Эль Кеннеди

Цель

Elle Kennedy

THE GOAL

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Trident Media Group, LLC и Andrew Nurnberg.

Copyright © 2016 by by Elle Kennedy

© Н. Болдырева, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2018

***

«Блестящий образец того, какой глубокой может быть new adult литература при правильной подаче».

Рецензия на сайте ALL About Romance

***

Эль Кеннеди – автор многочисленных романов, которые не раз попадали в список бестселлеров по версии New York Times и становились выбором читателей журнала Romantic Times.

***

1

Сабрина

– Черт. Черт. Черт. Че-е-ерт. Где мои ключи?

Часы в узком коридоре говорят, что у меня есть пятьдесят две минуты, чтобы совершить поездку длительностью шестьдесят восемь минут, если я хочу попасть на вечеринку вовремя.

Я снова проверяю свою сумочку, но ключей там нет. Пробегаюсь по разным местам. Комод? Нет. Ванная? Я только что оттуда. Кухня? Может быть…

Я собираюсь развернуться, когда слышу позади металлическое позвякивание.

– Ты ищешь это?

Я поворачиваюсь и делаю шаг в гостиную, настолько маленькую, что пять предметов потрепанной мебели: два стола, два дивана – один двухместный, другой одноместный – и одно кресло – прижаты друг к другу как сардины в банке. Кусок плоти на диване машет моими ключами. В ответ на мой раздраженный вздох и презрительный взгляд он ухмыляется и запихивает их под прикрывающие задницу треники.

– Иди, возьми их.

Я удрученно провожу рукой по выпрямленным волосам, прежде чем начать атаку на отчима.

– Дай мне мои ключи, – требую я.

Рэй искоса смотрит в ответ.

– Проклятье, ты выглядишь сексуально сегодня. Ты превратилась в настоящую куколку, Рина. Нам с тобой стоит замутить.

Я игнорирую его жирную руку, падающую на промежность. Никогда не видела мужчину, настолько безнадежного, чтобы хвататься за собственное хозяйство. На его фоне Гомер Симпсон кажется джентльменом.

– Мы с тобой не созданы друг для друга. Так что не смотри на меня и не зови меня Риной. – Рэй – единственный человек, который называет меня так, и я, мать его, ненавижу это. – А теперь дай мне мои ключи.

– Я же сказал, подойди и возьми.

Стиснув зубы я сую руку под его жирную задницу и пытаюсь нащупать ключи. Этот мерзкий кусок дерьма Рэй хрипит и извивается, пока моя рука не натыкается на металл.

Я вытаскиваю ключи и направляюсь к двери.

– Да что тут такого? – глумится он за спиной. – Мы не родня, так что никаких проблем с инцестом.

Я останавливаюсь, не веря своим ушам, и трачу тридцать секунд своего драгоценного времени, чтобы сказать:

– Ты мой отчим. Женат на моей матери. И… – я подавляю приступ тошноты, – …  спишь сейчас с бабушкой. Так что дело не в том, родня мы или нет, а в том, что ты – самый мерзкий человек на свете, и ты должен сидеть в тюрьме.

Его карие глаза темнеют.

– Следи за своим языком, девочка, или однажды вернешься домой, а дверь будет заперта.

Плевать.

– Я плачу треть ренты, – напоминаю я ему.

– Ну, может, тебе придется платить больше.

Он снова разворачивается к телевизору, а я трачу еще несколько ценных секунд, представляя, как бью его по голове сумочкой. Оно того стоит.

На кухне бабушка сидит за столом, курит сигарету и читает статьи журнала People.

– Ты это видела? – восклицает она. – Ким К. опять голая.

– Какая молодец. – Я хватаю свой пиджак со спинки стула и направляюсь к кухонной двери.

Я обнаружила, что дом безопаснее покидать через заднюю дверь. Обычно на ступенях узких городских домов нашей далеко не богатой улицы в далеко не богатом районе Бостона собирается уличная шпана. Кроме того, за домом располагается парковка.

– Слышала, Рейчел Беркович залетела, – замечает бабушка. – Ей стоило бы сделать аборт, но это противоречит их религии.

Я сильнее сжимаю зубы и поворачиваюсь к своей бабке. Как обычно, она одета в рваный халат и пушистые розовые тапки, но ее крашеные белые волосы идеально уложены, а на лице полный макияж, хотя она редко выходит из дома.

– Она еврейка, бабуль. Не думаю, что это против ее религии, но даже если и так, это ее выбор.

– Наверное, ей нужны дополнительные продовольственные талоны, – делает вывод бабушка, выпуская в мою сторону длинную струю дыма.

Дерьмо. Надеюсь, к тому времени, как доберусь до Гастингса, я не буду пахнуть как пепельница.

– Полагаю, это не та причина, по которой она хочет сохранить ребенка. – Положив одну руку на дверь, я беспокойно переминаюсь с ноги на ногу, ожидая паузы, чтобы попрощаться с бабушкой.

– Твоя мать думала сделать аборт, когда была беременна тобой.

Вот оно.

– Ладно, достаточно, – бормочу я. – Я еду в Гастингс. Буду поздно.

Она отрывается от журнала и, прищурившись, окидывает взглядом мою черную вязаную юбку, черный свитер с короткими рукавами и декольте и трехдюймовые каблуки. Я знаю, что она хочет сказать, еще до того, как бабуля открывает рот.

– Выглядишь вызывающе. Уезжаешь в этот свой модный колледж? У тебя занятия в субботу ночью?

– Это коктейльная вечеринка, – неохотно отвечаю я.

– О, коктейль-шмоктейль. Надеюсь, у тебя губы не треснут целовать там всех в задницу.

– Да, спасибо, бабуль. – Я открываю ключом заднюю дверь и заставляю себя добавить: – Люблю тебя.

– И я тебя, детка.

Она действительно любит меня, но иногда эта любовь такая испорченная, что я не знаю, то ли она мне вредит, то ли помогает.

Мне не удается доехать до маленького городка Гастингс ни за пятьдесят две, ни за шестьдесят восемь минут. Вместо этого я добираюсь туда полтора часа, потому что дороги просто ужасны. Еще пять минут уходит и на то, чтобы найти место для парковки, и к тому моменту, как я подхожу к дому профессора Гибсон, я натянута как струна… и чувствую себя на пределе.

– Здравствуйте, мистер Гибсон. Прошу прощения за опоздание, – говорю я очкарику в дверях.

Муж профессора Гибсон мягко улыбается мне.

– Не беспокойся об этом, Сабрина. Ужасная погода. Давай я заберу твою куртку. – Он протягивает руку и терпеливо ждет, пока я сражаюсь со своим шерстяным пиджаком.

Профессор Гибсон подходит, когда ее муж вешает мой дешевый пиджак среди дорогих вещей в гардеробе. Он выглядит там так же неуместно, как и я в этом доме. Я запихиваю подальше чувство неполноценности и широко улыбаюсь.

– Сабрина! – радостно восклицает профессор Гибсон. Ее присутствие заставляет меня собраться. – Рада, что ты добралась в целости и сохранности. Снег еще не пошел?

– Нет, только дождь.

Она морщится и берет меня за руку.

– Еще хуже. Надеюсь, ты не планируешь возвращаться сегодня в город? На дорогах будет сплошной лед.

Поскольку утром мне нужно на работу, я поеду, невзирая на состояние дорог, но не хочу, чтобы профессор беспокоилась, и ободряюще улыбаюсь.

– Со мной все будет в порядке. Она все еще тут?

Профессор кладет руку мне на плечо.

– Да, и ей не терпится познакомиться с тобой.

Замечательно. Впервые с тех пор, как вошла в дом, я вдыхаю полной грудью и позволяю провести себя через комнату к невысокой седой женщине, в свободного кроя пастельном пиджаке и черных брюках. Наряд так себе, но бриллианты, сверкающие в ее ушах, больше, чем мой палец. Что еще? Она кажется чересчур добродушной для профессора права. Я всегда представляла их суровыми, строгими созданиями. Вроде меня.

– Амалия, позволь мне представить тебе Сабрину Джеймс. Это студентка, о которой я тебе говорила. Первая в классе, работает на двух работах и при этом смогла получить семьдесят семь баллов на вступительных экзаменах в юридической школе. – Профессор Гибсон поворачивается ко мне: – Сабрина, Амалия Фромм, выдающийся знаток конституции.

– Очень приятно познакомиться! – Я протягиваю руку и молю Бога, чтобы она не оказалась влажной на ощупь. Готовясь к этому, я целый час практиковалась пожимать собственную руку.

Амалия слегка сжимает руку, а затем отступает.

– Мать – итальянка, дед – еврей, отсюда и странное сочетание имен. Джеймс – шотландское имя, ваша семья оттуда? – Она окидывает меня взглядом светлых глаз, и я едва удерживаюсь от того, чтобы не начать теребить свою старую дешевую одежду.

– Не могу сказать, мэм. – Семья моя родом из сточной канавы. Шотландия – слишком приятная и величественная страна, чтобы быть нашей родиной.

Она взмахивает рукой.

– Это неважно. На досуге я балуюсь генеалогией. Итак, ты уже подала документы в Гарвард? Келли сказала, что да.

Келли? Кто такая Келли?

– Она говорит обо мне, дорогая, – говорит профессор Гибсон с мягким смехом.

Мои щеки заливает краска.

– Да, прошу прощения. Я думаю о вас как о профессоре.

– Так официально, Келли! – осуждающе восклицает профессор Фромм. – Сабрина, куда еще ты подала документы?

– Колледж Бостона, Суффолк и Йель, но Гарвард – моя мечта.

Амалия удивленно поднимает бровь в ответ на мой запасной список из трех бостонских школ.

Профессор Гибсон встает на мою защиту.

– Она хочет оставаться ближе к дому. И очевидно, она стоит чего-то большего, чем Йель.

Обе женщины презрительно фыркают. Профессор Гибсон была выпускницей Гарварда, а выпускники Гарварда, безусловно, всегда настроены против Йеля.

– Судя по тому, что рассказала Келли, похоже, что для Гарварда станет честью принять тебя.

– Для меня будет честью стать студенткой Гарварда, мэм.

– Письма о приеме скоро будут отправлены. – Ее глаза сверкают озорным блеском. – Я обязательно замолвлю словечко.

Амалия награждает меня еще одной улыбкой, и я чуть не падаю в обморок от счастливого облегчения. Я не пыталась польстить ей. Гарвард и правда был моей мечтой.

– Спасибо, – наконец хриплю я.

Профессор Гибсон направляет меня к столу.

– Почему бы тебе не поесть чего-нибудь? Амалия, хочу поговорить с тобой о документе Брауна. У тебя была возможность просмотреть его?

Обе отворачиваются, погружаясь в диалог о взаимосвязи между черным феминизмом и расовой теорией – тема, в которой профессор Гибсон является экспертом.

Я бреду к столику с закусками, накрытому белой скатертью и заставленному сыром, крекерами и фруктами. Две мои лучшие подруги: Хоуп Мэтьюс и Карин Томпсон – уже стоят там. Одна темненькая, другая светленькая, они – самые красивые и умные ангелы в мире.

Я подхожу и едва не падаю в их руки.

– Ну? Как все прошло? – нетерпеливо спрашивает Хоуп.

– Думаю, хорошо. Она сказала, что, похоже, для Гарварда будет честью принять меня и что первая часть извещений о приеме скоро начнет приходить.

Я хватаю тарелку и начинаю наполнять ее, желая, чтобы куски сыра были побольше. Я так голодна, что смогла бы съесть целую головку сыра. Весь день нервничала из-за этой встречи и теперь хотела просто упасть лицом в тарелки с едой.

– О, ты создана для Гарварда, – заявляет Карин.

Мы все трое находимся под патронажем профессора Гибсон, которая верит исключительно в поддержку молодых женщин. В кампусе есть еще несколько сетевых организаций, но все ее влияние направлено лишь на продвижение девушек, и я более чем благодарна за это.

Сегодняшняя коктейльная вечеринка организована для ее студентов, чтобы они могли познакомиться с преподавателями самых престижных факультетов страны. Хоуп хочет заполучить место на медицинском факультете Гарварда, а Карин отправится в Массачусетский технологический.

Ох уж это море эстрогена в доме профессора Гибсон. Кроме ее мужа присутствует лишь пара мужчин. Я действительно буду скучать по этому месту после выпуска. Это был мой второй дом.

– Скрестим пальцы, – отвечаю я Карин. – Если не попаду в Гарвард, тогда будет Бостонский колледж или Суффолк. – Тоже неплохо, но Гарвард практически гарантирует мне работу мечты после выпуска в одной из ведущих юридических фирм страны, или, как у нас говорят, в Большой Юриспруденции.

– Ты поступишь, – уверенно говорит Хоуп. – И, надеюсь, как только получишь письмо о приеме, ты прекратишь убивать себя, потому что… Боже, Би, ты выглядишь напряженной!

Я с трудом поворачиваю голову, разминая шею. Да, я действительно напряжена.

– Знаю. В последнее время у меня жесткий график. Сегодня, например, легла спать в два ночи, потому что девушка, которая должна была закрывать «Ковбойские сапоги», сбежала и оставила меня одну, а потом пришлось встать в четыре, чтобы разобрать почту. Я добралась домой около полудня, отключилась и чуть не проспала.

– Все еще работаешь в двух местах? – Карин убирает с лица свои рыжие волосы. – Ты говорила, что бросишь подработку официанткой.

– Пока не могу. Профессор Гибсон говорит, что в юридической школе не хотят, чтобы мы работали в первый год обучения. Единственный способ иметь достаточно денег на еду и жилье – накопить до сентября.

Карин сочувственно вздыхает.

– Я тебя понимаю. Мои родители взяли такой большой кредит, что на него можно было бы купить небольшую страну.

– Хотела бы я, чтобы ты поселилась с нами, – жалобно добавляет Хоуп.

– Неужели? Вот уж не знала, – шучу я. – С начала семестра ты повторяешь это всего лишь дважды в день.

Она в ответ морщит свой хорошенький носик.

– Тебе бы так понравилось то место, что папа для нас снял! Там окна от пола до потолка, и это прямо у ветки метро. А общественный транспорт… – она загадочно двигает бровями.

– Это очень дорого, Эйч.

– Ты же знаешь, я бы покрыла разницу… Точнее, мои родители, – поправляется она. У семьи этой девушки денег больше, чем у какого-нибудь нефтяного магната, но, глядя на нее, этого не скажешь. Она такая же практичная, как и мы.

– Знаю, – говорю я, заглатывая куски мини-сосисок. – Но я буду чувствовать вину, потом вина может перерасти в обиду, и затем мы перестанем быть подругами, а перестать быть твоей подругой – это отстой.

Она качает в ответ головой.

– Если когда-нибудь твоя упрямая гордость позволит тебе попросить о помощи, я буду тут.

– Мы будем тут, – вклинивается Карин.

– Видите? – Я указываю вилкой то на одну, то на другую. – Вот почему я не могу жить с вами, девчонки. Вы непомерно много для меня значите. Кроме того, это мне на руку. У меня сбережений почти на десять месяцев до начала занятий следующей осенью. У меня есть эти деньги.

– Хотя бы приди выпить с нами, когда все это кончится, – умоляет Карин.

– Мне еще домой ехать, – я скроила кислую мину. – Я заступаю в смену завтра и сортирую посылки.

– В воскресенье? – с удивлением спрашивает Хоуп.

– Оплата в полтора раза выше. Я не смогла отказаться. На самом деле я скоро должна буду уехать. – Я ставлю тарелку на стол и пытаюсь взглядом окинуть происходящее за большим эркерным окном. Я вижу лишь тьму и росчерки дождя по стеклу. – Чем скорее я поеду, тем лучше.

– Только не по этой погоде. – Профессор Гибсон появляется у моего локтя с бокалом вина. – Сообщили о гололеде: температура падает, и дождь превращается в лед.

Один взгляд на лицо моего куратора, и я понимаю, что должна отступить. Что я и делаю, но с большой неохотой.

– Хорошо, – говорю я, – но я выражаю протест. И вам… – я указываю вилкой на Карин, – лучше приберечь мороженое в морозилке на тот случай, если мне придется остаться с вами, а то я точно разозлюсь.

Мы смеемся. Профессор Гибсон идет дальше, оставляя нас одних как троицу лучших старшекурсников. Через час общения мы с Хоуп и Карин хватаем наши пальто.

– Куда идем? – спрашиваю я девчонок.

– Д’Андре в «Мэлоуне», и я обещала встретиться с ним там, – отвечает Хоуп. – Ехать всего две минуты, так что все будет в порядке.

– В «Мэлоуне»? Но это же бар для хоккеистов, – хнычу я. – Что Д’Андре делает там?

– Пьет и ждет меня. Кроме того, тебе нужно с кем-то переспать, а спортивный – твой любимый типаж.

Карин фыркает.

– Скорее, единственный.

– Эй, – возражаю я, – у меня есть очень веские причины, чтобы предпочитать спортсменов.

– Знаю. Мы это слышали. – Она закатывает глаза. Если хочешь получить ответ на статистический вопрос, обращайся к ботаникам. А если желаешь удовлетворить физические потребности, иди к спортсменам. Тело – инструмент профессиональных атлетов. Они заботятся о нем и знают, как добиться совершенства, бла-бла-бла. – Левой рукой Карин изображает болтливый рот.

Я показываю ей средний палец.

– Но заниматься с тем, кто тебе нравится, намного приятнее, – говорит Хоуп, которая встречается с Д’Андре, своим парнем-футболистом, с младших классов.

– Мне они нравятся, – возражаю я, – час или около того, пока я их пользую.

Мы хихикаем над этим, но затем Карин вспоминает парня, который понизил планку.

– А ты помнишь Грэга «Десять секунд»?

Ее слова заставляют меня поежиться.

– Во-первых, большое спасибо, что напомнила мне об этом ужасе, во-вторых, я не говорю, что среди них нет «бракованных». Просто с атлетами шансы выше.

– А хоккеисты тебе подходят? – спрашивает Карин.

Я пожимаю плечами.

– Не могу знать. Я не вычеркнула их из списка потенциальных партнеров не из-за успехов в постели, а потому что они сверхпривилегированные засранцы, получающие снисхождение от профессионалов.

– Сабрина, детка, ты должна дать им шанс, – настаивает Хоуп.

– Не-а. С хоккеистами я не играю.

– Боже, посмотри, что ты упускаешь. – Карин развратно проводит языком по губам. – А парень с бородой? Я хочу знать, на что это похоже. Борода – в списке моих невыполненных желаний.

– Ну так дерзай. Мой бойкот хоккеистов оставляет тебе больше шансов.

– Вполне согласна, но… – Она ухмыляется. – Нужно ли мне напоминать, что ты переспала с той шлюхой Дином Лаурентисом?

Фу. Вот об этом мне никогда не стоит напоминать.

– Во-первых, я была пьяная вдрызг, – ворчу я. – Во-вторых, это было на втором курсе. И, в-третьих, именно поэтому я поклялась держаться подальше от хоккеистов.

Хотя в колледже Брайара и есть лидирующая футбольная команда, он известен прежде всего благодаря хоккеистам. Парни на коньках тут возведены в ранг богов. Обсуждаемый субъект: Дин Хейвард Ди Лаурентис. Он учится на политологическом, как и я, у нас было несколько общих курсов, в том числе по статистике на втором году обучения. Этот курс был чертовски сложен. Все очень старались.

Все, кроме Дина, который спал с ассистенткой преподавателя.

И она поставила засранцу «отлично», чего он совершенно не заслужил. Я знаю это наверняка, потому что последнее задание мы выполняли в паре, и я видела, какую чушь он написал.

Когда я узнала, что он сдал на «пять», мне захотелось отрубить ему член. Это было так несправедливо. Я пахала как лошадь весь курс. Проклятье, да я везде пашу как лошадь! Все мои достижения заработаны кровью, потом и слезами, в то время как какая-то задница имеет все на блюдечке. Да пошел он!

– Она снова злится, – Хоуп театрально шепчет Карин.

– Она думает о том, как Ди Лаурентис получил «отлично» на том курсе, – так же громко твердит Карин в ответ. – Ей правда нужно с кем-то переспать. Когда был последний раз?

Я уже собираюсь снова заткнуть ее, как вдруг понимаю, что не могу вспомнить.

– Ну… был Мейер, игрок в хоккей на траве. Это было в сентябре. И после был Бо… – Я засияла. – Ха! Видите? Всего лишь чуть больше месяца назад. Едва ли это глобальная катастрофа.

– Детка, с твоим расписанием недопустимо месяц жить без секса, – возражает Хоуп. – Ты – ходячий комок нервов, а это значит, что тебе нужен хороший трах по меньшей мере… каждый день, – заключает она.

– Через день, – возражает Карин. – Дайте киске отдохнуть.

Хоуп кивает.

– Хорошо. Но сегодня – никакого отдыха киске!

Я фыркаю от смеха.

– Слышала, Би? Тебя покормили, ты выспалась днем, а теперь тебе нужно немного секса, – заявляет Карин.

– Но… «Мэлоун», – осторожно повторяю я. – Мы только что установили, что это место кишит хоккеистами.

– Не только. Готова спорить, Бо там. Хочешь, спрошу у Д’Андре? – Хоуп поднимает телефон, но я качаю головой.

– Бо займет слишком много времени. Захочет, например, поговорить во время секса. А я хочу сделать дело и уйти.

– Разговоры? Это звучит пугающе.

– Прекрати.

– Заставь меня, – Хоуп встряхивает головой, задевая меня длинными косами, а затем выходит из дома профессора Гибсон.

Карин пожимает плечами и следует за ней, после секундного замешательства я иду следом. К тому моменту как мы подходим к машине Хоуп, наши пальто мокрые насквозь, но мы идем, накинув капюшоны, чтобы ливень не добрался до волос.

Я действительно не в настроении общаться с парнями сегодня, но не могу отрицать, что подруги правы. Недели мучений и напряженной работы дают о себе знать: несколько последних дней я определенно чувствовала… зуд. Тот зуд, унять который можно лишь крепким, рельефным телом и, желательно, членом размером больше среднего.

Хотя я очень избирательна в связях, а «Мэлоун» заполнен хоккеистами, чем подтвердил мои опасения, уже через пять минут мы с девчонками входим внутрь.

Что ж, если расклад на сегодня такой, полагаю, будет нестрашно сыграть с тем, что на руках, и посмотреть, как будут развиваться события.

Хотя у меня не было никаких ожиданий, когда я шла за подругами к барной стойке.

2

Такер

– Держись от нее подальше, малыш. Она язва.

Дин передает свою, как всегда, бесполезную, мудрость новичку с левого фланга, Хантеру Девенпорту, когда я вхожу в «Мэлоун» прямо из-под проливного дождя.

Дороги в дерьме, и мне не очень-то хочется быть сегодня тут, но Дин настоял, что нам нужна вечеринка. Весь день без устали он мерил шагами наш дом, сердитый как черт и явно расстроенный, но, когда я спросил его, что стряслось, он пожал плечами и ответил, что чувствует беспокойство.

А это чушь. Может, я и считаюсь тихим в сравнении с моими горластыми товарищами по команде, но тупым меня точно не назовешь. Уверен, не нужно быть детективом, чтобы сложить два и два.

Элли Хейз, лучшая подруга девушки другого нашего соседа по комнате, вломилась к нам прошлой ночью.

Дин – кобель.

Цыпочки любят Дина.

Элли – цыпочка.

Следовательно, Дин спал с Элли.

К тому же по всей гостиной были разбросаны вещи, потому что Дин физически неспособен заниматься сексом в своей спальне.

Он еще не признался в этом, но, уверен, в конце концов признается. И еще я знаю: что бы ни произошло между ними прошлой ночью, Элли не жаждет повторения. Только вот почему это должно беспокоить Дина, короля отношений на одну ночь, я еще не понял.

– Она не кажется мне язвой, – протягивает Хантер, пока я стряхиваю воду с волос.

– Эй, Шарик, – ворчит в мою сторону Дин, – иди отряхиваться куда-нибудь еще.

Я закатываю глаза и следую за взглядом Хантера, который неотрывно смотрит на стройную брюнетку, стоящую спиной к нам у длинной стойки. Вижу короткую юбку, длинные ноги и густые темные волосы, спускающиеся по спине. Не говоря уже о круглейшей, крепчайшей и сексуальнейшей заднице, какой я когда-либо имел удовольствие восхищаться.

– Неплохо, – замечаю я, ухмыляясь, и поворачиваюсь к Дину. – Полагаю, эту ты уже застолбил?

Он бледнеет от ужаса.

– Никаких шансов. Это Сабрина, братан. Она и так чуть не довела меня до белого каления в школе. Не стоит нарываться на нее еще и тут.

– Стой, это Сабрина? – медленно переспрашиваю я. Девушка, которую Дин называет своим заклятым врагом? – Я видел ее в кампусе, но не знал, что она – та, о ком ты вечно ноешь.

– Та самая, – бормочет он.

– Вот же черт. На нее приятно смотреть. – Даже очень приятно, если честно. В словаре рядом с понятием «приятно» стоило бы изобразить задницу Сабрины. Также она может служить иллюстрацией к словам «великолепно», «черт побери» и «отпад».

– А что между вами произошло? – встревает Хантер. – Она что, твоя бывшая?

Дина передергивает.

– О нет.

Новичок поджимает губы.

– Значит, я не нарушу правил дружбы, если подкачу к ней?

– Хочешь подкатить к ней? Дерзай. Но предупреждаю: эта сучка съест тебя живьем.

Я отворачиваюсь, чтобы спрятать ухмылку. Похоже, кто-то отшил Дина. Между ними точно что-то было, но даже после того, как Хантер насел на него с вопросами, тот не колется.

Сабрина в другом конце бара поворачивается: вероятно, чувствует на своей заднице три пары глаз… две из которых чертовски голодны.

Ее взгляд пересекается с моим и на какой-то момент задерживается. В ее глазах вызов, и мой спортивный азарт заставляет его принять.

Она как будто спрашивает: «Ты достаточно хорош для меня?».

«Понятия не имею, дорогуша».

В ее взгляде вспыхивает огонек… А затем она переводит его на Дина. В тот же момент Сабрина поджимает губы и показывает нам средний палец.

Хантер стонет и бормочет, что Дин все испортил. Но Хантер – младенец, а в этой девушке огня хватит, чтобы спалить весь мир. Не представляю, чтобы она захотела переспать с восемнадцатилеткой, особенно когда он видит поражение при первом же препятствии. Малышу придется стать сильнее, если он хочет играть с большими мальчиками.

Я ищу в кармане наличку.

– Возьму пиво. Вам, парни, нужно заправиться?

Оба качают головой. Выполнив свой дружеский долг, я иду к бару и Сабрине, оставляя бармену время подать ей напиток.

Кладу двадцатку.

– У меня есть это, и я возьму «Миллер», когда у вас будет минутка.

Бармен забирает счет и спешит к кассе, прежде чем Сабрина успевает возразить. Она окидывает меня внимательным взглядом, затем поднимает бутылку к губам.

– Я не буду спать с тобой только потому, что ты купил мне выпить, – говорит она, слегка отрывая губы от края горлышка.

– Надеюсь на это, – отвечаю я, пожимая плечами. – У меня запросы повыше.

Затем вежливо киваю ей и возвращаюсь к столу, где собрались мои товарищи. Чувствую, как ее глаза сверлят мою спину, и, поскольку она не видит моего лица, позволяю себе удовлетворенную улыбку. Эта девушка привыкла к тому, что за ней увиваются, значит, нужно внести долю неожиданности в свои ухаживания.

Когда я сажусь за стол, Хантер уже рассматривает другую группу девушек, а Дин с головой зарылся в телефон – наверное, переписывается с Элли. Интересно, знают ли другие парни, что между ними было? Вероятно, нет. Гаррет и Логан со своими подружками до завтра будут в Бостоне, так что, скорее всего, они еще в неведении. Но Гаррет был уверен, что в эти выходные Дин будет держать свои руки подальше от Элли. Он не хотел бы, чтобы его идеальную жизнь с лучшей подругой Элли, Ханной, испортила какая-нибудь драма.

Учитывая, что никаких взрывов или безумных звонков не наблюдалось, я готов был поспорить, что Дин и Элли сохранили свою встречу прошлой ночью в секрете.

Как только Хантер открывает рот, чтобы сказать какую-то глупость одной из девушек, подошедших к столу, свет начинает зловеще мерцать.

Дин хмурится.

– Там апокалипсис снаружи, что ли?

– Погода портится, – отвечаю я.

Дин решает уйти. Я остаюсь на месте, несмотря на то что вообще не хотел ехать сегодня в бар. Не знаю, почему, но эта пара слов с Сабриной очень меня завела.

Нельзя сказать, чтобы в моей жизни было мало девушек. Я не могу хвастаться своими похождениями, как Дин, Логан или другие парни из команды, но я в игре. Иногда даже позволяю себе секс на одну ночь, когда в настроении.

И прямо сейчас я в настроении.

Хочу Сабрину снизу, сверху, как угодно и где ей заблагорассудится, меня это устроит. И я хочу ее настолько сильно, что тереблю рукой бороду, борясь с желанием опустить ее ниже и потеребить кое-что другое.

Я все еще не уверен насчет бороды. Начал отращивать ее во время чемпионата прошлой весной, но стал похож на дикаря и уже летом сбрил ее. Затем она снова отросла, потому что я чертовски ленив, а подравнивать ее намного проще, чем сбривать совсем.

– Сядь, чувак, – просит Хантер. Его взгляд активно посылает сигналы, что их трое, а нас двое, но эти девушки, какими бы хорошенькими они ни были, вовсе не интересуют меня.

– Они все твои, малыш.

Я допиваю свою бутылку и возвращаюсь к бару, где все еще стоит Сабрина. Пара других хищников подвинулась ближе, я бросаю на них тяжелый взгляд и проскальзываю на только что освободившееся место рядом с ней.

Откидываюсь назад, опираясь локтем на барную стойку и давая ей иллюзию пространства. Она немного напоминает мне дикого пони: широко распахнутые глаза, длинные ноги и немое обещание лучшей скачки в твоей жизни. Но протяни руку слишком быстро, и лошадка умчится так, что уже не поймаешь.

– Так ты друг Ди Лаурентиса?

Слова брошены небрежно, но учитывая, что они с Дином недолюбливают друг друга, есть только один способ избежать неловкости: все отрицать.

Но я не стану так поступать с другом, даже чтобы переспать с девушкой. И что бы у Сабрины ни было с Дином, это не относится ко мне, так же как и отношение Дина к ней не влияет на мои намерения. К тому же я убежден: как начнешь, так и пойдет дальше.

– Он мой сосед по комнате.

Она не пытается скрыть свою неприязнь и пытается меня отшить.

– Спасибо за выпивку, но, кажется, мои подруги зовут меня. – Она кивает на группу девушек.

Я окидываю взглядом толпу, но никто из них даже не смотрит в нашем направлении, и снова поворачиваюсь к ней, грустно качая головой.

– Стоит выдумать что-нибудь получше. Если хочешь, чтоб я ушел, просто скажи. Ты похожа на девушку, которая знает, чего хочет, и не боится сказать об этом.

– Это тебе Дин доложил? Ручаюсь, он назвал меня сукой, не так ли?

На этот раз я предпочитаю промолчать. Вместо этого делаю глоток.

– Он прав, – продолжает она, – я сука и не жалею об этом.

Она очаровательно вскидывает подбородок. Я бы ущипнул за него, но боюсь потерять пару пальцев, а они мне еще сегодня понадобятся. В моих планах – пройтись ими по всему ее телу.

Она делает еще один глоток пива, и я наблюдаю, как напрягаются нежные мышцы ее шеи. Твою мать, как же она красива. Даже если бы Дин сказал, что она пьет кровь младенцев, я все равно остался бы тут, настолько она привлекательна.

И не только для меня. Половина мужчин в баре бросает в мою сторону завистливые взгляды. Я чуть склоняюсь, чтобы закрыть ее собой от чужих глаз.

– Окей, – тихо говорю я.

– Окей? – На ее лице появляется милейшее выражение недоумения.

– Ага. Или это должно было меня отпугнуть?

Она сдвигает свои идеально очерченные брови.

– Не знаю, что он там еще обо мне сказал, но со мной непросто. Я не против переспать, но придирчива к тем, кого пускаю в свою постель.

– Он ничего об этом не говорил. Только о том, что тебе нравится шпынять его. Но мы оба знаем, что эго Дина может выдержать удар-другой. Проблема в том, что ты, кажется, зациклилась на нем. И, похоже, это так, потому что он – единственное, о чем ты можешь говорить. – Я пожимаю плечами. – Если дела обстоят именно так, я отвалю прямо сейчас.

Поскольку Дин сказал, что ничего не испытывает к Сабрине, я хотел бы убедиться, что и с ее стороны нет никаких давних чувств. Ее тон, когда она говорила о нем, был сердитым, но и без оттенка горечи – хороший знак. У злости может быть множество причин, а горечь обычно – признак раненых чувств.

Когда – нет, если – мы ляжем вместе в постель, это должно быть потому, что Сабрина хочет быть со мной, а не потому, что так она может отомстить Дину.

Она бросает взгляд за мое плечо, туда, где сидят мои товарищи по команде, затем снова смотрит на меня. Некоторое время мы пьем молча. В ее шоколадно-коричневом взгляде сложно что-либо прочитать, но мне кажется, она тщательно взвешивает мои слова. Может быть, хочет, чтобы я сказал что-то и заполнил паузу, но я жду, что заговорит она. Плюс это дает мне время получше ее рассмотреть. И с этого расстояния она еще красивее, чем мне казалось.

У Сабрины не просто первоклассная задница и бесконечно длинные ноги. Мужчины могли бы молиться на ее грудь, произнося что-нибудь вроде: «Благодарю тебя, Иисусе, за то, что сотворил столь прекрасное создание» или «Боже, прошу, пусть она не будет лесбиянкой». Мне стоило большого труда не пялиться открыто на то, как вздымаются и опадают эти прекрасные холмы.

Наконец она ставит бутылку на стойку.

– То, что ты симпатичный, еще не значит, что я заинтересована.

Я ухмыляюсь.

– Ну, надо же с чего-то начинать.

Уголки ее губ приподнимаются в невольной улыбке. Она вытирает ладонь о юбку и протягивает руку.

– Сабрина Джеймс. Я уже слышала все шутки о «маленькой ведьме»[1], и нет, я не зациклена на Дине Ди Лаурентисе.

Я беру протянутую руку, используя это, чтобы притянуть ее на дюйм ближе к себе. С такой девушкой нужно двигаться крошечными шагами.

– Джон Такер. Рад это слышать, но тебе стоит знать, что Дин мне как брат. Мы четыре года прикрывали друг другу спины на льду, жили вместе три года, я планирую погулять на его свадьбе и надеюсь увидеть его на своей. Это значит, что он мой друг, но не папочка.

– Стой, ты что, женишься? – спрашивает она в растерянности.

Удивительно, что из всего сказанного она зацепилась именно за это. Я провожу ладонью по внешней стороне ее руки и обхватываю пальцами ее запястье.

– В будущем, дорогая. В будущем.

– О, – Сабрина поднимает свое пиво, но затем ставит обратно, когда видит, что бутылка пуста. – Стой. Ты хочешь жениться?

– В конце концов. – Я коротко смеюсь в ответ на ее удивление. – Не сегодня, но да, однажды я хочу жениться и завести ребенка, а может, и троих. А ты?

Мимо проходит бармен, и я протягиваю ему еще одну двадцатку.

Но Сабрина качает головой.

– Я за рулем. Одно пиво – мой лимит.

Я заказываю нам воду, и бармен в мгновение ока возвращается с двумя бокалами.

Свет снова мигает, заставляя меня поспешить. Либо нужно быстро перейти к делу, либо все потеряно.

– Спасибо, – говорит она, потягивая воду. – И нет, я не вижу себя с детьми или мужем в ближайшем будущем. Кроме того, мне казалось, что вы, хоккеисты, тоже любите свободную игру.

– Когда-нибудь даже великие игроки уходят на покой. – Я ухмыляюсь и подношу бокал ко рту.

Она смеется.

– Ладно, поверю на слово. Так в чем ты силен, Джон?

– Такер. Все зовут меня Такер или Так. И это деловое администрирование.

– Значит, ты распоряжаешься деньгами всей команды?

Я все еще не отпускаю ее запястье и с каждой репликой стараюсь сократить расстояние между нами.

– Нет. – Я киваю на свои колени. – К тому же я немного медленный для профессионала. Получил травму в школе. Достаточно хорош, чтобы иметь стипендию, но знаю свои пределы.

– О, мне жаль. – Сожаление в ее голосе кажется искренним.

Дин – дурак. Эта девушка не только красива, но и мила. Дождаться не могу, когда прикоснусь к ней губами.

И руками.

И зубами.

И твердым как сталь членом.

– Не стоит. Я не жалею.

Я скольжу рукой вдоль барной стойки, и вот Сабрина оказывается в кольце моих рук. Ее ноги зажаты между моими, так что, когда я чуть подамся бедрами вперед, смогу коснуться ее так, как того бешено хочет мое тело. Но если я что-то и понял за все годы игры в хоккей, так это то, что стоит проявить терпение, и тогда оно будет вознаграждено. Ты не бьешь сразу же, как клюшка находит шайбу, а ждешь верного момента.

– Я не собирался заниматься им серьезно, – добавляю я. – Думаю, хоккей – это то, чего нужно хотеть по-настоящему.

И тут она предоставляет его мне. Тот самый верный момент.

– И чего ты хочешь сейчас?

– Тебя, – дерзко отвечаю я.

Сразу после этого свет гаснет окончательно, и она едва не роняет свой бокал. Музыка из автомата замолкает, и в баре вдруг становится очень тихо. Вокруг слышится пара повизгивающих смешков и несколько тревожных вскриков.

– Ведите себя прилично, детишки, – кричит один из барменов. – Мы посмотрим, что случилось. Генератор заведется в любую секунду.

Как по команде воздух наполняется гулом, а затем заполненную людьми комнату освещает тусклое свечение ламп.

– Ты все еще хочешь пить? – спрашиваю я, поглаживая внутреннюю сторону ее запястья длинными, нежными прикосновениями, вверх, к сгибу локтя, и вниз, к запястью, снова и снова.

Ее взгляд опускается на наши сплетенные руки, как будто она только сейчас осознала, что мы стояли так все время. Я склоняюсь ближе и касаюсь носом края уха Сабрины, вдыхая ее пряный аромат.

Кажется, я могу простоять так целый день. Есть что-то приятное в том, чтобы затягивать ожидание, пока оно не станет почти болезненным. Это делает разрядку еще более взрывной. Чувствую, что секс с Сабриной Джеймс будет бомбой.

Я, мать его, не могу дождаться этого.

Сделав глубокий вдох, вдавивший ее идеальные сиськи прямо мне в грудь, она отстраняется… не очень далеко, но достаточно, чтобы создать некоторую дистанцию.

– Меня не интересуют отношения, – заявляет она. – Если мы сделаем это…

– Сделаем что? – не могу я удержаться от поддразнивания.

– Это. Не коси под дурочка, Такер. Тебе не идет.

У меня вырывается смешок.

– Справедливо. Хорошо… – машу рукой, – продолжай.

– Если мы приступим, – повторяет она, – ты должен понять, что это просто секс. Никакого неловкого утра и никаких телефонных номеров.

Я еще раз глажу ее, прежде чем отпустить, позволяя толковать мое молчание, как ей заблагорассудится. Сомневаюсь, что одного раза будет достаточно для нас обоих, но если ей нужно верить в это сегодня, пусть так и будет.

– Тогда идем.

Ее губы изгибаются в улыбке.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас. – Я облизываю нижнюю губу. – Если только ты не хочешь посидеть еще, продолжая это хождение вокруг да около, вместо того чтобы сорвать друг с друга одежду.

Она позволяет себе горловой смешок, и я ощущаю его всем своим естеством.

– Очень веский довод, Такер.

Боже. Обожаю то, как мое имя звучит на этих полных, припухлых губах. Может, я попрошу повторить его, когда буду доводить ее до оргазма.

Желание охватывает меня настолько сильно, что я вынужден сжать ягодицы и дышать через нос, пытаясь обуздать его. Я беру Сабрину под локоть и проталкиваюсь к двери. Несколько человек зовут меня по имени или похлопывают по спине, желая успешной игры, но я игнорирую их.

Снаружи все еще льет дождь. Я притягиваю Сабрину ближе и поднимаю над ее головой свою черно-серебристую куртку. К счастью, мой грузовичок стоит неподалеку.

– Туда.

– Хорошее место для парковки, – замечает она.

– Не жалуюсь. – Это привилегия за участие в игровом составе успешной хоккейной команды колледжа.

Я помогаю ей забраться в грузовик, затем занимаю место водителя и завожу мотор.

– Куда?

Она слегка дрожит, и я не уверен, от холода это или по другой причине.

– Я живу в Бостоне.

– Тогда ко мне. – Потому что я, мать его, не могу ждать час, пока мы доедем до города. Мой член взорвется.

Она кладет руку мне на запястье, прежде чем я успеваю включить заднюю передачу.

– Ты живешь с Дином. Это не будет смущать тебя?

– Нет, с чего бы?

– Не знаю. – Ее указательный палец скользит к моим костяшкам.

Я стискиваю зубы, потому что эрекция едва не разрывает змейку на брюках. Единственная причина, по которой я не поцеловал ее, как только мы вышли из бара, в том, что, если бы начал, взял бы ее прямо у стены здания. Но сейчас, когда она касается меня, мой самоконтроль превращается в облако пара.

– Давай сделаем это здесь, – решительно говорит она.

Я хмурюсь.

– В машине?

– Почему нет? Тебе нужны свечи и розовые лепестки? Это просто секс, – настаивает она.

– Дорогуша, если будешь так говорить, я начну сомневаться, что это ты пытаешься меня убедить, а не наоборот. – Дыхание перехватывает, когда ее большой палец очерчивает крошечный круг в центре моей ладони. К черту. Я хочу ее так сильно. – Ладно. Хочешь сделать это в машине, будь по-твоему.

Без лишних слов я тянусь назад и опускаю спинку кресла до самого конца. Затем сбрасываю с себя куртку и швыряю ее на заднее сиденье.

– У тебя есть какие-то ограничения для «просто секса»? – интересуюсь я. – Вроде «не целовать в губы»?

– Черт, нет. Я что, похожа на Джулию Робертс?

Я поднимаю брови.

– «Красотка», – напоминает она. – Проститутка с золотым сердцем, не целующаяся с Джоном.

Я ухмыляюсь.

– Так, значит, ты говоришь, что поцелуешь этого Джона? – Я хлопаю себя по груди, чтобы она поняла: я говорю о собственном имени и не подразумеваю, что она – проститутка.

Она хихикает.

– Если не будешь меня целовать, я приду в ярость. Мне нужны поцелуи. Иначе я осталась бы дома, со своим вибратором.

Я улыбаюсь. Прислонившись спиной к окну и водрузив ноги на рулевую панель, я создаю колыбель для ее горячего тела и маню к себе.

– Тогда приди и возьми, что тебе нужно.

3

Сабрина

Такер сидит с легкой улыбкой на губах и огромной эрекцией в штанах. Я облизываю губы, меня охватывает возбуждение. Боже, как приятно будет чувствовать в себе этого монстра.

Мой взгляд падает на его аккуратно подстриженную бороду, и я на короткий момент задаюсь вопросом, не стоило ли уступить его Карин. В конце концов, борода была в списке ее желаний. Но теперь мне и самой интересно, как эта растительность будет ощущаться между ног: мягкой или жесткой? Я сжимаю бедра в предвкушении.

Хоуп и Карин были правы. Мне действительно нужно с кем-то переспать, и, хоккеист он или нет, я уверена: Такер подходит для этой задачи. Он обладает уверенностью в себе, без раздутого эго, что всегда меня заводило. Когда он сказал «тебя» в ответ на мой вопрос о том, чего он хочет, я чуть не кончила прямо в трусики.

К тому же он кажется надежным, будто даже землетрясение не может его поколебать. Я даже восхитилась тем, как он заступился за Дина, хотя выбрал неправильный объект для проявления лояльности. Такер наверняка знал: соври он насчет своей дружбы с Дином, у него было бы больше шансов со мной, и тем не менее выбрал честность, которую я ценю превыше всего.

– Нужны подсказки? – Голос у него низкий и хриплый, растягивающий слоги. Под-ска-а-аз-ки.

Боже правый, этот акцент…

– Нет, просто прикидываю варианты.

Мне нравится, что он просто сидит и приказывает мне, что делать. Будто его огромный член существует только для меня. Дождаться не могу, когда все случится, но не могу решить, что сделать сначала. Рот наполняется слюной при мысли о том, как его ствол будет прокатываться по моему языку, при этом внутри все ноет от предвкушения того, как он будет растягивать меня, заполняя целиком.

– Почему бы нам не начать с поцелуев, которые ты так любишь? – предлагает он.

Я встречаюсь с его горящим взглядом.

– Куда? – спрашиваю я смущенно, что странно, потому что я никогда не смущаюсь. Есть что-то в его уверенности, что пробуждает во мне женщину, и я понимаю, что вовсе не против этого.

Он постукивает большим пальцем по нижней губе.

– Прямо сюда.

Двигаясь как можно более сексуально, я перебираюсь через коробку передач к нему на колени, позволив туфлям упасть на пол машины. Его губы слегка приоткрываются для поцелуя, но я медлю, прежде чем прижаться к ним своими. Вместо этого глажу пальцами бороду.

– Мягкая, – мурлычу я.

Его глаза мутнеют и наполняются таким желанием, что становится трудно дышать. А затем он хватает меня, устав от ожидания и разговоров.

Наши губы сливаются. Он запускает руку в мои волосы – не знаю, то ли для того, чтобы получить лучший угол, то ли чтобы получить преимущество для вторжения. Как бы там ни было, его язык творит с моим телом волшебные вещи. Я даже забываю, почему чуть не отшила его.

Высокий, горячий, с темно-каштановыми волосами и неухоженной бородой. Почему я вообще колебалась? А, точно: он хоккеист.

Чуть отвернувшись, я выдыхаю:

– Просто для справки: я ненавижу хоккеистов. Это разовая сделка.

Он откидывает мои волосы в сторону, чтобы обнажить шею.

– Учел. Я даже не стану напоминать тебе об этом, когда ты будешь умолять меня о втором раунде.

Смеясь, я хватаю его голову и прижимаю к себе, ощущая, как его язык спускается по шее к груди.

– Этого никогда не будет.

– Никогда не говори «никогда». Так легче отступить. Более изящно.

Его слова немного приглушены, он зарылся лицом в мою грудь. Мозолистая рука оттягивает рубашку, и я слышу разочарованный рык, когда ворот не опускается достаточно низко, чтобы дать ему доступ к желаемому.

Хорошо, что наши потребности совпадают. Я просовываю руки между нами и стягиваю свой свитер, и, прежде чем успеваю расстегнуть бюстгальтер, его губы крепко обхватывают мой сосок. Когда я тянусь расстегнуть замок, он отбрасывает мои руки.

Я смеюсь в ответ на его нетерпение, но смех замирает в горле, когда его ладонь смыкается вокруг оголенной груди. Его грубые ласки заставляют меня изогнуться. Боже, как давно, слишком давно это было. Пока губы Такера заняты посасыванием одного соска, пальцы сжимаются и дразнят другой.

