с исчезновением после сеанса не удался. Вокруг было полно белгравийских парней в смокингах, так что я, ужасно стесняясь, объяснил свое бедственное положение.

«Может ли стоимость моего визита к цыганке засчитаться в качестве налога на отказ от старой профессии или стать вкладом в мое новое дело?», – спросил я.

Вперед вышел какой-то парень: «Я мог бы вам помочь. Я работаю старшим налоговым инспектором района Белгравия».

Проблема с «Расскажи мне» заключалась в том, что все думали, будто у меня есть идея для полноценного мюзикла, а у меня ее не было. Долгие годы продюсеры предпринимали попытки превратить наш мюзикл в полноразмерное шоу, чему я всегда сопротивлялся, так как ни одна из них так и не увенчалась успехом. Одной из наиболее настырных оказалась Ширли Маклэйн. И ее внимание очень польстило мне, потому что я давно был ее фанатом. Дон припоминает, что во время одной из наших поездок в Нью-Йорк Джек Розенталь зашел к нему поздороваться и узнать, как дела. Дон не ответил. Он ухмыльнулся и включил автоответчик со следующим сообщением: «Привет, Дон, это Ширли Маклейн. Почему ты никогда не перезваниваешь?».

Мы с Доном встречались с Ширли несколько раз. Она рассказывала о своих насыщенных предыдущих жизнях и, как шутит об этом Дон, как гибель на гильотине в пятнадцатом веке сказалась на ее летней простуде. Все эти обсуждения с восхитительной Ширли ни к чему не привели. Совершенно очевидно, что «Расскажи мне» никогда и не предназначался для широкомасштабного шоу.

27

Мистер Макинтош

1980 год запомнился не только премьерой «Расскажи мне», но и еще одним важным событием – нашей первой встречей с Кэмероном Макинтошем 24 января 1980 года. Прежде чем начать рассказ, хочу отметить, что события, предшествующие нашей встрече, были далеко не благоприятными. А именно, Кэмерон на весь Вест-Энд заявил о том, что хочет меня убить. Конфликт возник в 1978 году на вручении премии Лоуренса Оливье. В те дни премия не была известна как «Оливье», а носила название SWET (Society of West End Theatre) – награда, присуждаемая театральным обществом Вест-Энда. Позже, Общество решило сменить название на более благозвучное – «Веджис» (Wedgies), в честь чаши из фарфора Веджвуд (Wedgwood), которая временно вручалась в качестве награды. Наконец, было принято решение почтить память Лоуренса Оливье, и теперь желанным трофеем стал бронзовый бюст Оливье в роли Генриха V.

В том году церемония проходила после ланча в кафе «Роял», и была настоящим кошмаром. Хал Принс был в Америке и не смог присутствовать на церемонии, поэтому, когда мне вручали премию за «Эвиту» как за лучший мюзикл, я выразил свое сожаление о том, что Хала нет рядом, чтобы достойно организовать церемонию. На мгновение мне послышалось какое-то недовольное ворчание в глубине зала, но так как это была последняя награда за вечер, мы с Сарой отправились в бар «Оскар Уайльд», прихватив наш фарфоровый приз, который, в итоге, разбился. На следующее утро мне позвонил Дэвид Ланд, он находился в приподнятом настроении. Он радостно сообщил мне, что продюсер вчерашнего неудачного фанданго пожелал мне смерти через повешение и четвертование, и чтобы, желательно, куски моей плоти были разбросаны по Шафтсбери-авеню в качестве предупреждения другим неблагодарным театральным выскочкам. Стоит ли говорить, что этим продюсером и оказался Кэмерон Макинтош.

Еще больше года разные варианты моего потенциального убийтсва были предметом шуток между Дэвидом Ландом и Кэмероном Макинтошем. Дэвид смаковал каждую минуту. Наступил 1980, и я подумал, что пора уже примириться с этим Макинтошем, прежде чем Дэвид переусердствует с шутками и снова заработает себе грыжу. Поэтому я пригласил Макинтоша на обед. Проблема была том, что я ничего не знал об этом человеке, кроме того, что он занимался постановкой классических старых шоу, одно или два из которых вышли в Вест-Энде, и пришел к выводу, что он был невероятно вспыльчивым и старомодным человеком.

Ему было около шестидесяти лет, довольно худой и морщинистый, он говорил с сильным шотландским акцентом, носил твидовый пиджак с кожаными вставками на локтях, и иногда щеголял в галстуке-бабочке розового, а еще чаще, желтого цвета, что, вероятно, должно было подчеркнуть его связь с театральным миром. Я даже задавался вопросом, носил ли он усы. Потом передо мной встала проблема, куда вести этого юношу на обед. Что, если он строгий трезвенником? Его угрозы в мою сторону предполагали, что он может быть не чужд крови и громогласных проповедей. Опять же, что, если этот Макинтош неравнодушен к виски и придет в восторг от девушек из кордебалета Burns Night? А вдруг он скрытый гомосексуалист? Во всяком случае, мне было очевидно, что он не большой любитель городской суеты, и я разузнал, что он предпочел бы быстрый ланч, чтобы успеть на поезд до Абердина или еще куда-то на север, чтобы успеть к домашнему чаепитию. Поэтому я решил обезопасить себя и забронировал стол в закрытом мужском клубе «Савиль», предупредив Бидди и Брайана, что вернусь к половине второго.

Но, когда в половине седьмого вечера я в изрядно помятом виде наконец выкатился из ресторана, я был готов сообщить им, что собираюсь писать полноценный мюзикл про кошек.

КОГДА ВСТРЕЧАЕШЬ родственную душу, забываешь о времени и месте, ну, возможно, не о месте, но я не помню, чтобы еще когда-то время пролетало так быстро, как в тот вечер с Кэмероном. Я встретил единственного британца, который любил мюзиклы так же сильно, как и я. На самом деле, Камерон был помешан на них еще сильнее. В наши дни молодые продюсеры с таким пристрастием – не редкость, но тогда, в 1980 году, таковых практически было. Легенда гласит, что за вечер нами было выпито четыре бутылки бургундского, что не совсем верно. Это было три бутылки и два кира. Тем не менее, к шести вечера, когда раздался телефонный звонок от Бидди с вопросом, откуда забирать мое тело, мы уже успели обсудить судьбу британских музыкальных постановок на несколько поколений вперед.

В Кэмероне меня с самого начала поразил его ребяческий, озорной и заразительный энтузиазм. Я никогда раньше не сталкивался с такой страстной и самоуверенной натурой. У Кэмерона достаточно своеобразное, злое чувство юмора, он отыгрывается на тех из нас, кто потерпел грандиозные провалы. Это привело к игре «око за око»: из забытья восстали мой «Дживс», его «After Shave» и такие провальные проекты как «Via Galactica» Питера Холла и «Thomas and the King» Джона Уильямса. Также я узнал, что свой творческий путь Кэмерон начал с должности помощника режиссера на постановке «Оливер!» и что он был глубоко привязан к Джулиану Слейду и его мюзиклу «Salad Days», о котором, я счел мудрым промолчать.

Кэмерон не казался мне большим поклонником рока. Мне показалось, что он не считает, что это музыкальное направление сочетается с музыкальным театром, и я гадал, действительно ли ему нравится «Суперзвезда» и роковые мотивы в «Эвите». В этом и заключалось коренное различие между нами. Думаю, Кэмерон согласился бы со мной. Но что действительно нас объединяло, так это любовь к классическим американским мюзиклам. Он был большим поклонником Сондхайма и даже поставил очень успешное шоу «Side by Side». И я был удивлен, что, наряду с еще одной постановкой Тома Лерера, он готовил новую версию «Оклахомы!». В действительности в том году эта постановка сменила «Иисуса Христа – Суперзвезду» в «Паласе».

Мне было интересно, как Кэмерон финансирует свои постановки. Его вест-эндовская «Моя прекрасная леди», вышедшая примерно в то же время, что и «Эвита», была не самым дешевым шоу. Он рассказал мне, что у него есть небольшой пул преданных инвесторов, но основная часть его финансов поступала от Совета искусств, который, как он убеждал, поддерживает качественные гастрольные шоу, чтобы знакомить отдаленные уголки страны с настоящим театром. Он описывал эту схему, как веселый анекдот. На тот момент мы уже прикончили половину второй бутылки, и я упомянул о «кошачьих» стихах Т. С. Элиота. Я поведал ему о своей идее поставить небольшое шоу в качестве прелюдии перед «Вариациями» и пригласить на него Майкла «Чалки» Уайта.

Вскоре проект «Кошки» отодвинул наш обед на второй план. Мы обсуждали растущую популярность современного танца и толпы подростков, болтавшихся в районе Ковент Гарден, который невозможно было не заметить. Мы обсуждали кандидатуру Арлин Филлипс, но Кэмерон считал важным, чтобы у хореографа был настоящий театральный опыт. Он застал меня врасплох, предложив встретиться с Джиллиан Линн. Конечно, я слышал о Джиллиан. Начиная с 1960-х годов она была хореографом практически всех известных британских мюзиклов: от «The Roar of the Greasepaint – The Smell of the Crowd» Брикасса и Ньюли до «Pickwick». В общем, она ставила танцы на всех шоу, кроме моих. Джиллиан Линн ассоциировалась у меня с классическим танцем, совершенно противоположым тому, что делала Арлин с Hot Gossip. Мне казалось, что ее темой были скорее чопорные кокни в подтяжках, нежели пластичные кошки.

Камерон спросил меня, видел ли я новую нашумевшую версию «Комедии ошибок» Королевской шекспировской компании, которую Джиллиан поставила с режиссером Тревором Нанном. Я не видел, как и не видел его классическую постановку пьесы «Once in a Lifetime» Кауфмана и Харта, в которой также участвовала Джиллиан. Я понимал, к чему клонит Кэмерон, он хотел заманить Тревора Нанна. Ведь одно дело – говорить о постановке существующего произведения, но превращение сборника стихов Т. С. Элиота «Популярная наука о кошках, написанная старым опоссумом» в полноценный мюзикл, возможно, потребует доработки и переписывания некоторых стихотворений. А на это уже может потребоваться разрешение вдовы Элиота, Валери. И, если бы у нас был такой уважаемый режиссер, как Тревор Нанн, с опытом работы в Королевском шекспировском театре, это помогло бы убедить ее в том, что мы будем бережно относиться к наследию ее супруга.

Кэмерон, очевидно, был достаточно близок с Джиллиан. Она как раз должна была режиссировать его постановку Тома Лерера и могла бы стать нашим проводником к Тревору. Мы оба согласились переспать с этой идеей, тем более, что после того ланча, сон был нам жизненно необходим. Мы ударили по рукам, и я пообещал Кэмерону, что если я и буду работать над мюзиклом про кошек, то только вместе с ним.

Тот обед, как выяснится позже, был поворотным событием в наших жизнях. Но тогда мне надо было что-то ответить Майклу Уайту, который тут же написал, что сомневается в успехе полномасштабной версии «Старого Опоссума». Еще я развлекался с двумя другими потенциальными проектами. Один из них – одноактная постановка, не имевшая аналогов. Я собирался написать историю о создании оперы «Богема», точнее, сразу двух опер. Эта идея посетила меня после прочтения биографии Пуччини, авторства Моско Карнера. В основу обеих опер легло произведение Анри Мюрже «Сцены из жизни богемы». Несомненно, «Богема» Пуччини является самой знаменитой оперой, когда-либо написанной. О другой версии «Богемы», авторства Леонкавалло, практически никто не знал.

Я решил рассказать эту историю по-своему. Хотя Леонкавалло был композитором, его карьера началась в качестве либреттиста. В соавторстве с Пуччини он писал либретто к «Манон Леско». Затем, он адаптировал роман Мюрже для Пуччини. В то же время опера «Паяцы» принесла Леонкавалло известность композитора, поэтому он принял решение сочинить «Богему» самостоятельно. В результате на свет появились две версии оперы. Опера Леонкавалло получила восторженные отзывы, в то время как произведение Пуччини, наоборот, подверглось критике. Карло Брецио писал в газете La Stampa: «”Богема“ Пуччини, так же, как не производит большого впечатления на зрителей наше время, не оставит никаких следов в истории оперы». Другой писал: «”Богема“ демонстрирует плачевное падение, она написана в спешке [ссылка на гонку с Леонкавалло], ей не хватает проницательности и лоска, она выглядит поверхностной и ребяческой».

Моя идея заключалась в том, чтобы написать историю закулисной борьбы и соперничества, которые, привели к тому, какое значение эти оперы имеют сейчас. У меня была большая и очень наглая задумка. Пуччини заходит в кабинет своего издателя Рикорди и играет ему мелодию, которую Рикорди называет мусором. После негативных отзывов на оперу Пуччини говорит жене, что, если бы он включил ту самую мелодию в оперу, она бы стала хитом. И вот, с самонадеянностью, присущей молодости, я написал мелодию в стиле Пуччини. Я был очень доволен собой, приятно было попробовать что-то новое, то, что я раньше никогда не делал. И я сыграл эту мелодию своему папе. Мой отец был признанным знатоком творчества Пуччини, а я хотел получить независимое мнение, о том, удалось ли мне приблизиться к оригиналу. Он прослушал мелодию, и попросил сыграть ее еще раз. Когда я закончил играть во второй раз, я нервно спросил: «Папа, это тебе что-нибудь напоминает?» Он на мгновение задумался: «Эндрю, это звучит, на миллион долларов, ты, хитроумный негодник».

Вскоре я забросил идею с Пуччини и Леонкавалло, хотя я один раз упомянул о ней за обедом со Стефаном Сондхаймом в Лондоне. Мелодию, конечно, я не забыл, она заняла достойное место в моем архиве.

Другим высокоприоритетным проектом было новое шоу с Тимом. В прошлом году он несколько раз упоминал о том, что у него есть сюжет, в основе которого находится шахматный турнир гроссмейстеров. Главными героями были бы американцы и русские, и речь пошла бы об их закулисных махинациях и запретных романах, происходящих на фоне Холодной войны. Меня сразу поразили музыкальные возможности, заложенные в математике шахмат. Я очень заинтересовался предложением Тима. Не помню точно, когда получил синопсис, вероятно, в конце 1979 года. Но я хорошо помню, как читал и перечитывал его, и беспокоился о том, что ему не хватает согласованной сюжетной линии. Помню, как позвонил ему, сидя за длинным обеденным столом в Сидмонтоне и сказал, что идея имеет реальный потенциал, но, возможно, на этот раз, нам лучше привлечь драматурга. Я предположил, что, возможно, в создании сильного сюжета, нам помогли бы такие писатели как Джон ле Каре или Фредерик Форсайт.

Тим сразу же возразил, что в прошлом мы всегда обходились своими силами. Зачем менять выигрышную формулу? Я не могу сказать, как мы оставили эту идею, но точно помню, что Тим был слегка удивлен моему предложению, и выбит из колеи. Но я не слишком много думал об этом и предполагал, что мы позже вернемся к обсуждению. Тем временем в Австралии прошла премьера «Эвиты», и теперь можно было думать и о Нью-Йорке. Роберт хотел, чтобы мы приехали туда в июне на вручение наград «Тони». Примерно в то же время, я подтвердил, что на следующем Фестивале в Сидмонтоне в июле состоится первый показ «Старого Опоссума».

Каким-то образом в промежутке между «Эвитой» в Аделаиде, «Расскажи мне» в США, и внезапным желанием Polydor немедленно приступить к работе над альбомом Марти Уэбб я сочинил остальную часть «Старого Опоссума». Я обнаружил, что одна из радостей написания музыки для существующих стихотворений – это то, что вам не нужно маяться в ожидании текста. Это делает их идеальным материалом для композиторов на трансатлантических рейсах. Я, к тому же, так и не отказался от идеи, что «Старый Опоссум», должен быть прелюдией к «Вариациям». Также я задавался вопросом, было ли у этого произведения самостоятельное будущее в качестве шоу, поэтому я стал глубже изучать произведение Т. С. Элиота. Я решил узнать у Хала, не хочет ли он стать режиссером, и премьера в Аделаиде предоставила мне такую возможность.

В Аделаиде мы были захвачены вихрем событий, которые, в основном, затронули Хала и Роберта. Хал участвовал в сьемке телешоу «This Is Your Life», которая проходила в театре после первого предпоказа. И это означало, что все, включая полный актерский состав, должны были остаться после представления и всячески выказывать свое уважение в Бог знает который час по Английскому времени. Руперт Мердок организовал для своего соотечественника Роберта грандиозную вечеринку, на которой мать Роберта продемонстрировала, что алкоголь не способен уменьшить продолжительность жизни клана Стигвуд. Нас же с Тимом ничего из этого не коснулось. Но на следующий день я успел поговорить с Халом о том, что мы назвали проектом «T.С. Элиот». Прямо перед церемонией «Тони», Хал написал мне в отель «Карлайл».

2 Июня 1980 года

Я немного поразмышлял о Т. С. Элиоте и всем том, что мы обсуждали, и, чем больше я думаю об этом, тем яснее мне становится, что я не смогу этим заняться.

Я хочу закончить с Сондхаймом, и хочу полностью погрузиться в проект, который будет интересен именно мне. В то же время, мне нужно заняться костюмами и декорациями для оперы Карлайла Флойда, которую я весной должен буду поставить в венском «Турандоте», и своей «Сельской жизнью» Масканьи[69]. Это не такие серьезные проекты, но они занимают достаточно времени.

Давай придумаем новый проект.

Он был не единственной бродвейской знаменитостью, отказавшей мне. Я потерпел неудачу с хореографом Твилой Трап, которую совсем не заинтересовали песни и фортепианная музыка. Крейг Задан и Нил Мирон заставили меня сыграть для Джо Паппа, который уснул, когда я добрался до «Кошачьих имен». Кэмерон, казалось, совсем не был обеспокоен этими неудачами. Он настаивал на моей встрече с Джиллиан Линн, и я видел логику в его желании пригласить Тревора Нанна.

Мою встречу с Валери пришлось отложить до вручения премии «Тони» в начале июня. После провального начала церемонии мы с Сарой не знали, чего ожидать дальше. Но, когда мы с Тимом взяли призы, Хал получил «Лучшего режиссера», а Патти «Лучшую актрису» мюзикла, я поверил в то, что мы можем получить премию и за лучший мюзикл. И мы сделали это. Что стало крутым поворотом в истории Бродвея. У нашей бродвейской постановки было более 1567 показов и три тура по США. У нее было множество ремейков и грандиозное возвращение на Бродвей в 2012 году в исполнении Майкла Грандаджа.

28

«Все персонажи должны быть кошками»

В конце июля я наконец-то встретился с Валери Элиот в ее кенсингтонской квартире, в самом сердце обители Мунгоджерри и Манкустрапа. Она была высокой, красивой женщиной с очень светлыми волосами, и по ее крепкому рукопожатию было ясно, что она бдительно следила за сохранностью наследия Т. С. Элиота. Я очень нервничал, но, думаю, что и она тоже. Почти первое, что она сказала, было: «Вы же не собираетесь превращать кошек Тома в кисок?» Я подумал, что это обнадеживающее начало, но затем она огорошила меня:

«Том отклонил щедрое предложение Диснея на экранизацию «Старого Опоссума». Это прозвучало угрожающе. И, прежде чем я успел спросить, почему, она заявила, что «Том ненавидел мультфильм ”Фантазия“. Мистер Ллойд Уэббер, а вам нравится ”Фантазия“?».

Я пробормотал, что я не очень помню, что такое «Фантазия», хотя, честно говоря, она мне очень нравилась, когда я был маленьким.

Подобно Горгоне, буравя меня светло-голубыми глазами, Валери спросила, какими я вижу кошек.

Я решил говорить начистоту. «Вы видели по телевизору танцевальную труппу под названием Hot Gossip?» – начал я неуверенно.

«Это те, из-за которых Мэри Уайтхаус подняла шумиху?» – заметно оживившись, поинтересовалась Валери.

«Да, но они действительно хорошие танцоры, и то, что они делают, – это настоящий прорыв. Великий Хал Принс сказал, что Бобби Фосс…». Валери прервала меня: «Тому понравились бы Hot Gossip», – улыбнулась она.

Итак, был завершен первый акт пьесы под кодовым названием «Завоевание Валери». Она согласилась приехать на Фестиваль в Сидмонтоне, и, если ей понравится увиденное, мы сможем двигаться дальше.

НАЗВАНИЕ МОЕГО СОЧИНЕНИЯ «Популярная наука о кошках» на стихи Т. С. Элиота красовалось на афишах. Мы выступали после модного и эксцентричного скрипача Найджела Кеннеди, который в 1987 году поразил зрителей Фестиваля своим виртуозным исполнением Баха, Мессиана и некоторых джазовых композиций. Непросто было превзойти его выступление. Моими артистами были Гари Бонд, Пол Николас и Джемма Кравен и такие тяжеловесные музыканты как Джон Хизман, Барбара Томпсон, Джон Мол и Род Арджент. «Популярная наука о кошках» показала себя достаточно хорошо, но ей не хватало целостности, как «Расскажи мне» или «Вариациям». Несмотря на полюбившихся зрителям кошачьего чародея, волшебного мистера Мистоффелиса в исполнении Пола, и Джемму, с ее изящным Макавити, постановка еще не была готова начать самостоятельную театральную жизнь, и, скорее, пришлась бы по вкусу лояльной фестивальной публике.

То, что произошло дальше, случилось через десять минут после выступления. Валери, как и обещала, приехала с главой Faber Мэтью Эвансом. Кэмерон привел Джиллиан Линн. Джилли была готова устроить прямо на газоне демонстрацию кошачьих сексуальных движений, когда Валери протянула мне объёмный конверт.

«Я принесла некоторые неопубликованные стихи Тома», – сказала она мягко, но по-деловому. «Эндрю, я думаю, вам сначала стоит обратить внимание на историю Гризабеллы. Том считал ее слишком грустной для детей».

Я помню, как холод пробежал по спине, когда я впервые прочитал строки:

She haunted many a low resort,

Round the grimy road of Tottenham Court.

She flitted around the no man’s land

From The Rising Sun to The Friend At Hand

And the postman sighed as he scratched his head

You really would have thought she ought to be dead

And who would ever suppose that that

Was Grizabella The Glamour Cat

И это не все. Среди бумаг находилось письмо Тома Элиота, адресованное издателю Джеффри Фаберу, в котором говорилось о событии, которое приведет к тому, что все собаки – Полликли (Pollicle Dogs) и кошки – Джеллики (Jellicle Cats) вместе поднимутся в ионосферу (Heaviside Layer) на замечательном воздушном шаре. Для иллюстрации даже был приведен куплет: «Вверх, вверх, вверх, мимо отеля Рассела, вверх, вверх до ионосферы». Таким образом, мы узнали, что у Элиота был замысел, создать из этих стихов нечто большее. Пусть эта идея была достаточно размытой, но все же она была. И у меня стал прорисовываться сюжет для полноценного мюзикла.

Наиболее важным было то, что Гризабелла, гламурная кошечка, могла стать тем самым трагическим персонажем, которому сопереживали бы зрители. Я попросил Кэмерона и Джилли присоединиться к Валери и Мэтью, и они были чрезвычайно взволнованны и восхищены. Также в бумагах нашлись и другие стихотворения, например, история попугая по имени Билли Мак Кау, который жил на барной стойке в одном из пабов Ист-Энда. Также там была сага о йоркширском терьере по кличке Маленький Том Полликл, что, вероятно, было прозвищем Элиота. Другое стихотворение было о человеке в белых гамашах, который отправился на обед в паб под названием «Принцесса Луиза», и там начал разговор «о том о сем» и о «Полликах» и «Джелликах».

Я поинтересовался у Валери, о значении слов «Полликл» (Pollicle) и «Джелликл» (Jellicle). Она объяснила, что это была домашняя шутка Элиота, над тем, как представители Британского высшего общества невнятно произносят фразы «маленькие бедные собачки» (poor little dogs) и «милые маленькие кошечки» (dear little cats). Она также открыла нам, что стихотворение, которое мы назвали «Принцесса Луиза», Элиот собирался сделать предисловием к книге о кошках и собаках, но в конце победили кошки. «Отчет об ужасной битве пеков и полликов» было единственным, выжившим из его первоначальной схемы, стихотворением.

В письме Элиота Джеффри Фаберу упоминалась еще одна сюжетная линия, которая могла бы собрать всю кошачью историю воедино. Вероятно, речь шла о стихотворении «Песнь Джеллейных кошек» и о «Джеллейном бале». Если это так, и Элиот говорил об этом событии, то танец мог бы стать объединяющей линией «Популярной науки о кошках». Тем более, что танцевальная культура уже захватила Британию, хотя и на шесть десятилетий позже, чем Америку. Брайан Бролли неохотно согласился на то, чтобы Кэмерон стал сопродюсером. Так зародился мюзикл «Популярная наука о кошках».

КАК ТОЛЬКО У МЕНЯ ПОЯВИЛОСЬ видение общей структуры мюзикла, я начал по крупицам собирать неопубликованные Элиотом сокровища. Я начал с «Принцессы Луизы», для которой придумал припев, используя бессмысленную игру слов «собаки поллики» (Pollicle Dogs) и «джелликл кошки» (Jellicle Cats»), которая, впоследствии, стала основой припева песни «Jellicle Songs for Jellicle Cats». Далее, шла песня «Grizabella: The Glamour Cat». Еще я добавил раздел «Little Tom Pollicle» к «The Pekes and the Pollicles», и выделил песню поющего попугая «The Ballad ofBilly McCaw», в качестве возможной песни для бравого пиратского кота Рам-Там-Таггера, которую он будет петь Лейди Гридлбоун, рассказывая ей о своей эпической битве. Помнится, меня поразило то, что и стихи «Старого Опоссума» и «Билли Мак Кау» были написаны, так, как будто бы Элиот сочинял песни, с припевом и куплетами. Конечно, этим Элиот выдает свое американские происхождение. Мне не верится, что кто-либо из британских поэтов того времени мог писать в такой манере. Несколько лет спустя Валери рассказала мне, что во время сочинения, как она выразилась, «внештатных» стихотворений, Элиот неизменно напевал популярные хиты того времени.

Я написал увертюру, сочинил музыку для «The Jellicle Ball», составил порядок исполнения и на моей Студии в Сидмонте приступил к записи демо-версии, где партии исполнялись вперемешку мной и лучшими фестивальными артистами. С самого начала, мне хотелось поместить кошек в особенную звуковую среду. На своем синтезаторе я создал тот самый «мяу», который и по сей день используется в театральных постановках. Затем я проиграл увертюру и «Ball» с различными звуковыми эффектами, запрограммированными на синтезаторе Prophet 5, и кое-что на Moog. А звучание настоящего фортепиано добавило необходимый перкуссионный клей. Почти все эти изменения сохранились в финальной театральной версии. И увертюра, и «Ball» звучат практически без изменений, хотя моя версия до введения хореографии была намного короче. Остальные композиции остались практически без изменений: «Skimbleshanks the Railway Cat», «Macavity», «Mr Mistoffelees», и «The Ad-Dressing of Cats». Позже список пополнили «Memory» и «Heaviside Layer».

Несмотря на то что материалы, которыми поделилась Валери, дали мне возможность доработать сюжет «Кошек», вскоре мы с Кэмероном ощутили острую необходимость найти поэта, который мог бы превратить наше попурри в полноценный мюзикл. Руководитель Faber Мэтью Эванс очень нервничал и думал, что Валери не оценит эту идею. Но стало совершенно очевидно, что без режиссера с таким послужным списком, как у Тревора Нанна, Валери может наложить вето на мюзикл «Популярная наука о кошках».

Кэмерон принялся уговаривать Тревора. Это было непросто. Для Тревора было серьезным поворотом сменить Королевскую шекспировскую компанию на коварный мир коммерческого театра, особенно с таким странным проектом. В то время мюзиклы не субсидировались как сейчас, когда ни один сезон Национального Театра не обходится без хотя бы одной постановки. Еще одной большой проблемой была поддержка от Королевской шекспировской компании (RSC). Сегодня за перспективу получить кассовый сбор от такого проекта как «Кошки», RSC лезли бы из кожи вон, но в 1980 году это было немыслимо. Кстати, только после успеха «Кошек» руководство RSC сочло мюзикл «Отверженные» достойным для жизни под крышей их театра.

Между тем, Джилли предприняла попытку проявить себя не только в хореографии, но и в режиссуре. Она прислала нам с Кэмероном синопсис, который поставил нас в довольно щекотливое положение. По ее задумке, после поднятия занавеса зрители видят ряд одинаковых фасадов где-то в Кенгсингтоне. Горничная открывает одну из дверей и выставляет в ряд пустые бутылки из-под молока. Сбоку сцены выходит кошка, которая принюхивается к запаху молока. И теперь кошачье действо начинается.

Ох, Джилли! Для начала, главной проблемой было то, что люди, исполняющие роли кошек и горничных были одного размера! Я сказал Кэмерону, что, поскольку он хорошо знаком с Джилли, ему придется с этим разобраться. Сценарий, предложенный Джилли, еще раз подтвердил то, насколько нашему проекту был необходим Тревор. Но и Джилли была жизненно важна для нас. По нашей задумке, Тревор должен был не только оценить хореографию Джилли, но на его решение должна была повлиять их совместная работа над «Однажды в жизни» и «Комедией ошибок».

Прежде чем Тревор согласился, у него были серьезные опасения, которыми он поделился в длинном письме, адресованном нам с Кэмероном. В нем он пишет о Кэмероне, «мечтающем о шоу, которое сметет классовые барьеры, вкусы и пристрастия, столь же привлекательном как для поклонника Ковент-Гарден, так и для футбольного болельщика, который никогда и не мечтал о походе в театр». Также Тревор недвусмысленно говорил о том, что нужно изменить.

«Я не могу представить себе ни одного известного и популярного шоу, оперы, спектакля, литературного произведения, фильма или танца, которые бы не рассказывали историю. Развлекательные шоу, основанные на антологиях, будь то «Facade» или «Is not Misbehavin», имеют ограниченную жизнь, в конечном счете, зависящую от поклонников творчества, которое они воспевают. Я считаю, что у нас есть простой выбор. Либо мы сохраняем форму антологии Элиота и стремимся к развлекательному продукту высокого качества, но с ограниченной аудиторией; либо мы используем стихи и музыкальные наработки Эндрю в качестве основы для повествования, в котором главными героями будут кошки, и мы будем развивать сюжет в направлении, заданном Элиотом. Я считаю, что все персонажи ДОЛЖНЫ БЫТЬ КОШКИМИ [я придерживался предложения Элиота о человеческом рассказчике]. Кошки представляют нас другим кошкам, кошки рассказывают нам, то, что могут знать только кошки; кошки, разглашающие секреты, спорящие кошки, кошки разных видов, кошки сексуально или романтически связанные друг с другом… и, наконец, кошки остаются таинственными, непостижимыми, непознаваемыми и (нужно ли это говорить?) бесчеловечными… Мне кажется, что нам с вами жизненно важно встретиться и все обсудить».

Идея Тревора была бесконечно далека от горничных с бутылками молока.

Тревор согласился присоединиться к нашей команде после многочисленных встреч, проведенных в кафе между репетициями второго сезона его театральной адаптации диккенсовского «Николаса Никльби», которая длилась восемь с половиной часов, что мы с Кэмероном не могли не отметить. Он выдвинул нам три условия. Во-первых, он хотел пригласить в проект Джуди Денч. Здесь не возникло вопросов. Помимо ее очевидных актерских способностей, ее роль Салли Боулз в «Кабаре» была, на мой взгляд, изумительна. Да и с такой серьезной актрисой, как Джуди, люди подумали бы, что мы знаем свое дело.

Во-вторых, Тревор хотел привлечь к проекту художника Джона Непера, с которым он работал над «Никльби», и режиссера по свету Дэвида Херси. Это было проще простого. Джон придумывал декорации и костюмы для «Equus» Питера Шаффера и мы решили, что его опыт работы над образами лошадей пригодится нам при превращении людей в кошек. Поскольку Дэвид Херси работал над «Эвитой», я проголосовал за него двумя руками.

Третье условие явилось потенциальной угрозой для сделки. Он безоговорочно хотел быть единственным и главным режиссером. Здесь могла возникнуть проблема с Джилли. Ее двадцатилетний театральный стаж превосходил опыт каждого из нас, и она только что успешно выступила в качестве режиссера и хореографа в постановке Кэмерона «Tomfoolery». Кэмерону пришлось задействовать все свое обаяние и настойчивость, чтобы убедить Джилли принять наши условия. Он терпеливо объяснял, что согласие Валери Элиот, является ключом к созданию мюзикла. Если у руля не будет режиссера с такими серьезными рекомендациями и опытом работы с литературными произведениями, Валери запросто сможет потопить наше шоу. В конце концов, Джилли согласилась на звания хореографа и ассистента режиссера, которые устроили и Тревора. Теперь Тревору предстояло представить Валери всю команду и поднять тему поиска поэта, который заполнил бы некоторые пробелы в сценарии. Он предложил свою кандидатуру и также попросил разрешения более детально изучить и другие работы Элиота, постольку этого требовало шоу.

Много лет спустя Мэтью Эванс поведал мне, что мы были на волоске от провала, и, безусловно, положительное решение Валери полностью зависело от участия Тревора. Мэтью по секрету рассказал мне, что она наводила справки среди своих многочисленных друзей из литературного и театрального мира. И вот, что она узнала: всеми своими театральным успехам я был обязан Тиму Райсу и продюсеру Роберту Стигвуду. «Дживс», моя единственная попытка сделать что-то без Райса, оказался полным провалом. Кэмерону никогда не удавалось достичь коммерческого успеха с новыми мюзиклами. Тревор Нанн никогда раньше не работал в коммерческом театре, не говоря уже о музыкальных постановках. В Британии еще никогда не было успешного танцевального шоу, а общепринятая мудрость гласила, что у британских танцоров обе ноги левые. В довершение всего, это шоу предполагало, что зрители будут два часа смотреть на актеров, переодетых в кошек.

Неудивительно, что Валери была так близка к отказу. Невозможно выразить всю мою благодарность Матью Эвансу, который склонил чашу весов в нашу пользу.

ТЕПЕРЬ ПЕРЕД КЭМЕРОНОМ И БРАЙАНОМ БРОЛЛИ стояла сложная задача собрать бюджет в четыреста пятьдесят тысяч фунтов (сейчас это больше двух миллионов фунтов). Даже через три года, учитывая инфляцию, это было на пятьдесят тысяч фунтов меньше, чем бюджет «Эвиты». Но у «Эвита» была хитом, и люди сами хотели инвестировать в проект. У нас не было ни театра, ни сценария, ни законченного музыкального сопровождения. Но каким-то образом сумасшедший, безнадежный и ослепляющий оптимизм овладел разумом и действиями нормальных в обычной жизни людей, и уже слишком глубоко проник в умы Ллойда Уэббера и Макинтоша, чтобы мы могли совершить мудрый поступок и бросить это безумный проект.

И к необузданной радости знатоков громких театральных провалов мы выпустили анонс мюзикла «Популярная наука о кошках». В пресс-релизе мы приглашали всех танцоров страны поучаствовать в прослушивании для нашего новаторского действа. Наши с Кэмероном ощущения были сравнимы со спуском по ледяной трассе Креста Ран.

Поджидающие впереди ловушки не волновали меня. Я был в опьяняющем крестовом походе, и прослушивание огромного количества симпатичных танцовщиц не казалось мне плохой перспективой. Но, оглядываясь назад, видно, как чертовски много держалось на честном слове и на одном крыле, молитвах и слепой вере в опыт Тревора, несмотря на то, что раньше он не работал с коммерческим театром. Было вполне вероятно, что, если мы не соберем необходимых инвестиций, мне придется заткнуть дыру в бюджете, что стало причиной наших с Сарой ожесточённых споров. Что, если в случае неудачи команда просто пожмет плечами, а мы с Сарой и младенцем окажемся на улице? Тревор мог бы спокойно вернуться к работе в RSC, а Кэмерон продолжал бы продюсировать шоу, спонсируемые Советом Искусств.

Оглядываясь назад, я поражаюсь, что мы не отказались от «Кошек». Сейчас я бы ни за что не анонсировал такой недоработанный мюзикл. Тем не менее, мы беспечно продолжали свою работу. Число танцевальных трупп, которые мы с Кэмероном посмотрели, почти превосходило число горячих обедов, которые мы съели за это время. Вне всяких сомнений, самым ярким было шоу «Dash» с участием бывшего танцора Королевского Балета, миниатюрного Уэйна Слипа. Его шоу вызвало огромный отклик зрителей, и мы с Кэмероном решили, что необходимо заманить его в наш проект. К счастью, у нас получилось, и это было абсолютным чудом, поскольку на тот момент мы даже не могли предложить конкретной роли.

Кэмерон был обеспокоен, что Тревор, несмотря на свое согласие, постепенно ретировался в свой бункер в RSC. В письме Тревору, которое он перенаправил и мне, Кэмерон пишет:

«У меня абсолютно нет обеспокоенности относительно твоих целеустремленности и организаторских способностей, но я немного озабочен, тем обстоятельством, что, когда ты будешь готов посвятить свои мысли и энергию нашему делу, остальная часть команды может оказаться не доступна, или те артисты, на которых мы положили глаз, (а это достаточно редкие экземпляры), не смогут присоединиться к нам по первому зову».

Помимо этого, Кэмерона волновало, как многое зависело от магии репетиционного процесса. Для нас обоих были в новинку различия между коммерческим и субсидируемым театром. У последнего существует выстроенная инфраструктура с шикарными репетиционными залами, которые воспринимаются как должное. Когда нет необходимости искать инвестиции, можно увлекаться долгими импровизациями и репетиционным процессом. Но в коммерческом театре это возможно только при наличии убийственно глубоких карманов. В то время, да и достаточно часто сейчас, репетиционными базами были церковные залы или общественные центры, где, если посчастливится, будет больше одного туалета, не говоря о такой роскоши, как столовая. Неизменно вы делите зал с местным молодежным спортивным клубом, который приходит по вечерам, тем самым ограничивая ваши возможности для экспериментов. Также мы с Кэмероном не понимали, что у Тревора было свое видение постановки, над которым он работал. Вот почему нам казалось сложным привлечь его внимание. Разумеется, в будущем это будет уравновешено его заверениями в преданности проекту. Но той осенью мы с Кэмероном еще этого не знали.

СРЕДИ ИНВЕСТОРОВ театральных сезонов редко встречаются «ангелы», которые готовы поддерживать постановку, следуя интуиции или ради приглашения на премьеру, большинство желают ознакомиться со сценарием и музыкой. У нас с Кэмероном было всего несколько песен, которые мы могли продемонстрировать. Брайан Бролли все больше беспокоился о том, что у нас не было надлежащего бюджета или учета текущих расходов. У нас не было ничего определенного, пожалуй, за исключением работы Джона Непера.

Джон совершил прорыв, работая над внешностью наших кошек. Как это часто бывало с Джоном, его вдохновляла городская среда. Каждая танцовщица носила пушистые шерстяные гетры, и у большинства актеров были объемные парики, напоминавшие эксцентричные панковские прически. Добавьте к этому кошачье обтягивающее трико, и готово. Гетры визуально ломают линии человеческого тела и напоминают что-то пушистое, а парики скрывают человеческие волосы. Тревор, ссылаясь на поэму Элиота «Бесплодная земля», предложил превратить сцену в гигантскую свалку, а всевозможные обломки мусора, выброшенного людьми, сделать реквизитом. Джон предположил, что их размер должен быть в три раза больше человеческого роста. К октябрю дизайн шоу был единственной вещью, согласованной всеми, он, по крайней мере, был на правильном пути.

Становилось ясно, что Тревор прав, и нам нужна последовательная история. В итоге, мы согласовали очень простую структуру. Один раз в год все избранные кошки проводят бал, на котором их предводитель старый кот Дьютерономи выбирает кота, который достоин начать новую жизнь в ионосфере. Таким образом, в отличие от идеи Элиота, только один кот, а не все племя совершит путешествие. Джон Непер переделал большой воздушный шар Элиота в гигантскую автомобильную шину, которая поднималась на небеса, что отдаленно напоминало фильм «Близкие контакты». Проблемой было то, что у нас все еще не было театральной сцены, на которой Джон мог бы воплотить свои замыслы.

У Джона и Тревора было страстное желание расположить зрителей ближе к сцене, практически сделать их участниками действия. Предполагалось частично вписать происходящее на сцене в воображаемый круг, на счет чего у Джилли были вполне обоснованные опасения. Обычно, действие танцевальных постановок происходит за авансценой, что как бы создает эффект картинной рамы. Но Тревор настойчиво предлагал выйти за пределы сцены, надстроив пространство над оркестровой ямой. Это обстоятельство значительно сужало список театров, в которых мы могли бы играть. Почти во всех театрах есть условная линия видимости, которая не позволила бы вынести сцену вперед, что убедило Тревора в необходимости поиска нестандартной площадки, где мы могли бы создать особенное пространство.

Мы с Камероном прочесали весь Лондон в поисках помещения, состоящего, по словам Джона Непера из «четырех стен, крыши и зрительских мест с возможностью перепланировки», но таких зданий не существовало. Концертный зал «Раундхаус» в Камден-тауне подходил под описание, но там не шли длительные постановки. У нас родилась одна идея. Национальный театр построил на базе старого театра «Лицеум» временную театральную арену для постановки мистических средневековых пьес. Во время Второй мировой войны сцена и зрительный зал были выровнены, и здание театра превратилось в огромную танцевальную площадку. Огромная сцена и полуразрушенное здание как нельзя лучше подходили для наших декораций в виде мусорной свалки. «Лицеум» принадлежал Большому Лондонскому совету, который купил театр в 1938 году, с целью в дальнейшем разрушить его для расширения дорожной сети. Но война помешала этому позорному плану. Мы предложили взять здание театра в лизинг, но Совет хотел бы избавиться от него навсегда. Кроме того, здание было настолько разрушено, что считалось небезопасным для долгосрочного использования. По иронии судьбы, через два десятилетия театр будет восстановлен и возобновит работу с премьерой моего шоу «Иисус Христос – Суперзвезда». Но вернемся в тот ноябрь, «Популярная наука о кошках» по-прежнему оставалась без жилья. Спасение пришло самым причудливым образом.

ДЛЯ НАС С ДЖИЛЛИ НОЯБРЬ прошел как в тумане. В поисках редких для Британии 1980-х талантливых танцоров, способных петь и играть, мы исколесили с прослушиваниями всю страну. Так, я впервые встретился с Сарой Брайтман. Для меня было неожиданностью, что она хотела поучаствовать в прослушивании, ведь она уже была популярной певицей с таким хитом как «Starship Trooper». Мы организовали частную встречу в моей лондонской квартире. Она приехала в синем парике, может быть, поэтому, я неудачно решил сыграть для нее «Do not Rain on My Parade». Как я и думал, у нее был довольно приятный голос, но не более того.

Через пару дней мне предстояла поездка в Глазго и Ньюкасл, в ходе которой у меня, на удивление, выдалось свободное время, и я планировал насладиться архитектурой. Я не мог понять, почему Бидди, моя жизнерадостная ассистентка, между двумя запланированными кастингами на севере настойчиво планировала прослушивание в Лондоне. Независимо от того, сколько раз я называл ее прирожденной тупицей. Кэмерон и Сара тоже настаивали на необходимости лондонских прослушиваний.

И вот посреди ночи я случайно обнаружил причину этого безумия. Моя бедная жена была так сильно обеспокоена моим убийственно глупым мюзиклом, что даже во сне говорила о нем. Однажды ночью я проснулся от ее бурчания про большой секрет, который «Эндрю не должен узнать». Естественно, я воспользовался ее полусознательным состоянием и в лучших психотерапевтических традициях стал расспрашивать, о чем речь. И среди бессвязной болтовни о родственниках она пробормотала слова «This Is Your Life».

Теперь я понял, зачем мне навязывали этот нелепый график. Речь шла о старом телешоу, на котором древние родственники и так называемые друзья собирались, чтобы сделать сюрприз какой-нибудь знаменитости. На следующее утро я использовал все свое актерское мастерство, стараясь изобразить удивление, что, наоборот, заставило Сару сомневаться в моей честности.

Я плохо помню ту телевизионную программу и парад где-то откопанных родственников и друзей, а все потому, что мой разум занимали другие мысли: я нашел дом для наших кошек. Запись программы проходила в Новом лондонском театре. Во время бесконечной процессии двоюродных братьев, которых я никогда не знал, мои глаза блуждали по идеальному плацдарму для кошек. Построенный на месте «Уинтер Гарден», Новый лондонский театр открылся в 1973 году как «театр будущего». Он был спроектирован Шоном Кенни, человеком, революционно соединившим авансцену и круглую сцену под одной крышей. Поцеловав какую-то давно потерянную великую тетушку, я вспомнил, что это было достигнуто путем установки под полом гигантской вращающейся платформы.

Как только шоу закончилось, я сразу же сообщил скептически настроенной Саре, о своей находке и попросил немного задержать моих многочисленных родственников и доброжелателей, пока я позвоню Тревору Нанну. На мое счастье, я сразу дозвонился до штаб-квартиры Шекспировского Театра в Олдиче и упросил его быстро пробежать несколько сотен ярдов до Нового театра. Пока Сара блестяще прикрывала меня на вечеринке, говоря, что я в другом конце комнаты, когда меня там не было, на десять минут весь театр принадлежал нам с Тревором.

То, что произошло далее, лишило нас дара речи. Я не думаю, что когда-либо еще два театральных деятеля могли бы так синхронно воскликнуть «Эврика!». В зале оказался управляющий, и я спросил, работает ли механизм, меняющий конфигурацию сцены. Он сказал, что конечно, да, и спросил, не хотим ли мы это увидеть. В следующий момент мы с Тревором смотрели, как 300 двигающихся кресел, преобразуют зал в идеальную круглую сцену. Мы вцепились друг в друга. Мало того, что мы нашли дом для наших кошек, мы еще могли физически перемещать нашу аудиторию! Тревор сказал, что это был самый волнующий момент за всю его театральную карьеру.

К сожалению, владельцы театра были менее воодушевлены. Короче говоря, они сказали «отстаньте». Их логика была понятна. «Новый Лондон» прогорел как театр. Даже «Бриолин» с Ричардом Гиром был провальным. Поэтому они превратили его в конференц-центр и телестудию. Они строили успешный бизнес. Если бы «Новый Лондон» снова стал театром и потерпел неудачу, им пришлось бы отменить множество конференций и телепередач, а затем, снова восстанавливать свой бизнес. Не говоря уже про мюзикл о кошках. Мы были опустошены. Энтузиазм Тревора был настолько огромным, что Джон Непер даже начал создавать проект под это здание. В поисках дома для наших кошек мы прочесали каждое необычное театральное пространство в Лондоне. Но без Нового лондонского театра, не могло быть «Популярной науки о кошках».