Он хорош: знает, как глубоко нужно всасывать, насколько сильно кусать, как нежно целовать, и, хотя член в его штанах уже затвердел, он делает это так, будто может продолжать ласкать мою грудь всю ночь.

Я ощущаю его эрекцию и шарю рукой, пытаясь сдвинуть юбку в сторону, чтобы почувствовать его по-настоящему. Проклятье, как же мне хочется ее снять, чтобы его обнаженное тело прикоснулось к моему. Хочу его в себе.

Хочу его всего.

Я пытаюсь нащупать низ его футболки. Он нисколько не помогает, потому что целиком сосредоточен на моей груди. Я нахожу край и тяну его изо всех сил. Прилипшая ко мне футболка поддается, и холодный воздух внутри авто заставляет мои соски затвердеть еще сильнее.

– Больше не хочу прелюдий, – говорю я, стягивая его футболку через голову.

О боже, какие мускулы. Много-много плотных, гладких, рельефных мышц скользит под моими ладонями. Да, спортсменов стоит любить.

Его руки ныряют под мою юбку.

– Так?

Нет ничего изящного в том, как его пальцы быстро сдвигают в сторону мои стринги и без предупреждения входят в меня. Это грязно, но так возбуждает. Я шумно выдыхаю.

– Нравится? – шепчет он.

– Неплохо, – лгу я, и Такер немедленно наказывает меня, вынимая пальцы. – Хорошо. Очень хорошо.

Он снова вводит, а затем вынимает увлажненные пальцы, чтобы слегка поласкать клитор. Все мое тело напрягается и сжимается, жаждая большего.

– Просто хорошо, да? – издевается он.

Я сдаюсь.

– Великолепно. Это великолепно.

– Я знаю. – Он выглядит самодовольным. – Не хочу говорить тебе это, Сабрина. Но ты сделала большую ошибку.

– Что? Почему?

Его пальцы водят по моим натянутым стрингам, и полоска врезается в набухшие губы.

– Потому что я стану лучшим из всех твоих парней и заранее прошу у тебя прощения.

Затем он сдвигает трусики в сторону и вставляет теперь уже три пальца. Делает это открыто и грубо, повергая меня в шок. Я чувствую его… повсюду всем своим существом, с головы до кончиков пальцев. На меня обрушивается новая волна возбуждения. Матерь божья, он доведет меня до оргазма. Это вообще возможно?

Я смотрю на него с открытым ртом, а он ухмыляется в ответ – белые зубы выделяются на фоне загорелой кожи и бороды – и вполне осознает, что сводит меня с ума. Его пальцы не останавливаются, два из них нащупывают точку, которую едва ли кто-то, кроме меня самой, может найти.

Он продолжает массировать ее, пока пальцы продолжают входить в меня. И я чувствую приближение разрядки. Закрыв глаза, откидываю голову и отдаюсь нарастающему удовольствию, пока не превращаюсь в одну содрогающуюся чувственную массу.

Когда опускаюсь с небес на землю, я обнаруживаю себя лежащей и задыхающейся у него на груди. В жизни никогда не испытывала такого сильного оргазма, а этот парень еще даже не был во мне. Мое сердце стучит безумно быстро, и вялый ум с трудом поспевает за ним.

Он просто парень. Обычный парень, напоминаю я себе. Один член, два яйца. Ничего особенного.

– У меня давно не было секса, – бормочу я, пытаясь выровнять дыхание. – Плюс сильный стресс. Нужно было расслабиться.

Три длинных пальца, все еще находящихся внутри меня, сгибаются.

– Можешь убеждать себя в чем угодно, дорогая.

В его голосе чувствуется самодовольство, но этот парень только что рукой довел меня до оргазма, чего со мной никогда не случалось, так что, полагаю, нельзя его в этом винить. Он проводит подушечками пальцев вдоль каких-то чувствительных нервных окончаний, заставляя меня снова непроизвольно содрогнуться.

Затем он поднимает руку – даже в темной кабине машины видно, как влага блестит на его пальцах. Я не готова к новой волне возбуждения, но она накрывает меня, когда Такер облизывает их.

Я судорожно вздыхаю.

Один быстрый рывок рычага, и его сиденье принимает горизонтальное положение. Такер ложится и снова манит меня.

– Иди сюда, садись на лицо. Хочу еще.

Боже. Кто этот парень?

Может, мне не стоит задирать юбку до талии и карабкаться вперед, но я делаю это. Он как будто зачаровал меня, и я не в силах ослушаться.

– Приготовься, – хрипит он, – потому что я собираюсь заставить тебя снова кончить.

– Ты чертовски самоуверен.

– Нет. Я просто уверен в себе, как и ты. А теперь дай мне эту сладкую киску и оседлай мой язык.

Бог мой. Секс с Такером грязнее и горячее, чем я ожидала. Внешне он не казался таким, хотя… разве не про таких говорится «в тихом омуте»?

Мне это нравится, и очень.

Горячее дыхание обжигает кожу, когда я опускаюсь на его лицо.

– Мать твою, да! – Это последнее, что он говорит, прежде чем прижаться ко мне губами.

Такер делает это не только языком. Он использует губы и зубы, чтобы воздействовать на мой сверхчувствительный клитор. Одной рукой он сжимает мое бедро, палец другой вставляет в меня. А языком… Он лижет меня длинными, размашистыми движениями, а я вскрикиваю и пытаюсь заглушать звуки, прикусывая собственное запястье. Затем он раздвигает меня двумя пальцами и держит, пока язык усердно работает внутри.

Он прав: мне действительно нужно было приготовиться. Я сжимаю сиденье по краям и улетаю. Он подводит меня прямо к краю обрыва и сбрасывает вниз.

Пока я содрогаюсь от второго оргазма за ночь, Такер пересаживает меня на колени. Его член уже каким-то образом оказывается на свободе, так что я тянусь и хватаю его.

– Стой, – рявкает он, но уже поздно.

Я закусываю нижнюю губу, когда широкая головка медленно проникает в меня. Жадно давлю всем телом вниз, желая ощутить его внутри. Его руки находят мои бедра, и к горлу подступает удовлетворенный стон, но вместо этого я вскрикиваю в тревоге, когда он спихивает меня в сторону.

– Презерватив, – мрачно говорит Такер.

Я с удивлением смотрю вниз и зажимаю рот рукой. Никогда не допускала подобной ошибки, никогда.

– Прости. Я не думала…

Он роется в джинсах, находит бумажник и бросает его мне.

– Не страшно, это был только кончик.

Его лукавое подмигивание заставляет меня нервно рассмеяться. Я надкусываю фольгу, открываю и натягиваю резинку на его член.

– Я чиста, – чувствую себя обязанной сказать ему это, – проходила обследования после… – замолкаю, чувствуя, что говорить о предыдущих встречах, когда я обнажена и готова насадиться на другой член, неправильно. – Ну, после этого. И я на таблетках.

– Со мной тоже все в порядке, – говорит он.

Он закрывает глаза на секунду, когда я раскатываю презерватив вниз по толстой горячей плоти. Низкий стон срывается с его губ, а потом он отбрасывает в сторону мою руку, чтобы самому взяться за него.

– Готова? – спрашивает Такер, располагая головку у входа.

Не знаю, киваю ли я, жалобно протягиваю или умоляю, но звук, срывающийся с моих губ, наверное, можно расценить как согласие, потому что затем он одним быстрым движением проталкивает член вверх, пока я не насаживаюсь до конца.

– Черт, ты такая тугая, – шипит он сквозь стиснутые зубы.

– А ты чертовски большой, – хриплю я, извиваясь на нем сверху.

Он хватает мои бедра, чтобы удержать, и входит неглубокими рывками.

– Не двигайся.

– Не могу. – Фрикции так приятны. Если до этого мне казалось, что его пальцы и язык творят чудеса, то теперь я знаю, что его член просто сверхъестественен. Я чувствую его везде.

Упираюсь коленями в кожаное сиденье и опускаю руки ему на грудь, ощущая под своими ладонями гибкие мускулы. Скольжу взглядом по его животу с кубиками пресса, светлым волоскам на груди и тонкой линии, ведущей прямо в рай.

На него так же приятно смотреть, как и чувствовать в себе. Интересно попробовать его на вкус, но время для этого придет позже. Прямо сейчас я хочу, чтобы он трахал меня до тех пор, пока мое беспокойство насчет Гарварда, денег и домашней жизни не выветрится из меня окончательно. Хочу забыться, и он идеально для этого подходит.

Я падаю на него. На его лице появляется звериное выражение, а огромная ладонь сжимает мою задницу. Он поднимает и опускает меня, найдя где-то точку опоры и, хотя сверху сейчас я, полностью контролирует ситуацию. Это именно то, что мне нужно.

Он сжимает зубы, и я чувствую крепкую хватку его пальцев на заднице каждый раз, когда он насаживает меня на себя, в то время как сам приподнимается вверх. Я сильнее прижимаюсь к нему бедрами и полностью доверяюсь ему, позволяя доводить себя до беспамятства.

– Иди ко мне, – бормочет он, – возьми что хочешь.

Его член внутри меня пульсирует, а пальцы находят мой клитор, поглаживая и дразня его, пока я не подскакиваю словно ракета, сотрясаясь так сильно, что с трудом могу удержаться на нем.

Такер приподнимается, прижимая меня к своей груди, и входит в меня так сильно, что я вынуждена упереться дрожащими руками в крышу машины, чтобы не пробить ее головой.

Он вонзается в меня снова и снова, пока внезапно не превращается в дрожащую, бездумную массу, едва способную контролировать себя, и откидывается назад на сиденье, увлекая меня за собой.

Я позволяю себе несколько эгоистичных минут, чтобы отдышаться, нежась на этой широкой груди подо мной. Дрожь сменяется удовлетворением. Часть меня хочет продлить этот момент до бесконечности, свернуться на коленях этого парня, пока его ладонь успокаивающе скользит вверх-вниз по моей спине.

– Ты точно не хочешь поехать ко мне? – спрашивает он.

В какой-то момент я чуть было не отвечаю «да». «Да» возвращению к нему домой. «Да» еще одному раунду секса, завтраку утром, прогулу работы и целому дню, проведенному с ним. Это желание удивляет и пугает меня.

Я глубоко вздыхаю и собираю остатки своего хладнокровия, которое он разбил на крошечные кусочки.

– Нет. Мне нужно домой.

Только секс.

Верно. Это просто секс. Джон Такер хорош в постели, настолько хорош, что заслуживает трофея. Но он не лучше того, что у меня было раньше: так кажется из-за стресса, которому я постоянно подвергаюсь. Или, даже если только что был лучший секс в моей жизни, это ничего не значит, кроме еще одного аргумента в пользу того, что атлеты – хорошие и выносливые любовники, чьи пальцы и язык владеют мастерством мирового класса, а член способен служить моделью для игрушек в секс-шопе.

Поворачиваюсь за юбкой и курткой и быстро накидываю их, не заботясь о том, не наизнанку ли они надеты. Мне нужно перебраться из этого грузовичка в свою машину.

– Готово, – объявляю я. – Моя машина всего в паре кварталов отсюда.

Его симпатичные черты смягчаются.

– Ты выглядишь немного растрепанной.

Оборачиваясь, я вижу на его лице лишь искреннее беспокойство.

– Со мной все в порядке, – заверяю я его.

Такер садится и снимает презерватив, завязывает его и кидает в кучу бумажных платков. Несколько секунд он крутит свои ключи, затем заводит грузовик.

– Куда?

Я позволяю себе расслабленный вздох.

– На улице Форест. У большого викторианского особняка.

– Понял.

Мы едем эту пару кварталов молча. Едва я замечаю свою машину, как становится трудно сопротивляться порыву сбежать. Я открываю дверь раньше, чем грузовик останавливается.

– Увидимся, – беспечно говорю я.

– Я провожу тебя до машины.

Он приподнимает бедра, чтобы натянуть джинсы, и я обращаю внимание, что он все еще полуобнажен. Стараюсь не смотреть, как он прячет уже не такой твердый член. Он легко мог бы зайти на второй круг.

Мое тело молит о продолжении, но я игнорирую сигналы, выбираясь из грузовика. Такер присоединяется ко мне – футболка снова на нем, джинсы болтаются на узких бедрах, ширинка расстегнута. Ботинки тоже на нем.

Я издаю истерический смешок. Он так чудесно трахал меня, даже не сняв ботинок?

– Может, проводить тебя до дома? – предлагает он.

– Я сказала тебе, что живу в Бостоне.

Он пожимает плечами.

– И что? Дороги дерьмовые, и я хочу убедиться, что ты доедешь нормально.

– Нормально доеду. Я это делала уже дюжину раз.

– Ну, тогда пошли мне смс, когда доберешься до дома.

– Никаких номеров телефонов, – напоминаю я ему, чувствуя странную панику.

– Или смс, или я еду за тобой. – В его голосе чувствуется решимость.

Похоже, я переспала с последним джентльменом на планете.

– Хорошо. – Я вытаскиваю свой телефон из кармана куртки. – Но ты убиваешь во мне все хорошие чувства к себе.

Его светло-карие глаза блестят в темноте.

– Какая разница, ты ведь не собиралась повторять?

У него, черт возьми, готовы ответы на все вопросы.

– Тебе нужно работать юристом, – бормочу я. – Диктуй.

Он называет номер, я вбиваю его, потом открываю машину и буквально падаю на сиденье водителя. Слава богу, мотор моей иногда ненадежной «хонды» заводится мгновенно.

Я приопускаю окно на дюйм и спешно шепчу:

– Спокойной ночи, Такер.

Он отвечает быстрым кивком. Почти квартал я наблюдаю его в зеркале заднего вида – одинокую фигуру, залитую лунным светом, – пока не заставляю себя отвернуться. Вперед – вот куда я должна смотреть.

Поездка домой проходит как в тумане, поскольку в голове я прокручиваю самые жаркие сцены. Глупые мысли.

Но… секс был так хорош. Разве плохо будет увидеться с ним снова?

Я паркуюсь на потрескавшемся асфальте под навесом позади дома и с минуту просто сижу. Затем провожу рукой по сбившимся во время секса волосам и тянусь за телефоном.

Я: На месте».

Ответ приходит сразу.

Он: Хорошо. Рад это слышать. Не стесняйся использовать этот номер снова».

Хочу ли я использовать его… снова? Соблазнительное предложение. С Джоном Такером так же горячо, как в аду, а трахается он как бог, делая это настолько неторопливо, словно в его жизни вообще нет поводов для беспокойства. Он не задавал неудобных вопросов и, кажется, не требовал от меня больше, чем я могла предложить. Такие парни встречаются не часто.

Я: Учту.

Он: Учти, дорогуша.

Я прикасаюсь большим пальцем к губам, вспоминая, как было хорошо, когда он целовал меня. И, может быть, я действительно использую этот номер снова.

Как только выхожу из машины, на меня тут же накатывает усталость. Нужно поспать, НЕМЕДЛЕННО. Завтрашний день будет таким же долгим и утомительным, как сегодняшний, так что не могу сказать, чтобы я ждала этого с нетерпением.

Открывая дверь, замечаю, что бабушка сидит там же, где и до моего ухода. Подозреваю, что единственный раз примерно за четыре часа моего отсутствия она пошевелилась, лишь чтобы сходить в туалет – об этом говорит пустая двухлитровая бутылка из-под кока-колы, стоящая на столе. Перед моим отъездом бутылка была полной. Правда, теперь перед бабушкой уже лежит другой журнал. Думаю, это Enquirer.

Она окидывает меня взглядом и, вероятно, замечает растрепанный вид.

– Мне казалось, ты была на коктейльной вечеринке. – Она ухмыляется. – Выглядишь так, будто ты была в меню.

Мое лицо обдает жаром. Да, ничто так не ставит на место, как слова бабушки.

Я игнорирую издевку и направляюсь к двери.

– Спокойной ночи, – бормочу я.

– Доброй ночи, – отвечает она, и ее смех провожает меня до спальни.

Я запираю дверь на замок, достаю телефон, нахожу имя Такера и какое-то время просто пялюсь в экран. Меня подмывает написать ему что-нибудь, что угодно.

Вместо этого я захожу в меню и нажимаю «ЗАБЛОКИРОВАТЬ».

Потому что независимо от того, насколько он сексуален и сколько оргазмов смог из меня извлечь, в моей жизни нет места для встреч с ним.

4

Такер

Звук рычащего мотора выдергивает меня из сна. Снаружи все еще темно, но я вижу тонкий лучик света на горизонте, светлую полоску на черном фоне. Дергаю рычаг сиденья, чтобы спинка приняла вертикальное положение, как раз вовремя, потому что вижу, как маленькая «хонда цивик» выруливает с подъездной дорожки у дома Сабрины.

Затуманенным взглядом проверяю время на панели. Четыре утра. Когда ее машина проезжает мимо, я мельком вижу темные волосы и, прежде чем осознаю, что делаю, пристраиваюсь следом.

Прошлой ночью я поехал за ней, потому что на дорогах был гололед. Я беспокоился за нее и не был уверен, что она напишет. После того как кончила прошлой ночью, Сабрина полностью закрылась. Было похоже, что близкие знакомства вызывают у нее дискомфорт. У меня возникло ощущение, что я мог бы сказать ей любую грязную вещь, какую только захотел бы, и она восприняла бы это совершенно спокойно, но одно нежное, заботливое слово, и она бросилась бы наутек.

Черт, она едва не выпрыгнула из моего грузовика, спеша убраться. Впрочем, я не принял это на свой счет.

Я вытянулся на сиденье. Очень давно не спал в грузовике, и мое тело напомнило мне, почему. Но выбор был: либо немного вздремнуть в машине, либо ехать домой по скользким дорогам – и я его сделал.

Машина Сабрины мигом проскакивает на желтый свет, а потом резко поворачивает налево. Когда мне удается нагнать «хонду», она паркуется на место для сотрудников у почты южного Бостона. Секундой позже она выходит из машины в рабочей форме с длинными волосами, забранными в хвост.

Я невольно улыбаюсь. Чертовски горячая, яркая, как солнце, еще и трудоголик. Проклятье. Моей маме понравится эта девушка.

***

Я еду обратно, в Гастингс, с дурацкой улыбкой на лице, а затем падаю в постель, чтобы поспать три жалких часа. Затем заскакиваю обратно в машину и еду в кампус, чтобы встретиться со своей учебной группой, потому что завтра у нас большой маркетинговый тест. Хотя я не уверен, что эта зубрежка в девять утра даст какие-то результаты в моем состоянии. Две чашки кофе помогают немного проснуться, и к одиннадцати я уже чувствую себя намного бодрее.

Вместо того чтобы сразу же отправиться домой, я беру третью чашку кофе и достаю телефон. Пора провести небольшое расследование, и лучше сделать это в кофейне, чем дома, где шумные соседи по комнате станут задавать вопросы.

Я знаю, что у Сабрины есть общие курсы с Дином, но ему не очень-то можно доверять, когда дело касается девушек, так что я выбираю другого знакомого политолога, Шину Дрейк. Она хоть и бывшая, но моя хорошая подруга. На самом деле не могу припомнить ни одной бывшей, которая не осталась бы мне подругой.

Я: Что ты знаешь о Сабрине Джеймс?

Шина отвечает сразу, а это значит, что она либо не очень хорошо погуляла на вчерашней вечеринке, либо погуляла так, что еще не ложилась в постель.

Она: Фу. Ненавижу ее.

Я хмурюсь, глядя в экран.

Я: Почему?

Она: Она круче меня. Сучка.

Мое громкое фырканье привлекает внимание троих студентов, сидящих за соседним столиком. Приходит еще одно сообщение от Шины.

Она: Но она круче ВСЕХ. Так что, полагаю, мне не на что жаловаться. Почему спрашиваешь?

Я: Столкнулся с ней вчера. Выглядит симпатично.

Она: Не знаю. Была с ней на двух уроках, она не так уж разговорчива. Хотя очень умная. Говорят, она встречается только со спортсменами.

Я потягиваю кофе, обдумывая это. Полагаю, это имеет смысл, учитывая, что она переспала со мной прошлой ночью. Телефон вибрирует – еще одно сообщение от Шины.

Запал на нее?

Если брать в расчет, что вчера я имел ее языком, губами, пальцами и членом, думаю, это уже пройденный этап. Но я просто пишу: Может быть.

Она: Ух ты! Расскажи мне все!

Я: Нечего рассказывать. Будешь завтра на экономике?

Она: Ага.

Я: Целую. Спасибо, детка.

Она: <3

Прокручиваю свой список контактов в поисках кого-либо еще, кто может знать Сабрину, но нахожу лишь одного человека. Дьявол, наверное, это тот, с кем стоило поговорить первым.

Проглатываю остаток кофе и иду к двери, набирая короткое сообщение. Ответа нет, но, вместо того чтобы ждать, посылаю еще одно сообщение, на этот раз Элли Джанковитцу, соседу по комнате того парня, которого я пытаюсь найти.

Я: Ты с Бо?

Он: Нет.

Я: Знаешь, где он?

Он: В спортзале.

Ну, это было просто.

Я оставляю машину на студенческой парковке и решаю пройтись пешком, поскольку футбольный стадион лишь в паре шагов от кофейни. Моя карта хоккеиста Брайара не дает пропуска в тренировочный комплекс, но, к счастью, я подхожу к двери одновременно с второкурсником-форвардом, который пропускает меня вперед.

Я нахожу Бо Максвелла в качалке работающим над руками и грудными мышцами. Бо – любимый защитник Брайара и, насколько мне известно, последний парень, который хоть на какое-то время заполучил внимание Сабрины.

Он мой друг и ближе к Дину, чем любой из нас, и все же пусть лучше он узнает, что я увиваюсь за Сабриной, от меня, чем от каких-нибудь сплетников. Спортсмены так же, как и все остальные, проводят время, болтая о подружках, свиданиях и о том, кто с кем спит.

– Максвелл, – зову я, пересекая комнату, пропахшую запахом пота и хлорки, – есть минута?

Бо не отворачивается от зеркала.

– Конечно. Буду делать жимы через секунду, можешь меня поддержать.

– План? – Я сажусь на скамейку рядом и мысленно считаю его жимы. На десятом он бросает пятидесятифунтовую штангу и поворачивается ко мне.

– Занимаюсь с легким весом, делаю двойной подход, – говорит он, видимо, чувствуя необходимость объяснить, почему взял не самую тяжелую штангу.

– А тебе вообще нужно качаться? – Я не знаю ничего о позиции защитника, но мне кажется, что лишние мышцы могут повлиять на бросок.

– Только легкий вес, – повторяет он.

Когда он ложится и тянется к штанге, я перемещаюсь к верхней части скамейки. С таким весом он вряд ли может травмироваться, так что моя поддержка едва ли требуется. Зато будет чем заняться, пока мы разговариваем.

– Я слышал, ты встречался с Сабриной Джеймс этой осенью, – неловко начинаю я. – Все еще вздыхаешь по ней?

Бо запрокидывает голову, чтобы видеть меня. В этих живых голубых глазах, уверен, потерялась или мечтала потеряться половина девиц в Брайаре.

– Не, никаких чувств, – наконец отвечает он. – А что, хочешь ей присунуть?

Уже присунул, приятель. Но я повторяю то, что сказал Шине:

– Может быть.

– Понял. Ну, если тебе нужно что-то больше, чем просто переспать, то она не та девушка.

– Да?

– О да. Серьезно, Так, она закрыта крепче, чем моллюск. У нее нет времени. – Бо морщит лоб. – То ли четыре, то ли пять работ, и ты должен втиснуться в это расписание. Как врач по вызову.

– Звучит интересно.

Он заканчивает подход молча. Когда завершает, распрямляется и садится, а я протягиваю ему бутылку воды, которую нашел рядом со скамьей.

– Еще помощь нужна?

– Не, я закончил.

– Тогда увидимся. – Я делаю шаг, затем снова оглядываюсь на него. – Сделай одолжение, сохрани этот разговор между нами, окей?

Он кивает.

– Понял.

Уже у выхода Бо окликает меня.

– Эй, а что если бы я сказал, что все еще заинтересован?

Я разворачиваюсь, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Это было бы печально.

Он смеется.

– Так и думал. Что ж, тем лучше для тебя, чувак, но предупреждаю… есть и более доступные женщины, чем Сабрина.

– Зачем мне доступная? – улыбаюсь я. – Это так скучно.

5

Сабрина

У меня один из тех самых дней. Дней, когда жизнь похожа на мультфильм, где я – Скороход, ускоряющийся от одного места к другому без единого шанса сесть и передохнуть.

Технически я много сижу на утренних уроках, но это совсем не расслабляет, потому что мы готовимся к экзамену по конституционному праву, который завершает весь мой курс, а я по глупости выбрала одну из самых сложных тем: различия правовых норм, применяемых для изучения конституционного права.

Завтрак состоит из сырного круассана, который я ем по дороге от «Передовых политических теорий» к «СМИ в правительстве». Но мне даже не удается доесть его, потому что в спешке я забредаю на мощеную булыжником дорожку, петляющую по территории кампуса, и в конечном итоге роняю круассан в лужу.

На лекции о СМИ мой желудок сердито урчит, и звук становится все громче и злее, когда я встречаюсь со своим куратором, чтобы обсудить финансы. Этим утром в моей почте не было никаких писем о приеме, но я должна верить, что попала как минимум в одну из программ, куда подавала заявление. Даже школа второго уровня влетит в копеечку, а это значит, что мне нужна стипендия. Если я не попаду в лучшую юридическую школу, не будет предложения о работе в ведущей юридической фирме и соответствующей зарплаты, а это провал, бесконечные долги и полнейшая деморализация.

После встречи у меня еще один урок в классе «Теории игры». Его ведет ассистент преподавателя, тощий парень с прической а-ля Альберт Эйнштейн и раздражающей, пафосной привычкой включать ОЧЕНЬ ВАЖНЫЕ СЛОВА в каждое предложение, которое он произносит.

Я – эрудированный человек, но каждый раз, слушая этого парня, тайно, под столом подсматриваю значения слов в словаре на телефоне. Людям нет никакой необходимости говорить «рачительный», когда они могут просто сказать «бережливый»… если, конечно, они не полные придурки. Стив считает себя большой шишкой. Хотя, говорят, он все еще ассистент преподавателя, потому что дважды не сумел защитить свою диссертацию и теперь нигде не может получить место доцента.

Как только собрание заканчивается, я сую свой ноут и записную книжку в сумку и направляюсь к двери.

Я так голодна, что кружится голова. К счастью, в холле можно купить сэндвич. Я вылетаю из двери, но замираю, когда меня приветствует знакомое лицо.

Сердце подскакивает, и я вдруг начинаю краснеть. Последнюю пару дней я провела, заставляя себя не думать об этом парне, и вот он стоит тут.

Я жадно пожираю его взглядом. Он снова в черной хоккейной куртке. Каштановые волосы растрепаны от ветра, щеки красные, словно он только что с холода. Вылинявшие синие джинсы скрывают невероятно длинные ноги, а руки спрятаны в карманы.

– Такер, – пищу я.

Его губы изгибаются.

– Сабрина.

– Ч-что ты тут делаешь? – О боже, я заикаюсь. Да что со мной не так?

Кто-то толкает меня в спину, и я спешно делаю шаг в сторону от дверей, чтобы выпустить других студентов. Не могу найти слов, но точно знаю, что хочу сделать: броситься на этого парня, обхватить руками за шею, ногами – за талию и впиться в него своими губами.

Но я не делаю этого.

– Ты игноришь мои эсэмэски, – прямо говорит он.

Чувство вины комом встает в горле. Я не игнорирую его сообщения: просто не получаю их, потому что заблокировала его номер.

И все же мое сердце делает еще один глупый кульбит, когда я понимаю, что он писал. Внезапно мне хочется узнать, что было в тех эсэмэсках, но я подавляю это желание. Так можно нарваться на неприятности. И вдруг по какой-то неведомой причине сознаюсь:

– Я тебя заблокировала.

Он не выглядит обиженным, только смеется.

– Так и подумал, поэтому выследил тебя.

Я щурюсь.

– И как именно ты это сделал? Как узнал, что я буду тут?

– Спросил своего куратора о твоем расписании.

Моя челюсть едва не падает на пол.

– И она дала его тебе?

– Он. Да, и был счастлив сделать это.

Я чувствую недоверие и возмущение. Что за черт? Факультет просто не может раздавать расписание студентов всем, кто попросит, разве нет? Это нарушение неприкосновенности, частной жизни. Я стискиваю зубы и решаю, что, как только сдам экзамены, моим первым делом будет иск к этому дурацкому колледжу.

– Может, он тебе и мой табель успеваемости дал? – ворчу я.

– Нет. И не беспокойся, я уверен, твое расписание не разлетелось по всему кампусу. Он дал его мне, потому что я играю в хоккей.

– Мне что, от этого должно стать легче? Напоминание о том, что ты – привилегированный придурок, пользующийся особым отношением лишь потому, что катаешься на коньках и выигрываешь кубки?

Я направляюсь прочь бодрым темпом, но он быстро сокращает дистанцию и тут же оказывается рядом.

– Прости. – В его голосе звучит искреннее сожаление. – Если тебе станет легче, я обычно не использую свой статус спортсмена, чтобы получать преимущество. Черт, я мог бы спросить Дина о твоем расписании, но пришел к выводу, что тебе это понравится еще меньше.

Тут он прав. При одной мысли о том, что Такер мог обсуждать меня с Дином Ди Лаурентисом, по коже бегут мурашки.

– Ладно. Ну, ты меня выследил. Чего ты хочешь, Такер? – Я ускоряю шаг.

– Куда спешим, дорогая?

– Жить, – бормочу я.

– Что?

– Я всегда спешу, – поясняю. – У меня двадцать минут на то, чтобы поесть перед следующим уроком.

Мы выходим в холл, где я становлюсь в очередь за сэндвичами, просматривая меню на стене. Прежде чем Такер успевает сказать хоть слово, студент перед нами отходит от прилавка, и я спешно шагаю вперед, чтобы сделать заказ. Когда тянусь в сумку за кошельком, на мою руку опускается рука Такера.

– Я заплачу, – говорит он, доставая двадцатидолларовую купюру из коричневого кожаного бумажника.

Не знаю, почему, но это раздражает меня еще сильнее.

– Сначала выпивка в «Мэлоуне», теперь ланч. Хочешь выпендриться, чтобы я наверняка знала, что у тебя есть лишние деньги?

В его глубоких карих глазах мелькает обида.

Твою ж мать, я сама не знаю, почему отталкиваю его. Он стоит тут, признаваясь, что просил об одолжении, чтобы найти меня, и желая оплатить мой обед…

Это должно было стать встречей на одну ночь, а теперь он передо мной, и мне это не нравится.

Нет, неправда. Мне очень нравится видеть его перед собой. Он так сексуален и так хорошо пахнет, сандаловым деревом и цитрусом, что мне хочется зарыться лицом в его сильную шею и вдыхать его запах, пока не опьянею.

Но для этого нет времени. Время – несуществующий концепт в моей жизни, а Джон Такер – очень большой отвлекающий фактор.

– Я плачу за твой обед, потому что так меня воспитала мама, – спокойно говорит он. – Называй меня старомодным, если хочешь, но это моя привычка.

Я снова испытываю чувство вины.

– Извини, – мой голос слегка дрожит. – Спасибо за ланч. Я очень признательна.

Мы двигаемся в другой конец прилавка, молча ожидая, пока кудрявая девушка приготовит мой сэндвич с ветчиной и швейцарским сыром. Она заворачивает его, и я сую его в подмышку, одновременно открывая диетическую колу, которую заказала. Затем мы снова идем. Такер следует за мной до двери, с любопытством наблюдая, как я пытаюсь одновременно открыть колу, поправить сумку и развернуть свой бутерброд.

– Давай подержу, – он забирает из моей руки бутылку, с нежностью глядя, как я впиваюсь в поджаренный ржаной хлеб.

Не успеваю я прожевать один кусок, как откусываю снова, и это заставляет его рассмеяться.

– Голодная? – поддразнивает он.

– Умираю от голода, – признаюсь я, не заботясь о том, что говорить с набитым ртом – невежливо.

Я быстро спускаюсь по широким ступеням, но Такер не отстает.

– Не стоит есть на ходу, – советует он.

– Нет времени. Следующий урок аж в другой стороне кампуса, так что… Эй! – вскрикиваю я, когда он берет меня за руку и стягивает с дорожки. – Что ты делаешь?

Игнорируя мои протесты, он ведет меня к одной из кованых скамеек на лужайке. Снег этой зимой еще не шел, но трава покрыта серебристым слоем инея. Такер заставляет меня сесть, затем садится рядом и кладет одну руку мне на колено, будто боится, что я могу сорваться с места. О чем я действительно подумывала до того, как ко мне прикоснулась эта большая рука? Ее жар опалил меня сквозь колготки и согрел сердце.

– Ешь, – говорит он мягко. – Ты позволила себе две минуты на дозаправку, дорогая.

Я понимаю, что подчиняюсь тем же непостижимым образом, что подчинялась вчера, когда он велел мне оседлать его лицо или когда приказал кончить. Дрожь пробегает по спине вдоль позвоночника. Боже, почему я не могу выбросить этого парня из головы?

– Что ты мне писал? – выпаливаю я.

Он загадочно улыбается.

– Полагаю, ты никогда не узнаешь.

Я невольно улыбаюсь в ответ.

– Это было что-то сексуальное?

Он невинно посвистывает.

– Было! – восклицаю я и начинаю казнить себя, потому что, черт возьми, он наверняка писал что-то грязное, соблазнительное и чудесное.

– Слушай, я не займу много твоего времени, – говорит он. – Знаю, что ты занята, что каждый день ездишь сюда из Бостона, что у тебя несколько работ…

– Две, – поправляю я и вызывающе вскидываю голову. – Откуда ты это знаешь?

Он пожимает плечами.

– Наводил справки.

Наводил справки? Дерьмо. Как бы это ни льстило, мне страшно представить, кого он спрашивал и что ему говорили. Если не считать Хоуп и Карин, я не так уж много времени провожу с однокурсниками и знаю, что временами выгляжу замкнутой…

Ладно, стервой. «Замкнутая» – приличный синоним для слова «стерва». И хотя я не в восторге от того, что мои сокурсники считают меня стервой, я ничего не могу с этим поделать. У меня нет ни времени, ни сил на любезности, а также на кофе после занятий и на то, чтобы притворяться, будто у меня есть что-то общее с богатыми, привилегированными детьми, которых в этом колледже большинство.

– Суть в том, – заканчивает он, – что я все это понял, ладно? Ты завалена работой, и я не прошу тебя носить мою университетскую куртку или мое кольцо или быть моей постоянной девушкой.

Я смеюсь над нарисованной им идеальной картинкой.

– Тогда о чем ты просишь?

– О свидании, – просто отвечает он. – Об одном свидании. Может, все кончится тем, что мы опять переспим… – Мое тело поет от восторга. – А может, и нет. Как бы там ни было, я хочу увидеться с тобой еще раз.

Я смотрю, как он проводит рукой по своим рыжеватым волосам. Проклятье, кто бы мог подумать, что эти узловатые пальцы могут быть такими жаркими?

– Мне неважно, когда. Захочешь перекусить поздно ночью – хорошо. Рано утром – отлично, только если у меня нет тренировки. Я хочу играть по твоим правилам, подстроиться под твое расписание.

Какое-то время во мне борются желание получить удовольствие и недоверие, но последнее одерживает победу.

– Почему? Знаю, вчера мы удивили друг друга, но почему ты так нацелен снова со мной увидеться?

Я нервно сглатываю, когда он пригвождает меня к месту спокойным, внимательным взглядом. А потом он пугает меня еще сильнее, спрашивая:

– Ты веришь в любовь с первого взгляда?

О боже.

Я вскакиваю на ноги.

С глубоким смешком он сажает меня обратно на скамейку.

– Остынь, Сабрина. Я не говорю, что влюбился в тебя.

Лучше бы ему не делать этого! Вздохнув для успокоения, я кладу недоеденный сэндвич на колени и пытаюсь спросить тоном, который не выдал бы до ужаса пугающее чувство, переполняющее меня:

– Тогда что ты хочешь сказать?

– Я видел тебя в кампусе до той ночи в «Мэлоуне» – признается он. – И да, я решил, что ты клевая, но не настолько, чтобы отчаянно пытаться выяснить, кто ты.

– Ну спасибо.

– Ты уж определись, дорогая. Или ты хочешь, чтоб я был влюблен в тебя, или тебе насрать.

Я хочу и то и другое, и в этом, черт возьми, проблема.

– Как бы там ни было, я видел тебя раньше. Но ночью в баре, когда посмотрел тебе в глаза, сидя в другом конце бара, произошло что-то волшебное, – сказал он. – Знаю, ты тоже это почувствовала.

Я поднимаю сэндвич, откусываю маленький кусочек и жую очень медленно, чтобы оттянуть ответ. Он снова пугает меня своим уверенным взглядом и не терпящим возражений тоном. Никогда не встречала парня, который может бросаться фразами вроде «любовь с первого взгляда» или «произошло что-то волшебное», не покраснев или хотя бы не засмущавшись.

Наконец я заставляю себя ответить ему.

– Единственное волшебство, которое случилось, состоит в том, что нам понравилось увиденное. Феромоны, Такер. Ничего больше.

– Только отчасти, – соглашается он, – в этом было что-то большее, чем просто феромоны, ты это знаешь. Была связь в тот момент, когда мы взглянули друг на друга.

Я поднимаю к губам свою диетическую колу и выпиваю почти половину.

– Хочу убедиться в этом. Думаю, было бы глупо этого не сделать.

– А я думаю… – ищу слова, – думаю…

Думаю, ты самый очаровательный парень, которого я встречала.

Ты потрясающий в постели, и я хочу заняться с тобой сексом снова.

И еще думаю, если бы мне можно было разбить сердце, ты мог бы это сделать.

– Я вчера ясно выразилась, – наконец говорю я, – что не заинтересована в отношениях и даже в приятеле для траха. Мне нужен был секс. Ты мне его дал. Это все.

От меня не ускользает разочарование, промелькнувшее в его взгляде. С ним приходит боль сожаления, отчего мой живот болезненно скручивает, но я уже выбрала свой путь, и мне нужно смотреть дальше. А я очень хороша, когда дело доходит до того, чтобы придерживаться взятого курса.

– Знаю, что вы, спортсмены, чертовски упрямы и не сдаетесь, если хотите чего-то, и все же… – я перевожу дух, – прошу тебя сдаться.

Он сжимает зубы.

– Сабрина…

– Прошу. – Я добавляю голосу нотку отчаяния. – Просто сдайся, ладно? Я не хочу ничего начинать и идти на свидание. Хочу просто… – Я поднимаюсь, но ноги не держат меня. – Просто пойти на урок, и все.

После бесконечно долгого молчания он тоже встает.

– Конечно, дорогая. Если ты этого хочешь.

Это не насмешка, тут нет даже намека на обещание вроде: Конечно, дорогая, я сдамся… сейчас. Но буду преследовать тебя до тех пор, пока не измотаю.

Нет, в его словах звучит твердость, от которой мне становится грустно. Джон Такер – очевидно, человек слова, и хотя стоило бы восхищаться этим, я вдруг понимаю, что лгу себе, потому что это я чувствую разочарование.

– Увидимся, – говорит он хрипло.

А потом без лишних слов уходит, оставив меня в ужасе смотреть ему вслед.

Я знаю, что поступила правильно. Даже если бы у меня была куча свободного времени, чтобы проводить его с Такером, в моей жизни нет места таким как он. Он милый и искренний, и, очевидно, у него есть деньги, тогда как я стервозна, измучена и живу в канаве. Он может все что угодно говорить о связи с первого взгляда, но это не изменит реальности.

Я неподходящая девушка для Джона Такера и никогда ею не буду.

6

Такер

Тренировка – дерьмо. Команда просто не сработалась в этом сезоне, и тренер Дженсон безжалостно наседает на нас из-за того, что у нас есть несколько проигрышей, портящих нашу статистику. Вчерашнее поражение тяжело сказалось на нас: команда второго дивизиона не должна была размазывать по льду наши задницы, но тем не менее сделала это.

Из-за нового тренера, Фрэнка О’Ши, все стало только хуже. Я благодарю свою счастливую звезду, что не играю в защите. О’Ши, кажется, объявил вендетту Дину: постоянно выкрикивает его имя и заостряет внимание на его ошибках.

Щеки Дина становятся красными, как помидоры, всякий раз, как О’Ши открывает рот. Если верить Логану, этот человек был ведущим тренером в средней школе Дина. У них, очевидно, есть какое-то общее прошлое, но Дин не делится этим, хотя заметно переживает по этому поводу. О’Ши не только постоянно приказывал ему заниматься сверхурочно, но, очевидно, еще и заставил Дина тренировать детскую команду в начальной школе города.

После замены я подкатываю к скамейке и тяжело прислоняюсь к стене, затем вливаю в рот немного воды и наблюдаю, как Гаррет пересекает синюю линию. Сегодня мы до сих пор еще не открыли счет – настолько все плохо. Мы не можем открыть счет, даже когда играем сами с собой, и это не потому, что наши вратари в отличной форме… Никто из форвардов не может собраться, включая меня.

Звучит свисток. Тренер начинает орать на одного из младших защитников за то, что тот прошляпил шайбу.

– Что это было, Келвин? У тебя была возможность для передачи, а ты решил ее упустить?! – Тренер готов рвать на себе волосы.

Я его не виню.

– Я бы сделал эту передачу, если бы был там, – ворчит рядом Дин.

Я смотрю с сочувствием. Одним из первых распоряжений О’Ши было сменить расстановку игроков. Он поставил Дина в пару с Бродовски, а Логана – с Келвином, тогда как все мы знали, что Логан и Дин в паре несокрушимы.

– Уверен, О’Ши скоро поймет свою ошибку.

– Да, точно. Это наказание. Сукин сын ненавидит меня.

Мое любопытство вновь задето.

– Почему это?

Дин становится мрачнее.

– Не беспокойся об этом.

– Не уверен, знаешь ли ты, – весело говорю я, – но секреты убивают дружбу.

Он ржет.

– Точно хочешь поговорить о секретах? Где, мать твою, ты был все выходные?

Я мгновенно стираю с лица веселое выражение. Я нормально отношусь к тому, чтобы посвящать своих друзей в свои любовные дела, но не хочу обсуждать Сабрину с Дином, особенно когда знаю его мнение о ней. Кроме того, о чем тут, мать его, говорить? Она отшила меня. Я позвал ее на свидание, а она ясно дала понять, что этого никогда не будет.

Если бы был хоть малейший шанс, что она примет мои ухаживания, может, я бы и не согласился с ее ответом. Может, пересекся бы с ней после уроков еще несколько раз, купил бы еще пару сэндвичей, применил бы свой шарм, налегая на южный акцент всякий раз, когда чувствовал бы, что она ускользает.

Но я видел ее взгляд. Сабрина была уверена в том, что сказала: она больше не хочет видеть меня. И хотя я не прочь проявить настойчивость, я не собираюсь бегать за кем-то, кто не заинтересован во мне.

И все-таки это хреново. Когда мы сидели на той скамейке, больше всего на свете я хотел затащить ее к себе на колени и трахнуть прямо там, плевать на прохожих. Сам Дин мог бы стоять там, постукивая по циферблату часов, но я бы не остановился. Мне понадобилась вся сила воли, чтобы подавить животный инстинкт, но, черт, что-то в этой девушке…

Она не просто красотка, хотя это вовсе не мешает. Она… проклятье, я даже не могу выразить это словами. У нее жесткий фасад, но внутри она мягкая как масло. Я вижу проблески ранимости в ее бездонных темных глазах и просто хочу… заботиться о ней.

Парни рассмеялись бы, если бы знали, о чем я сейчас думаю. А может, и нет: они и так каждый день издеваются надо мной из-за моей «заботливости».

Дома я – повар, делаю большую часть уборки и слежу за тем, чтобы техника находилась в рабочем состоянии. Так меня воспитала мама. Отца не было – он умер, когда мне было три года, так что я едва его помню. Но мама всеми силами пыталась сделать так, чтобы я не ощущал его отсутствие, а отца, которого мне все же недоставало, заменили тренеры по хоккею.

Техас – футбольный штат. Я бы, вероятно, пошел по этому пути, если бы в пять лет не побывал на каникулах в Висконсине. Раз в год мы с мамой навещали сестру моего отца в Грин-Бее. Или, по крайней мере, пытались. Иногда на это не было денег, но мы старались изо всех сил.

Во время той поездки тетя Нэнси одела меня и взяла на каток. В Грин-Бее чертовски холодно – полагаю, это ночной кошмар большинства людей, – но мне понравился мороз на щеках и то, как холодный воздух свистит в ушах на открытом катке. Несколько детей постарше устроили игру в хоккей, и я кайфовал, глядя, как они стремительно носятся с шайбой. Эта игра казалась очень веселой. Когда на следующей неделе мы с мамой вернулись в Техас, я объявил, что хочу играть в хоккей. Она снисходительно рассмеялась, но все же нашла круглогодичный каток в часе езды от дома.

Думаю, она считала, что я это перерасту. Вместо этого я влюбился в хоккей еще больше.

И вот я здесь, на Восточном побережье, в колледже Лиги плюща, играю в хоккей за команду, которая выиграла три национальных чемпионата подряд. Но у меня такое чувство, что четвертого раза не будет, судя по тому, какие результаты мы показывали в последнее время.

– Что, забыл, как разговаривать?

Я смотрю через плечо и вижу, что Дин подозрительно разглядывает меня. Что? А, точно, он хочет знать, что я делал в выходные.

– Просто тусовался с друзьями, – неопределенно отвечаю я.

– С какими друзьями? Все твои друзья тут… – Он обводит рукой зал. – И я точно знаю, что ты не был ни с кем из них.

Я пожимаю плечами.

– Ты не знаешь этих ребят.

Затем я снова перевожу взгляд на лед, а Дин рядом ворчит:

– Боже правый, ты хуже Энтони и Марии-Терезы.

Я резко поворачиваю голову обратно.

– Что, прости?

– Забудь, – бормочет он.

Кто, черт возьми, эти Энтони и Мария-Тереза? Точно так же, как Дин знает всех моих друзей, я знаю всех его и уверен, что мы незнакомы ни с кем с такими именами. Но как бы там ни было, я не хочу, чтобы он допытывался, так что не буду докапываться к нему сам.

– Мать вашу, да! – орут с другого конца скамейки.

Я перевожу взгляд на лед как раз вовремя, чтобы увидеть, как Гаррет посылает шайбу мимо Патрика, нашего старшего вратаря. Это первая и единственная забитая шайба в игре, и все парни на скамейке восторженно колотят перчатками по стене.

Тренер дает свисток и распускает нас, так что мы заканчиваем тренировку на хорошей ноте. Или вроде того. Защитников опять просят задержаться, и я читаю разочарование во взглядах Дина и Логана. О’Ши должен блеснуть, если хочет завоевать расположение этой команды.

В раздевалке я стягиваю свой потный свитер и защиту, скидываю штаны прямо на блестящий пол. У нас не зал, а произведение искусства. Огромная раздевалка, шкафчики, обитые мягкой кожей, и первоклассная система вентиляции. Тут лишь слегка пахнет старыми носками.

Гаррет встает рядом и стягивает с себя шлем. Его темные волосы намокли от пота и липнут ко лбу. Он поднимает руку, чтобы зачесать их назад, и я вижу крутую татуировку в виде языков пламени на его бицепсах. При взгляде на нее я каждый раз думаю, что мне тоже нужно тату, но потом вспоминаю уродство на ноге Холли, которое он получил после победы на первом чемпионате. Прошло три года, а он до сих пор носит длинные носки, чтобы скрывать его.

– Думаешь, мы когда-нибудь вспомним опять, как играют в хоккей? – криво усмехается Гаррет.

Я фыркаю.

– Сезон только начался. Все будет нормально.

Он не выглядит уверенным, как и Хантер Девенпорт, который подходит с унылым видом.

– Мы играем все хуже и хуже, – рычит первокурсник так, как рычат обычно восемнадцатилетки, а потом швыряет перчатку в стену.

Я быстро оглядываюсь и вздыхаю с облегчением, не увидев тренера. Он бы срал кирпичами, если бы узнал, что один из нас истерит в раздевалке.

– Расслабься, малыш, – говорит Хантеру юниор Майк Холлис. Он стоит с голым торсом и снимает штаны. – Кому какое дело, если мы проигрываем на тренировке?

– Дело не в тренировке, – огрызается Хантер. – Дело в том, что мы – отстой.

Холлис склоняет голову.

– Ты трахался прошлой ночью, ведь так?

Темноволосый первокурсник хмурится.

– А это тут при чем?

– При том. Мы опозорились в этой игре, нам надрали задницу, но телочки все еще выстраиваются в очередь, чтоб пососать твою шишку. Неважно, выигрываем мы или проигрываем: мы по-прежнему хоккеисты и рулим этой школой, приятель.

– Слова человека без амбиций, – говорит Гаррет, скривив губы.

Холлис пожимает плечами.

– Слушай, не все тут нацелены стать профи, как ты. Некоторые счастливы делать это просто ради телок.

Тяжелый вздох раздается с другого конца длинной скамейки, стоящей перед нашими шкафчиками. Колин «Фитци» Фитцджеральд, огромный юниор с растрепанными волосами и татушками числом больше, чем у байкера, подходит и дает Холлису поджопник.

– Ты хоть когда-нибудь не говоришь о телках? – спрашивает Фитци.

– С чего бы мне говорить о чем-то другом? Телки – это круто.

Тут он прав. К сожалению, у меня не будет никаких крутых телок по меньшей мере… хм, месяц? Два? Не знаю, сколько времени понадобится моему члену, чтобы забыть Сабрину Джеймс. Если пересплю с кем-то сейчас, то буду сравнивать ее с Сабриной, а это неправильно.

– Кстати, – вдруг говорит Холлис, – раз уж речь зашла о телках…

Гаррет закатывает глаза.

– Я собираюсь в Бостон на эти выходные, – продолжает Холлис, – завалюсь к брату. Хотите со мной? Пробежимся по барам, ночным клубам, склеим крутых телок и хорошо проведем время.

Капитан команды хмурится.

– У нас игра в субботу.

Холлис машет рукой.

– Мы вернемся вовремя.

– Хорошо бы, – Гаррет пожимает плечами. – В любом случае я не смогу выбраться: у нас с девушкой планы на выходные. – Прежде чем он разворачивается к душевой, я замечаю на его лице отсутствующее выражение, смесь задумчивости и чистого блаженства.

Я с трудом подавляю зависть. Гаррет с Ханной вместе уже год, и кажется, что огонь этой новой любви никогда не потухнет. Он настолько влюблен в свою девушку, что даже противно. То же относится и к Логану, который недавно сошелся со своей подружкой Грейс и успел воспеть свою любовь к ней по радио.

Это как-то… неправильно. Выходит, два лучших игрока уже остепенились, хотя из всех именно я был тем парнем, который больше других хотел отношений и обязательств. Когда впервые приехал в Брайар, я решил, что встречу женщину своей мечты – ту самую, – пока буду осваиваться на первом курсе, повстречаюсь с ней четыре года и сделаю предложение по окончании школы. Но все вышло не так. У меня была куча девушек, со многими я спал, но ни одна из них не была той самой, тогда как Гаррет и Логан нашли возлюбленных, даже не прилагая усилий. Удачливые сукины сыны.

– Так что? – подначивает Холлис. – Бостон. Холостяцкие выходные. Ты с нами?

Мой первый порыв – сказать «нет», но разум цепляется за слово «Бостон». Сабрина сказала, что не хочет видеть меня снова, но… неужели она действительно велит мне убраться, если мы вдруг столкнемся в городе? Она живет там, и так уж получилось, что я знаю ее адрес, так что… кто знает, верно? Может быть, турне по забегаловкам приведет нас с парнями в какой-нибудь замечательный бар в ее районе. Или мы случайно налетим друг на друга. А может…

Может, ты начинаешь преследовать ее?

Я подавляю вздох. Ладно, мой разум действительно забрел на опасную территорию. Но, даже зная это, я не могу удержаться:

– Конечно, я с вами. И был бы не прочь посмотреть, как играют «Брюинз», сидя в спортбаре или где-нибудь еще.

– Я тоже, – решается Фитци. – Хочу наведаться в игровые магазины в центре. У них есть эрпэгэшки, которых не найти в Интернете. Придется смириться с этим и потратить немного денег.

Холлис в ужасе переводит взгляд с меня на Фитци.

– Игра «Брюинз»? Игровой магазин? Почему я с вами дружу?

Я изгибаю бровь.

– Хочешь, чтобы мы остались?

– Нет. – Он тяжко вздыхает. – Но я попытаюсь притвориться, что вы со мной ради телок.

Я фыркаю и похлопываю его по плечу.

– Если тебе станет легче, то, само собой, мы с Фитци…

Гляжу на Фитци и подаю ему знак рукой.

– …  тобой ради телок, – завершаем мы в унисон.

7

Сабрина

Я едва передвигаю ноги к тому времени, как возвращаюсь домой из Брайара.

Не могу решить, что ненавижу больше: выходные, когда зависаю в клубе до двух-трех ночи, а затем сортирую письма и посылки с четырех до одиннадцати, или будние дни, когда у меня либо уроки по утрам и почта – после, либо безбожно ранняя смена на почте, после которой начинаются уроки. Сегодня у меня – последнее, так что чувствую себя смертельно уставшей, когда роняю свой рюкзак на пол в коридоре.

Если бы даже я захотела снова встретиться с Такером, а большая часть моего тела голосует «за», я слишком измучена, так что меня хватило бы лишь на то, чтобы лечь на спину.

Хотя… это было бы не так уж плохо. Он мог бы трогать меня там и медленно трахать, а мне оставалось бы просто лежать и наслаждаться.

Я мысленно отвешиваю себе подзатыльник. Такер и его большой член – последнее, о чем следует думать.

На кухне бабуля, одетая в облегающие джинсы, растянутый лайкровый топ и свои любимые пушистые розовые тапки, помешивает что-то в кастрюле на плите.

– Пахнет чудесно, – говорю я ей.

Кипящий красный соус наполняет кухню божественным ароматом, от которого живот урчит и напоминает мне, что сегодня я съела только бублик на завтрак перед работой.

– Девочка, ты выглядишь так, будто сейчас рухнешь. Присядь. Ужин будет готов через минуту.

Мне не нужно говорить дважды, но, когда я вижу пустой стол, делаю крюк, чтобы захватить тарелки и столовые приборы. Через дверной проем замечаю макушку Рэя, пялящегося в телевизор. Наверное, он дрочит – от этой мысли меня передергивает. Я достаю тарелки из серванта.

– Что будешь, молоко или воду? – спрашиваю я, накрывая на стол.

– Воду, детка. Мне кажется, я растолстела. Ты знала, что Энн Хэтэуэй не переносит лактозу? Она вообще не ест молочку. Может, тебе тоже стоит подумать о том, чтобы исключить ее из своего рациона?

– Бабуль, это значит никакого сыра или мороженого. Я всегда буду поддерживать руками и ногами то, что производят коровы, если только врач не скажет, что молочка меня убьет.

– Я лишь говорю, что она может быть причиной, по которой ты чувствуешь постоянную усталость. – Она показывает на меня ложкой.

– Нет, уверена, это потому, что я работаю на двух работах и учусь на очном, – сухо отвечаю я.

– Если она прекратит есть молочку, то наконец перестанет быть мелкой сучкой? – спрашивает Рэй, неспешным шагом заходя в кухню. На нем те же треники, что и обычно. Ткань на мошонке настолько истончилась, что, клянусь, сквозь нее просвечивает розовая кожа.

К горлу подкатывает тошнота, и я отворачиваюсь, прежде чем он успевает окончательно испортить мне аппетит.

– Рэй, не начинай, – недовольно одергивает бабуля. – Детка, передашь мне дуршлаг?

Отчим пихает меня, когда я прохожу мимо:

– Она с тобой разговаривает.

– Само собой. Она ведь знает, что говорить с тобой – все равно что общаться с диваном. Тот же результат.

Я ставлю стакан с водой перед бабушкой и спешу к раковине, чтобы достать дуршлаг. Бабуля сливает соус в миску, пока я занимаюсь лапшой.

Рэй тем временем прислоняется к холодильнику и, словно ленивая жаба, наблюдает, как мы суетимся на кухне.

Ненавижу этого человека всем сердцем. С того момента, как мать привела его домой, чтобы познакомить нас, когда мне было восемь, я поняла, что попала в беду. Я так и сказала маме, но она никогда не прислушивалась к дочери. И, как оказалось, не умела быть рядом. Мама сбежала с другим мерзавцем, когда мне было шестнадцать, и с тех пор я ее не видела. Она звонит несколько раз в год, чтобы «отметиться», но, подозреваю, она не планирует возвращаться в Бостон.

Я даже не знаю, где она сейчас живет. Но точно знаю, что у Рэя нет причин жить тут. Он не мой отец: этот титул закреплен за куском дерьма, который бросил маму после того, как она залетела, и он точно не часть семьи. Думаю, единственная причина, по которой бабушка держит его здесь, в том, что он платит треть ренты. И, полагаю, спит она с ним по той же причине. Потому что это удобно.

Но, боже, он такой никчемный! Думаю, даже черви воротили бы от него носы. Если бы у червей, конечно, были носы.

Только когда стол полностью накрыт и паста готова к подаче, Рэй садится.

– Где хлеб? – требовательно спрашивает он.

Бабуля вскакивает со стула.

– Черт. Он в духовке.

– Я сделаю, – говорю я ей. – Сиди на месте.

Хотя бездумные замечания бабули могут ранить, эта женщина все же воспитывала меня, одевала и кормила, тогда как Рэй сидел на своей жирной заднице, курил травку и дрочил во время спортивных передач по телику.

Я бросаю взгляд на его спину и впервые замечаю заткнутый за пояс штанов белый конверт. Может, это счета? Последний раз, когда он прятал их от нас, потому что просмотрел дюжину платных порнофильмов, у нас образовалась задолженность за три месяца. Наш бюджет не страдает, только если нет неожиданных сюрпризов вроде этого.

Я вынимаю булочки из духовки, складываю их в корзинку и несу к столу. Затем нагибаюсь и достаю конверт из штанов Рэя.

– Что это? – требовательно спрашиваю я, помахивая им в воздухе. – Счет?

– Это ведь не те грязные шоу, Рэй? – уголки тонких губ бабушки опускаются.

Он краснеет.

– Конечно, нет. Я же сказал, что не смотрю их больше. – Рэй склоняется на стуле, чтобы льстиво улыбнуться мне. – Это для тебя. – Он вырывает конверт из моих рук и проводит им под носом. – Как по мне, пахнет злобной сукой.

Алый цвет края заставляет сердце биться быстрее. Я делаю выпад в сторону конверта, но Рэй высоко поднимает руку, заставляя меня сжаться. Боже, ненавижу его.

– Отдай ей письмо, – приказывает бабушка. – Еда стынет.

– Я просто пошутил, – говорит он, кладя письмо рядом с моей тарелкой.

Мой взгляд застывает на алом щите в верхнем левом углу.

– Открой его, – настаивает бабуля.

В ее голосе чувствуется нетерпение. Она может насмехаться надо мной по поводу моего никчемного образования и нелепых мечтаний, но, думаю, глубоко внутри она чертовски взволнована. По крайней мере, она может использовать эту новость, чтобы взять верх над другими дамами в ее парикмахерской, чьи внучки заводят детей, вместо того чтобы поступать в Гарвард.

Вот только… конверт очень тонкий. Все мои письма о приеме в колледж приходили в гигантских конвертах, полных симпатичных брошюр и каталогов.

– Она напугана тем, что, возможно, не поступила. – Слова Рэя наполнены одновременно презрением и ликованием.

Я хватаю письмо и открываю его ножом отчима. Оттуда выпадает один-единственный листок. В нем несколько абзацев, ни один из которых я не читаю полностью, просматривая письмо в поисках самых важных слов.

«Поздравляем вас с поступлением в Юридическую школу Гарварда! Надеюсь, вы присоединитесь к нам в Кембридже как ученица…

– Ну? – подталкивает бабуля.

Самая широкая улыбка в истории человечества расплывается по моему лицу. Голод, усталость, раздражение от присутствия Рэя – все отходит на второй план.

– Я… поступила! – пищу я и, повторяя эти слова, перехожу на крик: – Я поступила! О боже, поступила!

Я машу письмом в воздухе и ношусь по кухне в диком танце. Обычно я не позволяю себе расслабиться перед Рэем, но прямо сейчас этот ублюдок даже не существует для меня. Восторг и облегчение накрывают меня волной, настолько сильной, что я не могу устоять на ногах, падаю на плечи бабушки и крепко ее обнимаю.

– Полагаю, теперь ты станешь ужасно высокомерной, – ворчит она, но мне все равно.

– Не-а, это не делает ее особенной, – протягивает Рэй. – У нее две дырки, как и у любой другой сучки. Три, если считать рот.

Я жду, что бабушка защитит меня, но, очевидно, сейчас ревность одерживает в ней победу над гордостью, и она смеется в ответ на это отвратительное замечание. Вот так просто заканчивается мой праздник с этими людьми. Жду не дождусь, когда уберусь из дома.

И все же прямо сейчас ничто не может повлиять на мое счастье. Я кручусь на каблуках и вальсирую по коридору, направляясь к телефону, чтобы сообщить девчонкам.

– Как насчет ужина? – кричит вслед бабушка.

Я игнорирую ее и иду дальше. В своей спальне бросаюсь на кровать и пишу подругам:

Я поступила.

Хоуп опережает Карин на миллисекунду.

О БОЖЕ! Поздравляю!!!

Карин отвечает: ФОТКУ! ФОТКУ! ФОТКУ!

Я делаю фото письма и отсылаю его. Пока жду их ответа, возвращаюсь на кухню, накладываю в тарелку пасту, запихиваю в рот пирожок и бегу обратно в спальню. Бабушка и Рэй говорят что-то, но я их не слышу. Меня переполняет радость.

Когда возвращаюсь, нахожу в телефоне дюжину сообщений.

Хоуп: <3

Карин: ЛЮБЛЮ! ЛЮБЛЮ! ЛЮБЛЮ! ТЫ потрясающая!

Хоуп: Я так тобой горжусь. ТЫ станешь лучшим юристом В МИРЕ. Прошу, скажи, что будешь представлять меня, когда меня вызовут в суд.

Карин: ЭТО ЛУЧШАЯ НОВОСТЬ!

Хоуп: Когда мы сможем выбраться в город? Отказы не принимаются.

Я жую свою булочку, набирая ответы.

Я: А) У вас обеих теперь есть пожизненная бесплатная юридическая помощь.

Б) Давайте отпразднуем завтра. Я обещаю заказать достаточно, чтобы опустошить ваши кредитки.

Хоуп: Не может быть! Резервирую места в «Сантино».

Карин: Там нужно резервировать стол?!

Хоуп: Понятия не имею. Просто так говорят. Но мы можем снова поехать в «Мэлоун», если хочешь праздничного секса.

Я: У меня все еще остался номер того парня с прошлой субботы. Как насчет тебя? Твой огород вскопали прошлой ночью?

Они ходили без меня на вечеринку к Бо Максвеллу. Интересно, был ли там Такер? Если да, то кто был в его машине на этот раз? Мысль о его больших мозолистых руках на груди другой девушки заставляет меня стиснуть зубы от зависти, но я не имею права ревновать. В конце концов, я заблокировала его номер и недвусмысленно дала понять, что не хочу идти с ним на свидание.

Так почему тогда ты разблокировала его номер?

Насмешливый голос в моей голове заставляет меня закусить губу. Ладно, допустим, я разблокировала его номер. Но не потому, что хотела пойти с ним на свидание или что-то вроде, – просто подумала, что это может быть удобно в случае… в чрезвычайном случае.

Боже, как жалко это звучит.

Мой телефон разрывается, отвлекая меня от мыслей.

Карин: Нет, я была ангелом.

Хоуп: Лгунья! Боже, какая же ты лгунья. Когда она спустилась вниз, копна волос у нее на голове была больше, чем у Шер. Пошли ей фото своей груди. Прямо сейчас, или это сделаю я.

Карин: Ладно. Ненавижу тебя!

Иногда мне хочется жить с ними. Я возвращаюсь к пасте и жду фото от Карин. Когда картинка приходит, я едва не давлюсь макарониной.

Я: Ты что, целовалась с молодым волком?

Карин: Нет. С Брэдом Алленом.

Я шарю в базе данных своей памяти и вспоминаю парня ростом шесть футов четыре дюйма с круглым милым лицом.

Я: Нападающий форвард? Он похож на херувима!

Карин: Ага. Оказывается, он зациклен на засосах. Хорошо, что сейчас холодно, потому что топик после такого не наденешь.

Я: Кроме того что он пытался напиться крови из твоих сисек, тебе понравилось?

Карин: Было неплохо. Он знает, как пользоваться своим инструментом.

Я: Ха-ха! Моя теория про спортсменов подтверждается!

Хоуп: Судя по Такеру и Брэду Аллену, похоже, что гипотеза Би верна.

Карин: Вы обе знаете, что научные методы работают совсем не так, правда?

Я: Ага, но нам все равно.

Хоуп: Значит ли это, что ты повторишь с Такером?

Я: Сомневаюсь. Он хорош, но где мне взять время?

Мы переписываемся еще несколько минут, но мой всплеск адреналина уже на исходе. Я ставлю наполовину опустошенную тарелку на прикроватную тумбу и прижимаю к груди письмо из Гарварда. Это все происходит на самом деле. Все то хорошее, ради чего я так усердно трудилось, сбывается. Теперь ничто меня не остановит.

Я засыпаю с широкой, счастливой улыбкой на лице.

***

«В другой раз, курочки», – пишу я девчонкам на следующее утро после того, как Хоуп спрашивает, не пообедаю ли я с ними.

Хоуп: Ох, ну почему?

Я: Профессор Фромм пригласила меня посетить кампус, так что я прогуливаю свой последний урок и возвращаюсь в Бостон. И, к вашему сведению, я слишком хороша для вас.

Хоуп: Целую! Напиши, как все прошло. Жду не дождусь следующего года, когда мы все будем студентами в Бостоне!!!

Карин на уроке, но я знаю, что получу от нее сообщение, как только он закончится.

Я сажусь на красную ветку, ведущую к Гарвардской площади. Готова поклясться, даже станция метро тут пахнет лучше, чем все остальные остановки на линии, где воняет мусором, застарелой мочой и бомжами. Капмус прекрасен. Хочется широко раскинуть руки и закружиться в нелепом танце от счастья.

Согласно моей карте, около восемнадцати зданий, составляющих юридическую школу, находится на другой стороне кампуса. Нет причин для спешки, так что я пользуюсь моментом и неспешно иду, восхищаясь массивными кирпичными зданиями, деревьями, которые все еще не сбросили последнюю листву, и акрами кое-где еще зеленой травы. Это словно Брайар на стероидах. Даже студенты тут кажутся умнее, обеспеченнее и ходят с важным видом.

Большинство из них носит то, что я называю «униформой богатых девочек»: мокасины от Sperry, джинсы Rag & Bone и толстовки от Joie – те, что выглядят так, будто их достали со дна помойного бака, но на самом деле стоят пару сотен баксов. Я знаю это лишь благодаря гардеробу Хоуп.

Но то, что моя черная юбка и белый топ куплены в дисконте, не значит, что я не вписываюсь в это общество. Может, у меня и не так много денег, как у других, но я бы поставила свои мозги против мозгов любого здешнего студента.

Открываю настежь двери в «Эверетт», здание, где расположен офис профессора Фромм. На стойке регистрации представляюсь. Мне дают журнал, в который нужно вписать свое имя, а затем приглашают присесть.

Я жду не больше минуты, как из бокового коридора, который я не заметила при входе, появляется молодой человек в бело-голубой клетчатой рубашке и темно-синем галстуке.

– Здравствуйте. Я – Кейл Делакруа, – он протягивает руку.

Я автоматически пожимаю ее, не понимая, зачем он тут, и в то же время задаваясь вопросом, кому может прийти в голову назвать своего ребенка Кейл.

– Сабрина Джеймс.

– Отлично. Добро пожаловать в Центр юридической помощи. Вот бланк заявления. Если будет нужна помощь, свистни.

Он сует мне планшет с листом бумаги. Я просматриваю документ, не вполне понимая, зачем нужно заполнять бланк, чтобы увидеть профессора Фромм. Выдергиваю ручку из зажима и вписываю свое имя, но вдруг замираю. Не люблю выглядеть глупо, но сейчас понимаю, что лучше спросить, какого черта тут творится.

– Это юридическая помощь? Послушайте, я не…

Он перебивает меня:

– Не беспокойтесь, для этого и нужна юридическая помощь. Для малоимущих. – От последнего слова буквально веет снисхождением.

Волосы на голове встают дыбом.

– Я знаю, но…

– Вы не читаете по-английски? Hablo español? – Он вырывает планшет у меня из рук, переворачивает листок и сует обратно. Теперь форма написана на испанском.

– Я говорю по-английски, – рычу я сквозь стиснутые зубы.

– О, ладно. Я могу заполнить вашу форму, если вы не можете читать или писать. Тут много людей с такого рода проблемой. Это домашние проблемы? С владельцем дома или с жильцом? Мы не занимаемся гражданскими правонарушениями. – Он снова одаривает меня высокомерной улыбкой.

– Я студентка, – говорю я ему. – То есть буду студенткой.

С минуту мы смотрим друг на друга, пока он пытается переварить мои слова. Когда он наконец понимает, этот смертельно-бледный парень становится еще бледнее.

– Вы студентка? Боже, я думал…

Я знаю, что он думал. Он взглянул на мое потертое пальто и сразу же причислил меня к малоимущим, нуждающимся в бесплатной юридической помощи. И самое унизительное в этом, что он не ошибся. Если бы мне понадобился адвокат, я бы не смогла заплатить за него.

– Какие-то проблемы? – вмешивается новый голос. Позади Кейла появляется женщина-жираф со сцепленными за спиной руками.

– Нет, никаких проблем, профессор Стейн, – Кейл натянуто мне улыбается, но в его глазах читается предупреждение: не стоит меня подставлять.

Я скалюсь ему в ответ.

– Дейл решил, что я ваша клиентка, но мне назначена встреча с профессором Фроммом.

Женщина изучающе смотрит на меня, быстро оценивая ситуацию. Забирая у меня из рук планшет, она кивает в сторону лестницы.

– Второй этаж, первая дверь слева. – Она передает планшет Кейлу.

– Меня зовут Кейл, – шипит он, напряженно удаляясь прочь.

Профессор качает головой.

– Новые студенты, – говорит она в неубедительной попытке извиниться, прежде чем отправиться в противоположном направлении.

Когда Кейл исчезает в конце коридора, я слышу приветствующий его высокий голос.

– Боже, это было так смешно. Ты правда принял эту девушку за испаноговорящую эмигрантку?

Я должна идти дальше, но мои ноги будто приросли к полу. Девушка на ресепшене с сотраданием смотрит на меня.

– Ты видел, во что она одета? – доносятся из коридора протесты Кейла. – Эту одежду не приняли бы даже на благотворительном сборе в пользу жертв домашнего насилия, который мы проводим каждый год.

Появляется новый голос.

– Над чем смеетесь, парни?

– Кейл принял студентку, пришедшую к профессору Фромму, за бомжа.

С горящими от стыда щеками я встречаюсь взглядом с девушкой на ресепшене.

– Вам стоит сделать что-нибудь с этой акустикой.

Она пожимает плечами.

– Если думаете, что это – худшее из того, что я слышу здесь каждый день, вас ждет большой сюрприз.

О, это утешает. Мысль о том, чтобы задержаться тут, уже не так привлекательна, так что я бегу, перескакивая сразу через две ступеньки. Дверь к профессору Фромм располагается в конце лестницы. Профессор разговаривает по телефону, но сразу же замечает меня.

– Сабрина, входи. – Прикрыв ладонью трубку, она жестом приглашает меня войти. – Я освобожусь через минуту. – Она прощается с собеседником на том конце провода. – Мне пора идти. Студент пришел. Не забудь забрать вещи из химчистки.

Офис заставлен книгами, большая часть – это юридические издания, отличающиеся твердыми оливковыми обложками с золотым тиснением на корешке: North Eastern Reporter.

Я присаживаюсь в черное кожаное кресло, стоящее перед письменным столом, и невольно задаюсь вопросом, каково будет находиться по другую сторону. Это будет значить, что я достигла цели, и никто больше не примет меня за человека, пришедшего за бесплатной юридической помощью.

– Итак… поздравляю! – Она лучезарно улыбается. – Я думала сказать еще тем вечером, но не хотелось портить сюрприз.

– Спасибо. Не могу передать, насколько я взволнована.

– Твои рекомендации безупречны, но… – она делает паузу, и сердце начинает бешено стучать.

Она же не может отобрать мое место, не так ли? Раз оно мое, оно не может быть аннулировано, верно?

– Келли упоминала, что ты трудишься на двух работах, – заканчивает она.

– Да, официанткой и сортировщиком корреспонденции на почте. – Профессор Гибсон точно знает, где я работаю официанткой, но объяснила, что Гарварду это знать необязательно. – Но я планирую уволиться с обеих работ до начала занятий.

Это радует Фромм.

– Хорошо. Я надеялась, что ты это скажешь. Хотя в системе образования уже не отчисляют, как раньше, каждого второго, у нас все же есть студенты, завершающие обучение после первого года. Не хочу, чтобы ты стала одной из них. Этой осенью нужно сосредоточиться на учебе. Предполагается, что за одну ночь вы должны будете усваивать информации больше, чем старшеклассники усваивают в семестр.

Она вынимает две книги из стопки на полу и толкает их ко мне. Судя по названиям, одна – по административному праву, а вторая – об искусстве письма.

– Когда у тебя будет время, предлагаю ознакомиться с этим, попрактиковать письмо. Ручка здесь – сильнейшее оружие. Если хорошо пишешь, то будешь много ездить по разным местам. Вторая книга – об административных законах. Многие люди заходят в тупик, когда сталкиваются с различиями между практикой регулирования и корпоративным и гражданским правом. Неплохо быть на шаг впереди них. – Она еще раз подталкивает книги ко мне.

– Спасибо, – благодарю я, забираю книги и кладу их на колени.

– Не за что. Передавай привет Келли, когда вернешься в Брайар.

Ладно. Очевидно, я могу идти.

– Спасибо, – неловко повторяю я, затем беру книги и встаю.

Я пропустила уроки, ехала на метро, попала в унизительную ситуацию с придурком по имени Кейл, и ради чего? Пятиминутного разговора и двух книг?

Когда я подхожу к двери, профессор Фромм снова окликает меня.

– И, Сабрина, позволь дать тебе совет. Потрать немного денег на свой гардероб. Это поможет почувствовать себя как дома, и играть сразу же станет легче. Одевайся так, как одевалась бы для работы, которую ты хочешь, а не для той, которая у тебя есть.

Я киваю, надеясь, что мои щеки не горят огнем. А я-то думала, время «унизь Сабрину» закончилось.

На обратном пути через кампус все выглядит немного мрачнее. На этот раз я замечаю, что большие участки лужайки на самом деле в основном порыжели, а деревья стоят голые, почти без листьев. Студенты до жути однотипны: богатые и привилегированные.

Я добираюсь домой, швыряю книги на комод и ложусь на кровать. Краска в углу рядом с окном потрескалась и пожелтела. Здесь все время текла вода, сколько я себя помню, но, заикнувшись однажды об этом бабушке и получив в ответ пустой взгляд, я больше не поднимала тему ремонта.

Переворачиваюсь на спину и лежу, уставившись в потолок. Штукатурка на нем тоже потрескалась, а кое-где проглядывают коричневатые пятна, которые всегда озадачивали меня. Может, крыша течет?

Я чувствую прилив стыда, но не знаю точно, чего стыжусь: своего уродливого, обветшалого дома, дешевой одежды или самой себя?

Жалеть себя будешь потом. Время платить по счетам.

Боже. Последнее, чего я сейчас хочу, так это оставить одно постыдное место и пойти в другое, но выбора особо нет. Моя смена в «Ковбойских сапогах» начинается через час.

Я заставляю себя подняться на ноги и хватаю укороченные шорты и лифчик – моя униформа. Осталось проработать там всего лишь десять месяцев, напоминаю я себе, когда натягиваю этот наряд и наношу макияж. Затем сую ноги в туфли стриптизерши на шестидюймовой платформе, накидываю свое поношенное шерстяное пальто и иду в стриптиз-клуб, который, к сожалению, является единственным местом, куда я действительно вписываюсь.

Я дрянь. Живу с дрянными людьми и вписываюсь в дрянные места.

Вопрос в том, смогу ли я когда-нибудь стереть свое прошлое и вписаться в Гарвард. Раньше думала, что смогу.

Теперь, если честно, не знаю.

8

Такер

– Мы отстой, – досадует Холлис.

– Мы в нелучшей форме, – соглашаюсь я.

Сегодняшняя тренировка стала очередной катастрофой, которая не сулила ничего хорошего в завтрашней игре против Йеля. Я надеялся, поездка в Бостон сможет отвлечь нас от поражений, но мы уже почти час сидим в баре, и все, о чем говорим, – это хоккей. То, что вокруг нас на нескольких экранах, – транслируют игру «Брюинз», не помогает: смотреть, как хорошая команда играет в хороший хоккей, – это как украсить вишенкой торт из дерьма.

Я пялюсь на свою пустую бутылку из-под пива, затем машу рукой официантке. Мне понадобится еще пять таких бутылок, если хочу избавиться от мрачного расположения духа.

Холлис все еще ворчит.

– Если не начнем играть в защите, можем распрощаться с шансом получить еще один кубок.

– Это длинный сезон. Давай пока не будем выбрасывать полотенце[2], – говорит Фитци с другого конца стола. Он потягивает колу, потому что он сегодня – наш водитель.

– Парни, вы всю ночь собираетесь говорить о хоккее? – недовольно интересуется Броуди, брат Холлиса. Ему двадцать пять, но со своим чисто выбритым лицом и надетой задом наперед кепкой Red Sox он выглядит намного моложе.

– О чем еще говорить? Тут парней больше, чем девушек. – Холлис бросает в брата салфетку.

Он прав. В этом баре есть только две женщины. Они примерно нашего возраста, чертовски круты и, кажется, целуются взасос за столиком в углу. Девяносто пять процентов мужчин, включая меня, уже поглядывают тайком на целующихся телок. Другие пять процентов заняты, целуясь друг с другом.

– Ладно, лузеры, – Броуди устало вздыхает – если вам не нравится это место, уходим.

– Куда? – спрашивает его младший брат.

– Туда, где есть девчонки.

– По рукам.

Три минуты спустя мы забираемся в машину Фитци и следуем через город за «ауди» Броуди.

– Хорошая тачка, – замечаю я, указывая на блестящую серебристую машину впереди.

– Он ее арендует, – сообщает мне Холлис. – Любит выглядеть как большая шишка, которой он не является.

– О-о-о, – тянет Фитци с места водителя, – никого не напоминает?

Наш сосед по комнате показывает ему средний палец.

– Приятель, я более крупная шишка, чем твоя рыхлая задница. Ты даже не переспал ни с кем в собственный день рождения на этой неделе.

– А я и не искал, с кем бы переспать. Поверь, если бы искал, ты даже не увидел бы меня той ночью.

– Мы и так не наблюдали тебя там! Ты ушел домой раньше, чтобы поиграть в видеоигры!

– Чтобы продемонстрировать игру, которую я создал, – поправляет его Фитци. – Не замечал, чтобы ты с пользой тратил свое время.

– О, я очень продуктивно использую свой член, спасибо за беспокойство.

Я прячу усмешку. Меня всегда поражает, как эти двое могут быть настолько близкими друзьями. Холлис – крикливый парень, у которого на уме только телки, тогда как Фитци – серьезный и сосредоточенный лишь на одном: играх. Или, может быть, на двух вещах, если судить по тому, насколько этот парень любит татушки. Их дружба каким-то загадочным образом держится, хотя со стороны кажется, что они вечно грызутся и подкалывают друг друга.

Мы сворачиваем на усыпанную гравием подъездную дорожку и паркуемся рядом с Броуди. Его «ауди» на фоне остальных машин выглядит вполне уместно, но она явно не соответствует бару. Неоновая вывеска над неприметным домом полыхает словами «Ковбойские сапоги», которые расположены прямо под полуобнаженной девушкой, оседлавшей быка.

Холлис в изумлении смотрит на вывеску.

– Серьезно? Тематический вестерн-порнобар в Бостоне? Это отстой. – Он смотрит так, будто хочет стукнуть своего брата.

– А ты, что ли, мисс Мэри Солнышко? Броуди закидывает руку на плечо Холлиса и машет нам, чтоб мы шли вперед. – Вы хотели телок, детки? Так вот они.

– Это то, что происходит по окончании колледжа? Нужно платить за телок? – Холлис печально вешает голову. – Я никогда не выпущусь из Брайара, брат. Никогда.

Я коротко смеюсь.

– Эй, подумай обо всех хоккейных фанатках, которые останутся одни, когда Гаррет или Логан начнут играть в высшей лиге.

Это тут же поднимает ему настроение.

– Хороший довод. И посмотри, – он указывает на вывеску, – теперь тебе тоже не нужно уезжать из Бостона. Кто захочет возвращаться в Техас, когда ковбойши есть прямо тут?

– Заманчиво, – сухо отвечаю я, – но хотелось бы придерживаться изначального плана.

Если только вдруг моя мама не полюбит Восточное побережье, по окончании университета я вернусь в Паттерсон. Не уверен, что наш маленький город хорош для того, чтобы начать там бизнес, но я всегда могу попытаться открыть что-нибудь в Далласе и приезжать домой на выходные. Мама очень многим пожертвовала, чтобы я оказался там, где нахожусь сейчас, и я не брошу ее одну.

В дымном стриптиз-баре разит потом и царит атмосфера безумия. Брат Холлиса, возглавляющий нашу группу, сует что-то в руки вышибале, и они недолго беседуют.

– Никаких прикосновений. Частные танцы начинаются от пяти банкнот. – Он жестом подзывает официантку и говорит ей: – Первый ряд, справа от сцены.

Все идут. Все, кроме меня.

– Проблемы?

Резкий голос вышибалы заставляет меня двигаться.

– Нет, – беспечно говорю я.

Но проблема есть. Большая. Мать его, да просто огромная!

Потому что, несмотря на густую подводку и высокий начес, я узнаю эту официантку. Дьявол, если бы было возможно, мои руки и губы уже гуляли бы по ее обнаженной коже.

Пораженный взгляд Сабрины встречается с моим. Я вижу, как краска отливает от ее лица, а это говорит о многом, потому что она и так не пожалела румян, нанося макияж.

– Сюда, – бормочет она и резко разворачивается, взмахнув темными волосами, но я успеваю заметить ее красноречивый взгляд. Видимо, она не хочет, чтобы я говорил парням, что мы знакомы. И это понятно: ей будет неловко.

– Какие телки работают в таких заведениях? – спрашивает Холлис, провожая взглядом задницу Сабрины, едва скрытую обрезанными шортами.

– Крутые, – сухо отвечает Фитци.

Это преуменьшение. Девушки в этом баре более чем круты. Они чертовски эффектны. Подтверждаю собственными глазами.

Высокие, маленькие, полненькие, светлые, темные и все, что «между». Но мой взгляд продолжает возвращаться к Сабрине, как будто я привязан к ней невидимой нитью, протянутой прямо к ее идеальной заднице.

– Беру обратно все грубости, которые сказал о ковбойшах на парковке. Любая из этих девчонок может меня оседлать.

Внутри меня все горит. Мне не нравится мысль о том, что Холлис или любой другой парень в этом месте будет оседлан Сабриной. Она моя.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Фитци. – Выглядишь взбешенным.

Я перевожу дыхание.

– Да, прости. Думал о команде.

Кажется, он купился.

– Да, это может вывести из себя кого угодно. Ладно, давай возьмем выпить и забудем о хоккее.

Я рассеянно киваю, все еще наблюдая вдалеке спину Сабрины. Она полностью обнажена, если не считать одной жалкой тесемки, которая выглядит так, будто развяжется от одного дуновения ветра. Мой взгляд опускается ниже, скользит по изящному изгибу ее позвоночника до черных атласных шортиков.

Когда мы подходим к сцене, мой член уже наполовину встал, отчего становится чертовски стыдно. У меня со времен школы не вставал просто от вида женской задницы.

Я отрываю свой взгляд от Сабрины как раз вовремя и едва не налетаю на стол, полный студентов. Один из них тянется, чтобы шлепнуть ее по заднице, когда она проходит мимо.

Во мне мгновенно вскипает ярость, и я делаю рывок вперед, но вышибала, сидящий рядом со сценой, успевает добраться до панка раньше меня.

– Никаких прикосновений, засранец, – он поднимает парня на ноги за воротник рубашки поло. – Идем.

– Эй, извините, – оправдывается тот, – это был рефлекс.

Но вышибала не слушает, и парня вышвыривают из бара, несмотря на протесты. Его друзья молча наблюдают за происходящим.

Холлис ухмыляется.

– Строгие тут правила.

– В нашей команде не хватает такого парня, – замечает Фитци.

– Это точно.

Сабрина протягивает руку.

– Что я могу сделать для вас, ребята? – Ее голос едва слышен в громких танцевальных ритмах, ревущих в клубе.

– Любое пиво из кег. – Я не опускаю взгляда ниже ее подбородка, что, мать его, само по себе чудо.

Я замечаю несчастное выражение, промелькнувшее на ее лице. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: она смущена, и я не знаю, как сказать, что мне плевать, где она работает.

Броуди шлепается на стул рядом со мной. Он водружает локти на столешницу и склоняется вперед, чтобы наблюдать за полуобнаженными женщинами, танцующими в пяти футах от нас. Высокая рыжая девушка как раз избавляется от своих стрингов остается только в кожаной кобуре с двумя игрушечными пистолетами на талии.

– А вам?

Брат Холлиса отрывает взгляд от голой ковбойши и мельком смотрит на Сабрину.

– Виски, чистый.

– Сейчас будет.

– Спасибо, крошка.

Сабрина исчезает с натянутой улыбкой, а я едва сдерживаюсь, чтобы не кинуться через весь стол на Броуди. Сабрина ему не крошка, и, если он назовет ее так еще раз, я не уверен, что смогу сдержаться и не избить его до полусмерти.

– Официантка выглядит знакомой, – орет Холлис мне в ухо, – правда же?

Я пожимаю плечами.

– Не знаю.

Фитци поворачивается, чтобы посмотреть, как она склоняется над соседним столиком, чтобы взять заказ.

– Кажется, она немного похожа на Оливию Манн.

– Вовсе нет. Она в миллион раз круче, – объявляет Холлис. Затем пожимает плечами. – Ладно, может, мы с ней и незнакомы.

Его брат ухмыляется.

– Я спрошу ее потом, не знакомы ли мы. Знаешь, когда она будет стоять передо мной на коленях.

Я сжимаю кулаки – вынужден сдерживаться, иначе измолочу брата Холлиса в фарш, и Холлис разозлится. А Холлис мне нравится.

К счастью, Броуди решает прекратить вести себя как подонок, словно каким-то образом подсознательно понимает, как близок я к тому, чтобы убить его. Он поворачивается ко мне и говорит:

– Мики обмолвился, что ты собираешься начать собственное дело.

Я киваю.

– Планирую.

– Какие мысли на этот счет?

– Есть несколько идей, но еще не определился. Пока сконцентрировался на хоккее.

– Ага, понятно.

– Но, как только окончу школу, рассмотрю варианты.

– Если будет нужна помощь, дай знать. У меня есть пара надежных инвестиционных проектов. Не знаю, сколько у тебя денег, но они доступны не всем. Сегодня вкладываешь пару сотен баксов, а через три года ты миллиардер, и «Фейсбук» выкупает твою долю в бизнесе. – Он щелкает пальцами, как будто это настолько просто.

– Звучит интересно. Может, я наберу тебе, когда буду готов. – Я снова киваю, но на самом деле не собираюсь звонить Броуди Холлису насчет его инвестиционного предложения. Нет уж, спасибо, я лучше влезу в какую-нибудь финансовую пирамиду.

Сабрина возвращается с подносом в руке, и все мое внимание тут же переключается на нее. Она расставляет напитки, стоя прямо у моего плеча – вероятно, потому, что я единственный, кто точно не станет хватать ее за задницу, а не потому, что хочет потереться сиськами о мою щеку.

– Скоро вернусь проверить, как ваши дела, – шепчет она и стремительно удаляется.

Боже. Я провожаю ее восторженным взглядом, испытывая желание побежать следом и обнять. Обслуживать толпу парней из Брайара, с одним из которых она еще и переспала, должно быть, не очень комфортно. Она могла бы попросить своего босса, чтобы дал ей обслуживать другую часть зала, но не сделала этого, а продолжает выполнять свою работу, как будто наше присутствие совсем ее не волнует.

Следующие полчаса мы с ребятами смотрим, как стриптизерши делают свое дело. Ну, парни смотрят, а я полностью сконцентрирован на Сабрине. Украдкой бросаю на нее взгляды каждую пару секунд, едва ли обращая внимание на то, что происходит вокруг. Я слышу отдаленный смех, свист, обрывки разговоров, но весь мой мир сузился до Сабрины Джеймс. На том, как чувственно покачиваются ее бедра, когда она идет на высоких каблуках, которые делают ее длинные ноги еще длиннее. Каждый раз, как она проходит мимо нашего столика, я борюсь с порывом просто посадить ее к себе на колени и поцеловать.

– Сколько стоит такая девушка, как ты? – ревет громкий голос за моей спиной.

– Я не танцовщица.

Я напрягаюсь, когда узнаю голос Сабрины. Женщина на сцене только что закончила шоу, и звук музыки немного стих, пока следующая девушка готовится к выходу. Когда я разворачиваюсь на стуле, обнаруживаю, что эти несносные студенты снова принялись за свое.

– Станешь ею, если назовешь правильную цену, – растягивает слова один из придурков.

– Нет. Я просто разношу напитки. – Даже со своего места я вижу, как напряглись ее хрупкие плечи.

– А что если мне нужно больше, чем выпивка? – дразнит парень.

– Поверь, ты не захочешь тратить на меня свои деньги. Я ужасная танцовщица. – Она кажется спокойной, но в голосе звучит сталь. – Еще что-нибудь нужно?

– Дорогуша, я не прошу о бродвейском шоу. Просто хочу, чтобы ты потрясла передо мной своими сиськами и задницей. Может, потерлась бы немного…

Вот и все. Я слышал достаточно.

От меня не ускользает удивленное выражение лица Фитци, когда я отбрасываю стул и иду к столику с придурками.

– Она сказала «нет», – рычу я.

Главный засранец усмехается.

– Она просто стриптизерша, чувак.

Я складываю руки на груди и повторяю:

– Она сказала «нет».

Краем глаза я замечаю, как Сабрина отходит назад.

– Да кто ты такой? – требовательно спрашивает грубиян. – Не суй нос не в свое дело, или я…

Ножки стульев позади меня скребут по полу, и он съеживается на месте, когда видит, как шестьсот фунтов разъяренных хоккеистов смотрят на него сверху вниз. Фитци, с руками, покрытыми татуировками, и шрамом через бровь, полученным на прошлой игре, выглядит особенно угрожающе.

– Или ты что? – спрашиваю я, хмурясь.

– Ничего, – мрачно отвечает студент.

– Так я и думал, – скалюсь я и усаживаюсь с парнями обратно.

У меня уходит ровно секунда на то, чтобы понять, что Сабрина уже почти в другом конце зала. Она ненадолго поворачивается, чтобы бросить взгляд на столик, где мы сидим. Когда наши взгляды встречаются, я безошибочно читаю в ее глазах грусть.

Прежде чем успеваю одернуть себя, я вытаскиваю телефон и посылаю ей короткое сообщение. Не знаю, разблокировала ли она мой номер, но попытаться стоит.

Жаль, что так получилось.

Я не ожидаю ответа, так что искренне удивляюсь, когда спустя пару минут мой телефон вибрирует. Но затем я прихожу в ярость, потому что читаю:

Ты выследил меня?

Мне требуется минута, чтобы собраться. Я делаю глоток пива, глубоко вздыхаю, а затем пишу:

Встретимся у уборной?

На этот раз она отвечает сразу.

5 минут.

Следующие четыре минуты я с трудом заставляю себя не смотреть в телефон и едва сдерживаюсь, чтобы не поставить таймер. Чувствую внутри усиливающееся с каждой минутой нетерпение, поэтому, когда встаю на ноги, я чертовски напряжен.

– Пойду освежусь, – бормочу я, но парни не обращают на меня никакого внимания. Холлис и Броуди слишком заняты, запихивая долларовые банкноты в стринги стриптизерши, тогда как Фитци со скучающим видом наблюдает за ними.

Я протискиваюсь через толпу, преимущественно состоящую из мужчин, к двери в другом конце темного зала. «Ковбойские сапоги» выполнены в стиле Дикого Запада: двери, словно в салуне, отделяют туалеты от главного зала, а на деревянных указателях к ним написано «Стрелки́» и «Кобылки». Из-за двери с надписью «Кобылки» я слышу женские стоны, чередующиеся с мужским хрипом. Класс.

– Так ты меня выследил?

Я резко поворачиваюсь на голос Сабрины. Она подходит ко мне, скрестив руки на груди так сильно, что ложбинка между грудей становится глубже.

– Проследил тебя до места работы, ты хочешь сказать? – я поджимаю губы. – Нет, дорогая, я этого не делал.

Она изучает меня несколько секунд, а затем кивает.

– Ладно, верю. – Затем она поворачивается, чтобы уйти.

О дьявол, нет.

– Сабрина, – тихо зову я.

Она останавливается.

– Ч-что?

Я буквально таю, когда слышу дрожь в ее голосе. Она все еще стоит спиной ко мне, ее тело напряжено. Когда подхожу к ней, все негодование, которое я испытывал из-за несправедливого обвинения, полностью улетучивается. Я осторожно беру ее за руку и поворачиваю к себе, чтобы взглянуть в глаза.

– Сабрина, – стараюсь сделать голос как можно мягче, чтобы она поняла: ей ничто не угрожает.

Она тяжело сглатывает.

– Да, это моя работа.

Я киваю.

– Знаю.

– И это все? Тебе больше нечего сказать по этому поводу?

Я поглаживаю ее обнаженное плечо, с удовольствием чувствуя ее дрожь.