Спасение пришло в виде Бернарда Делфонта. Берни следил за моей карьерой с тех пор, как он сказал мне, чтобы я никогда не связывался с футбольными клубами. Он входил в совет компании, которой принадлежал театр, и придумал решение в своем неповторимом стиле. Если, как и ожидалось, «Популярная наука о кошках» окажется провалом, мы могли бы арендовать театр без штрафов, так как бизнес-конференции могли бы продолжаться практически без перерывов. Проблема для владельцев могла возникнуть в случае нашего успеха, тогда бы мы дольше оставались в прокате, а это значит, что они будут вынуждены выпасть из производственного телевизионного процесса и им пришлось бы выстраивать свой бизнес практически с нуля. Поэтому Берни предложил нам заключить сделку. В случае, если «Кошки» окажутся провалом, мы заплатим за аренду театра по стандартной ставке. Но если мы будем занимать сцену от трех месяцев до двух лет, то выплатим владельцам штраф в размере двухсот тысяч фунтов. Таким образом, это будет обычная театральная сделка.

Эта ситуация была кошмарной «уловкой 22». Ведь вполне вероятно, что шоу кое-как протянет один год. Конечно, у Кэмерона не было денег, как их не было и у творческого коллектива. Естественно, все взоры были направленны в мою сторону. У меня тоже не было в распоряжении такой огромной суммы. И я уже был готов взять заем. Мне бы пришлось второй раз заложить наш дом в Сидмонтоне, что я и сделал к ужасу Сары. Наступил декабрь, а у нас все еще не было утвержденного сценария и ничего конкретного, что мы могли бы показать инвесторам. Зато у нас был театр.

ОДНАКО, начиная с этого момента, Тревор опять скрылся в звуконепроницаемых недрах Шекспировского Театра. Мы организовывали прослушивания с ключевыми актерами, и нам было особенно важно его присутствие, но в последний момент, мы узнавали об изменениях в его расписании, что делало его недоступным. Я написал Тревору, напоминая, насколько я лично подвергаюсь рискам и предлагал закрыть проект. Все вокруг меня буквально умоляли не подписывать бумаги на залог дома. Кэмерон ясно дал понять, что до Рождества основной актерский состав должен быть утвержден. Наконец, Тревор освободился. Его первоначальная идея состояла в том, чтобы создать ансамбль, в котором каждый актер играл бы несколько ролей. Поэтому Джуди Денч выступит в ролях кошек Гамби и Гризабеллы, актер, играющий в Старика Дьютерономи, сыграет и Бастофера Джонса, Гус будет Рам-Там-Таггером и так далее. При условии ограниченного доступа к Тревору, результатом нашего кастинга стал компромисс между желанием Джилли пригласить настоящих танцоров, а с моей стороны, профессиональных певцов. Теперь, задачей Тревора было добавить актерского мастерства, а также чувственности, что жизненно важно для перевоплощения наших исполнителей в своих персонажей. Короче говоря, они должны были стать похожими на кошек.

После того как Валери Элиот нашла в записях мужа еще несколько дополнительных кошачьих имен, мы, наконец, начали финальную разбивку актерского состава. Заключительные прослушивания были запланированы на 10 и 11 декабря в Королевской Академии танца в Баттерси, всего лишь в одном прыжке или танцевальном па от легендарного собачьего приюта «Дом собак в Баттерси». К Джуди Денч и Уэйну Слипу присоединились еще три актера: Пол Николас, Брайан Блассид и потрясающе красивая танцовщица Фиона Хьюз. Фиону мы утвердили без раздумий. Она с неописуемой красотой и природной грацией исполняла, ставшую классикой, партию «Белой кошки», одной из определяющих для мюзикла. Фиона не была певицей, но олицетворяла неприкасаемую, неосязаемую сущность нашего шоу. Брайан Блэссид, наоборот, не был ни неприкасаемым, ни неосязаемым, за что получил от Тревора прозвище «сельскохозяйственный актер». Благодаря своему властному, необузданному характеру и сильному баритону, он был самой подходящей кандидатурой на роль Старого Дьютерономи, который стал лидером кошачьего племени в нашей развивающейся истории.

У нас возникли некоторые трения по поводу кандидатуры Пола Николса. Нам с Кэмероном он казался органичным в роли Рам-Там-Таггера. Сингл «Magical Mr Mistoffelees» в его исполнении уже попал в эфиры, если не в чарты. Тревор находил раздражительной его непринужденную и снисходительную манеру исполнения. У Пола и правда был более чем богатый багаж пятнадцатилетнего опыта работы со Стигвудом, не говоря о закулисной работе над «Суперзвездой». Тревору пришлось капитулировать. Итак, с Полом, Брайаном Блессидом, Уэйном Слипом и Джуди Денч у нас было четыре громких имени, способных украсить нашу театральную афишу.

СТАРТОВАЛ ФИНАЛЬНЫЙ ЭТАП ПРОСЛУШИВАНИЙ. Стоит сказать, что я нахожу в высшей степени удивительными действия некоторых актеров музыкальных театров. Когда после ряда напряженных прослушиваний ты предлагаешь им партию, они снова и снова находят причину для отказа. Либо не выходят на связь, либо предпочитают другие проекты. Иногда мне кажется, что они приходят на прослушивания, чтобы как можно больше разузнать о предстоящей постановке, а затем, трусливо сбегают.

Подобный случай произошел с Шэрон Ли Хил, очень сексуальной девушкой, которую Тревор выделял среди других «кошек». Она прослушивалась на роль одной их кошек, находившихся под гипнотическим заклинанием зловещего и неуловимого Макавити, элиотовского варианта Мариарти. Шэрон сказала, что для нее большая честь быть частью нашего шоу, но она собирается подписать контракт на работу в проекте «Самый приятный бордель в Техасе». Меня отправили подкараулить и переубедить ее. Поскольку она была австралийкой, мои размышления о том, как «Кошки» перевернут британский театральный мир, не сильно ее тронули. В конце концов, я драматично заявил, что участие в мюзикле может навсегда изменить ее жизнь. И оказался прав, через пять лет она стала Миссис Тревор Нанн. Джон Непер, Тревор и я все женились на «кошках». Может быть, это девушки устраивали нам прослушивание?

День премьеры стремительно приближался, а незаполненных пробелов было предостаточно. И вот, нам посчастливилось, и звездный состав исполнителей пополнили новые таланты. Роль подружки Макавити досталась гибкой танцовщице и певице Джеральдин Гарднер. Рамплтизером стала, в прошлом звездный ребенок, блестящая и разносторонне талантливая Бонни Лэнгфорт. Бонни прославилась благодаря роли малышки Джун в Бродвеевской постановке «Джипси» и игре в мюзикле «Унесенные ветром», про который Ноэль Ковард сказала: «Уберите весь второй акт и этого ребенка». Что было беспочвенно, ибо Бонни была универсальным театральным профи. Затем наша команда пополнилась «громовым», по словам Джилли, Джеффом Шэнкли, игравшим Пилата в Лондонской версии «Иисуса Христа – Суперзвезды». Также к нам примкнули Мира Сэндз – замечательная, смешная и характерная актриса, и Сью Джейн Таннер, танцовщица, которая могла сыграть настоящую историю. Плюс с нами был Кен Вельс, один из ключевых участников балета Джилли, который блестяще танцевал, но едва ли мог петь, а также, подававший большие надежды, по-настоящему привлекательный чернокожий юноша по имени Дональд Вауг.

Наконец наступил день, когда мы утвердили Джона Торнтон в роли Мангоджерри, бывшего Иуду из «Суперзвезды», Стефана Тэйта, игравшего Гроултайгера и Гуса, театрального кота, и Сару Брайтман, которой мы пока не придумали роль. В своих записях при прослушивании я восхищённо отметил, как потрясающе она выглядит и танцует, но пройдет еще целых два года, прежде чем я пойму, насколько она хорошо поет.

ВСЕ ПРОСЛУШИВАНИЯ НА ТОТ ДЕНЬ были завершены и Тревор, игнорируя язвительные замечания Кэмерона о взаимосвязи финансового кризиса в RSC, и размера его животика, склонял нас к обеду. И вдруг он произнес сокрушительную фразу о том, что «Кошкам» не хватает эмоционального центра. И он страстно ждал от меня новой песни Гризабеллы, которая задала бы тон всему нашему шоу. Он пришел к выводу, что основу песни надо искать в лирике Элиота. И после Рождества я должен, конечно, без давления с его стороны, презентовать наш ответ на песню «Don’t cry for me».

Сначала наступила тишина. Затем все стали оживленно переговариваться. Я подвел Тревора к роялю, стоявшему в углу репетиционного зала, и наиграл ему мелодию, про которую мой папа сказал, что она звучит на миллион долларов. Когда я закончил играть, Тревор закатил глаза и призвал всех собраться вокруг нас. Он тихонько кашлянул, что обычно означало его намерение сказать что-то напыщенное.

«Эндрю сейчас сыграет нам мелодию. Я хочу, чтобы все вы запомнили дату, место и время, когда вы в первый раз ее услышали».

Затем я сыграл мелодию, а когда повторил ее еще два раза, витающий в мыслях замысел мини-оперы о Пучинни и Леоновалло превратился в память.

29

«Последний Бой Тигриного-Рыка»

Занятый кошачьими похождениями, я не забыл о Марти Уэбб. На Би-би-си сняли целую передачу, приуроченную к выходу ее нового альбома «Won’t Change Places», название которого придумали мы с Доном Блэком. Подразумевалось, что это будет шоу, в котором знаменитость натягивает широченную улыбку и щебечет, что в мире нет места лучше. Это был не самый плохой образец жанра «Спасибо вам всем, вы – прекрасные слушатели, да благословит вас Господь», хоть мои аранжировки и были не самыми лучшими. Несмотря на повтор передачи, альбом не повторил успех «Расскажи мне».

Теперь моей главной задачей было найти слова, чтобы положить их на музыку. Тревор очень волновался об этом. Во время встречи с Тревором и Доном я описал последнему сюжет о падшей гламурной кошке. Дон очень внимательно выслушал наш глубокий анализ главной идеи Элиота о возможности перерождения. И вскоре мы получили:

Good times only live in the memory

Like a tune from the old days

But the words don’t belong[70].

Далее шло:

Good times, don’t despair of the good times

At the end of the journey

To the heaviside layer.

It will be your time, and all you have to do is believe

And the good times will be there[71].

«Грэмми» за эту песню не казалась нам очевидной.

Поскольку у нас не было никаких других вариантов, я дал послушать эту песню Тони Моррису из Polydor, который неохотно согласился профинансировать альбом «Практической науки о кошках». Я предложил выпустить эту композицию как инструментальный сингл. Тони не был Роем Фезерстоуном из MCA, он был корпоративным счетоводом, которому было все равно, что продавать – безделушки или музыку. Тем не менее, я ожидал, что реакция Тони будет такой же бурной, как и у остальных. Вместо этого, когда музыка закончилась, он выглядел так мрачно, как будто сидел на поминках. Ни при каком условии я бы не получил от него денег на этот проект. Он сказал мне, что американская компания была чрезвычайно разочарована демозаписями «Практической науки о кошках», не говоря о сценарии. Только успех «Расскажи мне» заставил их выложить деньги на альбом. И, если я хочу записать композиции, он обязан будет их выпустить, но я самостоятельно должен буду оплатить расходы на запись.

Вернувшись домой, я написал ему эмоциональное письмо. Я указал ему, что ради этого шоу я поставил на кон свой дом, что у меня две золотых пластинки за мой инструментальный альбом с «Вариациями», и что я верю, что эта музыка одна из самых коммерчески успешных, что я когда-либо писал. Без шансов. В отчаянии я позвонил Рою Фезерстоуну. Возможно, по старой дружбе, но он с радостью оплатил стоимость выпуска сингла и пердложил выпустить его под моим именем, как и «Вариации». Он хотел попробовать вновь собрать нашу группу с Гэри Муром в качестве ведущего гитариста.

Все, кроме того самого Гэри Мура и Дона Эйри, сразу же согласились участвовать в записи «Практической науки о кошках». Гэри теперь был звездой со своей группой Thin Lizzy, но вы не можете получить отказ, пока не спросите, так что я все же связался с ним. Он был только рад помочь нам. Так что первая реинкарнация «Memory» представляла собой прекрасную лиричную гитарную версию, сыгранную одним из лучших исполнителей хэви-метал. Как и предсказывал Тони Моррис, поначалу сингл не вызвал никакого интереса, но спустя какое-то время он полностью оправдал мои ожидания.

В САМЫЙ РАЗГАР КРИЗИСА С ЛИБРЕТТО я встретился с Джоном Непером, Тревором и Кэмероном, чтобы обсудить декорации. Тревор хотел, чтобы оркестра не было видно. И в этом был смысл. Если оркестр окажется в поле зрения, то зрители будут видеть одновременно и музыкантов, и актеров в костюмах кошек, что уничтожит ощущение иллюзии. Правда, я беспокоился, как будет звучать оркестр, если мы спрячем его. Меня мучили воспоминания о нью-йоркской постановке «Суперзвезды». Кроме того, я боялся, что зрители подумают, будто шоу идет под фонограмму.

Эйю Джейкоб предложил свою помощь с постановкой, и мы с Кэмероном, руководствуясь принципом «лучше иметь дело с чертом, которого знаешь», взяли его в нашу команду. Тревор придумал, где разместить группу: ее можно было спрятать за огромными мусорными баками. Тем временем, инвесторы появлялись крайне медленно. Более тринадцати раз за тот месяц мне пришлось устраивать прослушивание наших демоверсий. В один из дней Брайан Бролли заставил меня сыграть перед шишками из Warner Bros. После того как я закончил, один из парней, растягивая слова, как принято на Западном побережье, произнес: «Проблема этого шоу в том, что полмира ненавидит кошек». На этом моменте я решил повторить подвиг Элтона Джона и с силой захлопнул крышку фортепиано. «Совершенно верно, – закричал я, – но вторая половина – это достаточно большая аудитория для меня!». Брайан выглядел испуганным. Пока я двигался по направлению к выходу, он начал нести околесицу, вроде: «В поэзии нет денег». Я же позаимствовал продолжение строчки Роберта Грейвса: «В деньгах тоже нет поэзии».

Однако уже дома я понял, насколько шоу было не доработано на самом деле. Мы с Кэмероном постоянно переносили объявление даты премьеры, но в начале февраля владельцы театра уже больше не могли ждать. Всего за два дня до нашего официального пресс-релиза Тревор сбросил бомбу, которая по всем признакам решила исход битвы. Он написал мне четырехстраничное письмо мелким почерком (что было еще коротко для него) и даже не поставил в копию Кэмерона. Оно заканчивалось следующим образом:

Думаю, мы столкнулись с неизбежной реальностью. Нам нужно найти профессионального сценариста с достаточным количеством времени, чтобы добиться нормального результата. Я несколько раз говорил, что чувствую себя самозванцем, занимаясь сценарием, и, так как время стремительно заканчивается, предельно ясно, как сказал бы мистер Элиот, что нам нужно найти кого-то, кто справится с этой задачей вместо меня… Я думаю, настало время предпринять активные действия.

Меня как обухом по голове ударили. Мы с Кэмероном начали переживать о том, что у нас нет нормального сценария, еще за несколько недель до Рождества. Но, хоть мы и беспокоились, мы думали, что Тревор работает в этом направлении. Я только что подписал с театром гарантийное письмо на двести тысяч фунтов. И вот, всего за несколько дней до начала репетиций Тревор заявляет, что нам нужно найти первоклассного сценариста «с остроумием, которого ему не хватает», чтобы справиться с произведением Т. С. Элиота и в ближайшее время послать сценарий на одобрение Валери. Кого, черт подери, мы могли найти в такие сжатые сроки? Мы с Брайаном Бролли вновь со всей серьезностью обсудили возможность отмены шоу. Мне пришлось бы оплатить большую часть расходов, но мы так хотя бы могли избавиться от гарантийного письма, и мой дом оказался бы в безопасности.

ТЕМ НЕ МЕНЕЕ, МЫ ПРОДВИГАЛИСЬ ВПЕРЕД. Нашим пиар-менеджером был известный своей лаконичностью Питер Томпсон. Он утверждал, что, если бы ему не понравилось шоу, он бы стоял во время премьеры в фойе театра и говорил бы проходящим мимо критикам, что это «барахло». В общем, он анонсировал, что предварительные показы начнутся в среду, 23 апреля (как водится, он ошибся с датой – среда в тот год выпала на 22 число), а премьера состоится в четверг, 30 апреля. Продажа билетов началась 16 февраля, цены варьировались от 3,75 фунтов до 9,5. Теперь наше шоу называлось просто «Кошки».

Новое название родилось на нашей встрече, посвященной афишам. Кэмерон привлек к работе новое театральное рекламное агентство Dewynters. Его владельцем был «сумасшедший мажор» Роберт де Уинтер, высокий элегантный мужчина, который неизменно ходил с сигаретой в зубах и тратил каждую минуту своей жизни, чтобы соответствовать персонажу, которого для себя же и придумал. Его ключевым сотрудником был Энтони Пай-Джерри, хорошо знакомый мне по стигвудовскому периоду жизни.

Дизайнером был Русс Эглин, который должен был придумать запоминающиеся логотипы, до сих пор неизменно ассоциируется с большими британскими мюзиклами 1989-х годов. Нашей творческой команде представили целый ворох вариантов. Однако у каждого из нас было свое представление о том, как должен выглядеть кот на афише. После месяца молчания с Энтони было достаточно, и он попросил неделю, чтобы придумать совершенно новый вариант. Затем нас всех собрали в кабинете Кэмерона над «Форчн-театром», и мы впервые увидели плакат, который произвел революцию в театральной рекламе.

На совершенно черном фоне были нарисованы два желтых кошачьих глаза, в качестве зрачков которых были силуэты танцоров. Внизу была простая надпись: «Популярная наука о кошках». И никаких актеров, режиссеров, авторов, ничего, кроме названия театра мелким шрифтом в самом низу. Все были потрясены.

Но все же что-то казалось лишним. Название перетягивало внимание с изображения. После того, как мы и так и сяк переставляли его, Тревор предложил убрать «популярную науку». Русс полминуты смотрел на результат, а потом переместил слово «кошки» туда, где по идее должен был располагаться рот кота.

Игра закончилась. У нас появилось название и афиша шоу. Через несколько месяцев это изображение украсило вторую в мире по продажам футболку, которая не могла конкурировать только с мерчем Hard Rock Cafe.

В ЭТО БЫЛО СЛОЖНО ПОВЕРИТЬ, но 9 марта состоялась первая репетиция. Все участники собрались в зале светлой современной церкви в Чизике, пригороде Западного Лондона по дороге в аэропорт Хитроу. В этом месте я не раз прибегал к мольбам во время следующих нескольких недель. Царила атмосфера натянутого дружелюбия, всегда маскирующая уникальную комбинацию страха, нервного ожидания и состояния «какого черта я тут делаю?», которую ощущают актеры, впервые собравшиеся на репетицию нового мюзикла.

У них не было никакого желания просвещаться. Но, после того как Тревор заставил всех сесть в кружок и представиться, им пришлось выслушать его многочасовую лекцию о Т. С. Элиоте. Затем по плану музыкальный руководитель Крис Уолкер должен был сыграть все композиции, по крайней мере, те, что мы успели написать на тот момент. Моей задачей было помочь ему показать, насколько грандиозная постановка нас ждет. Криса Уолкера привел в проект Кэмерон. Он работал с ним в качестве музыкального руководителя на нескольких недавних ремейках.

Все началось хорошо. Мы достойно сыграли увертюру, а я всеми возможными способами избегал упоминаний, что у нас нет ни слов для первой песни, ни номера «The Naming of Cats». Актеры, казалось, купились на мою трансоподобную версию стихотворения или просто сделали вид, но все вроде бы шло хорошо. Но затем пришло время «The Old Gumbie Cat». Крис играл все медленнее и медленнее. Мы едва прошли «The Rum Tum Tugger», которую, впрочем, Пол Николас слышал на Сидмонтонском Фестивале, но на «Mungojerrie and Rumpelteazer» дело застопорилось. Мертвенно-бледный Крис упал на уронил голову на клавиши и сказал, что больше не может играть. Я сменил его и попытался сыграть так хорошо, насколько возможно. Перед обедом Кэмерон сообщил мне, что бедный Крис сказал, что он не выдержит и уволился. Теперь у нас не было ни сценариста, ни музыкального руководителя.

К счастью, Джилли успела придумать достаточно танцевальных па, чтобы на десятки лет вперед избавить нас от прозябания на улице, и большая часть музыки для ее номеров была готова. Я считал, что пару дней смогу водить всех за нос, но потом нам просто необходимо было найти музыкального руководителя, чтобы он хотя бы занялся с актерами вокалом. Во время обеда я позвонил за советом Гарри Рабиновицу. Гарри не был театральным деятелем, его жизнью была киноиндустрия, где он считался самым лучшим дирижером Британии, но его работа над телеверсией «Расскажи мне» показалась мне просто выдающейся, и он хорошо ладил с моими музыкантами. Я рассказал ему все: что у нас нет нормального сценария и даже сценариста, что Валери Элиот может запретить наш проект, но что я глубоко верю в успех и исключительность «Кошек». Не мог ли Гарри посоветовать нам кого-нибудь на роль музыкального руководителя, пока мы с Кэмероном не найдем полноценную замену?

Невероятно, но Гарри так заинтересовался «Кошками», что решил сам присоединиться к нашему проекту, бросив съемки какого-то крупного фильма. Я подавился. Никогда я даже не смел мечтать о том, чтобы попросить Гарри присоединиться к нашему вест-эндовскому шоу. Но теперь у нас была самая надежная пара музыкальных рук, чтобы привести все в порядок. Тем же вечером чудным образом нашелся и сценарист.

Перед внезапным откровением Тревора мы с ним провели вторую половину января и начало февраля, работая над структурой шоу и порядком, в котором должны идти стихотворения. Мы придумали простую сюжетную линию. Вот вкратце история, которую мы имели к 9 марта 1981 года…

Дело происходит в единственную ночь в году, когда Старый Дьютерономи, предводитель джеллейных кошек, выбирает кота, которые переродится для новой достойной жизни. К сожалению, Макавити, злобный мистический кот, пытается вмешаться в процесс, желая самому стать избранным. Но все заканчивается хорошо, и Гризабелла, отвергнутая отшельница, реабилитируется благодаря исполнению грандиозной лирической песни и возносится на небеса. А Старый Дьютерономи остается и подводит итог стихотворением Элиота о том, что нужно научиться понимать кошку, чтобы правильно обращаться с ней. Если честно, Тревор предлагал также перефразировать стихотворение Элиота «Rhapsody on a Windy Night» для крика души Гризабеллы:

Every street lamp that I pass

Beats like a fatalistic drum,

And through the spaces of the dark

Midnight shakes the memory

As a madman shakes a dead geranium[72].

Half past one,

The street lamp sputtered,

The street lamp muttered,

The street lamp said “Regard that woman

Who hesitates towards you in the light of the door

Which opens on her like a grin.

You see the border of her dress

Is torn and stained with sand,

And you see the corner of her eye

Twists like a crooked pin.”[73]

И затем:

The street lamp said,

“Remark the cat which flattens itself in the gutter.[74]

Это стихотворение могло бы стать не только основой песни «Memory», но и всей истории Гризабеллы и нашего шоу в целом. Всего лишь изменив «женщину на «кошку», мы бы получили начало линии Гризабеллы, падшей гламурной кошки. Последний стих мы впоследствии не использовали, но он содержит в себе главную идею «Кошек»:

The lamp said,

“Four o’clock,

Here is the number on the door.

Memory!

You have the key,

The little lamp spreads a ring on the stair,

Mount.

The bed is open; the tooth-brush hangs on the wall,

Put your shoes at the door, sleep, prepare for life.”

The last twist of the knife[75].

Тревор откопал еще одно стихотворение Элиота, которое, как ему казалось, отлично подходит к нашей истории. Оно содержится в книге «The Dry Salvages» и является одним из многих выражений главной идеи Элиота о памяти и необходимости прошлого. Тревор переделал его, а я сочинил музыку для песни Старого Дьютерономи в начале второго акта:

The moments of happiness…

We had the experience but missed the meaning

And to approach the meaning restores the experience

In a different form, beyond any meaning

We can assign to happiness.

The past experience revived in the meaning

Is not the experience of one life only

But of many generations

Not forgetting something that is probably quite ineffable[76].

Тревор не упустил и то, что Элиот обыгрывает слово «ineffable» (несказанный) в конце «Знанья Кошачьих Имен»:

When you notice a cat in profound meditation

The reason, I tell you, is always the same;

His mind is engaged in a rapt contemplation

Of the thought, of the thought, of the thought of his name;

His ineffable effable

Effanineffable

Deep and inscrutable singular Name[77].

Но ничто из этого не вошло в итоговую версию. В первый день репетиций мы находились на том же этапе поиска сценариста, на каком были еще в середине февраля, когда Тревор ошарашил нас своим признанием. Дела обстояли бы так же и на второй день, если бы в предыдущие выходные не вмешалось само провидение. В субботу вечером перед репетицией я должен был появиться на телешоу Майкла Паркинсона. Я очень хотел избежать этого, потому что не знал, о чем говорить. Слава богу, я все же пошел.

Шоу Паркинсона шло на британском телевидении по субботним вечерам и записывалось накануне трансляции. Но в этот раз что-то поменялось, и шла запись двух шоу подряд. Я участвовал во втором. Одним из гостей на первой записи был Ричард Стилго. Он стал местной знаменитостью после своего выступления на телешоу Би-би-си «That’s Life». Он садился за фортепиано (этот негодник еще и первоклассный музыкант) и мгновенно сочинял стихи на любую тему, предложенную зрителями. Результат неизменно получался остроумным и ловко срифмованным. Этот же трюк он повторил на шоу Паркинсона.

Не припомню, чтобы еще когда-нибудь я на такой же скорости летел в чужую гримерку. Не хочет ли он стать спасителем наших «Кошек»? Ричард был заинтригован. Он согласился встретиться со мной, Тревором и Кэмероном в Чизике в первый день репетиций. После долгого объяснения того, что нам нужно, Тревор передал Ричарду все свои «каракули», а мы с Кэмероном рассказали о его идее для главной песни. На следующий же вечер нас ждал целый ворох стихов Ричарда для первого номера «Jellicle Songs for Jellicle Cats». Тревор мычал, ахал и хотел внести изменения и втиснуть некоторые из своих «каракулей», но в результате на третий день у нас уже был готов первый номер.

Я подумал, что этот маленький триумф – подходящий момент, чтобы вырвать песню Гризабеллы из рук Тревора. Валери с легкостью могла отказать нам в адаптации такого известного стихотворения Элиота как «Rhapsody on a Windy Night». Заняться этим должен был человек, уважаемый вдовой поэта. Тревор сказал, что больше не может «сражаться с Элиотом». Мы с Кэмероном обсудили проблему со всех сторон и пришли к общему выводу. Стоило рискнуть и спросить Тима Райса, не захочет ли он приложить руку к нашему проекту. Тревору даже по его стандартам понадобилось необычайно много времени, чтобы обдумать идею. В конце концов он решил, что хочет сам попробовать адаптировать стихотворение, а мы можем пойти к Тиму, если нам не понравится результат. Звучало разумно, ведь это он нашел стихотворение. Но, оглядываясь назад, я понимаю, что Тревор с самого начала вбил себе в голову, что все сделает сам.

НАСТУПИЛА ТРЕТЬЯ НЕДЕЛЯ РЕПЕТИЦИЙ. Джилли во всю агитировала, чтобы мы с Кэмероном сходили на концерт ее мужа Питера Ланда, посвященный произведениям Курта Вайля, проходивший в театре «Коттеслое» на Саут-Банк. Чизвик находится в нескольких милях от театра, но, если бы мы пошли пешком, то едва ли успели бы на концерт после репетиции. У Джилли была маленькая двухместная спортивная машинка. Кэмерон сказал, что доберется самостоятельно, так что я быстро прыгнул на пассажирское сиденье. Только однажды, в Феррари, за рулем которой был Роуэн Аткинсон, а на пассажирском сидении Кири Те Канава, я испытывал такой же животный страх. Джилли вела машину черт знает как и по маршруту, которой я едва узнавал. В общем, когда мы остановились у служебного входа театра, я выглядел не лучшим образом. Кэмерона не было видно, так что мы вошли в здание без него.

Все началось достаточно хорошо. Питер производил хорошее впечатление. Проблема была в том, что половину зрителей составляли школьницы. Не могу сказать, что каждый день посещаю концерты Вайля, но даже самые преданные его поклонники согласятся со мной, что подобное мероприятие – это тяжелое испытание для целой толпы беспокойных девочек-подростков.

Питер начал песню, которая была слишком высока для него. «Напряженная» – самое подходящее слово, чтобы описать атмосферу, воцарившуюся в зале. Как раз в тот момент, когда Джилли повернулась ко мне со словами, как прекрасно, что Питер осмелился бросить себе такой вызов, я услышал хихиканье с задних рядов. Я знал это хихиканье. Оно было слишком знакомым. К сожалению, оно раздалось в восприимчивой среде. По всему залу разразился девчачий смех. Я же как обычно был захвачен приступом икоты. Конечно, я аплодировал стоя, клянясь собственными руками задушить тех, кто инициировал эту волну неуважения к музыке Вайля.

В коридоре рядом с выходом стоял Кэмерон. Он излучал блаженство и совершеннейшую невинность хориста, который собирается спеть рождественскую колядку: «Джилли, дорогая, это было просто прекрасно, не описать словами. Питер выступил божественно, а теперь пойдемте выпьем».

«Ублюдок», – прошептал я ему, когда мы направились за кулисы.

БЫЛО БЫ ПРЕУВЕЛИЧЕНИЕМ говорить, что репетиции приносили нам только радость и уверенность, что мы меняем ход театральной истории. Но в то же время по большей части обитателям Чизвика не приходилось увертываться от летящей шерсти. Впрочем, продолжалась борьба между Джилли, которая считала «Кошек» исключительно танцевальным мюзиклом, которого еще не видела Британия, и Тревором, который был в равной степени уверен в своем главенстве и в том, что основой шоу были произведения Т. С. Элиота.

Отношения между Кэмероном и Тревором были также достаточно напряженными. Тревор привык быть хозяином самому себе, возглавляя Королевскую шекспировскую компанию более двенадцати лет. И иногда я ясно видел, как он изо всех сил пытался терпеть Кэмерона. Джилли тоже привыкла править бал, так как самостоятельно поставила мюзикл «Tomfoolery». Борьба за власть означала, что большая часть танцевальных репетиций проходила за закрытыми дверями, и Тревор ничего не мог с этим поделать. Кэмерон же воспринял это как оправдание того, что режиссер слишком часто отлучался с репетиций.

Справедливости ради, для такого количества танцевальных номеров у Джилли было слишком мало времени на репетиции. Но в пятницу перед переездом в Новый лондонский театр, за двенадцать дней до первого предпоказа я написал Тревору и Джилли, что «моя наспех сколоченная музыкальная команда считает, что шоу не может быть спето так же, как станцовано», и, что музыку уже пришлось изменить, чтобы подстроиться под танцевальные па. Я беспокоился, что меня исключили из прогонов, и, что шоу погрязнет в «британском море упреков». Я умолял их объединиться и «срочно провести жизненно важную работу над текстом, всеми нюансами и музыкой, чтобы полностью подготовить шоу».

Я сам напечатал письмо, чтобы сохранить его в секрете. Мне никто не ответил. Возможно, потому что мы все погрязли в проблемах. Джуди Денч попала в больницу, сильно упав во время репетиции сцены «The Old Gumbie Cat». Врачи сказали, у нее порвалось ахиллесово сухожилие – один шанс из тысячи, что она сможет выступать. А если и сможет, то только в роли Гризабеллы, вопрос о танцах даже не обсуждался. Происшествие объединило нас всех. Тревор верил, что сможет разобраться со всем. Мира Сандс получила роль Гамби, и на этом план Тревора, что все актеры будут играть несколько ролей, провалился. Единственное, Брайан Блессид сыграл одновременно Бастофера Джонса и Старика Дьютерономи, а Стивен Тейт появился в обличье и Гуса, и Рам-Там-Таггера.

Кэмерону пришлось принять ужасно трудное решение. Если бы мы перенесли предпоказы, все подумали бы, что шоу находится в плачевном состоянии. Уже ходили слухи, что травма Джуди – это оправдание ее побега с тонущего корабля. Вместе мы смогли прийти к некоему компромиссу. Предпоказы пройдут, как запланировано, но премьеру мы перенесем на 11 мая. Таким образом Джуди могла бы постепенно вернуться в проект.

К концу недели все хотели забыться. Мы с Гарри Рабиновицем начали репетиции с оркестром и группой. Я разделил работу над оркестровкой с Дэвидом Калленом, так начались рабочие отношения, которые впоследствии продлились около тридцати лет. Гарри знал толк в роке. И мы так сработались, что могли репетировать, пока сцена в Новом лондонском театре была занята установкой декораций. Дух группы Blitz захватил нас всех.

Я УЖЕ ПИСАЛ ЗДЕСЬ, что советую всем авторам и композиторам брать отпуск с ограниченным доступом к видам связи во время технических прогонов. Но мы с Кэмероном были сопродюсерами, и у нас не было и шанса сбежать и растянуться где-нибудь под пальмой. Не могу говорить за него, но лично я предпочел бы, чтобы в следующей жизни не повторилась рабочая неделя, начавшаяся в среду, 16 апреля 1981 года.

Она началась с моего звонка Тиму Райсу. Тревор так и не смог довести песню Гризабеллы до ума – бедняга был в полном отчаянии. Так что мы Кэмероном решили, что у нас больше нет времени ждать, пока на него снизойдет вдохновение. Тим спросил, нужны ли нам слова для той «приятной мелодии, которую крутят на радио». Запись моей инструментальной версии попала в цель. Я показал Тиму «каракули» Тревора, так как думал, что это ускорит процесс. К пятнице Тим закончил первый вариант. Мы с Кэмероном согласились, что теперь нам хотя бы есть, с чем работать, но отложили слова до времени, пока Тревор сам не сдастся.

Джуди наконец вышла из больницы. Тем утром мы с ней и Тревором дали интервью на радиопередаче Би-би-си «The World at One». Джуди игриво отметила, что, несмотря на костыли, она готова приступить ежедневным репетициям в Новом лондонском театре. На самом деле она должна была пройтись по сцене и объективно оценить свои возможности. Напряжение возросло, так что мы с Кэмероном решили отложить вопрос с песней до следующей встречи.

Мы с Тревором обменивались замечаниями, когда в театре появилась Джуди. Наш новый менеджер Ник Аллотт (вскоре ставший правой рукой Кэмерона) проводил ее в зал. Это был его первый день на работе, и он до сих пор рассказывает, что думал о нем как о последнем. Он помогал Джуди подняться на сцену, когда она, будучи на глазах у всех, внезапно плохо себя почувствовала. Я никогда не видел, чтобы Тревор действовал так решительно. Джуди была потрясена, когда он заявил, что она больше не может участвовать в шоу, так как риски невероятно велики. Мы с Кэмероном не могли сделать ничего лучше, как согласиться с ним. Мы понимали, что шансы на достойную премьеру, не говоря уже о предпоказах, таяли на глазах.

Помню, как мертвенно-бледные мы с Кэмероном ехали ко мне домой. Печальная правда заключалась в том, что нам не доставало и половины инвестиций, а теперь мы лишились ведущей актрисы. Подъехав к углу Гайд-парка, Кэмерон взял меня за руку и сказал: «Эндрю, ты не должен брать все это на себя». Меня поразили его слова. Но дома до меня дошло, что, если бы «Кошки» провалились, у нас попросту не оказалось бы средств, чтобы как-то выкрутиться из ситуации.

Честно говоря, я не помню, кто из нас первым подумал об Элейн Пейдж. Думаю, мы сделали это одновременно, но по раздельности. Я где-то прочитал, что она не занята ни в одной постановке. Так что в четверг утром Кэмерон позвонил ей с вопросом, не может ли она помочь нам хотя бы на короткий период времени, который, вероятно, продержится шоу. Версия Элейн состоит в том, что она услышала «Memory» в исполнении Гэри Мура на Radio 2 и сразу подумала, что эта музыка предназначена для нее. И как только раздался звонок Кэмерона, к ней на окно прыгнула кошка. Неважно, тем вечером я уже сидел с Элейн в баре на Ковент-Гарден и рассказывал ей историю рождения мелодии, как Тревор нашел стихотворение Элиота, которое могло стать основой песни, что я показал его черновики Тиму, а он написал прекрасные слова. Я вкратце рассказал ей, чего мы ждем от шоу и историю его создания. Элейн ответила, что, если речь о той композиции, что она слышала по радио, то она в деле. Сингл доказал, что достоин золотой пластинки. Чего я не знал, так это того, что у Элейн вновь разгорелся страстный роман с Тимом.

НАСТУПИЛА ВЕЛИКАЯ ПЯТНИЦА, Лондон опустел и помрачнел. Генеральный прогон был назначен на ранний вечер. Днем Джилли пришла в ужас от костюмов для кошачьего бала. Джон Непер создал необычные одеяния, которые кошки могли бы сделать сами для торжественного случая. У девочек были сложные костюмы, подражавшие оберткам от огромных рождественских хлопушек. Всевозможные обрывки, обертки, остатки, увеличенные в масштабе, стали нарядами для наших несчастных актеров. Но, признаться, они все производили неизгладимое впечатление. Их производство стоило сорок пять тысяч фунтов (двести девять тысяч фунтов сейчас), 10 процентов от нашего бюджета, и Джон считал их своим лучшим творением. К сожалению, эти костюмы совершенно не предназначались для танцев. Джилли заявила, что уволится и заберет с собой всех танцоров, если им придется танцевать в таком виде. Кэмерон согласился с ней и сказал, что костюмы нужно заменить. Джон пришел в бешенство. Он схватил целый ворох одежды и выкинул в сточную канаву за театром. Больше эти костюмы никто не видел.

Генеральный прогон проходил в кромешной тьме. Дэвид Херси очень слабо освещал сцену, за что Кэмерон прозвал его Князем Тьмы. Эйбу Джейкобу не хватило времени для настройки звуки, и сидящие в зале слышали отчетливо одно слово из трех. Мы пропустили все сцены с Гризабеллой, но к десяти вечера были только на первой трети первого акта. Перейдя к «The Pekes and the Pollicles», мы поняли, что это конец. Беспорядочная сцена, в которой наши кошки надевают на ноги коробки, чтобы изобразить собак, напомнила нам с Кэмероном о любительском театре в худшем его проявлении. Мы собирались стать посмешищем всего Лондона. В итоге мы решили, что «Кошек» нельзя показывать.

Мы собрались сообщить об этом Тревору в конце прогона, а труппе – на следующий день. Поймав режиссера, мы прошлись по Ковент-Гарден. Единственным местом, открытым в Великую пятницу, был ресторан «Джо Аллен», да и то почти пустой. Не могу сказать, что обычно дружелюбные официанты обрадовались нашему появлению. Кэмерон заговорил первым. Мы долго и упорно думали. Но то, что увидели, не подходит для сцены. Команда разобщена, все недовольны, а происшествие с Джуди добавило неопределенности. Мы решили отложить шоу. Я активно поддакивал.

Тревор закатил глаза и затем спокойно изложил график завтрашней репетиции и перечислил Кэмерону вопросы, которые нужно было решить до обеда. И на этом все.

В субботу вечером я поехал в Сидмонтон. Сара не приставала ко мне с расспросами, как идут дела. Я принял снотворное, и все, что помню дальше – только ее поцелуй на ночь. Проснулся я только к обеду. Днем я отправился на прогулку и столкнулся с нашим ближайшим соседом Энтони Монтагю. Он владел чрезвычайно успешной инвестиционной компанией Abingworth Securities. История с Джуди Денч разошлась по воскресным выпускам газет, поэтому он поинтересовался, как продвигаются дела с постановкой. Я рассказал ему правду, но добавил, что Элейн Пейдж займет место Джуди, и есть одна песня, ради которой я готов рискнуть всей карьерой. Он спросил, может ли зайти к нам после чая и послушать ее. В следующий вторник я получил чек на пятьдесят тысяч фунтов (двести тридцать три тысячи фунтов сейчас).

К среде мы все еще не видели прогон, который не был бы нарушен какой-нибудь ошибкой. В понедельник вечером Элейн исполнила «Memory» со словами Тима. Кэмерон немного взбодрился и прошептал мне, что пришел конец надеждам Тревора на роялти. У последнего, впрочем, было свое мнение на этот счет. Он считал, что слова Тима заканчивались не утверждением жизни и надеждой на перерождение, а мраком, граничащим с суицидальным настроем. Они заканчивались так: «As I leave you, a shadow of the light I once was, may my memory sleep at last»[78]. Это полностью противоречило идее, которую Тревор хотел донести до зрителей в конце шоу. Очевидно, что он не собирался обсуждать слова Тима и давать ему шанс на переработку стихов, утверждая, что с нашим расписанием это просто невозможно. У нас с Кэмероном не было другого варианта, как уступить ему. Все равно это была хоть какая-то попытка.

Элейн попробовала спеть «Memory» на генеральном прогоне во вторник, сжимая в руках листок с гибридом Райса, Элиота и Нанна, который сотворил Тревор. У нас не было времени отрепетировать ее выход в первом акте, и она по понятным причинам отказывалась учить что-то новое. Поэтому мы решили оставить «Memory», так как уже прогнали сцену. Чем меньше я напишу о сцене «Growltiger’s Last Stand» во время последнего прогона во вторник, тем лучше.

Мы с Кэмероном считали часы до первого предпоказа, как будто шли на казнь. Я прогнал музыкальную часть так хорошо, как мог. По крайней мере, наш оркестр во главе с Гарри Рабиновицем, поддерживаемый Джоном Хизманом, Родом Арджентом и прочими, звучал превосходно. Правда, они были скрыты от глаз зрителей. Джон Непер наконец и успокоился и пришел в восторг от того, как его декорации разместились на огромной вращающейся сцене. Действительно, раньше в театре такого никто никогда не видел. Зрители заходили в зал и обнаруживали, что лучшие места расположены лицом к заднику декораций. Они не знали, что во время увертюры в полной темноте сцена со всеми, кто на ней находится, повернется так, что, когда загорится свет, зал превратится в классический греческий театр. Мы не зря писали на билетах и объявляли, что «опоздавшие не будут допущены в зал, пока он находится в движении». Но мы с Кэмероном знали, что этот момент очень быстро закончится. Никто из зрителей на выходе не освистал нашу постановку.

30

Обтягивающие костюмы, гетры и разделочные ножи

Наступила среда. Первый предпоказ был на носу. Я пытался думать о тетушке Ви и счастливых днях, проведенных в Ла Мортоле. Днем я встретился с Кэмероном в «Занзибаре», модном баре рядом с театром. Мы обсудили лучшие моменты в наших карьерах и как мы наслаждались профессией, из которой вылетим буквально через пару часов. Сара присоединилась к нам и великодушно сказала, что высидит всю провальную постановку, ну или хотя бы первый акт. Мы с Кэмероном не были готовы к такому испытанию. Нашей стратегической позицией было место за пультом звукорежиссера, которое находилось в непосредственной близости от входа в гримерку, где Ник Аллотт уже расставил крепкие напитки, которая, в свою очередь, имела доступ к пожарному выходу. Будучи британцем с безупречными манерами, я предложил Кэмерону зайти перед шоу в театр и пожелать труппе удачи. Так все поймут, что мы находимся в зале, и наш внезапный побег в аэропорт Хитроу и далее не будет выглядеть так малодушно.

Когда мы добрались до театра, все актеры уже находились за кулисами. Быстро выглянув в зал, я увидел целую толпу стервятников, с нетерпением ожидающих жирных останков театральной катастрофы. Из зала послышался пронзительный возглас: «Дорогой, этот иммерсивный театр зашел слишком далеко!», который растворился в общем хохоте. Я оглянул наших выстроившихся в ряд кошек. Какими молоденькими они казались! Некоторым из них не было и двадцати, и они выглядели страшно уязвимо в своих обтягивающих костюмах. Кто-то задал философский вопрос: «Что мы здесь делаем?». Из громкоговорителя послышался голос помощника режиссера:

«Увертюра и начинающие». Через три минуты на сцену выбежала Шэрон Ли Хилл, девушка, которой я обещал опыт, который изменит ее карьеру. В костюме кошки она попала в луч света от автомобиля и впервые показала самый величайший сентиментальный момент в истории театра. Как только Гарри начал играть увертюру, мы все инстинктивно сбились в кучу. Я думал: «Господи, пусть с поворотным механизмом все будет в порядке». Затем мы все пожелали друг другу удачи, и Кэмерон, кажется, сказал: «Сделайте все возможное, дорогие». И мы остались вдвоем.

Какой же бесконечной казалась увертюра! Правда ли ожидание удара палача может быть таким же мучительным? Мы с Кэмероном вцепились друг в друга, ожидая провала, когда прозвучали последние ноты «кошачьей темы». Но вместо неодобрительного свиста раздались громкие аплодисменты. Шэрон Ли Хилл выбежала на сцену, и зал умолк. Когда к ней присоединились другие кошки, зрители по-прежнему молчали – никаких издевательских выкриков или смеха. «Jellicle Songs» была исполнена лучше, чем когда-либо. Казалось, что наши актеры переключились с режима самосохранения на радостно-возбужденное состояние. Во время сцены, в которой Джефф Шэнкли в роли Манкустрапа прерывается, чтобы представить зрителям песню «The Naming of Cats», поднялась еще она волна аплодисментов, которой просто не должно было быть.

Мы с Кэмероном незаметно прокрались в фойе. Зрителям действительно нравилось наше шоу. «Rum Tum Tugger» в исполнении Пола Николаса привела их в восторг, как и «Mungojerrie and Rumpleteazer». А появление Старика Дьютерономи, казалось, тронуло их за живое. Пришло время «The Pekes and the Pollicles». Молиться, чтобы аудитории понравилась и эта сцена, было уже слишком. Мы с Кэмероном спрятались в гримерке и ждали, когда наш мыльный пузырь лопнет, но их колонок вновь раздались бурные аплодисменты. Они что, издевались над нами? Нет, они были с нами. Мы с Кэмероном обнялись. Я процитировал фильм «Продюсеры»: «В какой момент мы повернули туда?»