– Полагаю, ты работаешь здесь, чтобы получать деньги, которыми потом будешь оплачивать счета. Что еще мне нужно сказать?

Но я знаю, чего она ожидает. Осуждения. Презрения. Может, пару-другую непристойных комментариев.

Но я не такой человек.

Она смотрит на меня, пока наконец на ее роскошных губах не появляется легкая улыбка.

– Я жду той части, где ты скажешь мне, что никогда не ходишь по таким местам, друзья просто затащили тебя сюда против твоей воли и все в таком духе.

– Я бы солгал, если бы сказал, что никогда не был в стриптиз-клубе. Но сегодня меня действительно вроде как затащили сюда… Мне хотелось пойти в спортбар. И единственная причина, по которой я приехал в Бостон, – это… – Я замолкаю, потому что не хочу снова напугать ее.

– Почему ты приехал?

Черт с ним. Я пожимаю плечами и говорю:

– Надеялся, что, может быть, пересекусь с тобой.

Сабрина смеется.

– Бостон – большой город, и ты действительно ждал, что случайно столкнешься со мной?

– Ждал? Нет. Надеялся? Абсо… мать его… лютно.

Она снова смеется.

С минуту мы смотрим друг на друга. Затем хриплым от волнения голосом я шепчу:

– Ты разблокировала мой номер.

– Я разблокировала твой номер, – соглашается она.

Потом проводит кончиком языка по нижней губе, и я с трудом подавляю стон. Черт, как же я хочу ее поцеловать.

– Мне нужно…  вернуться к работе.

В ее словах есть лишь крошечный намек на нежелание делать это, но мне достаточно, чтобы понять.

– Когда ты заканчиваешь?

– В два.

– Хочешь, погуляем, когда освободишься?

Она отвечает не сразу. Я стою затаив дыхание, надеясь, что грубое, непреодолимое желание овладеть ею не отражается на моем лице, и молюсь, чтобы она сказала…

– Да.

9

Такер

Я жду Сабрину на парковке. Почти все машины разъехались, остались только те, которые, вероятно, принадлежат сотрудникам. Парни отправились назад в квартиру Броуди пару часов назад, где, вероятно, и останутся пить всю ночь. Я сказал им, что встречаюсь с девушкой в кафе, после чего Холлис дал мне «пять», хоть и назвал дерьмовым человеком, который не позаботился, чтобы у этой девушки была подруга.

После того как они высадили меня у ночной закусочной в нескольких кварталах от клуба, где предполагалось свидание, я убил час, жуя бутерброд и запивая его кофе, чтобы не отрубиться до встречи с Сабриной. Затем отправился обратно в «Ковбойские сапоги» и теперь стою, прислонившись к двери «хонды» Сабрины с нетерпением наблюдая за главным входом.

Когда она появляется, я чувствую нарастающее волнение. Она одета в шерстяное пальто до колен. Ниже – голые ноги.

Мой член твердеет, когда я задаюсь вопросом, значит ли это, что Сабрина все еще в тех самых шортиках? Потом я одергиваю себя, вспоминая, как она была смущена своим откровенным нарядом.

– Привет, – говорит она, подходя.

– Привет.

Мне хочется поцеловать ее, но она не посылает никаких сигналов типа «иди сюда, большой мальчик». И все же я хочу прикоснуться к ней, поэтому делаю шаг вперед и заправляю за ухо выбившуюся прядь волос.

Она закусывает губу.

– Куда мы идем?

– Куда ты хочешь пойти? – Я оставляю решение за ней.

– Ты голодный?

– Нет. Только поел, а ты?

– Съела энергетический батончик в последний перерыв.

Я подмигиваю ей.

– Предполагала, что тебе понадобится энергия, да? С чего бы?

Ее щеки мило розовеют. Сабрина борется с улыбкой, и когда та вырывается на свободу, я мысленно себя поощряю. Она так прекрасна, когда улыбается. Хочется, чтобы эта девушка делала так чаще.

Она оглядывается.

– Твоей машины тут нет.

– Да, она у Гастингса. Нас привез Фитци.

Она кивает и снова закусывает губу.

– Ну…  что тогда будем делать?

– Никакого давления. – Я подхожу еще ближе, опускаю одну руку на ее бедро, а другой провожу по ее подбородку. Она не отстраняется от моего прикосновения, и пульс ускоряется. – Можем погулять, просто посидеть в машине и поговорить. Все что хочешь.

Сабрина вздыхает, оставляя белое облачко пара в холодном ночном воздухе.

– Я не в настроении гулять. Тут холодно, а ноги гудят после ночной смены. К тому же моя машина маленькая, и тебе станет неудобно уже через пять минут.

– Хочешь вернуться домой?

Она напрягается.

– Не очень. – Вырывается еще один вздох. – Я не хочу, чтобы ты…

– Что?

– Не хочу, чтобы ты видел, где я живу. – Она будто защищается. – Это дерьмовое место, понятно?

Мое сердце чуть саднит, но я молчу: не знаю, что сказать.

– Ну, кроме моей спальни, – смягчается она. – Спальня не дерьмовая.

Сабрина замолкает, как будто ведет внутреннюю борьбу.

– Серьезно, – говорю я ей мягко, – не хочу давить, но если ты боишься, что я начну осуждать место, где ты живешь, не нужно. Мне неважно, особняк это или хижина. Я просто хочу провести с тобой время, где угодно и как угодно.

Когда я касаюсь ее губ подушечкой большого пальца, напряжение уходит.

– Окей, – наконец шепчет она, – поехали ко мне домой.

Я заглядываю ей в глаза.

– Уверена?

– Да, все нормально. Я бы предпочла сейчас оказаться там, где тепло и уютно. Не то чтобы мой дом был таким местом, но в нем уж точно теплее, чем здесь.

Приняв решение, она открывает водительскую дверь и проскальзывает за руль. Я сажусь на пассажирское сиденье. Она права: мои ноги не помещаются в эту машину. Даже когда я максимально отодвигаю сиденье, места, чтобы вытянуть их, все равно не хватает.

Она заводит мотор и выезжает с парковки.

– Я живу не очень далеко.

Всю оставшуюсь поездку мы молчим. Не знаю, она то ли нервничает, то ли сожалеет о том, что согласилась со мной встретиться. Надеюсь все же, что не последнее.

Я не пытаюсь заговорить с ней, зная, что могу напугать. Терпение – так называется эта игра. А терпение с Сабриной Джеймс вознаграждается. В ней очень много страсти, и вопрос лишь в том, как помочь ей достичь нужного уровня комфорта, чтобы выпустить эту страсть на свободу.

Когда мы поворачиваем на ее улицу, я притворяюсь, будто вижу это место впервые и вовсе не узнаю узкие, покосившиеся дома, стоящие в ряд. Будто я не спал всю ночь в машине у этого неровного бордюра, когда провожал ее, желая убедиться, что она нормально доехала.

Сабрина поворачивает на подъездную дорожку к маленькому навесу в задней части дома, глушит мотор и молча выходит из машины.

– Сюда, – шепчет она, когда я подхожу к ней.

Она не берет меня за руку, но проверяет, иду ли я следом, когда поднимается по низким ступеням крыльца. Ключи тихо позвякивают в тишине ночи, когда она открывает дверь.

Секунду спустя мы входим в крошечную кухню с желто-розовыми уродливыми обоями. В центре стоит квадратный деревянный стол, окруженный четырьмя стульями. Плита выглядит старой, но, очевидно, работает, поскольку на конфорках оставлены грязные кастрюли и сковородки.

При виде беспорядка Сабрина бледнеет.

– Бабушка всегда забывает убрать за собой, – говорит она.

Я оглядываю тесную комнату.

– Вы вдвоем живете?

– Нет, еще с отчимом. – Она не развивает эту тему, и я больше не задаю вопросов. – Но не беспокойся. В ночь пятницы он играет в покер…  обычно остается там и приходит только около полудня следующего дня. А бабушка всегда принимает перед сном «амбиен» и спит как убитая.

Я не беспокоился, но у меня создается впечатление, будто она пытается подбодрить не меня, а себя.

– Моя комната тут. – Она ныряет в коридор, прежде чем я успеваю сказать хоть слово.

Я иду следом по узкому коридору, ступая по грязному ковру, и замечаю, что тут нет никаких семейных фотографий на стенах. Сердце болезненно сжимается: я вижу, как опустились плечи Сабрины, и понимаю, что она стыдится этого места.

Твою ж мать. Мне не нравится видеть ее такой разбитой. Хочется рассказать ей про облупившуюся краску в нашем доме в Техасе, о том, как все старшие классы школы я спал в самой маленькой комнате, чтобы мама могла использовать большую спальню для своей парикмахерской на дому, которая дополняла работу в городском салоне.

Но я молча следую за ней.

Комната Сабрины маленькая и аккуратная – очевидно, это ее убежище. Двуспальная кровать идеально застелена бледно-голубым покрывалом. Письменный стол безупречен, заставлен аккуратными стопками книг. Здесь пахнет чистотой и свежестью, чувствуется аромат сосны, лимона и чего-то захватывающе женского.

Сабрина расстегивает свое пальто, снимает и вешает на стул у письменного стола.

Мой рот наполняется слюной. Она накинула футболку поверх откровенного бюстгальтера – ее рабочей «униформы», но все еще в этих обрезанных шортах. И каблуки, боже правый, эти каблуки…

– Итак, – начинает она.

Я расстегиваю свою куртку.

– Итак, – отвечаю эхом.

Ее темные глаза следят за моими движениями, когда я распахиваю куртку. Затем она резко трясет головой, как будто пытается отвлечься от…  Оценивания меня, полагаю? Я прячу усмешку.

– Это я и имела в виду, когда говорила о том, что не хочу отношений, – говорит она.

– Знаю, поэтому и не звонил. – Я подхожу к столу, просматривая названия бессчетного количества учебников.

На стене висит небольшая пробковая доска с двумя приколотыми фотографиями. Невольно улыбаюсь, когда вижу Сабрину между двумя другими девушками. У той, что слева, яркие рыжие волосы, и она показывает язык, намеренно прижимая к себе Сабрину. У той, что справа, длинные тонкие косы, и она целует Сабрину в щеку. Они, очевидно, обожают ее, и мне становится легче – по крайней мере двое поддерживают ее тут.

– Мои девчонки, – объясняет она, становясь рядом. Затем указывает на правую, – это Хоуп…  – переводит взгляд на левую, – и Карин. Они ангелы, присланные мне из рая. Серьезно.

– Кажется, они крутые. – Мой взгляд блуждает по фотографиям, но вдруг останавливается на белом листе бумаги с эмблемой Гарварда в углу. – Матерь божья, – выдыхаю я, – это то, что я думаю?

Ее лицо светится.

– Ага. Я поступила в Гарвардскую юридическую.

– Черт, да! – Я резко поворачиваюсь, притягивая ее к себе. – Поздравляю, дорогая. Горжусь тобой.

– Я тоже собой горжусь, – говорит она приглушенным голосом, уткнувшись мне в шею.

Черт, объятия были плохой идеей. Теперь все, на чем я могу сосредоточиться, – это полные, округлые груди, прижатые ко мне. И, клянусь, ее соски тоже затвердели.

В тот момент, когда Сабрина чувствует изменение в моем теле, ее дыхание сбивается.

– Прости, – с сожалением говорю я, делая шаг назад. – Мой член в замешательстве.

С ее губ срывается смешок. Она слегка запрокидывает голову и смеется, глядя на меня. В ее глазах я определенно вижу искорку огня.

– Бедный мальчик, – шепчет она. – Мне нужно объяснить ему разницу между трахом и обнимашками?

Боже. Этой девушке нельзя произносить слово трах. Из ее полных губ оно звучит как обещание.

– Думаю, это было бы разумно, – заявляю я. – Хотя он не самый умный парень… возможно, ему потребуется практика.

Она вскидывает бровь.

– А как же «я не буду давить»?

– О, я просто играю. Никакого давления, детка. Разве что в штанах.

На мгновение она замолкает. Мы больше не обнимаемся, но все еще стоим в нескольких дюймах друг от друга.

– Честно? – спрашивает Сабрина. – Я, как правило, лучше функционирую под давлением. Иногда мне нужен… легкий толчок.

Я слышу в ее словах намек, но, хотя мой член становится тверже, заставляю себя сдерживаться.

– Не хочу подталкивать тебя. Только если не буду на сто процентов уверен, что ты этого хочешь. – Я изучаю выражение ее лица. – Так ты этого хочешь?

Она облизывает губы.

– Да.

– Так не пойдет. Скажи мне, что именно ты хочешь.

– Тебя. Я хочу тебя.

– Более конкретно. – Черт, я, наверное, мазохист, но эта девушка дважды отвергала меня с тех пор, как мы переспали. Я должен быть уверен, что мы думаем об одном.

– Я хочу тебя. И его. – Ее ладонь накрывает мою промежность, и мой член едва не вырывается из штанов.

– Как именно ты это хочешь? – хриплю я.

– Во рту.

Прощай, сдержанность. Сабрина Джеймс буквально разрушила мое самообладание этими двумя, насквозь пропитанными желанием словами.

Не успевает она моргнуть, как я страстно целую ее. Мой язык жадно проскальзывает в ее приоткрытые губы. Она задыхается от наслаждения и отвечает на поцелуй, ее язык сплетается с моим на несколько плавящих разум секунд, а затем спускается к моей шее. Ее груди вздымаются, когда она глубоко вздыхает, и ее мягкие стоны отдаются во всем моем теле.

– Ты так хорошо пахнешь, – шепчет она, покрывая меня поцелуями, которые спускаются к груди, переходят на ключицу и щекочут мой подбородок, сводя меня с ума.

Она запускает руку между нами и гладит меня в области паха, но не расстегивает их. Не проникает внутрь. Не знаю, то ли она дразнит, то ли ждет толчка, о котором говорила. Поскольку мое терпение на исходе, склоняюсь к последнему.

– Вытащи мой член, – грубо говорю я.

Ее губы изгибаются в кривой усмешке.

– С чего бы?

– Ты сказала, что хочешь взять у меня в рот, – я сжимаю кулаки. – Ну, сделай это.

Сабрина издает сладкий, слабый звук, нечто среднее между всхлипом, стоном и вздохом. Я чувствую, как дрожат ее пальцы, когда она расстегивает пуговицу на моих джинсах, но знаю: это не нервозность, а возбуждение.

– Я хотела сделать это еще той ночью, в твоей машине, – признается она. – Но мне слишком уж не терпелось почувствовать тебя в себе.

Она аккуратно извлекает мой затвердевший член из боксеров и обхватывает его пальцами. Я сбрасываю ботинки, затем скидываю джинсы и трусы и отпихиваю все в сторону.

– Рубашку, – шутливо приказывает она. – Хочу видеть твою грудь.

Эта девушка меня убивает. Я стягиваю рубашку и стою перед ней полностью голый. Она же остается одетой, если можно назвать одеждой обрезанные шорты и просвечивающую футболку.

Она пожирает меня взглядом, и я мысленно благодарю богов за изобретение такого изнурительного вида спорта, как хоккей. Это жестокая и опасная игра, требующая постоянных тренировок, которая обеспечила меня мускулами даже там, где я не подозревал об их существовании. И теперь все мои старания окупаются вдвойне этим жадным выражением на лице Сабрины.

– У тебя невероятное тело, – информирует она.

– Кто бы говорил, – усмехаюсь и беру в ладони ее груди, спрятанные под лифчиком.

Она отбрасывает мои руки.

– Не отвлекай! У меня есть дело.

Я с вызовом смотрю на нее.

– Судя по твоему графику, ты хорошо справляешься с несколькими задачами одновременно.

– О, в этом я профессионал. Но прямо сейчас не хочу отвлекаться и собираюсь насладиться этим. – Когда она медленно опускается на колени, в голосе звучит соблазнительное обещание.

Она поднимает голову, глядя на меня снизу вверх, и ее волосы падают на одно плечо. Боже, никогда не видел ничего более возбуждающего. Я тянусь вниз и провожу подушечкой большого пальца по ее губам. Мне не терпится увидеть, как эти губы обхватят мой член, как будут заглатывать его.

– Отсоси у меня, – гулко произношу я, поскольку Сабрина все еще стоит на коленях без движения.

Она слышит мучительную нотку в моем голосе и проявляет жалость, наклоняясь и целуя кончик моего члена. Затем слегка прикасается к нему языком, но этого достаточно, чтобы послать разряд тока вдоль моего позвоночника. Боже, долго я не продержусь.

Беру ее затылок и придвигаю ближе. По команде она открывает рот, и я наполовину проскальзываю в нее. Я чувствую влажное тепло, и это заставляет меня стонать. Все, черт возьми, восхитительно, хотя она еще даже не начала обрабатывать меня языком.

– Твою мать, – задыхаюсь я, когда она лижет чувствительную уздечку.

Сабрина смеется, и ее смех отдается во всем теле. Она мучает меня медленными, ленивыми движениями руки, глубокими и влажными движениями рта, сладкими, нежными поглаживаниями языка. И все это время издает самые возбуждающие звуки, какие я когда-либо слышал: всхлипы и стоны с придыханием, которые подтверждают, что она так же близка к финалу, как и я.

Я глажу ее волосы. Они такие мягкие и шелковые, что скользят между пальцами. Двигаю бедрами как можно медленнее, поскольку хочу растянуть процесс. Но когда она внезапно подается вперед, а ее губы плотно обхватывают член у основания, я не могу сдержать оргазм и, погрузившись в ее горло, взрываюсь словно петарда. Это происходит так быстро, что я не успеваю даже предупредить ее.

– Сабрина, – хриплю я, пытаясь вытащить член.

Но она лишь стонет и двигается быстрее, проглатывая сперму.

Удовольствие настолько сильное, что едва не сбивает меня с ног. Мои колени подгибаются. В голове нет ни одной связной мысли с тех пор, как она взяла у меня в рот.

Наконец я ощущаю, как она нежно гладит рукой мои бедра, щекочет пальцами член, а затем проглатывает остатки перед тем, как подняться на ноги.

– Было забавно, – говорит она мне.

Я разражаюсь смехом. Забавно? Сабрина явно преуменьшает.

– Это было, мать его, невероятно, – поправляю я, прижимая ее к себе.

А потом целую, пока она не начинает задыхаться. Ноги все еще дрожат, но руки тверды как скала, так что я методично стягиваю с нее футболку и тяну за тесемку, которая удерживает на месте ее бюстгальтер в стиле бикини. Не отрываясь от поцелуя, я наступаю, подталкивая ее к кровати, пока у нее не остается выбора, кроме как упасть на локти и растянуться на спине.

Я сбрасываю ее туфли, одну за другой, останавливаясь, чтобы поцеловать стройные лодыжки. Затем избавляюсь от ее укороченных шортиков, швыряя их через всю комнату, и снова тянусь за ее каблуками.

Сабрина приподнимает бровь.

– Ты наденешь их обратно?

– О да, надену. Ты понятия не имеешь, как возбуждающе выглядишь в них.

Я с легкостью обуваю в туфли ее маленькие ножки. Закончив, смотрю на Сабрину долгую-долгую минуту и поражаюсь, как мне могло так повезти. Эти длинные ноги, сладкие изгибы, мягкая оливковая кожа… Ее темные волосы веером разметались за головой, а приоткрытые алые губы соблазнительно блестят. И эти, мать их, каблуки… Боже, она моя идеальная влажная мечта.

Я встаю на колени и придвигаюсь ближе. Член снова встал, но я игнорирую его. Он может подождать пять минут, пока мы немного поиграем.

– Никак не могу осознать, какая ты красивая, – хриплю я, просовывая руку ей между ног.

Когда прикасаюсь к клитору, ее бедра резко приподнимаются с постели в ответ, вызывая мою улыбку. Одно легчайшее прикосновение, и она уже завелась. Или, может быть, это произошло, когда она делала мне минет, который достоин того, чтобы войти в историю.

Я провожу пальцем вниз по ее щелке ко входу и издаю стон, когда обнаруживаю, что она вся мокрая.

– Это моих рук дело? – бормочу я.

В ее глазах пляшут чертики.

– Прости, но нет. Я представляла Тома Харди все то время, пока отсасывала тебе.

– Брех-ня. – Я проталкиваю один палец внутрь нее, и она громко вскрикивает. – Ты точно знала, чей член у тебя во рту.

Сабрина извивается на моем пальце, и я добавляю еще один, теперь работая обоими. Глажу ее внутри, пока большой палец делает круговые движения, дразня клитор.

– Хорошо, я знала, – выдыхает она. – Кому нужно представлять кинозвезду, когда фантазия уже воплотилась в жизнь.

Будь я проклят, если моему эго это не нравится. А члену определенно нравится то, как мышцы ее киски сжимают мои пальцы. Вспоминаю, какая тугая она была в последний раз, как приятно это было, и снова забываю о том, что пытаюсь быть терпеливым.

Я со стоном развожу свободной рукой ее ноги и зарываюсь лицом туда, где хочет оказаться мой член. Когда язык касается ее, она стонет так громко, что может перебудить всех в округе. Надеюсь, снотворное ее бабушки делает свою работу, иначе нас ждет весьма неловкое вторжение.

Я целую, лижу и посасываю, играя с ее киской, пока мое тело еще может это выносить. Но затем в моем мозгу остается место лишь для одной мысли: я должен быть внутри нее.

Когда я отворачиваюсь, Сабрина разочарованно стонет. Моя борода оставила на ее коже красные точки, но эту девушку, очевидно, сейчас волнует другое. Она извивается и сводит ноги, изнемогая от желания.

– Такер, – умоляет она.

– Держись, дорогая. – Я перегибаюсь через край кровати, хватаю штаны и вытаскиваю из бумажника презерватив.

Она смотрит, как я натягиваю его, в ее взгляде нет разочарования, и он полон нетерпения.

– Иди ко мне, – приказывает она.

– Да, мэм.

Ухмыляясь, я ползу обратно к ней, одной рукой беру свой член и направляю его внутрь. Мы оба стонем, потому что я вхожу глубоко. Но, очевидно, недостаточно: ее ноги, длинные и невероятно гладкие, тут же обхватывают меня за талию. Она упирается каблуками в мою задницу и приподнимает бедра, чтобы сделать проникновение еще глубже, и это, мать его, лучшее чувство в мире.

Я опускаюсь вниз, так что мои локти оказываются по обе стороны от ее головы.

– Красивая, – бормочу я, глядя сверху вниз на ее зардевшееся лицо. Затем склоняю голову и снова целую ее.

Мой член пульсирует от жара ее тела, но я стараюсь сохранять медленный темп. Очень, черт возьми, стараюсь. Но у Сабрины другие планы.

Она зарывается рукой в мои волосы и тянет на себя, пока наши губы не разъединяются.

– Мне нужно больше! – В ее голосе звучит отчаяние, которое я тоже сейчас чувствую.

– Скажи, что тебе нужно.

– Это. – Она хватает мою руку и тянет вниз. Тонкие пальцы сжимают мою руку и направляют, побуждая гладить ее клитор. – И это. – Она подается вперед, и насаживается на меня.

Конец всем моим благородным мыслям, дамы и господа.

Медленный, размеренный темп крошится в пыль. На его месте – чисто животный трах. Я врезаюсь в нее всем, что у меня есть. Моя ладонь словно прилипла к ее опухшему клитору, который я поглаживаю во время каждого неистового движения. Через несколько секунд мы оба превращаемся в потную, задыхающуюся массу. Пружины матраса скрипят под нашим напором. Спинка кровати врезается в стену с ритмичным бух, бух, бух, которое звучит в унисон с бешеными ударами моего сердца.

Она кончает раньше, вцепившись в мои плечи и содрогаясь. Минет оттянул оргазм, так что я держусь дольше. Черт, дольше, чем хотелось бы, потому что я умираю от желания кончить. Каждая мышца моего тела напряжена, моля о расслаблении, до которого еще далеко.

– Давай, – бормочет Сабрина.

Ее пальцы впиваются в мои ягодицы, а один проскальзывает между ними, и…

Конец игры.

Я кончаю с хриплым криком, и в этот момент, кажется, забываю собственное имя. Может, даже, теряю сознание на мгновение. Чувствую себя странно, но восхитительно, и хотя в яйцах все еще покалывает, я боюсь раздавить Сабрину и заставляю свое слабое тело оторваться от нее и перевернуться на спину.

– Твою мать, – бормочу я, уставившись в потолок, – это было…

Меня прерывает стук в дверь.

– Развлекаетесь? – протягивает невнятный мужской голос. – Потому что звучит это именно так.

Сабрина в ужасе застывает. Сексуальное сияние, которое она излучала, мгновенно пропадает. Ее лицо каменеет, а пальцы впиваются в одеяло.

– Уходи, – резко бросает она.

– Что? Ты не собираешься представить меня своему другу? Не будь такой грубой, Рина.

– Уходи, Рэй.

Но этот сукин сын не уходит. Он снова стучит в дверь, пьяный смех эхом разносится по коридору.

– Дай мне познакомиться с твоим другом! Я буду хорошо себя вести.

Сабрина спрыгивает с кровати и быстро хватает одежду. Я делаю то же самое, поскольку вариант дальше лежать голым, очевидно, отпадает.

Она накидывает на себя топик и джинсовые шорты, затем идет к двери и распахивает ее настежь.

– Убирайся к черту, Рэй.

Человек в дверном проеме оттесняет ее, выгибая шею, чтобы лучше меня рассмотреть. Когда мы встречаемся взглядами, он снова смеется.

– О, завела себе приятеля-качка? Только посмотрите на эти мышцы! – Его сальные волосы падают на лоб, когда он поворачивается к Сабрине. – Любишь мускулы, да? Знаю, что любишь. Даже в гостиной было слышно, как ты визжала, словно сучка при течке.

– Убирайся, – рычит Сабрина.

– Звучало возбуждающе, когда ты кончила…

Черт бы тебя побрал. Не в силах совладать с гневом, я делаю шаг вперед. Плевать, что этот человек – отчим Сабрины. Больной ублюдок не должен говорить о ней так.

– Довольно, – говорю я тихо. – Она велела тебе уйти.

Его брови ползут вверх.

– Ты, мать твою, кто такой, чтобы мне приказывать? Это мой дом, мальчик.

– А это – ее комната, – резко отвечаю я.

– Такер, – начинает она, но Рэй ее обрывает.

– Рина, скажи своему качку, чтоб захлопнул пасть. Иначе я сделаю это за него.

Ну да, конечно. Мне ничего не стоит сбить этого ублюдка с ног одним ударом. Он так пьян, что не держится на ногах.

– Рэй, – голос Сабрины обманчиво спокоен, – я хочу, чтобы ты ушел. Пожалуйста.

Тишина повисает между нами троими. Наконец Рэй драматически закатывает глаза и отступает к двери.

– Боже, да ты и правда заносчивая сучка, да? Я просто развлекался.

– Делай это в другом месте, – холодно говорю я.

– Заткнись, качок, – говорит он, но не оборачивается.

Мы слышим его неровные шаги, удаляющиеся по коридору. Через секунду хлопает дверь.

Я медленно поворачиваюсь к Сабрине. Живот скрутило от беспокойства и страха, потому что этот урод спит всего через две двери от нее.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, она заправляет волосы за уши и говорит:

– Я правда устала. Тебе, вероятно, лучше уйти.

Но мой взгляд устремлен вглубь коридора.

– Он меня не побеспокоит, – шепчет она. – Я запираю дверь на ночь.

Не уверен, что запертая дверь удержит этого козла. Рэй не такой высокий и мощный, как я, но и не слабак. Рыхлый, да, но не хилый…

– Со мной все будет в порядке, – настаивает Сабрина, и по выражению ее лица я понимаю, что она хочет, чтобы я ушел, так же сильно, как я жажду остаться.

– Ты уверена, что все будет в порядке? – наконец спрашиваю я.

Она кивает.

– Ладно. Что ж… тогда я пошел. – Вынимаю телефон из кармана и открываю приложение «Убер»[3]. Затем нарочито долго вожусь с ним, надеясь, что она передумает.

Но Сабрина молча ждет, пока я вызову машину, затем провожает меня до кухни, придерживая дверь, и мягко шепчет:

– Спокойной ночи.

Она не целует меня на прощание.

10

Сабрина

Не знаю, заблокировала ли ты меня снова. Но если все же нет, знай: ты потрясающая в постели. Твое горячее тело почти затмевает твои сексуальные мозги. Почти. Мне хочется увидеться снова. В постели, вне постели. Как угодно.

Мне нравится думать, что я неуязвима для таких обычных вещей, как чувства. Что мое внимание сконцентрировано, подобно лазеру, и ничто не может столкнуть меня с пути, на который я встала в шестом классе. Но когда я смотрю через двор на какую-то девушку, отирающуюся рядом с Такером, мысли о Гарварде и идеальных оценках уступают место ревности.

Хочется подойти к ним, вытащить телефон и сунуть ей под нос скриншот этого сообщения, а затем со словами «Видишь? Он мой!» оттащить его прочь. Или повалить его на землю и оседлать перед всем кампусом Брайара…

– Би, ты смотришь так, будто не знаешь, то ли хочешь убить Эмбер Пивалис, то ли трахнуть Такера. В любом случае и то и другое запрещено на территории школы, – смеется Хоуп мне в ухо.

Эмбер? Ее имя занесено в мой список ненависти.

– У меня нет на это времени, – бормочу я, перехватывая книги повыше. Не знаю, кого сейчас пытаюсь убедить, Хоуп или саму себя. Наверное, обеих.

– Что ты имеешь в виду под «этим», внезапную одержимость Такером или яростный отказ позволить себе наслаждаться жизнью?

– Если твои брови поднимутся еще выше, то окончательно станут частью твоей шевелюры, – парирую я, избегая прямого ответа.

– Рядом с тобой у меня появляется нервный тик, – Хоуп шевелит обеими бровями.

– Ты и в постели с Д’Андре корчишь такие рожи? Это какой-то его странный фетиш?

– Ты знаешь, какой у Д’Андре фетиш, и это не мои брови.

– О боже, точно. Прости, что заговорила об этом. – То, что Д’Андре любит задницы, не осталось незамеченным для друзей Хоуп, но мне не очень хочется это обсуждать, даже для того, чтобы отвлечься от Эмбер.

Между тем девушка в данный момент прогуливается пальцами вверх по руке Такера, а он внимательно слушает каждую глупость, которая вылетает из ее никчемного рта. Она может даже рассказывать ему о теории нигилизма Ницше, но это все равно будет глупо, потому что Такер и так в восторге.

– Мы собираемся весь день тут стоять и наблюдать шоу Эмбер – Такер или все же пойдем поесть?

Их имена даже не звучат рядом, а прозвищами были бы Тамбер или Экер, и оба варианта звучат глупо.

Мое с Такером прозвище звучало бы Сакер[4], что можно было бы отнести либо к сексу, либо к тому, как я чувствую себя прямо сейчас… Лохушкой. Почему он вообще флиртует с другой девчонкой после того, как отправил мне то сообщение?

– Идем есть, – рычу я, но мои ноги несут меня на запад, а столовая находится в другом направлении.

– Ты знаешь, что «Карвер» слева, верно? – судя по голосу, Хоуп изо всех сил пытается не рассмеяться.

Я останавливаюсь, но слишком поздно. Такер поднимает голову, замечает меня, и его лицо озаряет улыбка.

Дерьмо, все это было ошибкой. Три ночи назад это было ошибкой. Неделю назад. И мчаться через двор, словно ревнивица, точно было ошибкой.

Я хватаю Хоуп за руку и тащу за собой в противоположном направлении.

– Умираю с голоду. Пойдем, поедим.

– Ты ведь понимаешь, что спортом я занимаюсь только на беговой дорожке, когда на мне мой спортивный костюм и другие причиндалы для бега, да? – Она несется рядом со мной, стараясь не отставать в своих дорогих замшевых сапогах с каблуками высотой с мою ладонь.

Я прибавляю шаг.

– Ничего не слышно. Мою нервную систему закоротило смущением.

– Если сейчас ты бежишь из-за смущения, то хотелось бы знать, что заставило тебя побежать через двор к нему.

Как будто она не знает. Но, прежде чем я успеваю ответить, справа от нас появляется Такер.

– Где-то пожар? – спрашивает он, растягивая слова.

Хоуп тут же останавливается.

– Слава богу, ты нас догнал. – Она драматично стряхивает ладонью пот со лба. – Я не в форме для упражнений на открытом воздухе.

– Молчи, Хоуп, – шепчу я уголком рта.

Она ухмыляется без капли раскаяния.

– Я пойду, займу нам место. Когда закончишь, найдешь меня. – Она тянется мимо меня, чтобы пожать бицепс Такера, – приглашаю присоединиться к нам, красавчик.

Паузу заполняет тихое рычание. Надеюсь, все думают, что это мой желудок, но по широкому оскалу Хоуп и ухмылке Такера понимаю, что спалилась. По крайней мере Такеру хватает приличия дождаться, пока Хоуп отойдет, прежде чем открыть рот.

– Снова игнорируешь мои сообщения?

– Это было одно сообщение, и прошло всего три дня. – Я упрямо смотрю вперед, игнорируя желание взглянуть в его прекрасное лицо и глубокие карие глаза.

– Но ты читаешь, да?

Даже не глядя я понимаю, что он улыбается.

С минуту мы стоим молча. Наверное, он смотрит на меня, но сама все еще не в состоянии поднять глаза. Наконец я собираюсь с силами и встречаю его взгляд.

Улыбка пропала. Теперь он недоуменно хмурится, словно пытаясь понять, о чем я думаю. В голове возникает десяток вопросов, но я останавливаюсь на одном, который беспокоит меня сильнее всего: ужасная сцена с Рэем перед тем, как Такер покинул мой дом в ночь пятницы.

– Я тут ездила в Гарвард, – неловко начинаю я, – и, когда сидела в приемной, некоторые студенты приняли меня за малоимущую, обратившуюся за бесплатной юридической помощью.

– Хреново.

Я отмахиваюсь от сочувствия.

– После того как заявила, что на самом деле буду учиться с ними в Гарварде следующей осенью, я пошла повидаться с профессором, хорошим другом моего куратора, и та посоветовала мне купить новую одежду. До прошлых выходных это, наверное, была самая унизительная ситуация в моей жизни. Ну, если не считать того дня в средней школе, когда у меня внезапно посреди физкультуры начались месячные. Как раз в момент, когда я лезла по канату.

– О, – он усмехается.

– Но… ты, выслушивающий все то дерьмо, что говорил мой отчим… – Вздрогнув, я замолкаю. – Эту сцену я хотела бы стереть из памяти.

– Сабрина…

Я обрываю его.

– Моя жизнь – череда ужасных эпизодов сериала «Настоящие домохозяйки Южного Бостона: снято в трущобах». И если я не буду и дальше получать идеальные оценки, то не смогу… – Мой голос слегка срывается, и я вынуждена замолчать.

Такер ничего не говорит и непонимающе смотрит на меня.

Я прокашливаюсь.

– Не смогу конкурировать с другими студентами, когда выйду отсюда, что для меня неприемлемо. Итак, хотя секс с тобой был чертовски классный, он отвлекает меня. Ты отвлекаешь, – признаюсь я.

Он глубоко вздыхает.

– Крошка, ты думаешь, что одна такая? Мой дядя Джим – позор семьи. Он один из тех жутких парней, с которых пишут портреты мерзавцев в книгах и фильмах. Он всегда очень странно прикасается к родственникам, поэтому ни одна из моих кузин не хочет находиться рядом с ним. Если бы я привел тебя на большую семейную вечеринку, он бы отпускал грубые комментарии и пытался схватить тебя за задницу. Но, думаю, ты не стала бы обвинять в этом меня, не так ли?

– Нет, но… – хочу возразить, что это не то же самое, но мы оба знаем: Такер прав. Все так и есть. Рэй – не мой отец, а какой-то придурок, за которого моя мать вышла замуж и которого потом бросила, как ненужный багаж. Впрочем, как и свою дочь.

– И хотя ты наверняка думаешь иначе, у меня нет денег. Я тут полностью на хоккейной стипендии. Если бы Брайар не предложил ее, я бы остался в государственной школе в Техасе. – Он пожимает плечами. – У меня есть некоторые сбережения, но они нужны мне для старта после колледжа. Так что я не такой козел, каким ты меня считаешь.

– Никто не говорил, что ты козел, – бормочу я, но не отрицаю того, что парни с деньгами кажутся мне подозрительными.

Некоторое время он изучающе смотрит на меня.

– Позволь спросить тебя. Трастовый фонд Дина зарабатывает за один квартал больше, чем стоит все мое состояние. Секс с ним показался тебе каким-то особенным?

Меня передергивает, потому что пьяная связь с Дином Ди Лаурентисом – не то, о чем хотелось бы говорить. В то же время мысль о том, что его деньги могут заставить меня почувствовать что-то особенное, настолько глупа, что я не могу сдержать смешок.

– Не помню. Была в отключке, он – тоже.

– Ты чувствовала себя потрясающе на следующий день?

– Боже, нет.

– Итак, как мы выяснили, деньги не имеют значения. Мы все одинаково любим и время от времени причиняем боль. И твое прошлое, с кем ты живешь, откуда ты, тоже не должно иметь значения. Ты создаешь собственное будущее, и главное – как далеко заведет тебя эта дорога. – Такер продевает палец под ремень моей сумки-почтальон. – Тебе нужно поесть. Как насчет того, чтобы я взял это, пока провожу тебя в столовую?

Очевидно, урок философии окончен, и это определенно радует, потому как я понятия не имею, что ответить.

Я позволяю Такеру взять мою сумку. Мы молча идем, а затем я спрашиваю:

– Тебя хоть что-то может вывести из равновесия?

Он с серьезным видом кивает, подтягивая сумку повыше. Любой другой выглядел бы нелепо с рюкзаком за спиной и сумкой на плече, но почему-то, возможно, благодаря широкой груди и росту, он не производит такого впечатления.

– Да многие вещи, но я стараюсь не позволять им сбить меня с ног. Это трата энергии.

– Просто назови хоть одну, – прошу я. – То, чего стыдишься. Один недостаток. Одну вещь, которая тебя беспокоит.

– Меня беспокоит то, что ты мне не позвонила.

– Это обидно, но не унизительно.

– Ты отшила меня. Дважды, – напоминает он. – Как, по-твоему, это недостаточно унизительно?

– Потому что у нас был хороший секс, и ты знал, что, если позвоню, то мы снова переспим, при нормальных обстоятельствах, – возражаю я.

Где-то в глубине души я понимаю, что разговор становится нелепым. Я спорю с парнем, с которым спала, о том, что не могу переспать с ним снова, потому что он очень хорош в постели. Моя жизнь официально превратилась в фарс.

– А что для тебя нормальные обстоятельства? – спрашивает он с любопытством, подстраивая свой длинный шаг под мой, короткий.

– Не знаю. Не заглядываю так далеко.

Он резко останавливается прямо перед входом в «Карвер-холл».

– Чушь собачья.

– Что?

– Чушь. Ты точно знаешь, где хочешь быть, не только через пять лет, но и через пятьдесят.

Я начинаю краснеть, понимая, что он прав.

– Слушай. Вот как обстоят дела. – Такер протягивает руку и хватает выбившуюся прядь моих волос, потирая их между пальцами, прежде чем заправить за ухо. – Мне понравилось спать с тобой. Понравилось слушать тихие, но сексуальные стоны, что ты издавала, когда я касался твоего клитора, нравилось чувствовать, как ты дрожала, когда кончила подо мной. – Его грязные слова странно контрастируют с его мягким тоном и тем, как пристально он смотрит мне в глаза. – Но не понравилось то, как твой отец…

– Отчим, – поправляю я.

– …тчим обращался с тобой. Меня бесит, что тебе приходится жить с этим, но я рад, что ты пытаешься выбраться, ведь именно это ты делаешь, верно? Ты много работаешь, получаешь идеальные оценки и высокие рейтинги, которые гарантируют зачисление в лучшие вузы, и делаешь все это, чтобы сбежать. – Он проводит большим пальцем по моей щеке. – Я не хочу быть помехой, но очень хочу тебя. Думаю, это что-то да значит. Но я терпеливый парень и приму то, что ты можешь дать прямо сейчас. Я тут не для того, чтобы давить на тебя или все усложнять, а чтобы облегчить твой груз.

Мое сердце громко стучит в пространстве между нами, которое он сокращает за один шаг.

– Мой отец умер, когда мне было три года, – хрипло говорит он, – погиб в аварии. Я почти не помню его, но помню, как просыпался и слышал по ночам плач мамы. Помню ее лицо, когда она не могла купить мне новые коньки или новую видеоигру. Однажды она сильно разозлилась из-за того, что я баловался в гостиной и пробил лампой телевизор, и хорошенько взгрела за это. – Он смотрит скорее с грустью, чем с гневом. – Она работала на двух работах, чтобы у меня была возможность играть в хоккей, и после окончания школы этой весной я планирую избавить ее от всей этой тяжелой ноши. Но я также знаю, что хочу разделить с кем-то свою жизнь. Моя мать одинока. Я не хочу для себя подобного. И для тебя я такого тоже не хочу.

Когда он целует меня, это непохоже на прежние наши поцелуи. Те были грубыми, жаркими и страстными. Этот мягок, как лепесток и сладок, как сироп, которым он обильно полил свои слова. С каждым прикосновением его губ к моим он повторяет свое обещание давать мне лишь то, что я прошу.

Поцелуй сладкий, нежный и вдумчивый, поэтому пугает меня больше, чем все остальное.

11

Такер

Через пару дней после разговора с Сабриной во дворе я заставляю себя подняться с дивана Фитци и готовлюсь к жесткой утренней тренировке. Я не планировал оставаться у него прошлой ночью, но мы играли до двух ночи, и не было смысла ехать домой в пять тридцать, учитывая, что тренировка начинается в шесть.

Фитци живет один в квартире размером с обувную коробку, расположенной в Гастингсе. Его «спальня» отделена от гостиной занавеской, которую он подвесил к потолку. Чтобы пробраться в крошечную ванную, я вынужден практически карабкаться через его кровать.

Огромный, покрытый татуировками хоккеист спит как убитый, распластавшись на животе, так что я не очень вежливо шлепаю его по заднице и направляюсь в ванную.

– Вставай, приятель. Тренировка, – хриплю я.

Он бормочет что-то невнятное и переворачивается.

Я нахожу запасную зубную щетку в шкафчике у раковины и разрываю упаковку. Пока чищу зубы, просматриваю уведомления в телефоне в надежде, что среди них будет сообщение от Сабрины: прошлой ночью я выключил звук.

Но она не писала. Проклятье. Я полагал, что моя речь и тот удивительный, мать его, поцелуй смогут изменить ее мнение обо мне, но, видимо, это не так.

Тем не менее я нахожу самый поразительный групповой чат моих соседей по комнате. Сообщения пришли прошлой ночью, и все они дико странные.

Гаррет: Ведешь распутный образ жизни, Ди?!

Дин: Это не то, что ты думаешь!

Логан: Трудно не заметить твою романтическую ванну с этой гигантской розовой штукой в твоей заднице!

Дин: Она не была в моей заднице!

Гаррет: Я даже спрашивать не буду, где она была.

Дин: У меня была девушка!

Гаррет: Ну коне-е-ечно.

Логан: Ну коне-е-ечно.

Гаррет: <3

Логан: <3

Я полощу рот, сплевываю и опускаю щетку в маленькую чашку на раковине. Затем быстро набираю сообщение:

Я: Постойте… что я пропустил?

Поскольку тренировка через двадцать минут, парни уже встали и, очевидно, сидят в телефонах. На экране появляются два фото. Гаррет и Логан одновременно присылают мне картинку розового дилдо. Теперь я растерян еще больше.

Дин тут же отвечает: Почему это, ребята, у вас фото дилдо под рукой?

Логан: ПКМНВМЗ

Дин:?

Я: ??

Гаррет: По крайней мере не в моей заднице.

Я фыркаю, поскольку картина начинает складываться.

Логан: Отлично, Джи! Ты понял с первой попытки!

Гаррет: Мы слишком много времени проводим вместе.

Я: ПРОШУ, скажите мне, что вы поймали Ди играющегося с дилдо.

Логан: О да.

Дин снова возражает:

У МЕНЯ БЫЛА ДЕВУШКА!

Мы с парнями прикалываемся над ним еще пару минут, но я вынужден прекратить, когда в ванную входит Фитци, отпихивая меня в сторону. На голове у него полное сумасшествие, он полностью голый.

– Нужно поссать, – бормочет он.

– Доброе утро, солнышко, – радостно говорю я. – Сделать тебе кофе?

– Боже, да. Пожалуйста.

Смеясь, выныриваю из ванной и за пару шагов преодолеваю расстояние до кухни. Когда Фитци наконец появляется, я сую ему в руку чашку кофе, делаю глоток из собственной и говорю:

– Прошлой ночью Дин засунул дилдо себе в задницу.

Фитци кивает.

– Этого и следовало ожидать.

Я прыскаю, расплескивая кофе за край чашки.

– Серьезно?

Он снова кивает и быстро допивает кофе. Я уже одет и готов выходить, так что лениво допиваю свою чашку, пока Фитци бегает по квартире в поисках какой-нибудь одежды.

Через пять минут мы выходим в прохладу раннего утра и направляемся каждый к своей машине. К счастью, все мое снаряжение на заднем сиденье, так что заезжать домой не нужно. И хотя это невероятно глупо, мы с Фитци гоним к кампусу наперегонки, как настоящие демоны скорости. Он выигрывает, потому что мой грузовичок очень стар и ползет слишком медленно.

Мы добираемся до стадиона за десять минут до начала тренировки, что неплохо, поскольку в этот момент мой телефон решает зазвонить. Пульс ускоряется при мысли, что это может быть Сабрина.

Звонит не она. Я слегка разочарован, когда вижу номер мамы, но тут же чувствую угрызения совести, потому что очень ее люблю.

– Увидимся внутри, – кричу я Фитци, который выпрыгивает из своей машины. Он кивает и неспешно уходит, пока я отвечаю на звонок.

– Привет, мам. Тренировка скоро начнется, так что у меня не много времени.

– О, тогда не буду тебя задерживать. Звоню просто отметиться и сказать «привет».

Ее родной голос заставляет что-то внутри меня смягчиться. Клянусь, мама всегда так влияет на меня. Я могу быть чертовски напряженным, но одно ее слово заставляет меня расслабиться. Наверное, я маменькин сынок, но по-другому быть и не могло, ведь отца у меня нет.

– Ты уже на ногах, – замечаю я. В Техасе сейчас всего пять утра, а это рано даже для нее.

– Не могла заснуть, – признается мама. – Сегодня делаю прически к свадьбе и очень нервничаю.

– О, тебе нечего беспокоиться. Ты – заклинатель волос, помнишь?

Мама смеется.

– Верно. Но не так хороша в макияже. Эти курсы, что я брала прошлым летом, помогли, но, боже, сынок, я тут с ума схожу! Не представляю, как буду дальше жить, если испорчу главный день в жизни невесты, разрисовав ее как клоуна!

– Ты справишься, – уверяю я ее. – Гарантирую.

– О, «гарантирую»? Даже не просто «обещаю». Ты очень уверен в своей маме, Джон.

– Конечно, уверен. Потому что моя мама – рок-звезда.

– Я правда воспитала очаровашку, а?

– Ага. – Я ухмыляюсь, прижимая телефон плечом и выбираясь из пикапа.

– Ладно, быстренько расскажи мне, что у тебя происходит, – просит она.