Вторая часть шоу началась не так гладко. Затянутое вступление удивило зрителей, и «Growltiger» была исполнена беспорядочно. Дела наладились ближе к песне «Skimbleshanks», и, так же как в Сидмонтоне, «Macavity» и «Mr Mistoffelees» завоевали аудиторию. Уэйн в роли Мистоффелиса поразил всех своими невероятными танцевальными па. Я специально написал танцевальную музыку для этих номеров. Каждый раз, когда я вижу, как спустя сорок лет кто-то пытается с точностью повторить его движения, как будто это Священное Писание, я расплываюсь в улыбке.

«Memory» не попала в яблочко в ту ночь. Элейн по вполне понятным причинам чувствовала себя неуверенно. Так что второй акт не превзошел первый. Но неважно, мы пережили это. Добравшись наконец до «Занзибара» в сопровождении Сары, мы испытали настоящее облегчение.

ВТОРОЙ ПРЕДПОКАЗ ОКАЗАЛСЯ не таким удачным. Первый акт прошел так себе. Не хватало адреналина, который переполнял всех прошлым вечером. Элейн Стритч демонстративно ушла во время перерыва объявив «Кошек» настоящей катастрофой. Джили провела воспитательную беседу с труппой, и второй акт прошел куда лучше. «Memory» наконец выстрелила, даже несмотря на то что Элейн по-прежнему пела гибридную версию Райса и Нанна. Кэмерон сказал Тревору, что так больше не может продолжаться, но тот возразил, что для начала Элейн не плохо было бы выучить остальную часть роли. Он не хотел менять слова на этой неделе, но обещал придумать что-нибудь к понедельнику.

В пятницу не намечалось никаких изменений в постановке. Так что мы с Сарой решили отдохнуть от шоу и провести наш первый за несколько месяцев романтический вечер в ресторане «Булестин» на Ковент-Гарден. После ужина мы прошлись до театра и обнаружили, что зрители пребывали в полном восторге.

Стоячие овации не были обычным делом в лондонских театрах в те дни. Исключением считались только премьеры. Но после того показа зрители около трех минут аплодировали стоя. После шоу мы с Сарой зашли на бокальчик игристого в «Аннабельс». Обычно пятница – не время для посещения этого заведения. Пятницы предназначены для иностранцев и приезжих из других городов. Мы сели в небольшой комнате в глубине клуба рядом с мужчиной лет пятидесяти и его спутницей, которой на вид было лет восемнадцать. Напротив нас сидел двадцатилетний парень и девушка примерно того же возраста. Парень внимательно наблюдал за мужчиной, что показалось мне несколько странным. Мужчина ответил на взгляд юноши таким же странным образом, но вернулся к ногам своей спутницы. Внезапно юноша сорвался с места, обхватил мужчину и заорал: «Папаша!» Затем последовало обсуждение прелестей их юных спутниц. Через какое-то время «папаша» повернулся ко мне и спросил: «Послушай, старик, есть ли у нас шанс получить четыре билетика на это твое новое шоу?».

Когда мы собирались уходить, легендарный привратник клуба тоже спросил меня насчет билетов на хорошие места. В тот вечер я понял, что мы поставили нечто грандиозное.

ТИМ РАЙС находился среди зрителей тем пятничным вечером. Сразу после шоу я получил телеграмму, в которой он писал, что «понял, что провалил прослушивание» на роль автора «Memory» и просил убрать его слова из последующих выступлений. Я просто сгорал от стыда. Я не собирался устраивать Тиму «прослушивание». Я обратился к нему с искренней надеждой, что он напишет слова для нашей новой песни. Теперь же казалось, будто я просто использовал его. Мы с Кэмероном не могли переубедить Тревора. Последние несколько дней оправдали его особое видение «Кошек», несмотря на невероятно сложный процесс постановки. Кроме того, Тревор настаивал на том, что его трактовка стихотворения Элиота кардинально отличается от того, что придумал Тим. Я ответил ему, что Элейн нужно выучить неподъемное количество материала в предельно сжатые сроки, и невозможно постоянно держать ее в состоянии неопределенности. И очевидно, что мы должны заменить слова песни как можно скорее. Я не упомянул, что это случится, только когда Тревор наконец закончит свою версию. Наступил понедельник, и ничего не изменилось. К нашему с Кэмероном стыду Элейн продолжала петь гибридную версию.

Дэвид Ланд любил приговаривать: «Где есть хит, есть и судебное разбирательство». Теперь Тим собирался применить на практике знания, полученные от наставника. Он прислал мне еще одну телеграмму: «Как я понимаю, мои слова все еще звучат в шоу, несмотря на все твои заверения в обратном. Я требую, чтобы вы сегодня же убрали их, иначе я подам в суд». Тревор не волновался или, по крайней мере, делал вид, что ему абсолютно все равно. Ходило много мерзких слухов о том, что, возможно, деньги, которые могла принести «Memory» составляли основную проблему. Я должен был разобраться со всем этим, нужно было обострить ситуацию. Так что я сказал Тревору, что Polydor требует срочно записать сингл. Мы с Элейн немедленно отправляемся в студию и запишем там те слова, которые сможем придумать вместе. В итоге мы с Тревором встретились в репетиционной комнате театра «Друри-Лейн» и, вооружившись его «каракулями» и текстом Элиота, написали два варианта: один для записи, второй для театра. Причина появления двух версий песни кроется в музыкальных нюансах. Мелодия написана для женского грудного голоса. Это значит, что композитор ограничен набором из десяти нот даже с такой блестящей исполнительницей, как Элейн. Опытная певица может переключиться на сопрано, что расширит ее диапазон, но «прибыльные ноты», из-за которых у зрителей бегут мурашки по коже, скрываются как раз в верхнем регистре грудного голоса.

Структура «Memory» не вполне привычна. Я намеренно три раза меняю тональность, чтобы оставить песню в лучшем диапазоне грудного вокала и достичь эмоционального эффекта от надрывного крика Гризабеллы. В версии для сингла, основанной непосредственно на тексте Элиота, исполнительнице приходится петь очень низко. Низкий регистр хорошо звучит, если исполнительница стоит вплотную к микрофону, но в театре этот эффект теряется. Так что в версии для сцены часть песни исполняется котенком на октаву выше. Такое решение позволило нам также усилить композицию визуально: противопоставляя невинность котенка упадку Гризабеллы. Но котята не должны исполнять тяжелый текст Элиота, так что для постановки нам пришлось заменить несколько строчек. Первой актрисой, исполнившей роль невинного котенка, стала Сара Брайтман.

Иски и военные действия со стороны бывшего соавтора были предотвращены. «Кошки» освоили пердпоказы и стали темой разговоров не только в Лондоне, но и на Бродвее. Через неделю после первого показа мы нашли недостающие инвестиции и даже увеличили их. Если бы я отличался умом и сообразительностью, то вложил бы часть своих денег, но мы с Сарой переживали, что находимся в каком-то странном состоянии вечного медового месяца, и это не может продолжаться вечно. Я получил письмо поддержки от Хала Принса, хоть он и предостерегал меня относительно звука. И правда, мы уже успели столкнуться с огромной проблемой – нательные микрофоны постоянно ломались из-за пота, который неизбежно на них попадал.

Видел «Кошек», это первоклассная работа. Позволь одно предостережение. Мы с трудом разбирали имена кошек, о которых шла речь. Будучи незнакомыми с первоисточником, мы несколько растерялись. В любом случае – Браво! Хал.

Наступил май, и мы с Кэмероном ругали себя за то, что так далеко перенесли премьеру. Когда бы в Лондоне не начиналась шумиха, «Кошки» были тут как тут. Впервые я почувствовал это на радиопередаче Би-би-си «Start the Week» в понедельник утром в день премьеры. Пренеприятнейший Кеннет Робинсон наехал на меня во время записи, сказав, что среди других вещей, которые он никогда раньше не видел на сцене Вест-Энда, были крайне непривлекательные девушки. Я практически со слезами в голосе ответил, что все причастные к шоу рисковали своими карьерами ради него и что мы думали, будто делаем что-то смелое и оригинальное. Этот инцидент вызвал волну поддержки в мою сторону со стороны прессы, и Робинсон извинился передо мной. Но ко мне вернулся страх, что «Кошки» – это мыльный пузырь, который скоро лопнет. Мы с Сарой думали, что проведем понедельник в ожидании триумфа, но мистер Робинсон сорвал наши планы.

ЛОНДОНСКАЯ ПРЕМЬЕРА «КОШЕК» до сих пор считается легендарной. И не только по очевидным причинам. В Британии критики обычно оценивали премьерный показ, а их бродвейские коллеги, наоборот, писали о предпоказе для прессы, который проходил на два дня раньше. Поэтому было крайне неприятно, когда после песни «The Jellicle Ball» из зала раздался крик «Барахло!». Оказалось, что кричал вдрызг пьяный мужчина, который каким-то образом умудрился купить один билет. Но это все равно не успокоило наши расшатанные нервы.

Во время второго акта мы с Сарой больше думали о неизбежной продаже дома, чем о неизбежных аплодисментах. Во время ООС[79] случилось непредвиденное. Старик Дьютерономи или, скорее, его исполнитель Брайан Блессид вышел на сцену и поднял руки. Зрители подумали, что он делает это, чтобы усилить аплодисменты, но он заорал: «Леди и джентльмены, пожалуйста, немедленно покиньте театр! Нам сообщили, что в здании заложена бомба!». Все посмотрели друг на друга с недоверием.

«Я прошу вас немедленно уйти!» – Старик Дьютерономи стянул парик, и образ кота мгновенно исчез. «Пожалуйста, покиньте театр! Сейчас!»

Мы с Сарой направились к служебному выходу, где стали свидетелями причудливой сцены: наши ошарашенные актеры в своих кошачьих одеяниях и гриме, толкаясь выбегали из здания, подгоняемые адреналином от премьерного показа. Очевидно, это было не место для слов: «Ты была великолепна, дорогуша». Откуда-то из толпы раздался американский акцент: «Это как когда “Чингисхан!” шел в “Альгамбре” [я намеренно изменил название шоу и театр]. Тогда тоже кто-то позвонил с заявлением, что “в здании бомба”, они очистили помещение, а потом тот шутник перезвонил со словами: “Я имел в виду, что у вас идет провальное шоу!”».

Сообщение о бомбе оказалось обманом, и вскоре мы смогли вернуться в театр. Но это происшествие, конечно, надолго испортило впечатление от премьеры. Я пытался подбодрить Сару, говоря, что, по крайней мере, это произошло не до «Memory». На вечеринке после премьеры все пытались казаться веселыми. В конце концов, шоу прошло именно так, как мы рассчитывали. Но веселиться не получилось. Тайлер Гатчелл прилетел из Нью-Йорка и признался, что не видит будущего на Бродвее. Тем не менее, тем вечером моя судьба, как и судьбы всех, кто был причастен к «Кошкам», изменилась навсегда.

«КОШКИ» БЫЛИ ПОРОХОВОЙ БОЧКОЙ, которой не хватало только маленькой искры, чтобы взорваться. Несколько восторженных отзывов сделали свое дело. Джон Барбер из Daily Telegraph назвал мюзикл «Об-мурррожительным», Джек Тинкер из Daily Mail написал, что это «Замечательная часть мусора». Кроме того, в газетах появилась новость о том, что наш триумф был прерван сообщением о бомбе. Неважно, что там писали в Sundays, «Кошки» стали хитом. Через несколько дней билетные спекулянты нагло захватили разделы объявлений в газетах. А также появилось новое явление, которое только намечалось раньше. Сувениры. Сувенирная продукция никогда не играла большой роли в британских мюзиклах, так что во время предпоказов работал только один небольшой киоск. Но вскоре за футболками с «Кошками» начали выстраиваться такие же очереди, как в кассу. То же касалось и напитков в антракте.

Ничто из этого не оказалось вне внимания Кэмерона и Энтони Пай-Джерри. Так что вскоре появился огромный стенд с сувенирами, которые продавали очаровательные девушки де Уинтера. Некоторые из них достаточно сблизились с отдельными представителями нашей творческой команды во время вечеринок в баре Нового лондонского театра. Кстати, проблема с напитками решилась благодаря «Кошачьим наборам», в которых был миниатюрный джин тоник или водка и пластиковый стаканчик. Вскоре спрос на приглашения на закрытые вечеринки в баре театра стал выше, чем на сами билеты.

Слава Богу, тогда еще не существовало социальных сетей. В Сидмонтоне у нас было огромное джакузи, которое как-то вместило тридцать человек одновременно. Труппа и не думала о том, чтобы оставить нас на праздники и каникулы, и джакузи-вечеринки в Сидмонтоне стали легендой. Джакузи было незаметно и слабо подсвечено, так что никто и не думал бросаться в него нагишом. Это скорее было веселье и громкая музыка, чем оргия. И я с сожалением вспоминаю те времена, когда смотрю на кирпичный угол, который остался от моей великолепной горячей ванны.

ТЕМ ЛЕТОМ ПРОИЗОШЛО столько событий, что хватило бы для мини-сериала. Например, произошел инцидент с участием Рам-Там-Таггера или Пола Николаса, который решил взъерошить лысую голову арабского принца, после чего его телохранители немедленно схватились за оружие. Головорезы принца оставались под арестом, пока их босс не сказал Министру внутренних дел, что в будущем Великобритания может ощутить сильный недостаток нефти. Одним вечером к нам присоединились принц и принцесса Уэльские. Когда принц Чарльз поразился тому, как танцоры достигли такого мастерства, Диана, принцесса Уэльская, ответила ему, сев на шпагат. К сожалению, ее наряд совсем не подходил для подобных трюков, так что она продемонстрировала больше королевских интимных мест, чем принято среди членов семьи Виндзор. Именно в тот вечер принцесса Диана обнаружила свое влечение к Уэйну Слипу. Когда он возродил танцевальную группу Dash, она регулярно наблюдала за ним из-за кулис. В другой вечер одна разодетая женщина фактически остановила наше шоу. «Спасибо» карри из индийского ресторанчика напротив. Ее беспорядочный выход по проходу над музыкантами заставил нашего трубача отметить: «До этого на меня блевали руководители, но никогда этого не делал зритель». В ту ночь жуткий вирус напал на нашу компанию. Заболело столько людей, что едва ли мы могли провести показ. А к моменту, когда приехал Кэмерон, чтобы разобраться, в чем дело, от большой надписи «Cats» отвалилась буква «S».

Но ничто из этого не могло сравниться с визитом Барбары Стрейзанд. Великая Стрейзанд дала понять, что может записать «Memory», но до этого она хотела посмотреть шоу, и ее посещение должно было быть совершенно инкогнито. Довольно сложно тайно провести кого-то в зал, который находится в движении, особенно, когда вокруг бегают актеры-коты со светящимися глазами. И то, что вашу тайную гостью знает весь мир, а ее наряд даже Сара Бернар сочла бы перебором, не облегчило задачу.

Нику Аллоту каким-то чудом удалось посадить ее в первый ряд рядом с Сарой прямо перед выходом Таггера, я же тем временем накрывал в гримерке стол для антракта. В конце первого акта я открыл бутылку шампанского, которая выстрелила и обдала содержимым мои волосы, рубашку и канапе, которые я купил в кулинарии «Хэрродс». Ближайшая ванная была в милях от театра. Как раз в тот момент, как я вытирал свои красные липкие руки об ковер Ник распахнул дверь перед самой известной в мире суперзвездой. Делать было нечего, так что я объяснил, что произошло.

«Не хотите немного… эээ… шампанского?» – осмелился я, нервно оглядывая содержимое опустевшей на половину бутылки.

«Молока», – ответила она.

Ее слова стерли ухмылку с лица Ника. Давайте посмотрим правде в глаза: как можно найти стакан молока в обыкновенном театральном баре?

Ник пробормотал: «Одну минуту, мисс Стрейзанд» и оставил меня рассказывать небылицы о том, как мы с Тимом смотрели премьеру «Смешной девчонки», и, как я надеюсь, что ей понравится «Memory» во втором акте.

За секунду до начала второго акта Ник вернулся, гордо неся в руках стакан молока. В то же мгновение дива заявила, что у нее началась клаустрофобия, и ей нужно срочно уйти.

И вновь Ник пришел на помощь. Она отослала своего водителя, так что он поспешно нашел таксиста в пабе поблизости. Я думал, это конец истории о Барбаре Стрейзанд и «Memory», впрочем, я попытался выкрутиться и послал ей письмо с извинениями, что в тот вечер в зале были другие зрители. Позже я спросил у Ника, где, черт подери, он откопал молоко. Он сказал, что девочки де Уинтера помогли ему открыть пару десятков капсул с порционным молоком и вылить их в стакан. Ник стал правой рукой Кэмерона не просто так.

Пласидо Доминго был нашим постоянным гостем. Мы несколько раз встречались в Лондоне и Нью-Йорке, что в итоге привело нас к сотрудничеству над «Реквиемом» три года спустя. Другим приятным зрителем был обладатель «Оскара» Милош Форман, чешский режиссер, снявший «Пролетая над гнездом кукушки». Он работал над фильмом по пьесе «Амадей» Питера Шеффера, и я был рад, что нам удалось его обсудить. Идея показалась мне очень интересной. В «Амадее» речь идет, конечно же, о Моцарте. Какую музыку Милош мог бы хотеть от меня? «Memory» была написана в подражание Пуччини. Неужели он положил глаз на хит в стиле Моцарта?

Собираясь на встречу, я был озадачен. Мы немного поболтали о том, о сем, я сказал, что мы с Халом Принсом видели его фильм «Волосы», и нам обоим очень понравилось. Он ответил, что, похоже, мы единственные, кто оценил его картину. Затем он ошарашил меня своим заявлением. Он хотел, чтобы я сыграл у него Моцарта.

Эндрю Амадей Уэббер? Креветка явно попала не в то горло. Я откашлялся и с дрожью в голосе сказал, что из меня никудышный актер.

«Да что вы, – ответил он, – я слышал, что у вас ужасный характер. И только что вы гениально откашлялись. И вы – импульсивный перфекционист, который может быть крайне неприятным. Я хочу, чтобы вы сыграли самого себя!»

Я пробормотал что-то о том, что я очень занят иностранными постановками «Кошек» и возможным фильмом «Расскажи мне в воскресенье», который, в свою очередь, предложил снять Милошу. Но он настаивал, что я не только получу огромный гонорар за роль, но и стану суперзвездой мирового масштаба. Я покинул ресторан, содрогаясь от одной мысли о том, чтобы стать кашляющей мировой суперзвездой и быть осмеянным и униженным Кэмероном и толпой других доброжелателей.

Я надеялся, что Милош забудет о своей безумной идее. Но он не забыл.

В ТО ЖЕ ВРЕМЯ идея экранизации «Эвиты» постепенно воспалялась. Роберт Стигвуд хотел, чтобы режиссером стал Кен Рассел, который шокировал и восхищал своими фильмами о таких композиторах как Дилиус и Чайковский. Он также снял для Роберта «The Who’s Tommy». Я поладил с ним – мы оба любили прерафаэлитов и давно забытого композитора Кетелби, так что сотрудничество с ним казалось многообещающим. Также я верил, что мой энтузиазм относительно экранизации «Эвиты» поможет восстановить отношения с Тимом. «Кошки», конечно, шли с большим успехом, но не казались мне венцом карьеры. И я все еще цеплялся за надежду, что Тим останется моим самым главным.

Однако «Кошки» захватили мою жизнь. К концу мая почти все владельцы крупных американских театров хотели приютить наше шоу. Дэвид Меррик предлагал «переместиться на Сорок вторую улицу», а влиятельнейшие владельцы бродвейских театров, Шуберты и Недерладнеры, использовали всевозможные уловки, чтобы заманить нас на одну из своих сцен. Так что мы с Кэмероном решили устроить кастинг. Но до этого я решил сделать кое-что в духе Стигвуда. Руководствуясь принципом «когда ты имеешь что-то, выстави это напоказ», я нагло разместил рекламу «Кошек» в New York Times.

Океанский лайнер казался более стильным транспортом для триумфального прибытия в Америку, чем «Конкорд». Так что мы сняли два люкса на лайнере «Куин Элизабет II», который отходил в середине июня. Мы с Сарой решили взять с собой четырехлетнюю Имоген и малыша Ника, так что оплатили еще одну каюту для детей и няни. Меня мучает чувство, что слово «стильный» не подходит для флагманского корабля «Кунард Лайн», на котором мы отправились из Саутгемптона в Шербур во Франции, где перед пересечением Атлантики на борт зашли последние пассажиры.

Обеды в элитном «Куинс Гриле» были, прямо скажем, не блестящими. Меню умещалось на одной странице. Сама еда напоминала кухню британского прибрежного отеля 1960-х годов. Мы успокаивали друг друга, что это всего лишь пробная версия еды по сниженной цене, и после Шербура «Куинс Гриль» приобретет гламур и роскошь «Великого Гэтсби» на гастролях.

Как же мы ошибались! Вечернее меню было напечатано на таких же непримечательных листочках, а еда была такой же поганой. Кэмерон как настоящий гурман самоотверженно предложил свою кандидатуру на роль повара, но был отвергнут здоровым шотландским шефом, размахивающим разделочным ножом. К счастью, мы могли в неограниченных количествах заказывать то, что нам понравилось. Так что большую часть пути трое из нас протянули на икре. Кроме того, наша няня сбежала с помощником капитана, и старшему стюарду пришлось вытаскивать девушку из глубин кают экипажа. Театральные развлечения оказались не лучше. За них отвечала организация, оригинально названная «Theatre at Sea», которая совершила невозможное: показала комедию Нила Саймона «Plaza Suite», не вызвав ни одного смешка у зрителей. Даже статуя Свободы была окутана туманом. Едва мы сошли с флагмана «Кунард Лайн», я потащил Кэмерона в «Ле Ве д’Ор», чтобы наконец нормально пообедать. Мы ощущали примерно то же самое, как, когда после нескольких недель, проведенных в больнице, кажется, что уже забыл вкус настоящей еды.

НАШ КАСТИНГ нью-йоркских театральных светил был по меньшей мере занимательным. Наша первая встреча с легендарным театральным владельцем Джимми Недерландером служит тому примером. Обязательным к просмотру шоу тогда было отважное моновыступление Лины Хорн «The Lady and Her Music». Его премьера состоялась в недавно купленном Джимми театре на совершенно не модной тогда Сорок первой улице. Мы с Кэмероном попросили его дать нам пару билетов. Он подозвал помощника: «Мальчикам нужны билеты на Лину Хорн. Это наш театр?». У меня навсегда останутся теплые чувства к Джимми. Да и как они могу не остаться после его слов: «Не существует предельного числа билетов на шоу, которое никто не хочет смотреть, которые вы не можете продать»[80]?

В отличие от семейного бизнеса Недерландеров, театры Shubert Organization принадлежат благотворительному фонду. Тогда должности исполнительных директоров занимали Берни Джекобс и Джеральд Шонфельд. Оба были настоящими знатоками театра, но, боже мой, они управляли своей благотворительностью на коммерческой основе. Они пригласили нас на обед в ресторан «Сардис». Как только мы расселись, знаменитый агент Мэнни Азенберг указал на корзинку с хлебом и произнес: «Обратите внимание на эту черную булочку, она была белой, пока Берни не посмотрел на нее».

Мы с Кэмероном послушно посещали один театр за другим. Температура на улице превышала 30 градусов, и мы уже очень хотели домой. Тем не менее, мы получили прекрасную возможность осмотреть все бродвейские музыкальные театры. Поскольку мы знали, что Тревор отвергнет большинство, если не все, мы расширили поиск и осмотрели еще несколько спящих красавиц. Мы бродили по пустынному театру Нового Амстердама, который тогда еще не принадлежал Диснею, как вдруг обнаружили, что на нас проецируется порнофильм. Несколько человек были вынуждены с отвращением вынуть руки из штанов. Позже мы едва уклонились от падающих обломков крыши Оперного дома Хаммерстайна на Тридцать четвертой улице. Многострадальная Опера использовалась в качестве магазина грузовиков.

После третьего по счету теплового удара мы оказались в кафе на Пятьдесят первой улице рядом с театром «Уинтер Гарден». Мы оба устали, хотели домой и потеряли всякое желание жить нью-йоркской жизнью дольше, чем нужно. Я никогда не видел Кэмерона таким разбитым. Он сказал, что хочет заниматься постановкой исключительно в Британии. Именно тогда в кафе я рассказал ему, что Роберт спродюсировал тринадцать постановок «Эвиты» по всему миру всего через три года после лондонской премьеры и плюс к тому запустил тур по США. Даже в то время Роберт хотел, чтобы я появился на премьере в Вашингтоне, которая была запланирована на конец года. И если Кэмерон хочет обрести международное признание, ему нужно взять пример с Роберта прямо сейчас. Мне не нужно было повторять дважды. Никто не мог воспринять мантру Роберта буквальнее, чем Кэмерон Макинтош.

НЕУДИВИТЕЛЬНО, ЧТО В ТОТ ГОД мне нечего было показать на Сидмонтонском Фестивали. Основой программы стал «Masquerade» Рода Арджента, а список приглашенных имел ярко выраженный американский оттенок, так как театральные воротилы продолжали осаждать нас своими предложениями. Кэмерон теперь склонялся к Шубертам, увидев, что в их театрах, по крайней мере, был легкий косметический ремонт. Сделкой занимался недремлющий Брайан Бролли, который внимательно следил за тем, чтобы все права на произведения Т. С. Элиота остались у Really Useful.

Зарплата Брайана по-прежнему составляла двадцать тысяч фунтов в год, и компания не могла платить ему больше, пока «Кошки» не начали получать прибыль. Так что я делился с ним небольшим процентом от авторских роялти, которые получал, пока он руководил компанией. Его ничуть не смущала эта ситуация, и он даже не подумал вознаградить мою доброту, когда из всех людей, кому он мог продать свою долю в копании, он, даже не посоветовавшись со мной, выбрал Роберта Максвелла. Но я считаю, что его недремлющая защита моих прав не только на «Кошек», но и на другие проекты, стоила того. По крайней мере, в самом начале.

Тогда Шуберты вложили половину инвестиций в Дэвида Геффена. Ни у меня, ни у Кэмерона не было конкретной роли в шоу, но мы делили прибыль как оригинальные продюсеры. Иерархия в Нью-Йорке была предельно ясна. Шуберты, конечно, обещали прислушиваться ко мне и Кэмерону, но править бал будут они. Это будет их театральная постановка. Выставление счета довершило дело. Shubert Organization и Дэвид Геффен займут решающие позиции, а Кэмерон и Really Useful отойдут на второй план. Впрочем, Кэмерон получил неслыханное поощрение: долю от кассовых сборов, что составило бы целое состояние, так как в 1980-х эти суммы достигали невиданных размеров.

После того, как Шуберты встали у руля, они стали требовать адаптации «Кошек» для США. В августе, например, я получил такое письмо от Берни Джекобса:

Я надеюсь, что вы продолжите оказывать давление на Тревора Нанна и проконтролируете, что работа над тем, чтобы сделать «Кошек» частью театральной истории, была закончена во время лондонских показов шоу… Я знаю, что у нас (!) в руках грандиозный хит, но мы должны объединиться, чтобы все было выполнено в срок.

Берни окучивал не только меня. Ходили слухи, что хореография Джилли «слишком британская», поэтому перед ней встала задача переделать номер для «The Old Gumbie Cat». Кэмерон самоустранился, оставив меня заправлять всем. Я хотел попробовать поменять кое-что, и это было достаточно просто: переместить песню «Grizabella the Glamour Cat» ближе к началу шоу. В оригинале она следовала за «The Jellicle Ball». Я понимал, что и зрители, и актеры хотят как можно скорее попасть в бар после этой танцевальной эпопеи, так что я перенес песню в середину первого акта, где она остается по сей день.

Не так просто обстояли дела с новым номером Гамби, который поставила Джилли. Так как некоторые критики назвали этот танец непрофессиональным, Джилли задумала то, что, по ее мнению, заставило бы Сорок вторую улицу отбивать чечетку. Она также придумала грандиозный мышиный танец, во время которого наши котята надевали на головы кондитерские мешки, чтобы изобразить грызунов. Репетиции заняли огромное количество времени, и наши танцоры, измученные восемью показами в неделю не были в восторге от того, что их заставляют делать нечто, по их мнению, совершенно бессмысленное. В воздухе запахло мятежом.

Первый показ слегка обновленного шоу не разрядил атмосферу. Сцена «The Old Gumbie» была встречена почти мертвой тишиной. Зал напоминал кадр из «Продюсеров» после песни «Springtime for Hitler»[81]. Так как Тревор, Кэмерон и Брайан ушли в отпуск, принимать решение пришлось мне. Перенос песни о Гризабелле остался в силе, но номер «The Old Gumbie» вернулся к первоначальной версии, но даже ее я сократил. Воспользовавшись возможностью, я заставил Джилли отказаться от мышиного танца. Замученная Мира Сандс, игравшая Гамби, заявила об уходе, но успокоилась, когда я заверил ее, что мы покончили с мышиной темой раз и навсегда. До сих пор Кэмерон обвиняет меня в том, что я отказался от нововведений прежде, чем он сам посмотрел обновленную постановку и принял решение.

ПАРАНОЙЯ БЕРНИ И ДЖЕРРИ относительно хореографии дошла до такой степени, что в конце августа они попросили Майкла Беннетта встретиться со мной и Кэмероном и посмотреть шоу. Они, видимо, думали, что он согласится заняться танцами. В качестве режиссера и хореографа «Кордебалета» Майкл, конечно же, считался новым богом американского мюзикла. И вполне заслуженно. Но, что касается ожиданий Шубертов, Папа Римский показался бы менее лояльным на месте Майкла. К сожалению, его поездка в Лондон не принесла никаких результатов.

Майклу понравилась хореография Джилли. После представления мы с Кэмероном позвали его ко мне домой, где оживленная беседа превратилась в грандиозное обсуждение мюзиклов, которые нам нравились. Мы с Кэмероном воспылали внезапной страстью к последнему шоу Ирвинга Берлина «Mr. President». Эта история о простой паре, занявшей Белый дом, содержала в себе такие сокровища, как плач президента «It Gets Lonely in the White House» и песня его дочери «The Secret Service Makes Me Nervous». Оказалось, что Майкл не только видел мюзикл, но и знал все подробности. Каждая пылинка в моей комнате была повернута так, чтобы Майкл мог во всех деталях описать нам шоу. Не думаю, что когда-либо смеялся так же сильно, как когда эта бродвейская легенда исполняла «Doing the Washington Twist, this is a twist with a twist».

Вернувшись домой, Майкл написал Джилли письмо (с копией мне):

Когда я был в Лондоне, я посмотрел «Кошек». И хочу сказать, что мне очень, очень понравилась ваша работа… Сейчас я репетирую новое шоу в Нью-Йорке («Девушки мечты»). Позвоните мне, когда окажетесь здесь, и мы встретимся. Опять же, поздравляю вас с невероятным успехом.

«Ваш» было зачеркнуто и заменено на «с любовью, Майкл».

Паника на той стороне Атлантики достигла предела. Шуберты отказались верить, что Майкл написал это письмо. Уже 27 октября Берни написал мне о «злосчастном письме» и утверждал, что «его написал не Майкл, так как слово ”ваш“ было заменено на ”с любовью“». И поэтому это подделка!

В любом случае, Джилли выиграла эту битву.

31

«Песня и танец» и сон

Начало лета 1981 года. Дела обстоят следующим образом. Мне тридцать три года. Мы с Сарой женаты почти десять лет. У нас двое детей: четырехлетняя Имоген и двухлетний Ник. Мы владеем половиной Сидмонтон-Корт, другая половина была заложена, кроме того, на нас висит огромный кредит, который пришлось взять, чтобы закрыть «Кошек». У нас есть квартира в Лондоне, и благодаря тому, что правительство Тэтчер сократило верхнюю налоговую ставку, я мог откладывать часть своих доходов, которые в основном приносила «Эвита». Мой альбом с «Вариациями» имел большой успех и сумел удержать его, как и «Расскажи мне в воскресенье». Теперь у меня появился еще один хит, даже успешнее «Эвиты», и каждый всемирно известный театральный продюсер хотел его заполучить. Я позаимствовал слова у Т. С. Элиота, так что помощь Тима Райса мне не понадобилась. Я по-прежнему был чертовски стеснителен, но, нравилось мне это или нет, мне приходилось быть в центре внимания. На самом деле, мне нравилось.

Сара превратила Сидмонтон в настоящий дом, который с запуском Фестиваля приобрел новое измерение. Англиканская церковь решила, что церквушка, расположенная на нашей лужайке не приносит особого дохода. Так что они продали мне здание за один фунт, и обе стороны сочли это выгодной сделкой. Здание превратилось в мой маленький рабочий театр.

Сара играла роль супермамы и предоставила мне возможность хвататься за каждый шанс, встречавшийся на пути моей карьеры. К сожалению, это не единственная возможность, которую я использовал. Деньги могут купить свободу, а свобода позволяет заводить интрижки. Тогда со своим хитом я оказался в центре внимания, и вокруг меня крутились самые привлекательные девушки Лондона. Мои соавторы не растерялись. Тревор, женатый на актрисе Джанет Сазман, начал тайно встречаться с нашей Деметрой – Шэрон Ли Хилл, которой я обещал крутые перемены в жизни. Образ растрепанного художника Джона Непера приводил в восторг наших кошечек из хора. Несмотря на неудачу с «Memory» Тим Аллотт как-то обнаружил Тима Райса в гримерке Элейн Пейдж. Мне нравилось заигрывать с нашими красивыми котятами, но мое падение произошло не из-за них.

Летом у меня начался роман с девушкой, которая, кто бы мог подумать, преподавала в Вестминстерской школе. Я не был влюблен в нее, и, надеюсь, она тоже не испытывала ко мне сильных чувств. И я никогда не задумывался о том, что должен уйти от Сары. Она, конечно же, узнала о моей измене, и я пришел в ужас от того, что наделал.

В списке Кэмерона наконец появился новый успешный мюзикл. Правда, у него был еще один, но не совсем мюзикл. Его рождение показало, что Кэмерон находится на пике своей продюсерской карьеры. Одним поздним летним утром он начал наш обычный телефонный разговор в необычайно приподнятом даже для него настроении: «Доброе утро, дорогуша! У меня есть гениальная идея! Давай совмести ”Расскажи мне в воскресенье“ и ”Вариации“ и назовем шоу ”Песня и Танец“».

«Песня и Танец». Идея была настолько очевидной и простой, что я сразу же согласился. Когда судьба «Кошек» все еще казалась неопределенной, я рассматривал возможность сделать «Вариации» второй частью танцевального шоу группы Dash Уэйна Слипа. Мы с Уэйном возвращались к этой идее, когда он покидал «Кошек». Так почему бы не привлечь его к схеме Кэмерона? Трогательность придумки Макинтоша заключалась в том, что он хотел сохранить обе части в первозданном виде. «Вариации» будут состоять из музыки и танца. А «Расскажи мне» останется тем же моношоу, и не превратится во что-то, чем не должно быть.

Марти Уэбб сразу же согласилась участвовать. Мы с Кэмероном и Уэйном был потрясены хореографом Кейт Буш Энтони ван Лаастом. Уэйн согласился разделить выступление, если к нему присоединится Энтони. Так что мы с Кэмероном встретились с ним, подружились, и еще один кусок головоломки занял свое место. Девятичасовой марафон Тревора «Николас Никльби» для Королевской шекспировской компании был поставлен в сотрудничестве с Джоном Кэрдом. Кэмерон хотел разузнать побольше о нем самом и о том, какой именно вклад он внес в постановку. Так что он предложил его на должность режиссера. Я не возражал: Джон был очарователен и сразу понял нашу задумку. Кроме того, меня заинтересовало, что его отец был богословом и директором Мэнсфилд-колледжа в Оксфорде. Несколько лет спустя Джон ушел из независимого театра и стал очередным трофеем коммерческой сцены. Он женился на Фрэнсис Раффелл, вагоне-ресторане из моего «Звездного Экспресса». Интересно, что сказал на это его отец.

Теперь нам с Кэмероном нужно было найти театр. Его ремейк «Оклахомы!» завершал свои показы в «Паласе», поэтому мы пошли к его владельцу Эмилю Литтеру, который жил в квартире над театром. Семидесятивосьмилетний Эмиль жил окружении серьезных картин импрессионистов, и у него было достаточно уютно. Каждую неделю он требовал с продюсеров, снимавших его театр, гонорар, утверждая, что вдобавок ко всему работает ночным сторожем и пожарным. Мы объяснили, что рассматриваем «Песню и Танец» как «концерт для театра» и не претендуем на полноценный мюзикл. Кэмерон добавил, что, несмотря на наши надежды, спектакль продержится на сцене год, мы для начала хотим объявить двенадцатинедельный сезон. Эмиль сразу спросил, сколько девушек участвует в шоу. Мы заверили его, что много, и рассказали о нашей белой кошечке Финоле Хьюз, которая уже согласилась участвовать в проекте. «Песня и Танец» должна была занять «Палас» в марте 1982 года. Невероятно, но в тот короткий период времени одновременно три моих шоу шли в Лондоне.

В КОНЦЕ АВГУСТА Барбара Стрейзанд, видимо, преодолела свою клаустрофобию, потому что ее агенты позвонили моим и сообщили, что она хочет записать «Memory» в Лондоне со мной в качестве продюсера. Мы назначили запись на середину сентября. Гарри Рабиновиц должен был дирижировать лучшими лондонскими музыкантами: казалось, все хотят сыграть с великой Стрейзанд. Я выбрал первую студию в «Олимпик», не только потому что она принесла мне удачу, но потому что атмосфера в студии в Барнсе была менее формальной. Могло показаться, что она находится в глухой деревне в милях от Лондона, если бы не самолеты, постоянно пролетавшие над головой.

Мне сообщили, что во время записи Барбара хочет быть полностью изолированной от оркестра, и большее, на что я мог рассчитывать – это лид-вокал. Кроме того, она будет записывать песню столько, сколько понадобиться для идеального исполнения: строчка за строчкой или, если понадобится, каждое слово в отдельности. Я начал сомневаться. Из всех моих песен «Memory» больше других требовала эмоционального, а не техничного совершенства. У нее нет строгого темпа; идеального исполнения можно было добиться только в том случае, если бы дирижер, оркестр и певица стали бы одним целым. И Гарри Рабиновиц знал это как никто другой. Мы забронировали студию на вторник, 15 сентября. Это был холодный и солнечный день. После того как Барбара несколько раз прослушала игру оркестра, сидя в рубке, я предложил ей зайти в студию и встать рядом с Гарри, чтобы он смог привыкнуть к манере ее пения. Я настаивал, что вид и звучание восьмидесяти первоклассных музыкантов может вдохновить ее.

Когда она встала на возвышении рядом с дирижером, музыканты зааплодировали. Гарри взмахнул свой палочкой, и возбужденно и даже немного робко Барбара начала петь. Ко второму куплету от ее робости не осталось и следа: один из величайших голосов нашего времени раскрывался во всем великолепии. Когда на строчке «Touch me» подошла смена регистра, Барбара начала петь во весь голос. И в студии не было никого, у кого бы не побежали мурашки по телу. Раздались овации. Барбара Стрейзанд впервые за много лет выступила вживую и сразу получила признание самых лучших классических музыкантов Британии. Позже мне рассказали, что именно этот момент помог ей вернуться к живым выступлениям.

Конечно, весь следующий день мы перезаписывались, потому что Барбара постоянно находила мелкие недочеты и незначительные ошибки. Я задавался вопросом, имею ли право сказать, что Мария Каллас стала великой благодаря страстному исполнению и при этом не обращала внимание на техничные неточности. В какой-то момент глупая шутка сблизила нас. Барбара сидела на стуле в вокальной кабинке. Прежде чем в очередной раз спеть часть «Touch me», она спросила, нужно ли ей встать во время смены регистра.

«Барбара, – ответил я, – большинство исполнителей записывают мои песни, преклонив колено».

В тот раз мы записали лучшую версию. Я ушел из студии в полном восторге, что получил лучшую запись какой-либо из своих песен за всю карьеру. Через две недели CBS прислали мне финальную версию, которую она одобрила. Все неточности были сглажены. С точки зрения техники, исполнение было безупречным. Я понял, что Барбара знает свою аудиторию, и я уверен, что ее версия лучше звучала на радио, чем спродюсированная мной. К сожалению, у меня не осталось записи. Я хотел бы сравнить ее с потрясающей версией Николь Шерзингер, которую мы записали после того, как она появилась в лондонской постановке «Кошек» в 2015 году. На момент написания этой книги запись все еще не вышла[82]. В тот единственный раз, когда ее поставили на британском радио, она буквально остановила движение в городе.

МЕЖДУ ТЕМ, «Кошки» развивались, и Стигвуд носился с экранизацией «Эвиты» под руководством Кена Рассела. В октябре Кен устроил кинопробы, чтобы найти не только Эвиту, но и актеров на другие роли. Забавно, что в моих записях есть упоминание о том, что Сара Брайтман пробовалась на роль любовницы, и я написал «нет» напротив ее имени. Дэвид Эссекс и Пол Николас тоже включились в борьбу, но буря разразилась вокруг вопроса, кто будет играть Эву. Мы прослушали нескольких актрис: невероятную исполнительницу из испанской постановки Палому Сан-Басилио, не так экзотично звавшуюся Элейн Пейдж и незнакомую мне Карлу Девито. Я был занят новым кастингом для «Кошек», когда получил от Кена Рассела следующее письмо, датированное 13 октября.

Добрый день, господа. Теперь, когда команда посмотрела пробы, я бы хотел огласить свое решение, с которым, надеюсь, вы согласитесь. Я не вижу никакой конкуренции. Несмотря на то что участники проб известны в театральных кругах, только имя мисс Девито значит что-то для кино. Камера любит ее, и я уверен, зрители тоже полюбят. Так что я считаю, поиск завершенным.

Эта девушка владеет той самой магией экрана. Дальнейшие прослушивания – лишь трата времени и денег… она просто бомба. Господа, мы нашли звезду.

15 октября Тим написал ответ:

Вот мои комментарии на к письму Кена:

1. Я был бы благодарен, если бы мы все же провели обсуждение, прежде чем соглашаться с таким настойчиво-позитивным решением нашего режиссера. Я мог бы так же хорошо отозваться о мисс Пейдж, но воздерживаюсь от этого, так как полагаю, что у нас должна быть возможность для беспристрастного обсуждения.

2. Мы договаривались, что у Элейн будет второе прослушивание с такими же преимуществами, какие были у Карлы. Жаль, что теперь об этой договоренности забыли.

3. Я считаю позорным, что единственные успешные авторы мюзиклов в Британии рассматривают на такую важную роль никому не известную американку.

4. Я думаю, что Карла Девито – очень талантливая певица и актриса, которая достаточно хороша, чтобы прославиться благодаря «Эвите». Однако меня совсем не тронули ее пробы. Я не уверен, что она сможет стать той Эвитой, о которой я думал, создавая эту вещь.

Ни при каких обстоятельствах я не хотел лезть в это змеиное гнездо. 20 октября я должен был вернуться в Нью-Йорк, так что я написал довольно короткую записку: «Основываясь на пробах, которые я видел, я вынужден согласиться с Кеном, но мне кажется, что Элейн нужно дать второй шанс, чтобы проявить себя музыкально». Я отметил: «”Эвита“ в Америке принесла нам гораздо больше денег, чем в Британии… Думаю, крайне непродуктивно брать на главные роли только британских актеров». Мой внутренний Викарий из Брэя продолжал: «У меня нет любимчиков, и я не вполне уверен, что мы уже нашли идеальную Эвиту». Должно быть, Роберт примирил всех, так как к моему возвращению Кен все еще был у руля.

ОСЕНЬЮ мы с Тревором Нанном, Джоном Непером и Кэмероном обошли весь Нью-Йорк в поисках дома для «Кошек». Мы хотели поставить их на старой сцене «Роузленд Болрум» на Пятьдесят второй улице. Но, несмотря на обещания, которыми Шуберты кормили Тревора, пришедшего в восторг от здания, они им не владели. Так что было очевидно, что нам придется работать в одном их театров. Шуберты утверждали, что «Роузленд» обречен на снос. Вскоре проблема сошла на нет.

Фаворитом стал «Уинтер Гарден». Этот занятно спроектированный зал приходится по душе не каждому продюсеру. Своей причудливой формой амфитеатра он обязан своему оригинальному воплощению в качестве американской лошадиной биржи. В 1911 году здание перестроили для театра. Тогда Шуберты сняли его для мюзикла Джерома Керна «La Belle Paree», с которого началась карьера Эла Джолсона. Последующие реконструкции не смогли полностью скрыть происхождение театра. Его сцена нестандартно широкая и низкая и подходит не для всех шоу. Впрочем, полукруглая форма зрительного зала позволяет выдвинуть сцену немного вперед, так, чтобы она попала в поле зрения всего театра. Это как раз было главным требованием Тревора к будущему «кошачьему дому». Также он хотел, чтобы стены в зале были покрашены в черный, что вызвало недовольство в лагере Шубертов, так как внутреннее убранство театра было выполнено в традиционных розовых и золотых оттенках. Хотя «Кошки» в «Уинтер Гарден» никогда не приобрели бы ту же камерность и интимность, что на сцене Нового лондонского театра, по крайней мере, мы нашли хоть какое-то подобие нашей полукруглой сцены. Заключив сделку, я поспорил с Джерри Шонфельдом, что «Роузленд» все еще будет стоять на месте, когда мы закроем «Кошек». Восемнадцать лет спустя я выиграл спор: «Роузленд» закрылся только в апреле 2014 года. Последней на его сцене выступала Леди Гага.

Берни и Джерри очень сильно давили на нас, чтобы мы адаптировали шоу для бродвейской аудитории. Говоря прямо, они стремились сделать из «Кошек» грандиозное зрелище. Они хотели переписать некоторые сцены, а некоторые вовсе убрать. Кроме того, они все еще ворчали по поводу хореографии, хотя уже получили высокую оценку работы Джилли от своего бога – Майкла Беннета. Я мог смириться с сокращениями, но не с переработкой текстов. Тревор отмахнулся от обсуждений, пообещав, что мы попробуем внести изменения в Лондоне. Премьера была намечена на октябрь 1982 года. Последние прослушивания – на февраль 1982 года. Такое расписание позволило бы Тревору весной и летом заняться проектами Королевской шекспировской компании.

«Кошки» были не единственной моей целью той осенью в Нью-Йорке. Двое молодых продюсеров, Гейл Берман и Сьюзан Роуз, мучились с новой постановкой «Иосифа» в театре «Интермедия». Помимо того, что я дал свое благословение чудесному британскому режиссеру и хореографу Тони Таннеру, больше я не сделал ничего. Вероятно, этим можно объяснить успех постановки, которая ближе к новому году переместилась в «Роял-театр» на Бродвее. Всего одно нововведение Тони помогло вытащить «Иосифа» из кризиса: он взял девушку на роль рассказчика. Таким образом, появился контраст между мужским миром Иосифа и его братьев и Лори Бичман, миниатюрным двигателем сюжета, которая играла важную роль в моей карьере вплоть до преждевременной смерти от рака яичников в 1998 году.

Лори неизменно срывала аплодисменты в начале второго акта с песней «Pharaoh Story», которую мы с Тимом написали для новой постановки. Часть мелодии происходила из нашей древней «Come Back Richard Your Country Needs You». Я не обращал особого внимания на постановку, пока она не была номинирована на семь премий «Тони», включая «Лучший мюзикл» и «Лучшую актрису мюзикла». На том печально известном вручении премий в 1982 году нашими конкурентами были «Nine» (детище Недерландеров) и «Девушки мечты» (Шуберты). Шуберты проиграли, поэтому Берни и Джерри еще сильнее озаботились тем, чтобы сделать из «Кошек» главное шоу Бродвея.

В КОНЦЕ ГОДА дома произошло множество событий. Телеканал Би-би-си предложил мне записать собственную часовую передачу. Режиссер «Песни и Танца» Джон Кэрд попросил написать заключительную песню для шоу, чтобы Марти Уэбб могла выйти после второго акта и спеть ее с актерами. Я подумал, что мелодия из «Вариаций» может связать обе части, и пятая вариация вполне подходила на роль «Unexpected Song». Это был отличный ход и спустя какое-то время он продемонстрировал феноменальные вокальные возможности Сары Брайтман. Дон Блэк написал слова. Кроме того, мы добавили совершенно новую песню в «Расскажи мне в воскресенье». Меня осенило, что в шоу не было ни одной песни, в которой героиня пела бы о влюбленности. В результате появилась «The Last Man in My Life». Джерри Шонфельд как-то признался мне, что из всех моих песен эту он полюбил больше всего.

Несколько раз я встречался с Пласидо Доминго, который хотел, чтобы я написал что-нибудь для него. Я был польщен, но за полтора года я так и не смог предложить ему ничего достойного. Впрочем, он согласился появиться в моем телешоу на Би-би-си. Но больше всего меня беспокоила моя потенциальная актерская карьера. Продюсеры «Амадея» звонили, не покладая рук. Брайан Бролли отбился от них, но я понял, что Милош Форман со всей серьезностью отнесся к моей кандидатуре на роль Моцарта.

В декабре я должен был стать судьей на ежегодном Национальном конкурсе рождественских песен Биб-би-си, который проходил в Уэлском кафедральном соборе в Сомерсете. Так как Уэлс со своим собором входит в список моих любимых мест, я с нетерпением ждал поездки. Более того, продюсерам Би-би-си каким-то образом удалось пригласить международную рок-звезду Сьюзи Кватро. Впервые в своей жизни я увидел в здании церкви человека, сплошь одетого в кожу. Мы со Сьюзи сразу же поладили, так что я подумал, было бы неплохо показать исполнительнице «Devil Gate Drive» религиозные достопримечательности поблизости. Посещение уникального здания капитула тринадцатого века прошло хорошо. Так что я провел ее по Викарс Клоуз. Казалось, старейшая средневековая улица в мире произвела впечатление на чикагскую девушку Сьюзи.

Плохо было то, что на нас так же произвел впечатление бар напротив собора, где мы встретились с ее мужем, гитаристом Леном. Вскоре мы уже вовсю обсуждали Гэри Мура и серьезные байкерские песни. Мы выпили не так много, но достаточно, чтобы Сьюзи пришла в приподнятое настроение. Собор был заполнен школьницами, стремившимися проникнуться духом Рождества и другими не такими восторженными зрителями. В середине конкурса Сьзи решила сразу перейти к делу и заявила, что рождественские песнопения – скука смертная, и мы хотим услышать настоящий рок-н-ролл. Затем она втянула во все это и меня, сообщив улюлюкающим школьницам, что под моей высокомерной маской скрывается настоящей рокер, и я должен «сказать это так, как есть». Никого из нас не пригласили в жюри на следующий год. В 1986 году я отплатил Сьюзи, предложив ей сыграть Энни Оукли в вес-эндовском ремейке «Annie Get Your Gun», и она была великолепна.

МЕЖДУ ТЕМ я не забыл о своих мультяшных поездах. Хал как-то рассказал мне, что легендарный бродвейский продюсер Джордж Эббот проводил совещание по поводу нового проекта уже на следующее утро после премьеры последнего шоу. Не могу сказать, что всегда следовал его примеру, но в начале 1980-х я предпринял такую попытку. Новый год я начал с объявления, что на предстоящем Сидмонтонском Фестивале пройдет премьера «Звездного Экспресса», «история Золушки» в обличье американского паровоза по имени Расти. Я упросил Ричарда Стилго написать слова песен, и вскоре 10 июля был объявлен днем первого показа истории, которую Ричард хотел назвать «Волшебный гудок».

Как только «Звездный Экспресс» отправился в путь, Роберт Стигвуд снова пристал ко мне с экранизацией «Эвиты». До него, наконец, дошло, что из-за бродвейской постановки «Кошек» он не сможет переложить на меня всю ответственность за фильм, если Paramount даст зеленый свет. После разборок в прошлом октябре, нужно было прежде оценить ситуацию с Тимом и Дэвидом Ландом. В общем, в середине января мы все собрались на обед в баре «Харрис». В качестве наблюдателя я взял с собой Брайана Бролли. Возможно, мы и обсуждали тогда фильм, но обед запомнился мне по совершенно другой причине. Впервые Кэмерон открылся мне с другой стороны.

Любой, кто знаком с Кэмероном, в курсе, каким весельчаком он может быть, хоть часто и используя в качестве объектов насмешек окружающих людей. В то время Майкл Уайт объявил, что он привозит в Лондон невероятно успешную бродвейскую постановку Джо Паппа «Пираты Пензанса». И премьера состоится в мае в театре «Друри-Лейн». Это было нешуточное дело. На Бродвее играли Линда Ронстадт, Рекс Смит и Кевин Клайн. По всей видимости, Майкл продал душу, чтобы получить права на постановку, и это стало главной темой разговоров в 1982 году.

В декабре 1981 года ирландский продюсер Ноэль Пирсон поставил в Дублине свою собственную версию «Пиратов», о которой восторженно отзывались критики. Кэмерон подумал, что будет забавно привезти шоу Пирсона в Лондон, чтобы посоревноваться с Майклом. Он предложил мне поучаствовать в этом деле. Подначиваемый бесстыдным энтузиазмом Кэмерона и чувством, что мы все делаем правильно, я повелся на его предложение, как какой-нибудь шкодливый мальчишка. Но вернемся к обеду с Тимом, Дэвидом и Брайаном. После него я должен был полететь в Дублин, чтобы посмотреть «Пиратов» и заключить сделку с Ноэлем. Из-за обсуждения поездки по телефону я опоздал на встречу. Полушутливо я извинился за опоздание, свалив все на сложную попытку «облапошить Майкла», как будто эта затея была всего лишь невинной забавой.

Когда я закончил, Дэвид Ланд грустно посмотрел на меня: «Это не ты, Эндрю. Почему ты поступаешь так с Майклом? Это не тот Эндрю Ллойд Уэббер, которого я люблю».

Мне хотелось провалиться под землю. По дороге в аэропорт я молчал. Я просто не понимал, как начать разговор с Кэмероном. На автостраде мы остановились: перед нами произошла страшная авария. Мы простояли в пробке несколько часов и опоздали на рейс. Никогда я не был так рад дорожному происшествию.

ЗАЩИТНИКИ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ могут протестовать сколько угодно, но в 1982 году «Конкорд» просто спасал меня. Благодаря ему перелеты между Нью-Йорком и Лондоном казались столь же легкими и комфортными, как поездки на поезде. Без этой сверхзвуковой птички не появился бы мой дневник. Правда, своим существованием он так же обязан моей помощнице Бидди Хэйворд, которая делала пометки не только в моей записной книжке, но и в ежедневнике Брайана Бролли.

Заключительные прослушивания для бродвейских «Кошек» были запланированы на конец февраля. В Лондоне уже вовсю шли репетиции «Песни и Танца», премьера шоу должна была состояться 26 марта. А я наконец-то нашел время для своей передачи на Би-би-си. Моя новая лучшая подруга Сьюзи Кватро стала вторым гостем шоу после Пласидо Доминго. В том выпуске мы со Сьюзи аккомпанировали Пласидо, певшему песню Элвиса «It’s Now or Never». Мы так же исполнили «Hey Paula», но продюсеры Би-би-си почему-то вырезали этот момент. Вернемся в Нью-Йорк, где Тайлер Гатчелл согласился стать главным руководителем «Кошек», несмотря на его прошлые дурные предчувствия относительно лондонской премьеры. Поначалу все думали, что Бродвей, в отличие от Вест-Энда, предложит нам массу первоклассных актеров, танцоров и певцов. Но «Кошки» доказали, что их сложно найти по совершенно противоположной причине. Все исполнители казались слишком профессиональными. Энди Бланкенбуэлер, хореограф «Гамильтона», который запустил последний ремейк бродвейских «Кошек», считает, что современные американские танцоры обладают большей индивидуальностью и характером, чем их коллеги в 1980-х. Тогда мы не могли обвинить исполнителей, которые приходили на кастинги, в неподготовленности или непрофессионализме. Они прекрасно пели и танцевали. Джилли сходила с ума от волнения. Но мы все сошлись на том, что слишком часто их высокий профессионализм забивал порой необходимую индивидуальность и неординарность. Они казались скованными невидимыми цепями. Тревор настаивал, что отточенных навыков не достаточно: все наши кошки обладали яркими персоналиями. В общем, прослушивания напоминали марафон, и члены команды не раз качали головами, когда Тревор отказывал блестящим исполнителям.

ШОУ «ПЕСНЯ И ТАНЕЦ» дебютировало в Лондоне 7 апреля. Реакция зрителей и критиков превратила двенадцати недельный сезон в бессрочную череду показов. Хореография Энтони ван Лааста имела огромный успех, а запись живого выступления, выпущенная на двойном альбоме, закрепила его. Кэмерон оказался прав насчет совмещения «Расскажи мне» и «Вариаци», но, что удивило даже его, так это международный интерес к шоу. Ни одна из частей шоу не была популярна за пределами Британии, и исторически двойные программы не становились успешны за рубежом.

Я был счастлив переложить все дела на Кэмерона и Брайана. Пришло время наслаждаться результатами трудов: мое имя было написано над названием шоу на самом большом рекламном щите Вест-Энда. Так что я сделал кое-что необычное. Весь апрель я провел в Сидмонтоне с детьми, параллельно работая над «Звездным Экспрессом» с Ричардом Стигло. Мне ужасно нравилось сочинять песни, слова к которым рождались так быстро и легко. Они получились невероятно смешными, и Ник с Имо оказались прекрасными «подопытными кроликами».

За основу мы взяли простую «историю Золушки». Прекрасный принц хочет показать своей невесте Америку. Он решает на поезде пересечь ее с Восточного на Западное побережье. Какой локомотив потянет Королевский Поезд? Начинается соревнование. Расти, потрепанному паровозу запретили участвовать уродливые современные дизельный и электрический локомотивы Гризболл и Электра. Бедный Расти в одиночестве остается в депо, жалуясь на судьбу, но внезапно его посещает Звездный Экспресс, который превращает его в блестящий новый сильный локомотив. Но Расти должен вовремя вернуться в депо, чтобы вывезти утренний молочный поезд. Обновленный паровоз участвует в конкурсе и, конечно же, выигрывает. Затем, спеша в депо, чтобы выполнить свои утренние обязательства, он теряет поршень… Что происходит дальше, можете догадаться сами. Так как американцы обратили внимание на «Кошек», а королевская свадьба Чарльза и Дианы взорвала телеэфир по всему миру, я надеялся, что показ шоу на Сидмонтонском Фестивале приведет к тому, что мой мультяшный поезд, наконец, покинет сортировочную станцию.

ГДЕ-ТО В РАЙОНЕ ДНЯ ЛЕТНЕГО СОЛНЦЕСТОЯНИЯ экранизация «Эвиты» снова появилась на горизонте. Моя жизнь продолжалась и без нее. И, если бы я не был так дружен с Кеном Расселом, я бы окончательно вышел из проекта. Все последние фильмы Роберта потерпели крах. За «Сержантом Пеппером» последовали провальные фильмы «Таймс-сквер» и «Миг за мигом» с Джоном Траволтой. Я сомневался, что какая-либо крупная киностудия захочет связываться с Робертом, особенно с независимым Кеном в качестве режиссера.

Претендентками на роль Эвы по-прежнему оставались Карла Девито и Элейн Пейдж. Мои сотрудники, то есть одна Бидди Хэйворд, получили задание найти опытных исполнителей для нового цикла кинопроб. В соревнование включилась Лайза Миннелли. Она была моей хорошей подругой. У нас было несколько общих друзей, например, Лесли Брикасс, и она со своим тогдашним мужем Марком приглашала нас с Сарой на ужин во время Каннского фестиваля. Выяснилось, что она очень хотела попробоваться на роль Эвиты. Но мне позвонил Кен и сообщил, что Роберт поручил отменить прослушивание Лайзы. Он выдвинул ультиматум, что либо главную роль играет Элейн, либо фильма вообще не будет. Кен подумывал об уходе из проекта. Я сразу же связался с Робертом, и он нехотя разрешил Лайзе попробовать. Она появилась на пробах в блондинистом парике, и в моих записях ее выступление отмечено как «шедевральное». Но с меня было довольно. Я поступил в духе Тревора Нанна, попросив Бидди говорить всем, что я ужасно занят. В ее записях есть строчка: «Не принимай никакие звонки насчет кино, Эндрю репетирует свои поезда».

32

«Самый отвратительный жанр “музыки”, придуманный человечеством»

10 июля 1982 года гости Сидмонтонского Фестивали впервые услышали песню трех вагонов, называвшихся Хип Хопперами:

I’m willing to bet that you take for granted

That the engine’s in the front and the cars get planted

In the middle while the brake van’s at the back

And the whole thing faces down the track

You don’t see trains with the engine in the middle

The diner at one end and the brake at the front

Going in the wrong direction.

Okay you do see trains like that

Nobody achieves perfection.

Да, эта песня не вошла в финальную версию «Звездного Экспресса», но есть один вопрос: был ли Ричард Стигло первым, кто использовал рэп в музыкальном театре?

Чарльз Спенсер, один из самых строгих критиков Daily Telegraph как-то обвинил меня в смертном грехе. Когда в ноябре 1992 года мы перезапустили шоу, он написал, что я «нанес всем страшное оскорбление, добавив в шоу рэп, самый отвратительный жанр ”музыки“, придуманный человечеством». Но в любом случае, «Звездный Экспресс» в Сидмонтоне стал милым и приятным развлечением, приправленным многочисленными «стилгоизмами». Например, три локомотива, потерпевших крушение, пели, что три головы лучше, чем одна:

Three heads gave the Andrews Sisters

Three harmonies ethereal

Three heads meant three bears so

Goldilocks could have a choice of cereal[83]

Также звучали сомнительные шутки, распространяемые нашими кошками Элейн Пейдж, Полом Николасом и Бонни Лангфорд, и пародия на кантри-песни «Stand by Your Engine» в исполнении Бонни:

Though his breath smells like old stogeys

And he has disgusting bogeys[84]

Эта песня была явно не для 1982 года и уж тем более не для нашей политкорректной современности. Но всем показалось, что в «Звездном Экспрессе» что-то есть, по крайней мере, задор. Две песни оказались особенно успешными: заглавная и «Only He Has the Power to Move Me». Так что моя надежда на мультик стала казаться не такой уж и напрасной. Но я просчитался. Фестиваль превратился в вечеринку для театральных деятелей, так что было много разговоров о сценическом воплощении «Экспресса». Я думаю, было неизбежным, что после успеха «Кошек», люди увидели в «Звездном Экспрессе» что-то большее, чем я подразумевал.

БЕРНИ ДЖЕКОБС ПРОДОЛЖАЛ агитировать, чтобы мы «переделали «Кошек» для Бродвея». Изменения в музыке сводились к новой версии «Mungojerrie and Rumpleteazer» и грубоватой пародийной арии, заменившей «The Ballad of Billy McCaw». Она была написана для итальянского перевода отрывка из «Growltiger’s Last Stand» и должна была принести бродвейским зрителям дешевое удовольствие. Я сопротивлялся изо всех сил, но тщетно. Мои опасения, что Шуберты совершенно не поняли «Кошек», едва ли были забыты после того, как на первой афише танцоры в зрачках кошки оказались перевернутыми вверх ногами.

Начались репетиции. Мы с Кэмероном решили, что огромные двухуровневые апартаменты на верхних этажах отеля «Мэйфлауэр» будут идеальным пристанищем в Нью-Йорке. Апартаменты нуждались в серьезной экипировке, а сам отель, казалось, доживал свои последние дни. Но вид Кэмерона, покупавшего кухонный фартук, стоил того. Наше временное убежище обладало огромной террасой, где накануне премьеры мы устроили грандиозную вечеринку исключительно для британцев.

Сара решила привезти детей в Нью-Йорк, так что после начала репетиций мы смогли сбежать и хорошенько исследовать Новую Англию. Изюминкой поездки стала Валли Рэилроуд, железная дорога, находившаяся не далеко от оперного дома «Гудспид» в Коннектикуте. Дети думали и говорили только о «Звездном Экспрессе», и счастье, появившееся на их лицах, когда они увидели настоящий работающий паровоз, еще больше убедило меня, что мультик по мотивам «Экспресса» будет хитом.

Репетиции начались 9 августа. Озадаченные актеры смиренно слушали лекцию Тревора о Т. С. Элиоте, «Бесплодной земле» и реинкарнации. Довольно далекие темы для бродвейских танцоров. Тревор преуспел в создании впечатляющей своим разнообразием труппы. Никто не мог подходить на роль белой кошки Виктории меньше, чем миниатюрная Синтия Онрубия, а на роль Макавити – здоровенный афроамериканец Кен Ард. В роли Бомбалурины выступала высокая и сексуальная Донна Кинг, которой вскоре предстояло стать миссис Джон Непер. Нахальный рокер Терренс Манн стал нашим Таггером, а хрупкого Гуса, театрального кота, сыграл Стивен Ханан, который превратился в бесстрашного Тигриного-Рыка и получил «Тони». Награду, конечно же, получила и Бетти Бакли за роль Гризабеллы. Но, повторюсь, ни одна труппа не могла быть более разношерстной.

Мы с Кэмероном пребывали в шоке от вступительного слова Тревора, но не меньше нас поразила репетиция Джилли, на которую мы тихонько прокрались после ланча. Все кошки извивались в чувственных позах на полу, как вдруг она обратилась к нашему накаченному Кену Арду, назвав его своим «маленьким шоколадным красавчиком», параллельно увещевая девушек высвободить их… Впрочем, у меня нет желания углубляться в это. Мы так же тихонько пробрались к выходу.

Уже через пару дней Бетти просто чудесно исполняла «Memory». Впрочем, у меня была пара ничтожных замечаний, которые положили начало проблемам с исполнительницей. Бетти – одна из тех актрис, которые переживают из-за каждой мелочи. Она всерьез решила, что Тревор и остальная часть команды травят ее. По ее мнению, это был особый гениальный метод Тревора заставить ее почувствовать себя таким же аутсайдером, как Гризабелла. Но причина такого отношения была куда более прозаичной. Помимо главной песни ее героиня практически не участвовала в действии. Остальные актеры не могли похвастаться такой свободой. И Тревор с Джилли были полностью заняты репетициями с остальным составом.

Из-за элементарной нехватки времени я не нашел подходящего момента, чтобы оспорить появление новой итальянской арии. К несчастью, всем остальным она казалась довольно забавной. Еще больше меня волновало, что номер «Growltiger» стал таким зрелищем, каким не был в Лондоне. Поскольку сюжет разворачивается в воображении Гуса, театрального кота, Джону Неперу пришлось распрощаться со свалкой и соорудить громаднейший пиратский корабль. Костюмы приблизили шоу больше к реалиям Вегаса, нежели Кенсингтон-Гарденс, и полностью загладили вину за выброшенные наряды для «Jellicle Ball».

Наравне с декорациями и костюмами оркестр тоже не избежал усовершенствования. Причиной послужила «вместительность театра». Нью-йоркский профсоюз музыкантов настаивал, что количество нанятых сотрудников должно зависеть от размера театра. В случае с «Уинтер Гарден» оно равнялось двадцати трем. В последние годы профсоюз стал более гибким, но в те дни его нелепые правила невозможно было нарушить. Продюсерам приходилось платить музыкантам просто так. Есть история о том, как Дэвид Меррик настаивал, чтобы музыканты, которых ему пришлось нанять, выступали в баре во время антракта. Наша проблема заключалась в том, что оркестровка «Кошек» не предназначена для двадцати трех музыкантов. Дэвид Каллен проделал грандиозную работу, переделывая партитуры для нового состава. Неизбежно настоящие инструменты заменили мои электронные звуки, которые уже успели закрепить успех музыки в реальном мире. На самом деле, я терпеть не могу то, что экономика вынуждает композиторов и музыкантов подменять настоящие инструменты синтезатором. Но не в случае с «Кошками». Они, наоборот, выигрывают от использования таких искусственных звуков.

Музыкальные репетиции шли хорошо, пока не переместились в театр, где ко мне вернулись воспоминания о подводном оркестре «Иисуса Христа – Суперзвезды». Эйб Джейкоб разместил оркестр в специально построенной «мягкой комнате». Но звук был настолько глухим, что музыканты не могли взаимодействовать друг с другом. Эйб утверждал, что может все исправить, всего лишь добавив эхо на пульте звукорежиссера. Но он, к сожалению, упустил один важный момент – музыкантам нужен воздух, чтобы нормально играть.

Тот изолятор был уже перебором. Мы уже сталкивались с проблемой со звуком в Лондоне: критики отмечали, что голоса слишком часто раздаются из колонок над сценой. В общем, я сказал Кэмерону, что мне нужна помощь Мартина Левана, моего звукорежиссера «Вариаций» и «Расскажи мне». Кэмерон согласился. Мартин прилетел в Нью-Йорк и мгновенно со всем разобрался. Он тактично предложил убрать звукопоглощающую оболочку, закутывавшую оркестр, после чего Эйб театрально и с надрывом произнес: «Джентльмены, кажется, вы больше не нуждаетесь в моих услугах».

К концу дня мы избавились от изолятора. Мартин взял звук нью-йоркской постановки в свои руки и в последствии занялся еще и лондонским шоу. Мне также пришлось сводить его на «Эвиту». Шуберты переживали насчет звука, так как критик из New York Times Франк Рич написал, что он просто ужасен. И Мартину удалось обнаружить удивительную вещь. Кто-то неправильно подключил главные динамики, и они «не совпадали по фазе», а один из басовых динамиков и вовсе не работал.

ШУМИХА ВОКРУГ «КОШЕК» росла с каждым днем, и ее блестяще поддерживал наш пиар-менеджер Фред Натан, которому удалось состряпать больше «тем номера», чем я мог сосчитать. Во время генеральных репетиций мне сообщили действительно плохую новость. Милош Форман узнал, что я в Нью-Йорке, и хотел встретиться со мной и продюсерами фильма, чтобы меня окончательно утвердили на роль Моцарта. Я поделился проблемой с Тревором, который, поглаживая свою бородку, признал, что это довольно щекотливая ситуация. Я сказал, что как режиссер Королевской шекспировской компании он должен найти причину, почему я не создан для экрана. Он обещал подумать.

Предварительные показы прошли хорошо. Новые декорации для сцены Мангоджерри определенно удались. Зрелищное исполнение «Growltiger» казалось мне всего лишь способом вытянуть номер любым способом. Но новая итальянская ария без сомнения понравилась зрителям. Шуберты были в восторге. Мои опасения не оправдались. В какой-то из вечером мы с Кэмероном решили, что уже слишком много раз видели «The Jellicle Ball», поэтому сбежали в находящийся за углом «Мевенпик», прекрасное укрытие с тусклым освещением. Мы обсуждали, что бар напоминает наши технические репетиции, проходившие в кромешной тьме благодаря Дэвиду Херси, как вдруг объект нашего разговора опасливо озираясь зашел в помещение. Он не заметил нас, так что успокоился и заказал выпить, сев за столик в самом темном углу.

Мы уж было хотели напугать его, как вдруг в бар скользнул Джон Непер и также украдкой расположился за колонной. Следующим был Тревор: он поднял воротник пальто так высоко, что мы пропустили бы его, если бы не заметили разваливающиеся кроссовки и выцветшие джинсы. Только он собрался шепотом заказать выпивку, как Кэмерон заорал на все помещение: «Добрый вечер, дорогие!»

Одна серьезная проблема оказалась неразрешимой. «Затравленная» Бетти Бакли почему-то продолжала петь «Memory» всеми возможными способами, кроме того, который вызывал мурашки у зрителей. Пласидо Доминго посетил один из показов и в своей очаровательной манере выказал скепсис относительно исполнения песни. Я решил покончить с этим. Застав Тревора и Бетти за очередным разговором об изгоях, прошлых и будущих жизнях, я озвучил ей свою трактовку мягкого совета Пласидо: «Просто спой эту гребаную песню!» В тот вечер она наконец сделала все как надо, и аплодисменты звучали как минимум с удвоенной силой.

ПОДХОДИЛО ВРЕМЯ ПРЕМЬЕРЫ, и мы с Кэмероном суетились вокруг нашей вечеринки для избранных, то есть, для британцев. Было решено провести ее накануне открытия шоу. Теперь мне предстояло избавиться от «Амадея». Я согласился встретиться с Милошем и шишками из киностудии в отеле «Эссекс Хаус» в шесть вечера, прямо перед началом вечеринки. Наконец этой гидре предстояло лишиться всех своих голов. Во время наших финальных репетиций Тревор так и не смог мне придумать, как мне избежать актерской карьеры, и я паниковал. Я бродил по театру представляя издевательский смех Кэмерона на первом показе «Амадея». Как мог первоклассный режиссер шекспировских трагедий так легко бросить коллегу в час нужны?

Пробило четыре часа: мне уже было пора вернуться в апартаменты, чтобы переодеться к вечеринке, и отправиться на казнь. В пятнадцать минут пятого Тревор потрепал меня по плечу. Он театрально откашлялся, перед тем как начать говорить:

«Кхм, Эндрю, вот, что ты сделаешь. Ты скажешь, что для тебя будет большой честью сыграть эту роль».

Я посмотрел на него, как на сумасшедшего.

«Однако… – Тревор всегда говорил «однако», прежде чем опровергнуть то, что он сам только что озвучил, – однако ты скажешь, что есть одна проблема: ты не перенесешь, если в фильме будет играть музыка Моцарта – музыка должна быть твоей».

Я восхищенно ахнул. Это было просто гениально. Даже самый грубый режиссер поверил бы этому, не говоря уже об оскароносном режиссере из Праги. Я буквально летел в «Эссекс Хаус», который находился в пяти минутах от «Мэйфлауэра». Мои родители только что прилетели в Лондон, и впереди меня ждала грандиозная вечеринка. Оставались минуты до наиприятнейшего вечера на нашей террасе и ужина с Сарой и родителями в кафе «Люксембург».

Милош встретил меня у входа и пригласил в залитую солнцем комнату с видом на парк. В окно я сумел разглядеть нашу террасу с уже накрытыми для вечеринки столами и какого-то раннего гостя со стаканом в руках. Комната была забита разными киношниками, которые затаили дыхание при моем появлении. Слишком фальшиво, на мой вкус.

Милош сиял: «Только посмотрите на него! Он именно такой, как я вам описывал! Он идеально подходит!»

Кто-то предложил мне прочитать отрывок из сцены. Пришло время пойти ва-банк. Улыбаясь во весь рот, я нанес сокрушительный удар, повторив слова Тревора.

Все затихли. Затем кто-то крикнул: «Кажется, мы договорились!»

В тот момент я, наверное, был похож на жертву Медузы Горгоны. В окно я видел, как терраса «Мэйфлауэра» заполняется гостями, и даже представил, как Кэмерон радостно кричит: «Добро пожаловать, дорогая! Эндрю? Нет, его нет, он прослушивается на главную роль в новом фильме…» Мне даже показалось, что вижу Тревора, которого я хотел покрыть нецензурной бранью вполне в духе Моцарта, что, вероятно, окончательно закрепило бы за мной роль. Но на помощь пришел Милош: «Думаю, Эндрю имел в виду, что он не хочет играть в фильме».

Я благодарил Бога за Тревора, Англию, святого Георгия и всех, кто приложил руку к моему избавлению.

БЫЛО ЧУДЕСНО, ЧТО МАМА С ПАПОЙ приехали в Нью-Йорк, так я меньше думал о премьере. Ненавижу ожидание перед премьерами почти так же, как сами премьеры. Мы с Сарой сводили отца в собороподобный офис компании Steinway & Sons, где он позабавился с совершенно новой моделью огромного концертного рояля, чье звучание в равных пропорциях совмещало твердость и мягкость. Затем он сыграл рахманиновскую вариацию Паганини. Это был потрясающий момент. Перед нами был самый преданный из музыкантов, играющий с такой страстью, какую я ни разу не наблюдал в нем. И все это посреди выставочного зала. Тогда я еще не знал, что больше никогда не услышу, как играет отец.

Обед прошел за парой коктейлей беседой о том, что Рахманинов чувствовал себя изгоем в Нью-Йорке. Не было никакого смысла показывать маме такие стандартные для приезжих места, как магазины одежды. Она уже прослышала о зоомагазине на Третьей авеню где якобы продавались редкие абиссинские кошки, так что поход туда занял все наше послеобеденное время. Мои родители должны были пойти в «Уинтер Гарден» вместе с Сарой. Я же сел за Берни и Бетти Джекобс и Джерри и Пэт Шонфельд, которые уже примерно представляли, что напишут критики. Так странно наблюдать за зрителями, которые бешено аплодируют, не зная об отзывах, которые уже можно найти, если знать, как. Берни сказал мне, что всемогущий обзор New York Times достаточно хорош, за исключением комментариев насчет хореографии. Когда номер «The Jellicle Ball» практически остановил шоу из-за оваций, я задался вопросом, поменяется ли что-то в обзоре на следующий день.

Если забыть про «Growltiger» (зрителям, впрочем, понравилась эта фальшивая баллада), премьера прошла потрясающе. Я забыл обо всем и наслаждался происходящим, когда Скимблшенкс, кот, к которому я всегда испытывал нежные чувства, сорвал овации. Девушки Макавити Донна Кинг и Венди Эдмид в тот вечер завели каждого мужчину в зале, но кто был действительно потрясающим в тот вечер, так это Бетти Бакли. Когда она закончила петь, зрители поднялись как по команде. Отец обнял меня и сказал: «Я говорил тебе, Эндрю!» Затем сзади подбежал еще кто-то и сжал меня в объятиях.

«Эндрю, я люблю тебя, я так горжусь тобой!»

Я узнал этот голос. Он принадлежал Ричарду Стигвуду. Слезы лились по его лицу. Не помню, ответил ли я. Но могу сказать, что это один из самых ценных моментов в моей карьере.

КРИТИКИ БЫЛИ НЕ В ВОСТОРГЕ. Честно говоря, рецензия Фрэнка Рича оказалась одной из лучших. Она была хорошо продумана, и мне польстило, что он выделил песню «Gus the Theatre Cat» как «лучшую балладу шоу», особенно учитывая тот факт, что «Memory» в исполнении Стрейзанд уже ворвалась в американские чарты и играла буквально в каждом баре.

Я успел обсудить премьеру с отцом. Он согласился со мной, что во время переезда через Атлантику шоу потеряло свое обаяние, а итальянская ария действительно казалась дешевкой. Но он также отметил, что танцы слабоваты. Наверное, Шуберты были правы, что нам не хватает зрелищности, а я зря переживал по поводу каждого нововведения. Несмотря на противоречивые отзывы, «Кошки» быстро стали сенсацией. Едва ли какое-то другое шоу принесло столько же прибыли продюсерам и инвесторам (среди них: Шуберты, Дэвид Геффен, ABC Entertainment и Metro Media Corporation).

Тем не менее, несмотря на то что Шуберты получали арендную плату за театр и прибыль инвесторов и продюсеров, в момент, когда кассовые сборы снизились, авторов и творческую команду попросили урезать роялти. Именно тогда Кэмерон первым пошел еще дальше и придумал «общий фонд отчислений»: авторы отказывались от своих роялти в пользу доли от выручки с показов, если таковая набиралась, и небольшого гарантированного еженедельного гонорара. Сейчас такая схема считается стандартной для театра. С гордым званием продюсера появились и огромные издержки на постановку, так что едва ли я мог предложить альтернативный вариант, особенно в таком «профсоюзном» театре как американский. Но из-за таких фондов сейчас авторы могут получать реальную прибыль только от невероятно успешных шоу. А начинающим композиторам, поэтам и сценаристам становится все сложнее жить на доходы от театра, ведь не каждое шоу становится «Гамильтоном» или «Дорогим Эваном Хансеном». «Кошки», конечно, были сенсацией, так что не мне жаловаться. Брайну Бролли удалось сохранить все основные авторские права у Really Useful, несмотря на давление со стороны Кэмерона, который хотел вступить в долю. «Кошки» были показаны 7485 раз и стали самым долгоиграющим бродвейским мюзиклом в истории, пока их не перегнал «Призрак Оперы». Сейчас они занимают четвертое место среди старожилов Бродвея. Но, несмотря на оглушительный успех, я никогда больше не смотрел американскую постановку, хотя много раз с огромным удовольствием посещал шоу в Лондоне.

Еще во время предварительных показов я с Мартином Леваном в качестве звукорежиссера спродюсировал альбом бродвейской постановки. Тогда наш пиарщик Фред Натан попросил нас оказать необычную услугу. Не будем ли мы против, если критик New York Times Фрэнк Рич придет на один из сеансов записи? Он не помешает нам. Фрэнк приехал, когда я призывал Донну и Венди исполнить настоящую бурлеск-версию «Macavity», что, в общем-то, было близко им по характеру. Критик посидел в уголке и через полчаса поблагодарил нас и уехал. Впоследствии я думал, не был ли я слишком груб, не представившись ему? Ведь не каждый день самый влиятельный критик Америки спрашивает позволения поприсутствовать на записи альбома. Если бы это происходило сейчас, то я подошел бы к нему, чтобы поздороваться, но тогда я искренне думал, что нужно сохранить дистанцию. Кроме того, я здорово нервничал – рядом не было ни Кэмерона, ни Фреда Натана, чтобы помочь. Кэмерон, кстати, придерживался иной точки зрения, и ни для кого не секрет, что долгие годы он поддерживал очень теплые отношения с Фрэнком Ричем.

И ПОСЛЕДНЕЕ ЗАМЕЧАНИЕ О «КОШКАХ». Меня часто спрашивают, как Джуди Денч справилась бы с исполнением «Memory». Ответ такой: я не знаю. Она покинула проект до того, как у нас появился финальный текст песни. Но предполагаю, что это было бы очень трогательное исполнение, и я сделал бы оркестровку ближе к стилю Эдит Пиаф, чем сделал для Элейн. При этом стоит упомянуть, что самой Элейн довелось играть на сцене великую Пиаф.

ВСКОРЕ ПОСЛЕ ТОГО КАК МЫ С САРОЙ ВЕРНУЛИСЬ ДОМОЙ, я получил письмо он Кена Рассела, в котором он сообщил, что окончательно отказался от экранизации «Эвиты». У него было несколько причин: «Первой и главной стал выбор спорной леди» (то есть Элейн). Он продолжал: «Ты всегда уклонялся от участия в кинопробах. Я не могу винить тебя – по большей части они разочаровывали. Жаль, что ты не видел последние, они были ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СТОЯЩИМИ».

Кен озадачил меня; из-за «Кошек» я был не в курсе последних событий. Но едва ли это могло стать настоящей причиной:

Стигвуд в очередной раз надул меня, но больше это не повторится… Глупо пытаться подружиться с гремучей змеей. Кроме того, что он не выплатил пятьдесят тысяч долларов, которые должен мне за работу над проектом, целый год работы, он заставил меня поверить в то, что терпеть не может Пейдж и идет на уступки только ради Тима Райса. Когда я, наконец, узнал правду, было уже слишком поздно. Меня очень волнует, что он сказал Fox, будто забирает проект у Paramount, так как я настоял на кандидатуре Элейн Пейдж, а они не хотели видеть ее в главной роли… Какое лицемерие! Об этом мне рассказала сама Шерри Лансинг[85]. Она пришла в ужас от двуличности Стигвуда. Было приятно познакомиться. Кен.

Телефон Бидди сразу же стал разрываться от новых звонков с предложениями об экранизации «Эвиты», а юристы выставили нам огромные счета за работу с контрактами на фильм, чей труп уже успел остыть. Но важнее то, что примерно в это же время мне позвонила мама с сообщением, что отец ложится на операцию, которая не представляет никакой опасности. До сих пор я не понимаю, для чего она была нужна. Джулиан предполагает, что речь шла о простатэктомии, что звучало для меня как имя прерафаэлитской девы, пока я сам не перенес подобную процедуру.

На следующий день после госпитализации отца я обедал с Тимом в ресторане «Нил стрит». Мы обсудили ситуацию с фильмом, но Тим не выказал особого энтузиазма. На самом деле, он даже показался мне необычно притихшим, особенно когда я спросил, есть ли у него идеи для совместного проекта.

Позже мне позвонила мама и сказала, что операция прошла успешно. Я съездил в один магазин в Оксфорде и купил отцу плеер и пару кассет, включая запись первого концерта для фортепиано с оркестром Рахманинова. Отец искренне обрадовался плееру, особенно, когда увидел кассету своего любимого композитора. Он надел наушники и начал наслаждаться первой частью, как вдруг спросил: «Эндрю, в какой тональности написана эта вещь?».

Я ответил, что в соль-бемоль минор.

Отец покачал головой: «Как же ты все еще не выучил разницу между соль-бемоль и фа-диез?»

Это последние его слова, которые я помню.

На следующее утро мама позвонила мне в слезах и сказала, что он умер от тромба. Ему было всего шестьдесят семь лет. Весь клан с Харрингтон-роуд собрался на похоронах: Джон Лилл, Джулиан, Тим, мама и, разумеется, я. Мама кричала «Нет!», когда гроб с отцом отправился в пекло крематория. Позже она заявила, что совсем скоро наладит ментальный контакт с Биллом. Но тот ее крик сказал все.

Возможно, она страдала по гибралтарскому тенору. Возможно, она позволила своей одержимости Джоном Лиллом выйти из-под контроля. Возможно, она слишком поздно поняла, что Билли не достает амбициозности. Но она действительно любила его.

В ноябре я узнал, что Тим показал свой шахматный мюзикл Бьорну Ульвеусу и Бенни Андерссону, движущей силе феноменальной группы ABBA. В тот момент я шел в оперу вместе с поэтом и телеведущим Полом Гамбаццини, который вместе с Тимом работал над Книгой рекордов Гиннесса британских хитов. Пол на белом глазу спросил меня, что я думаю о творческом союзе «Шахмат». Язык моего тела, должно быть, выразил все мои мысли на этот счет. Я не был в курсе новостей. Пол рассказал, что Тим, Бьорн и Бенни дают днем пресс-конференцию. Он предполагал, что я все знаю. Но я был потрясен. Мне всегда казалось, что мы с Тимом снова станем соавторами, когда он будет готов к новому масштабному проекту. Конечно, я гордился успехом, которого достиг без него, но все три «сольных» проекта родились из совершенно левых идей и моего желания писать музыку. Теперь, после смерти отца, я больше чем когда-либо горел желанием работать над чем-то стоящим. И это все означало, что, если бы я нашел подходящую тему, Тим не стал бы моим соавтором. Он бы просто не смог заниматься двумя масштабными проектами одновременно. Пророчество отца сбылось.

В ДЕКАБРЕ БИДДИ ХЭЙВОРД покинула должность моей ассистентки. Она очень сблизилась с Сарой и со мной. Подозреваю, она чувствовала, что в моей личной жизни намечается тектонический сдвиг, и вопрос заключался лишь в том, когда это произойдет. Изменения произошли раньше, чем она предполагала. Незадолго до Рождества в Evening Standard появилась рецензия на детскую оперу Чарли «Энни» Страуса «Nightingale», которая шла в Лирическом театре Хаммерсмита. Меня озадачило, что обзор назывался «Какая чудесная певица!», потому что речь шла о Саре Брайтман.

Сара больше двух лет была у меня перед носом. Я знал ее не только по «Кошкам», но и по «Маскараду» Рода Арджента, когда тот из Сидмонтона попал на сцену театра «Янг-Вик». Для меня она была всего лишь «котенком», который начинал «Memory» и пел начало моего трюка с изменением тональности. Эта рецензия восхваляла новую звезду, а я, черт подери, не заметил ее.

Календарь показывал 23 декабря. Хаммерсмит располагался по пути в Сидмонтон. Так что я подумал, что заеду на шоу, по крайней мере, посмотрю первый акт, докажу свою гипотезу, что критик – родственник Сары и отправлюсь домой отмечать Рождество. Я уселся радом с наиболее влиятельным музыкальным критиком того времени, Джеком Тинкером из Daily Mail. Меня как обухом по голове ударили: я никогда не замечал, что у Сары Брайтман такое пленяющее сопрано и актерская харизма. Джеку не понравилась опера, зато он пришел в восторг от Сары. Я предложил Джеку забыть о рецензии, все равно оно приурочено к Рождеству и не будет долго идти. Так почему бы нам не зайти за Сарой Брайтман и не выпить в честь праздника? Но он был профессионалом и потому отказался, а я направился прямо в гримерку актрисы.

Сара делила гримерку с хомяком, за которым присматривала по просьбе какого-то родственника. Другим ее посетителем был Майк Моран, очень модный клавишник, продюсер и автор песен, который прославился в 1970-х – 1980-х с таким хитами как «Rock Bottom» (песня, занявшая второе место на Евровидении) и «Snot Rap» для Кенни Эверетта, на чьей телепередаче Сара появлялась в составе Hot Gossip. Было очевидно, что Сару и Майка связывает нечто большее, чем дружба. Они собирались вернуться в город и пойти в «Занзибар» рядом с Новым лондонским театром. Сара предложила присоединиться к ним. Я правда не понимаю, почему я не отказался и не поехал домой. Вместо этого я последовал за ними в Лондон. Это было спонтанное решение, которое изменило всю мою жизнь.

В «Занзибаре» я узнал, что Сара на самом деле хотела стать не танцовщицей, а певицей. Она училась в Балетной школе Элмурста вместе с такими исполнительницами как Мария Фридман. Сара была старшей из шести детей и выросла в Беркхамстед в Хартфордшире к северу от Лондона. Ее отец Грен был успешным девелопером, а мать Пола танцовщицей. Она скрывала, что была замужем за сыном известного нейрохирурга. Ее свекор научил ее мастерски разделывать рыбу. Впрочем, я знал: брак не мешал ее роману с одним из клавишников «Кошек». Сара поглаживала руку Майка; очевидно, у нее была слабость к пианистам. Я спросил, чем она собирается заняться дальше. Она работала над песенным циклом Рахманинова со своим учителем по вокалу Иэном Адамом. Во второй раз за вечер я пребывал в состоянии шока. Не из-за ее занятий с одним из лучших преподавателей вокала в Лондоне, хотя и это она держала в секрете. Мой отец обожал песни Рахманинова. Однажды я оказался свидетелем, как он разучивает их вместе со своей музой Жюстин, женщиной, которая участвовала в прослушиваниях для «Эвиты». Что бы отец сказал о Саре? Пришло время прощаться.

33

Мисс Сара Брайтман

Начался 1983 год. «Кошки» уже практически стали мировым хитом, о котором только можно было мечтать. В этот период в моей личной жизни произошло то, что привело к появлению мюзикла, затмившего все предыдущие и изменившего не только мое, но и финансовое состояние огромного количества театральных деятелей, продюсеров, инвесторов, адвокатов, юристов и ответственных лиц, так или иначе получивших прибыль от «Призрака оперы». Но также это та часть моей жизни, о которой тяжелее всего рассказывать. То, что вы сейчас читаете, – наверное, уже десятая и лучшая попытка описать происходившее.

Если бы ночью 23 декабря 1982 года по возвращении в Лондон я сразу поехал в Сидмонтон, «Призрак оперы» никогда бы не появился, а многие люди, включая меня самого, были бы намного беднее.

Думаю, в моем случае супружеская измена была неизбежна. Мы с Сарой были слишком молоды, когда поженились. Учитывая все, что происходило, казалось, будто в свои тридцать три года я вновь переживаю юность. Как бы то ни было, в марте 1983 года у меня начался роман с Сарой Брайтман. Некоторые друзья говорили, что я неизлечимый романтик, слишком близко к сердцу принимаю любовные переживания, и, что это вскоре пройдет. И почти все были в шоке от того, как я поступил. В середине апреля я публично заявил, что после почти двенадцати лет брака ухожу от жены и детей к Саре Брайтман.

Вспоминая тот период жизни, я поражаюсь, как умудрялся находить время для всего этого. В январе я посмотрел пьесу «Daisy Pulls It Off», она шла в театре «Наффилд» в Саутгэмптоне. Затем я купил права на постановку, обновил ее и уже в апреле запустил в вест-эндовском «Глобусе». Возможно, сэр Джон не оценил бы шоу, почти вся труппа которого состояла из школьниц, но у нас было 1180 показов и двухлетние гастроли по всей Британии. Я даже видел постановку с переодеванием в Итонском колледже.