Я иду к массивному парадному крыльцу хоккейного зала Брайара.

– Ничего особенного, – признаюсь я. – Хоккей, школа, друзья… все как обычно.

– Все еще нет девушки? – поддразнивает она меня.

– Не-а. – Я медлю. – Хотя… кое-кого встретил.

– О-о-о! Расскажи мне все!

Смеясь, я тянусь в карман за студенческой картой, чтобы открыть двери. Охрана тут строгая.

– Пока нечего рассказывать. Но когда будут подробности, ты узнаешь первая. Ладно, мне пора. Иду на лед.

– Хорошо, позвони, когда будет больше времени поболтать. Люблю тебя, детка.

– Я тоже тебя люблю.

Кладу трубку и провожу карточкой по считывателю, затем заваливаюсь в скользкий, кондиционируемый холл, где по стенам развешаны футболки в рамочках, а с потолка свисают красочные вымпелы чемпионатов.

Хотел бы я иметь больше времени поговорить с мамой, но, когда в Брайаре дело доходит до хоккея, нельзя отлынивать. Тренер Дженсен работает по первоклассной программе, которая базируется на профессионализме и трудолюбии. То, что мы сосем в последние дни, еще не значит, что все пропало.

Быстрым шагом я иду в раздевалку. Мой телефон все еще в руке, и после секундной заминки я быстро набираю Сабрине:

Доброе утро, дорогая. Подумала о нашем вчерашнем разговоре? У меня тут приглашение на свидание, и на нем везде написано твое имя…

Затем откладываю телефон и отправляюсь на тренировку.

***

Сабрина

Я уже опаздываю на встречу с девчонками, но когда вылетаю на улицу после своего вечернего занятия, понимаю, что опоздаю еще больше.

Бо Максвелл и несколько его приятелей собрались на нижней ступени лестницы, окруженные полудюжиной футбольных фанатов. Парни, очевидно, наслаждаются вниманием. Хотя Брайар – в первую очередь хоккейный колледж, футболисты здесь тоже пользуются большой популярностью.

– Эс!

Бо отделяется от группы, замечая меня на ступенях. Его голубые глаза вспыхивают, что заставляет окружающих его девушек неприятно хмуриться. Они явно не приветствуют то, что я переманиваю их квотербека, а также потенциального партнера на ночь, но меня это не особо заботит. Я уже много недель не говорила с Бо и не могу отрицать, что рада его видеть.

Я спускаюсь по ступеням, а он поднимается навстречу, и, встретившись на полдороге, мы обнимаемся. Сильные, мускулистые руки сжимают меня и отрывают от земли. Я смеюсь, игнорируя фанаток, которые убивают меня взглядами.

– Привет, – говорю я, когда он ставит меня обратно на ноги. – Как ты?

– На самом деле не очень. Совсем. Моя постель холодна и одинока без тебя.

По его театральному тону я понимаю, что он шутит. Но даже это глупое выражение лица не делает его менее симпатичным. С этими темными волосами и точеными чертами лица Бо чертовски сексуален. Мы познакомились на вечеринке прошлой весной, где уже через несколько секунд он очаровал меня своими ямочками на щеках и легким шармом. Минут через десять после этого мы рухнули вдвоем на кровать, и он – один из тех редких парней, с кем я позволила себе встретиться больше чем один раз.

Вот только сейчас мы стоим лицом к лицу, и я ничего не чувствую. Никакого покалывания. Никакого жара. Не то чтобы я хотела разжечь его снова. Как бы ни был великолепен Бо, он не тот, с кем я хочу быть обнаженной в ближайшие дни.

Эта честь выпала Джону Такеру, также известному как самый милый, самый возбуждающий и самый терпеливый парень на планете. Парень, который позвал меня на свидание эсэмэской этим утром и которому я все еще не ответила.

– Серьезно, детка, что я сделал, чтобы заслужить такое наказание? – Он хватается за сердце в притворной боли, и сердитые поклонницы становятся еще злее и разъяренней.

– Ага. Уверена, твоя постель пуста с тех пор, как я ушла. Готова спорить, ты живешь печальной, одинокой жизнью монаха.

– Не совсем, – он подмигивает. – Но ты могла бы по крайней мере попытаться вести себя так, будто тебе не хватает всего этого, – он проводит рукой, очерчивая себя с головы до пят.

Да, «все это» выглядит очень привлекательно: широкая грудь, сильные руки, длинные ноги и мускулистое тело.

Но у Такера «все это» тоже есть.

– Твое эго такое же огромное, как всегда, – весело отвечаю я.

Бо энергично кивает.

– Да. Не настолько большое, как мой член, конечно…

– Само собой.

– Но я не жалуюсь.

– За исключением большого члена и эго, как жизнь? Как Джоанна? – Я познакомилась со старшей сестрой Бо, Джоанной, на одной из вечеринок, и смотреть, как эти двое препираются, было довольно интересно.

– Отлично. Все еще занимается тем шоу на проекте, убивая его. – Он вздыхает. – Она все время спрашивает о тебе.

– Правда?

– О да. Думает, я идиот, что не сделал тебя своей девушкой.

– Сделал меня? – сухо повторяю я.

– Я пытался объяснить ей, что я для тебя слишком мужественный, но Джо настаивает, что это ты слишком женственна для меня. Она, очевидно, ошибается.

Мои губы искривляются в усмешке.

– Видимо. Что еще? Как сезон?

Выражение его лица становится чуть менее непринужденным.

– В этом сезоне команда проиграла уже две игры.

Я сочувственно киваю – знаю, как важен для него футбол.

– Уверена, вы еще сумеете все изменить, – подбадриваю я его, хотя понятия не имею, так ли это.

Очевидно, нет.

– Не-а, нас поимели, – мрачно отвечает он. – Два проигрыша практически гарантируют, что мы не выйдем в плей-офф.

Ох, дерьмо. И это его последний год в Брайаре.

– Эй, но по крайней мере ты привел команду к одному кубку чемпионов, пока был тут, – напоминаю я ему. – Это ведь что-то значит, так?

– Конечно. – Но он не выглядит убежденным в этом. Он прокашливается и одаривает меня улыбкой, в которой уже нет прежнего глянца. – Как бы там ни было, я рад, что столкнулся с тобой. Я обещал не говорить ничего об этом, но решил, что будет неплохо упомянуть об этом, раз уж ты – другая сторона.

Я хмурюсь.

– Другая сторона чего?

Он широко улыбается.

– Эпическая погоня Така за тобой.

О боже.

– Ты о чем? – пищу я.

– Ха. Не прикидывайся дурочкой, крошка. Примерно неделю назад он отследил меня в спортзале, и, зная этого парня… он не мог не отследить тебя за неделю.

В душе нарастает тревога. Возможно, мы с Бо и расстались на хорошей ноте, но это не значит, что мне комфортно обсуждать с ним других парней.

Как будто почувствовав это, он смягчается.

– Все в порядке, Эс. Тебе не нужно мне ничего рассказывать, если не хочешь. – Он пожимает плечами. – Я просто хотел заверить тебя, что Так – достойный парень.

– Постой, что? – спрашиваю я.

Бо смеется.

– Такер, – поясняет он, как будто я не знаю, о ком мы говорим. – Знаю, у тебя вендетта против хоккеистов…

– Нет! – протестую я.

– Абсолютно, мать твою, да! – Теперь он смеется громче. – Хочешь, чтобы я перечислил все те разы, когда вынужден был сидеть и слушать, как ты критикуешь Ди Лаурентиса? На самом деле я даже не смогу перечислить их, настолько часто ты это делала.

– Может, было пару раз, – ворчливо соглашаюсь я.

– Пару раз, сотню раз, какая разница, верно? Но я даже не буду пытаться защищать Дина… Клевый парень, кстати говоря. Знаю, что ты не изменишь мнения насчет него. Но Такер реально крут. Он один из лучших парней, которых я встречал.

Понимаю, с усмешкой думаю я. А вслух спрашиваю:

– И почему ты мне это рассказываешь?

– Потому что знаю тебя. – Он протягивает руку и берет прядь моих волос. Поклонницы за его спиной громко вздыхают. – Ты наверняка уже придумала миллион причин, чтобы не дать Такеру ни единого шанса. И если одна из этих причин состоит в том, что ты не увлечена им по-настоящему, тогда не встречайся с ним. Но если все как раз наоборот, не позволяй этим своим умным мозгам, – он нежно постукивает меня по голове, – сбить тебя с пути, окей?

– Наверное, стоит перестать трогать меня. Твои поклонницы расстраиваются.

Он фыркает.

– Думаешь, то, что я к тебе прикасаюсь, остановит хоть одну из них от того, чтобы отсосать мне сегодня ночью?

Мое лицо заливает краска.

– Как грубо, Бо.

– Это правда, Сабрина. – Он играет бровями. – Я тут бог и могу делать все что угодно.

Ха-ха, должно быть, неплохо жить в мире, где все получаешь на блюдечке и твои ошибки не будут тебе ничего стоить.

Я оставляю свои циничные мысли при себе.

– Так что именно сказал тебе Такер?

– Что заинтересовался тобой. – Бо снова пожимает плечами. – Он хотел знать, не будет ли между нами проблем из-за нашей с тобой истории. Я сказал, что нет.

Челюсть у меня едва не падает на ступеньки.

– То есть он практически попросил у тебя разрешения встречаться со мной?

– Разрешения? – Бо фыркает так громко, что все его приятели оборачиваются. – Ну конечно. Скорее, объявил, что хочет тебя, и если для меня это проблема, то все очень печально.

Я борюсь с прорывающейся наружу улыбкой. Несмотря на все свои милые слова и непринужденные улыбочки, Такер на самом деле альфа-самец. Не знаю, почему это так волнует меня.

– В общем, не сглупи, – сурово говорит Бо. – Кто-то вроде Така может тебе подойти. Он сможет удержать тебя от того, чтобы ты не заучила себя до смерти.

– О! – восклицаю я. – Чуть не забыла… Я поступила в Гарвард!

– Правда? – на его лице появляется огромнейшая, широчайшая улыбка. – Мать твою, поздравляю!

А затем он снова хватает меня на руки для медвежьих объятий, тогда как поклонницы все еще бросают на меня убийственные взгляды.

12

Сабрина

BMW Хоуп ждет меня на парковке. Когда я забираюсь на заднее сиденье, слышу, что Хоуп и Карин поют хором какую-то ужасную попсовую песню, и больше не чувствую себя виноватой из-за того, что заставила их ждать. Очевидно, они тут отлично проводили время.

– Ну, что за новое место, в которое мы едем? – спрашиваю я, когда песня заканчивается.

– Увидишь, – чирикает Хоуп с места водителя.

Подруги обмениваются загадочными взглядами, что пробуждает во мне подозрения.

– Если этот тот странный хиппи-бар в Бостоне, куда вы возили меня и где подавали сок пырея, я выпрыгиваю прямо сейчас. Без шуток.

– Тебе понравится это место, – заверяют они меня. – Там есть все, что ты любишь.

Мне не нужно видеть их лица, чтобы понять, что обе ухмыляются.

– Я тебе верю, – предупреждаю я Карин. – Не нарушай кодекса дружбы.

Она поворачивается.

– Забудь про этот кодекс. О чем ты говорила с Бо?

Склонившись вперед, я передаю им разговор, который только что состоялся у меня со звездным квотербеком Брайара.

– Черт, этот парень серьезно настроен! – восклицает Хоуп.

– Бо или Такер?

– Такер. Хм, он разговаривал с одним из твоих бывших и объявил о своих намерениях? Девочка, этот парень влюбился по уши.

– Удивительно, правда? То есть… он так активно преследует меня. Это странно. – Я говорю это в основном Карин. Хоуп – романтик. Она верит, что все в шоу «Холостяк» действительно ищут любовь, тогда как зрителям уже давно известно, что эти ничтожества жаждут славы.

Но Карин разочаровывает меня.

– Это не странно, а чудесно. У меня были необычные знакомства – знаешь, встретились глазами с парнем в противоположном конце зала, завели разговор, – но никогда не было такого, чтобы за мной бегали.

– То же самое, – говорит Хоуп, глядя на нас в зеркало заднего вида. – Д’Андре пригласил меня на свидание, когда я шла по беговой дорожке. Сказал, что никогда не видел девушки, которая потеет так же мило. – Она мечтательно вздыхает. – Я тут же ответила «да». Если и он и бегал за мной, то это длилось всего пять минут. А сексом мы занялись на втором свидании, помнишь?

– И на что это похоже? – Карин смотрит на меня, как будто я должна поведать о каком-нибудь удивительном открытии, которое только что обнаружила под микроскопом.

– Когда Хоуп соглашается на секс? Ну, она хорошо целуется, но в остальном техника требует доработки. – Шутка жалкая, но я не готова признавать, что чувствую себя, словно ветреный ребенок под постоянным и чутким присмотром Такера.

Хоуп показывает мне средний палец.

– Я потрясающая любовница, и моя техника идеальна. А если бы была еще лучше, Д’Андре не выбирался бы из кровати. Мне и сейчас приходится просто вышвыривать его оттуда.

– Это правда, – подтверждает Карин. – Д’Андре всегда похож на грустного малыша, когда ему приходится уходить утром.

– С Такером так же? – поддразнивает Хоуп.

– Вы и правда хотите знать, как я себя чувствую с ним? – Я испускаю длинный, тяжелый вздох, решив быть честной с подругами… и с собой. – Чувствую себя глупой и слабой, и мне это не нравится. Хотя у меня должен быть иммунитет к подобным вещам. Он просто парень, а я спала со многими парнями до него, и, уверена, это еще не предел. Так почему у меня дрожат колени и я чувствую волнение рядом с ним?

– Почему чувствовать что-то к кому-то – слабость? – резко отвечает Хоуп. – Я знаю, ты не считаешь слабой меня.

– Конечно. Но ты…

Ты богатая, эффектная и умная, а я должна ради всего этого рвать задницу.

Я с досадой потираю лоб костяшкой большого пальца.

– Ты собранная, а я всегда чувствую себя так, будто нахожусь в шаге от катастрофы. Позавчера мне снилось, что профессор Фромм заходит в «Ковбойские сапоги», когда я стою на сцене, одетая лишь в блестки и стринги. Я проснулась в панике, потому что была уверена, что на почту пришло письмо об аннулировании моего поступления в Гарвард.

Хоуп мотает своими косами.

– Дорогая, ты сама признала: твое расписание ужасно. Причина этой нервозности в том, что у тебя слишком мало времени, чтобы просто расслабиться.

– Она права, – говорит Карин. – Конечно, это потрясающе, что ты встречаешься с нами раз в неделю, но с таким темпом ты выгоришь быстрее, чем начнешь учиться в Гарварде. Вот что означает твой сон.

– В Брайаре полно крутых студентов. Юридическая школа будет не сложнее того, с чем ты уже столкнулась. – Хоуп сурово смотрит на меня в зеркало заднего вида. – Помедленнее, Би. Притормози, пока еще можешь.

– Тебе необязательно выходить за него замуж, – вклинивается Карин. – Ходить на свидания или заниматься потрясающим сексом не подразумевает никаких обязательств. Он тоже студент, а значит, должен учиться. И играет в хоккей, то есть ходит на тренировки, участвует в соревнованиях. Если встречаться с кем-то, то почему не с тем, у кого такой же плотный график?

Хоуп приподнимает бровь.

– У него, кстати, сегодня игра…

Я раскрываю рот от удивления.

– Ты что, следишь за ним? Откуда ты знаешь, что у него игра?

– Я посмотрела расписание команды на сайте Брайара.

Карин с энтузиазмом кивает.

– Кто вы и где мои друзья? – требовательно спрашиваю я. – Вам даже не нравится хоккей.

– Мне нравится, – протестует Карин. – Мой папа каждый год закатывает вечеринку в честь Кубка Стэнли!

Я смотрю на Хоуп, но она пожимает плечами.

– Мне он безразличен. И я ничего не имею против того, чтобы пойти, если это хоть ненадолго отвлечет мою лучшую подругу.

– Давай, – подстегивает Карин. – Мы не обязаны оставаться на всю игру. Посмотрим немного, и, может быть, после ты сможешь подойти к Такеру и сказать ему, как потрясающе он играл и как сексуально выглядит в форме. Так что… – Она машет рукой в окно, – вот мы и приехали.

– И вот здесь мы будем ужинать? – Я смотрю на ледовый дворец Брайара, который обошелся кому-то в кругленькую сумму, и на студентов, входящих внутрь.

Карин улыбается.

– Ага. Любишь большие хот-доги, не так ли?

– Д’Андре ждет нас внутри, – добавляет Хоуп.

Я вздыхаю.

– Так он вовлечен в ваш дьявольский план?

– Конечно. Он соучастник преступления, – Хоуп глушит мотор, и они с Карин отстегивают ремни. – Ладно, давай сделаем это. Время идет, Би.

Я снова гляжу на стадион, чувствуя странное волнение.

– Не знаю.

– О, да ладно, – упрашивает Карин. – Тут полно твоих любимых… спортсменов.

Я показываю ей язык, но она старается не смеяться.

– Слушай, если тебе не нужен Так, тогда посмотрим, может, у меня наконец получится вычеркнуть бороду из списка своих неисполненных желаний. – Она невинно моргает. – Если ты правда не заинтересована в этом сексуальном, прекрасно сложенном парне, с которым у тебя был лучший секс в жизни, то должна быть не против, если мы с Таком переспим.

Когда я представляю крошечное тело Карин под сильным телом Такера, меня мутит.

– Его зовут Такер. Не Так. – Я краснею, когда слышу, как резко звучат мои слова.

Хоуп хватается за живот в приступе смеха.

– Боже, видела бы ты, какое у тебя сейчас злое лицо… – Карин хихикает. – Дорогая, ты попала.

Хоуп извлекает из своей сумочки фляжку.

– Если игра будет ужасной, мы просто напьемся в дрова, пока будем смотреть, как толпа белых мальчиков рассекает лед с лезвиями на ногах.

Описание того, что, по ее мнению, представляет собой хоккей, заставляет нас с Карин расхохотаться. И когда мои подруги выпрыгивают из машины, я понимаю, что тоже выхожу и следую за ними ко входу на стадион.

Они правы: мне действительно нужен перерыв… и, может быть, Такер.

***

Я особо не смотрю спорт. Не потому, что не люблю его, а потому что у меня никогда не было времени им заниматься. Я знаю немного о футболе благодаря Бо и немного о бейсболе, потому что Рэй смотрит его весной.

О хоккее – почти ничего.

Но, вынуждена признать, смотреть игру команды Брайара намного интереснее, чем я ожидала.

Я сижу между Хоуп и Карин, Д’Андре сидит по другую сторону от Хоуп. Не знаю, хорошие у нас места или нет. Карин говорит, что да, но я бы предпочла сидеть прямо за скамейкой запасных, чтобы всю ночь таращиться на спину Такера. Вместо этого я вынуждена наблюдать за ним издалека.

Хоуп сказала, что на его футболке будет номер 46. Полагаю, это она тоже выяснила на школьном веб-сайте. Так что мой взгляд прикован к черно-серебряной футболке, где четко виден номер сорок шесть. Удивительно, как уверенно он держит свою клюшку. Не знаю, смогла бы я вообще ее удержать в этих огромных боксерских перчатках.

Когда я говорю об этом друзьям, Д’Андре заливается смехом.

– Это хоккейные перчатки, детка. Не боксерские.

– О. – Теперь я чувствую себя глупо.

В свою защиту могу сказать только, что никогда раньше не была на хоккее. Почему все ждут, что я буду знать, как это называется? Я знаю, что есть клюшки, шайбы и ворота. Знаю, что некоторые игроки – нападающие, потому что Такер сказал, что он нападающий. И знаю, что другие играют в защите, потому что Бо сказал мне, что Дин – защитник.

Больше мне ничего неизвестно об этой игре. Не было никаких причин проводить исследование, ведь хоккеисты были в моем черном списке.

По тому же принципу я выбирала и парней.

Боже, поверить не могу, что подруги уговорили меня на это. У меня нет времени на парня. И если бы даже было, Такер – не тот человек. Он слишком хороший. И милый. И удивительный.

Мне все еще стыдно за тот случай, когда Рэй прервал нас во время секса. Это было так унизительно. И хотя Такер заверил меня, что та ситуация не заставила его думать обо мне хуже, я сама с этим отлично справляюсь.

Я ненавижу то, откуда пришла. Ненавижу Рэя. Иногда ненавижу даже собственную мать. Знаю, что должна любить ее, поскольку она меня родила, но эта женщина бросила меня. Просто ушла.

– Давайте, парни! – кричат полные энтузиазма фанаты, выдергивая меня из моих унылых мыслей.

Я бросаю взгляд на лед, чтобы снова увидеть Такера. В ту ночь, когда мы познакомились, он признался, что двигается не так быстро из-за старой травмы колена, но, матерь божья, он не выглядит медленным. Он весь в движении и перемещается с одного конца поля на другой быстрее, чем я успеваю моргнуть.

Его товарищи по команде такие же быстрые, так что я едва успеваю следить за шайбой. Мне казалось, она у Такера, но когда толпа взревела от разочарования, я повернула голову и увидела, как шайба отскочила от края ворот. Я решаю, что ее заберет кто-то другой, но Такер захватывает шайбу движением клюшки. Он передает ее одному из товарищей по команде. Затем парень посылает ее прямо назад, Такеру, и я понимаю, что вскочила на ноги, чтобы лучше видеть, как он сделает удар.

Он промахивается, и я рычу от разочарования. Карин смеется, когда я шлепаюсь обратно на место, но не издевается над моим внезапным приступом фанатизма.

Игра по-прежнему идет со счетом ноль-ноль, вплоть до третьего периода. Поверить не могу, что уже посмотрела тридцать минут игры и никто до сих пор не забил шайбу. Вы можете подумать, что я нахожу игру скучной, но я сижу на самом краю сиденья, терзаясь вопросом, какая команда прольет первую кровь.

Это Брайар.

Когда лампа над воротами загорается, рок-гимн вырывается через усилители, и толпа болельщиков Брайара радостно кричит. Комментатор объявляет, что гол забил некий Майк Холлис с передачи… Джона Такера.

Я снова вскакиваю на ноги, громко крича. На этот раз мои друзья все же не могут удержаться от комментариев.

– Она втюрилась, – замечает Д’Андре.

– Я тебе говорила, – отвечает своему бойфренду Хоуп.

– Что? – бормочу я, защищаясь. – Это очень хороший голевой маневр.

Карин сгибается пополам.

– Голевой маневр? – переспрашивает она между приступами смеха. – Боже, Би, это называется гол.

– Сама ты «гол», – по-детски резко возражаю я.

Д’Андре посмеивается.

– Да, хороший маневр.

Я сажусь обратно и затаив дыхание наблюдаю за быстрым темпом игры. К моему облегчению, Брайар удерживает команду соперника, и мы выигрываем один – ноль, когда звучит финальный свисток. Все, включая меня, покидают стадион в хорошем настроении.

Я счастлива, что пришла сюда сегодня. Несмотря на все сомнения, стоит ли связываться с Такером, не могу отрицать, что рада его видеть, хочу обнять его и сказать, как здорово он играл. А он обнимет меня в ответ, поблагодарит, может быть, предложит, чтобы мы уединились в его грузовичке, чтобы отпраздновать победу сексом…

Если он это сделает, я почти уверена, что на этот раз не откажусь.

– Очевидно, все крольчихи тусуются у раздевалок, – шепчет мне Карин, когда мы выходим в главный холл. – Так что давай подождем его снаружи. Там толпа будет меньше.

– Крольчихи?

– Именно. Хоккейные фанатки. Называй как хочешь. – Она пожимает плечами. – Ну, знаешь, девчонки, которые хотят переспать с хоккеистом.

– А, поняла. – Я пожимаю плечами, поскольку ничего не имею против девчонок, которые хотят этого. В конце концов, в моих собственных требованиях для одноразового секса есть графа «только спортсмены».

Но тот, кого я жду, наконец выходит из здания… не один.

Мой взгляд каменеет, когда я вижу, как Такер приостанавливается на ступенях, приобнимая невысокую блондинку. Она в его хоккейной куртке, надетой поверх ярко-красной парки, но по тому, как скручивает от ревности мой живот, можно подумать, что они полностью голые и нагло трахаются на ступенях.

– Идем, – шепчу я подругам.

Меня решительно останавливают за руку.

– Они просто разговаривают, – успокаивает меня Хоуп.

Я стискиваю зубы.

– Он ее обнял.

Я не собираюсь выставлять себя дурой перед каким-то хоккеистом, особенно тем, который рассказывает, как сильно хочет пойти на свидание со мной, а потом идет праздновать победу, обняв другую девушку.

Бросаю украдкой еще один взгляд. Ага. Рука все еще там. И он смеется тому, что говорит эта блондинка.

Еще немного, и мои зубы сотрутся в порошок, но я не могу отвести взгляд. Девушка обеими руками обхватывает его за талию и крепко обнимает. Она наклоняется к нему. Он улыбается.

А затем мое сердце разрывается на куски, потому что голова Такера опускается к ней. Его губы все ниже, пока он наконец не целует ее…

13

Сабрина

… лоб.

Такер целует блондинку в лоб.

А затем ерошит ее волосы, как будто она – ребенок.

– Проклятье. Он поцеловал ее в лоб? – бормочет Д’Андре. – Это жестоко.

Какая разница, это все равно был поцелуй! И я даже знать больше не хочу, кто эта девица. Чувствую себя глупо из-за того, что пришла сегодня.

Такер – Мистер Популярность с толпой поклонниц, безупречными манерами и рыжеватыми волосами, из-за которых он выглядит как герой старомодного семейного ситкома, где жизнь просто идеальна!

А я – стерва и карьеристка, которая надрывает задницу за учебой и работает каждую секунду каждого дня, чтобы выкарабкаться из сточной канавы, в которой родилась, чтобы иметь возможность стоять рядом со всеми этими детишками из Брайара и не чувствовать себя неполноценной.

– Идем, – повторяю я.

Мои друзья, должно быть, чувствуют серьезность моего тона, поскольку делают шаг вперед. Оказываясь буквально в двух футах от первой ступеньки лестницы, я слышу свое имя.

– Сабрина!

Дерьмо. Меня заметили.

– Погоди! – Его голос теперь звучит ближе.

Я поворачиваюсь к Карин с молчаливой мольбой о помощи, но она просто ухмыляется в ответ. Когда смотрю на Хоуп и Д’Андре, те притворяются, будто изучают ее телефон. Предатели.

Вздохнув, я разворачиваюсь и делаю шаг навстречу Такеру.

Он заметно взволнован, глаза блестят, а сексуальные губы изгибаются в улыбке.

– Что ты тут делаешь?

Я выдаю первое, что пришло мне в голову, и тут же понимаю: это похоже на жалкую отмазку.

– Была поблизости.

– Серьезно? – Его улыбка становится шире. – А ты случайно не застала хотя бы несколько минут игры, пока была поблизости?

– На самом деле всю. Хорошая передача, кстати.

– Я думал, ты ничего не знаешь о хоккее.

– Не знаю, просто повторяю слова комментатора.

– Так! – зовет его кто-то из группы игроков. – Ты идешь?

Он поворачивается, чтобы крикнуть в ответ:

– Встретимся там! – Затем снова улыбается мне. – Хочешь, пойдем с нами, отпразднуем победу?

Я качаю головой.

– Мне нужно вернуться домой, завтра на работу. Кроме того… – Не говори этого. – Я не очень хочу… – Мать твою, не говори этого, Сабрина! – быть пятым колесом в телеге, – заканчиваю я и хочу стукнуть себя за это.

Его темно-каштановые брови ползут вверх.

– О чем ты?

– О маленькой Красной Шапочке там, – бормочу я, кивая головой в сторону блондинки, которая теперь болтает с одним из друзей Такера. – У вас свидание?

– Что? Хм, нет. – Такер начинает смеяться. – Это Шина, моя подруга. – Он делает паузу. – Ну, и бывшая.

Я цепляюсь за это слово.

– Видишь!

– Вижу что? В первую очередь она мой друг. Я в дружеских отношениях со многими своими бывшими.

Конечно. Ни одна девушка на этой проклятой планете, даже застукав с поличным, не поцарапает ключом его машину и не разобьет любовнице стекла бейсбольной битой, как Кэрри Андервуд. Он слишком мил. Его невозможно ненавидеть.

– Ты ревнуешь, – дразнит он.

– Нет, – лгу я.

– Точно ревнуешь. – На его лице написано восхищение. – Я тебе нравлюсь.

– Нет, сказала же, я оказалась поблизости. Подумала, что стоит поздороваться.

– Не стоит, детка. Почему бы тебе не сжалиться над нами обоими и просто не сказать «да»?

– «Да» на что?

– Свидание. Просто ответь.

Мой рот открывается, чтобы произнести слова. Точнее, одно слово. Я хочу закричать «да!», очень хочу, но терпеть не могу, когда меня ставят на место.

Все это время я чувствовала любопытные взгляды девчонок, устремленные сюда, а теперь некоторые из его друзей тоже смотрят в нашу сторону. Я вдруг понимаю, что Такер слишком добрый и милый, я – дрянная и холодная, а мой отчим – полное дерьмо, и прямо сейчас все это слишком.

Так что я отвечаю ему, но совсем не то, что он хочет услышать.

– Тебя ждут друзья, – бормочу я, а затем спешу обратно к подругам, прежде чем он успевает возразить.

Карин бросает единственный взгляд на мое лицо и тащит меня к парковке, где Д’Андре оставил машину.

– Фух, – тяжело вздыхаю я, когда мы скрываемся из поля зрения Такера. – Я такая глупая!

– Ты не глупая, – возражает Хоуп.

– К слову, ты даже слишком умная, – говорит Карин. – Твои мозги – твой злейший враг.

– И что это значит?

– Что ты слишком много думаешь. Мы все видели, какое у тебя сейчас было лицо… Тебе нравится этот парень, по-настоящему нравится.

– Он пугает меня, – выпаливаю я.

Все трое удивленно моргают.

– Он слишком идеален, ребята, – продолжаю я свои стенания, – а я большую часть времени – в полном раздрае, и, боюсь, если он узнает меня получше, то увидит это.

– И что с того? – возражает Хоуп.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу. Карин берет меня за руку.

– Тебе нужно пойти с ним на свидание. Серьезно, Сабрина, ты будешь жалеть, если не согласишься. А я точно знаю, что ты ненавидишь сожаления.

Она права. Я всегда кусаю локти после того, как упускаю какую-то возможность.

– Ладно, знаешь… – начинает она, когда молчание затягивается, – давай сделаем двойное свидание.

– Что? – слабо отзываюсь я.

– О-о-о, секс втроем, – Хоуп играет бровями. – Необычно.

– Уймись, безнадежная, – приказывает Карин. – Я говорю о нормальном, полноценном двойном свидании.

Немного поразмыслив, я понимаю: это действительно облегчит дело.

– Окей, давай так сделаем.

Карин сияет.

– Хорошо. Теперь напиши ему, пока ты не передумала. О, и с кем бы ты меня там ни свела, лучше ему быть сексуальным. Убедись, что он знает, как пользоваться языком.

– Я вообще-то тут стою, – Д’Андре машет в воздухе массивной рукой. – Как насчет того, чтобы вы, извращенки, прекратили говорить о мужчинах как о чем-то неодушевленном?

Хоуп хихикает.

– Разве мы так говорим? – отвечает Карин. – Я просто объясняю, что хочу парня, который отлично владеет своим языком. Это должно быть обязательным условием для каждого члена вашего мужского клана, Ди. Как в средней школе, где тебя учат читать, писать и очень хорошо двигать языком… то есть говорить.

– Девочка, боюсь, тебя могут посадить за такие мысли, – предупреждает он.

Хоуп еще с минуту не может прекратить смеяться, а затем тянется и сжимает мою руку.

– Это пойдет тебе на пользу.

– Если все закончится плохо, мне нужно будет напоминать тебе, что я предупреждала?

– Ради тебя я напишу это на лбу черным нестираемым маркером, – клянется она.

Мы направляемся к машине Хоуп. Я собираю всю свою смелость и пишу Такеру, прежде чем успеваю отговорить себя.

Если я скажу «да», это ничего не значит.

Он отвечает мгновенно.

Он: Но это значит «да».

Я: И я не подписываюсь ни на что, кроме этого одного свидания.

Он: Немного самонадеянно, нет? Я и просил об одном лишь свидании.

Я замираю, уставившись в телефон. Я что, все поняла неправильно? Парень говорит о любви с первого взгляда, хочет жениться и завести детей, но на самом деле желает увидеть меня всего лишь раз и трахнуть?

Он: Шучу, дорогая. Я придержу предложение руки и сердца до третьего свидания. Когда?

Я: Я приведу свою подругу Карин, а тебе нужно взять с собой самого крутого парня, которого ты знаешь.

Он: Я – самый крутой парень, которого я знаю. Поищу второго по крутизне парня в кампусе. У нее есть какие-то предпочтения?

Я: Кого-нибудь, кто знает, как пользоваться языком.

Он: И это снова я. Пока не знаю, как, но постараюсь выяснить, насколько хорошо остальные владеют своим инструментом. Эта тема поднимается не так уж часто.

Я: Такова цена моего времени.

Он: Понял.

После короткой паузы всплывает новое сообщение:

Он: Ты об этом не пожалеешь.

***

«У меня есть прекрасная идея для свидания» — пишет Карин через час. Уже одиннадцать, и я готовлюсь ко сну, потому что должна встать в четыре и сортировать почту. Следом за сообщением приходит слегка размытая картинка. Я пальцами увеличиваю изображение, на котором удается разобрать несколько слов.

Я: «Раскрась ночь»? У меня нет художественных способностей. Даже мои человечки с палочками вместо рук и ног выглядят ужасно. Ты это знаешь. Ты издевалась над ними, когда мы играли в виселицу.

Она: Это НЕ виселица. Там было… в общем, руки надо рисовать из тела, а не из шеи. В любом случае это легко – все равно что раскраски по номерам. Мы пьем, рисуем, веселимся. Если свидание будет паршивым, можем просто напиться и забыться.

Я: Хорошо. Когда? Я свободна только в пн, ср, чт и вс.

Она: Знаю. Вот почему я и выбрала это занятие, глупышка. Оно проходит каждое второе воскресенье, то есть завтра вечером.

Откуда я должна была это узнать? Фотка, которую она послала, маленькая и мутная, можно подумать, будто это вообще церковная воскресная служба.

Я: Узнаю, свободен ли Т.

Она: Готова поспорить, он свободен.

Я не хочу спорить. Вместо этого я пишу Такеру.

Я: Ты будешь с нами рисовать по номерам?

Звук сообщения на телефоне звучит как раз в тот момент, когда я натягиваю свою ночную рубашку и шортики.

Он: Это вроде игры на раздевание?

Я: Понятия не имею.

Посылаю ему фото. Может, он что-то поймет, потому что я – точно нет.

Он: Это на камеру снято или нарисовано крохотными лепреконами?

Я: Карин – ученый, не художник. Кстати, ты кого-нибудь нашел?

Он: Да. Придет мой приятель Фитц, и, прежде чем ты спросишь, понятия не имею, какие у него оральные навыки. Но он чертовски умен, у него отличный удар, и я никогда не слышал, чтобы девушки на него жаловались.

Я делаю скриншот этого сообщения и отсылаю его Карин.

Я: Пойдет?

Она: А можно фото?

Я пишу Таку: Можно прислать ей фото?

Он: Чего?

О боже. Это нелепая игра по телефону.

Я: Такер спрашивает, чего?

Она: Лица, пресса, задницы. Члена не надо.

Я делаю еще один скриншот и отсылаю его Такеру. Пока он думает над ответом, умываюсь и чищу зубы. Когда я забираюсь в кровать, меня уже ждет сообщение. Весь экран заполняет фото шикарного, темноволосого парня, отпихивающего Такера в сторону.

Вау. Невероятно, насколько круты хоккеисты Брайара. Это что, требование для набора в команду? Уметь бить по шайбе так, чтобы она улетала со скоростью сто миль в час, и обладать внешностью, подходящей для звездного календаря?

Я передаю фото Карин, которая шлет в ответ поднятые вверх большие пальцы. Затем снова пишу Такеру.

Я: Мы готовы идти.

Он: Время, место? Серьезно, я не могу прочесть, что там на фото.

Я: Завтра, в восемь вечера. Карин говорит, там можно напиться.

Он: Мне все равно.

Я уже собираюсь отложить телефон в сторону, когда появляются три точки. И исчезают. А затем появляются снова. Наконец приходит сообщение.

Он: Прислать фото члена – что, так плохо?

Я подавляю смешок. Почему его это заботит?

Я: А что, собираешься мне его прислать?

Он: Похоже на вопрос с подвохом. Ты хочешь такое фото?

Я: Зависит от контекста. Фото случайных членов – нет. Другие? Не знаю. Я не получала таких снимков, которые бы мне реально нравились. А ты посылал хоть раз? Или, может, не раз?

Он: У меня пальцы устали. Погоди.

Телефон вибрирует в руке через секунду.

– Привет, – отвечаю я.

– Привет. – Он делает паузу. – Что заставило тебя передумать насчет свидания?

– Мои друзья сказали, что это пойдет мне на пользу, – признаюсь я.

– Твои друзья правы, – я слышу улыбку в его голосе. – Ну ладно, чувствую, такой разговор лучше продолжить лично, чтобы я тебя видел. Смайлики всего не передают.

Это заставляет меня смеяться.

– Верно.

– Но ты в Бостоне, а я – в Гастингсе, так что поговорим по телефону. Я посылал однажды такое фото, но по просьбе девушки. И она прислала мне свое первой.

– Правда? Я не фанатка таких вещей. Слишком часто такие фотки размещают потом в Интернете из мести. – Кроме того, я никогда не отиралась рядом с парнем достаточно долго, чтобы захотеть послать ему фото, но этого я Такеру не говорю. – Так где в Интернете мне искать фотку твоего могучего члена?

– Меня еще не отметили в «Инстаграме», так что, надеюсь, ее там нет. Но спасибо, что назвала его могучим. Мы это ценим. – Он явно веселится.

– Мы? Ты и твой пенис, что ли?

– Ага, – радостно говорит он.

Я зарываюсь глубже под одеяло.

– Ты придумал ему имя?

– А разве не у всех оно есть? Парни дают имена всему, что для них важно… машинам, членам. Один из моих товарищей в команде юниоров давал имена клюшкам, что было глупо, потому что они постоянно ломаются. Он сменил двенадцать штук к концу сезона.

– И как их звали?

– В том-то все и дело. Он просто добавлял в конец номер, как iPhone шесть, iPhone семь, только это были Генриетта один, Генриетта два и так далее.

Я прыскаю со смеху.

– Ему стоило использовать имена, которые дают ураганам.

– Дорогая, он был недостаточно умен, чтобы придумать даже второе имя, а клюшек, напоминаю, было двенадцать.

«Дорогая». Мое сердце замирает от нежности. Когда он говорил это раньше, слово казалось случайно попавшим в контекст. Но теперь, после того как он только что сказал, что парни дают имена тому, что для них важно…

Я подавляю свои фантастические измышления, прежде чем они успели завести меня в опасную область. «Мы просто флиртуем, – говорю я себе. – Сохраняй непринужденность».

– Так как зовут твой член?

– Нет-нет, – возражает он. – Этот секрет я сохраню для жены. И не скажу тебе раньше медового месяца.

Я ожидаю, что сейчас возникнет неизбежное чувство дискомфорта, но его нет. Очевидно, внезапные шутки о свадьбе больше не беспокоят меня.

– Так что должно быть на хорошей фотографии члена? – спрашивает он. – Не то чтобы я собирался прислать тебе ее…

– Это тоже информация для жены? – дразню я.

– Я бы расценил это как причину для помолвки.

Я размышляю над его вопросом.

– Простое изображение мне ничего не дает. Как я уже сказала, нужен контекст. Если бы ты держал его в ладони, было бы круто. У тебя красивые руки.

Слышатся шорох, шаги, затем щелчок закрывшейся двери. Он уединился, и от осознания этого некоторые части моего тела начинают возбужденно пульсировать.

– Мне нужно было выйти из гостиной. У нас гости, и после того, как ты сказала, что считаешь мой член сексуальным, у меня встал слишком сильно, чтобы оставаться в комнате.

Грудь наливается и становится настолько тяжелой, что мне трудно дышать. Скользнув под одеяло, я слышу его неровное дыхание.

– О чем ты думаешь? – бормочет он.

Я втягиваю немного воздуха, чтобы заполнить внезапную пустоту в груди. Знаю, к чему он ведет: если останусь на линии, мы будем заводить друг друга, так что придется мастурбировать, пока я не кончу. Такер молчит, оставляя решение за мной. Я опускаю руку между ног, как будто это может унять зуд, но прикосновение только усиливает желание.

Когда отвечаю, голос у меня хриплый.

– Я думаю о том, как ты держишь свой член. Только теперь ты двигаешь рукой вверх и вниз.

На другом конце трубки тишина, и я краснею, решив, что зашла слишком далеко. Но затем он отвечает, давая понять, что все еще здесь.

– Ты меня убиваешь.

Я закусываю губу и тру сильнее.

– Я тоже себя ласкаю.

– Ты продолжаешь меня убивать, потому что сейчас я представляю тебя, покрасневшую и изнывающую от желания. Ты мокрая, Сабрина?

Мои пальцы скользят по киске.

– Очень.

– Твою мать. Что бы я делал, если бы был сейчас с тобой?

– Лизал бы меня, – тут же отвечаю я. У него прекрасный язык.

На том конце снова слышится шорох, а потом хриплый вопрос:

– Тебе нужна игрушка?

– Да, погоди секунду. – Я шарю в ящике стола и нахожу коробку с тампонами, в которой прячу от Рэя разные вещи: немного денег, заправленных в пустые картриджи от тампонов, и свой вибратор. Достаю последний и включаю его.

– Готова, – говорю я, прижимая вибрирующую игрушку к своему клитору. Мои бедра подскакивают, и я едва слышно вскрикиваю.

– Проклятье, – стонет он. – Введи его внутрь, медленно и аккуратно. Представь, что на вибраторе моя рука, а на клиторе – язык.

Пока он произносит это, описывая эротичную картинку, я двигаю игрушкой взад-вперед. Это такое облегчение – отбросить все мысли и полностью отдаться Такеру. Я больше ничего не говорю, да и не могу на самом деле: слишком сконцентрирована на его словах. Я позволяю его тягучему и сладкому, как сироп, южному акценту обволакивать меня, слушаю хриплые, грязные инструкции, приказывающие двигать вибратором сильнее, представляя себе, как он лижет мою киску, слушать. Затем он говорит, как я красива и сексуальна и что никогда в жизни у него еще не было такого стояка.

Я кончаю, когда звук того, как он дрочит, смешивается с моим стоном удовольствия. Его голос наполняет все мое существо.

– Спокойной ночи, дорогая, – говорит он, когда мое дыхание замедляется.

– Спокойной, – с трудом отвечаю я, а затем засыпаю сном долгим, глубоким и полностью удовлетворенным.

14

Сабрина

– «Обнаженные раскраски»? – Я подозрительно прищуриваюсь, когда открываю дверь бара «Вино и Кисть». На вывеске озорно изображены два манекена, слившихся в пошлых объятиях. Полагаю, подходящая вывеска для винного бара в студенческом городке. – Ты специально сделала ту фотку такой размытой, – укоряю я подругу.

– Конечно, – самодовольно отвечает Карин, – не хотела, чтобы у тебя была причина сказать «нет». – Она входит, делает два шага и останавливается, рассматривая кого-то у барной стойки в противоположном конце зала. – Хорошо. – Она беззвучно присвистывает. – Отлично сработано, Би.

Я улыбаюсь.

– С удовольствием принимаю похвалы за то, к чему не имею отношения.

Мы обе хватаем по бокалу вина с подноса на столе, а затем двигаемся дальше. Наши парни болтают, склонившись над барной стойкой. Даже склонившись, они на голову выше любого в этом заведении. Я замечаю, что другие девушки смотрят на своих парней, а затем бросают завистливые взгляды в сторону Такера и Фитци.

Именно эти взгляды заставляют меня пройти через весь зал на цыпочках и поцеловать Такера в губы.

Уголки его сексуальных губ поднимаются, как будто он точно знает, почему я это сделала.

– Рад тебя видеть, дорогая. Хорошо спала прошлой ночью?

– Да. А ты?

– Как младенец.

Карин ничего не пропускает.

– Ты провел прошлую ночь в Бостоне? – поддразнивает она.

Он качает головой.

– Просто послушал хорошую историю перед сном.

Я делаю глоток вина, чтобы спрятать улыбку, пока Такер представляет всех друг другу.

– Карин, это Колин, но все называют его Фитци.

– Мне так больше нравится, – объявляет она. – Карин и Колин вместе звучит слишком жеманно.

Парень ростом больше шести футов робко улыбается и осторожно пожимает руку Карин, как будто боясь повредить. Хотя ему не стоит беспокоиться. Она маленькая, но крепкая.

– Вы соседи по комнате? – спрашивает Карин, рассматривая друга Такера с головы до пят и вовсе не скрывая, что восхищена им.

Не могу отрицать, что я вроде как тоже восхищена. Фитци невероятно привлекателен. У него растрепанные темные волосы, в которые хочется зарыться пальцами. И эти татушки… м-м-м. Он носит футболку, которая не скрывает рук, полностью покрытых замысловатыми узорами, требующими немало фантазии… Я могу различить несколько драконов и как минимум один меч. Из-под воротника футболки тоже выглядывает рисунок. Карин обычно не очень любит татуированных парней, но к этому ее взгляд приклеен.

– Нет, я живу один, – отвечает ей Фитци. – Такер живет со звездными мальчиками.

– Звездные мальчики? – переспрашиваю я, но, кажется, и так знаю ответ.

По лицу Такера видно, что ему весело.

– Гаррет и Логан – звезды. Оба собираются продолжить карьеру профессионально. И ты знаешь Дина.

Я морщу нос при упоминании его имени.

– Не заводи ее, – предупреждает Карин.

Фитци криво усмехается.

– Девушка, которая не любит Дина? Не знал, что такие бывают.

– Он получил «отлично», потому что спал с ассистенткой преподавателя! – ворчу я.

Карин ладонью закрывает мне рот.

– Я вас предупреждала. Ну же, Фитци. – Она опускает руку и пальцем манит огромного хоккеиста. – Пойдем, найдем, где сесть. Я уже слышала эту историю раньше, и она не очень хорошая. – Уводя его, она напевает пару тактов из Frozen.

Я расстроенно вздыхаю и, поскольку половина нашей компании ушла, поворачиваюсь к единственному оставшемуся человеку.

– Ты тоже скажешь мне, что эту историю нужно забыть?

– Не-а, можешь помнить ее сколько захочешь. Не мне диктовать тебе, на что злиться. – Он обхватывает мой затылок своей большой ладонью и наклоняется, чтобы прошептать в ухо: – Но я буду счастлив сказать тебе, что делать, позже ночью.

Мое тело тут же напрягается. Секс с Такером – вероятно, самая приятная вещь в моей жизни, и, когда я склоняюсь в его крепкие объятия, понимаю, что уже не хочу бороться с влечением к нему. Друзья правы: мне действительно это нужно. Не только секс, но и хорошая компания. Проводить время с умным, милым парнем, который хочет просто быть со мной, когда это возможно.