Необычайно мрачный январь был оживлен распрей между Тревором и Кэмероном. Первым начал Тревор, написав Кэмерону письмо с копией остальному руководству и творческой команде, в котором говорилось, что лондонское шоу производит впечатление, будто «руководители забыли о нем… и нужно срочно что-то делать, иначе постановка провалится, и поделом, ведь виной всему – пренебрежение и преступное самодовольство». Кэмерон начал свой ответ со слов: «Я рад узнать, что ты посетил театр, что происходит раз в четыре месяца. Но посоветовал бы тебе впредь делать это не по воскресеньям, когда театр закрыт». Он продолжил: «Твое письмо… совершенно неуместно, нерелевантно и, что важнее всего, от него несет плохим воспитанием». На жалобу Тревора, что фойе выглядит ужасно, Кэмерон ответил: «Фойе – это наша постоянная головная боль… в высоком здании из бетона и стекла, гуляют еще большие сквозняки, чем в твоей голове… твоя кляуза полностью игнорирует количество сил и времени, которые мы все вложили в шоу, пока ты занимался другими своими проектами. Практически вся труппа зовет тебя Макавити».

Несмотря на то что «Кошки» были «бомбой» бродвейского сезона, Кэмерон выместил всю свою злость на Тревора вспомнив о проблеме с номером кошки Гамби, которая все еще была на повестке дня:

«Что касается “такой проблемы, как Гамби”, ты сам ее создал. Я бы даже добавил к ней твои записи с “сокращениями”. Так как ты – режиссер, то только ты мог разрешить все эти трудности.

Мы с тобой, Эндрю и Джилли всегда приходили какому-либо решению, но его реализация – это уже твоя задача. Мы можем и будем стоять за тобой до последнего, но пока ты не начнешь общаться с Джилли и заставлять ее или ее помощника делать то, что нам нужно, мы будем попусту тратить время и останемся ни с чем. И заработаем новые проблемы.

Номер кошки Гамби должен был быть поставлен американским профессионалом. Ты сказал, что струсил тогда и не принял окончательного решения. Но Ким должна заняться этим в Лондоне. Ты должен поспособствовать этому.

Год назад я говорил, что нам нужно видимое присутствие американского хореографа, чтобы ублажить бродвейских критиков. Я говорил это и Джилли; если бы мы настояли на своем, то не только помогли бы шоу, но и, возможно, предотвратили бы крах карьеры Джилли в Америке».

Конечно же, и Джилли, и «Кошки» пережили это откровение.

Март был занят обсуждением постановки «Звездного Экспресса». Происходило следующее. Практически сразу после премьеры «Кошек» на Бродвее Тревор сказал мне, что у Джона Непера появилась идея, как поставить шоу о моих поющих поездах. Идея с мультиком никак не развивалась, так что я выслушал их. Джон как-то гулял по Центральному парку и чуть не упал из-за какого-то парня на роликах. Так у него появилась идея. У поездов есть колеса. У роллеров тоже. Следовательно, актеры могут передвигаться по сцене на роликах. Однако Тревор считал, что «история Золушки» превратила «Звездный Экспресс» в чересчур слащавую историю. Так что мы с Ричардом Стигло придумали новую сюжетную линию – гонку локомотивов, которая стала основой мюзикла «Звездный Экспресс».

Мы отрепетировали и показали первый акт зарождающегося шоу в «Нотр-Дам Холе» рядом с Лестер-сквер. Трейси Ульман сыграла Перл, и у меня, наконец, появилась возможность поработать с Арлин Филлипс, которая стала нашим хореографом. Именно Арлин несколько лет назад предсказала, что Сара Брайтман изменит мою жизнь. Но она не знала о нашем набирающем обороты романе. Арлин с головой погрузилась в поиск актеров и танцоров. Если нам казалось сложным найти исполнителей, которые могут петь, танцевать и играть в «Кошках», то, добавив к требованиям умение кататься на роликах, мы ставили перед собой невыполнимую задачу. Впоследствии Арлин удалось собрать труппу, которая поражала бы своей разношерстностью и сейчас, не то что в 1983 году.

Во время первого собрания труппы Тревор заставил наших ошарашенных актеров описать их первое путешествие на поезде. После двух часов интимных откровений о столкновениях с подвижными составами подошла очередь Трейси Ульман: «Моя бабуля говорила мне не прижиматься к подголовникам, потому что в них водятся вши».

Обсуждение «Экспресса» прошло настолько хорошо, что я прояснил для себя его театральное будущее. Большинство наших актеров даже не представляли, как выглядит театр изнутри. Теперь я понял мысль Тревора. Наше шоу могло привлечь в театр зрителей, которые всю жизнь обходили его стороной. Не только юных зрителей «Иосифа», но и уличных детей, которые могли бы заинтересоваться «Экспрессом», а потом и более серьезными постановками. Я мог бы годами наслаждаться сочинением популярной музыки для шоу, которые выходили за рамки классического театра. Уже позже застегнутые на все пуговицы творческие деятели загнали «Экспресс» на традиционную сцену, предварительно лишив его роликов. По крайней мере, была пара таких постановок.

Пришло время найти нестандартную площадку для нашего шоу. Брайан Бролли тоже подыскивал сцену, но совершенно по другой причине. Он хотел, чтобы Really Useful реализовалась в плане кирпичей и цемента, то есть приобрела театр в Вест-Энде, но в апреле он еще не был готов рассказать мне о своей идее. Он хотел, чтобы я полностью сосредоточился на творчестве, тем самым невольно предоставляя мне свободное время для сердечных дел.

МОИ ОТНОШЕНИЯ С САРОЙ укрепились благодаря совместной поездке в северную Италию. После пары дней в Милане мы остановились в совершенно пустом отеле «Сплендидо» в таком же пустом Портофино. Мне нравится посещать туристические места в не сезон. Я мог бы написать еще несколько глав о пустынных ярмарочных площадях, которые расцветают в сырые и промозглые ноябрьские дни. Портофино в марте был похож на красивую девушку, которая потягивается и зевает после глубокого сна. Столы и стулья появлялись на улочках перед еще сонными кафе. Рыбацкие лодки сверкали, как только что умывшиеся сирены, позирующие нагишом, чтобы заманить нас в аббатство Сан-Фруттуозо. Сара носила белую мини-юбку, вслед которой раздавался свист из окон домов, казавшихся необитаемыми. Я был несколько смущен, даже больше, чем когда мне приходилось держать роскошную белую шубу, в которую она была одета во время полета. Поклонники «Богемы» назвали бы ее скорее Мюзеттой, чем Мими. Но мне нравилось обсуждать с Сарой музыку, ловить завистливые взгляды мужчин и, конечно же, мне нравился секс.

Купидон поймал нас на автостраде во время противного дождя. Мы ехали из Милана на побережье, и я планировал сделать остановку для грандиозного обеда в Павии. Но дождь был настолько ужасным, что продолжать путь было практически невозможно, а вокруг не было ничего, кроме придорожного кафе, чья остывшая курица по-охотничьи могла бы составить достойную конкуренцию забегаловкам вдоль британских шоссе.

Из-за дождя нам пришлось надолго растянуть обед. Только около четырех часов мы снова сели в машину, но никто из нас не заметил, как пролетело время. Мы говорили и говорили о музыке. Я рассказал Саре о тетушке Ви и нашей странной компании с Харрингтон-роуд. А она рассказала мне о своем муже. Мне показалось, что ее брак закончился почти так же, как начался. Ее отец Грен был девелопером. У нее была небогатая семья, но родители смогли обеспечить частное образование шести своим детям. Ее родной дом находился в зеленом Беркхамстеде в двадцати пяти милях от Лондона, но Брайтманы часто меняли жилье, вероятно из-за работы Грена. Так что на тот момент ее родители жили в большой квартире в Борнмуте, приморском курорте на южном побережье Дорсета.

Мать Сары Пола была танцовщицей. Однажды она блистала на сцене «Мюрейс клаб», который теперь известен как место, где Стивен Уорд из дела Профьюмо встречался с Кристин Килер. По-видимому, Пола укачивала малышку Сару за кулисами клубов и театром. Сара прошла театральную и танцевальную школы и в восемнадцать лет под руководством Джеффа Калверта, автора песен, который руководил ее ранней карьерой, записала свой первый сингл. Она присоединилась к Hot Gossip, потому что название труппы на диске гарантировало рекламу сингла на шоу Кенни Эверетта.

К тому времени как мы добрались до «Сплендидо», я понял, что у меня нет выбора. Я по уши влюбился и сделал Саре предложение. Правда, это было не совсем предложение, скорее: «Мы любим друг друга, мы оба состоим в браке, что же, черт подери, нам со всем этим делать?» Мы решили, что Сара познакомится с моей матерью, я с ее родителями, и, если мы пройдем испытание, то я поговорю со своей первой Сарой. Не думаю, что мама удивилась. Подозреваю, она считала, что размеренная семейная жизнь настигла меня слишком рано, и что сердечные томления только поспособствуют моему творчеству. Но, самое главное, Сара любила кошек, так что мама заключила, что с ней все в порядке. Родители Сары Брайтман были ошеломлены, но, думаю, смирились с тем, что от старшей дочери можно ждать чего угодно. Мне очень понравились ее родители. Пола производила неизгладимое впечатление. Миниатюрная, с черными волосами и сверкающими цыганскими глазами. Было сложно поверить, что она родила шестерых детей: Ники, с которым я познакомился позже, Клаудию, точную копию матери, Джей и Джоуи, самых младших, и Амелию, о которой Сара заботилась так, будто это ее собственный ребенок. Вскоре я узнал, что Сара обожает детей, из нее получилась бы прекрасная Мария или Мэри Поппинс.

В 1984 ГОДУ БРАЙАН БРОЛЛИ полностью забрал у меня бразды правления моей деловой жизнью. Он хотел превратить нашу компанию Really Useful в серьезную организацию, занимающуюся покупкой прав на творческие произведения. Несмотря на то что Кэмерон был продюсером «Кошек» в Лондоне, Брайан твердо стоял на том, что Really Useful должна полностью владеть оригинальной постановкой. Кэмерон, конечно, получал кое-какие отчисления, но именно Брайан и компания лицензировали шоу по всему миру. С самого начала Бролли занял оборонительную позицию относительно «Звездного Экспресса». Понятно, что Кэмерон интересовался проектом и хотел к нему присоединиться. Но Брайан всеми силами отбивался от него, утверждая, что я обдумывал идею «Экспресса» на протяжении десяти лет, и именно так я придумал название для компании. Кто знал, получится ли из наших обсуждений театральное шоу, но Брайан полностью исключил возможность, что Кэмерон автоматически присоединится к нам. В любом случае, «Звездный Экспресс» стремительно приближался к территории рок и поп-музыки, удаляясь от естественной среды обитания Кэмерона. К тому же он уже был занят, планируя лондонскую постановку «Магазинчика ужасов», бывшего бродвейского шоу о буйном растении, чья плотоядность вышла из-под контроля. Именно этот мюзикл он обсуждал со мной, подбивая присоединиться в качестве сопродюсера, но затем отстал от меня, возможно, потому что Брайан слишком ревностно охранял права на «Кошек». Как бы то ни было, Кэмерон страшно увлекся «Магазинчиком ужасов». Берни Джекобс тогда заверил меня, что, если Кэмерон решит привезти шоу на Бродвей в том же сезоне «Тони», в котором идут «Кошки», он определенно перехватит все награды.

ПОСЛЕ ДВУХ НЕУДАЧНЫХ ПОПЫТОК я, наконец, сообщил Саре, что ухожу от нее. Если можно быть одновременно подавленным и смирившимся, то она оказалась именно в таком состоянии. Были моменты, когда я колебался. Сара даже предложила закрыть глаза на мой роман и позволить мне вести двойную жизнь, чтобы сохранить брак. Но я бы не смог так жить. Я не тот человек, который может прятать голову в песок. Кроме того, я был без ума от Сары Б., как мои друзья теперь называли ее. Вопреки всем советам я решил объявить о разводе публично. Для этого я взял Сару Б. на вечеринку, приуроченную к премьере «Daisy», и дал всем повод для разговоров.

Я надеялся, что вечеринка будет организована в духе Роберта Стигвуда, как если бы он имел слабость к молоденьким актрисам, играющим школьниц. Ресторан находился в большом квартале квартир с обслуживанием известном как Долфин-сквер. Заведение было спрятано в проулке рядом с Парламентом и поэтому долгое время был прибежищем выбранных и невыбранных членов политической элиты. В ресторане был огромный бассейн. Я думал это идеальное место для вечеринки в честь «Daisy». Киньте девушкам пару купальников в стиле 1920-х годов, и дело будет сделано. Моя уловка сработала. Я никогда не видел такого количества привлекательных актрис Вест-Энда, пустившихся в плавание. Шоу получило грандиозный пиар, и я получил хит.

Был и другой плюс. Мне удалось уговорить выдающегося композитора Бэрил Уоддл-Браун написать школьную песню для «Daisy». Старые жители Котсуолда, находящегося рядом с Чиппинг-Нортоном, годами гордились Уоддл-Браун. Она была местной знаменитостью еще до того, как городок стала популярным – спасибо экс-премьер-министру Дэвиду Кэмерону, его жене Саманте, отелю «Сохо Фармхаус», Джереми Кларксону и ферме «Дейлсфорд». Критики Time magazine хвалили ее гимнэ. «Daisy» не могла бы считаться законченной без женщины, чья фотография украшает некоторые сцены шоу и по сей день. Несмотря на возмутительно большой гонорар Уоддл-Браун, шоу окупило все вложения всего за десять недель.

СПАСИБО ГОСПОДУ, что рядом со мной находился невозмутимый Брайан Бролли, хладнокровно управляющий компанией. Я множество раз слышал от людей, находящихся на стадии развода, что все происходит очень мирно: «Я по-прежнему дружу со своей бывшей», и все в таком духе. Но спустя месяцы, после судебных заседаний те же самые люди рассказывали истории об отвратительной неуступчивости, неадекватном поведении и все это со злостью, которую можно испытывать только к бывшему возлюбленному. Хороший адвокат по разводам должен быть твердым, но сопереживающим. Мой оказался правильным выбором.

Это был ужасный год. Первая Сара жила с детьми в Сидмонтоне, а Сара Б. переехала в мою лондонскую квартиру. До меня дошло, что я не могу просто поехать в свой дом, который на протяжении десяти лет являлся моей творческой базой. Сара разрешила мне видеться с детьми каждые третьи выходные, так что вся моя жизнь строилась вокруг этих встреч. Имо было всего пять лет, а Нику три; но Имо отчасти понимала, что происходит. Она помнит, как я говорил ей, что моя любовь к ней никогда не изменится. Слава Богу, Имо никогда не винила себя в нашем разводе, как делают некоторые дети, когда брак их родителей рушится. Сара Б. прекрасно ладила с детьми; лед растаял, когда мы взяли их в китайский ресторан, где они делали блинчики для утки по-пекински и нашли это занятие чрезвычайно интересным.

Ни с того ни сего со мной связался Майкл Кроуфорд. Он хотел познакомить меня с фигуристами Джейн Торвилл и Кристофером Дином. Мы встретились в моей квартире, и они попросили меня написать музыку для их выступления на грядущих Олимпийских играх. Я отказался, впрочем, они все равно заняли первое место. На премии «Тони» мне улыбнулась удача: «Кошки» были признаны лучшим мюзиклом, а я получил «Лучший саундтрек». Затем я отправился в Будапешт в Советскую Венгрию, чтобы посмотреть первую постановку «Кошек» местного производства. Там во время церемонии награждения под открытым воздухом на меня накакал голубь. Помню, венгерский министр культуры очень долго рассуждал, какой берег Дуная относился к Буде, а какой к Пешту. После церемонии его маленькая дочка спросила у меня, какой берег Темзы был Лон, а какой Дон.

В поисках помещения для «Экспресса» я осмотрел сотню площадок. В конце концов мы остановились на «Нью Виктории», традиционном театре, хоть он и находился на не относящейся к Вест-Энду пустоши. Джон Непер решил, что сможет заполнить театр своими роллерами, катающимися по всему залу.

В августе Сара с детьми переехала в Лондон, в дом, который я купил в Белгравии, а я вернулся домой в Сидмонтон. Сара Б. считала, что нельзя забрасывать Фестиваль, и мы запланировали его на сентябрь. Тогда она продемонстрировала две противоположные стороны своей натуры, интенсивно готовясь к серьезному исполнению песен Рахманинова и параллельно покупая возмутительно откровенные наряды для выходов в свет. Мне даже пришлось попросить Арлин Филлипс сказать ей, что так ходить неприлично. И Арлин справилась с задачей, указав Саре на то, что ее одеяния больше похожи на сценические костюмы, чем на вечерние платья.

МЕСЯЦЕМ РАНЕЕ Брайан сообщил мне, что находится в стадии заключения сделки на недвижимость, которая может стать моей, если я захочу. Он согласился заплатить Эмилю Литтеру 1,3 миллиона фунтов (4 миллиона 225 тысяч фунтов сейчас) за театр «Палас». Конечно, я хотел участвовать в сделке, но мой бракоразводный процесс был в самом разгаре. Я колебался, пока Брайан не сказал, что мне и без развода пришлось бы одалживать деньги. В общем, к концу августа я стал владельцем здания, которое Джон Бетжемен описал в книге «First and last loves» как «более впечатляющее и внутри, и снаружи, чем Королевская опера… Единственное театральное здание за последние шестьдесят лет, которое можно считать произведением искусства». «Палас» начал свою жизнь в качестве Королевского английского оперного театра в 1891 году. Спроектированный недооцененным викторианским архитектором Томасом Коллкаттом, он представлял собой торжество величия Ричарда Д’ойли Карта, импресарио Гилберта и Салливана. Театр открылся «серьезной» оперой Артура Салливана «Айвенго», которая с треском провалилась, практически обанкротив Д’ойли Карта. Ему пришлось продать театр, и он превратился в варьете.

Покупка такого грандиозного здания как «Палас» позволила мне отдохнуть от личной драмы. Как написали в Daily Telegraph, впервые вест-эндовский театр оказался в руках настоящего театрального деятеля. Кроме того, мне удалось вернуть Бидди Хэйворд, но уже в качестве управляющей театром. Великолепное здание находилось в упадочном состоянии. Терракотовые украшения фасада и статуи бесследно пропали, вероятно, обретя новую жизнь в саду Эмиля Литтера.

Зрительный зал и лестницы были осквернены ярко красной как будто армейской краской, в то время как обои в фойе напоминали об индийском ресторане. Огромный неоновый рекламный щит закрывал фасад здания. Недаром «Палас» называли «самой печальной достопримечательностью Британии». Дела шли настолько плохо, что дыры в лестничных коврах были замазанными маркером.

Первое, что я сделал – содрал индийские обои. Под ними оказался прочный сиенский мрамор. Я затаил дыхание, когда мы начали счищать краску. Колонны, безусловно, были мраморными, в противном случае краска просто уничтожила бы их. Но они остались невредимыми. Однако все это относилось к косметическому ремонту. Отреставрировать фасад и зрительный зал оказалось не так просто. Причина такой выгодной сделки вскоре стала очевидной. Оценка подтвердила, что стоимость отреставрированного «Паласа» во много раз превысила бы мои возможности. Брайан задавался вопросом, нужен ли нам партнер. Он рассматривал возможность сделки с компанией Берни Делфонта First Leisure, которую возглавлял Макс Рейн.

9 СЕНТЯБРЯ В СИДМОНТОНЕ НАЧАЛСЯ ФЕСТИВАЛЬ. Моей новой ассистентке Сью Найт пришлось пройти крещение огнем. Как и Бидди, она вскоре стала значить для меня больше, чем просто личный ассистент. Постоянные гости остались верны фестивалю. Разводы ужасно сказываются на друзьях, которые пытаются поддержать обе стороны, и некоторые знакомые просили простить их за то, что они не смогут посетить концерт Сары Б. Но я все понимал. Слишком многим коллегам мой брак казался островком стабильности в капризном море, полном театральных страстей.

Отказ от работы над музыкой для олимпийских чемпионов был не единственной жертвой, принесенной непростому 1983 году. Я очень жалею, что не пошел в качестве специального гостя на рождественский выпуск передачи «Morecambe and Wise». В то время это шоу было самым популярным в Британии. Эрик Моркам и Эрни Уайз – два комика, которые считались национальным достоянием. Стать гостем их рождественского выпуска было почетнее, чем получить посвящение в рыцари. На предыдущие передачи они приглашали таких звезд, как Ширли Бэсси, Андре Пре-вин, Элтон Джон. Я несколько раз встречался с Эриком и Эрни, и, конечно же, наш скетч должен был быть о провальном мюзикле, в котором они участвуют. Это было жутко смешно.

Но я отказался. Британская пресса набросилась на Сару Б., и я хотел на время исчезнуть из вида. Идиотское решение. Ничто не могло бы мне помочь больше, чем появление в приподнятом настроении в самой рейтинговой телепередаче. Впрочем, я все равно пропустил бы его. В декабре я сломал большой палец на левой ноге. Как-то вечером после ванны я накинул халат и спустился на кухню, чтобы перекусить. Я открыл морозилку, и целая груда свиных отбивных упала на мой беззащитный палец. Несколько недель я не мог ходить без костылей.

17 ДЕКАБРЯ ИРА взорвала бомбу, заложенную в автомобиле рядом с магазином «Хэрродс» в Найтсбридже, в результате чего погибло шесть человек. Это был их первый теракт в Британии за довольно долгое время. Что действительно ужасно меня, так это то, что я знал одного из погибших. Среди них был молодой выпускник Оксфорда, журналист Филип Геддес. Я встречался с ним всего раз. Он писал для колонки Уильяма Хикки в Daily Express, и наша встреча произошла на какой-то вечеринке, которая могла послужить сюжетом статьи. Я со смущением вспоминаю, как втирал ему что-то о витражах Берна-Джонса в часовне его оксфордского колледжа. Сложно объяснить, почему гибель человека, которого я едва знал, вызвала застой в моем творчестве. Конечно, я делал все возможное для «Экспресса», но он всегда казался мне периферийным проектом для забавы. Теперь, когда он разросся до невероятных масштабов, я ощутил потребность в противоядии.

Переживания все еще терзали меня. Я чувствовал себя виноватым перед детьми. Кроме того, смерть отца повлияла на меня гораздо сильнее, чем я думал. Я действительно любил Сару Б., и, конечно же, ее голос доставлял мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Но я смог написать для нее всего лишь пару поп-синглов, которые канули в Лету.

Я написал для нее песню на слова Тревора Нанна о девушке, крутящей роман с женатым мужчиной. Получилась впечатляющая вещь, но, на самом деле, это была всего лишь расширенная версия того, что Дон Блек написал для «Nothing Like You’ve Ever Known» в «Расскажи мне в воскресенье». Ни одна звукозаписывающая компания не захотела выпустить сингл, так что я сохранил мелодию на будущее.

Пришлось прибегнуть к проверенному лекарству от депрессии – архитектуре. На костылях я доковылял до Уинчестерскиого собора, чтобы посетить рождественскую вечерню. Не помню, что исполнял хор, но слезы текли по моему лицу, и не только из-за пальца. Сочетание уникальной английской архитектуры и такой же уникальной английской хоральной традиции вызвали во мне чувство неполноценности и жгучее желание сочинить что-то, что действительно захватит меня.

Вернувшись в Сидмонтон, я прочитал пару статьей о бессмысленном теракте у «Хэрродс». Полагаю, мой театральный нюх заставил меня подумать, могу ли я сочинить мольбу, призыв к состраданию, который каким-то образом включит в себя зачитывание главных новостей дня. Но у меня не получилось.

Рождество мы провели с семьей Сары Б. в Борнмуте, а следующий день – с Имо и Ником в Сидмонтоне. Это был странный день, прошедший за попытками Имо примириться с домом, который она не знала без мамы. Впрочем, под елкой детей ждали подарки. И Имо с Ником предвкушали грядущую премьеру «Звездного Экспресса». Они помнили о нашей поездке в Валли Рэилроуд, и мы весело провели время, исполняя песни из мюзикла. Тот день еще больше убедил меня в том, что я должен создать что-то, что перевернет мою жизнь. Также я хотел доказать, что не ошибался насчет голоса Сары Б. Любой мой следующий проект подразумевал ее участие.

В начале 1984 года я решил попытать свои силы в написании музыки для самого драматичного из существующих текстов – для реквиема. Никогда раньше я не занимался ничем подобным. Полноценное музыкальное сопровождение реквиема означало, что мне надо написать музыку для хора, классических голосов и прочих музыкальных сил, с чем я никогда не сталкивался. В начале января Пласидо Доминго пригласил нас с Сарой в Королевскую оперу послушать «Летучую мышь». За ужином после концерта я рассказал Пласидо, что подумываю сочинить реквием. Конечно, я добавил, что понимаю, что пытаюсь прыгнуть выше головы. Но именно его энтузиазм и вера в меня положили конец сомнениям.

В середине января мы приступили к полномасштабным репетициям «Экспресса» в очаровательно запущенном «Тропикал Пэлас» в Виллесдене, где карри из козьего мяса считалось главным блюдом. Актерский состав казался занятным со Стефани Лоуренс в роли Перл, Реем Шеллом в роли Расти и ветераном блюза Лоном Саттоном в роли Папаши-Паровоза, древнего локомотива, который видел свет в конце туннеля.

На первой репетиции Тревор традиционно произнес длинную вступительную речь. Вид Тревора, читающего танцорам Арлин Филлипс лекцию о «моральном, эмоциональном и метафизическом центре» шоу о поездах, заставлял задуматься о дальнейшем участии в проекте. Добавьте меня, слоняющегося по площадке во время репетиций, приговаривающего «requiem aeternam dona eis», и вы поймете, почему наши хип-хопперы задавались вопросом, что они тут делают. Однажды днем, когда репетиция была в самом разгаре, в театре появилась Сара Б. Она хотела обсудить со мной кое-что. Режиссер и сценарист Кен Хилл связался с ней и предложил роль Кристины в постановке «Призрака Оперы» по мотивам романа Гастона Леру. Шоу должно было открыться весной, и сначала идти на сцене Королевского театра в Ньюкасле, а затем переместиться на сцену Королевского театра в Стратфорд-Ист, в Восточном Лондоне. Этот последний театр неизбежно ассоциируется с Джоан Литлвуд.

Сара не хотела участвовать в чем-то за пределами Лондона, но подумала, не заинтересует ли проект меня. Я был заинтригован. Конечно, я не мог участвовать в шоу в качестве композитора, это казалось смешным, и, в любом случае, у Кена Хилла были свои идеи относительно музыки, а я работал над реквиемом. Но что-то подсказало мне все же позвонить Кэмерону. Все мы видели немой фильм Лона Чейни и сразу подумали, что, если добавить известные оперные хиты и веселый сценарий, может получиться мюзикл в стиле «Шоу ужасов Рокки Хоррора». Так что Сара отвергла предложение Кена, сославшись на личные причины, но сказала, что мы с Кэмероном хоте ли бы быть в курсе работы над шоу.

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ДЖОН НЕПЕР с не сходящей с лица усмешкой бродил вокруг своих огромных декораций в театре «Аполло Виктория». Как только актеры попали в театр, они бесстрашно проехались по всему зрительному залу и по кажущемуся смертельно-опасным железному балочному мостику, который мог поворачиваться на триста шестьдесят градусов, наклоняться и подниматься вверх-вниз, и все это одновременно. Все это имело опосредованное отношение к «Паровозику» преподобного Уилберта Адри. Но бесспорно американская железная дорога Джона отличалась от всего, что когда-либо видели театры. Ничего страшного, если вы думаете, будто Тревор и Джон были рождены, чтобы создавать тематические парки, а не ставить произведения Шекспира.

Мне тоже было весело. Тучи развода рассеились над горизонтом по мере того, как адвокаты пришли к соглашению. Я арендовал настоящий паровоз, который разместили рядом с театром, чтобы мы с актерами могли позировать для прессы. Также я занялся поиском шоу, которые мог бы спродюсировать. «Daisy» успешно шла на сцене «Глобуса». Так что, когда режиссер Дэвид Гилмор предоставил мне приоритетное право выбора нового мюзикла, который он пытался поставить в «Наффилде», театре, где я нашел «Daisy», я был польщен. «The Hired Man» писателя Мелвина Брэгга и композитора Ховарда Гудолла был английским до самого основания. Пьеса, очевидно, не стала бы кассовым шоу, но она мне очень понравилась, и я предложил заняться постановкой в Вест-Энде.

Майкл Уайт попросил меня стать сопродюсером ремейка мюзикла Роджерса и Хаммерстайна «On Your Toes» с балериной Галиной Пановой в главной роли. Мы решили поставить шоу в моем новом театре, «Паласе». Но очевидно, что я был совершеннейшим профаном во всем этом. Мне нравится музыка, которая включает гениальное произведение Роджерса «Slaughter on Tenth Avenue». Да и кто может сопротивляться словам вроде этих: «Two of them wrote symphonies and one wrote psalms / Bach, Beethoven and Herr Johannes Brahms»[86]? Я согласился стать сопродюсером на условии, что не буду ни в чем участвовать. Оба шоу стоили мне последней рубашки. Кэмерон окрестил мюзикл Брэгга и Гудолла «The Tired Man»[87].

К СЕРЕДИНЕ МАРТА 1984 года вопрос с моим и Сариным разводами был закрыт. 22 марта, в мой тридцать шестой день рождения мы тихо поженились в Кингсклере, деревне неподалеку от Сидмонтона. Мы планировали объявить об этом после премьеры «Звездного Экспресса». У нас была определенная причина хранить брак в секрете. В ту ночь королева, принц Филип, принц Чарльз и принцесса Диана должны были приехать на благотворительный показ «Экспресса», средства от которого планировалось перечислить Центру мирового развития образования. Я никогда не слышал об этой организации ни до, ни после. Мы с Сарой не хотели испортить это событие; посещение королевой и наследником престола театрального шоу ранее не имело прецедентов.

Впоследствии королева сказала, что ей понравилось шоу, хотя, когда кто-то спросил, что ей нравится больше – лошадиные скачки или актеры на роликовых коньках, она не ответила. Я хотел, чтобы меня вместе с Сарой Б. представили королевской семье, но известно, что любовниц нельзя знакомить с королевой. Во время презентации пазл сложился. К концу шоу слухи о нашей женитьбе вовсю заполнили театр. Первые страницы таблоидов запестрели нашими фотографиями.

Премьера «Звездного экспресса» прошла очень хорошо, за исключением последних пятнадцати минут, когда передвижная телевизионная станция Би-би-си, транслирующая шоу, захватила частоту наших радиомикрофонов. Это едва ли не сорвало большой номер Стефани Лоуренс «Only He Has the Power to Move Me». Когда наш звукорежиссер Мартин Леван понял, что происходит, сотрудники Би-би-си напрочь отказались выключать свой передатчик. Поскольку они присутствовали только, чтобы снять реакцию зрителей после шоу, самое мягкое слово, которым я могу их назвать – это «вредители».

В общем, вечеринка после премьеры была омрачена так же, как когда кто-то сообщил о бомбе во время первого показа «Кошек». Несмотря на то что Дэвид Ланд не работал моим менеджером уже пять лет, этот чудесный человек по-прежнему переживал за меня, как будто я его птенец. Он сказал мне расстраиваться, если критики набросятся на шоу. Но он зря беспокоился. Удивительно, но рецензии на «Экспресс» оказались лучше, чем на «Кошек». Типичными были слова Джона Барбера из Daily Telegraph о том, что шоу, конечно, едва ли укрепит репутацию творческой команды, но вообще это отличное развлечение. «Очередной экспресс, который катится к суперуспеху», – анонсировали Daily Express. «Первоклассный успех», – гласил заголовок Джека Тинкера из Daily Mail.

Довольно много журналистов написали о рэпе в начале второго акта. Би-бои[88] Арлин Филлипс по праву были отмечены за то, что привнесли уличную культуру на сцену Вест-Энда. Меня забавляло, насколько серьезно некоторые критики восприняли шоу. Ирвинг Уордл из Times писал:

Суть шоу заключается в трех гонках, во время которых компания роллеров делает крутые виражи, петли, съезжает со склонов, почти как «вечный двигатель». Гораздо интереснее «Вариаций» Эндрю Ллойда Уэббера…Но, что примиряет стили, так это основной звук паровоза, звук, который сначала увез черных с плантаций и затем вошел во все формы городского джаза… С самого первого номера с его рычащей буги-басовой линией, чередующейся с несогласованными свистками, которая напоминает вам о Миде Лаксе Льюисе, вы не можете сопротивляться ритму «Экспресса».

Вот так. «Экспресс» был показан 7406 раз. Он до сих пор идет в театре Бохума в Германии и в 2018 году отметит свое тридцатилетие, побив мировой рекорд по продолжительности показа среди мюзиклов, в том же самом театре. Некоторые критики считают, что это уже слишком. И я не удивлен. Песня «AC/DC» Джеффа Дэниэлса была смесью электро-попа около тридцати лет назад. Начало второго акта было полноценной историей в рэпе.

«Экспресс» прошел самую главную проверку, когда Имо и Ник признались, что он нравится им так же сильно, как «Кошки». Имо хотела быть Дайной, вагоном-рестораном, в бледно-голубом костюме почти так же сильно, как Викторией, белой кошкой.

«Экспресс» будет переработан для своего юбилейного тридцатого года в Бохуме. Также сейчас постановкой интересуются в Японии, Китае, Британии и США. Одновременно с написанием этой книги, я попытался вернуть «Экспресс» к его корням и поставить его как концерт: без декораций, костюмов и совершенно точно без роликов. Следите за новостями!

34

«Ахахахаха!!!»

Я полностью погрузился в работу над реквиемом. Слово «полностью» я употребил намеренно. Обычно я не могу сконцентрироваться на одной единственной вещи. Но теперь, по крайней мере, Брайан отвечал за все, что касалось бизнеса. Впрочем, то, как он поступил с «Экспрессом», привело к нашему первому серьезному разногласию. Брайан старался отслеживать каждую идею, приходившую мне в голову. И, возможно, переусердствовал с этим.

Конечно, нашлись люди, которые были недовольны тем, как я помогал Саре Б. с карьерой. Показы «Песни и Танца» в «Паласе» подходили к концу. «Концерт для театра», который должен был идти двенадцать недель, продержался 781 показ и пережил четырех исполнительниц: Марти Уэбб, Джемму Крэвен, звезду «Манны небесной», Лулу и Лиз Робертсон, которая была восьмой и последней женой Алана Джея Лернера. Лиз познакомилась с Аланом, когда играла Элизу Дулиттл в ремейке «Моей прекрасной леди».

Телеканал Би-би-си предложил экранизировать шоу в качестве спецпроекта. Они хотели нанять Уэйна Слипа, но, так как Марти играла в оригинальном телешоу «Расскажи мне», они стали искать другую актрису. Я сказал, что роль должна сыграть Сара. Кэмерон этому не обрадовался. Также мне внезапно позвонил Дэвид Ланд, обеспокоенный, что я слишком продвигаю Сару, и это может закончиться плохо для нее. Совсем как когда помощь Тима Райса Элейн Пейдж оказалась ей во вред. Я ответил, что, как Тим, продвигаю Сару исключительно из-за ее таланта.

Я должен был прислушаться к советам. Не думаю, что телеверсия «Песни и Танца» как-то навредила Саре, но она была слишком молода, и эта вещь не подходила для ее сопрано. Но она вновь получила безусловное одобрение от Джона Барбера из Daily Telegraph. А ее широчайший диапазон означал, что «Unexpected Song» можно исполнить в шоу не только в самом конце. Впрочем, от песни почти отказались, когда Ричард Стигло назвал Сару «невзорвавшейся бомбой» в платье, и над ней стали посмеиваться. Джон Барбер довольно точно обозначил наш статус-кво. Он написал о трехоктавном диапазоне и процитировал ее слова: «Эндрю забавляется с моим голосом… Нет, он не говорил о мюзикле для меня. Возможно, когда-нибудь он придумает что-то, и я окажусь правильной исполнительницей для этого». Барбер закончил обзор:

Сложно сказать, куда приведет ее (Сарин) выдающийся талант, но интуиция подталкивает ее к классике. То же самое относится и к ее мужу, в данный момент работающему над реквиемом. Так же, как он раздвинул грани музыкального театра, уникальный голос Сары Брайтман может разнообразить диапазон поп-исполнения. Будут они работать вместе или нет, я буду следить за ее будущим с таким же интересом, как и за его.

И вновь благодаря «Конкорду» мы с Тревором с комфортом отправились в Бостон на заключительный этап тура «Кошек» и затем на их повторное открытие в Вашингтоне. На пути домой где-то на полпути над океаном послышался страшный хлопок. Все двигатели замолкли. Пилот обратился к нам по громкой связи и сказал, что нет повода для паники, это обычное дело: реактивные потоки на высоте свыше шестидесяти тысяч футов часто вызывают подобные вещи. Я сразу вспомнил историю Дэвида Фроста о том, как он летел на вертолете над Центральным парком, и с его винтом что-то произошло. Пилот сказал: «Так, я буду управлять птичкой, а вы, ребята, попробуйте там сзади поколдовать с религией». Конечно, наш пилот по очереди заново запустил двигатели, но я поблагодарил Господа за то, что во мне плескалось достаточное количество вина, и утешился надеждой, что кто-нибудь сможет расшифровать мои черновики реквиема, оставшиеся в Сидмонтоне.

Возможно, находясь под впечатлением от сверхзвуковой драмы, весь апрель я занимался только реквиемом. Я обнаружил, что невозможно класть латинские слова на музыку, сидя за фортепиано. Благодаря базовым знаниям латыни и хорошему переводу на английский, я ломал голову над смыслом реквиема во время долгих прогулок, и бывали дни, когда я вдоволь наслаждался богатством церковной архитектуры, которая является самым недооцененным достоянием Британии. Я снова и снова перебирал фразы у себя в голове, проигрывал их за фортепиано, понимал, что они никуда не годятся, шел смотреть на очередное здание и пробовал еще раз. Английская хоральная традиция, с ее уникальной зависимостью от мальчишеского «пронзительного» сопрано, была фундаментом моей задумки. Латынь, конечно, не является языком английской церкви, но это никогда не было проблемой для викторианских окуренных фимиамом англо-католических церквей, которые я так люблю.

В конце апреля я продвинулся достаточно, чтобы огласить, что первое прослушивание моего произведения пройдет в июле на десятом Сидмонтонском Фестивале. Синдмонтон находится не так далеко от Уинчестера, в котором действует один из самых лучших в Британии церковных хоров. Я связался с его руководителем Мартином Нери, чтобы понять, сможет ли хор выступить на Фестивале. Оказалось, что это огромная проблема. Хор исполнял две совершенно разные программы для утренней и вечерней службы по воскресеньям, плюс, постоянно меняющийся репертуар каждый день во время вечерни. Кроме того, посреди всей этой музыки дети посещал школу. Изучение новой вещи, которая, возможно, будет исполнена всего раз – не то, на что может легко согласиться уинчестерский епископ. Тем не менее, Мартин согласился встретиться и пройтись по первой версии моего «Реквиема».

В НАЧАЛЕ МАЯ начались показы «Призрака» Кена Хилла, и в один жаркий вечер мы с Сарой и Кэмероном наконец попали на него. Это было именно то, чего мы ожидали. Призрак все время выскакивал из-за неустойчивых декораций в викторианском стиле с адским смехом «Ахахахаха!!!», заставляя Кристину изображать страсть, исполняя такие оперы, как «O mio babbino caro» Пуччини. Мюзикл даже близко не соответствовало вест-эндовским стандартам, но в нем были зачатки отличного развлекательного шоу. Сара сомневалась. По крайней мере, в том, что ее возможности позволят ей участвовать в такого рода проекте. Она имела свой взгляд на значение оперы. И, какой бы маленькой не была роль, часами занималась вокалом под пристальным наблюдением своего преподавателя Иэна Адама.

Когда Сара, наконец, справилась с неуверенностью, она уже была поглощена обустройством нашей новой лондонской квартиры на Грин-стрит в Мейфэре. Она располагалась на верхнем этаже высокого здания, окна которого выходилм на прекрасный сад давно заброшенного особняка. Но мы недолго там прожили. Несмотря или может потому, что в непосредственной близости находились отели «Дорчестер» и «Коннот», район казался не очень приятным. Однажды я поздно вечером возвращался домой по Парк-стрит. В одном из дверных проемов стояла дрожащая девочка в мини-юбке, которой едва ли было шестнадцать. Рядом с ней остановился бежевый минивэн, водитель которого открыл заднюю дверь и крикнул: «Внутрь!» Он запихнул девочку в машину, где она присоединилась к двум другим детям. Затем он направил минивэн по направлению к Оксфорд-стрит, крича мне из окна: «Я знаю, кто ты такой!», и угрожая мне расправой, если я сообщу, что-либо полиции.

Несмотря на скепсис Сары относительно постановки Кена Хилла, мы с Кэмероном договорились, что займемся этим «Призраком оперы» ближе к концу года. Мы не планировали менять шутливое настроение шоу, а музыка должна была так и остаться попурри из разных опер. Единственное, мне казалось, что ему не хватает заглавной песни, и я предложил написать ее, но это было бы моим максимальным участием в работе над музыкальным сопровождением. На этом я забыл о «Призраке» Кена Хилла и вернулся к работе над реквиемом.

В СЕРЕДИНЕ МАЯ я стал главным героем одного из номеров журнала Time. Основой истории была премьера «Звездного Экспресса», но кроме нее в статье упоминались три моих шоу на Бродвее и четыре в Лондоне. Над материалом с заголовком «Суперзвезда мюзиклов. Британец Эндрю Ллойд Уэббер – бесспорный король всего мира» работал уважаемый музыкальный критик Майкл Уолш. Статья была наполнена дифирамбами, о которых я мог только мечтать. Мои американские пиарщики решили, что наступило одновременно несколько моих дней рождений и религиозных праздников, раз мы удостоились такого подарка. Но я не был так уверен.

Суть статьи заключалась в том, что я, конченый аутсайдер, взял на себя смелость заняться самым американским театральным жанром, какой может быть – мюзиклом. И надолго отправил его коренных жителей в небытие. В материале также присутствовал подробный анализ моих произведений. Уолш писал о «мучительны, практически атональных частях увертюры «“Суперзвезды” и вступительного припева “Эвиты”». Он продолжал: «Даже самая “избитая” музыкальная форма, фуга, появляется в “Кошках”: в увертюре и в “Jellicle Ball ballet”». Уолш отметил: «Техничные особенности, присущие Ллойду Уэбберу, – синкопы, необычный размер 13/8 [имел ли он в виду размер 7/8?] – слышатся почти незаметно».

Критик так же вспомнил о провальном «Дживсе»: «“Дживс” содержит несколько типично выигрышных мелодий Ллойда Уэббера, таких же прилизанных, как напомаженные волосы Берти Вустера». Далее он цитировал мои слова относительно техники: «Эти вещи – прочная основа, на которую вы начинаете рассчитывать. Если в музыкальном сопровождении нет чего-то основополагающего, центрального, невозможно создать то, что люди запоминают – мелодии». Далее мои же слова: «Если бы у меня был общий замысел, то я бы не написал “Экспресс”. Что мне нужно было бы сделать, так это написать оперу для трех исполнителей, полностью сопровождаемую струнным квартетом, чтобы исполнить дважды и получить восторженные отзывы. Но я не планирую заниматься подобным».

Мой общий замысел совершенно точно не включал эту кажущуюся мечтой статью. Конечно, я был очень благодарен Уолшу за то, что он так серьезно отнесся к моей музыке. Здорово, что он понял, какую значимость я придаю структуре. Но я рассматривал эту статью как красную тряпку для бродвейских быков. В то время я все еще был аутсайдером. Я еще не успел заслужить признание в творческих мастерских и музыкальных барах Бродвея. Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер, возможно, и лелеяли надежду на «особые отношения», но вряд ли британские мюзиклы фигурировали в их разговорах.

Чем больше я думал об этом, тем больше опасался реакции. Как я объясню американским театральным критикам происхождение «Звездного Экспресса»? Для них это будет всего лишь очередное заявление композитора, одержимого зрелищностью. Хорошо, «Эвита» была классической постановкой благодаря Халу Принсу, неважно, что именно я привел его в проект. Бродвейский «Иисус Христос – Суперзвезда» оказался показухой, а «Кошки» едва ли отличались скромностью. И теперь этот парень, который позарился на исключительно американское достояние, пытался продолжить вышеперечисленный список масштабным шоу, которое включало брейк-данс, рэперов и танцоров, одетых в костюмы поездов. В довершении всего он говорит, что работает над реквиемом! Этот тип – явный мошенник. Вот как, я думал, критики воспримут статью. И я не совсем ошибался.

С другой стороны, бродвейские продюсеры более чем когда-либо были готовы поставить мои шоу. Началась борьба за «Песню и Танец», хоть эта вещь и не была изначально предназначена для театра. Кэмерон тоже увидел желтый свет. Он твердо верил, что американская творческая команда должна заняться постановкой, чтобы защитить ее от нападок местных критиков на британскую хореографию, которая, если забыть о признании Майкла Беннетта, казалась слишком целомудренной. Фрэнк Рич уже набросился на работу Энтони ван Лааста над «Вариациями», хоть и назвал мою музыку «восхитительной».

Я думал, что было бы неплохо поставить «Песню и Танец» на Бродвее, но с этим можно и подождать. При этом я твердо сказал Брайану, что «Экспресс» никогда не должен появиться даже рядом с Бродвеем. Мне очень помог Роберт Стигвуд, в чью голову пришла идея о стадионном туре по США. Это звучало более убедительно, как и идея записать концептуальный альбом с американскими артистами под руководством легендарного продюсера Фила Рамона. Я поручил Брайану разобраться со всем этим и вернулся к «Реквиему», который должен был выйти в свет 13 июля.

«РЕКВИЕМ» ПРЕДНАЗНАЧАЛСЯ для полноценного хора, четырех солистов, мальчика-сопрано, сопрано, тенора и баса. Сара Б. была сопрано, а остальные были отобраны из хора Уинчестерского собора, включая мальчика-сопрано Пола Майлса-Кингстона, который вместе с Сарой исполнил «Реквием» как на концерте, так и на записи. Кроме того, произведение подразумевало аккомпанемент органа и четырех инструменталистов. В этот раз Джон Хизман играл на ударных, а его жена Барбара на теноровом саксофоне и флейте. Дэвид Каддик и Дэвид Каллен в этот раз присоединились в качестве клавишников. Так что наша музыкальная семья собралась вновь. Уинчестерский хормейстер Мартин Нери занял подиум дирижера.

Возможно, дело было в волшебном летнем вечере, возможно, простая деревенская церковь обладала какой-то особой атмосферой – было что-то волшебное в слышавшемся во время перерывов птичьем пении, – но зрители казались искренне тронутыми услышанным, и отзывы были крайне позитивными. Почти сразу же Брайан Бролли получил предложения на запись альбома от классического лейбла EMI Records – HMV Angel и от компании Philips Deutsche Grammophon. Руководитель первой, Петер Андри, казался чем-то вроде живой легенды. Андри был ветераном классического подразделения EMI: он присоединился к компании в 1956 году и работал с каждой знаменитостью серьезной музыки. Не зря подзаголовок его автобиографии звучал следующим образом: «Работая с Кал-лас, Ростроповичем, Доминго и элитой классической музыки». Интуиция подсказывала мне, что этот человек может стать идеальным проводником по минному полю классической музыки, так что выбор пал на HMV. Очевидно, что первым человеком, которого я хотел пригласить к сотрудничеству, был Пласидо, но Петер попросил до этого детально проанализировать мое произведение. Он настаивал, чтобы я написал оркестровку для полноценного симфонического оркестра. Думаю, он знал, что только так мы привлечем первоклассного дирижера.

Первой его мыслью был Андре Превин. История с экранизацией «Суперзвезды» уже забылась, когда я встретился с Андре. Ему действительно понравилась первая часть, которую на том этапе с первой доли начинал петь мальчик-сопрано. Он был доволен «Requiem Aeternam», похвалил «Offertorium» и «Pie Jesu», и остался удовлетворен заключением. Но у него были сомнения насчет всего остального. Я ответил, что это лишь первая версия, но, в конце концов, мы не совпали с ним по датам. Хотя он занимал должность главного дирижера Королевского филармонического оркестра, он находился в состоянии перехода из Питтсбургского симфонического оркестра в Лос-Анджелесский. Подозреваю, мы все же могли подстроиться и заняться проектом вместе, если бы Андре действительно хотел.

Петер Андри немедля обратился к другому известному дирижеру, по совпадению связанному с Питтсбургским оркестром, к маэстро Лорину Маазелю. После двух продолжительных встреч Лорин сказал «да». Я всегда буду благодарен судьбе за то, что мне выпал шанс поработать с этим выдающимся музыкантом. Он дирижировал в стиле противоположном «широкой» манере Леонарда Бернстайна. Быстрые, почти незаметные движения рук – все, что ему требовалось для управления оркестровыми войсками во время исполнения сложных произведений, которые он почти всегда помнил наизусть. Лорин оставался моим другом вплоть до смерти в 2014 году. Незадолго до того как он умер, мы встречались с ним за обедом, чтобы обсудить мое сочинение для его фестиваля в Каслтоне.

Для начала мы решили, что должен убрать бас-солиста и переписать его партию для тенора. Это очень помогло выстроить логику моего произведения. Я хотел, чтобы мальчик демонстрировал невинное детство, что ни один ребенок не рождается для ненависти, как и не рождается с определенной религией. У нас могут быть родители, исповедующие иудаизм, ислам, протестантизм и католицизм – мы не можем поменять нашу идентичность, – но мы не рождаемся иудеями, мусульманами, протестантами или католиками. Сопрано было задумано как олицетворение молодой идеалистичной женщины, отвергающей насилие, совершаемое во имя религии, а тенор был уставшим от жизни человеком, повидавшим все на своем веку. Объединение партий баса и тенора сделало эту простую концепцию еще легче.

В КОНЦЕ АВГУСТА мы с Сарой поехали на пару дней в Венецию. Именно там я набрел на то, о чем до сих пор думаю как о потенциальном необычном творческом вечере, хоть мы с Кэмероном и завернули эту идею в начале. Мы с Сарой пили кофе на площади Святого Марка, когда местная группа начала играть потрясающую аранжировку композиций из «Богемы». Она состояла из фортепиано, аккордеона, двух скрипок и баса. Это было невероятно. Лидер группы сказал мне, что ресторанная аранжировка была написана самим Пуччини. Мне хотелось знать больше. Были ли другие?

Пуччини, вероятно, ожидая разгромных рецензий на свои оперы, начинал осаждать итальянские кафе с отрывками из своих произведений за несколько недель до их премьер. Одним словом, Пуччини опередил появление концептуальных альбомов, продвижения на радио, анализа трендов на Spotify, как вы назвали бы это сейчас. Миланские офисы его издателя Ricordi были разбомблены во время Второй мировой войны, так что единственные экземпляры его аранжировок принадлежат семьям потомственных ресторанных музыкантов. Например, партитуры этой «Богемы» достались моему собеседнику от его прадедушки. Когда мы вернулись домой, я предложил Кэмерону воссоздать эти аранжировки и поставить шоу, действие которого будет проходить в кафе, а официанты станут рассказчиками жизненного пути Пуччини. Кэмерон позвал в качестве сценариста остроумного обозревателя классической музыки Робина Рея. Премьера шоу должна был состояться в рамках Сидмонтонского фестиваля 1985 года.

Придумав очередной проект, мы оба отправились в Нью-Йорк для обсуждения судьбы «Песни и Танца». Что еще важнее, нам с Петером Андри предстояло посетить оперу «Лоэнгрин», в которой пел Пласидо Доминго. По плану мы должны были встретиться с ним после концерта и договорить о записи и премьере «Реквиема» в следующем году.

Самый верный способ вывести из себя поклонников Вагнера – выразить мнение, что его произведения звучат лучше, если их сжать до пары минут и не тратить восемь часов на прослушивание. Другой вариант – сказать, будто вы слышали, что Сокращенная шекспировская компания, которая умудрилась втиснуть все его произведения в двухчасовой концерт, основала новое подразделение с названием Сокращенная Вагнеровская компания и собирается исполнить все «Кольцо нибелунга» за один акт. Третий способ подходит только для знатоков искусства: нужно сказать, как сильно вам понравился Пол Николас в роли Вагнера в «Листомании» Кена Рассела.

Первая идея посетила меня вскоре после сказочной увертюры «Лоэнгрин». Возможно, из-за джетлага мне было сложно вникнуть в историю Тельрамунда, Эльзы и рыцаря в сияющих доспехах, который плыл в лодке, которую тянул лебедь. Я помню, как Энтони Болус говорил, что Вагнером стоит восхищаться как минимум по тому, что он умудрился написать все это. Когда первый акт наконец закончился, Петер Андри вскочил со словами: «Сейчас же идем ужинать!» Я был озадачен. Неужели опера подразумевала перерыв, которого достаточно для продолжительного ужина, как принято на фестивале в Глиндебурне? Если так, то бранч должен начаться в восемь утра, и после него все еще останется третий акт. Петер отвел меня в ресторан напротив оперы. «Наш мальчик не участвует во втором акте и появляется только в середине третьего, – сказал он, – так что мы успеем поесть и вернуться обратно».

Я лишился дара речи. И это говорил глава классического подразделения EMI! Я сел за стол и послушно съел свою еду.

В ТО ВРЕМЯ мы одновременно запускали два проекта в Нью-Йорке. Кэмерон был уверен, что мы должны позвать американского хореографа для работы над «Песней и Танцем», так что мы встретились с Питером Мартин-сом, который, кстати говоря, был датчанином. Конечно, он уже успел стать почетным гражданином Америки, с 1970 года будучи главным танцором в Нью-Йорк Сити балет под руководством Джорджа Баланчина, а затем став его балетмейстером. В тот же день мы обедали с Ричардом Малтби.

Кэмерон считал, что с Питером и Ричардом у нас будет команда, достойная уважения Бродвея. Я знал, что сработаюсь с обоими. Более того, я пришел в восторг от предложения Ричарда пригласить Бернадетт Питерс сыграть в «Расскажи мне». Бернадетт начала свою карьеру на Бродвее и была звездой таких шоу, как, например, «Mack and Mabel». Но затем она мудро поступила, переместившись на экран: среди прочих фильмов она снялась со Стивом Мартином в «Придурке» и «Грошах с неба». В общем, она счастливо избежала ловушки под названием музыкальный театр. Она казалась мне идеальной кандидатурой.

Тем не менее меня беспокоили две вещи. Во-первых, не меняли ли мы лондонскую творческую команду на не менее талантливую американскую, только чтобы ублажить нью-йоркских критиков? Во-вторых, этот двойной спектакль стал хитом в Британии в основном благодаря успеху альбомов с «Вариациями» и «Расскажи мне». Но они не были в американских чартах. Не будет ли «Песня и Танец» ошибочно воспринята, как мюзикл, сопутствующий «Кошкам», а не «концерт для театра», состоящий из двух успешных альбомов? Но, когда Бернадетт сказала «да», как я мог сказать «нет»? Энтузиазм Кэмерона вновь сметал все на своем пути.

Пласидо тоже сказал мне «да». Поразительно, как люди, чья жизнь расписана на годы вперед, внезапно находят время для проектов, которые им нравятся. Вскоре мы назначили запись «Реквиема» на предрождественскую неделю. Она должна была пройти в первой студии «Эбби-Роуд». Затем Петер Андри предложил устроить премьеру в Америке, а уже затем в Лондоне. Мне понравился его план. Я подумал, что так США увидит меня с новой, серьезной стороны. В качестве площадки я предложил церковь святого Томаса на Пятой авеню. Она действует совсем как английский собор с полноценным профессиональным хором и хором мальчиков, что вообще-то уникально для США. Прежде чем я успел моргнуть, мировая премьера была назначена на 24 февраля, следующего 1985 года.

Все это было чрезвычайно захватывающе, но у меня оставалось очень мало времени, чтобы переделать оркестровку «Реквиема» для полноценного симфонического оркестра. Так что попросил Дэвида Каллена помочь мне. Затем я обратился к папиному звездному ученику Дэвиду Каддику с предложением стать моей правой рукой.

ТАКЖЕ МНЕ ПРИШЛОСЬ ПЕРЕДАТЬ ЕЩЕ ОДИН ПРОЕКТ – запись заглавной песни для оперного попурри Кена Хилла. Кто-то предложил позвать на роль продюсера и поэта-песенника Майка Батта. Возможно, это даже был я. Майк по большей части известен как человек, стоящий за «The Wombles of Wimbledon», но он также написал «Bright Eyes» и саундтрек к мультфильму «Опаснейшее путешествие». Работу над этим мультфильмом предлагали мне, но после провала «Дживса» его продюсеры быстро забрали предложение обратно. Вскоре мы с Майком написали вещь, которой очень гордились, и в начале ноября он записал трек в «Эир Студиос». Сара предложила своего прежнего возлюбленного Майка Морана на роль клавишника.

Несмотря на то что песня закончилась совершенно иначе, аранжировка ритм-трека составила основу театральной оркестровки. Мы также написали инструментальную версию; виртуозная органная часть Майка была записана в половину медленнее, чтобы сделать ее возможной для воспроизведения. В результате она стала первой частью увертюры. Но все это происходило в редкие свободные минуты, потому что наше с Кэмероном участие в судьбе «Призрака» Кена Хилла практически сошло на нет.

Это произошло во время поездки в Японию. Хотя я отбросил все, что мог, чтобы сконцентрироваться на «Реквиеме», я просто не мог не полететь на показ «Кошек» вместе с Сарой, Кэмероном и Брайаном. Также я узнал, что Джим Шарман, режиссер лондонской постановки «Иисуса Христа – Суперзвезды», тоже собирался прилететь в Токио. Затем Джим поставил «Шоу ужасов Рокки Хоррора». Это к разговору о приятных неожиданностях. Кто мог лучше поставить «Призрака» Кена Хилла, чем человек, который запустил самый популярный мюзикл последних лет?

Мы приехали в Токио и прямиком отправились на банкет, организованный в нашу честь звездой японского театра, продюсером Кэита Асари, чья компания Shiki Theatre занималась постановкой «Кошек». Главным деликатесом были выдержанные суши из тунца. Никогда не думал, что нужно выдерживать рыбу для суши так же, как это делают с мясом для стейков. Вместо того чтобы хранить рыбу в прохладном помещении, ее складывают в маленькие корзинки, как для димсамов, разница только в том, что на дне лежит лед. Это восхитительное блюдо подавали самые скромные на вид гейши, которые кланялись и расшаркивались перед нами – но не перед Сарой – как будто мы находились в каком-то старом голливудском фильме с восточным колоритом. Гости не должны были знакомиться с гейшами, так что я совершил оплошность, когда спросил у одной из девушек, не принесет ли она еще немного этих чудесных суши. Он шепотом ответила мне: «Я ваша Кошка Гамби».

Итак, гейши на самом деле были нашими актрисами. Можете себе представить, как чувствовала себя Сара. Я разрывался между удивлением и улыбкой. Мысль о привлекательной будущей миссис Джон Неппер в облачении гейши, разносящей суши, была просто невероятно соблазнительной.

Следующим шоком был шатер. Мы с Кэмероном и Брайаном согласились на урезанные роялти в Японии, потому что нам сказали, что в Токио нет походящего театра, с полукруглой сценой, и шоу придется показывать во временном шатре. Его проектирование и установка стоили довольно дорого, отсюда и урезанные роялти.

Шатер походил на город. В нем были рестораны, все необходимые помещения для зрителей и сотрудников, огромнейшая акустическая система, какой я никогда не видел в театре, рассчитанном на тысячу мест, и осветительная установка, которой требовалась небольшая электростанция. Мы также узнали, что японская постановка не стоит в одном месте дольше пары месяцев.

НАША ВСТРЕЧА С ДЖИМОМ ШАРМАНОМ прошла очень хорошо. Я был рад увидеть его спустя десять лет. Но было понятно, что он уже давно распрощался с миром трансвестита Фрэнка-эн-Фёртера. Теперь он занимался серьезными постановками, последними он поставил «Смерть в Венеции» Бриттена и «Лулу» Берга. Пошлые комедии больше не входили в сферу его интересов.

«Ты должен сделать это, – сказал он, когда мы прощались, – ты должен написать “Призрака”».

Его совет меня не впечатлил. Последним, что я хотел бы написать для театра после «Экспресса», было несколько случайных песен для комедийного мюзикла.

Так что мы с Кэмероном решили попрощаться с «Призраком». Мне было вполне достаточно «Реквиема», а он обнаружил французское шоу по мотивам «Отверженных» Виктора Гюго, и теперь пытался заставить Тревора поставить его с Королевской шекспировской компанией. Кэмерон сообщил Кену Хиллу, что без Джима Шармана мы не сможем работать над проектом. Брайн поблагодарил Майка Батта: возможно, та песня из «Призрака» когда-нибудь станет новым синглом Сары Брайтман. Но не раньше, чем я доведу до ума «Реквием».

35

«Реквием»

Не знаю, сколько из композиторов, писавших реквием, кричали во время репетиций «Полцарства за катафалк!», но я совершенно точно делал это во время первого прогона с оркестром.

Дело было в начале декабря в Хенри-Вуд-Холе в Южном Лондоне. Лорин Маазель стоял на дирижерском подиуме. Казалось, все лондонские знатоки классической музыки собрались, чтобы послушать наш шедевр, и это было катастрофой. Переработка для полноценного оркестра сделала мою вещь, предназначенную для шести инструментов, бесцветной, похожей на размазанное бланманже. Запись нужно было отложить на пару месяцев, чтобы доработать «Реквием», но сеансы были уже забронированы, а телекомпания Би-би-си уже обязалась снимать премьеру в Нью-Йорке. Режиссером был назначен самый серьезный музыкальный продюсер и ведущий Хамфри Бертон. Он был тесно связан с Леонардом Бернстайном и не имел равных в съемке классических музыкальных мероприятий. Отступать было некуда.

На следующий день я встретился в Лорином. Дэвид Каллен хорошо выполнил свою работу – он сохранил мои мотивы и хоральный стиль, просто версия «Реквиема» для симфонического оркестра обнажила все шероховатости. Лорин предложил быстрое решение. Отказаться от скрипок. В качестве временного решения это могло сработать. Так ни что не помешает строю голосов. Мы с Дэвидом Каддиком целую неделю перерабатывали музыку, а Дэвид Каллен проделал потрясающую работу, с невероятной скоростью внеся наши изменения в оркестровку.

* * *

ЗАПИСЬ НА «ЭББИ-РОУД» заняла пять сеансов на предрождественской неделе. Пласидо был в прекрасной форме, единственной частью, с которой ему пришлось помучиться, была «Hosanna». Поскольку она записывалась с классическим оркестром, звук барабанов слышался повсюду, и это мешало. Я восхищался, как Джон Курландер, главный звукорежиссер классической музыки в EMI, справлялся с оркестром и хором. Запись осуществлялась через «дерево», которое представляет собой связку узконаправленных микрофонов, подвешенных над подиумом дирижера. Следовательно, партии записываются именно в таком соотношении, какое нужно дирижеру. Только у солистов были индивидуальные микрофоны. Я узнал, что старомодные музыкальные монтажеры действительно монтируют запись, измеряя длину ленты, на которую была записана та или иная часть, и заменяя таким же куском с ленты, которая, по мнению продюсера, звучала лучше. Поразительно, что такой примитивный способ всегда работал. Увы, этот навык был утерян с наступлением цифрового века. Я был очень воодушевлен и горд, когда впервые послушал финальную запись, ведь я действительно прыгнул в неизвестность, но прыжок вышел довольно ловким. Конечно, все вокруг поддерживали меня. Но сейчас я уже не так уверен в качестве своего произведения. На самом деле, я думаю, что когда-нибудь перепишу «Реквием».

Мне нравится оригинальная концепция: уставший от жизни тенор, вопрошающая девушка-сопрано и невинный ребенок. Мне нравится начало – «Requiem Aeternam». Но сейчас я убрал бы инструментальное вступление и начал с пения ребенка. Мне также нравится, что эта часть повторяется в конце мессы. Ее простая мелодия служит для того, чтобы ввести «lux perpetua» или «вечный свет», поэтому ребенок без аккомпанемента повторяет слово «perpetua» в самом конце, во время и после монументальных органных аккордов, основанных на моей композиции «Judex ergo cum sedebit».

Кажется, что я зря положил следующую часть «Kyrie Eleison» на ту же музыку, что звучит в начале. Нужно было придумать для нее что-то другое. Моя «Dies Irae» («День гнева») – совершеннейший мусор, и я каждый раз прихожу в гнев, когда слышу ее. «Dies Irae» должна была быть зрелищной. Моя же – прилизанная, и ее нужно убрать. У меня есть задумки, как переделать «Реквием», но дальше уже встает вопрос техники и навыков, а это уже совсем другое дело. Ели я и возьмусь за него, тот начну именно здесь.

«Tuba mirum spargens sonum» («Чудесный призыв трубы») не такая уж и безнадежная часть. Если добавить в оркестровку немного остроумия, я бы мог переделать ее во что-то стоящее. Мне нужно показать непослушный танец трубы, как будто она заблудилась в вакханалии. Я также доволен «Mors stupebit et natura». Во время работы над ней я все время думал о словах: «Смерть и природа должны останавливаются в изумлении, когда вновь возникает создание». И музыка, которую я написал, предвосхищает исполнение «Pie Jesu».

«Rex tremendae» – это грандиозная вещь со словами «salva me» («спаси меня») в качестве проникновенной просьбы. Следующие две части: «Recordare» и «Ingemisco» написаны для сольного исполнения сопрано и тенора. С переменным успехом я попытался вторить смыслу текста. Мне хотелось найти плавучую мелодию для сопрано, и я остался доволен результатом лишь наполовину. Слова тенора, которые можно перевести как «Я стону, как осужденный, мое лицо краснеет за грехи», полностью описывают мои чувства относительно музыки.

«Offertorium» по факту не является частью реквиема. Но мне нравились слова и мольба о спасении: «Позволь им упокоиться с миром». И я доволен этой композицией. Мне нравится, как музыка звучит в унисон с хором, когда он поет: «Fac eas Domine de monte transpire ad vitam». Кроме того, мне нравится мелодия «Hosanna», но я ненавижу писать для духовых инструментов, и хотел бы вовсе избавиться от этой части.

Далее следует «Pie Jesu». Это был один из тех моментов, когда я прочитал слова, и мелодия сразу же возникла у меня в голове, как и идея, что для этой композиции нужен дуэт. В связи с этим хочу признаться: я хотел, чтобы ее исполнили Everly Brothers, но мечте так и не суждено было сбыться. Я обыграл литургический порядок в заключительной последовательности «Lux Aeterna» и «Libera Me» и добавил повтор слов «Dies Irae». Так получился логичный переход к партии ребенка, закрывающей «Реквием». Но повторение слова «perpetua» подразумевает, что ненужное насилие, которое было катализатором всего произведения, никогда не исчезнет.

ПРЕМЬЕРА «РЕКВИЕМА» в церкви святого Томаса на Пятой авеню в Нью-Йорке состоялась 25 февраля 1985 года. Решение Би-би-си снимать фильм превратилось в нешуточное дело. Все исполнители с записи присоединились к церковному хору, и на концерт собрался весь цвет Нью-Йорка и Бродвея. Бывший премьер-министр Эдвард Хит тоже был в зале, и это оказалось сенсацией. На концерт прилетели даже мальчики их уинчестерского хора. Вырвавшиеся из заточения в чопорном английском кафедральном городе, они подсели на порно-каналы в номерах отеля с такой силой, что их выходки практически были описаны в New York Post. Я ужасно нервничал. Во-первых, я не был уверен в том, как слушатели примут «Реквием», во-вторых, я переживал за свою молодую жену, которая стояла на сцене рядом с Доминго и Маазелем.

Лорин был потрясающим. Как-то во время перерыва я попросил его объяснить мне смысл минимализма и работ Филипа Гласса. Лорин начал рассказывать о повторениях, как это все началось с одной симфонии, основанной на одном двадцатиминутном непрерывном аккорде, за которым следует двадцатиминутная тишина. Внезапно он замолчал и уставился на меня: «Эндрю, нет никакого смысла объяснять это. Ты – максималист».

Я и не мог мечтать о лучшей премьере. Пласидо потрясающе выступил, а Сара не только ослепительно выглядела, но и справилась с дьявольски высокими нотами, которые я без труда написал для нее. Неудачной была только длинная, вызывающая смущение, речь Хамфри Бертона о моей гениальной работе. Мои щеки пылали от неловкости. Я был уверен, что его слова подольют масла в огонь, который все еще не утих после прошлогодней статьи в Time. И я оказался прав. Конечно, были исключения, но главные критики отвергли «Реквием». Многие обвиняли его в подражательности, упоминая композиторов, о которых я никогда и не слышал, не говоря уже об их музыке. Впрочем, часть «Pie Jesu» была неохотно признана выдающейся и стала одной из моих самых известных композиций. Иногда я удивляюсь, как много людей, идущих под эту музыку к алтарю, не понимают, что слова «Dona eis requiem» означают «Даруй им вечный покой». Из-за этого у Шарлотты Черч, которая некоторое время исполняла композицию в качестве своей фирменной арии, даже появились проблемы. Она отказалась исполнять ее на свадьбе Руперта Мердока, объяснив, что песня не подходит для радостного события.

В мае со мной связался легендарный артист балета Михаил Барышников, который в то время занимал пост художественного руководителя Американского театр балета. Он хотел узнать, можно ли поставить «Реквием» в качестве балета на сцене Манхэттенского ансамблевого театра. Мало того, в качестве хореографа он предложил легендарного сэра Кеннета Макмиллана, а себя и гениальную итальянскую балерину Алессандру Ферри в качестве главных исполнителей. Я поперхнулся. Сэр Кеннет Макмиллан на протяжении двадцати лет ставил на Ковент-Гарден самые лучшие шоу Королевского балета, включая мои любимые «Ромео и Джульетту» и «Золушку» Прокофьева. Мечта становилась реальностью. Выступления должны были начаться весной 1986 года. Сару пригласили на роль солистки, так как она была неотъемлемой частью видения сэра Кеннета. Я договорился встретиться с ним сразу же после премьеры «Реквиема» в Лондоне.

ДОМА «РЕКВИЕМ» ПРИНЯЛИ ГОРАЗДО ТЕПЛЕЕ. Во влиятельном журнале Gramophone написали, что «Реквием» станет достойным преемником «Crucifixion» Стайнера. Критик Эдвард Гринфилд выразил похожее мнение в Guardian. Сэр Эдвард Хит написал мне оду в Financial Times. Против желания EMI я убедил их выпустить «Pie Jesu» как первый и последний поп-сингл лейбла HMV Angel. Кен Ист, глава подразделения поп-музыки компании, был настолько против, что мне пришлось сыграть Стигвуда и предложить ему компенсировать издержки на выпуск пятидесяти тысяч копий. Благодаря исполнению композиции на телешоу Эстер Рантзен «That’s Life» и гениальному видео, снятому Стивеном Фрирзом, весь тираж был продан за неделю.

«Pie Jesu» заняла третье место в рейтинге синглов. К сожалению, ее репутация была подпорчена диско-чартом. Едва ли я мог использовать в композиции драм-машину, так что владельцы танцполов не использовали ее, как «Don’t Cry for Me», чтобы очистить помещение. Впрочем, я занял второе место в латинском хит-параде (Дэвид Эссекс использовал часть «Salve Regina» в его хите «Oh What a Circus» из «Эвиты»). Все доходы от сингла были переданы благотворительной организации.

Британская премьера «Реквиема» состоялась 25 апреля в Вестминстерском Аббатстве. В ней участвовали все оригинальные исполнители, а среди гостей была премьер-министр Маргарет Тэтчер. Затем последовали концерты по всей Британии и Ираландии, Сара выступала примерно три раза в неделю. «Реквием» также разошелся по всему миру. Его очень хорошо приняли в России, и, учитывая мою любовь к русской музыке, это было особенно приятно. Но вскоре интерес к «Реквиему» снизился, и теперь он исполняется только время от времени. Оркестровка и вокальные партии слишком сложные и требуют тщательной подготовки. И я знаю, что «Реквием» мог бы быть намного лучше. Однажды я попытаюсь переделать его во что-то большее, чем просто занимательную вещь, из которой выжила только часть «Pie Jesu».

36

Озарение

Одним солнечным днем во время репетиций «Реквиема» в Нью-Йорке у меня выдалось немного свободного времени. Сара ушла со своей матерью на примерку платья для премьеры, а я болтался по городу. На Пятой Авеню я наткнулся на книжный киоск, в котором мое внимание привлек экземпляр английского перевода «Призрака оперы» Гастона Леру. Мне нечем было заняться, поэтому я расстался с пятьюдесятью центами, вернулся в Ритц-Карлтон, где мы остановились, и погрузился в чтение. На меня снизошло озарение.

Гастон Леру создал свое блюдо из самых разных ингредиентов: фальшивого исторического сюжета, подражания роману «Trilby» Джорджа Дюморье, истории ужасов, французского детектива и сказки о «Красавице и чудовище» с демоническими чертами Паганини. Честно говоря, с самого начала было понятно, что это низкопробный роман.

Но кое-что мне очень понравилось – конец истории. Тело призрака эксгумируют спустя годы после смерти, а на его пальце все еще красуется кольцо, которое он дарил своей возлюбленной Кристине Даэ.

«Призрак оперы» мог бы стать историей о страстной и безответной любви.

В тот вечер мне в голову пришла еще одна мысль. Самый запоминающийся момент в фильме Лона Чейни – когда Призрак обрушивает люстру. Что, если шоу начнется с аукциона, на котором будут распродавать интерьер заброшенного оперного театра? Передо мной живо пролетели те дни, когда мальчиком я лазил в полуразрушенные здания театров. И тогда последним лотом могла бы стать разбитая люстра, которая, подобно фениксу, ожила и зависла бы над аудиторией, как настоящий дамоклов меч. Зрители знали бы, что в какой-то момент люстра упадет. И когда Кристина успела вернуть Призраку кольцо? Это была уже не история из романа Леру.

Передо мной была история, которую я мог превратить в романтическое произведение, которое всегда мечтал написать. Я решил ничего не говорить Саре до возвращения в Лондон. Но, когда мы оказались дома, я придумал другой сюжетный поворот. Призрак должен был сочинить оперу для Кристины. А во время представления внезапно самому занять место главного героя рядом с ней. Кристина же публично унижает его, срывая с него маску.

МАРТОВСКИЕ ИДЫ принесли мне тему моей мечты. Но, как всегда бывает с Идами, они заставили меня совершить самую серьезную ошибку в моей карьере, последствия которой я расхлебываю и по сей день. Я позволил Брайану Бролли вывести Really Useful Group на Лондонскую фондовую биржу. На это у меня было две причины. Во-первых, попытка найти финансового партнера для восстановления театра Пэлас не увенчалась успехом. Брайан отказался от сотружничества с Берни Делфонтом. Публичное размещение акций принесло бы нам доход, и тогда мы смогли бы отреставрировать театр, не увязнув в долгах. Также мы с Брайаном немножко заработали бы и для себя. Я должен был подписать контракт, который утвердил бы мой контроль над всем творческим процессом.

В реальности оказалось так, что, несмотря на все условия контракта, я фактически продал себя Сити и Уолл-Стрит. Финансовые аналитики заботятся только о том, какую прибыль принесет следующий год. Горе тому, чьи творческие идеи идут в разрез с планами акул финансового мира. Но тогда я и понятия не имел о проблемах, в которые втягивал себя. Я искренно верил, что стану свободнее в творческом плане, отреставрирую Пэлас, а Really Useful, став публичной компанией, займет ниши, не связанные со мной, так что не будет полностью зависеть от моей работы. Я даже представить не мог, что принимал самое катастрофическое для своей карьеры решение. Брайан начал искать людей на руководящие позиции. Первым человеком, которому мы предложили директорский пост в компании, бы Тим Райс.

МЫ ЗАПЛАНИРОВАЛИ ВЫХОД КОМПАНИИ на биржу, и я наивно почувствовал, как будто гора свалилась с моих плеч. Я встретился с Кеннетом Макмилланом. И затем впервые погрузился в работу над «Призраком оперы». Никогда больше сюжет и музыка так быстро не складывались в единое целое. Конечно, не все было идеальным, но структура, которую я наметил, не менялась ни разу. Вот мои записи о первом акте.

Аукцион проходит в оперном театре, которой вот-вот будет снесен. На нем распродаются разные вещи, важные для сюжета. Среди покупателей – пожилая леди мадам Жири и пожилой мужчина Рауль, Виконт де Шаньи. Один из лотов – музыкальная шкатулка, которую покупает Рауль (примечание насчет музыки: первый диалог и мелодия должны раздастся их шкатулки, Рауль должен вступить первым). Последний предмет на продажу – разбитая люстра из «страшного происшествия». Волшебным образом люстра возвращается к жизни. На наших глазах опера возвращается к своим лучшим временами, а мерцающая люстра поднимается над нашими головами. (Начало темы Призрака играется на педалях органа с 1/32 обязательной нотой.)

Репетиция в самом разгаре. Новые руководители оперы, месье Андре и месье Фирмен, только что вступили в права владения. Прежний владелец и таинственный балетмейстер мадам Жири рассказывают им о том, что в здании живет Призрак, который смотрит каждое представление из пятой ложи, и что она всегда должна быть свободной для него. Если нет, произойдет «катастрофа, которую они и представить не могут». (Это сцена должна состоять из диалогов, чтобы быстрее рассказать сюжет, но мы должны услышать оперу, которую репетируют. Мейербер?) Призрак одержим юной легкомысленной участницей труппы Кристиной Даэ, чья лучшая подруга – дочь мадам Жири, танцовщица Мег. Призрак учит Кристину петь. Он обрушивает часть декораций, которые чудом не падают на примадонну Карлотту. Она и ведущий тенор сеньор Пьянджи резко покидают оперу. Примадонну заменяют Кристиной, которая после неуверенного начала срывает овации своей арией (место для ключевой песни) и сразу становится парижской сенсацией. (Мы также должны услышать, как ранее арию исполняет Карлотта.)

Действие переносится в гримерку Кристины. Она объясняет Мег, что ее таинственный учитель музыки – Ангел Музыки (важная мелодия в размере 3/4). Затем появляется новый покровитель оперы, друг детства Кристины, Рауль, Виконт де Шаньи. Он уже давно влюблен в нее. (Примечание: странные факты из детства Рауля и Кристины из романа. Мрачные скандинавские истории, подарок для музыки!) Призрак слышит весь разговор и приходит в бешенство. Он заманивает Кристину в волшебное зеркало и перевозит ее через озеро под оперой (звуки органа, главная песня) в свое подземное логово.

Там стоит огромный орган, на котором он сочиняет свою музыку. (Примечание: его стиль должен опережать тенденции девятнадцатого века… увеличенный лад? В романе его зовут Эрик. Никакого «Эрика»! Мюзикл «Эрик!» – просто ужасно.) Призрак говорит девушке, что музыка навеки связал их (место для песни о том, что музыка приводит к любви и т. п.) Ночь проходит (пришли ли они к чему-то?!) На следующее утро Призрак сочиняет музыку. Она снимает с него маску и видит, что половина его лица обезображена. Призрак приходит в ярость, но затем умоляет Кристину обращать внимание не на его лицо, а на душу (место для главного музыкального мотива).

Призрак возвращает Кристину. Владельцы оперы обезумели из-за того, что их молодая звезда внезапно исчезла. В отчаянии и Рауль. Карлотта вне себя от радости. Однако, к огорчению примадонны, Кристина возвращается, и одновременно Призрак посылает записку (найти мотив для Призрака) с требованием, чтобы Кристина вновь заменила Карлотту в следующей опере. Владельцы оперы показывают в ответ на это два пальца. (Не уверен, что делать со всем этим, слишком много сюжетных поворотов. Песня о пятой ложе?) Карлотта выступает вопреки приказу Призрака и в итоге оказывается униженной, потому что вместо пения начинает квакать, как жаба. (Комическая сцена, опера в стиле Моцарта.)

В суматохе обнаруживают труп рабочего сцены Буке, который знал слишком много. Рауль бежит с Кристиной на крышу оперы, где испуганная девушка рассказывает ему все о своем таинственном покровителе. Рауль обещает защитить ее. (Шанс написать большой любовный дуэт! Его предваряет инструментальная композиция, показывающая потрясающий вид Парижа с крыши.) Теперь у Кристины роман с Раулем, и она соглашается уехать из Парижа. Фантом подслушивает разговор, его сердце разбито, и в ярости он обрушивает люстру (повтор мелодии любовной песни и главной песни Призрака… не уверен, где в этот момент находится Кристина). Далее акт второй…

Теперь вопрос состоял в том, кто мог бы привести все это в божеский вид. Мы с Кэмероном обратились к Тому Стоппарду, но он вежливо отказался. Вторым вариантом был Джим Стайнман. Мы встретились с ним за потрясающим обедом в парижском Le Grand Véfour. Человек, подаривший миру «Bat Out of Hell», был большим любителем поесть и выпить. Кроме того, он вечно мучился с выбором. Годы спустя во время работы над «Whistle Down the Wind» я сполна познакомился с этой его особенностью. Одним жарким нью-йоркским вечером мы пошли в мексиканский ресторан. Джим пристально изучил меню, затем подозвал официанта и сказал: «Мы будем по одной порции всего».

Официант озадаченно переспросил: «Вы уверены, что хотели заказать по одной порции всего, сэр?»

Джим задумался: «Вы правы. Нам нужно по шесть порций всего».

Мы с Кэмероном опоздали на полчаса на встречу в Le Grand Véfour. На столе перед Джмом стоял целый ряд декантеров, а за ним громоздились бутылки в ведерках со льдом. «Я не мог решить, какой урожай Латура заказать», – сказал он.

Кэмерон заметил, что у Джима неестественно бледная кожа, которая, вероятно, никогда не видела солнца. Он предложил поселить его в подвале в Сидмонтоне и говорить ему, что на улице ночь, когда нам нужно будет поработать. Но у Джима были обязательства перед Bat Out of Hell, и мы не совпадали с ним по времени. Тем не менее мы стали хорошими друзьями, и я даже написал с ним одну из своих лучших песен 1990-х годов – «No Matter What».

ЗАТЕМ Я ПОЗВОНИЛ Ричарду Стигло. Ричард был большим любителем оперы, и я подумал, что его остроумие поможет удержать шоу от излишней напыщенности. Я решил показать первый акт на Синдонтонском Фестивале 5 июля 1985 года. Одного акта было достаточно, чтобы понять, есть ли у «Призрака» потенциал.

К тому моменту Кэмерон еще не успел добиться особого успеха со своей другой французской находкой. Около года назад кто-то дал ему послушать французский концептуальный альбом с коротким мюзиклом по мотивам «Отверженных» Виктора Гюго, поставленным в Париже в 1980 году. Кэмерон отметил несколько сильных композиций и решил, что Тревор совместно с Королевским шекспировским театром сможет переделать шоу для англоязычной аудитории.

Впервые он упомянул «Отверженных» во время ланча в Le Caprice. Он возмущался тем, что в качестве поэта-песенника пригласили Джона Питера, однодневного критика и поэта из Sunday Times, который нашел последнюю песню из «Кошек» особенно тошнотворной. Кэмерон даже начал переговоры с Бидди Хэйворд по поводу «Отверженных», которых можно было бы показать на сцене Пэласа после показов Королевской шекспировской компании. Не считая «Отверженных», мы постоянно работали рука об руку. У нас был мюзикл «Песня и танец» и «Café Puccini», и Кэмерон в очередной раз убедился, насколько я был воодушевлен идеей поставить «Призрака». Когда он послушал черновые композиции, то сразу засомневался, сможет ли Ричард написать слова. Но мы согласились, что не будет ничего плохого, если мы напишем один акт и покажем его на Фестивале в пятницу вечером, а «Café Puccini» займет все субботнее утро.

Поскольку Джон Непер был занят в постановке «Отверженных», Кэмерон предложил пригласить Марию Бьорнсон помочь нам с художественным оформлением и костюмами. Она только что закончила работу над пьесой «Camille» в театре Шекспира. Это была отличная идея. Он также предложил задействовать актеров из «Отверженных», чему я ужасно обрадовался. Колм Уилкинсон, мой первый Че, получивший роль Жана Вальжана, мог бы сыграть моего Призрака. Несмотря на то что Сара Б. гастролировала с «Реквиемом» по Европе, роль Кристины, безусловна, была ее. Весь май я сочинял музыку, так что он напрочь выпал из моей памяти.

В июне пришло время для перерыва. Меня с композиторами Джули Стайном и Саем Коулмэном позвали сыграть на вручении премии «Тони». К сожалению, 1985 год был не богат на мюзиклы, и организаторам даже пришлось исключить некоторые номинации. Вечеринка перед вручением в отеле Плаза тоже не обещала ничего грандиозного – сотрудники нью-йоркских отелей объявили всеобщую забастовку.

Нужно было обладать достаточной храбростью, чтобы прорваться на вечеринку через толпу крайне агрессивных пикетчиков. Что-то подсказывало мне, что это не та площадка, где уместно приводить в пример протестующих шахтеров, которых я обсуждал с Маргарет Тэтчер за ужином на прошлой неделе. Так что, едва увернувшись от летевшего прямо в меня яйца, я попал на мероприятие, которое понравилось бы только любителям ходить на поминки. В углу я заметил Хала Принса. Он был номинирован на премию «Лучший режиссер мюзикла» со постановкой «Grind». Даже на таком безрыбье она обладала такими же шансами на победу, как я возможностью обратить пикетчиков снаружи в тэтчеризм. Я предложил Халу переместиться в более приятное место. Вскоре я уже спрашивал Хала, не думал ли он когда-нибудь о работе над романтической вещью, полностью ожидая, что человек, поставивший «Company» и минималистическую «Эвиту», сразу же сменит тему на урожай лимонов в Израиле.

Но вместо этого он сказал: «Конечно, малыш. Есть идеи?»

Я рассказал ему о «Призраке»: как мне в голову пришла идея, как я никогда не думал, что это моя тема, но внезапно наткнулся на книгу. Хал ответил, что собирается приехать в Лондон в конце июня. Мы договорились о встрече в Сидмонтоне.

Домой я вернулся настолько воодушевленным, что для записи минусовок в студии нанял целый Королевский филармонический оркестр. 23 июня Хал послушал музыку из первого акта. С самых первых нот он понял мою задумку с люстрой. Даже мало сказать, что понял, он прочувствовал то, что я имел в виду. Единственной композицией, которую он посчитал на уровень ниже остальных, была «Box 5». После Фестиваля я переписал ее, и она превратилась в сцену с владельцами оперы из первого акта, заканчивающуюся песней «Prima Donna».

Кроме того, ему не понравилось, что в либретто Ричарда слишком много банальных шуток. Мы полностью сошлись на том, что Гастон Леру сделал правильный ход, написав, что Призрак родился с изуродованным лицом. Некоторые экранизации в этом отличались от оригинального сюжета. Например, в фильме Артура Лубина Призрак получает увечье, когда ему в лицо плескают кислотой, но это совершенно меняет суть трагедии.

Мы расстались, договорившись, что Хал станет режиссером «Призрака». У Кэмерона, конечно же, были свои соображения. Он сильно зависел от Тревора и его команды в Королевской шекспировской компании, так как Тревор руководил постановкой «Отверженных». Так что Кэмерон считал, что в первую очередь нам нужно рассмотреть именно его кандидатуру. Кроме того, он боялся, что Хал утратил хватку, так как его последние мюзиклы потерпели крах.

Короче говоря, я оказался в очень неудобном положении. Внутренний голос подсказывал мне, что у Тревора будут проблемы с сюжетом. Его дотошность потребует логичных объяснений того, что нужно просто принять как данность. Хал же имел чутье на эффекты, и я искренне верил, что это именно то, что нужно «Призраку». В любом случае, Тревор был занят «Отверженными», что, однако, не помешало ему посмотреть наше шоу в Сидмонтоне.

37

«Большое отличие от книги»

В 1985 году на фестивале в Сидмонтоне мы показали три мюзикла: «Café Puccini», «Призрака» и «Girlfriends» Ховарда Гудолла. Театром служило небольшое здание бывшей церкви Святой Марии в нашем саду. Внутри мы сделали перепланировку, так что крошечная сцена 20 на 14 футов расположилась напротив места, где раньше был алтарь. Над сценой располагался небольшой балкон, на котором теснились наши несчастные музыканты. Именно с него Мария Бьорнсон запускала люстру из «Призрака». Не останавливаясь на этом, она каким-то образом умудрилась установить лодку Призрака прямо под колокольней. В итоговом варианте мюзикла, шедшем в театрах по всему миру, не было ни одного элемента, который Мария не задействовала бы на той сцене по размерам напоминавшей боксерский ринг.

Мы действительно ограбили «Отверженных» и задействовали почти всех актеров оттуда: Колм Уилкинсон сыграл Призрака, Клайв Картер – Рауля, Мира Сэндс, наша Гамби из «Кошек», стала Карлоттой, а Кристиной, конечно же, Сара Б. Поставил шоу помреж Тревора Нанна – Дион Макхаг. Я спрашивал у Хала, не хочет ли он заняться постановкой, но он сказал, что на первом этапе я справлюсь самостоятельно.

Шоу началось после десяти вечера, зрители были в приподнятом настроении после итальянского ужина с прекрасным Бароло. Так что сцену аукциона встретили со смехом. Набор лотов был примерно таким же, как и сейчас: афиша «Ганнибала», несколько черепов из постановок Мейербера. Зрители особенно смеялись над продажей музыкальной шкатулки фигуркой обезьяны, играющей на тарелках. Но, когда прозвучали кластерные аккорды, предшествующие словам Рауля, в зал как будто ворвался порыв холодного ветра.

В глубине балкона высоко над сценой сверкнула и скользнула по тросу к середине зала огромная люстра, похожая на инопланетный корабль. Увертюра тогда была точно такой же, что и сейчас. Далее существуют некоторые отличия. Оперой, которую репетируют в начале мюзикла, был не «Ганнибал», «Человек в железной маске». Так Ричард мог написать больше шуток: на вопрос Карлотты о том, где содержится ее любовник, звучит приглушенный крик «Я здесь внизу». Наши наполненные выдержанным Бароло зрители от души хохотали на этом моменте. Сцены с песнями «Angel of Music» (в роли Мег чудесно сыграла танцовщица Жаки Харман), «The Phantom» и «The Music of the Night» не изменились, хотя слова были другими. Колм невероятно спел песню и практически сорвал овации. Сара показала результат своих занятий танцами, самостоятельно поставив номер. Через года она повторила его с Майклом Кроуфордом под пристальным наблюдением Джиллиан.

Сцена с владельцами театра не дотягивала до должного уровня, как выразился Хал. Она почему-то называлась «Papers», и, несмотря на то что я впоследствии использовал фрагменты мелодии оттуда, мы полностью отказались от нее. Сцена на крыше не менялась. После «All I Ask of You» музыка специально продолжается, чтобы сдержать аплодисменты до конца первого акта. Если бы я по-другому написал эту песню, она бы каждый раз прерывала шоу. Как бы то ни было, зрители затихли, когда Колм появился на балкончике над сценой с припевом «I gave you my music», другой частью, которая осталась без изменений.

С падением люстры в зале погас весь свет. Предполагалось, что она остановится прямо над головами зрителей, однако редактор Келвин Маккинзи из Sun утверждал, что она задела его. Он озвучил это на радиопередаче на следующей же неделе, нарушив главное правило Фестиваля хранить молчание. Я думаю, он просто поднялся с места, чтобы первым успеть в бар. В том году среди наших зрителей было много влиятельных медиаперсон. Дэвид Фрост, Роберт Максвелл и Эндрю Нейл собрались, чтобы обсудить свои «опасения за будущее прессы». Наше шоу только выиграло от этого.

Тогда мы показали только первый акт – второй еще не был написан – и я не могу сказать, что «Призрак» стал безусловным фаворитом Фестиваля. Все посчитали, что «Café Puccini» – более перспективный проект. И большая часть наших зрителей согласились с «опасениями» Кэмерона насчет слабого либретто. Но для себя я понял то, что хотел: у «Призрака» были все шансы стать чем-то особенным.

СТОЛЫ ЕЩЕ НЕ БЫЛИ убраны из сада, когда я получил пространное послание от Тревора Нанна. Он писал, что приехал в Сидмонтон в полной уверенности, что будет ставить «Призрака». Ведь Кэмерон послал ему роман Леру, а я как-то предложил ему посмотреть немое кино по мотивам книги, и он «отменил репетиции в Глиндебурне», чтобы приехать в Сидмонтон, потому что считал, что его попросили провести «предварительное исследование предстоящего проекта». Он также писал, что Кэмерон сказал ему, будто Джим Шарман больше не участвует в постановке – любопытно, так как кандидатуру Джима мы даже никогда не обсуждали. И в это воскресенье Кэмерон сообщил, что режиссером будет Хал Принс, и он почувствовал, как его «окунули в дерьмо, от которого он никак не может отмыться».