Просто позволю событиям идти своим ходом и посмотрю, что будет.

– Идет.

Он подмигивает.

– Теперь у меня появились идеи.

– Как будто раньше у тебя их не было, – фыркаю я.

– У меня появилось еще больше идей. Ты меня очень вдохновляешь.

Его возбужденный взгляд заставляет меня сделать шаг вперед и положить руки ему на грудь… рельефную, привлекательную, красивую мужскую грудь. Я чувствую ладонями каждый мускул его тела, ощущаю, как быстро бьется сердце. Поднимаюсь на цыпочки, чтобы поцеловать…

Но позади раздается громкий кашель.

– Да? – говорит Такер Фитци, не отрывая глаз от меня.

– Может, сядете? Все ждут только вас.

Я поворачиваюсь и вижу, что большая часть присутствующих развернулась на стульях, то ли ожидая, когда мы сядем, то ли надеясь, что мы начнем ублажать друг друга прямо здесь. Длинные столы расположены в форме буквы «С», а в центре находится небольшое возвышение, где, полагаю, будет стоять модель. Каждый из нас получает мольберт, холст и набор кистей и акриловых красок. Это должно быть довольно забавно.

– Если не хочешь раздеться и стать нашей моделью, лучше сядь, – приказывает Карин.

Ладонь Такера скользит к моей руке, отчего по ней бегут мурашки. Я хватаю его и веду к стульям рядом с Карин.

– Ты должна дождаться конца свидания, чтобы переспать с ним, – шепчет она, пока я сажусь.

Я отставляю бокал вина и выбираю кисть.

– Правила для лохов и зануд, зануда, – говорит Карин.

В притворном отвращении она проводит кистью по моему носу, но когда инструктор начинает говорить, мы по привычке замолкаем.

– Привет, все! Меня зовут Ария, я буду вашим учителем сегодня и очень этому рада!

О боже. Наш учитель – энергичный мячик, прыгающий на ножках. На голове у нее безумное переплетение дредов, как у горгоны Медузы, и они извиваются, словно змеи, когда она подпрыгивает, обращаясь к нам.

– Прежде всего хочу представить нашу модель! Это Спектр…

Спектр?

Такер покачивается на своем стуле, и, обернувшись, я вижу, что он борется со смехом. Я кладу руку ему на колено, чтобы успокоить.

– Веди себя прилично, – шепчу я.

– Пытаюсь, – он посмеивается, бормоча под нос, – Спектр.

Высокий парень в белом банном халате выступает вперед и машет собравшимся. Его черные волосы длиннее, чем у меня, а глаза такие же узкие, как у Джеймса Франко, отчего кажется, что он под кайфом.

– Привет! – это все, что он говорит.

А затем сбрасывает свой халат.

Я едва не задыхаюсь, потому что, боже, его пенис прямо перед нами. И он внушительный.

Карин рядом со мной так же быстро производит оценку.

– Вот о чем я говорила! Ну, здравствуй, человек-анаконда, – бросает она модели, после чего обводит взглядом сидящих рядом девушек. – Дамы, думаю, Спектр заслуживает аплодисментов прямо сейчас, разве нет?

На этот раз мне приходится бороться со смехом, потому что, будь я проклята, если не все присутствующие здесь девушки разражаются сначала редкими аплодисментами, а затем громовыми овациями, сопровождаемыми свистом. Лицо у бедного Спектра такое красное, что его можно класть на палитру.

Такер громко фыркает, тогда как Фитци склоняется ко мне и спрашивает:

– Она всегда такая?

– Обычно хуже, – радостно отвечаю я.

Но его это, кажется, не отталкивает. Тем временем наша наставница начинает злиться.

– Ребята! – она хлопает в ладоши. – Сконцентрируйтесь! Мы нарисуем прекрасную картину, – строгое выражение на ее лице сменяется улыбкой, – которая, конечно же, будет включать все достоинства Спектра.

Это, мать его, самое странно свидание, на котором я была.

Ария быстро рассказывает нам, что делать. Это не очень сложно. Мы пьем вино и рисуем пенис Спектра. Как ни странно, Фитц и другие парни в зале тут же берутся за работу. Тубы с красками открываются, кисти подняты вверх… а затем мы создаем прекрасную картину.

В некотором роде.

Я неловко вожу кистью по холсту, пытаясь смешать желтый, белый и коричневый, чтобы создать красивый тон кожи для моего нарисованного Спектра, но выглядит это как ужасный спрей для загара.

Такер проводит сухой кистью по костяшке пальца, украшенной синяком.

– Можно придумать дюжину способов использовать это. Возможно, заберу ее с собой.

Я закатываю глаза.

– Кисти – не сексуальные игрушки.

– Кто сказал?

Следующий час мы упорно работаем. Карин в этом нет равных. Как и Фитци, который, если верить Таку, создает собственные видеоигры. Такер справляется на удивление достойно, хотя, кажется, на своем холсте он избегает области, где должен быть член.

– Тебе придется в конце концов нарисовать его хозяйство, – подкалываю я.

Он подмигивает.

– Лучшее я оставил напоследок.

В другом конце стола парень со свисающими вниз, как сосульки, светлыми волосами и в футболке Red Sox поднимает руку.

– Учитель! У меня не получаются лобковые волосы! Они похожи на маленьких муравьев.

Взрыв смеха прокатывается по комнате. Я думаю, Red Sox тоже пришел на двойное свидание, потому что его подружка сидит рядом с другой парой, и те в истерике.

– Серьезно, Спек, – выкрикивает его друг, – ты не мог сделать небольшую эпиляцию, перед тем как прийти сюда?

– Нет, – отвечает Спектр скучным голосом. – В моем контракте это не прописано.

У него есть контракт? Позировать обнаженным в арт-баре недалеко от колледжа?

– Лобковые волосы добавляют рисунку текстуры, – объясняет Ария группе. – Но искусство – это интерпретация, помните? Рисуйте то, что видите этим, – она похлопывает ладонью по сердцу, – а не этим, – она указывает на глаза.

– Что это вообще значит? – шепчу я Такеру, у которого все лицо покраснело от смеха.

– Вот так! – Вдруг заявляет Ария. – Помните: интерпретация!

Я поднимаю взгляд от своего холста как раз в тот момент, когда она подхватывает рисунок Фитци с мольберта. Огромный парень протестующе ворчит, но она не обращает внимания и показывает потрясающую картину.

Моя челюсть падает на пол, когда я вижу, что нарисовал друг Такера. Это Спектр, точнее, его боевая версия, в шлеме и со щитом. Вместо столь много обсуждаемого пениса Фитци детально нарисовал меч, торчащий из паха парня. Меч, достойный «Игры престолов».

– Чувак, – восклицает явно впечатленный Такер.

– Это потрясающе! – Карин смотрит на своего партнера широко раскрытыми глазами.

Он пожимает плечами.

– Ничего особенного.

Его скромность заставляет меня улыбнуться. Я улыбаюсь еще шире, когда Ария отдает ему холст, но затем умоляет не забирать его с собой.

Мы возвращаемся к своим рисункам, перешучиваясь и потягивая вино. Время от времени Такер склоняется к пожилому джентльмену, сидящему рядом, и помогает ему.

– Нет, чувак, нужно, чтобы тени были тут, – советует он. – Представь, что свет падает на его руку отсюда, создавая тень вот здесь.

Старик громко кряхтит.

– Это все пустая трата времени.

– Хирам! – рявкает его жена.

– Что? Это правда, – отвечает от раздраженным тоном, затем угрюмо смотрит на нас с Такером, – прийти сюда было ее идеей.

– Потому что я думала, что тебе понравится, – протестует седая женщина. – Ты всегда говорил мне, как завидуешь моему умению рисовать.

Паре, кажется, далеко за шестьдесят или, может, даже за семьдесят. Никогда не могла определять возраст на глаз. Кроме того, люди в возрасте сейчас выглядят так молодо. Бабушку можно принять за мою старшую сестру.

– Прости, Дорис, но я так и не научился рисовать голых людей, пока в меня стреляли во Вьетнаме!

Дорис швыряет свою кисть на стол.

– Мы уже говорили об этом! Доктор Филипс сказал, тебе больше нельзя говорить о Вьетнаме, чтобы не разрушать наши отношения.

– Это был самый сложный момент моей жизни, – упрямо продолжает он.

– Думаешь, мне было легко? – с вызовом отвечает она. – Оставаться дома и растить двух младенцев, пока ты отсутствовал, охотясь на вьетнамцев.

– Ты подтирала задницы! – Пронзительно кричит он в запале. – А я убивал людей!

Я закусываю губу, чтобы не рассмеяться, хотя это и не особо смешной диалог. Может, вино уже ударило в голову.

– Стойте, стойте, – успокаивающе говорит Такер. – Хирам, чувак, у тебя шикарная жена, и она, очевидно, предана тебе. И, Дорис, твой муж дрался за эту страну, чтобы защитить тебя и твоих детей… Подумай, как он должен был любить тебя, чтобы пойти на это. Так что давайте не будем ссориться, а? Почему бы не сконцентрироваться на рисовании этого славного парня и не отдать должное его причиндалам?

Фитци по другую сторону от Карин фыркает.

То же делает и Хирам, обращаясь к жене хриплым голосом:

– Прости, Дорри. Ты права… это была неплохая идея.

– А ты отважно сражался на войне, – великодушно отвечает она.

Хирам склоняется и похлопывает Такера по плечу.

– Ладно. Покажи мне этот фокус с тенью.

Мое сердце тает, когда я вижу, как Такер помогает старику. На щеках Дорис между тем горит красивый румянец – возможно, она вспоминает, как Такер назвал ее шикарной.

– Ты мне нравишься, парень, – говорит Хирам Такеру.

Да. Он мне тоже нравится.

***

Такер

Мы чувствуем себя глупо и навеселе, когда выходим из бара с завернутыми холстами в подмышке. Ну, кроме Фитци: наша наставница уговорила его оставить свой шедевр, чтобы показывать его на будущих уроках.

Воздух снаружи ледяной, но это не мешает Хираму сказать:

– Я видел кафе-мороженое дальше по дороге. Давайте проверим, открыто ли оно.

Наше двойное свидание превратилось в тройное, и мы неожиданно направляемся за мороженым со старым ветераном войны и его милой женой.

Я держу Сабрину за руку, пока мы идем по тротуару. Сегодняшняя ночь оказалась на удивление веселой. Я бы занялся миллионом других – более грязных и интересных – вещей, чем урок рисования, но мне и правда понравилось. Даже Фитци сегодня смеялся чаще, чем когда-либо на моей памяти.

Кафе-мороженое уже закрывается, когда мы подходим, но парень, который уже собирался запирать дверь, сжаливается над нами и открывает кассу. Рассыпаясь в благодарностях, мы заказываем вафельные конусы, а затем отправляемся назад, к парковке у бара.

Теперь, когда они больше не грызутся, Хирам и Дорис делятся с нами рассказами о сорока шести годах совместной жизни. У них были довольно сложные моменты в жизни, но меня больше интересуют счастливые воспоминания.

Сорок шесть лет. Кажется совершенно нереальным, что можно находиться рядом с кем-то так долго. Я совсем чокнулся, если тоже этого хочу?

Сабрина, кажется, тоже очарована их историями, так что, когда старая пара забирается в свою маленькую машину и уезжает, она выглядит искренне расстроенной их уходом.

– Мы доедим мороженое в моей машине, – объявляет Карин, и по тому, как лукаво она улыбается, хватая Фитци за руку и утаскивая его к голубому хетчбэку, припаркованному на другой стороне, все становится понятно.

Он бросает взгляд через плечо и ухмыляется мне.

– Они точно переспят, – говорит Сабрина.

– Ага.

Я тащу ее к своей машине. Как только мы усаживаемся на передних сиденьях, я завожу мотор и включаю обогрев. Мороженое, вероятно, было плохой идеей: Сабрина явно дрожит, пока мы ждем, когда грузовичок прогреется.

– Итак, – говорю я.

– Итак.

– Это было весело.

– Ты про то, когда парень в футболке Red Sox нарисовал муравьев на лобке? Или когда Хирам и Дорис рассказывали, каково было пережить моду на увеличение груди в восьмидесятых?

– Последнее. Особенно когда она сказала, что подумывала о том, чтобы «сделать себе сиськи».

– О боже. Это был шок!

Сабрина так близко от меня. Звук ее звонкого смеха поднимает волну тепла в груди.

Проклятие. Мне очень нравится эта девушка. Она… невероятная. И вовсе не Снежная Королева, как утверждает Дин. Она умная, и забавная, и интересная, и…

И я, вероятно, влюбился.

Мой смех прерывается.

– Что не так? – тут же спрашивает Сабрина.

– Ничего, – вру я. Не говорить же ей, о чем я думаю, тем более что, уверен, она не захочет это слышать.

Боюсь представить, что она скажет, если я признаюсь, что влюбился. Мы трахались дважды, и ни один из этих двух раз не был свиданием. Конечно, слишком рано говорить слово на букву «Л».

– Ты уверен? – Ее голос звучит озабоченно. – У тебя очень глубокая морщинка прямо… тут. – Она двумя пальцами разглаживает мой лоб.

– Да, все в порядке. – Я двигаюсь и наклоняюсь к ней. – Я отлично провожу время.

– Я тоже. – Она чуть выставляет вперед нижнюю губу. – И хотела бы…

– Чего же?

Она вздыхает.

– Хотела бы я, чтобы мы поехали ко мне, но завтра подъем в четыре утра. Мне не стоит оставаться на ногах допоздна.

– Аналогично. У нас тренировка в семь.

– Значит, никакого секса, – хмуро говорит она.

– Если только ты снова не захочешь секса в машине.

Интерес мелькает в ее темных глазах, но тут же пропадает.

– Заманчиво, но неловко будет заниматься сексом, когда Карин всего в десяти футах.

– Я абсолютно уверен, что прямо сейчас Карин не до нас.

Сабрина качает головой.

– Поверь мне, они там долго не останутся. У нее строгое правило: никакого секса на первом свидании. Фитци получит лишь несколько поцелуев, – она хихикает, – и, вероятно, почти дойдет до оргазма.

– А как насчет меня? Я буду почти доведен до оргазма?

– Не знаю. Сам скажи. – Затем она перегибается через рычаг коробки передач и целует меня.

Когда ее язык соблазнительно обвивается вокруг моего, я чувствую сильное желание и издаю стон прямо в эти мягкие губы.

– О да, – хрипло говорю я, – сегодня мне точно придется прикладывать лед к яйцам.

– Бедный мальчик, – шепчет она, затем продолжает мучить меня голодными поцелуями и ленивым скольжением ладони по промежности.

Какое-то время мы просто целуемся, не делая попыток зайти дальше, но это все равно чертовски возбуждает. Окна грузовичка запотевают, и, когда мы отрываемся друг от друга, у меня стоит так же крепко, как штанга ворот.

– Мне нужно домой, – говорит она с сожалением.

Я киваю, криво усмехаясь.

– Камень, ножницы, бумага, чтобы решить, кто постучит им в окно?

Но оказывается, что этого не нужно, потому что внезапно раздается стук в мое окно. Я опускаю его и вижу раскрасневшееся лицо Карин, глядящее на меня. Ее губы слегка опухли, на голове – клубок рыжих кудрей.

– Прошу прощения, – говорит она, простодушно пожимая плечами, – но Би говорила, ей нужно уехать до половины одиннадцатого, а время уже позднее.

Очень и очень неохотно я выбираюсь из пикапа и спешу обогнуть его, чтобы открыть дверь для Сабрины. У нее на лице написано то же нежелание уходить.

Фитци с растрепанными волосами стоит, прислонившись к моему грузовичку, и Карин шлепает его по заднице, когда проходит мимо к своей машине.

– Мы повторим? – шепчу я Сабрине.

– Ночь обнаженных раскрасок? Не знаю. Одного раза, наверное, достаточно.

– Еще одно свидание, – уточняю я. – Позвонишь мне, когда у тебя будет немного свободного времени?

Жду возражений, но она просто поднимается на цыпочки, целует меня в губы и отстраняется, чтобы сказать:

– Конечно.

15

Такер

Декабрь

Я: Я по тебе скучаю.

Она: Я тоже.

Я: Может, встретимся и исправим это? Я принесу с собой свой член…

Она: Очень смешно. А разве он не всегда с тобой? Вы вроде как идете в комплекте.

Я: Ты подобрала верное слово. Очень большой комплект;)

Я флиртую, может, даже слишком пошло, но, черт возьми, я скучаю по этой девушке. Мы не виделись неделю, а это на семь дней больше, чем я могу выдержать. С тех пор как мы сходили на двойное свидание в прошлом месяце, нам удавалось встречаться как минимум дважды в неделю. С такими напряженными графиками чудо, что мы вообще смогли найти время друг для друга, но, как и следовало ожидать, жесткое расписание нас нагонит.

Прошедшие две недели мы оба были заняты в школе. У меня прошло несколько тяжелых тренировок и игр, а потом наступил День благодарения, который я уже обещал провести с Холлисом и его семьей. Было искушение сбежать и вместо этого увидеться с Сабриной, но она работала и попросила не околачиваться поблизости, когда будет обслуживать столики. Очевидно, «Ковбойские сапоги» переполнен в праздники.

Я умираю от желания увидеть ее, так что, когда читаю следующее сообщение, мысленно даю себе «пять».

Она: Не против приехать в Бостон сегодня? Делаю работу по конституционному праву, но, думаю, смогу взять пару перерывов, если ты составишь мне компанию.

Я даже не колеблюсь.

Уже еду.

Принимаю душ и переодеваюсь в предвкушении того, что, возможно, увижу ее сегодня. Спешу вниз, надеясь выскользнуть из дома незамеченным.

– Так, иди сюда! Нам нужно мнение взрослого.

Проклятье. Я был так близок.

Следую на голос Гаррета в гостиную, где нахожу его и Ханну в кресле. Она у него на коленях, он обнимает ее, и они выглядят такими счастливыми и расслабленными, что я чувствую укол зависти. Впрочем, они не одни. Логан, Фитци и друг Логана, Моррис, сидят на диване с геймпадами в руках. Шутер, в который они играют, поставлен на паузу на плоском экране.

– Что случилось? – Я пытаюсь скрыть нетерпение. – Мне нужно уходить.

Логан, сидящий на диване, поднимает бровь.

– Как-то ты поздно собрался уходить.

Я пожимаю плечами.

– Нужно в одно место, кое с кем повидаться.

– Ты нам хоть имя ее скажешь? – радостно спрашивает Ханна.

– Понятия не имею, о чем ты, – невинно отвечаю я.

Гаррет машет рукой.

– Сейчас меня не колышет загадочная девушка Така. Мне нужен тот, кто поддержал бы меня… без промедления.

Я улыбаюсь.

– Поддержал в чем?

– Дин и Элли.

О. Я все думал, когда же состоится этот разговор. Мы все вернулись из наших поездок на День благодарения, чтобы обнаружить, что Дин и Элли – официально пара.

Я не был удивлен, услышав это: давно подозревал, что они спят, – но был немного поражен тем, что они действительно начали встречаться. За время нашей дружбы у Дина не было постоянной девушки.

– Очевидно, я единственный, кто считает, что это, мать его, худшая идея со времен лошадей, – раздраженно говорит Гаррет.

– Лошадей? – в унисон переспрашивают Логан и Фитци.

– В смысле: появления лошадей? – недоуменно интересуется Моррис.

– В смысле с момента их приручения, – ворчит Гаррет. – Они должны быть дикими.

– Детка, – вклинивается Ханна, – ты говоришь так, потому что боишься этих животных?

Он раскрывает рот от удивления.

– Я не боюсь лошадей.

Но она игнорирует его слова.

– О боже, это же все объясняет. Вот почему ты не поехал в День благодарения на выставку в Филадельфию! – Она бросает взгляд на нас. – Мои тетя с дядей хотели взять нас на фестиваль, где были все эти классные киоски, трогательный зоопарк… и прогулки на лошадях. Он сказал, что у него болит живот.

Гаррет стискивает зубы.

– У меня действительно болел живот. Я съел слишком много гребаной индейки, Уэлси. Как бы там ни было, мне это не нравится. Не сильно расстроюсь, если они расстанутся.

– Может, они и не разбегутся, – возражает она.

Я хмурю брови.

– И как это вообще тебя касается?

Поскольку я не понимаю его логики, он начинает издалека.

– Стороны, приятель. Когда люди расстаются, их друзья принимают разные стороны. Дин – мой друг, так что, согласно кодексу дружбы, я должен буду встать на его сторону. Но она, – он указывает большим пальцем на Ханну, – моя девушка. Девушка важнее друга. Уэлси поддержит Элли, и мне придется поддержать Уэлси, визави принять сторону Элли.

– Мне кажется, ты используешь слово «визави» неправильно, – встревает Моррис.

– Ага, думаю, ты имел в виду «следовательно», – ухмыляется Логан.

– Я вовсе не считаю, что ты примешь сторону Элли ради меня, – протестует Ханна. – Ты такой болван! Мы взрослые люди и, если они разбегутся, сможем мирно сосуществовать.

– Росс и Рэйчел сосуществуют, – соглашается Логан.

Фитци фыркает.

Гаррет слишком занят, пожирая глазами Ханну.

– Поверить не могу, что тебе все равно. Она – твоя лучшая подруга. А он порвет с ней, и ты это знаешь.

Его девушка пожимает плечами.

– Мне достаточно того, что Элли счастлива. И раз ей хорошо, то и мне – тоже.

– Так что думаешь? – подталкивает Гаррет.

Я медлю. С одной стороны, Дин, кажется, искренне влюблен в Элли, по крайней мере, судя по тому, что я видел. С другой – в этом парне нет ни грамма серьезности. Элли – славная девушка. Не хотелось бы видеть, как ей причиняют боль.

В любом случае это не мое дело.

– Уэлси права. Они взрослые, и если хотят быть вместе, то кому какое дело?

– Предатель, – рычит он на меня.

– Приятель, эта девчонка фактически послала его вчера в нокаут, – с усмешкой отвечает Логан. – Ты знаешь, какое у него большое эго… Раз он принял такой удар и все еще хочет быть с ней, значит, все серьезно.

Я невольно начинаю смеяться. Черт, хотел бы я, чтобы остальные парни были тут прошлой ночью и видели творящийся здесь хаос. После товарищеского матча со Скрантоном мы с Дином приехали домой, где Элли и сестра Дина смотрели в темноте фильм ужасов. Девчонки перепугались, Элли нечаянно вырубила Дина пресс-папье, и теперь я достаточно вооружен, чтобы подкалывать его до конца жизни.

– К слову о прошлой ночи, – говорит Ханна. – Сестра Дина нормально добралась домой, в Браун? Вот бы с ней познакомиться.

– Поверь мне, – бормочет Фитци с дивана, – тебе повезло, что ты с ней незнакома.

Логан фыркает от смеха.

– Бедняжка. Горячая блондинка набросилась на тебя. Как она смела!

Фитци вспыхивает.

– Она попросила меня показать член!

– А разве это проблема?

Когда Моррис и Гаррет начинают хохотать, Фитци просто пожимает плечами.

– Агрессивные телки – не мой выбор. Мне нравится придерживаться собственной скорости, ясно?

Так и хочется сказать, что это чушь: он, кажется, не возражал, когда подруга Сабрины, Карин, потащила его в свою машину. Но мы с Фитци особо не обсуждали ту ночь, так что я молчу. Кроме того, если упомяну двойное свидание, все начнут спрашивать, с кем я там был.

Последний раз, когда мы виделись, Сабрина поддразнивала меня, будто я не признаюсь никому о нас потому, что стесняюсь ее. Но дело не в этом. Мои друзья имеют плохую привычку совать нос в любовные похождения друг друга: как, например, сейчас, когда Гаррет озабочен Дином и Элли. Так что да, я бы предпочел, чтобы мои отношения с Сабриной не обсуждались – по крайней мере, сейчас, когда они только начинаются.

К тому же я точно знаю: втайне она рада, что все так. Когда я однажды использовал слово «отношения», говоря о нас, она стала вести себя странно и забеспокоилась.

– Ладно, мне пора бежать, – говорю я всем. – Есть еще какие-то коллективные вопросы, которые следует обсудить, или я могу идти?

– Иди, – ворчит Гаррет, отпуская меня жестом руки. – Ты все равно бесполезен.

***

Сабрина

Язык Такера оказывается у меня во рту раньше, чем я успеваю хотя бы закрыть входную дверь. Несмотря на волны тепла, бегущие по телу, я заставляю себя увернуться от нового поцелуя. Бабушка на кухне, не хочу, чтобы она вышла и увидела все это.

– Бабушка дома, – шепчу я.

Ожидаю вздоха разочарования, но он просто кивает.

– Круто. Не хочешь меня представить?

За месяц знакомства с Такером я поняла, что этот парень абсолютно невозмутим. Он принимает все как должное, приспосабливается и адаптируется к любым условиям. Даже не знаю, как он выглядит, когда раздражен.

– Я должна тебя предупредить: бабушка немного… откровенна. – Это мой очень тактичный способ сказать «грубая стерва». Мы направляемся на кухню, и я молюсь о том, чтобы она не была резка с Такером.

Когда мы входим, она сидит у стола, листая номер US Weekly.

– Рэй опять забыл свои ключи? – спрашивает бабушка, не поднимая глаз.

– Э, нет. – Я неловко переминаюсь с ноги на ногу. – Бабуль, это Такер.

Она поднимает голову, и в ее взгляде мгновенно появляется интерес. Она изучает Такера с головы до пят настолько нагло, что мои щеки начинают гореть.

– Бабушка, – с упреком говорю я.

Она отмахивается от меня.

– Очень приятно познакомиться, Такер, – она делает ударение на слове «очень».

Отлично. Моя бабуля заигрывает с моим… точно не знаю, кто он мне. Но бабушкин чарующий голос кажется каким-то неуместным.

– Я Джой, бабушка Сабрины.

– Приятно познакомиться, мэм. – Он протягивает руку, и она держит ее немного дольше, чем требуется. Достаточно долго, чтобы он выглядел смущенным, когда отступил назад.

– Сабрина не говорила, что у нее есть парень.

– Мы просто друзья, – отвечаю я.

Плечи Такера напрягаются.

Черт. Я не собиралась его обижать – просто не хотела, чтобы бабушка совсем разошлась и начала спрашивать, когда свадьба и прочее дерьмо.

– Я думала, ты слишком занята, чтобы заводить друзей. – Она с издевкой приподнимает бровь.

Я стискиваю зубы.

– У меня всегда есть время на друзей. Я дружу с Хоуп и Карин, ведь так?

Вместо того чтобы ответить, она снова поворачивается к Такеру.

– Так чем вы, два друга, планируете заняться сегодня?

Я отвечаю, прежде чем он успевает открыть рот.

– Мы побудем немного в моей комнате. Может, посмотрим фильм или вроде того.

Она с понимающей улыбкой смотрит на нас.

– Ну ладно. Постарайтесь смотреть его потише, ага?

И мы все понимаем, что она говорит не о звуке телевизора.

С горящими щеками я выталкиваю Такера из кухни.

– Прости, – говорю я, когда мы выходим в коридор. – Она может быть невежливой.

Он пристально смотрит мне в глаза.

– Почему невежливо с ее стороны спрашивать, кто мы друг другу?

Я отвожу взгляд. Вот он и поймал меня.

Истинная причина, по которой мне не хочется, чтобы бабушка задавала вопросы, состоит в том, что ответов на них нет. Сложно сказать, кто мы с Такером друг для друга. Я знаю только, что скучаю, когда его нет рядом. Что каждый раз, как на экране телефона появляется сообщение от него, моя душа парит, словно подвешенная на связку воздушных шариков. И что когда он смотрит на меня этими глубоко посаженными карими глазами, я забываю собственное имя.

Мы идем в мою спальню, он садится на край кровати, пока я закрываю и запираю дверь. Проходит пара секунд. Потом он похлопывает по коленям и говорит:

– Иди сюда, дорогая.

Через мгновение я уже на нем, мои ноги обхватывают его талию, а пальцы зарываются в густые волосы.

– Я правда скучала, – шепчу я, прижимаясь губами к его губам.

Целовать Такера – все равно что погружаться в горячую ванну. Кожу пощипывает, конечности становятся ватными, меня словно окутывает кокон, и я никуда не хочу уходить. Он проводит языком по моей нижней губе, а затем проскальзывает в рот. Теплые сильные руки проникают под майку и гладят мои голые бедра.

Прежде чем я успеваю понять, что происходит, мы уже лежим на кровати, срывая друг с друга одежду, не размыкая губ. Как только мы остаемся голыми, мое тело, жаждущее разрядки, вытягивается вдоль его, изнывая от желания. Такер так же неистов. Без прелюдий и лишних слов я хватаю презерватив с прикроватного столика, даю Такеру, и он без промедления надевает его.

Это самый тихий секс, какой у нас когда-либо был. По-другому нельзя: дверь в комнату бабушки прямо по коридору. Но в этом молчаливом трахе есть что-то очень возбуждающее и грязное. Такер входит в меня полностью, проскальзывая внутрь и лаская снаружи медленными, сладкими движениями, которые сводят меня с ума.

– Скоро кончу, – шепчет он в ухо.

Я открываю глаза и вижу, как напряглось его красивое лицо, как он впился зубами в нижнюю губу, стараясь не издавать ни звука.

От этого прекрасного зрелища я кончаю. Когда испытываю оргазм, я задыхаюсь и впиваюсь в его широкие плечи, крепко прижимая к себе, пока он содрогается сверху.

После он перекатывается на бок и подтягивает меня к себе. Его пальцы гладят мои волосы, а я одной ногой обхватываю его бедро. Мы некоторое время молча прижимаемся друг к другу, пока Такер наконец не нарушает тишину рассказом о последних событиях в его жизни. Мы регулярно переписываемся, так что я уже знаю большую часть историй, но голос этого парня настолько сексуален, что мне бы даже понравилось слушать, как он перечитывает меню в ресторане, лишь бы этот протяжный южный акцент звучал все время.

Я подавляю смешок, закрывая рот ладонью, когда он рассказывает мне, как подружка Дина – стоит выяснить, кто она, – вырубила его пресс-папье прошлой ночью. Целую его плечо, когда он признается, как ждет встречи с мамой на предстоящих каникулах. А когда я признаюсь, как нервничаю из-за выпускных экзаменов, он заверяет, что я надеру всем задницы.

Наконец мы одеваемся и действительно включаем кино, но он смотрит его один. Я открываю учебник и начинаю маркером выделять фрагменты, которые хочу цитировать в работе. Такер тихо посмеивается над похабной комедией, которую показывают по телевизору, закрепленному на стене.

Время от времени он склоняется и целует меня в висок, касается щеки или щипает за сосок, а я в ответ делаю ему засос на шее, глажу бороду и щипаю за задницу.

Это самая идеальная ночь, какую только можно представить. И лишь где-то на задворках сознания не смолкает слабый шепот: А ведь я могу привыкнуть к этому…

16

Такер

Когда я спускаюсь с трапа самолета в Далласе, мама ждет у эскалатора с тремя шариками. Можно подумать, будто я вернулся домой с поля боя, а не из шикарного колледжа на Восточном побережье.

– Посмотри на себя! – кричит она.

Я подхватываю ее и кружу, а потом ставлю обратно на ноги. Она наклоняется, и до меня доносится знакомый запах лака для волос и аммиака.

– На что я должен смотреть? – поддразниваю я.

Она одаривает меня мягкой материнской улыбкой, а затем обхватывает своей тонкой рукой и сжимает.

– Какой ты красивый. Замечательно выглядишь.

Я пожимаю плечами, когда мы направляемся к выходу.

– Да и чувствую себя неплохо.

– Слава богу. Я думала, ты расстроен тем, как идет сезон. – Наши игры не часто показывают по телевизору, но она следит за результатами онлайн.

– Шарики, чтобы подбодрить меня?

– О, ты думал, они для тебя? Вовсе нет.

– Поэтому на серебристом написано: «Добро пожаловать домой, сынок»?

– На него была скидка. Хотела купить шарик «Я самая лучшая мама на свете», но он стоил на пять долларов дороже.

– Боже, в этом мире патриархата даже на воздушные шарики бывают скидки?

Она смеется, протягивая мне веревочки.

– Это ужасный мир, поэтому нам нужны шарики.

– Подозрительно похоже на тот случай с розовым фартуком, – говорю я в притворном протесте, но все равно беру их и наклоняюсь, чтобы поцеловать маму в макушку. – Как и в случае с розовым фартуком, который подарили мне мои соседи по комнате, мое эго не пострадает, если я пройдусь по аэропорту с несколькими воздушными шариками.

– На твоем месте я бы тоже подарила им всем что-нибудь розовое.

Я вспомнил розовый дилдо, с которым Дин любит принимать ванны.

– Неплохая идея. Нужно выбрать несколько подарков перед тем, как ехать обратно. Постараюсь убедиться, что все купленное будет розовым или блестящим.

Гаррет и Логан умрут от смеха, если узнают, что кто-то вручил Дину розовый блестящий дилдо. Я делаю себе мысленную заметку: написать об этом парням.

– Ты не сдавал сумки в багаж? – спрашивает мама, когда мы проходим мимо багажной карусели.

– Нет, мэм. – Мне не нужно смотреть на нее, чтобы понять: она разочарована. – Ты же знаешь, мне нужно будет вернуться на тренировки. Даже если сезон проходит хреново, я все равно обязан их посещать. Это цена моей стипендии.

Напряженный график на каникулах всегда расстраивал маму, которая делала все, чтобы провести праздники вместе. Она жила ради Рождества, вот почему я приехал домой, хотя многие парни остались в Брайаре.

– Я подумала, раз это твой последний год и вы, парни, не очень успешны, тебе позволят остаться со мной на все каникулы.

– Это так не работает. Кроме того, скоро я буду все время крутиться рядом, и ты станешь умолять меня, чтобы я уехал, – предостерегаю я.

Но даже когда я говорю это, мой разум возвращается к Сабрине. Она останется в Бостоне еще на три года. Я невольно задаюсь вопросом, как у нас все сложится после школы. Да и захочет ли она вообще, чтобы наши отношения продолжались.

Все было бы намного проще, если бы мы встретились в прошлом году. Или, черт, хотя бы в прошлом семестре, но у нас осталось лишь несколько месяцев, пока мы будем в одном часовом поясе. По некоторым причинам, разбираться в которых я пока не готов, особенно учитывая маму под боком, меня до усрачки беспокоит предстоящая разлука.

Я борюсь с желанием забраться обратно на самолет и вернуться в Бостон. Но придется довольствоваться перепиской, телефонными звонками и, если повезет, небольшими видеочатами. Хотелось бы увидеть, как она пользуется своей игрушкой, когда меня нет рядом.

Задумавшись о Сабрине и ее вибраторе, я чуть не врезаюсь в мамин внедорожник. Я прокашливаюсь.

– Не возражаешь, если я поведу?

Она сует мне ключи.

– Я никогда не жалуюсь на твое присутствие. Ты знаешь, я бы очень хотела, чтобы ты вернулся и жил со мной.

– Ага, но этого не будет. Ни одна женщина на земле не согласится встречаться с парнем, который живет с мамой, – говорю я, открывая для нее дверь.

Нахмурившись, она забирается внутрь.

– Что не так с парнем, живущим с мамой?

– Все, и ты это знаешь. – Я наклоняюсь и снова целую ее в лоб, чтобы убрать морщинку.

Во время четырехчасовой поездки домой из Далласа она пересказывает мне все местные сплетни Паттерсона.

– Дочь Марии Солис вернулась домой из Юты. Она теперь стрижется у Остина, но у нее все так же прекрасные манеры. Она зашла на следующий же день, просто поздороваться.

Я рассеянно киваю, гадая, согласилась бы Сабрина приехать ко мне домой на каникулы, если бы я пригласил, или нет. Думаю, отказалась бы, не только потому, что расценила бы это как форсирование событий, но и потому, что ей нужно зарабатывать деньги. Перед отъездом она была вне себя от радости, когда ей предложили работать на полторы ставки.

– Тебе стоит пригласить ее на свидание, – мамин голос вновь вторгается в мои мысли.

– Кого? – спрашиваю я.

– Дочь Марии Солис, – тут же отвечает она.

Я отвожу взгляд от дороги, чтобы посмотреть на нее с недоверием.

– Ты хочешь, чтобы я пошел на свидание с Даниэлой Солис?

– Почему нет? Она красивая и умная. – Мама откидывается на сиденье и скрещивает руки.

– Она также гей.

У нее буквально отвисает челюсть.

– Дэни Солис – гей?

– Ну, полагаю, «лесбиянка» будет правильным термином, – отвечаю я, вспоминая курс по гендерной психологии.

– Нет, – протестует мама. – Она слишком красивая.

– Мама, красивые девушки могут быть лесбиянками.

– Ты уверен? Может, она би. Я знаю, говорят, подростки экспериментируют в колледже.

– Она пригласила на выпускной Кэсси Картер! Ты делала прически им обеим.

– Я думала, они подруги.

– Они вынуждены были пойти как подруги, потому что их не пустили бы как пару.

Маленький городок в Западном Техасе, где я вырос, все еще довольно консервативен. Дэни и Кэсси были подругами, только такими, которые целовались и лапали друг друга в коридорах. Чем приковывали к себе взгляды всех взрослеющих мальчишек с их гормонами. Тинейджером я ночи напролет фантазировал о том, что эти девочки делают наедине. Возможно, это было неподобающее поведение, но большая часть моих мыслей с десяти до семнадцати лет относилась к категории неподобающих.

Мама откидывается на сиденье. Она, очевидно, уже придумала изощренный план, как свети меня с Дэни.

– Помнишь, я говорил тебе, что познакомился с девушкой? – медленно говорю я, решив, что лучше рассказать ей сейчас, пока она не начала пытаться свести меня с каждой одинокой девушкой в Паттерсоне.

– А? – переспросила она настороженным голосом. – Я думала, ничего серьезного.

– Теперь есть. Слушай, она тебе понравится. У нее идеальные оценки, она работает на двух работах, и ее только что приняли в Гарвард.

– Гарвард? Это тот, что в Бостоне?

В ее голосе звучит сильное беспокойство. Понимаю: она боится, что если я влюблюсь в девушку в Бостоне, то не вернусь домой. Вот почему она и напрыгнула на меня с этой Дэни Солис даже раньше, чем мы доехали до дома.

– Да, Кембридж. – Я не могу даже приободрить ее, потому что на данный момент не знаю, как поступлю с Бостоном, Паттерсоном и всем остальным. Единственное, в чем я уверен, – что хочу быть с Сабриной.

– Как долго учатся в юридической школе?

– Три года. – То есть слишком долго, чтобы расстаться.

– Ты ведь все еще планируешь вернуться домой и прикупить бизнес, верно? Я на днях говорила со Стюартом Рэндольфом. Помнишь его? Он сдает недвижимость в Плезанте. Думает о том, чтобы уйти на покой, а сын не хочет переезжать к нему из Остина. Похоже, Рэнди интересуют только развлечения.

Я крепче сжимаю руль. Сабрина спрашивала, может ли что-нибудь или кто-нибудь вывести меня из себя. Ну, те, кто расстраивает мою маму, – в начале списка. Но идея покупки бизнеса Стюарта Рэндольфа будет идти следом. На самом деле сама мысль о том, чтобы сидеть в офисе Рэндольфа и каждый день носить галстук, заставляет меня поежиться. В моей голове уже есть несколько мыслей по поводу того, что я буду делать, когда окончу школу, и в этом списке нет пункта «стать риелтором», особенно в Паттерсоне, где живет всего десять тысяч человек.

– Я поговорю с ним, – слышу я собственные слова как будто издалека.

– Хорошо. – По крайней мере, хоть кто-то доволен. – О, кстати, Солисы приходят сегодня на ужин.

– Боже правый, мама.

– Не богохульствуй, Джон.

Я глубоко вздыхаю и молюсь о терпении, невольно задаваясь вопросом, когда уже смогу написать Сабрине.

***

– Моя мама официально заявила мне, что ты – хорошая партия. – Дэни садится рядом со мной на ступенях заднего крыльца маленького двухэтажного дома, где я прожил всю свою жизнь.

Я чокаюсь с ней бокалом сангрии.

– Это точно. Так и напишу в своем профиле в Tinder.

– Она также сказала, что у тебя есть секретная заначка и ты осыплешь меня деньгами, как только я рожу первенца. – Дэни улыбается от уха до уха. Она, очевидно, наслаждается этими разговорами.

– А моя мама сказала мне, что ты красивая и умная. – Я подавляю вздох, думая о другой красивой и умной девушке, которой я даже не написал еще ни строчки с тех пор, как много часов назад послал короткое «я приземлился».

Ее ответ: «Ура! Рада слышать» – не обеспечил меня необходимой ежедневной дозой Сабрины. Полагаю, расставание действительно усиливает чувства, потому что я невероятно скучаю.

– И что ты ответил?

Я переключаю внимание обратно на свою подругу.

– Что я думал, ты лесбиянка. Тогда мама сказала, что, может, ты би.

Это заставляет Дэни расхохотаться. Она сгибается пополам, смеясь так сильно, что сангрия выплескивается за край бокала.

Я забираю бокал у нее из рук, чтобы меня не окатило напитком, и ставлю его с другой стороны от себя. Дэни требуется некоторое время, чтобы взять себя в руки, так что я приканчиваю свой напиток, а затем допиваю и ее.

– Так, прости, – задыхается она, проводя облитой вином рукой по лицу. – Просто твоя мама так надеется на то, что я бисексуальна и мы могли бы стать парой, и это кажется мне очень смешным.

– Хорошо, что я уверен в собственной привлекательности, – сухо отвечаю я. – Иначе все это кудахтанье могло бы больно ударить меня по яйцам.

Дэни мгновенно становится серьезной.

– О черт, я тебя обидела? Ты… чувствуешь ко мне что-то?

– Нет, но я не говорю, что ты не красотка, потому что ты прекрасна, но я знал о твоих нетрадиционных пристрастиях еще со старших классов школы.

– Да, я всегда была такая. – Она закусывает губу. – Твоя мама расстроилась?

– Она не стала думать о тебе хуже, если ты спрашиваешь об этом. Просто разочарована.

Дэни задумчиво кивает.

– Паттерсон – такой зашоренный городишко, понимаешь? Сюда неплохо приезжать, но я никогда не смогу жить тут. – Она подтверждает свое заявление, с отвращением передергивая плечами. – Удивлена, что ты возвращаешься.

– Почему же?

– Ты ведь играешь в хоккей. – Она произносит последнее слово, будто у него есть особое значение, но я делаю вид, что туплю, и прошу ее объясниться.

– В Далласе есть хоккейная команда. Это обычное дело.

– Нет, не обычное. Ты, техасский мальчишка, родился в футбольном штате, но почему-то любишь лед и холод. Я удивлена, что ты не остаешься в Бостоне.

Я вытягиваю ноги и смотрю в темнеющее небо. Паттерсон – один из тех «реликтовых» городов: когда-то он был самодостаточным, но региональные магазины вытеснили почти весь частный бизнес, предлагая цены ниже, а выбор – больше. Большинство жителей тут или занимаются фермерством, или работают на тракторном заводе в соседнем городе. Я думал о том, чтобы жить в Бостоне, но последние пять лет каждый раз, как я заикался об этом маме, она отвергала эту идею.

– Маме тут нравится. Это дом моего отца, который тот купил, когда они поженились. – Я похлопываю по ступенькам рядом с собой. – Она не хочет уезжать отсюда.

– Так ты никого не встретил в Брайаре? Провел там четыре года и просто вернешься домой, чтобы осесть и стать риелтором номер один в Паттерсоне? – Она поднимает вверх указательный палец и говорит с очень важным видом.

Должен признать, звучит это не очень.

– Ты тоже знаешь об этих планах?

– Да, это часть коммерческого предложения. Благодаря своему огромному банковскому счету ты сможешь содержать меня в роскоши до конца жизни, продавая дома. Хорошая новость для твоей мамы заключается в том, что каждая одинокая девушка в Паттерсоне отдаст свою левую сиську, только бы стать женщиной Такера.

Есть только одна девушка, которой хотелось бы присвоить это звание, но я совсем не уверен, что она хочет того же.

– У меня есть девушка в Брайаре, – сознаюсь я. Когда говорю о Сабрине, она кажется немного ближе. Боже, кажется, я расклеился. Но мне все равно, и я вытаскиваю телефон. – Хочешь посмотреть?

Дэни с энтузиазмом кивает.

Я пролистываю фотографии и нахожу снимок Сабрины в пабе, где мы ужинали в последний раз, когда я приезжал повидаться с ней. Ее темные волосы распущены и лавиной стекают по плечам, а глаза горят озорным блеском, потому что она только что шлепнула меня по заднице, когда мы выходили.

– Ничего себе, она такая клевая! – Дэни берет мой телефон, чтобы пальцами увеличить сначала лицо Сабрины, а потом и ее тело. – Ты уверен, что она не би? То, что она вынуждена страдать, живя с мужчиной, – это преступление.

– Эй, я неплохо управляюсь с языком.

Дэни одаривает меня немного презрительным взглядом.

– Ни один мужчина никогда не бывает так хорош в оральном сексе, как лесбиянки. Это научно доказано.

– Да? Тогда поделись секретами, Солис. Не ради меня, но ради бедной Сабрины.

Губы Дэни изгибаются в сексуальную улыбку.

– Знаешь что? Поделюсь.

А затем она дает мне очень красочный урок о сути хорошего орального секса.

17

Сабрина

Пересекся со старой школьной подругой. Она Л. Сказала мне, что ни один мужчина не умеет того, что умеет женщина. Напоил ее сангрией и заставил раскрыть секреты. Готовься. Я сведу тебя с ума.

Сообщение Такера появляется во время моего перерыва в клубе. Вылезая из своих туфель на шестидюймовых каблуках, я пишу в ответ:

Обещания, сплошные обещания.

Когда немедленный ответ не приходит, я откладываю телефон в сторону и пытаюсь подавить разочарование. Полагаю, он занят с мамой и со старыми друзьями.

Тяжесть, поселившаяся внутри, когда он уехал сегодня, становится все сильнее. Я скучаю по нему. И, если быть честной с собой, думаю, я влюбилась. Джон Такер ловко вошел в мою жизнь, заполнив пробелы, о существовании которых я даже не подозревала.

И он не отвлекающий фактор, как раньше казалось. Когда нужно спокойствие, он обеспечивает его. Когда нужно повеселиться, он тут как тут с улыбкой наготове. И когда все мое тело ноет, для него не представляет проблем трахать меня до тех пор, пока кости не кажутся мягкими, как желе. Ему нравится быть со мной. А мне нравится быть с ним.

Я хватаюсь за голову. Неужели все настолько плохо? Может, стоит прекратить все сейчас же? Смогу ли я продолжать эти отношения, не причиняя боли никому из нас?

Такер предположил, что вся моя жизнь распланирована, и это так. Я представляю ее так: четыре года в колледже, за которыми следует юридическая школа. Затем – хорошо оплачиваемая летняя практика, после чего меня ждет идеальная работа в одной из шести крупнейших юридических компаний. Ну а закончится все пенсией где-нибудь на солнечных пляжах… Этот план даже не включал в себя мужчину. Не знаю, почему, просто не включал, и все.