Это была очень щекотливая ситуация. Я телеграфировал Кэмерону, чтобы напомнить, что мюзикл даже не был закончен, и попросить его «не принимать на свой счет», но пока помалкивать о нем. Также я сообщил, что режиссеру «Отверженных», вероятно, требуется принять душ. Кэмерон ответил, что «не принимает на свой счет» и что ничего такого не обещал Тревору, а всего лишь «пытался на всякий случай прощупать почву». Он также ответил, что «принял меры предосторожности, как мы обсуждали, сказав Тревору об интересе со стороны Хала Принса». Кроме того, в сообщении говорилось, что Тревор был озадачен тем, что я использовал мелодию, для которой он написал песню «The Music of the Night». Я объяснил, что думал, он знает, что ни одной звукозаписывающей компании композиция не понравилась. Но с этой песней я также находился в немилости у Сары Б, потому что изначально написал песню для нее, а потом отдал парню в маске.

СПУСТЯ НЕДЕЛЮ после Фестиваля Сара спела «Pie Jesu» перед принцессой Дианой в церкви замка Хайклер, который сейчас известен по сериалу «Аббатство Даунтон». Кэролин, дочь его владельца, управляющего королевскими лошадиными скачками графа Карнарвона, выходила замуж за Джона Уоррена, который унаследовал пост ее отца. Принцесса Диана и принц Эндрю были почетными гостями на этом празднике, и Сара получила истинное удовольствие, исполняя «Pie Jesu» на свадьбе красавицы Каролины и весельчака Джона. Сара также получила роль Валансьенны в «Веселой вдове», которую опера Сэдлерс-Уэллс планировала показать в ноябре. Она наконец-то достигла своей цели выступить с настоящей оперной труппой.

После шотландской премьеры «Реквиема» в Глазго мы с Сарой полетели в Сидней на первый показ «Кошек». Затем мы планировали провести несколько дней на Барьерном рифе и вернуться в Нью-Йорк на открытие «Песни и танца». И у нас почти все получилось. Вертолет, который мы наняли, чтобы побыстрее добраться до кораллового рифа был примерно в десяти футах над землей, когда пилот заорал: «Как же бесполезен этот эму!», и мы рухнули на землю. За этим последовало много ругательств, которые на литературный язык можно перевести как: «Этот вертолет был куплен у новозеландца». В тот момент я возблагодарил бога, что тетушка Ви родилась не в Австралии. Было исключено, что мы совершим вторую попытку, так что мы совершили такую же устрашающую ночную поездку на лодке с капитаном, который горланил: «I Saw Mommy Kissing Santa Claus»[89]. Интересный выбор песни для середины июля. Тем временем его пьяная вдрызг дочь выкачивала воздух из дизельного насоса лодки. Даже Феллини не смог бы лучше снять путешествие в подземное царство Аида.

Каким-то образом мы все же добрались до гостиницы, где нас проводили в подобие хижины из рифленого железа, которая, как нам сообщили, являлась нашей частной курортной виллой. Мы были настолько измотаны, что сразу же завалились спать, но вскоре нас разбудил сильный шум. Я хорошо известен своей смекалкой и храбростью в опасных ситуациях, так что послал Сару разузнать, в чем дело. Оказалось, наша частная курортная вилла подверглась нападению козла.

На следующее утро Сара раздвинула занавески, и мы впервые взглянули на райский пейзаж Барьерного рифа. Не знаю, видели ли вы когда-нибудь илистую отмель на Фулнессе в Эстуарии Темзы, но добавьте к этому яркое солнце, и вы получите примерно ту картину, что открылась перед нами. Конечно, когда начался прилив, стало гораздо лучше. Сара загорала на пляже и занималась вокалом с записанными на кассетах уроками.

Я сидел под зонтиком и делал наброски ко второму акту «Призрака». Я уже успел написать момент, когда Призрак принимает участие в своей собственной опере, и мелодию, которая впоследствии стала «The Point of No Return». В романе Леру оперой был «Дон Жуан». И мне оставалось только придумать сюжетную линию. Нет лучше способа начать второй акт, чем устроить маскарад по случаю установки новой люстры.

В самый разгар праздника появляется призрак в костюме «красной смерти» и демонстрирует оперу, написанную специально для Кристины. К тому времени она уже обвенчалась с Раулем, потому отказывается петь ее. Рауль же предполагает, что во время ее выступления, Призрак будет следить за ней, и тогда его можно заманить в ловушку. Перед Кристиной встает дилемма. Она понимает, что, услышав музыку Призрака, вновь окажется связанной с ним, так как она проникает в самое сердце. Но также она осознает, что должна противиться его власти.

Теперь у меня была сцена для большой арии Кристины, которая стала моим любимым моментом в мюзикле, она называется «Twisted Every Way». Я вывел ее из вторичной «контрапунктирующей мелодии» последнего куплета «Prima Donna». У меня до сих пор есть небольшой ритуал, связанный с ней: каждый раз, когда я сажусь за фортепиано, я тихонько наигрываю ее для себя. Это самое сердце «Призрака», и поэтому я процитировал ее в другой композиции – «Love Never Dies». Она напоминает мне о лучших моментах моей жизни с Сарой Б. Для меня нет и не будет лучшего исполнителя этой песни, чем она.

Я решил, что ария Кристины из второго акта должна прозвучать на могиле ее отца. Мелодия «Wishing You Were Somehow Here Again» сразу же пришла мне в голову. Я уже сочинил арию Призрака «Don Juan Triumphant» и жалостливую любовную репризу «All I Ask of You», во время которой Кристина срывает с него маску на глазах у всех зрителей. Это наибольшее сюжетное отличие от оригинального произведения Леру. Теперь мне предстояло найти «современое» отличие оперы Призрака от музыки того времени. Я решил отложить это до приезда домой. Мои последние заметки, сделанные на Барьерном рифе, включают черновики сцены «Phantom’s lair». Призрак одновременно находится в ярости и отчаянии, потому что Кристина унизила его на глазах у всего Парижа. Его ярость утихает с появлением Рауля, нашедшего логово с помощью мадам Жири. Призрак пленяет Рауля (в моих заметка не говорится, как) и ставит перед Кристиной выбор: либо она проведет с ним остаток жизни, либо он убьет ее возлюбленного.

Следующая заметка сопровождается комментарием «Большое отличие от книги». В ней говорилось о том, как «Кристина жалеет Призрака и страстно целует его под музыку из “Angel Of Music”. Подлинная любовь или циничный расчет? Или и то, и другое?».

Поцелуй Кристины, первое проявление любви, что Призрак когда-либо испытывал, заставляет его отпустить юных влюбленных. Они убегают, но Кристина на секунду возвращается, чтобы вернуть кольцо, которое он когда-то подарил ей. Он в отчаянии, потому что потерял единственного человека, который показал ему, чего он хотел на самом деле. Любви. Мы с Сарой вернулись домой. Я был в возбужденном состоянии, так как хотел поскорее закончить работу, но надо мной нависла премьера «Песни и танца» на Бродвее.

В КОНЦЕ АВГУСТА мы с Кэмероном полетели в Нью-Йорк на генеральные прогоны. Конечно, во время полета мы обсуждали «Призрака». Кэмерон вовсю нахваливал, как прекрасно Тревор справился с «Отверженными» в Королевском шекспировском театре». Он рассказывал, что баррикады Джона Непера – это настоящая революция в мире театра. И мне было кристально ясно, что он хотел привлечь Джона и Тревора к работе над «Призраком». Это был мой ночной кошмар. Хал жил в отеле «Ле-Мерис» в Париже, и я держал его в курсе работы над мюзиклом. Но я по-прежнему зависел от Кэмерона, и мне предстояло провести несколько следующих недель в Нью-Йорке бок о бок с ним. Я не мог отказаться выслушать предложения Тревора и Джона, поэтому согласился встретиться с ними, когда закончу дела с «Песней и Танцем».

Когда я добрался до «Ритц-Карлтона», меня уже ждало сообщение от Роя Диснея младшего, сына младшего брата и компаньона Уолта Диснея. Он хотел встретиться и обсудить создание мультипликационного мюзикла «Русалочка». Я был заинтригован. Рой привел с собой топ-менеджера Джеффри Катценберга, который вместе с Майклом Айснером должен был вывести компанию «Дисней» из упадка. Рой показал мне раскадровку с прекрасно нарисованными русалочками и другими морскими жителями.

Внешне, возможно, я не проявил никакого энтузиазма, так как у меня на носу были премьера «Песни и Танца» и работа над «Призраком». Но я пообещал ребятам взглянуть на сценарий, когда у меня будет минутка. Невозможно было не обратить внимание на историю русалки, которая отказывается от своего чудесного голоса ради того, чтобы стать человеком. В конце концов, самая загадочная картина Берна-Джонса «The Depths of the Sea» как раз демонстрирует необыкновенную силу русалки. Однако рассказ Валери Элиот о том, как ее муж отказал Диснею, отозвался, когда я прощался с Роем. Я подозревал, что мой взгляд на сказку Ханса Кристиана Андерсена окажется более мрачным, чем нужно «Диснею». Каким же я был глупцом!

Через несколько месяцев я написал песню русалочки, о которой сам же пришел в восторг. Так что я позвонил Рою. Но из разговора я сразу почувствовал, что он дал задний ход. Было уже слишком поздно. «Дисней» ускользнул от меня.

МЮЗИКЛ «ПЕСНЯ И ТАНЕЦ» был в хорошей форме. Ричард Малтби отлично поработал над песенной частью «Tell Me». Ранее он попросил нас с Доном написать пару новых песен, лучшей из которых была «English Girls» о том, что английский акцент одинокой девушки может творить чудеса в Лос-Анджелесе. Билеты на предварительные показы были полностью распроданы, так что в зале сидели настоящие зрители, а не обычные посетители предпоказов, завлеченные бесплатными пригласительными. Зрители пришли в восторг, и это была первая подобная реакция на мое бродвейское шоу до «Школы рока» в 2015 году. Кэмерон и Шуберты были убеждены, что это хит. И я сам настолько поверил в это, что привез маму на премьеру. У Сары был перерыв между репетициями «Веселой вдовы», так что она приехала со своими родителями. Мы все с нетерпением ждали грандиозного открытия шоу.

Но все пошло не так. Нью-йоркские критики сравняли мюзикл с землей. Если бы моя голова не была так занята «Призраком», меня бы надолго выбило из колеи. Самым забавным мне показалось то, что Фрэнк Рич, критик из New York Times, сразу же поменял свое мнение относительно моих «Вариаций», которые в Лондоне назвал «восхитительными». Лондонские обозреватели, напротив, почти единодушно тепло приняли и «Tell Me», и «Вариации», то же было и с американскими журналистами, которые писали об оригинальных альбомах. Я не мог не почувствовать, что мои самые большие опасения насчет Америки начинают сбываться. Неужели я был прав относительно той мега истории журнала Time? Нужно ли было провести премьеру «Реквиема» в Бронксе, а не в модной церкви на Пятой Авеню? Возможно, «Песня и танец» была воспринята как попытка капитализировать успех «Кошек». В конце концов, в Лондоне мы позиционировали мюзикл как одно сезонный «концерт для театра».

Кэмерон срочно вернулся в Лондон. До пердпоказов «Отверженных» оставались считаные дни, и ему нужно было проверить, что там озлобленный Финеес Т. Нанн, как он называл Тревора, наделал с его французским детищем. Я последовал за ним в более или менее хорошем настроении, поскольку бродвейская постановка «Песни и Танца» приносила какой-то доход. Конечно, он не внес бы большой вклад в пенсионные накопления Берни и Джерри, но шоу шло около четырнадцати месяцев. Неплохо для альбома, который изначально не предназначался для воплощения на сцене.

Восемь номинаций на премию «Тони» закончили тем, что Бернадетт стала «Лучшей актрисой мюзикла». Огорчало только то, что во время записи альбома она сильно простудилась, так что у нас осталась не лучшая запись замечательной вещи. На последних показах Бернадетт заменила восхитительная Гризабелла Бетти Бакли, игравшая в «Кошках». Я обожаю Бетти, но не уверен, что роль двадцатилетней английской девушки из Масуэлл-Хилл предназначалась ей.

Вернувшись домой, Сара начала готовиться к премьере в Сэдлерс-Уэллсе. А мы с Ричардом вернулись к работе над «Призраком» и размышлениям, как запустить музыку на радио. Главная песня из «Призрака» была определенным хитом, учитывая, что мы сотрудничали с замечательным Майком Баттом. Майк предложил позвать солиста группы «Cockney Rebel» спеть дуэтом с Сарой. Я понимал, откуда у него появилась эта идея. Стив не скрывал, что в детстве переболел полиомиелитом, и одержал победу над его последствиями, став глэм-рок звездой семидесятых. У него уже какое-то время не было хитов, а Майк работал с ним и был уверен, что он еще может дать жару.

Шишкам из Polydor понравился сингл, и они хотели снять для него психоделический клип. Кто мог справиться с такой задачей лучше Кена Рассела? И он превзошел все ожидания, используя змей, кладбища и другую готическую атрибутику. Тем временем Кэмерон осаждал меня с требованиями снова поговорить с Тревором, который нашел время между мучительными схватками «Отверженных», чтобы обсудить «Призрака» со мной и Джоном Неппером. Они предложили сделать декорации в виде бокового среза оперного дома, показывающего сцену, оркестровую яму и зрительный зал с люстрой.

Это все радикально отличалось от того, как я видел оформление шоу. Я хотел, чтобы люстра поднималась и нависала над реальными зрителями, как это было в Сидмонтоне. И я собирался отказать двум друзьям и коллегам, которые так блестяще претворили в жизнь моих «Кошек». Ухудшило мое положение и то, что после премьеры «Отверженных» посыпалась куча негативных отзывов. Конечно, любовь зрителей быстро доказала неправоту критиков. И то, что «Отверженные» до сих пор идут по всему миру, доказывает прозорливость Кэмерона. Если бы шоу открылось в Вест-Энде, отзывы наверняка привели бы его к быстрому закрытию, но у Королевской шекспировской компании есть свои постоянные зрители, которых достаточно, чтобы заткнуть критиков, когда шоу постановка действительно хороша.

Однако, когда мы встретились, будущее «Отверженных» виделось весьма смутно. Я боялся, что Тревор и Кэмерон подумают, будто я отвергаю их в пользу Хала из-за плохих отзывов. Кэмерон казался подозрительно обеспокоенным, что я так твердо стою на своем. Годы спустя я узнал причину его странного поведения. Несмотря на то что я считал, что именно Хал должен стать режиссером, на самом деле, он уже успел отозвать свою кандидатуру. Я также обнаружил, что Хал винил в этом именно меня, и это было просто потрясением. Но лучше оставить эту тему. Во всяком случае, ситуация означала, что Хал мог заключить чрезвычайно выгодный контракт на постановку «Призрака». Так что в начале ноября он уже обосновался в Савойе, Мария Бьорнсон была утверждена в качестве главного художественного оформителя, Джиллиан Линн раздумывала над тем, как претворить в жизнь балетное видение Дега, и дуэт Макинтоша и Уэббера был снова в деле.

38

Год «Призрака»

1985 год закончился на хорошей ноте. Критики «Веселой вдовы» признали, что Сара Б. может одновременно и петь, и танцевать канкан. На Рождество у нас гостили Имо, Ник и весь клан Брайтманов, что было очень здорово. В Сидмонтон вернулась жизнь: в полночь были колядки, подарки под елкой и трагедия с участием бесхвостого мэнского кота Сангстера и индейки. На второй день Рождества мы вернулись в Лондон, чтобы впервые показать клип Кена Рассела на главную песню из «Призрака» на телешоу Терри Уогана. 28 декабря Polydor Records сообщили, что сингл вызвал значительный интерес.

Оставшиеся дни года я провел с Дэвидом Каддиком, моей правой музыкальной рукой, и Бидди Хэйворд, которая присоединилась к руководству неизбежно «публичной» группы Really Useful. «Группа» заменила «компанию», потому что аббревиатура RUC (Really Useful Company) также принадлежала Королевской полиции Ольстера (Royal Ulster Constabulary) в Северной Ирландии. Из-за проблем в Ирландиии, которым не было ни конца, ни края, аналитики из Сити решили, что такая аббревиатура совсем нежелательна. Они боялись, что заголовки вроде «Глава RUC о массовых похищениях людей» отразятся на цене наших акций.

Открытие RUG было запланировано на 6 января. Если исключить позирование для деловых изданий, Брайан Бролли чувствовал себя во всем этом, как рыба в воде. Грей, Граф Гоури занял пост президента группы. Я предложил его кандидатуру, и в Сити ее одобрили. В прошлом Грей был министром культуры от консервативной партии, но он вышел из правительства, заявив, что зарплата министра не позволяет ему жить в Лондоне. Впоследствии он успешно реализовал свои непревзойденные дипломатические способности в качестве руководителя «Сотбис». Брайан Бролли стал генеральным директором. Бидди Хэйворд – исполнительным директором, отвечающим за театральные постановки и театр Пэлас. Я, как и Тим Райс, стал членом совета директоров, официально присоединившись к правлению с привилегированным пакетом акций и доступом к конфиденциальной информации о планах компании. Состав был укомплектован с появлением Ричарда Бэйкера Уилбрахема, профессионального экономиста Сити, чьей задачей было убедить акционеров, что вся эта затея вполне кошерна.

Наши с Дэвидом и Бидди переживания не поддавались описанию. Во-первых, 7 февраля в Чикаго начался тур Американского театра балета с «Реквиемом» Кеннета Макмиллана. Затем он выполнил пируэт в Лос-Анджелесе и далее отправился по всей Америке, пока не приземлился в начале мая в Манхэттенском ансамблевом театре. В перерывах между премьерами «Реквиема» Сара была занята участием в ключевых представлениях и раскрутке сингла «Призрака». Дэвид должен был контролировать все дела, пока я пытался справиться с прессой, которую, по глупости, взял на себя.

Во-вторых, я продюсировал комедию американского драматурга Кена Людвига об известном оперном теноре, который не мог появиться на полностью распроданном представлении «Отелло» Верди, и никто не смог его подменить. Тогда он все же вышел на сцену, что привело к довольно неловким последствиям. Комедия называлась «Опера-буффа», и это мне решительно не нравилось. Так что благодаря Ричарду Стигло она обрела новое название – «Одолжите тенора!». Удивительно, что пьеса удостоилась хвалебного отзыва от критика New York Times Фрэнка Рича, учитывая, что сюжет был чрезвычайно неполиткорректным, а двое персонажей и вовсе курили травку (а ведь продюсером был я). Тем не менее он назвал ее «одним из двух величайших фарсов, написанных ныне живущим драматургом», Я встретился с Кеном Людвигом и режиссером Дэвидом Гилмором, прославившимся благодаря «Daisy Pulls It Off», и оставил репетиции полностью на их совести, планируя вмешаться, когда актеры будут готовы к прогонам. Вест-эндовская премьера состоялась 6 марта в «Глобусе» и приняла эстафету у «Daisy», которую я закрыл после тысячи ста восьмидесяти показов, чтобы начать тур по Великобритании.

В-третьих, был мюзикл «Café Puccini». Я немного отвлекся от этого проекта, который мы с Кэмероном планировали запустить в драгоценном театре Уиндхэмс через неделю после премьеры «Одолжите тенора!». Команда Кэмерона занималась постановкой, а наш сценарист Робин Рей и режиссер Крис Реншо присоединились к ней еще в Сидмонтоне. Казалось, они знают, что делают, репетиции проходили хорошо, так что я позволил себе расслабиться.

2 января 1986 года мы с Сарой спокойно ужинали в ресторане Greenhouse за углом нашего дома. Нам нужно было многое обдумать. Мы были оптимистично настроены относительно перспектив Really Useful в качестве публичной компании. Мы оба наивно думали, что белые воротнички будут управлять ей, пока я делаю то, что хочу. Запуск компании прошел достаточно хорошо, и мы с Брайаном даже получили кое-какие крохи. Впрочем, львиная доля прибыли была отдана на восстановление театра Пэлас. Мы подробно обсудили «Призрака». Вначале мы были уверены, что сингл станет среднестатистическим хитом. Но все оказалось намного лучше, и он вошел в топ-десять, заняв седьмое место. Также мы обсудили, не помешают ли дети Сариным амбициям, но решили, что с потомством придется повременить.

Сарина верность профессии поражала меня. Она стала намного чаще заниматься вокалом и добавила к нему танцевальные уроки, на которые ходила дважды в день. Во время ужина мы сошлись на том, как чудесно мы провели Рождество с Имо и Ником. В марте Имо должно было исполниться девять, и она очень хорошо ладила с Сарой. Я собрался с духом и сказал, что хочу купить бывшей жене загородный дом. Это был жест, который я действительно хотел сделать. «Кошки» с успехом шли во многих странах, да и мысль о покупке дома возникла у меня еще во время развода. Сара Б. полностью согласилась.

За кофе я ностальгировал по дням, проведенным с тетушкой Ви на средиземноморском побережье. Сара сказала, что я вечно вспоминаю об этом после бокала-другого вина январскими вечерами и, если я действительно так скучаю по Ривьере, то мне надо купить там дом и перестать ныть. Тем вечером Сара будто сошла с картины прерафаэлитов, и я внезапно почувствовал, как сильно хочу заботиться о ней. Но кроме этого я почувствовал страх. Работа Сары означала, что большую часть времени она будет проводить вне дома. Спустя два года брака часто вообще никто из нас не приходил домой. Сарина занятость в «Веселой вдове» продемонстрировала мне, как тяжело быть женатым на той, что работает по вечерам. К тому же мы все меньше времени проводили в Сидмонтоне. Неужели это происходило из-за того, что Сара Б. ассоциировала тот дом с моим первым браком? Загородная жизнь едва ли удовлетворяла ее потребностям. Что, если бы мы купили дом во Франции? Возможно, там она почувствовала бы себя хозяйкой. И, не откладывая дело в долгий ящик, через три дня мы уже отправились в Ниццу.

ДОМ, КОТОРЫЙ МЫ КУПИЛИ в Пуант де Сент-Оспис на Кап-Ферра, назывался «La Chabanne». В отличие от других шикарных вилл Ривьеры, эта представляла собой скромный каменный сельский дом, который очень неудачно пытался подражать своим соседям. Конечно, он нуждался в полной реконструкции, но вид на море и два гектара земли заставили нас закрыть на это глаза.

Мы успели застать окончание золотых дней Ривьеры с такими соседями как Хардинг Лоуренс, титан авиационной промышленности, и его женой Мэри Уэллс. Мэри была первой леди рекламного мира. Именно она придумала красить в яркие цвета хвосты самолетов авиакомпании Braniff Airways. Она была первой женщиной, которая заняла пост генерального директора в американской публичной компании. Мы познакомились с Роджером Муром, Майклом и Шакирой Кейн, Морисом Саатчи и его последней женой, эксцентричной ирландской писательницей Жозефиной Харт, с Лесли Брикассом, поэтом-песенником, который сочинил больше хитов, чем кто-либо другой, и его гламурной женой Эви, перед которой мы трепетали, так как под псевдонимом Ивонн Ромейн она снялась в фильме «Двойные неприятности» с Элвисом Пресли.

Двадцать лет назад Лазурный берег полностью изменился. Казалось, что это произошло в одно мгновение. Мы никогда не запирали дверь, но внезапно появились ужасные истории о грабителях, которые пускают газ через кондиционеры, похищают людей и тому подобные страсти. Я продал «La Chabanne» молодому британцу, который спустя два года загнал его по цене в пять раз выше. Мне рассказывали, что дом снесли. Но я не могу заставить себя вернуться туда и взглянуть на место, где я провел лучшие годы своей жизни.

У МЕНЯ БЫЛИ НЕБОЛЬШИЕ проблемы с «Реквиемом» Кеннета Макмиллана в Чикаго. Михаил Барышников выбыл из проекта из-за повторной травмы, но Алессандра Ферри казалась умопомрачительной даже на мой любительский взгляд. Кеннет развил историю о камбоджийском мальчике, стоящим перед выбором, убить себя или свою сестру, которая очень сильно подействовала на меня. В качестве исполнителя этой роли Кеннет выбрал юного танцовщика Гила Богса, сейчас он руководит Балетом Колорадо. Многие номера с участием изящной и гибкой Алессандры показались мне очень волнительными. Этому способствовали декорации в духе Дали и костюмы, созданные Иоландой Зоннабенд, с которой мы сошлись на фоне любви к бирманским кошкам.

Но, честно говоря, я так никогда и не смог понять «Реквием» как балетную постановку. Солисты пели из оркестровой ямы и мне было очень непривычно смотреть на танцоров, отражающих их пение на сцене. Конечно, была пара сильных моментов, но они меня не зацепили. Впрочем, я получил несколько хороших отзывов на музыку после премьеры в МЕТе.

ПРЯМО ПЕРЕД ПРОГОНОМ «CAFÉ PUCCINI» мне позвонили из Букингемского дворца. Младший сын королевы, его королевское высочество принц Эдвард, изъявил желание побеседовать со мной. Мы договорились о встрече в моей квартире на Грин-стрит. Приближался шестидесятилетний юбилей королевы, и он хотел, чтобы я сочинил нечто особенное, что можно было бы преподнести и на шестидесятипятилетие его отцу, герцогу Эдинбургскому. Сам он думал об инсценировке в Виндзорском замке. Эдвард был очарователен. Очевидно, его очень тянуло к театру, но он совершенно не знал, что с этим делать. Мы обсудили, что может стать темой представления, и отбросили такие банальности как изображение ключевых моментов правления королевы. Эдварду нужен был срочный ответ. Я объяснил, что у меня на носу две премьеры в Вест-Энде, но я обязательно свяжусь с ним в течение недели. Я также предложил ему встретиться с Бидди Хэйворд. Вскоре она устроила его на работу в наш театральный отдел.

Премьера «Одолжите тенора!» прошла хорошо, и спектакль впоследствии шел год – не так долго, как «Daisy», но он дал старт бродвейской постановке. Мюзикл «Café Puccini» оказался настоящей катастрофой. Поставленный на традиционной сцене, он потерял все свое очарование: зрители смотрели на кафе из зала, вместо того чтобы быть его посетителями. Мы с Кэмероном поняли, что совершили глупость и мгновенно закрыли шоу. Оставалось утешать себя тем, что в Лондоне просто не было подходящего театра для такой постановки.

К этому времени работа над «Призраком» ускорилась в разы. Хал отлично поладил с Марией Бьорнсон, так что художественное оформление опережало все темпы. В прошлом Хал работал со Стивом Харли и сейчас был не против, чтобы тот сыграл Призрака. Наш сингл входил в топ-десять, и его часто крутили по радио. Из-за клипа Кена Рассела пресса активно обсуждала Сару и Стива в главных ролях нашего мюзикла.

Я попросил Стива спеть «The Music of the Night» на мотив невыпущенного трека «Married Man», который я написал с Тревором Нанном. Мы все были довольны его вокалом, но, когда я вернулся домой, меня одолели сомнения, особенно в отношении его дикции. Кэмерон и Дэвид Каддик также были обеспокоены, выдержит ли Стив по восемь выступлений в неделю. Одним вечером я забирал Сару с занятий вокалом с Иэном Адамом. Он уже занимался со Стивом и освободил для него много времени. Но он слишком хорошо знал, насколько «Призрак» сложен для исполнения, и опасался, что Стив не справится. Тем вечером он сразу перешел к делу: «Тебе нужен Майкл Кроуфорд». Я был озадачен. Майкл Кроуфорд был больше известен в Британии как Фрэнк Спенсер, туповатый высокоголосый персонаж популярного комедийного сериала Би-би-си «Some Mothers Do ’Ave ’Em». Правда, в 1969 году он с Барбарой Стрейзанд снялся в фильме «Хеллоу, Долли!» и играл главную роль в мюзикле «Barnum» в театре Виктория-Пэлас. За несколько лет до этого я видел в Лондон Палладиуме, как он выполняет свой трюк с хождением по канату. Конечно, это было отличное шоу, но ничто не намекало на то, что у Майкла есть достаточные вокальные данные, чтобы исполнить мои композиции.

Впрочем, я припомнил, что видел Майкла в мюзикле «Цветы для Элджернона» Чарльза Страуса, композитора «Nightingale». Майкл играл умственно отсталого мужчину, единственным другом которого была мышь. Там была одна потрясающая сцена, в которой мышь бегала по его рукам. Годы спустя Майкл повторил тот же трюк, но с крысой, когда исполнял роль графа Фоско в моей «Женщине в белом». Несмотря на то что «Цветы для Элджернона» провалились по обе стороны океана, игра Майкла задела меня за живое. Айан предложил мне тайно достать запись, как Кроуфорд исполняет оперу. Когда я услышал, как он это делает, я понял, что мне нужно срочно встретиться с ним. Это потребовало определенных усилий. Майкл был страшным параноиком. Он настоял, чтобы мы встретились тет-а-тет в ресторане Angus Steakhouse прямо рядом с театром Виктория-Пэлас, что, на мой взгляд, было достаточно рискованно, но Майкл заявил, что никто из наших знакомых не ходит в это место. И он был прав. Кроме нас в ресторане была только пожилая польская пара, и я был почти уверен, что это шпионы. Майкл согласился встретиться еще раз, чтобы прослушать композиции.

К началу февраля наша команда «Призрака» серьезно обеспокоилась либретто. Так что Кэмерон встретился с Ричардом Стилго в его гримерке на Би-би-си и объявил, что его старый друг Алан Джей Лернер готов стать соавтором песен. Не знаю точно, как прошла та встреча, но довольно скоро Кэмерон позвал меня и Ричарда на ланч с Аланом, чтобы выслушать его замечания. Конечно же, Ричард чувствовал себя не в своей тарелке, но сложно было не прислушаться к автору песен из «Моей прекрасной леди». Кэмерон предложил Алану заняться либретто, поработать со мной, а потом всем вместе обсудить новые версии.

Моя первая личная встреча с Аланом состоялась в квартире Кэмерона на последнем этаже дома на Монтагю-сквер. Алан с трудом поднялся по лестнице. Ему даже пришлось остановиться на полпути, чтобы отдышаться, и я помню, как он побледнел. Он увлекся нашим проектом и много думал над материалами Ричарда. Ему нравились многие названия песен, но там было много еще над чем работать. Алан настаивал, чтобы сначала мы взялись за первую песню второго акта – «Masquerade». Мы решили приступить к работе в марте, но судьба распорядилась так, что мне не довелось поработать с этим легендарным человеком. Через несколько дней после нашей встречи у Алана обнаружили последнюю стадию рака. Вот письмо, что я получил от него 31 марта:

Дорогой Эндрю, Кто бы мог подумать? Вместо того, чтобы написать «Призрака Оперы», я закончил тем, что сам выгляжу, как он.

Увы, неизбежная правда заключается в том, что у меня нашли рак легких. После возни с пневмонией они в конце концов пришли к выводу, что это все куда серьезнее.

Я ужасно сожалею о «Призраке» и замечательной возможности сочинить его вместе с тобой. Но я вернусь! Возможно, я уже не подоспею к работе над «Призраком», но, насколько мне известно, это всего лишь небольшая заминка. У меня есть все пятьдесят процентов с врачебной точки зрения и пятьдесят с духовной. Я справлюсь. У меня нет никакого желания покидать мою красавицу-жену, эту чудесную жизнь и отказываться от всех тех вещей, что я еще не успел написать. Насколько я знаю, это настоящий вызов, и ничего не боюсь.

Но я буду постоянно думать о тебе, Саре, Ричарде и Кэмероне, и я знаю, что вы добьетесь успеха, Бог знает, что вы этого заслуживаете. Это замечательный проект, и мое сердце разрывается от того, что я не могу принять в нем участие.

Я свяжусь с тобой летом и дам знать, что все еще существую и помню о тебе. И я всем сердцем надеюсь, что однажды нам доведется поработать вместе.

Мои наилучшие пожелания тебе и Саре.

Всегда ваш, Алан

Алан Джей Лернер умер 14 июня 1986 года.

39

В другой части вест-эндовского леса…

Теперь мы с Кэмероном оказались, как говорится, по уши в дерьме. Встреча с Аланом доказала, что либретто нуждается в доработке. Мы встретились с Хербертом Крецмером, которого Кэмерон привел в команду «Отверженных» после увольнения Джона Питера. Но наш разговор закончился ничем. В отчаянии мы стали просматривать выборку конкурса имени Вивиана Эллиса за 1986 год, достойного, но ныне не существующего мероприятия, которое являло миру новые мюзиклы. Меня заинтересовали стихи к песням из «Молль Флендерс», написанные молодым поэтом-песенником Чарльзом Хартом. Кэмерон позвал его встретиться в офисе.

Чарльз оказался высоким худым темноволосым и очень приятным двадцатипятилетним парнем. По понятным причинам, он был в полном шоке, но при этом отлично держался, так что мы попросили его написать на пробу слова для трех композиций. Через пару дней перед нами лежали новые стихи. Первыми были слова для первой арии Кристины «What Has Time Done to Me» теперь носящей название «Think of Me», затем переработанные стихи для сцены владельцев оперы из первого акта и безнадежная версия кладбищенской песни Кристины, чьи слова я потерял. Мне понравилась простота «Think of Me». Кэмерон считал, что Чарли усилил сцену с владельцами, не уходя от оригинала Ричарда. Мы показали его работы Халу, и он оказался под впечатлением, так что Кэмерон назначил новую встречу. Хал подробно расспросил Чарли о его жизни. Оказалось, что он учился в Гилдхоллской школе музыки и театра, а его бабушкой была Анджела Баддели, ведущая актриса в лондонской постановке Хала «A Little Night Music». Для Принца Бродвея этого было достаточно.

Затем мы познакомили Чарли с Ричардом. Одним делом было попросить Ричарда уступить место Алану Джею Лернеру, но тут был совсем другой случай. Ричарду было очень тяжело позволить кому-то занять его место и уйти. К счастью, время и гениальные песни Чарли оказались лучшими целителями. Нет ничего, что хороший хит не мог бы вылечить. В общем, обиды остались в прошлом.

В ДРУГОЙ ЧАСТИ ВЕСТ-ЭНДОВСКОГО ЛЕСА прогремела потрясающая новость. Тревор Нанн заменил Майкла Беннетта в качестве режиссера мюзикла Тима Райса «Шахматы». Сотрудничество Тима с группой ABBA породило невероятно популярный во всем мире концептуальный альбом, и теперь Шуберты во всю ковали железо, пока горячо. Майкл Беннет, об участии которого в проекте они ранее трубили на всю Таймс-сквер, держал меня в курсе событий. Несмотря на то, что все хранилось в секрете, СПИД постепенно одолевал Майкла, и 28 января 1986 года New York Times написали, что Тревор займет его место.

Недавно я узнал, что выбор Тима и ребят из ABBA вначале пал совсем не на него. По словам Хала Принса, 23 января Тим, Бенни и Бьорн пришли к нему в Савой как раз тогда, когда он собирался на рабочую встречу по «Призраку». Не зная, чего они хотят, он согласился побеседовать с ними. Хал был потрясен, когда его спросили, может ли он отложить работу над «Призраком», чтобы заменить Майкла Беннета в «Шахматах».

КОНЕЧНО, В ТО ВРЕМЯ я не знал о попытках Тима переманить Хала. Несмотря на то, что последний раз мы работали вместе в далеком 1976 году, я попросил его стать моим режиссером, потому что все еще надеялся, что нам когда-нибудь удастся поработать вместе. В начале 1980-х мы достаточно сблизились, встретившись в новом шикарнейшем ресторане Мишеля Жерара «Éugenie – les – Bains», чтобы обсудить возможность создания мюзикла по роману Дейвида Гарнетта «Аспекты любви».

Я знал, что Тим не стремился стать частью «Призрака». За годы до этого произошел довольно неловкий случай. Тогда Роберт Стигвуд приехал к нам на ужин в Сидмонтон. Я дал ему послушать композиции из «Призрака», и Роберт начал восторгаться, говоря, что это самая лучшая музыка, что я когда-либо писал. Но ему совсем не понравились слова. И, к моему ужасу, он сразу же бросился звонить Тиму на Ромейнс-корт. Звонок застиг Тима посреди вечеринки и он, очевидно, был этому совсем не рад. Роберт сказал, что сейчас же приедет к нему со мной и моими записями, и что ему дела нет до каких-то там гостей. Тим был обязан послушать новое творения своего бывшего соавтора, нравится ему это или нет. Когда мы ехали в старом белом Роллс-Ройсе Роберта, я молчал, а он повторял, что это самый большой хит в моей карьере, и Тим будет его частью, во что бы то ни стало. Бедного Тима бесцеремонно выдернули посреди ужина и заставили прослушать записи в его кабинете. А я молча сидел и сгорал от стыда.

Если бы я знал о той встрече в Савое, то едва ли предложил Тиму стать соавтором представления в честь шестидесятилетия королевы. Тим согласился быстрее, чем я успел положить трубку. Встреча произошла на следующий день. Мы сразу отказались от идеи принца Эдварда написать короткий мюзикл о любимой теме Тима – крикете. Я сказал, что скачки – главная страсть ее величества. И мы сошлись на сюжете, в котором было бы и то, и другое.

Я позвонил Эдварду и изложил нашу идею, но он несколько смутился. Для непосвященных: в Виндзорском замке нет театра. Тем не менее он согласился встретиться с Бидди Хэйворд и моей командой, чтобы вместе подумать над тем, как создать временную сцену для увеселения королевских гостей в капелле замка. Каким-то волшебным образом Эдварду удалось договориться с упрямыми руководителями Королевского Домохозяйства. Так как «Шахматы» успешно дебютировали, я почувствовал, что теперь могу позвонить Тревору Нанну. На следующий день принц Эдвард стал продюсером нового мюзикла Райса и Ллойда Уэббера в постановке Тревора Нанна, который шел всего лишь один раз, 18 июня, в Королевской Капелле Виндзорского замка. Эдварду удалось устроить наше воссоединение, над чем безуспешно бились лучшие театральные продюсеры на протяжении почти десяти лет.

«Крикет» оказался комедией в стиле П. Г. Вудхауса с такими персонажами как Виттеринг, сыгранным Тимом, и Винстоном Б. Пакером, мутным букмекером, в роли которого выступил рокер Элвин Стардаст. Так как времени на работу над мюзиклом было крайне мало, и был запланирован всего один показ, я использовал в нем некоторые свои заготовки, в основном из моего следующего шоу «Аспекты любви». Одной из таких вещей была песня «The Art of Bowling», спетая боулером по имени Винстон:

The art of bowling

Is very subtle

For those who doubt it

Here’s a rebuttal

From Lords to Sydney

Or in Barbados

Batsmen remember

When they have played us[90].

Однако там была одна мелодия, предназначенная для более сложной вещи… посмотрим, сможете ли вы напеть эти слова:

I’ll never make another

Confident prediction

Except for one

All said and done worth hearing

That the narrow minds of morning

Will be breaking out this evening

A life can change in one hot afternoon[91].

Сара Пейн спела эту песню в роли Эммы Кирксталл, дочери графа Хедингли. В этой песне вы могли бы узнать нотки «As If We Never Said Goodbye».

МЫ С ТРЕВОРОМ НАБЛЮДАЛИ за представлением с балкона капеллы, в то время как вся королевская семья расположилась внизу. Королева и герцог Эдинбургский деликатно посмеивались над происходящим на сцене. После шоу принцесса Диана отделилась от почтенного семейства и стала жаловаться, что она не может появиться на предстоящем балу до королевы. Мне было все равно. Актеров, Тревора и нас с Тимом не пригласили на торжество, так как были обслуживающим персоналом. Вместо этого мы чудесно поужинали в индийском ресторане по пути в Итон. Когда меньше чем через год Бидди устроила принца Эдварда в мою компанию, британская пресса окрестила его «мальчиком на побегушках».

В нескольких милях от Темзы вверх по течению от Виндзора в то время происходило кое-что, что оказало более сильное влияние на мою жизнь. Спустя два дня после торжества Хал пригласил нас с Кэмероном на мастер-класс в деревню Темсайд прихода Пангборн, где они с Марией продемонстрировали нам знаменитую маску Призрака. На нас снизошло озарение. Теперь замысел был предельно ясен: половина лица Призрака была обезображена, а вторая оставалась прекрасной. Наш герой больше не казался монстром. С такой маской на лице он стал вполне привлекательным мужчиной.

40

Мистер Кроуфорд

Спросите любого, кто знает Майкла Кроуфорда, и первое, что вы узнаете, это, что если он принимает вызов, то всегда идет до самого конца. Так, он настаивал, что будет самостоятельно делать все опасные трюки в шоу «Some Mothers Do ’Ave ’Em». И я уверен, что в мюзикле «Barnum» он ходил по канату безо всякой страховки. Так что я не нуждался в заверениях Иэна Адама, что Майкл идеально подходит на роль Призрака. Если бы Майкл сказал, что он забудет про амплуа тощего Фрэнка Спенсера и к премьере превратится во внушительный невероятно сексуальный баритон, то так бы оно и было. Надо было только заставить его принять этот вызов.

Я знал, что Майкл попался на удочку, когда я дал ему послушать увертюру. Момент, когда оркестр вступает в игру, довершил дело. Это был жаркий летний день, все окна квартиры на Грин-Стрит, выходившие в сад, были открыты нараспашку. Я описал ему сцену аукциона, и как звуки органа сопровождают люстру, поднимающуюся над залом оперного театра, возвращающегося к жизни. «Бедные соседи», – думал я, включая запись. Майкл буквально подскочил с дивана, когда прогремел орган, и стоял рядом со мной все время, пока играл оркестр.

«Эндрю, – прошептал он, – это самое потрясающее начало мюзикла, что я когда-либо слышал».

В мои сети попался самый лучший театральный артист, с которым мне довелось работать. Переговоры с Майклом были следующим препятствием, и иногда казалось, что мы натолкнулись на каменную стену. В итоге Кэмерону пришлось поступиться своими принципами и пообещать ему часть прибыли от шоу. Так как до этого он уже был вынужден согласиться на немалую долю для Хала, ему потребовались сутки, чтобы прийти в себя.

Участие Майкла было анонсировано 27 мая, через две недели после премьеры «Шахмат». Звездная компания Тима Райса, Элейн Пейдж, Тревора Нанна, и международной армии фанатов группы ABBA превратила премьеру «Шахмат» в самое грандиозное событие за всю историю Вест-Энда. «Призрак», напротив, казался весьма сомнительным шоу. Жена композитора и парень, который играл Фрэнка Спенсера, в главных ролях? «Теперь понятно, это улучшенная версия шоу Кена Хилла с Кроуфордом, раскачивающимся на люстре и пугающим Брайтман в перерывах между комедийными сценами», – говорили представители театра Rialto.

Единственное, что они не могли понять, так это, как в историю вписывался Хал Принс. Но мы с Кэмероном точно знали, как. Тем незабываемым утром Хал и Мария Бьорнсон позвали нас взглянуть на эскизы. Мы встретились в квартире Марии на Гледхау-Гарденс, которая была буквально дверь в дверь с моим самым первым собственным жилищем. Было ли это предзнаменованием? Никогда раньше я так не волновался, когда смотрел на эскизы декораций. Я понял, что они идеально соответствуют моей музыке, когда Хал показал, как заброшенный оперный театр возрождается из пыли и небытия: улетает пленка, покрывающая роскошную авансцену, поднимаются фантастические декорации, и все это приходит в действие к моменту, когда люстра оказывается на своем месте. Все было подвижным, пластичным и, в первую очередь, необыкновенно женственным.

Говорят, что у «Призрака» огромные декорации. Но это не так. Все очень компактно и продумано. Сцены с владельцами оперы происходят на фоне занавеса с дверным проемом. Логово Призрака – не что иное, как пустая зеркальная рама, кровать, маленький орган и канделябры, вырисовывающиеся на фоне черной материи. Даже сцена маскарада происходит на наполовину составленной из строительных лесов лестнице, а многие из гостей – манекены. Хал и Мария возродил некоторые викторианские приспособления в театре Ее Величества, который должен был стать домом для нашего шоу. Например, прыжок Рауля в озеро Призрака появился благодаря обнаруженному подъемно-опускному механизму сцены. Костюмы Марии были настолько же шикарными, насколько негромоздкими и подвижными были декорации. Наряды для маскарада были, кажется, одними из самых роскошных и изобретательных, что когда-либо шились для мюзиклов. У нас даже была костюмированная шутка, от которой пришлось отказаться. В самом начале месье Андре и месье Фирмен до смерти пугают друг друга, столкнувшись в совершенно одинаковых костюмах скелетов. Мы придумали примерно такую же историю для двух женщин, которые заявляются на шикарное мероприятие в совершенно одинаковых бальных платьях. Но во время примерок Джон Сэвидент, игравший в роли Фирмена, отказался носить свой костюм, потому что он его толстил. В общем, костюм поменяли, и шутка была утеряна, что достаточно печально.

СИДМОНТОНСКИЙ ФЕСТИВАЛЬ 1986 года проходил 4 июля. Виндзорская труппа вновь показала «Крикет», и его оценили как «забавную диковинку». Субботнее вечернее выступление включало в себя песни из второго акта «Призрака», которые еще не были готовы в прошлом году. Слова «Wishing You Were Somehow Here Again» все еще не были готовы до конца, и песня называлась «This Is Where the Story Finishes». Чарли Харт винил в этом пять повторяющихся в начале нот и угрожал назвать песню «Spare a Thought for Kids at Christmastime». Он до сих пор злится на меня, что ему пришлось включить слово «somehow» в финальное название песни. Некоторые зрители были удивлены, что имя Кристины Даэ поменялось с «Kristin» на «Christine». Халу казалось, что первый вариант бредовый.

Несмотря на то что «Призрак» набирал обороты, Саре удалось записать альбом с народными песнями в аранжировке Бенджамина Бриттена для EMI. Но это не было ее единственной работой на «Эбби-Роуд» в том августе. Спустя два дня после записи «O Can Ye Sew Cushions?», «Dear Harp of My Country» и семнадцати других песен, она вернулась на студию, что помочь мне исполнить месту – записать песню с Клиффом Ричардом. Клифф согласился спеть дуэтом «All I Ask of You». Я был на седьмом небе от счастья. Клифф нечаянно вступил не в том месте, но это не помешало синглу занять третье место в чартах за пару недель до премьеры «Призрака».