Мужчины нужны для… секса. Их просто найти, с ними легко расставаться. Или, по крайней мере, было легко расставаться. Теперь не очень: одна мысль о том, чтобы больше не видеться с Такером, превращает тот камень внутри меня в булыжник. И меня тошнит от этого камня. Я делаю несколько глубоких вздохов, пытаясь вспомнить, когда в последний раз что-нибудь ела.

– С тобой все в порядке, дорогая? – озабоченно спрашивает Китти Томпсон. Китти – одна из владелиц «Ковбойских сапог». Она и еще три бывшие стриптизерши заведуют клубом, и это одно из лучших мест, где я работала.

Я потираю лоб, прежде чем ответить.

– Просто выдохлась.

– Осталась всего пара часов, – сочувственно кивает она. – И сегодня не очень людно. Возможно, я отпущу тебя пораньше.

Мы вдвоем обслуживаем пару столиков.

Решительно кивая, она повторяет:

– Да, ты вполне можешь уйти раньше. Вряд ли заработаешь тут больше двадцати долларов чаевых. Иди домой, отдохни.

Мне не нужно повторять дважды. Два лишних часа сна, перед тем как отправляться на почту, чтобы сортировать посылки, кажутся мечтой. Так что я спешу домой и падаю спать, даже не проверив телефон. Он никуда не денется до утра.

В три сорок срабатывает будильник. Когда я вскакиваю на постели, то чуть не падаю от головокружения. Содержимое ужина, проглоченного наспех прошлой ночью в клубе, подкатывает к горлу, угрожая выплеснуться наружу.

Я закрываю глаза и делаю несколько глубоких вздохов. Как только чувствую, что могу встать, не блеванув на ноги, наклоняюсь, чтобы взять телефон.

И это оказывается большой ошибкой.

Мой желудок протестует. Чувствую во рту привкус рвоты раньше, чем успеваю добежать до ванной. Не успеваю я поднять вверх крышку унитаза, как меня рвет. Я падаю на колени, когда все съеденное, наверное, за последнюю неделю, выплескивается наружу и плюхается в фарфоровую чашу.

Боже, чувствую себя ужасно.

Меня рвет до тех пор, пока не остается лишь бледная, водянистая желчь. Все еще не поднимаясь с колен, я тянусь за полотенцем и вытираю лицо. Понимаю, что вся вспотела. Я потею, трясусь, и мне чертовски плохо. Слабым движением руки я дважды промываю туалет, прежде чем встать на ноги.

В раковине я полоскаю рот водой, а затем гляжу на свое бледное отражение. Мне нужно идти на работу. В каждый праздничный сезон есть нехватка рабочих рук, и работающие на полную ставку переходят на полторы. Мне нельзя оставаться дома.

Я ковыляю обратно в спальню, но останавливаюсь на пороге. О нет. Вода, которая попала в желудок, не хочет оставаться там. Лоб покрывается испариной, заставляя меня вернуться к унитазу.

Когда я снова нажимаю кнопку смыва, решаю позвонить и сказать, что больна. Просто не могу пойти на работу.

Часы у кровати показывают пять минут пятого, а значит, я уже опаздываю. Беру телефон и набираю номер. Мой начальник, Кэм, отвечает сразу.

– Кэм, это Сабрина. Меня рвет…

– У тебя есть записка от врача? – требовательно спрашивает он.

– Нет, но…

– Извини, Сабрина, но ты должна прийти. Больше никого нет. Ты просила об этой смене.

– Знаю, но…

– Никаких «но». Мне жаль.

– Я сортировала почту всю…

– Слушай, мне нужно идти, но в качестве услуги я пробью твою карточку, и тебе не запишут опоздание. Но ты должна быть тут. У нас столько посылок на сортировке, что я даже другого конца комнаты не вижу. Неужели никто больше не закупается в супермаркетах?

Это, очевидно, риторический вопрос, поскольку он тут же вешает трубку.

Какое-то время я сижу, уставившись в телефон, затем с трудом встаю на ноги. Полагаю, я все же иду на работу.

– Ужасно выглядишь, – замечает одна из коллег, когда я с трудом вхожу, опоздав на двадцать минут. – Не стой рядом со мной. Не хочу заболеть.

Я щурюсь на нее и борюсь с искушением заблевать ее накрахмаленную форму.

– Я тоже, – коротко отвечаю я.

Кэм подходит, хмуро глядя в свой iPad.

– Иди к четвертой стойке и начинай сортировку. Мы так дико отстаем, что это даже не смешно.

Я подавляю желание отдать честь. Хотя согласна с ним: тут нет ничего смешного. Я чувствую себя ужасно.

Утро тянется долго. Ощущение, что меня покрыли смолой, и каждое движение требует очень много усилий. Должно быть, подхватила грипп. Я вымотана, как и предупреждала Хоуп, из-за двух работ, большой учебной нагрузки и беспокойства о Гарварде. Слишком надрывалась в этом семестре и сейчас расплачиваюсь.

Когда смена заканчивается, мне едва хватает сил доползти до машины и выехать с парковки. Я добираюсь домой, но, как только вхожу на кухню, накатывает новый приступ дурноты. Приходится зажать рот рукой и снова бежать в ванную.

– Что не так с вами обеими? – ворчит Рэй, стоящий в проеме двери. Он одет в одну из своих замызганных белых маек навыпуск и серые треники. В одной руке держит пиво.

Ты. Вот что с нами не так.

Затем до меня доходит смысл его слов.

– Что значит «с обеими»? Бабушка заболела?

– Она так сказала. Не закончила готовить мне завтрак. Ей стало плохо, и она ушла в спальню. – Он кивает головой в сторону бабушкиной комнаты.

Я с трудом поднимаюсь на ноги и плетусь к ней.

– Бабуль, ты заболела? – спрашиваю я.

В комнате темно, и она лежит на кровати с маской на лице.

– Да. Думаю, слегла с гриппом.

– Дерьмо. У меня то же самое.

– Я слышала, как тебя рвало утром.

– Прости.

Она похлопывает по постели рядом с собой.

– Иди сюда и ляг со мной, детка. Ты закончила с работой?

Я киваю, хотя она меня не видит.

– Да, свободна до завтрашнего утра. Сегодня нет клуба.

– Это хорошо. Ты слишком много работаешь.

Я забираюсь на место, которое она освободила для меня. Когда я была маленькой, я, бывало, спала с бабушкой. Мне было страшно, и она находила меня зарывшейся под одеяло и плачущей в подушку. Мама была где-то с Рэем или одним из многих мужчин, что были до него. Бабушка несла меня в свою комнату и говорила, что монстры не достанут меня, пока мы держимся вместе.

Я нахожу руку бабушки и беру ее в свою, сплетая пальцы.

– Осталось всего несколько месяцев.

– Не убей себя раньше.

– Постараюсь.

Она сжимает мои пальцы.

– Мне жаль, что я так сказала.

– Ты о чем?

– Что ты зазнайка. Что твоя мать думала избавиться от тебя. Я рада, что она не сделала этого. Люблю тебя, детка.

Слезы застилают глаза.

– Я тебя тоже люблю.

– Мне жаль, что я не была для тебя лучшим родителем.

– Ты отлично справилась, – протестую я. – Твоя внучка поступила в Гарвард, помнишь?

– Да, Гарвард. – Слово, полно недоверия и удивления.

– Как насчет меня? – хнычет Рэй у двери. – Ты так и не закончила готовить завтрак, а сейчас уже, мать его, время обеда.

Я чувствую, как рядом со мной тело бабушки слегка содрогается, и не понимаю, то ли это от злости, то ли от слабости. Затем заставляю себя сесть.

– Оставайся тут, бабуль. Я все сделаю.

Она отворачивается от двери, где стоит Рэй, и почему-то от меня. Втайне мне хочется, чтобы она велела Рэю пойти убиться об стену.

Он ворчит, когда я прохожу мимо него на кухню.

– Что ты хочешь? – Я открываю холодильник и нахожу его на удивление пустым. Невольно задаюсь вопросом: возможно, бабушка уже болела некоторое время, а я просто не замечала этого.

– Поджаренный сыр и томатный суп, – говорит он. Затем оттаскивает стул от кухонного стола и опускает на него свою тощую задницу.

– Пойди посмотри телик, – говорю я ему, вытаскивая кусок чеддера, масло и молоко.

– Не, мне нравится смотреть на твою попку, снующую по кухне. Это лучше любого шоу. – Он скрещивает руки за головой и откидывается назад. Я чувствую, что его пронзительный взгляд следует за каждым моим вялым движением.

Хлеб выглядит на удивление аппетитно, и я отламываю маленький кусочек, жуя его медленно, чтобы убедиться, что он не полезет назад. Когда мой желудок не посылает его с протестом обратно, я съедаю еще один небольшой кусок. Через несколько секунд головокружение и тошнота проходят.

Чугунная сковорода уже на плите, и я в мгновение ока поджариваю сэндвич.

– Не забудь суп, барышня.

Я потираю шею средним пальцем, прежде чем пересечь кухню и взять суп из шкафа.

– Почему ты такой засранец? – спрашиваю я как бы между прочим, шаря в шкафу в поисках открывашки. – Не потому ли, что ты – никчемный мешок дерьма и не можешь спокойно смотреть на себя в зеркало? Или потому, что единственная женщина, которую ты можешь уговорить лечь с тобой в постель, – это член Американской ассоциации пенсионеров?

– У меня достаточно телок, не беспокойся. Однажды ты свалишься со своей высокой лошадки и приползешь ко мне. – Он смачно отхаркивается. – И, может быть, я соглашусь трахнуть тебя, а может, просто велю отсосать, когда мне того захочется.

Я скорее покончу с собой.

Нет, вернее, убью его.

Когда открываю банку с супом, представляю себе, как острая крышка отлетает и летит через всю комнату, отрезая член Рэя. Но как только запах томатов достигает ноздрей, меня накрывает непреодолимое желание блевать.

Я бросаю все и мчусь в ванную, где меня рвет третий раз за день.

18

Такер

Новогодняя ночь

В четверть третьего Сабрина появляется у входа в клуб. Ее каштановые волосы собраны в высокий хвост, поверх откровенной униформы официантки она накинула длинное пальто. Женщина постарше выходит за ней. Они обмениваются парой фраз, остановившись под тускло освещенным входом.

Ритм моего сердца сбивается. Я не успел поцеловать ее сегодня в полночь, чтобы встретить с ней Новый год, но планирую делать это всю ночь, чтобы наверстать упущенное. Я безумно скучал по ней в Техасе и, хотя мама нещадно эксплуатировала меня, не мог перестать думать о Сабрине.

Я починил перила на крыльце, помог маме пересадить некоторые многолетние растения, которые она хранила в гараже, заменил пять лампочек, батарейки на всех противопожарных датчиках, почистил печь и бегал по разным поручениям с того момента, как просыпался, и до той минуты, когда ложился спать. Я также встретился с мистером Риелтором номер один и старательно поддакивал, но, как ни старался представить себе Сабрину в Паттерсоне, мне это не удавалось.

– Ну здравствуй, красавчик, – приветствует она меня. – Не знала, что ты придешь. Думала, встречу тебя завтра.

– Не мог ждать, – честно отвечаю я. – С Новым годом, дорогая.

– С Новым годом, Так.

Я притягиваю ее к себе и прячу лицо в изгибе голой шеи. Она дрожит в ответ на эти легкие ласки, и полувставший член в моих штанах теперь встает полностью.

Скрепя сердце я отстраняюсь и открываю дверцу машины.

– Нам лучше поехать, иначе все мои благие намерения покатятся к чертям.

– Я думала, в твои благие намерения входит трахать меня до утра, – дразнит она, напоминая одно из сообщений, которые мне удалось послать в перерыве между поручениями, придуманными мамой.

Еще немного, и я возьму Сабрину прямо здесь, но, несмотря на легкость в голосе, вижу изнеможение в каждой черточке ее прекрасного лица.

Я киваю туда, где к своим машинам устало тащатся остальные.

– Зачем давать им бесплатное шоу?

– Веский аргумент. – Она вертит ключом на пальце. – Небольшая проблема. Мой отчим дома, и я не хочу повторения той сцены.

Не представляю, почему. Чертов извращенец заслуживает удара в лицо и пинка под зад, но я не хочу даже думать о нем. Я запланировал целый ряд мероприятий, и в них не включена ни одна секунда, потраченная на этого засранца.

– Меня не колышет твой отчим, – признаюсь я, – но я подумал, раз это праздники и я не преподнес тебе подарка, то стоит сделать кое-что другое. Почему бы тебе не сесть в машину?

Она снова крутит ключи на пальце, потом бросает их мне.

– Ведешь ты. Я устала.

Я легко ловлю их и открываю двери. Нагнувшись, отодвигаю сиденье, чтобы мне не пришлось вести с коленями на уровне шеи.

Сабрина забирается на пассажирское место.

– Куда мы едем?

– В центр.

– О, звучит таинственно. Я люблю тайны.

«А я бы хотел съесть тебя», – едва не вырывается у меня. Я долго смотрю на ее губы, а затем мысленно отвешиваю себе подзатыльник и завожу мотор.

– Как вечер? Как ты себя чувствуешь?

– Я в порядке. Тошнота то подступает, то уходит. Бабушке тоже лучше, но я тут подумала, что нужно еще несколько дней пропотеть и окончательно вывести этот баг из моей системы.

Я протягиваю руку и подкладываю ладонь ей под голову. Так давно не прикасался к ней, что мне просто необходимо это легкое касание.

– Хочешь, отвезу тебя к врачу? – предлагаю я.

– Я настолько ужасно выгляжу?

– Нет, выглядишь прекрасно, но ты сказала, что тебе было плохо, – «и мне кажется, ты такая же хрупкая, как хрусталь». – И я хочу позаботиться о тебе.

– Нет, мне не нужно к врачу.

– Проблема с деньгами? Если не хочешь, чтобы я платил, можем пойти в Гастингс, в клинику кампуса.

Она качает головой, медленно перекатывая ее по моей ладони. Я опускаю руку ниже, чтобы размять ей шею, и она стонет. Мой член тут же реагирует на звук.

– У меня есть страховка. Наверное, просто нужно отдохнуть, – настаивает она. – И завтра воскресенье, а это значит, что я могу провести весь день, ничего не делая.

Я решаю не давить.

– Какое совпадение. У меня те же планы.

На этот раз, когда наши взгляды встречаются, ее так же возбужден, как и мой. Я выжимаю газ немного сильнее, чем хотел.

– Отель? – пищит она, когда я через десять минут припарковываюсь у «Фэрмонта».

Я улыбаюсь.

– Счастливого запоздалого Рождества.

Портье подходит к машине с ее стороны и открывает дверь. Я выскакиваю и огибаю машину спереди, благодарю и бросаю ему ключи. Это все стоило не дешево, но мне все равно. И не имеет значения, что швейцар усмехается, глядя на наряд Сабрины и на нашу машину.

– Твой подарок у меня дома, – скорбно говорит она, присоединившись ко мне на тротуаре.

Приобняв ее за талию, я мягко подталкиваю ее вперед.

– Можешь отдать его завтра, когда будем заниматься ничегонеделанием.

– Идет.

Я веду ее к лифтам, а потом в нетерпении смотрю на табло, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься на нее прямо в шикарном вестибюле отеля.

– Почти уверена: все тут думают, будто я проститутка, – сухо говорит она.

– Если они и думают так, то лишь потому, что только в этом случае я мог бы заполучить такую сексуальную девушку.

– Чушь собачья, но комплимент хороший.

– Я бы поцеловал тебя прямо сейчас, но, поскольку не видел тебя десять дней, вероятно, потеряю контроль и попытаюсь трахнуть тебя прямо в вестибюле.

– Я подожду. – Она пристально смотрит на бугор в моих джинсах. – Хотя, судя по очертаниям твоего монстра, полагаю, никто не будет удивлен.

Звон открывшихся дверей лифта заглушает мое рычание, но ухмылка, промелькнувшая на лице Сабрины, говорит о том, что она его точно слышала.

Мы выходим на четвертом этаже. Я едва сдерживаюсь до того момента, как мы входим в комнату, а затем прижимаю ее к двери. Мой язык уже у нее во рту, а руки распахивают ее пальто, чтобы потискать грудь.

Она стонет, но это не крик страсти.

Я тут же опускаю руки.

– Я сделал тебе больно?

– Нет. – Она быстро привлекает меня обратно к себе. – Почему-то моя грудь стала сверхчувствительной.

Я провожу руками по ее бокам.

– Значит, сегодня буду сверхнежным. – Я позволяю ей затянуть меня в еще один поцелуй, а затем отстраняюсь. Потянувшись вниз, поправляю член в штанах. – Дай мне минуту, дорогая. Я не планировал набрасываться на тебя сразу, как увижу, но, черт, ты сводишь меня с ума.

– И ты меня. – Она проводит рукой по лбу, и мне кажется, что ее ладонь заметно дрожит.

Я невольно задаюсь вопросом, не от голода ли это.

– Может, сядешь? – Я указываю на маленький диван у стены.

Сабрина кивает и проходит в комнату. Тем временем я прижимаю член рукой и приказываю себе вести себя так, будто у меня уже был секс.

– Сколько это стоило? – Она падает на диван и недоверчиво осматривается.

– Нисколько, – заверяю я ее. – Парень, который владеет этим местом, – выпускник Брайара. Он делает нам особую скидку. Только не рассказывай об этом Национальной ассоциации студенческого спорта.

– А это нарушение?

– Не знаю. Я придерживаюсь правила: никогда не спрашивай и ничего не говори полиции.

– Поняла. – Она сбрасывает туфли и перекидывает пальто через подлокотник дивана, оставшись лишь в крошечных шортиках и лифе.

Боже, она самая сексуальная девушка на планете.

– Что это? – спрашивает она, останавливая взгляд на нарядно упакованной коробке в центре кровати.

– Твой подарок. – Я наведался сюда раньше и оставил его в комнате. Потянувшись, хватаю коробку с одеяла и присоединяюсь к ней на диване. – Счастливых праздников.

Ее лицо озаряется, и она тут же забирает у меня подарок. Я откидываюсь на спинку и наблюдаю. Дождаться не могу, когда увижу лицо Сабрины, когда она откроет его.

– Что это? – настороженно спрашивает она. – Кажется, оно дорогое.

Я усмехаюсь.

– Ты можешь сказать, дорогая это вещь или нет, судя по весу?

– Конечно. Чем тяжелее, тем дороже. – Она закусывает губу. – Надеюсь, ты не спустил на меня целое состояние.

– Заверяю тебя, нет. – Разумеется, это ложь. Ее сюрприз точно стоит больше, чем я когда-либо раньше тратил на девушку, но сложно было устоять.

Одна из маминых подружек делает на заказ и продает онлайн кожаные изделия. И она продала мне подарок для Сабрины по себестоимости, потому что там была трещинка в коже. Дефект был на внутренней стороне, но, очевидно, за те цены, что она выставляла на свои вещи, даже такой небольшой изъян требовал скидки. Я был счастлив приобрести эту вещь. А как отреагировала мама? Не то чтобы она пребывала в восторге. Ей казалось, это слишком дорого для девушки, которую я едва знаю, но мой подарок был определенно в стиле Сабрины.

Она разрывает бумагу, затем поднимает крышку. Когда оттуда доносится насыщенный запах кожи, от удивления ее губы складываются в букву «о».

– Что ты там купил? – спрашивает она, но на этот вопрос я не должен отвечать. Ее руки отбрасывают прочь оберточную бумагу, чтобы обнаружить блестящую кожу и медные пряжки портфеля для бумаг.

– О боже, он великолепен!

Мне не нужно спрашивать, понравился ли он ей. Это видно по ее восторженным вздохам и любовным прикосновениям к коже. О да, я попал в точку.

– Ну что, справился? – Я улыбаюсь, глядя, как она расстегивает каждый замок и каждую змейку, исследует его, переворачивая снова и снова. А затем даже встает, чтобы попозировать.

– Ты чудесно справился. – Сабрина наконец откладывает портфель в сторону и бросается в мои объятья. – Чудесно, – повторяет она, закрепляя благодарность поцелуем. – Теперь моя очередь дарить тебе подарок.

Облизав губы, она опускается вниз, скользя руками по моему телу, и расстегивает джинсы.

Мой член выскакивает, как на пружине. Она гладит его рукой, а потом одаривает меня самой грязной, самой дьявольской улыбкой, прежде чем глубоко заглотить его.

Господи, как хорошо. Я обхватываю ее затылок, пока она отсасывает мне, ненароком восхищаясь тем, как упругая задница поднимается в воздух, когда она наклоняется, чтобы сделать очередное движение. Я тянусь и запускаю руку под сатиновые шортики, пальцами нащупывая ее сочащуюся киску.

Внезапно ее рта на моем члене становится недостаточно. Я должен быть внутри.

Поэтому поднимаю ее, в три шага преодолеваю расстояние до кровати и кладу на постель. Она пытается снять мою одежду, и я рву ее. Полные желания, мы торопимся и двигаемся вразнобой.

Я выхватываю из джинсов презерватив и уже через секунду вхожу в нее. А после пары движений бедрами она кончает.

– Давненько этого не было, – задыхается она.

На лбу выступает пот, и я замедляюсь, стараясь продлить удовольствие, насколько это возможно.

Но, как обычно, у Сабрины свои мысли на этот счет.

– Давай, Так. Трахни меня сильнее.

Она впивается ногтями в мою задницу, и я улетаю. Вхожу в нее так сильно, что сдвигаю на другой конец кровати. Она кончает снова, и тогда наконец кончаю я.

Я люблю эту девушку. Люблю до смерти. Слова готовы сорваться с языка, и я едва успеваю проглотить их. Думаю, она еще не готова к этому. Нужно выждать время, но пока я в игре и не беспокоюсь о результате.

– Пойду, выброшу презерватив, – шепчу я, и Сабрина сонно кивает.

Когда выхожу из ванной, она лежит, заснув, под одеялом.

Улыбаясь, я забираюсь к ней под бок, приподнимаюсь на локте, чтобы посмотреть на ее красивое лицо. Густые ресницы лежат на щеках, а на губах застыла удовлетворенная улыбка. Для всего мира Сабрина Джеймс играет роль жесткой и неприступной, но на самом деле она ранимая и милая, и есть человек, который любит ее.

Я подкладываю руку ей под шею, и даже во сне она по инерции поворачивается ко мне и переплетает свои ноги с моими. Мы спим в объятиях друг друга. Две половинки большего, лучшего целого.

***

Меня будит звук рвоты. Кто-то мучительно блюет в ванной. Я смотрю на часы: еще нет и шести утра.

Я встаю с кровати, голый и еще не до конца проснувшийся.

В ванной нахожу Сабрину на коленях, склонившуюся и блюющую в унитаз.

Я тут же просыпаюсь. Хватаю полотенце с полки и оборачиваю вокруг ее плеч.

– Что тебе нужно? – нежно спрашиваю я.

Она молча качает головой, а затем облокачивается на мои ноги. Я тянусь, чтобы погладить ее по голове, чувствуя растущую тревогу внутри. Что, мать его, мне нужно делать?

Стараясь не потревожить ее, я тянусь назад и набираю стакан воды, затем присаживаюсь на корточки и протягиваю стакан.

– Спасибо. – Она берет стакан дрожащей рукой.

Я глажу ее по спине, пока она делает робкие глотки.

– Не спеши.

Мысленно я уже звоню докторам и везу ее в приемную. Правда, нужно правильно преподнести это, а то, уверен, Сабрина начнет протестовать. Но, прежде чем успеваю сказать хоть слово, она бросается вперед, и ее рвет водой, которую она только что выпила.

Я жду, пока она снова успокоится, а затем поднимаю ее на руки и несу в постель.

– Я вызываю тебе врача, – объявляю я.

– Нет. – Она хватает меня за запястье, но хватка очень слабая. – Я приду в норму через несколько часов, просто переработала на неделе. – На ее лице остались следы от слез. – Боже, это было отвратительно. Прости.

– Твою мать, детка, да кому какое дело? – Я прижимаю ее к груди, откидывая одеяло.

Уложив ее, отхожу, чтобы взять маленькое полотенце для лица и еще стакан воды. По пути к кровати прихватываю ведро для мусора и ставлю его на пол рядом с кроватью.

Она выглядит очень бледной. Во мне просыпается моя заботливая натура, и я кладу полотенце ей на лоб.

– Как долго у тебя эта ежедневная рвота?

– Не знаю. Уже какое-то время. Я подхватила вирус. Сначала заболела бабушка, но она в конце концов поправилась. Надо просто переждать, я почувствую себя лучше через несколько часов.

– У тебя жар? Может, нужно принести аспирин? – Я прикасаюсь к ее лицу тыльной стороной ладони. Непохоже, чтобы у нее была температура.

– Жара нет, – бормочет она. – Просто тошнит и усталость.

В моей голове звучит тревожный звонок.

Закусив губу, я мысленно пробегаюсь по всем симптомам: тошнота по утрам, уменьшающаяся днем, очень чувствительная грудь, чувство усталости. Никаких признаков жара. Кроме того, у нее ни разу не было критических дней, или, по крайней мере, она не говорила о них, в последние два месяца, что мы спим вместе.

– Ты беременна? – выпаливаю я.

Она распахивает глаза от удивления.

– Что?

– Беременна. – Загибая пальцы, я перечисляю ее симптомы, заканчивая отсутствием менструации.

– Нет. Я не беременна. У меня были месячные всего… – Она замолкает и думает, а потом ее лицо бледнеет. – Почти три месяца назад. Но они всегда были недолгими, даже на таблетках. К тому же были небольшие выделения последнюю пару месяцев. Мне казалось…

Я встаю на ноги и начинаю одеваться.

– Куда ты идешь? – всхлипывает она.

– Купить тест на беременность. – Или пять. Я сметаю с мини-бара пачку крекеров и бросаю ей. – Постарайся поесть, хорошо? Я скоро вернусь.

Она все еще возражает, когда я выхожу из комнаты.

Круглосуточная аптека есть в восьми кварталах отсюда. Я бегу туда с такой скоростью, словно пытаюсь пройти квалификацию на Олимпийские игры, забыв о том, что оставил пальто в отеле.

В аптеке я нахожу три разных теста и покупаю их все.

Фармацевт сочувственно смотрит на меня и открывает рот, чтобы сказать что-то глупое, но убийственное выражение моего лица заставляет его закрыть рот.

Когда возвращаюсь, Сабрина сидит на краю кровати и ест крекеры. Кажется, тесты тут неуместны – она может сниматься в рекламе для беременных.

На удивление спокойно я открываю коробку.

– Вот. Три разных.

– Мы предохранялись, – говорит она, и ее тон звучит так отстраненно, будто она говорит с собой, а не со мной. – Я пью таблетки.

– Кроме того первого раза.

Она морщится.

– Это был всего лишь кончик.

У меня вырывается невольный смешок.

– Тогда, если ты пописаешь на тест, мы всего лишь успокоимся, верно?

Сабрина молча доедает крекеры. Не могу решить, сесть мне рядом с ней или расположиться на диване, но в конце концов выбираю второе, чтобы не беспокоить ее. Иногда эту девушку сложно понять. Прямо сейчас я даже представить не могу, о чем она думает.

Сабрина медленно встает и подходит к маленьким картонным коробочкам на столе так, будто те полны ядовитых змей. Наконец она протягивает руки, сгребает их и исчезает в ванной.

Я не стою у двери, прижав кружку к стене, хотя у меня есть дьявольское искушение так поступить. Вместо этого я включаю телевизор и наблюдаю, как две дамы пытаются продать зрителю велюровый спортивный костюм с принтами разных животных – всего за шестьдесят девять баксов девяносто девять центов.

Смотрю это одуряющее шоу бесконечных десять минут, прежде чем дверь в ванную открывается. Лицо Сабрины примерно того же оттенка, как и накинутый на нее белый банный халат отеля.

– Положительный? – спрашиваю я, не нуждаясь в ответе.

Она протягивает пустую коробку.

– Нужно купить еще десять.

Я показываю, чтобы она присела рядом.

– Больше не куплю ни одного. Иди сюда.

Она топает ногой, словно рассерженный ребенок. Затем падает рядом со мной и закрывает ладонями лицо.

– Я не могу рожать, Такер. Не могу.

Чувствую внутри мерзкое ощущение – смесь разочарования и облегчения. Слова «я люблю тебя» — те, которые так хотел произнести раньше, когда лежал, обнявшись с ней, – застревают в горле. Я не могу сказать их сейчас.

– Делай, что считаешь нужным, – шепчу я, уткнувшись в ее волосы. – Я тебя поддержу.

Это все, что я в силах выдавить из себя, хотя знаю, что слов сейчас недостаточно.

19

Такер

Мне всегда казалось, что, если кто-нибудь залетит от меня, я смогу поговорить об этом со своими друзьями. А теперь уже почти неделю знаю, что моя девушка беременна, и еще не сказал никому ни слова.

На самом деле никто даже не знает, что у меня есть девушка.

Кстати, так же как и я.

С тех самых пор, как Сабрина пописала на три теста и получила положительные результаты, она избегает встреч со мной. Мы переписываемся каждый день, но она говорит, что слишком занята, чтобы видеться, потому что хочет в новом семестре больше времени посвящать учебе. Я пытался дать явно необходимое ей личное пространство, но мое терпение на исходе.

Нам нужно сесть и обсудить это, ведь речь идет о возможном ребенке. О ребенке! Боже, я тут с ума схожу. Я, непоколебимый парень, способный легко принимать и отбивать любые удары судьбы, сейчас думаю о том, как мое сердце бьется в груди с удвоенной скоростью.

И не знаю, черт возьми, что с этим делать. Сабрина сказала, что не может рожать ребенка, и я планирую поддержать ее решение, но хочу, чтобы она поделилась им со мной, черт возьми. Сердце просто разрывается при мысли о том, что она может пройти через все это одна.

Я нужен ей.

– Ты что-то готовишь или тебе по приколу пялиться на плиту?

Голос Гаррета отвлекает меня от мучительных мыслей. Мой сосед по комнате входит в кухню с Логаном на хвосте, оба идут прямиком к холодильнику.

– Серьезно? – раздраженно ворчит Логан, глядя внутрь. – Покорми нас, Так. Тут нет ничего съедобного.

Да, я всю неделю ничего не покупал. А когда ты живешь в доме, полном хоккеистов, отлынивать от шопинга – нелучшая идея.

Я смотрю на пустую кастрюлю, которую поставил на конфорку. У меня не было идей для меню, когда я забрел на кухню, а со скудным набором продуктов в холодильнике вариантов остается немного.

– Думаю сделать какую-нибудь пасту, – хмуро говорю я. Углеводы в это время суток – нелучшая идея, но нищие не выбирают.

– Спасибо, мамочка.

Меня передергивает от этого слова. Мамочка. Он мог с тем же успехом сказать «папочка». А учитывая обстоятельства, я, мать его, и правда могу стать отцом.

Я глубоко вздыхаю, чтобы успокоиться, и наливаю в кастрюлю воды.

Логан радостно улыбается.

– Не забудь надеть свой фартук.

По пути в кладовку я показываю ему средний палец.

– Лучше бы одна из ваших ленивых задниц принесла немного пользы, порезав лук, – бормочу я.

– Будет сделано, – отвечает Гаррет.

Логан шлепается за кухонный стол и наблюдает, словно ленивая скотина, как мы готовим поздний ужин.

– Готовьте на пятерых, – говорит он нам. – Дин сегодня тренирует, так что парень может прийти сюда с ним.

Гаррет бросает на меня веселый взгляд.

– Не-а, я думаю, мы приготовим на четверых… Верно, Так? Если Хантер придет, он может взять порцию Логана.

– Чудесная идея.

Наш сосед по комнате закатывает глаза.

– Я скажу тренеру, что вы морите меня голодом.

– Сделай одолжение, – милостиво разрешает Гаррет.

Я ставлю кастрюлю с водой на огонь. Пока жду, когда закипит вода, ищу в холодильнике какую-нибудь зелень. Нахожу один перец и две морковки. Ну ладно, можно порезать их и добавить в соус.

За готовкой мы треплемся на разные темы. Или, скорее, они треплются. Я слишком занят переживаниями за Сабрину. Полагаю, нужно отдать должное моим актерским способностям, поскольку товарищи по комнате не замечают ничего необычного.

Я уже собираюсь вывалить в кипящую воду два пакета перьев, когда у Гаррета звонит телефон.

– Это тренер, – говорит он слегка растерянно.

Я кладу пачки макарон на стол, не выкладывая их в кастрюлю, и смотрю, как Гаррет отвечает на звонок. Не знаю, почему, но по спине бежит холодок. Тренер Дженсен обычно не звонит нам после тренировок без причины. Гаррет – капитан команды, но непохоже, что и он привык к таким поздним звонкам от него.

– Здравствуйте, тренер. Что случилось? – С минуту Гаррет слушает. Его темные брови хмурятся, потом он снова начинает говорить, теперь уже с опаской. – Я не понимаю, почему Пэт попросил вас позвонить мне.

Он снова слушает, на этот раз намного дольше.

Что бы ни говорил тренер Дженсен, это заставляет Гаррета побледнеть. Когда он вешает трубку, его лицо такое же белое, как стены комнаты.

– Что случилось? – требовательно спрашивает Логан. От него тоже не ускользнуло то, как Гаррет поменялся в лице.

Гаррет качает головой и выглядит ошарашенным.

– Бо Максвелл умер.

Что?

Логан застывает.

Я роняю лопатку, которую держал в руках. Она падает на пол, и в тишине кухни звук похож на взрыв из фильма о войне. Мы все вздрагиваем.

Я не спешу поднять лопатку, просто потрясенно гляжу на Гаррета, глупо переспрашивая:

– Что?

– Бо Максвелл умер. – Он качает головой, как будто не может осознать слов, срывающихся с собственных губ.

– Что значит умер? – в ярости рычит Логан. – Это какая-то дурацкая шутка?

Наш капитан обеими руками опирается на кухонный стол. Его и в самом деле трясет. Я еще никогда не видел, чтобы Гаррет терял самообладание.

– Тренер только что разговаривал по телефону с Пэтом Делюка, тренером Бо. Пэт сказал, что Бо умер.

Не говоря ни слова, я выключаю плиту и ковыляю к кухонному столу. Падаю на первый стул, до которого могу добраться, и тру кулаками лоб. Этого не может быть.

– Как? – резко спрашивает Логан. – Когда?

Его голос звучит зло, но, ручаюсь, это из-за шока. Логан и Бо были близки. Не так, конечно, как Дин и Бо, но… О боже, Дин. Кто-то должен сказать ему.

– Прошлой ночью. – Голос Гаррета едва слышен. – Авария. Он был в Висконсине, на дне рождения бабушки. Тренер сказал, на дорогах был гололед. Отец Бо вел машину и резко повернул, чтоб не столкнуться с оленем. Машина перевернулась и слетела с дороги, и… – он начинает запинаться, – Бо сломал шею и умер.

Боже.

Ужас разъедает нутро, словно яд. Логан напротив меня смахивает слезы. Мы просто сидим и молчим, не в силах справиться с потрясением. У меня никогда… не было друга, который бы умер. Или родственников. Мой отец ушел, когда я был слишком мал, чтобы по-настоящему скорбеть о нем. Это тоже была авария. Боже. Почему, мать его, мы водим машины?

Где-то на задворках сознания крутится навязчивая мысль, что мне нужно сделать что-то. Я тру глаза и заставляю себя сосредоточиться.

Сабрина.

Черт, вот что я должен сделать. Позвонить Сабрине и рассказать ей об этом. Она когда-то встречалась с Бо. Он ей небезразличен.

Прежде чем я успеваю встать со стула, открывается входная дверь. Мы напрягаемся.

Это Дин.

– Твою ж мать, – шепчет Логан.

– Я скажу ему, – хрипло отвечает Гаррет.

Белобрысая голова Дина склонена, когда он забредает на кухню. Он погружен в свой телефон, его пальцы набирают текст, наверное, Элли. Сначала он не замечает нас, но, когда видит, кажется, не понимает выражения наших лиц.

– Что случилось? – спрашивает он рассеянно.

Никто из нас не говорит ни слова, тогда Дин хмурится и откладывает телефон в сторону. Его взгляд останавливается на Логане, а затем Дин застывает, когда видит слезы на глазах у друга.

– Что происходит? – повторяет он.

Логан смахивает слезы.

Я поджимаю губы.

– Серьезно, если никто не скажет мне, что, мать его, происходит, сию секунду…

– Звонил тренер, – тихо перебивает его Гаррет. – Он только что говорил с Патриком Делюка, и…

Дин озадаченно смотрит на него.

Гаррет продолжает говорить, хотя я хотел бы, чтобы он молчал. Хотел бы, чтобы нам не нужно было рассказывать Дину о Бо. И чтобы мы даже не знали об этом.

Я хотел бы… много чего. Но в данный момент желания ничего не значат.

– Полагаю, Делюка позвонил ему, потому что знает, что мы друзья Бо…

– Это насчет Максвелла? Что с ним?

Мы с Логаном пялимся на свои руки, не в силах поднять глаз.

Гаррет смелее нас и не пытается уйти от обеспокоенного взгляда Дина.

– Он… м-м-м… умер.

Дин впадает в транс. На это больно смотреть, и я понятия не имею, как вывести его из этого состояния. Гаррет повторяет то, что он рассказывал мне и Логану, но, очевидно, что наш товарищ по комнате уже не слушает. Зеленые глаза Дина остекленели, его рот слегка приоткрыт, дыхание сбилось.

Лишь когда Гаррет говорит, что Бо умер в аварии, Дин моргает, возвращаясь в реальность.

– Ты можешь повторить, – хрипит он, – что случилось?

– Проклятье, зачем?

– Потому что мне нужно знать все. – Дин непреклонен.

Я смотрю, как он подходит к шкафу и берет с верхней полки бутылку виски. Делает глубокий глоток прямо из горла, затем, шатаясь, подходит и садится рядом со мной.

Гаррет пересказывает снова. Боже. Не знаю, смогу ли еще раз выслушать эту ужасную историю. Дин передает мне виски, я делаю один маленький глоток и передаю бутылку Логану. Я не могу напиться сейчас, потому что планирую сесть за руль.

Когда Гаррет заканчивает, Дин отталкивает стул и встает, обеими руками схватив бутылку «Джэк Дэниэлс», как будто она может ему чем-то помочь.

– Я наверх, – бормочет он.

Мы слышим его шаги по лестнице. Стук двери. Звук проворачиваемого ключа.

На кухне царит молчание.

– Я должен уехать, – бормочу я Гаррету и Логану, нетвердо вставая на ноги.

Никто из них не спрашивает, куда.

***

Сабрина

Я стою, уставившись на Такера, не в силах понять, что он говорит. Когда он прислал сообщение, что едет в Бостон увидеть меня, я ожидала серьезного разговора о нашей незапланированной беременности, поэтому запаниковала и сказала ему, что занимаюсь, но он ответил лишь: «Все плохо». Я думала, это значит: «Я еду, и мы разговариваем».

Весь час, что я ждала его, я раз за разом пыталась подбодрить себя. Приказывала себе стать большой девочкой и справиться с этой беременностью, как и со всем остальным в своей жизни, с высоко поднятой головой. Напомнила себе, что Так пообещал поддержать и принять любое мое решение.

Но ничто из этого не избавило меня от вцепившегося в горло страха.

Теперь он стал еще сильнее, но совсем по иной причине.

– Бо умер? – Мое сердце стучит с опасной скоростью. Боюсь, оно вот-вот выпрыгнет из груди.

Я боюсь скорби, которую вижу в глазах Такера.

– Да. Он умер, дорогая.

Мне сложно понять это. Я не могу. Ведущий квортербек Брайара, мой друг Бо. Когда он смотрит на меня с озорной улыбкой, на его щеках всегда появляются ямочки. Бо…

Мертв.

Погиб в аварии. Его отец выжил, а Бо – нет.

Слезы, с которыми я все это время боролась, бегут по щекам солеными ручейками. Между всхлипами пытаюсь сделать вдох, но это трудно, и в конце концов я начинаю задыхаться. В этот момент Такер заключает меня в теплые, крепкие объятия.

– Дыши, – шепчет он в ухо.

Я пытаюсь, действительно пытаюсь, но воздух не проходит.

– Дыши, – повторяет он, на этот раз тверже, руками поглаживая меня по спине, пытаясь успокоить.

Мне удается сделать вдох, потом еще один, и головокружение наконец проходит, хотя слезы все еще катятся. Такое чувство, будто кто-то вспорол грудь и ковыряется там горячим клинком.

– Он… – я всхлипываю, – был… таким хорошим парнем, Так.

– Я знаю.

– Это несправедливо.

– Знаю.

Такер сжимает меня крепче. Я изо всех сил прижимаюсь к нему. Его сильное, крепкое тело – спасательный круг, который мне сейчас очень нужен. Оно позволяет мне плакать, ругаться и ограждаться от мира, потому что я знаю, что Так – тут, слушает меня, успокаивает и напоминает, чтоб я дышала.

Громкий стук заставляет нас обоих вздрогнуть.

– Потише вы там, – раздается мерзкий голос Рэя. – Как, черт возьми, я могу смотреть игру, когда слышу, как ты воешь, даже в гостиной? Напилась, что ли?

Я борюсь со всхлипами. Боже, не хватало еще, чтобы Рэй понял, какая я эмоциональная рухлядь… рухлядь, у которой не было месячных. Потому что она, мать его, беременна.

Я снова начинаю задыхаться.

Такер продолжает гладить мою спину, отвечая моему отчиму:

– Если не слышишь телик, сделай звук погромче.

Доносится шум, а затем:

– Это ты, качок? Не знал, что у Рины гости.

– Мы прошли прямо мимо него, когда ты меня впустила, – бормочет мне Такер.

Да, так и было. Но Рэй сегодня пьянее, чем обычно. Он провел весь день со своими приятелями в спортбаре, напиваясь во время просмотра полуденного футбола.

– Он едва мог идти по прямой, когда пришел домой сегодня вечером, – бормочу я в ответ.

Рэй ревет снова как сумасшедший, едва выговаривая слова:

– Качок, должно быть, плох в постели, раз заставил сучку плакать!

Такер порывается встать, но я хватаю его.

– Не обращай внимания, – шепчу я, затем повышаю голос, обращаясь к Рэю: – Иди смотри свой футбол. Мы будем тихо.

Следует новый удар в дверь, а затем его шаги удаляются.

Слезы бегут по лицу, когда я снова устраиваюсь рядом с Такером.

– Т-ты… – я прокашливаюсь, прочищая саднящее горло. – Ты останешься со мной сегодня?

– Не вопрос, – шепчет он и мягко целует меня в лоб. – Я буду рядом, пока тебе нужен, детка.

20

Такер

Стадион похож на серебристо-черное море. Пришли тысячи людей, у многих под расстегнутыми пальто футбольные майки Брайара. Остальные одеты в школьные цвета.

На поле возведена большая сцена, где сидят товарищи Бо по команде и его семья. Со всех уголков страны прилетели выпускники, чтобы почтить память погибшего квотербека. Тут даже те, кто не знал Бо. Лица скорбные, настроение подавленное.

Это, мать его, ужасно.

Я сижу на трибуне, позади скамейки запасных. Слева от меня Гаррет, рядом с ним Ханна, затем Логан, Грейс и Элли – одна.

Дин на этой неделе был в полном раздрае. Он ушел в себя, пропуская тренировки и запираясь в комнате, большую часть времени напиваясь до потери сознания. Как-то раз он напился так, что отрубился на диване в гостиной: одна половина его лежала на диванных подушках, другая распласталась на полу. Логан отнес его наверх, а Элли, чуть ли не рыдая, шла следом.

Хочется заверить Элли, что Дин это преодолеет, но, честно говоря, я все время думаю о другом.

Причина моих страданий сидит с другой стороны от меня. Не думаю, что Гаррет и остальные вообще догадываются, что Сабрина тут: их взгляды сфокусированы на поле, где на огромном проекционном экране показаны лучшие моменты из четырех лет, проведенных Бо в университете Брайара. Точнее, даже пяти лет. На первом курсе Бо был игроком второго состава, так что технически это его пятый год. Был его пятый год. Боже, так трудно помнить, что Бо уже нет с нами.

Снаружи холодно, так что рукав моего мешковатого пальто вроде как скрывает тот факт, что я сжимаю руку Сабрины. Мне хочется обнять ее, поцеловать в щеку, прижать ближе, но не думаю, что памятная церемония в честь Бо – то место, где стоит объявлять миру о наших отношениях. Хотя все происходящее кажется мне нереальным: девушка рядом со мной беременна и носит моего ребенка, а никто даже не знает об этом.

Мы вообще не говорили о ребенке. Я не знаю, планирует ли Сабрина делать аборт. Черт, достаточно того, через что она уже прошла. Надеюсь, что она посвятит меня в свои планы, учитывая ее отстраненность всю эту неделю. Смерть Бо сильно ударила по ней. И, глядя на то, что гибель друга сделала с Дином, я еще больше не хочу подталкивать Сабрину к разговору. Только не тогда, когда она пытается справиться с утратой друга.

Рядом слышны тихие всхлипы. Это Ханна. Смолкший шум подсказывает, что демонстрация фрагментов из жизни Бо закончился. С места поднимается его старшая сестра, Джоанна.

Я напрягаюсь, потому что знаю: сейчас станет еще больнее.

Джоанна – красивая женщина, с темным бобом до подбородка и голубыми, как у Бо, глазами. Эти глаза и лицо кажутся теперь безжизненными, как и у ее родителей.

В своем простом черном платье она садится за клавиши рояля на другой стороне помоста. Я все спрашивал себя, зачем там рояль, теперь знаю. Джоанна Максвелл занималась музыкой, когда пришла в Брайар, и нашла работу на Бродвее сразу после выпуска. Ханна говорит, она – невероятная певица.

Я морщусь, когда микрофон фонит на весь стадион.

– Прошу прощения, – шепчет Джоанна, затем поправляет микрофон и склоняется ближе. – Немногие из вас знали это, но мой брат на самом деле был довольно неплохим певцом, хотя и не рискнул бы петь на публике. В конце концов, он должен был поддерживать свою репутацию крутого парня.

По трибунам прокатывается слабый смех. Он кажется жутковатым в сочетании с нависшей над нами волной горя.

– В общем, Бо был большим любителем музыки. Когда мы были маленькими, мы иногда бегали в комнату отца и играли с его проигрывателем. – Она бросает робкий взгляд на отца.

– Прости, что признаюсь только сейчас, пап. Но, клянусь, мы не взламывали бар. – Она делает паузу. – По крайней мере, пока не стали старше.

Мистер Максвелл невесело качает головой. По трибунам пробегает еще одна волна смеха.

– Мы любили слушать Битлз. – Она снова поправляет микрофон и кладет пальцы на клавиши цвета слоновой кости. – Это была любимая песня Бо, так что… – Голос Джоанны дрожит. – Я хочу спеть ее для него сегодня.

Сердце сжимается, когда первые аккорды Let It Be заполняют стадион. Сабрина крепче сжимает мою руку. Ее пальцы холодные как лед, и я растираю их, надеясь согреть, хотя знаю, что мои – такие же ледяные.

К тому моменту, как Джоанна заканчивает петь, на трибунах не остается никого, чьи глаза не были бы влажными от слез. Я пытаюсь сморгнуть соленые капли, но в конце концов сдаюсь и позволяю им струиться по щекам.