Тем летом у меня было два огорчения. Ни одно из них не касалось «Призрака», но они были предвестниками серьезных неприятностей в будущем, благодаря которым Really Useful стала публичной компанией. Во-первых, Брайан Бролли заставил нас записать «Вариации» для EMI/HMV. Часть рок-группы была переделана для Королевского филармонического оркестра и Дэвида Каллена. Лорин Маазель дирижировал. Несмотря на то, что мой брат Джулиан вновь выступал в качестве солиста и великолепно играл, я протестовал изо всех сил. Это была ужасная идея. Если когда-либо музыка не предназначалась для классического оркестра, то это был именно тот случай. Не знаю, какие там дела были у Брайана с EMI, но впервые он был на стороне компании, а не на моей. Когда оркестровка оказалась настолько плохой, что Лорину пришлось брать еще один день на перезапись, что стоило целое состояние, меня так и подмывало сказать: «А я же предупреждал».

Конечно, альбом плохо продавался. Единственным плюсом в этой истории было, что в обмен на мой отказ от публичных причитаний, музыкальную поэму нашего отца под названием «Aurora» записали в качестве сопутствующего материала. Поскольку большая часть времени ушла на запись моих обесцвеченных «Вариаций», на репетиции «Aurora» его почти не оставалось. Но это в общем-то доказывает, каким гениальным музыкантом был Лорин, когда у него был достойный материал для исполнения.

Во-вторых, Роберт Стигвуд отказался работать со «Звездным Экспрессом» в Америке. Для показа шоу на больших площадках США Роберт предложил объединиться с рок-промоутером Стивом Либером, который участвовал в турах «Суперзвезды», будучи сотрудником в William Morris. Для меня было лучше согласиться, на это, чем рисковать Бродвеем. Но к середине лета и Роберт, и Стив вышли из проекта, сытые по горло бездействием Брайана. Тогда я еще не знал, что Джимми Недерлендер предложил ему гарантированную сумму в 10 миллионов долларов (22 миллиона долларов на наши деньги), если он поставит «Звездный Экспресс» в одном из его бродвейских театров. То была типичная ситуация, когда владелец театров и миллионер считает себя продюсером и рассматривает шоу как «продукт», не понимая, что именно заставляет этот «продукт» работать.

Впоследствии Брайан согласился на щедрое предложение Джимми, пригласив другого продюсера – Марти Старгера. Сейчас я понимаю, что Брайан пытался получить гарантии для «Звездного Экспресса», чтобы повысить краткосрочную прибыль компании Really Useful и ублажить Сити, что, конечно же, принесло бы неплохие дивиденды ему самому. Кроме того, Брайан начал совершать ошибки бизнесмена, который думает, что может заниматься творчеством. Доказательством этого была его провальная версия «Вариаций».

РЕПЕТИЦИИ «ПРИЗРАКА» начались на третьей неделе августа в «Ужасном» Алфорд-Хаузе, доме культуры Воксхолла, но никто не жаловался. Это было похоже на репетиции шоу, которое уже было ранее опробовано и проверено.

Все шло настолько гладко, что мы были готовы показывать первый акт уже в конце второй недели. Более того, у нас было время прослушать песню «Masquerade», открывающую второй акт. Но песня не шла. Я помню, как Алан Джей Лернер хотел в первую очередь заняться именно ей. То были длинные августовские выходные, так что мы с Чарли Хартом отправились в Сидмонтон. Нам понадобился целый день, чтобы понять, что проблема предельно проста. Мы написали традиционную открывающую сцену празднования шести месяцев с освобождения оперы от Призрака. Это был маскарад. Но маскарады обычно пугающие и экзотичные. В них даже есть оккультные подтексты – вспомните, например, венецианские карнавалы.

Чарли переписал слова для нового музыкального ритма, и подтекст песни стал казаться более зловещим. Прятался ли Призрак за одной из масок? Я привел «Masquerade» к большому хоровому исполнению на старый манер – исполнители спускались с лестницы до появления Призрака в костюме «красной смерти». Уже к следующему вторнику Джиллиан целиком поставила эту сцену.

На той неделе произошло нечто, что можно назвать «инцидентом». Кэмерон, Майкл Кроуфорд и я ехали из Воксхолла в театр. Когда мы поравнялись с Ламбетским мостом, Майкл сказал, что хотел бы заранее записать песню «The Point of No Return», потому что он исполнял ее в капюшоне. Ему казалось, что он звучит глухо. Кэмерон взбесился и сказал, что за деньги, которые ему платят, Майкл, по крайней мере, может сделать одолжение и спеть вторую важную песню своего персонажа вживую. Или он хочет звучать фальшиво? К этому времени мы застряли в пробке. Майкл крикнул: «Да как ты смеешь?», после чего продюсер и ведущий актер выпрыгнули из машины и на глазах у изумленной публики устроили кулачный бой. Я, будучи убежденным пацифистом, предпочел остаться в машине. Рассосавшаяся пробка и мои слова «Пусть победит сильнейший» помогли разрядить атмосферу. Мы продолжили путь к театру Ее Величества в полной тишине. Этот вопрос больше никогда не поднимался.

Так как дела шли хорошо, внимание Кэмерона переключилось на театр Ее Величества, где все было не так гладко. Уверения Хала и Марии, что декорации это в основном всякая всячина в сцене-коробке, были правдой, но это была сложная для установки «всячина», и техническая часть особенно затянулась. В прессе муссировали историю о том, что в гримерке Сары специально построили ванную комнату, потому что Майкл Кроу-форд не хотел ни с кем делить свою. На самом деле, ее роль подразумевала более десяти переодеваний, поэтому без ванной было не обойтись.

Затем произошла драма с голубями. Хал хотел, чтобы голуби порхали над зрителями в конце первого акта. Считается, что голубей привлекает свет, поэтому на балконах установили два ярких прожектора. Но это было явно не о наших птицах. После нескольких почти прямых попаданий птичьего дерьма Кэмерон объявил театр территорией свободной от пернатых.

После этого мы с Кэмероном решили, что нам нужен свободный от работы вечер. И это было не самым мудрым решением. Случившееся привело к тому, что нас на веки изгнали из театра Кингс-Хед в Ислингтоне. Причиной стал мюзикл «Марло», отсылающий к поэту, драматургу, современнику Шекспира. Стив Харли играл Марло. По правде говоря, он был действительно хорош. Проблема заключалась в самом шоу. Оно начиналось песней о человеке шестнадцатого века с сознанием двадцатого века. Потом там был персонаж Мальчик по Вызову Чарли и песня «Ода девственности». Что действительно сделало то шоу, так это сцена, в которой умирающий Марло передает Шекспиру свое перо со словами: «Теперь это твое дело, Уилли». Я думал, у Кэмерона будет припадок. Именно в тот момент руководство театра почувствовало, что наше присутствие в зрительном зале крайне не желательно.

К концу недели ситуация в театре Ее Величества казалась все более и более мрачной. Проверяющие организации заставили нас снизить скорость падения люстры до скорости благородной старушки на кресле-каталке. Мы с Майклом и Сарой сбежали в Париж, где позировали на крыше оперы для светского хроникера из Daily Mail Баса Бамигбоайя. Имо и Ник тоже были с нами. Нам даже разрешили посмотреть на знаменитое озеро. Майкл был особенно впечатлен огромным вентилем, на котором было написано «Eau de Seine»[92]. Он решил, мы должны продавать под этим лейблом парфюм.

В понедельник у нас была запланирована репетиция оркестра. Нашим музыкальным руководителем был Майк Рид, протеже импресарио Харольда Филдинга и самый молодой дирижер, который когда-либо дебютировал в Вест-Энде. Он работал с Кроуфордом на мюзикле «Barnum», это придало Майклу невероятную уверенность в себе. Кроме того, он всегда действовал в интересах темпа. В общем, он был идеальным дирижером для «Призрака». Мы репетировали в старой частной квартире сэра Герберта Бирбома Три под сводом театра Ее Величества. В какой-то момент во время прогона песни «The Point of No Return» Кэмерон впал в полубезумное состояние. Он подпрыгивал и визжал: «Это неправильно, боже, это неправильно», и это было возмутительно, потому что я знал, что это было неправильно, и знал, как это исправить. Оркестровка звучала, как саундтреки Франсиса Ле, тогда как нам нужен был эротический, соблазнительный намек на опасность. Ночью я переделал ее: добавил военный барабан, который не только покончил с розовыми соплями, но и усилил чувственность и напряжение.

Мы потратили огромное количество времени на обработку ключевых музыкальных мотивов. Ничто в «Призраке» не звучит просто так. Например, строчка месье Фирмена «Good heavens will you show a little courtesy?» в первой сцене намеренно введена для понижения музыкальной линии заглавной песни. А строчка рабочего сцены Буке «Please Monsieur don’t look at me» вторит словам Рауля «a collector’s piece indeed», которые, в свою очередь, становятся музыкой для песни Призрака «Notes». Все специально связано друг с другом. Я схожу с ума от удовольствия, когда слышу все эти переклички. Но так как эти детали стали жизненно важным элементом шоу, было необходимо услышать, как они звучат в театре.

27 СЕНТЯБРЯ 1986 ГОДА была проведена позорная генеральная публичная репетиция. То, как люстра застряла на полпути, стало вест-эндевской легендой. Декорации работали с точностью часов по всему миру в течение тридцати лет, но в ту конкретную ночь наши рабочие сцены не смогли справиться с ними. Я потерял счет ошибкам. Сара настолько вымоталась, что заснула прямо в сценическом костюме, не переодеваясь. Несмотря на это Кэмерон отказался переносить первый предпоказ. Весь следующий день мы снова и снова отрабатывали смену декораций.

К тому моменту мое состояние было близко к состоянию желе, которое вот-вот засунут в духовку. Технические репетиции означали, что я лишился генерального музыкального прогона в театре. Что еще хуже, все внимание было сосредоточено на моей жене. На актрисе, играющей Кристину, держится все шоу. Призрак присутствует на сцене всего лишь семнадцать минут! Весь Лондон с нетерпением ждал, когда Сара поскользнется на банановой кожуре. Ее по-прежнему считали стервой, которая разрушила счастливый брак. Так что пришло время для новой миссис Ллойд Уэббер понести заслуженное наказание.

41

«Let Your Soul Take You Where You Want to Be!»

Пышное, но тесное фойе театра Ее Величества наполнялось зрителями, пребывавшими в приподнятом настроении. Несколько гомиков пародировали Майкла в роли Фрэнка Спенсера и говорили: «Буууу, бойтесь все, я Призрак!» Они совершенно точно не были настроены наслаждаться романтической историей. Меня мутило. Я стоял рядом с Кэмероном за пультом звукорежиссера. Зрители шумели все громче и громче. Когда погас свет, по залу прокатился смешок. Затем раздался звук аукционного молотка и прогремело: «Продано!»

Зрители притихли. Они совсем не ожидали, что представление начнется именно так. Звуки синтезатора перед словами Рауля «A collector’s piece indeed» бросили аудиторию в дрожь, совсем как на Фестивале. Когда зажглась люстра, и прозвучали аккорды Призрака, зрители стали похожи на детей, которые видят первый в своей жизни фокус. Люстра поднялась, оперный театр преобразился без накладок. Все шло слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Сара прекрасно спела «Think of Me». Ее голос лился, как горный холодный кристально чистый ручей, и она сама казалась хрупкой, как фарфор. Наша Мэг была немного вне поля зрения во время сцены в гримерке, но невинная красота Джанет Девениш производила впечатление, и, когда Кристина спела о своем «странном ангеле», все действительно прочувствовали связь между этими женскими персонажами.

Во время сцены с Раулем, другом детства Кристины и будущим возлюбленным, зрители, ожидавшие увидеть комедию, поняли, что они явно ошиблись дверью. Партия «Little Lotte let her mind wander» поется на одной музыкальной ноте, от которой оркестр плавно переходит к музыке, которую мы обычно ассоциируем с Призраком. Очень важно, чтобы исполнители пели идеально чисто, и Сара со Стивом Бартоном прекрасно справились с задачей. Зрители подпрыгнули на своих местах, когда голос Майкла Кроуфорда прогремел на весь зал с песней «The Mirror». Куда пропал знакомый всем Фрэнк Спенсер?

Вскоре зрители узнали, куда. Момент, когда Призрак впервые появился на сцене из рамы большого зеркала, исполняя «I am your angel of music», продемонстрировал миру совершенно другого Майкла Кроу-форда. Перед залом стоял не тощий несуразный Фрэнк Спенсер, а красивый, сексуальный, стройный мужчина средних лет, подчинявший своей воле и Сару, и все действие. Когда Майкл спел «Sing once again with me our strange duet», зрители увидели самую грандиозную смену амплуа, которая когда-либо происходила в истории театра.

БЕСКОНЕЧНЫЕ РЕПЕТИЦИИ и технические прогоны окупились сполна. Все накладки с декорациями чудесным образом исчезли. Таким же волшебством было и то, что оркестр и исполнители работали, как одно целое. Майк Рид прекрасно чувствовал музыку. Я всегда могу определить, понимает ли дирижер моего «Призрака», по темпу, в котором он исполняет первую часть в логове, когда Призрак сидит за органом и поет «I have brought you to the seat of sweet music’s throne». Это продолжение «Little Lotte», которое устанавливает контроль Призрака над Кристиной. Эту часть в партитурах я пометил как «maestoso», то есть «величественно».

Некоторые дирижеры проносятся мимо этой части, что полностью сводит на нет ее роль подводки к кульминационному моменту, дуэту «The Phantom of the Opera». Однажды я спросил одного из бродвейских дирижеров, почему он так быстро играет эту часть, в ответ я узнал, что актер, играющий Призрака, слишком высокий, и ему неудобно долго сидеть за органом. Но в ту ночь не было никакой спешки. Оркестр превосходно сыграл «The Music of the Night» с изменением тональности на ре-бемоль. Такое сексуальное напряжение, страсть, тоску никто никогда раньше не слышал в моих мюзиклах. Майкл, казалось, делал из Сары все, что хотел. Никогда я еще не видел, чтобы она танцевала так потрясающе. Майкл взял верхние ноты «Let your soul take you where you want to be» с истинным оперным мастерством. При этом он ни разу не позволил себе отклониться от роли. Аплодисменты могли бы сорвать представление, если бы не наши с Халом наставления Майку Риду, что он ни в коем случае не должен останавливаться.

Снова повторю, что у нас не было никаких технических сбоев! Майк развивал сцену владельцев театра, и зрители ловили каждое слово. Ее главным посылом было показать, что Карлотта, оперная дива, действительно хорошо поет. Конечно, она представляет старую оперную школу, но она не комический персонаж. Просто Призрак смотрит на музыку иначе и считает, что Карлотта является огромным препятствием на пути к славе Кристины. Карлотта в исполнении Розмари Эш была стопроцентным попаданием, и зрители с удовольствием слушали ее песню «Prima Donna».

Помню, как вцепился в Кэмерона во время аплодисментов. Отчасти из-за облегчения, что самая сложная вокальная композиция, которую я написал, казалось, была исполнена успешно, отчасти из-за того, что происходила грандиозная смена декораций для выдуманной оперы Моцарта «Il Muto», которая включала в себя появление огромной кровати и многослойных занавесов. И вновь – никаких накладок. Рабочие сцены работали великолепно. «Il Muto» – это та сцена, когда у Карлотты пропадает голос, и она начинает квакать, как лягушка, а Прирак злорадствует: «she’s singing to bring down the chandelier»[93].

Нервный смешок, который прошелся по оркестру, когда люстра угрожающе закачалась над музыкантами, был слишком уж заметным. Большая смена декораций, избавленная от участия голубей, тоже прошла безупречно. Исполнение «All I Ask of You», знакомой многим по синглу Клиффа и Сары, точно остановило бы шоу, если бы не музыка, которая намеренно прервала аплодисменты, перейдя к словам Кристины «I must go, they’ll wonder where I am»[94], спетым на мотив «Masquerade». Все указывало на то, что Призрак неустанно следит за влюбленными.

Зрители ахнули, когда Майкл появился на крыше импровизированного оперного театра, которая начала опускаться и остановилась на полпути между люстрой и сценой. Боль, с которой Майкл пел «I gave you my music, made your voice take wing» была практически невыносимой. «Эдипов крик», как Хал назвал отчаянный возглас Призрака перед угрозой «You will curse the day you did not do all that the Phantom asked of you»[95], полностью выразил страдания Призрака и продемонстрировал, что он обрушил люстру не только в приступе ярости. Даже если движение люстры в сторону сцены было тогда более величественным и медленным, чем сейчас, оно все равно добилось нужного эффекта той ночью.

ВОЗБУЖДЕНИЕ ВО ВРЕМЯ ПЕРЕРЫВА БЫЛО ПОРАЗИТЕЛЬНЫМ. Впервые за всю свою двадцатилетнюю карьеру я нашел в своем произведении место для антракта. Композитор, который говорит, что ему не нравится слушать, как его сочинения исполняются оркестром как попурри, – либо лжец, либо не композитор. Майк Рид – как раз один из тех дирижеров, которые прекрасно справляются с ассорти из мелодий. Такие антракты уже давно вышли из моды, так что Майк со своим оркестром старались играть, как будто от этого зависели их жизни.

Следующим номером программы был «Masquerade». Неужели мы действительно отработали на репетициях все вплоть до мельчайших деталей? Кто-то схватил меня за руку. На этот раз это был Чарли Харт. Но волнение было лишним: «Masquerade» попал в самое яблочко. Чарли описал экзотические костюмы Марии в песне. Слова и образы переплетаются так, как будто никакой проблемы с композицией никогда и не существовало:

Flash of mauve Splash of puce

Fool and king

Ghoul and goose

Green and black Queen and priest

Trace of rouge

Face of beast

Masquerade Leering satyrs

Peering eyes[96].

Появление Майкла в костюме «красной смерти» на вершине заставленной манекенами лестницы продемонстрировало первоклассную работу костюмера, которая должна по праву считаться одной из лучших за всю историю театра. Когда Призрак объявляет об опере «Don Juan Triumphant», которую написал для Кристины, стоя на сцене, откуда мгновенно перемещается на самый верх лестницы, зрители увидели пик режиссерского мастерства Хала.

Майк Рид прорывался сквозь партитуру. Новый мотив Рауля во втором акте был сыгран именно так, чтобы показать героя как человека действия, который собирался поймать Призрака, используя оперу в качестве приманки. А «Twisted Every Way» была задумана как противопоставление песне «Prima Donna» из первого акта.

Возможно, из-за волнения, гордости за Сару и захватывающих эмоций от первого показа «Призрака» у меня в дневнике нет ни одной записи о том грандиозном событии. Я помню, что Сара невероятно трогательно и нежно исполнила «Wishing You Were Somehow Here Again», что совершенно не было похоже на последующие исполнения песни.

Помню свою шутку о размере 7/8 в сцене репетиции «Don Juan Triumphant», которая оставалась непонятой в течение тридцати лет, за исключением одного показа, на котором присутствовал Лорин Маазель. Но смысл того, что произведение Призрака опережало время, так как было написано во всех тональностях одновременно, был раскрыт в сцене, когда репетитор месье Рейе исполняет тритон, который бедный сеньор Пьянджи просто не может спеть.

Я живо помню, как «The Point of No Return» была просто переполнена сексуальным напряжением, и как зрители ахнули, когда Сара сорвала маску с Майкла. Как бы странно это ни звучало, я плакал над своей собственной музыкой, когда в последней сцене Сара поцеловала Призрака, и оркестр исполнил «Angel of Music». Как и зрители, я был полностью уничтожен. Никогда так многое не было поставлено на карту. «Призрак» не только многое значил для меня как для композитора. От игры Сары в главной роли зависела моя профессиональная честь и объективность. Хал пробежал между рядов и сжал мою руку: «Это лучший мюзикл, что я когда-либо видел, приятель. Давай отдохнем и вернемся только к премьере».

Ни одна нотка не была изменена в промежуток первым предпоказом и мировой премьерой.

«ПРИЗРАК» СТАЛ САМЫМ коммерчески успешным мюзиклом за всю мою карьеру. В зависимости от того, как вы обращаетесь со статистикой, это, возможно, самое успешное шоу всех времен, и, я думаю, если вы подсчитаете суммы с поправкой на инфляцию, то утверждение окажется верным. Постановка Хала была тем редким случаем, когда все звезды сошлись: актеры, книга, музыка, слова, режиссура, хореография, костюмы, декорации. Сочетание всего этого породило хит, который появляется раз в поколение. Это напоминание о том, каким невероятно сплоченным и хрупким является творческий процесс. Даже если всего лишь один из этих элементов окажется слабым, все шоу может стать провальным.

9 октября 2016 года «Призрак» отметил свою тридцатую годовщину в Лондоне. Он стал самым долгоиграющим хитом за всю историю Бродвея 9 января 2006 года и отметил там свою тридцатую годовщину 9 января 2018. Критик Джон Питер из London Sunday Times написал о мюзикле всего одно слово: «Маскарад».

Финал

Я хотел уместить все свои воспоминания в одной книге, но моя многословность помешала этому, так что я решил поставить точку на первом показе «Призрака». И это не самое плохое место, чтобы остановиться. «Призрак» был показан ста шестидесяти шести городах, а оригинальные постановки все еще идут на Бродвее и в Лондоне, плюс в пяти других крупнейших мировых городах. Мюзикл изменил жизни всех, кто участвовал в нем. Я и не смел мечтать о таком, когда в 1984 году на Пятой Авеню променял пятьдесят центов на подержанный экземпляр дешевого романа Гастона Леру.

Моя жизнь после «Призрака» была образцово-показательной, но не такой, чтобы было интересно рассказывать о ней во втором томе: несколько падений, несколько разочарований, ничего такого. С другой стороны, я был награжден чрезвычайно счастливым двадцатисемилетним браком с моей прекрасной Мадлен, подарившей мне троих чудесных детей: Аластера, Билли и Беллу. Они дополнили мое потомство из Имо, которая сейчас живет и работает в Нью-Йорке, и Ника, благодаря которому я стал гордым дедушкой прекрасной девочки Молли. Я познакомился с Мадлен Гурдон в 1989 году через общих друзей, когда мой брак с Сарой Брайтман дал трещину. В прессе писали о том, что у Сары роман с клавишником из «Призрака», и после этого, несмотря на мою любовь, наши отношения не могли быть такими, как прежде. Сара была полностью разбита, когда я сообщил, что ухожу от нее к Мадлен, но мы продолжили работать вместе. Не далее как в 2016 году я сочинил для нее песню, которую она планировала исполнить на МКС, чтобы стать первым человеком, спевшим в космосе. Но план не увенчался успехом, и в этом не было ее вины. Голос Сары Брайтман всегда будет особенным для меня.

Мадлен была дочерью военного бригадира, и к моменту нашей встречи она заканчивала свою карьеру в качестве профессиональной наездницы. Помимо лошадей она занималась довольно успешным бизнесом в сфере продажи одежды для загородной жизни. И, что самое главное, она страшно умна. Мадлен является полноправной участницей советов директоров всех моих компаний. Она всегда была рядом в моменты моих падений и все четыре года, что я потратил на борьбу с болезнями. Я восстановился к началу 2015 года, но в 2014 я пребывал в полной темноте, и многие думали, что я уже никогда не буду писать музыку. Но, к счастью, я пошел на поправку.

Мне нужно было многое наверстать. Я решил отказаться от алкоголя, продал свой винный погреб и вернулся к работе над мюзиклом «Школа рока» по мотивам одноименного фильма Джека Блэка и Майка Уайта. Это был мой первый мюзикл со времен «Иисуса Христа – суперзвезды», чья мировая премьера прошла на Бродвее. Я сам спродюсировал постановку и написал всю музыку, и шоу впервые после бродвейской версии «Призрака» стало приносить доход. Только три из семи моих шоу после «Призрака» смогли попасть на Бродвей. Мой маленький «камерный» мюзикл «Аспекты любви», «Женщина в белом» и «Бульвар Сансет», который, несмотря на награды «Тони» за лучший мюзикл и лучший саундтрек и самые лестные отзывы за всю мою жизнь, не смог окупиться. Произошло это по причинам, описание которых заняло бы приличную часть моей книги.

Отчасти я даже рад, что книга заканчивается именно здесь. Когда дела идут не так хорошо, приходит понимание, кто твой друг, а кто нет. Я знаю кое-какие неловкие факты из жизни так называемых друзей и коллег, но не получаю удовольствие от идеи сведения счетов. Но в чем тогда смысл автобиографии, если она не раскрывает всю правду, по крайней мере, с точки зрения рассказчика? Ведь все было не прямо так уж плохо. В 1991 году мне удалось выкупить акции своей компании, и теперь это семейный бизнес, каким должен был быть всегда. В 2000 году я смог купить группу Stoll Moss, которая контролирует часть лондонских театров. Среди семи, которые принадлежат теперь мне, есть два самых известных: театр «Друри-Лейн» и «Лондон Палладиум». И я горжусь тем, что каждый вырученный цент идет на восстановление этих двух замечательных зданий.

В 1992 году я был посвящен в рыцари ее величеством королевой за заслуги в сфере искусства. А в декабре 1996 года был удостоен чести стать пожизненным пэром и войти в британскую Палату лордов.

Осенью 2017 года я отказался от активного участия в качестве члена Палаты. За последние двадцать лет ее состав и характер очень сильно изменились. Она стала более политически ангажированной. Предыдущий премьер-министр Дэвид Кэмерон провел десятки политических встреч с новыми участниками, начиная с 2010 года, из-за чего Палата увеличилась более, чем на 40 процентов.

В 1997 году мы с Тимом Райсом получили «Оскар» за «You Must Love Me», новую песню для фильма «Эвита». В 2017 году комбинация из «Школы рока» и «Призрака», возрождения «Кошек» и участия несравненной Гленн Клоуз в «Бульваре Сансет» означала, что в одно и то же время на Бродвее идут четыре моих шоу. Это соответствует рекорду 1953 года моих кумиров Роджерса и Хаммерстайна.

Я очень горжусь музыкой и темами, которые выбирал для своих последних не таких успешных шоу. История о том, как молодые люди были втянуты в политику и стали террористами в Северной Ирландии, рассказанная в «The Beautiful Game», сейчас чуть ли не более актуальна, чем в 2000 году. Кстати, это мой единственный мюзикл, который получил Театральную премию британских критиков. Я горжусь сиквелом «Призрака» под названием «Любовь не умрёт никогда». Лондонская постановка была не совсем удачной, несмотря на то, что над ней работало множество талантливых людей. Но в Австралии звезды сошлись, и именно эта версия сейчас идет в США. Так как я оправился после болезни и вернулся в здравый рассудок, я полностью пересмотрел свой взгляд на «Любовь не умрёт никогда». Конечно, этому шоу никогда не достигнуть феноменального успеха «Призрака», но в нем есть части, которые я считаю своими лучшими сочинениями, и не секрет, что в нем содержатся две мои самые любимые мелодии. Премьера мюзикла в Детройте – один из самых ценных моментов моей карьеры.

Когда-нибудь я расскажу миру о Стивене Уорде, человеке, который оказался в центре шпионского скандала известного как «Дело Профьюмо».

Власти считают, что раскрытие документов об этом деле взорвет британскую общественность, поэтому вся информация останется под грифом «совершенно секретно» вплоть до 2046 года. И даже если я не смогу заняться этой историей, кто-то должен будет сделать это вместо меня. Тема слишком важная, чтобы кануть в Лету.

Я очень горжусь тем, что спродюсировал мюзикл «Bombay Dreams» болливудского композитора А. Р. Рахмана. Он стал громким хитом в Лондоне и привлек совершенно новых театральных зрителей. К сожалению, в 2004 году Бродвей еще не был готов к такому шоу. Один влиятельный критик предположил, что я окончательно лишился рассудка. Однако пять лет спустя Рахман выиграл «Оскар» за лучший саундтрек и за лучшую оригинальную песню из фильма «Миллионер из трущоб».

Что мне понравилось в музыке Рахмана, так это невероятная мелодичность. Я был уверен, что западные театралы должны услышать его композиции. Мелодии очаровывают, преследуют меня. Нет ни секунды, когда они не звучали бы в моей голове. Я не знаю точно, откуда они берутся. Иногда они просто возникают из ниоткуда. Это может произойти в аэропорте, машине, ресторане, даже во время антракта. Какие-то мелодии приходят мне в голову целиком, а над какими-то я работаю годами. Иногда название песни может послужить спусковым крючком, или иногда из моих импровизаций рождается что-то стоящее. Начиная с «Кошек» я часто писал уже на готовые стихи.

Но почти всегда существует история, когда вдохновляет мою музыку. Редко когда я писал что-то, не думая о театре. Конечно, как и многие мелодисты, у меня в рукаве запрятано множество вариантов, но я всегда руководствовался одним правилом. Правильная мелодия должна появится в правильном месте в правильной истории, чтобы стать хитом. Доказательством этого служит признание Ричарда Роджерса о композиции «Getting to Know You», которая была написана для «Юга Тихого океана», но в итоге была вырезана, так как оказалась не к месту. Я считаю, что 95 процентов моих сочинений для шоу были написаны после того как я находил правильную тему. Надеюсь, что моя музыка всегда помогала раскрыть историю, служила на ее благо.

Приближаясь к семидесятилетнему возрасту, я все чаще оглядываюсь назад и думаю, как же мне повезло. Счастлив тот, кто знает, чем хочет заниматься в жизни. А я вдвойне счастлив, потому что не только смог превратить свое увлечение в дело всей жизни, но и сделал это весьма успешно. Я рисковал, как выбирая определенные темы, так и продюсируя других сочинителей. Самое главное, я надеюсь, что с помощью своего фонда и восстановления театров, я смогу воздать должное профессии, с которой мне так повезло. Я страстно верю в пользу, какую приносят школьные уроки искусств, особенно музыки, которая объединяет все языки, все политические взгляды, расы и религии. В нашем все более опасном и разрозненном мире искусство еще никогда не было таким жизненно необходимым, как сейчас.

Я пока не нашел тему для нового шоу. Но я найду ее. Мне нужно вернуться к обсуждениям, переписываниям, расстроенным репетиционным фортепиано, потным студиям, провальным предпоказам и панике перед премьерами. У меня все симптомы типичного синдрома отмены. Даже если я так и не приблизился к созданию своей «Some Enchanted Evening», я надеюсь, что подарил человечеству хотя бы несколько неплохих произведений. И хотел бы подарить еще немного.

Благодарности

Эта книга не была бы написана без помощи Робина Барроу, Питера Брауна, Джона Истмана, Джона Гудбоди, Дэвида Харрингтона, Сью Найт, Мартина Левана, Джулиана Ллойда Уэббера, Мартина Нобла, Алана О’даффи, Марка Фокса и Виктории Симпсон, Йена Ида и Луиз Бернс.

Спасибо сэру Кэмерону Макинтошу, сэру Халу Принсу, сэру Тимоти Райсу и сэру Тревору Нанну за разрешение цитировать их письма.

Особую благодарность я хочу выразить Джонатану Бернэму и всей команде HarperCollins, Саре Норрис, Эду Виктору и, конечно, моей жене Мадлен, которая без устали перечитывала рукопись, хотя и не упоминается в ней.

* * *

Примечания

1

Слово «cock» в английском имеет несколько значений. В данном случае происходит игра слов: cock – это и петух, и мужской половой орган.

2

Уникальное британское театральное развлечение для всей семьи, которое восходит к девятнадцатому веку. Его популярность совершенно необъяснима для не британцев.

3

«Песня детства».

4

Представителем компании Williamson Music Роджерса и Хаммерстайна был Тедди Холмсом из Chappell’s. Он был музыкальным издателем и моего отца.

5

Прозвище Денмарк-стрит в Сохо.

6

Коллежское название стипендии.

7

Goodbody – дословно «Хорошая форма».

8

Тритон – это музыкальный интервал, состоящий из трех соседних целых тонов.

9

Рябчик шахматный, растение.

10

«Грохот-грохот, грохот-грохот,/ дзынь./ Бом, бом, бо, БУМ».

11

Занимательная книга библейских рассказов для детей.

12

«И когда Иосиф примерил ее, /он понял, что дни его овчины подошли к концу,/ его сногсшибательный наряд не имел равных, / самый привлекательный человек в округе».

13

«Летом ты останешься здесь и будешь моим».

14

«Ты покинешь меня, возможно, в среду, возможно, в четверг».

15

«Альберт (Домашний подсолнух)».

16

«Иосиф, как мы когда-либо сможем сказать о тебе все, что хотим».

17

Благодаря шансу выкупить права годы спустя, сейчас мы с Тимом полностью владеем «Иосифом».

18

«У Потифара было мало забот,/ Он был одним из египетских миллионеров,/ Сколотивших состояние, покупая доли/ в пирамидах».

19

В оригинале мюзикл называется «Joseph and the Amazing Technicolor Dreamcoat».

20

«Могу ли я вернуться в начало,/Свет гаснет,/И надежда вместе с ним./ Мир и я/Мы все еще ждем,/ Все еще сомневаемся,/Любая мечта исполнится».

21

«Моя мечта угасает».

22

В сленг. значении «Queen» – г омосексуалист.

23

«Самуил, Самуил, это первая Книга Самуила».

24

В английском: «Land of Hope and Glory», буквально: «Земля надежды и славы».

25

Польша.

26

«Вернись, Ричард, ты нужен своей стране».

27

«Сэр, это я», – в оскликнул Блондель./ «Ради вас я прошел так много»./ «Спаси меня, если можешь», – крикнул король./ «Но опусти эту чертову гитару».

28

«Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я не понимаю, / Почему ты позволяешь всему, что ты делаешь, выходить из-под контроля».

29

«Иисус Христос, Иисус Христос,/ Кто ты? Чем ты пожертвовал?».

30

«Теперь мой разум ясен/ […] если вы развеете этот миф о человеке, / Вы сможете увидеть, где мы все скоро будем,/ Иисус, ты начал верить / Тому, что они говорят о тебе,/ Ты действительно веришь, / Что эти разговоры о Боге правдивы».

31

«Мой храм должен быть домом для молящихся».

32

«Умри, если хочешь, ты, заблуждающийся мученик».

33

Коктейль из шампанского с апельсиновым соком.

34

«Я желаю, чтобы твои листья почернели, / Чтобы тебя срубил вандал».

35

Раби Мюррей была ирландской исполнительницей баллад, популярной в Британии в 50-х годах. Ее последний хит был в британских чартах в 1959 году – вечность назад.

36

«Что-то там, что скользит рядом с тобой, следуя по пятам и тяжело дыша».

37

«Внезапно повезло, / Внезапно моим рукам повезло».

38

«Внезапно появляется слуга».

39

«110 in the Shade», «The Desert Song», «Two Cities», «Belle Starr», «Phil The Fluter» и, к сожалению, «Cabaret».

40

И снова ООС – обязательные овации стоя.

41

«Сидмонтон» или «склон горы» возник после Норманского завоевания и был упомянут в «Книге Судного Дня» как «мыза», то есть поселение, платившее ренту Аббатству Ромзи. Когда в 1536 году Генрих VIII расправился с монастырями, поселение и земля вокруг были отданы одному из королевских друзей, сэру Уилльяму Кингсмиллу. Он построил дом, большая часть которого сохранилась до наших дней. В начале девятнадцатого века он был значительно перестроен Томасом Хоппером, вездесущим архитектором, который всегда действовал в соответствии со вкусом и желаниями клиентов. В данном случае, немного поддельных Тюдоров здесь, немного фальшивых Георгов там. Сидмонтон беспорядочно передавался между членами семьи Кингсмилл, которая никогда не была могущественным родом, но и не бедствовала. До Второй мировой войны. Тогда, как и все значительные загородные дома, поместье было реквизировано и передано военным, а именно – военно-воздушным силам США, чья основная южно-английская база располагалась недалеко от Грихэм-Коммон. Несколько сотен американских военнослужащих были расквартированы в поместье и прилегающих землях, и в 1944 году разразился тщательно замалчиваемый скандал. Группа пьяных или накуренных или и то, и другое вместе военных спустились в Кингсклер и застрелили несколько местных жителей в пабе. Настолько сильным было беспокойство относительно антиамериканских настроений, что резня в Кингсклере была под грифом «совершенно секретно» в течение сорока лет. Я впервые услышал об этом, когда сотрудники МИ-5 предупредили меня, что дело скоро будет рассекречено, и пресса будет часто упоминать мой дом, что действительно произошло. Семейство Кингсмилл использовало военную компенсацию, чтобы снести некоторые части дома и отремонтировать остальные. Но в 1971 году полковник Билл Кингсмилл умер, не оставив прямого наследника. Дом, сдаваемые в аренду фермы и куча долгов достались человеку, женившемуся на племяннице полковника, которому пришлось взять фамилию Кингсмилл, чтобы вступить в права наследования. Он решил избавиться от большого дома и получить хоть какую-то выгоду от останков поместья.

42

«Остынь, парень».

43

«Смотри на меня, вот он я, все что мне нужно – немного снега».

44

Фр.: Бресскую курицу с эстрагоном, фаршированную муссом из раков, под соусом из желтого вина из региона Юра с луком-шалотом.

45

«Я бы хотела быть королевой людских сердец», – с казала Диана в интервью Би-би-си в ноябре 1995 года.

46

Вопрос на засыпку: где похоронены Наполеон III и его жена? В Нотр-Даме в Париже, на Эльбе или рядом с частным аэропортом Франборо? Ответ: рядом с Франборо. Изгнанная чета была в достаточно хороших отношениях с королевой Викторией и построила аббатство в Франборо, чтобы в будущем найти там вечный покой. Аббатство выглядит так, как будто его целиком перенесли их Долины Луары. По соседству императрица построила дворец, который своим видом напоминает огромное швейцарское шале.

47

Fever-Tree содержит 8 г очищенного сахара на 100 мл; Schweppes имеет 5.1 г. (Я никогда не пробовал.)

48

Англ.: «Если у тебя шесть ног, не жди от меня ничего хорошего».

49

Англ.: «Не думаю, что она поедет в Англию».

50

Англ.: «Скромные персоны Хуана Перона и его первой леди Эвы Дуарте Перон».

51

Англ.: «Искусство управления государством – больше, чем развлечение крестьян».

52

Англ.: «Ваш презренный класс мертв».

53

У «High Flying, Adored» та же самая мелодия, что у предыдущей песни Райса и Уэббера «Down on the Farm», которая была записана для «Иосифа» Мейнардом Уильямсом.

54

Англ.: «Актриса не выучила слова, которые вы хотели бы услышать».

55

Англ.: «Зачем сходить с ума,/ преследуя нирвану».

56

Англ.: «О, мой инсектицид».

57

Англ.: «Консерваторы – к ороли компромиссов/ Их больше трогают насмешки, чем аплодисменты».

58

По совпадению, их последним был как раз «Иисус Христос – с уперзвезда» для NBC.

59

Когда в 1998 году The Everly Brothers записали мою песню «Cold», написанную в соавторстве с Джимом Стайнманом, создателем мюзикла «Bat Out of Hell», я решил, что все мои мечты сбылись, и я могу спокойно уйти на покой, по крайней мере, на один день.

60

Англ.: «Аргентинская мелодия».

61

ООС – обязательные овации стоя.

62

Этот невероятный пройдоха, член консервативной партии Парламента Алан Кларк, в начале 1980 года написал статью о Тэтчер в Палата общин Великобритании, едва она дала телеинтервью. «Боже, она прекрасна; одета, конечно же, с иголочки. И все еще обворожительна, как, должно быть, Эва Перон».

63

Есть гениальный альбом под названием «Лучшие хиты Марселя Марсо», на котором нет абсолютно ничего. Ричард Брэнсон повторил этот же трюк с книгой «Остроумие и мудрость Рональда Рейгана».

64

Шесть шоу в неделю с основной исполнительницей и два шоу с дублершей: как правило, одно вечернее, и одно утреннее.

65

Англ.: «Никакого мрачного вида, никаких печальных взглядов, никаких серьезных разговоров/ Я хочу выбрать, как узнаю новость./ Отведи меня в укрытый деревьями парк. / Пожалуйста, скажи мне это в воскресенье».

66

Англ.: «Женатый мужчина всегда смотрит на часы./ Я бы хотел провести больше времени, любя тебя, чем с двенадцати до двух».

67

Термин, обозначающий ряд связанных между собой песен, использовавшийся в основном композиторами классической музыки. Например, Шубертом.

68

Англ.: «Заткни свою пасть».

69

На самом деле это был «Фауст» Гуно.

70

Англ.: «Хорошие времена живут только в памяти, / Как мелодия прежних дней, / Но слова не сочетаются с ней».

71

Англ.: «Хорошие времена, не привыкайте к хорошим временам, / В конце пути/ К ионосфере. / Настанет ваше время, и все, что вам останется – верить, / И хорошие времена настанут там».

72

Англ.: «Каждый уличный фонарь, который я прохожу, / Дрожит, как звук рокового барабана, / И сквозь темноту / Полночь бередит память, / Как сумасшедший, дергающий увядшую герань».

73

Англ.: «Половина первого, / Уличный фонарь хмурится, / Уличный фонарь бормочет, / Уличный фонарь говорит: «Посмотри на ту женщину, / Которая сомневается на твой счет, стоя в свете двери, / Которая открывается, как будто оскал. Ты видишь, что край ее платья / Испачкан песком, / И видишь, что край ее глаза / Изгибается, как кривая булавка»».

74

Англ.: «Уличный фонарь сказал: / «Посмотри на кошку, что растянулась в сточной канаве…»».

75

Англ.: «Фонарь сказал: / «Четыре часа, / Вот номер на двери. / Память! / У тебя есть ключ, / Маленькая лампа отбрасывает свет на лестницу, / Подъем. / Кровать смята; зубная щетка висит на стене, / Оставь обувь за дверью, поспи, приготовься к жизни». / Последняя роковая ошибка».

76

Англ.: «Моменты счастья… / Мы испытывали их, но не понимали суть, / А для того, чтобы понять суть, нужно снова почувствовать, / В другой форме, вне всякого смысла, / Мы можем присвоить счастье. / Прошлый опыт, возрождающийся в смысле, / Это воспоминания не только об одной жизни, / Но о многих жизнях, / Не забывая что-то, что, возможно, не сказано».

77

Англ.: «И, если вы видите, кот поглощен / Раздумьями вроде бы не земными, / Знайте, что он погружен, как в сон, / В мысли про мысли о мыслях про имя, / Сказа-несказанное, / Несказанное-анное, / Непроизносимое тайное Имя». /Перевод А. Сергеева

78

Англ.: «Когда я покидаю тебя, частица света, которой я однажды был, может ли моя память погрузиться в сон».

79

Последний раз: ООС = обязательные овации стоя.

80

Майкл Ридель приписывает эти слова бывшему главе Shubert Organization, покойному Бернарду Джекобсу.

81

Англ.: «Весна для Гитлера».

82

К счастью, этот трек появится в 2018 году на альбоме, приуроченном к моему семидесятилетию.

83

Англ.: «Три головы дали Сестрам Эндрюс / Три небесных созвучия, / Три головы были у трех медведей, так что / У Маши могла выбирать из трех каш».

84

Англ.: «Хотя от него несет дешевым табаком, / И у него отвратительная тележка».

85

Шерри Лансинг была генеральным директором Paramount и стала первой женщиной, возглавившей Fox.

86

Англ.: «Двое из них писали симфонии, и один писал псалмы/ Бах, Бетховен и герр Иоганнес Брамс».

87

Оригинальное название: «The Hired Man» (с англ.: «Наемный работник»); здесь: «The Tired Man» (с англ.: «Уставший человек»).

88

Танцор, танцующий брейк-данс.

89

Англ.: «Я видел, как мама целуется с Санта-Клаусом».

90

Англ.: «Искусство подавать мяч/ Очень тонкое дело/ Для тех, кто сомневается в этом/ Вот доказательство/ От Палаты лордов до Сиднея/ Или на Барбадосе/ Отбивающие мяч помнят/ Когда они играли с нами».

91

Англ.: «Я никогда не сделаю/ Уверенное предсказание/ Кроме одного/ Все труды стоят того, чтобы услышать/ Что утренние глупцы/ К вечеру пропадут/ Что жизнь может измениться за один жаркий день.

92

Фр.: «Вода из Сены».

93

Англ.: «Ее пение обрушит люстру».

94

Англ.: «Я должна идти, они, должно быть, удивляются, куда я пропала».

95

Англ.: «Ты проклянешь день, когда ты отказалась выполнять все просьбы Призрака».

96

Англ.: «Вспышка лилового/ Всплеск пурпурного/ Шут и король/ Вампир и гусь/ Зеленый и черный/ Королева и священник/ Отпечаток помады/ Морда чудовища/ Маскарад/ Ухмыляющиеся сатиры/ Пристальные взгляды».

Content

Эндрю Ллойд Уэббер
Автобиография короля мюзиклов Эндрю Ллойд Уэббера

Пролог

Увертюра и Запевалы

1 Персей и Компания

2 Волшебные руины

3 Тетушка Ви

4 Бледный оттенок чего-то, что не очень на первый вкус

5 «Любите ли вы кошек, мистер Ллойд Уэббер?»

6 Вступает Тимоти Майлз Биндон Райс

7 Юношеские оперы, поп-кантаты

8 Элвис с меллотроном и бубнами

9 О чем бы ни мечтал

10 «Был ли Бог на стороне Иуды Искариота?»

11 Любовь меняет все, кроме…

12 «Иисус Христос – суперзвезда» знакомится с Робертом Стигвудом

13 «Иисус» едет на Бродвей

14 Тяжелый случай Эдварда Вудварда

15 «Suddenly There’s a Valet»

16 Сид

17 Неуправляемая махина, несущаяся прямо в пропасть

18 Эва и Хуан

19 Долгое жаркое лето и звуки парагвайской арфы

20 Песня, из-за которой опустели танцполы

21 Имоген и Никколо

22 «Вариации»

23 Really Useful

24 «Расскажи мне в воскресенье»

25 «Искусный памятник человеческому непотребству»

26 «Shaddap and Take That Look Off Your Face»

27 Мистер Макинтош

28 «Все персонажи должны быть кошками»

29 «Последний Бой Тигриного-Рыка»

30 Обтягивающие костюмы, гетры и разделочные ножи

31 «Песня и танец» и сон

32 «Самый отвратительный жанр “музыки”, придуманный человечеством»

33 Мисс Сара Брайтман

34 «Ахахахаха!!!»

35 «Реквием»

36 Озарение

37 «Большое отличие от книги»

38 Год «Призрака»

39 В другой части вест-эндовского леса…

40 Мистер Кроуфорд

41 «Let Your Soul Take You Where You Want to Be!»

Финал

Благодарности

Примечания