Затем Джоанна изящно встает из-за рояля и возвращается к родителям. Наступает время речей, и слезы текут лишь сильнее. Тренер Делюка встает за кафедру и говорит о том, каким талантливым игроком был Бо, о целеустремленности, о силе его характера. Затем речь произносят несколько его товарищей по команде, заставляя нас снова смеяться историям о проделках Бо в раздевалке. Мать Бо благодарит всех за то, что пришли, что поддерживали ее сына, что любили его.

Я чувствую себя опустошенным, когда церемония подходит к концу.

В воздухе витает невыразимая скорбь, когда люди встают со своих мест и спускаются вниз по проходам. Сабрина отпускает мою руку и идет впереди меня. Хоуп и Карин зажимают ее с обеих сторон, обнимая за плечи, когда они все втроем спускаются по ступеням.

Внизу я подхожу к ней сзади и склоняюсь, чтобы прошептать на ухо:

– Хочешь, чтобы я приехал в Бостон сегодня?

Она легонько качает головой, и я чувствую разочарование и недоумение. Она, должно быть, видит это в моем взгляде, поскольку закусывает губу и шепчет:

– Мы скоро поговорим, окей?

– Окей, – шепчу я в ответ.

С сердцем, застрявшим где-то в горле, я наблюдаю, как она уходит.

– Что это было? – Гаррет появляется рядом, пристально глядя в удаляющуюся спину Сабрины.

– Просто выразил соболезнования, – лгу я. – Это Сабрина Джеймс… она когда-то встречалась с Бо.

– О. – Он хмурится. – Сабрина Дина?

Моя Сабрина.

Я подавляю очередной приступ разочарования и безразлично пожимаю плечами.

– Полагаю.

Меня, мать его, тошнит от этого. Я хочу рассказать друзьям о Сабрине. Хочу поделиться с ними новостью о ребенке и получить их совет, но она заставила меня пообещать не говорить ни слова, пока не будет принято решение. Но если она не захочет оставлять ребенка, то вообще нет смысла им рассказывать. Что я тогда скажу? «От меня залетела одна девушка, но она сделала аборт, так что и говорить не о чем»?

От мыслей в горле пересохло. Понятия не имею, как я дошел до такого. Друзья дразнят меня бойскаутом за то, что это «будь готов» – у меня в крови. Но одна легкомысленная ошибка, и теперь я могу стать отцом. В двадцать два, мать его, года.

Не знаю, справлюсь ли я.

Меня охватывает паника. Я терпеливый парень. Твердый, как скала. С ясной головой на плечах. Который хочет завести семью, хочет детей, жену, собаку и чертов забор из штакетника… однажды. Не сегодня. Не через девять месяцев. Не…

У тебя может не быть выбора.

– Идем, – говорит Гаррет, мягко подталкивая меня локтем. – Вернемся домой.

Поборов панику, я позволяю друзьям вывести меня со стадиона на парковку. Я приехал в кампус с Гарретом и Ханной, так что забираюсь на заднее сиденье «джипа» Гаррета. Элли проскальзывает, занимая место рядом. Всю дорогу домой мы молчим.

Как только входим в переднюю, Элли спешит наверх по ступеням в комнату Дина. Я все еще не могу поверить, что он не пошел на церемонию прощания с Бо, но мне кажется, что в жизни Дина еще не было серьезных потерь. Не думаю, что он знает, как с этим справляться, и внутренне молюсь, чтобы Элли смогла пробиться к нему через этот щит.

Остальные сбрасывают пальто и ботинки и тащатся в гостиную. Ханна и Грейс делают кофе, и некоторое время мы сидим молча, как будто у всех посттравматическое расстройство или что-то вроде того. Мы потеряли друга и никак не можем осознать это.

В конце концов Гаррет медленно ослабляет галстук, снимает его и бросает на одну из ручек дивана. Затем говорит, устало вздыхая:

– Выпуск через несколько месяцев.

Все кивают – то ли потому, что соглашаются с этим, то ли просто дают понять, что услышали.

Он окидывает взглядом гостиную, и на его лице появляется грусть.

– Я буду скучать по этому дому.

Да, я тоже. И до сих пор понятия не имею, где буду в мае. План был переехать обратно в Техас, но реализовать его не получится, когда между нами с Сабриной такая неопределенность. К маю станет точно известно насчет ребенка. Я искал информацию в Интернете и знаю, что, если Сабрина выберет аборт, она должна будет сделать это до первых чисел марта.

Я едва подавляю стон. Боже, как же не хочется думать о том, к чему я пришел. К чему мы пришли.

– С нетерпением жду, когда начнем искать квартиру, – говорит Ханна, но вопреки ее словам в голосе нет и следа нетерпения.

– Мы найдем что-нибудь крутое, – заверяет ее Гаррет.

Она бросает взгляд на Грейс.

– Вы, ребята, все еще ищете что-нибудь на полпути между Гастингсом и Провиденсом?

Грейс кивает и прижимается ближе к Логану, который нежно проводит пальцами по ее длинным волосам.

Меня наполняет зависть. Они понятия не имеют, как им повезло, что они могут строить реальные планы на будущее. Агент Гаррета ведет переговоры с Брюинсом, а это значит, что Гаррет и Уэлси будут жить в Бостоне после того, как он подпишет договор с командой. Грейс еще два года проучится в Брайаре, но Логан уже включен в состав запасной команды Брюинса, так что он будет играть в Провиденсе, пока его, как все надеются, не позовут в команду профессионалов.

А я? Черт возьми, кто знает.

– Ты поедешь назад в Техас сразу после выпуска или останешься тут на лето?

Вопрос Логана рождает в груди чувство дискомфорта.

– Еще не знаю. Все зависит от того, какие будут возможности для бизнеса.

Нет, все зависит от того, решит ли моя девушка рожать моего ребенка.

Но и первая причина, думаю, имеет место быть.

– Я все еще уверена, что тебе стоит открыть ресторан, – поддразнивает Ханна. – Ты мог бы придумать забавные названия со словом Такер[5] для всех своих блюд.

Я пожимаю плечами.

– Нет. Не хочу быть поваром и не хочу стресса от владения таким нестабильным бизнесом. Рестораны постоянно закрываются… Слишком большой риск.

Я планирую осторожно распорядиться деньгами, оставшимися от отцовской страховки. Они хранились у меня годами, не уверен, что хочу поставить все на ресторан. Однако иных идей у меня нет.

Вообще-то, пора уже придумать что-то, и быстро. Выпуск не за горами. Реальная жизнь зовет. Моя девушка беременна. Нужно принять миллион решений, но прямо сейчас я нахожусь в подвешенном состоянии и не могу принять ни одного. До тех пор пока Сабрина не скажет мне самое важное.

21

Сабрина

Февраль

Когда я иду по заснеженной тропинке в Центральном публичном парке Бостона, в воздухе чувствуется горьковатая прохлада. Мои руки, одетые в перчатки, спрятаны в карманы пальто, красная вязаная шапочка натянута так низко на лоб, что едва не закрывает глаза.

Сегодня на улице очень холодно. Я даже жалею, что предложила Такеру встретиться в парке. Он хотел увидеться у меня, но бабушка и Рэй дома, а я не могу рисковать – они могут подслушать нас и узнать о беременности. Я еще не говорила им. Не говорила никому.

Полагаю, Такер поднимет эту тему, как только мы встретимся, но, когда через пять минут я дохожу до фонтана Брюэра, первое, что он говорит мне, это:

– Ненавижу фонтаны.

– Да ладно. Есть причины?

– В них нет особого смысла. – Затем он заключает меня в долгие-долгие объятия, и я вдруг понимаю, что вишу на нем, цепляясь за его теплое крепкое тело.

Я не видела его с момента памятной церемонии Бо. Это было две недели назад. Две недели. Клянусь, у Джона Такера терпение, о котором можно только мечтать. Он не умолял меня о встрече, не давил, желая обсудить нашу ситуацию. Не делал ничего, просто стоял в стороне и ждал.

– Но они красивые, – шепчу я в ответ на его замечание.

Его губы ненадолго касаются моих.

– Не такие красивые, как ты. – Он обнимает меня еще крепче, а я изо всех сил стараюсь не разрыдаться.

В последнее время у меня гормональные перепады. Постоянно на грани истерики, не знаю, из-за беременности или потому что скучаю по Такеру.

Черт, мне не хватает его так сильно, что это разбивает мне сердце, но я не знаю, что говорить и что делать, когда оказываюсь рядом.

Наконец мы освобождаем друг друга из объятий и оба неловко отступаем назад. Его лицо выглядит озадаченным – вероятно, он хочет задать мне дюжину вопросов, но не озвучивает ни один из них, и я говорю:

– Давай пройдемся. Если будем ходить, может, не замерзнем до смерти.

Я позволяю ему приобнять меня, мы смеемся и идем по тропинке, а наши ботинки скрипят по тонкому слою снега.

– Как учеба? – спрашивает он охрипшим голосом.

– Нормально вроде. – Это ложь. Все совсем не нормально. Я не могу сконцентрироваться ни на чем, кроме изменений, пока еще незначительных, в собственном теле. – А у тебя?

Он пожимает плечами.

– Не очень. Было сложно сосредоточиться, после того как… – Он замолкает.

– После того как случилось это? – Я показываю на свой живот.

– Да. И Бо тоже… Дин не очень хорошо справляется, и дома атмосфера очень напряженная.

– Мне жаль.

– Станет лучше. – Это все, что он говорит.

Боже, хотела бы я иметь его уверенность. И его стойкость. И смелость. Сейчас мне всего этого не хватает. От одной мысли, что рано или поздно придется говорить о розовато-синем слоненке, которым я могу разродиться, начинает тошнить. Или, может быть, это утренняя тошнота.

Но, как обычно, Такер не форсирует события. Он просто меняет тему.

– Ты часто приходила сюда, когда была подростком? – Он обводит жестом прекрасную природу вокруг.

– Когда была маленькой, – признаюсь я. – Тогда я жила только с мамой и бабушкой, и мы приходили сюда каждые выходные. На пруду с лягушками я научилась кататься на коньках.

Он искоса смотрит на меня.

– Ты не часто говоришь о маме.

– Не о чем говорить. – От внезапно нахлынувшей обиды дыхание спирает. – Ее никогда не было рядом. То есть… она пыталась стать хорошей матерью, когда я была очень маленькой, лет до шести. Но потом мужчины в ее жизни стали важнее меня.

Рука Така, затянутая в перчатку, сжимает мое плечо.

– Мне жаль, дорогая.

– Что было, то было. – Я бросаю взгляд на него. – Ты близок со своей матерью, верно?

Он кивает.

– Она лучшая женщина из всех, кого я знаю.

От эмоций перехватывает дыхание. Такер, может, и потерял отца в раннем возрасте, но, очевидно, его мать сделала все, чтобы компенсировать эту потерю. Судя по его рассказам, она работала на износ, чтобы у сына была хорошая жизнь. Моя собственная мама могла бы взять несколько уроков у миссис Такер. Впрочем, как и бабушка.

– Наше детство было таким разным, – говорю я.

– И все же мы выросли замечательными людьми.

Он – может быть. А я… я не чувствую себя сейчас замечательным человеком. Но, пожалуй, оставляю эту мысль при себе.

– Твоя мама хочет, чтобы ты вернулся в Техас после колледжа?

– Да. – Он останавливается посреди тропинки, устало вздыхая.

– А сам-то хочешь вернуться? – спрашиваю я и затаив дыхание жду ответа.

– Не знаю.

Он зарывается пальцами в свои каштановые волосы, и я слежу за движениями его рук. Волосы Такера выглядят такими мягкими. Они такие же и на ощупь… Знаю это не понаслышке, потому что не раз пробегалась по ним пальцами. И хочу сделать это сейчас, но, боюсь, если дотронусь до него, уже не смогу остановиться.

– Я всегда планировал вернуться назад после выпуска. Хотел быть рядом с мамой, заботиться о ней, понимаешь? Но когда я гостил у нее на каникулах… – Он тяжело вздыхает. – В Паттерсоне нет возможностей. Никаких. Это крошечный городок, который не расширяется вот уже сотню лет. И у меня даже не выйдет ездить на работу в Даллас, потому что это четыре часа дороги. Изначально я хотел жить в Далласе и оставаться в Паттерсоне на выходные, но чем больше об этом думаю, тем более выматывающим мне кажется такой план.

– И что ты собираешься делать?

– Понятия не имею.

Я жду, когда он задаст ответный вопрос, что я собираюсь делать с нашим ребенком, но он не затрагивает этой темы.

– Хочешь, пойдем, посмотрим немного на тех, кто катается на льду?

– Конечно.

Мы снова идем. Его рука все еще обнимает меня, а знакомый запах касается ноздрей и заставляет меня изнывать от желания. Я хочу поцеловать его. Нет, хочу оттащить его туда, где он припарковал свой грузовичок, и растерзать его. Хочу чувствовать его губы на своих, его руки на своей груди и его член, двигающийся внутри меня.

Не доходя до пруда, мы слышим счастливый визг детей. Я чувствую горечь, когда мы подходим к перилам. Десятки людей проносятся мимо нас по блестящей поверхности катка. Дети укутаны в разноцветные пальто и шарфы, одеты в варежки. Семьи катаются вместе. Пары скользят рука об руку.

Такер берет мою руку, сплетая наши затянутые в перчатки пальцы, и мы стоим там, глядя на белый круг. Мое сердце пропускает удар, потому что я чувствую себя так, будто мы – настоящая пара. Просто два счастливых человека, проводящих день в парке и наслаждающихся компанией друг друга.

– О черт, видишь того человека? – вдруг спрашивает Такер.

Я слежу за его взглядом и замечаю высокого седого человека в синей парке, на черных коньках.

– Да… Ты его знаешь?

Он прищуривается.

– Нет. На секунду мне показалось, что да, но он просто похож.

– На кого? – с любопытством спрашиваю я.

– На тренера Смерть.

Я едва подавляю смех.

– Подожди, может, я не расслышала… Ты только что сказал «тренер Смерть»?

Взрыв его смеха щекочет мою щеку.

– Ага. И я не шучу, дорогая. Моего первого тренера по хоккею звали Пол Смерть. Очевидно, это старая британская фамилия. Или, может, уэльская. Сейчас уже не вспомню.

Я разворачиваюсь, опираясь спиной о перила.

– Он был такой же страшный, как и его фамилия?

– Самый милый парень из всех, кого я знал, – объявляет Такер.

– Серьезно?

– О да. Он был первым, кто сказал, что у меня есть потенциал. Мне тогда было пять лет. Я умолял маму разрешить мне ходить на тренировки, и она повезла меня на тот стадион в часе пути, потому что в Паттерсоне не было катка. Тренер Смерть присел на корточки, пожал мне руку и сказал: «Да-да, я вижу это, малыш. У тебя есть потенциал». – Такер усмехается. – Это была его любимая фраза: «да-да». Я начал повторять ее дома, и она сводила маму с ума.

Я смеюсь.

– Так, значит, тренер Смерть – кумир твоего детства?

– Можно сказать и так. – Он склоняет голову. – А как насчет тебя? Кто был твоим кумиром?

– У меня их было пять, – я улыбаюсь, – и они назывались ’N Sync.

Он раскрывает рот от удивления.

– О нет, дорогая. Скажи мне, что это не так. Ты фанатела от мальчиковой группы?

– Настолько, что даже не смешно. Бабушка взяла меня на их концерт, когда мне было двенадцать. Клянусь, той ночью у меня случился первый оргазм.

Он запрокидывает голову и свистит.

– Сказала же, это не смешно, – рычу я. – Я была одержима. Писала «Сабрина Тимберлейк» во всех своих школьных тетрадках.

– Честно, не могу себе это представить.

– Почему нет?

– Потому что ты все время такая серьезная. Когда я представляю тебя ребенком, вижу, как ты развлекаешься, читая учебники и заранее проходя оценочные тесты четвертого класса.

На моем лице появляется кривая улыбка.

– Да, это тоже про меня. Но я всегда находила время для Джастина. Делала перерывы в учебе и целовала его фото. С языком.

Такер снова присвистывает.

– Боже, Сабрина. Не знаю, могу ли я дальше с тобой встречаться.

Мое хорошее настроение улетучивается так же быстро, как и появилось. Не из-за того, что он сказал: я знаю, что это шутка, – а из-розовато-голубого слоника, будь он проклят.

Мы с Такером встречались всего несколько месяцев, прежде чем на нас упала эта «бомба» с младенцем. Есть ли у нас будущее? Мне нравится быть с Такером. С ним проще, чем с кем бы то ни было. Я даже начала видеть нас вместе, но как насчет него? Вдруг я ему надоела и он хочет бросить меня?

Если мы сохраним этого ребенка, то будущее определено. Мы станем частью жизни друг друга, хотим того или нет, хочет он того или нет.

– Что не так? – озабоченно спрашивает Такер.

В горле встает ком.

– Я… – мое лицо искажается от боли, – еще не приняла решения.

– Знаю. – Его голос становится хриплым.

– Мне страшно. – Я смотрю на свои ботинки, не в силах поднять глаза на него. – Очень страшно, Так.

– Знаю, – повторяет он, а затем потирает лицо. – Как и я.

Я всматриваюсь в его лицо.

– Ты боишься?

– Шутишь? Да я в ужасе! – Он тяжело стонет. – Но пытаюсь оставаться сильным для тебя, Сабрина.

Я быстро моргаю, чтобы стряхнуть с ресниц слезы.

– Я всегда была сильной. Но прямо сейчас не чувствую себя такой.

Он притягивает меня, и внезапно мы снова оказываемся в объятиях друг друга. Почти уверена, что все на льду пялятся на нас, удивляясь, с чего мы обнимаемся, словно пара маньяков, но мне все равно. Я эмоционально перегружена, и, может быть, это заставляет меня сказать:

– Не думаю, что хочу оставить его.

Такер слегка отстраняется, и в его глазах мелькает грусть.

– Ты уверена?

– Нет.

– Тогда нужно еще немного подумать, – мягко говорит он. – Окей?

– Окей, – шепчу я.

После долгой паузы он снова тянется к моей руке.

– Пойдем дальше. Я расскажу тебе о тренере Смерть, а ты мне – о французских поцелуях с постером Тимберлейка.

Я вымученно смеюсь. Боже. Этот парень… мне хочется поблагодарить его. Поцеловать. Сказать, какой он удивительный.

Но вместо этого я лишь сплетаю свои пальцы с его и позволяю увести меня назад по тропинке.

22

Сабрина

Телефон в моих руках кажется тяжелым, как кирпич. Я должна поскорее запланировать дату аборта – или упущу шанс. Мне, черт побери, следовало сделать это еще месяц назад. Уже конец февраля, и я на пятнадцатой неделе. Не знаю, почему я позволила всему этому так затянуться.

Нет, конечно, знаю, почему. Потому что не могу принять решение. Половину времени я думала, что будет лучше без ребенка, другую половину – пыталась выбросить из головы гроб Бо.

По щекам бегут слезы, и я зло смахиваю их рукой. Отлично. Я плачу на людях. Видимо, не выплакала все слезы на прощальной церемонии Бо. Все это ужасно жестоко.

Я знала, что это была плохая идея: готовиться к учебе в Старбаксе сегодня, учитывая уровень гормонов в последние дни, – но не хочу быть дома, если наконец соберусь с духом и позвоню в клинику. Я все еще не сказала бабушке о беременности и не хочу, чтобы она случайно узнала об этом.

В первый раз в жизни я чувствую себя полностью сбившейся с пути. Мы с Такером не виделись с того дня в парке, и где-то неделю назад я прекратила отвечать на его сообщения. Последнее время я не могу думать ни о чем, кроме решения, которое мне нужно принять.

И мне приходится избегать не только Такера. Со дня смерти Бо я была лишь на одном еженедельном ланче с Хоуп и Карин. Я винила в этом выросшие рабочие часы, но не думала, что они на это купятся.

– Сабрина!

Я поднимаю голову. Передо мной стоит Джоанна Максвелл с чашкой кофе в одной руке и стильным белым клатчем в другой. С накинутым на плечи шерстяным пальто королевского синего цвета, она выглядит точно как звезда Бродвея, которой, полагаю, и собирается стать.

– Джоанна. – Я вскакиваю на ноги и обнимаю ее. – Как ты? – Она кажется напряженной. Я сжимаю ее еще раз, прежде чем отпустить.

Она безрадостно улыбается.

– Нормально.

– Что ты делаешь в Бостоне? У вас гастроли?

– Нет, постановка все еще идет на Манхэттене. – Она краснеет. – Я… ушла оттуда.

От шока я на секунду теряю дар речи.

– Ушла?

– Да. У меня появилась возможность заняться чем-то другим, и я воспользовалась ею.

Ее слова – смесь вызова и смущения, как будто она устала доказывать свой выбор, который, впрочем, меня вообще не касается.

– Ну молодец, – озадаченно отвечаю я. Это странно, ведь Бо говорил мне, что Бродвей – мечта его сестры.

– Ты правда так думаешь? Я решила, что еще молода. Когда пробовать новое, если не сейчас?

В моем случае все как раз наоборот, но я все равно киваю, потому что не я – девушка, которая потеряла своего любимого брата.

Я просто девушка, которая залетела.

– Именно так. Чем занимаешься?

– Записываю демо, – признается она.

Я не принадлежу к творческой тусовке Брайара, так что понятия не имею, о чем она.

– О, круто.

Должно быть, Джоанна замечает мое замешательство, потому что сразу добавляет:

– Образец, который я рассылаю тем, кто занимается исполнителями в музыкальной индустрии. Они его прослушают, и, надеюсь, кто-нибудь подпишет со мной контракт на запись. Если это не сработает, буду петь каверы и размещать их на YouTube – может, попытаюсь выделиться так.

– Отлично, – говорю я, хотя на самом деле ничего в этом не понимаю.

Почему кто-то хочет оставить оплачиваемую роль в шоу ради чего-то, кажущегося очень рискованным? Если бы прямо сейчас у меня была стабильная работа, может, я и оставила бы ребенка. Думаю, если бы беременность пришлась на конец обучения в юридической школе, то все выглядело бы иначе.

– На самом деле ничего хорошего. Мне пришлось устроиться на работу официанткой, чего я раньше никогда не делала. Но как иначе платить по счетам? Кроме того, оставив Бродвей, я, возможно, никогда не смогу вернуться туда.

– О, я… – Не знаю, что ответить. Вероятность потерять все, что я планировала в своей жизни, из-за этой беременности парализует меня. Джоанна говорит так, будто намеренно спрыгнула со скалы без страховки. – Надеюсь, ты следуешь своей мечте, – жалко заканчиваю я.

– Именно это я и делаю. – Она вздыхает. – И хотя мои родители считают, что у меня не экзистенциальный кризис из-за смерти Бо, думаю, он бы меня поддержал, как считаешь?

Бо любил свою сестру, так что да, если бы это сделало ее счастливой, он бы он поддержал ее.

– Он хотел, чтобы ты была счастлива, – соглашаюсь я.

Джоанна закусывает губу.

– Ты знала, что Бо на самом деле не хотел идти в профессиональный спорт? Когда команда проигрывала в прошлом году, у него были предложения перейти в другую школу и, может, выиграть в других чемпионатах. Это повысило бы его шансы на отбор в профессиональный спорт, но он любил свою команду, и его не интересовала игра на высшем уровне. Бо знал толк в том, чтобы быть счастливым. – Ее голос прерывается, и я молюсь о том, чтобы она не заплакала, потому что тогда я тоже начну рыдать.

Беременность превратила меня в сентиментальную, эмоциональную сучку.

– Тогда ты должна сделать это, – твердо говорю я.

– Да, знаю.

Она вытирает лицо рукавом, и я лезу в сумочку в поисках бумажных платочков. Нахожу один – он смятый, но чистый, и Джоанна с благодарностью его принимает.

– Ты ему очень нравилась, – мягко говорит она. – Вы, ребята, могли бы стать отличной парой, но, может, оно и к лучшему, что ты в него не влюбилась. – Ее губы дрожат, когда она вновь вспоминает о горе, постигшем их семью. – Тогда была бы так же несчастна, как я.

Не говоря ни слова, я подвожу ее к столу, ставлю свободный стул рядом со своим и сижу с ней, пока она плачет. Несколько других посетителей удивленно смотрят на нас. Я отвечаю на их любопытство убийственным взглядом.

К счастью, Джоанна быстро берет себя в руки. Спустя минуту она уже сморкается и бросает на меня огорченный взгляд.

– Черт. Я весь день не плакала, – бормочет она. – Это был новый рекорд.

– На твоем месте я бы даже не поднялась с кровати.

– Первую пару недель так и было, а потом я проснулась и подумала, что Бо надрал бы мне задницу, увидев, как я спускаю свою жизнь в унитаз. И вот я тут, пытаюсь сделать что-то глупое и новое.

– Не думаю, что это глупо. – И я действительно согласна с ней: Джоанна молода. Если ее мечта – музыкальная карьера, лучше начать сейчас.

– Ты правда в это веришь?

– Конечно.

Она кладет платочек в карман пальто.

– Бо всегда говорил, что ты очень целеустремленная. Мне казалось, ты презираешь тех, у кого нет целей.

Я хмурюсь.

– По твоим словам выходит, что я – бездушная засранка.

– Нет, я не то хотела сказать. Это был комплимент. – Она делает паузу. – Я была такой же. Вся моя жизнь была распланирована: сначала степень в сценическом мастерстве, затем фантастическая роль в бродвейской постановке и звездный путь к вершинам знаменитостей. После смерти Бо все это теперь кажется неважным, понимаешь?

Думаю, я могу ее понять.

– Ладно, мне пора идти. – Она склоняется и вновь обнимает меня, на этот раз на удивление крепко. – Береги себя, Сабрина. Надеюсь, ты проживешь жизнь так, чтобы быть счастливой.

Да. Если бы я только знала, какой путь ведет к счастью.

***

На следующий день я уже стою перед офисом куратора. Профессор Гибсон склонилась над письменным столом, разбирая бумаги. Я тихо стучу, чтоб не напугать ее.

– Сабрина, входи. – Она машет мне с приветливой улыбкой. – Как проходит твой последний семестр?

– Легко. Теперь я знаю, как сдавать тесты.

– Или ты научилась мыслить более критично и анализировать горы информации, чтобы находить простые принципы, лежащие в основе всех теорий?

– Или так, – улыбаюсь я и сажусь напротив.

– Ты волнуешься о начале учебы в Гарварде этой осенью или с нетерпением ждешь летних каникул?

– Гарвард. Мне будет не хватать этого места. – Я оглядываю уютный офис профессора Гибсон с большими мягкими креслами, которые она обновляет каждых четыре года, с возвышающейся стопкой книг на столе, которые каждую секунду грозят упасть, но никогда не падают. Везде расставлены фотографии: со студентами, с мужем.

И это ранит меня. Причина, по которой я никогда не думала о детях, состоит в том, что в тот момент, когда я встретила профессора Гибсон, мне захотелось стать ею. Она умная, успешная, добрая и уважаемая. Куда бы она ни шла, люди смотрят на нее. А для девушки вроде меня, из трущоб Южного Бостона, такого рода восхищение – мечта, которую я неотступно преследовала тут, в Брайаре.

Но я не знаю ни одной женщины с ребенком, которая была бы так же успешна, как профессор Гибсон. Хотя умом понимаю: есть тысячи матерей, ставших докторами, юристами, банкирами, учеными. Даже Хоуп и Карин говорят о том, что однажды у них будут дети. Но «однажды» для них – отдаленное будущее, а у меня оно уже наступило и находится прямо сейчас в моем животе.

– Вы бы хотели иметь детей? – вырывается у меня, когда я разглядываю ее фото с мужем, где они стоят на фоне какого-то древнего замка.

Профессор Гибсон прищуривается и, кажется, все понимает. Я вижу это по ее лицу.

– О, Сабрина… – В ее вздохе скрыт вопрос.

Я киваю.

Она закрывает глаза, а когда открывает, на ее лице больше нет осуждения. Но я успела заметить вспышку разочарования, и это больно.

– Иногда хочу, – отвечает она, – а иногда рада, что у нас их нет. У меня есть три племянника, и это удовлетворяет большую часть моих материнских инстинктов. Есть студенты, и это приносит мне невероятную радость. Но я не хочу врать: это не то же самое, что иметь собственных детей.

– Как вы думаете, я смогу родить ребенка и отучиться в Гарварде?

Она издает тихий, печальный стон.

– Не знаю. Первый год будет невероятно трудным, но ты очень умна, Сабрина. Если кто-то и сможет сделать подобное, то только ты. Но, вполне возможно, придется пойти на жертвы. И не факт, что ты закончишь учебу с отличием…

Я морщусь, поскольку совершенно точно не ставлю себе цели стать лучшей в юридической школе.

– И получишь судебную практику…

Я подавляю стон.

– Но ты все же будешь выпускницей Гарварда, в этом я не сомневаюсь. – Она делает паузу. – Что говорит отец?

– Все зависит от меня. Он поддержит любое мое решение.

На ее лице появляется искренняя улыбка.

– Что ж, тогда тебе повезло.

Это правда. Такер очень хорошо ко мне относится, и это – часть проблемы. Если я сохраню ребенка, то повлияю на его жизнь. Он узнает меня с разных сторон… и не все из них будут хорошими.

– Уверена, ты примешь правильное решение, каким бы оно ни было.

– Спасибо. – Я поднимаюсь. – Знаю, что решение прийти к вам было странным, но моя мама…

– Рада, что ты пришла ко мне, – твердо говорит профессор Гибсон.

Я снова благодарю ее и покидаю офис. Знаю, что нужно поговорить с подругами, но, уверена, они скажут мне то же, что и профессор Гибсон. На самом деле я пришла к своему куратору потому, что думала: она наверняка посоветует сделать аборт.

Через пять минут я уже сижу в своей машине, уставившись на приборную панель. Сейчас мне очень не хватает мамы. Ее никогда не было рядом, и едва ли мы были близки, но все же она – моя мать, и я хотела бы, чтобы она была тут. Чтобы узнать, почему она сохранила меня, если очевидно, что не хотела иметь в своей жизни.

Когда я приезжаю домой, достаю лист бумаги и записываю все «за» и «против». Составив половину списка «против», рву лист и выбрасываю его.

Мой ответ уже давно готов. Для этого не нужно было видеться с Джоанной и профессором Гибсон или общаться с моей отсутствующей матерью. Факт в том, что я не назначила аборт потому, что не хочу его. И лучшим объяснением моего решения является то, что я сама провела всю жизнь, чувствуя себя нежеланной.

Я кладу руку и глажу пока еще плоский живот. Более умная девушка сделала бы аборт, но я не настолько умна. Не сегодня.

Сегодня я его сохраню.

23

Сабрина

Я поджидаю Такера за дверью его класса с утра. Вместо того чтобы спросить, когда мы сможем встретиться, я выследила его онлайн и нашла пост на доске объявлений Брайара с расписанием хоккеистов. Это было несложно.

Когда студенты выходят из увитого плющом здания, я узнаю, может быть, одного из тридцати. Мое обучение в Брайаре подходит к концу, и за это время я мало кого узнала. Некоторые заканчивают учебу с кучей друзей, отношения с которыми поддерживают и после. Я? У меня есть Карин и Хоуп. А теперь и ребенок. Полагаю, он даже важнее дружбы.

Такер выходит с Гарретом Грэхемом. Оба выглядят великолепно, но мое внимание обращено к Таку. Не то чтобы Грэхем был непривлекательным, но сейчас для меня существует только он. И он сбрил свою бороду. Не знаю, как к этому относиться: она мне нравилась, но не могу отрицать, что гладко выбритое лицо смотрится так же эффектно. У него ямочка на подбородке, которой раньше не было видно. Боже, как же хочется исследовать ее языком.

И все остальное в нем такое же манящее. Он одет в плотный вязаный свитер, заправленный с одного бока в джинсы. Солнцезащитные очки подняты наверх его каштановой головы, которая запрокидывается, когда он смеется над чем-то, что уголком рта шепчет ему Грэхем. За ними тянется цепочка голодных девушек, которые отчаянно хотят внимания этих парней. Но их больше интересует обмен колкостями, чем поиск женщин.

Меня накрывает волна облегчения. С той ночи в отеле мы не спали. Тогда обнаружилась моя беременность, потом была смерть Бо, церемония и затем… ничего. С Нового года между нами не было ничего хорошего.

Я закусываю губу. Не хотела тащить его за собой вниз, но именно это у нас и получается.

Его смех обрывается, когда он видит меня. Губы Такера шевелятся – кажется, он говорит что-то вроде: «Увидимся позже, чувак. Есть дела».

Гаррет переводит взгляд на меня, и, вероятно, отвечает: «Она высосет твою душу. Держись от нее подальше».

Такер кривится. То ли он отвечает, что не может меня удержать, то ли что ему нравится, как я сосу, а может даже, что слишком поздно. В любом случае, когда он направляется ко мне, взгляд Гаррета скользит по моему лицу.

Я широко улыбаюсь, показывая зубки.

– Ты избегаешь меня, – шепчет Такер, приближаясь.

Я тут же переключаю внимание на него, забыв о Гаррете, восхищенных девицах и обо всех остальных. Они отвлекают, а ради Такера я обязана быть сосредоточенной.

– Я много думала, – признаюсь.

– Да. Я тоже.

Когда он вскидывает бровь, я киваю в сторону толпы.

– Есть минутка?

– Для тебя – всегда.

Мое сердце сжимается. Я игнорировала его неделями, а он все еще в смотрит на меня, будто я – единственная девушка на земле. Я, черт возьми, его не заслуживаю.

Он берет меня под локоть, и я иду за ним к скамейкам на площади.

– Встречаешься с кем-то? – спрашиваю я самым беспечным тоном, который могу изобразить.

Он останавливается так резко, что я едва не опрокидываюсь на брусчатку, и тут же поддерживает меня, притягивая к себе. Кладет обе руки на плечи, разворачивая так, чтобы смотреть в лицо.

– Шутишь?

– Ты перестал мне писать. – Ненавижу неуверенность в собственном голосе.

Выражение его лица смягчается.

– Хотел дать тебе время.

Я заставляю себя пожать плечами.

– Я бы не возражала, если бы ты писал.

Желваки ходят на его скулах, а хватка вокруг моих плеч становится неприятно жесткой. Ладно. Я допустила ошибку.

Наконец Такер вздыхает и надевает очки.

– Нет, я ни с кем не встречаюсь, – едва слышно бормочет он. – Очевидно, даже с тобой.

– Прости, – выдавливаю я из себя, – не хотела тебя обидеть. Я просто хотела, чтобы ты знал, что это, – я складываю пальцы в круг у живота, – не должно тебя сдерживать.

Его лицо снова каменеет.

– Мне нужно немного поесть перед этим разговором. Идем.

– Куда?

– Куда-нибудь, где никого нет. – Он идет, не замедляя шага, даже когда сворачивает от лекционных залов к парковке за зданием.

Несколько человек машут ему, когда мы проходим мимо, но он не останавливается. Всю дорогу мы идем молча, и, когда доходим до его пикапа, он усаживает меня на пассажирское место и выжидательно смотрит.

– Что? – бормочу я.

– Ремень.

– Я пристегнусь, когда ты сядешь.

– Сейчас.

– Это потому, что я спросила, встречаешься ли ты с кем-то?

Он снова играет желваками.

– Нет. Это потому, что ты беременна. – Бровь взмывает над краем очков. – Ты ведь все еще беременна, да?

Щеки заливает краска. Видимо, я это заслужила.

– Да. Я бы не сделала ничего без твоего ведома.

– Хорошо. Пристегни ремень.

Я подчиняюсь – его тон настолько требовательный, что, вероятно, он не сдвинется ни на дюйм, пока не услышит щелчок. Затем вытягиваю вперед руки и спрашиваю:

– Нормально?

Он кивает и закрывает дверь.

Мы не говорим ни слова, пока он заводит грузовичок и выезжает с парковки. Затем везет нас примерно три мили, и мы останавливаемся у маленького открытого катка. Лед растаял, и теперь по периметру расставлены столики для пикника. За ними сидит всего несколько человек, среди которых, очевидно, нет студентов.

– Почему бы тебе не занять место? – говорит Такер, помогая мне выйти из машины. – Хочешь чего-нибудь съесть? Выпить?

– Я буду только воду.

Он направляется к прилавку, а я занимаю столик в дальнем углу и сажусь так, чтобы видеть Такера.

Если бы мне нужно было выбирать отца ребенка, я не смогла бы выбрать никого лучше, чем Джон Такер. Он великолепен: высокий, атлетичный и умный. Но самое главное – он достойный человек. Что бы ни случилось в будущем, этот парень не отвернется от своего ребенка, никогда не заставит его почувствовать себя нежеланным. И никогда не подвергнет опасности его жизнь. Неважно, что произойдет – даже если я налажаю, а я знаю, что налажаю, – Такер будет рядом, чтобы все уладить.

Именно потому, что он такой хороший и достойный, это решение сохранить ребенка было чертовски сложным. Сделай я аборт, думаю, он горевал бы, но, по крайней мере, имел бы выбор. Теперь, когда я решила сохранить ребенка, его жизнь навсегда изменится. Изменится из-за меня.

Я все время напоминаю себе об этом: не стоит слишком сильно на него полагаться или слишком многого просить, потому что он без возражений отдаст мне все, что имеет. Но я не та, кто использует мужчин. Было бы легко влюбиться в Такера и позволить ему заботиться обо всем.

Легко. Но не честно.

Минуту спустя он садится на свое место и придвигает ко мне бутылку воды. Он купил хотдог и кофе, и мы оба молчим, пока он поглощает свою еду. Закончив, Такер скатывает салфетку в шарик и бросает в пустую коробку из-под хотдога. Заправляет очки за ворот футболки, обхватывает большими умелыми руками чашку с кофе и ждет. Мой выход.

Я облизываю губы, затем снова, а потом выпаливаю:

– Я сохраню ребенка.

Он закрывает глаза, пытаясь совладать с эмоциями, которые переполняют его. Облегчение? Страх? Счастье? Когда он открывает их, взгляд кажется спокойным и бесстрастным.

– Чем я могу помочь?

Я невольно улыбаюсь. Это так похоже на него. Но мне нужно убедиться, что он не собирается тащить весь этот груз на себе и знает, что может свободно выбирать, кого или чего хочет в будущем. Если он решит уйти, я не стану его держать.

– Пока все в порядке. У меня даже есть страховка благодаря работе на почте. Я устроилась туда еще после выпуска из школы. Привыкла ворчать по поводу своего идеального здоровья, потому что никогда не пользовалась ею, но сейчас она придется как раз кстати.

– Хорошо. Значит, о медицинской стороне можно не беспокоиться. А что после того, как ты родишь? Все еще собираешься в юридическую школу?

– Да, без вариантов. – Мысль о том, чтоб отказаться от своей мечты, даже не приходила мне в голову. – Это как колледж: три часа занятий каждый день. Остальную часть дня буду учиться дома.

Он поджимает губы так, что они превращаются в тонкую линию, и это первый признак каких-либо эмоций.

– Что делать с твоим отчимом?

Сложно не вспыхнуть от стыда.

– Он засранец, но никогда меня не трогал.

– Не очень обнадеживает.

Я перекатываю бутылку в ладонях. Такер ждет ответа. Терпения у него определенно больше, чем у святого.

– Придется уйти с работы в клубе, – спокойно говорю я, – хотя я рассчитывала использовать эти деньги, когда буду учиться. И сейчас не могу позволить себе переехать в какое-то другое место. Плюс, надеюсь, бабушка сможет присмотреть за ребенком, пока я буду в школе.

– А как насчет меня? Мне ты доверяешь?

Я вскидываю голову, чтобы увидеть его растерянное лицо.

– Конечно.

– Тогда почему бы мне не присматривать за ребенком, пока ты учишься?

– Потому что тебе нужно будет найти работу, верно? У бабушки ее нет. Она живет на социальную страховку.

Такер потирает рукой лоб, как будто масштаб задачи, которую мы вот-вот на себя взвалим, наконец уложился в мозгу.

– Ты права. Мне нужно найти работу.

– Ты еще не решил ничего насчет бизнеса?

– Идей много, но если ты не любишь то, что делаешь, то обречен на провал. – Он делает глоток кофе. – Пойду в строительную бригаду летом. Я раньше так делал, это хорошие деньги. Во время выходных буду просматривать разные варианты, пока не подберу нужный.

– Значит, до этого момента бабушка будет помогать.

Он обдумывает это, но не может предложить лучшего решения.

– Временно. Пока не подыщем что-то получше. – Он делает паузу. – Я должен сказать маме. И своим товарищам по команде.

Неприятные ощущения в животе никак не связаны с беременностью, зато напрямую связаны со смущением, которое я чувствую. Но тут же одергиваю себя, ведь забеременеть – не значит сделать что-то ужасное или позорное. Я взрослая. У меня будет ребенок, большое дело.

– Ты подождешь еще чуть-чуть? То есть… я не против, если ты расскажешь маме, но можешь пока не говорить друзьям? – Я медлю, потом признаюсь: – Из моих никто не знает.

– Никто? – недоверчиво переспрашивает он.

Я жалко киваю.

– Ты – не единственный, кого я избегала. Я почти не виделась с Карин и Хоуп.

– Значит, ты признаешь, что избегала меня?

Я не могу смотреть ему в глаза и притворяюсь, что сосредоточена на древесном узоре столика для пикника. Так хочется сказать ему, как сильно я по нему скучала. Скучала по поцелуям с ним, по шуткам и по тому, как он по-южному протяжно называет меня «дорогая».

Всю свою жизнь я была одинокой. Даже живя с бабушкой и Рэем, старалась поменьше пересекаться с ними. В Брайаре подружилась с Карин и Хоуп, но никогда не чувствовала необходимости в расширении круга друзей и знакомых. Поэтому острое одиночество, вызванное отсутствием Такера, застало меня врасплох.

Но как я могу быть с ним, зная, что из-за меня весь его мир перевернулся вверх тормашками? Груз вины давит на меня сильнее одиночества.

Я глубоко вздыхаю и выдавливаю из себя слова, в которые сама не верю:

– Если хочешь встречаться с другими… можешь делать это. Я не собираюсь ни с кем заводить отношений. У меня нет на это времени, но если ты хочешь, я не возражаю.

Между нами повисает тишина.

Длинный палец приближается ко мне и медленно поднимает подбородок до тех пор, пока выбора не остается: либо закрыть глаза, либо все же посмотреть в глаза Таку. Я выбираю последнее, но прочитать выражение его лица невозможно.

Он долго, изучающе смотрит на меня, а затем говорит:

– Как насчет такого варианта: я скажу тебе, если найду кого-то? А пока мы с тобой можем быть просто друзьями. – Он смягчает тон. – Если ты решишь, что хочешь большего, тогда поговорим об этом.

– Друзьями? – слабо повторяю я. – Я согласна быть друзьями. – А затем, зная его порядочность, пытаюсь объяснить свое согласие. – У меня никогда не было парня. Я знаю только, как встречаться для разового секса… и как все портить.

– Дорогая…

Звук этих трех мягких слогов лишь усиливает мою панику.

– И еще я не верю, что буду хорошей матерью. Боже, Так, всю свою жизнь я желала только одного: выбраться из того ада, в котором нахожусь. А теперь я должна тащить кого-то с собой, не будучи уверенной, что у меня это вообще получится.

Слезы, которые я удерживала неделями, начинают литься. Такер кладет на мою щеку теплую ладонь и смотрит в глаза.

– Ты не одна, – говорит он тихо, но уверенно. – И тебе не придется никого никуда тащить. Я тут, с тобой, Сабрина. Каждую минуту.

Этого-то я и боюсь.

***

Такер

В хоккее почти все играют с партнером. Линия нападающих состоит из левого крыла, центра и правого крыла. Защита катается в парах. Только вратарь один, и он всегда странный. Всегда.

Кенни Симс, выпустившийся в прошлом году, был одним из лучших вратарей Брайара и, возможно, причиной, по которой мы выиграли три кубка подряд, но, мать его, этот парень имел престранные привычки. Он разговаривал с собой чаще, чем с кем бы то ни было, садился в конце автобуса и предпочитал есть в одиночестве. В тех редких случаях, когда он выбирался с нами в город, он все время спорил. Однажды мы с ним сцепились по поводу того, что появилось слишком много техники, доступной детям. Мы спорили об этом все те три часа, что пили пиво в баре.

Сабрина напоминает мне Симса. Она не странная, но она такая же замкнутая, как он, и почему-то думает, что она одна. Прежде всего, у нее никогда не было напарника: даже среди подруг, Карин и Хоуп. Я отчасти понимаю это. Парни вне моей хоккейной команды, с которыми я поддерживаю дружеские отношения, – достойные люди, но я не истекал кровью на льду, не плакал и не побеждал вместе с ними. Не знаю, прикроют ли они мою спину, потому что мы никогда не оказывались в ситуации, где проверялась бы преданность друг другу.

Сабрина не знает, каково это – иметь человека, с которым бок о бок идешь по жизни, который будет драться за тебя, если придется. Именно поэтому я не поддался желанию хорошенько встряхнуть ее за все те дерьмовые разговоры о том, что я якобы свободен и могу встречаться с другой женщиной. В ее глазах явно читался страх. Приходится снова напоминать себе, что главное с ней – терпение.

– Хочешь, провожу тебя домой? – предлагаю я, когда поворачиваю к стоянке кампуса, где она оставила свою машину. – Можем провести немного времени вдвоем, заняться планированием.

Она качает головой. Конечно, нет. Эта девушка не в состоянии была смотреть на меня с того момента, как разревелась. Она ненавидит плакать передо мной. Черт, возможно, она вообще ненавидит плакать. Для Сабрины слезы – признак слабости, а она не может выдержать, когда ее видят не этакой амазонкой.

Я подавляю вздох и выбираюсь из грузовичка. Провожаю ее до машины, а затем притягиваю ее одеревеневшее тело к себе. Это все равно что обнимать замерзшее бревно.

– Я хочу в следующий раз пойти к врачу с тобой, – говорю я.

– Окей.

– Не слишком переживай обо всем этом. Растревожишь ребенка, – сухо замечаю я.

На лице Сабрины появляется болезненная улыбка.

– Странно, правда: говорить, что у нас будет ребенок?

– Есть и более странные вещи. Симси, наш прежний вратарь, перед каждой игрой ел конфеты в форме арахиса. Вот это довольно странно. А женщина, собирающаяся рожать ребенка, – это обычная история.

Ее уши розовеют.

– Я говорила о нас. – Она показывает указательным пальцем сначала на себя, потом на меня. – То, что у нас будет ребенок, – странно.

– Нет, здесь я тоже не согласен. Ты молодая и, очевидно, очень легко залетаешь, а я не могу сдерживать себя. – Я наклоняюсь и крепко целую ее в сжатые губы. – Езжай домой, поспи или отдохни. Напиши мне, когда будешь знать дату следующего обследования. Увидимся.

Затем разворачиваюсь и ухожу, чтобы она не начала спорить со мной. Странно? Нет, это вовсе не странно. Скорее, ужасающе и потрясающе одновременно, но не странно.

Когда я приезжаю домой и вижу пустую комнату, испытываю облегчение. Если бы мои приятели были рядом, в конце концов я бы, возможно, проговорился, и это было бы ужасно, потому что я должен уважать желания Сабрины. Мы теперь команда, нравится ей это или нет. Она ужасно напугана и шокирована происходящим. К тому же испытывает чувство вины. Все, что сейчас в моих силах, – просто поддерживать ее.

Когда в вашей команде появляется новый игрок, он не сразу начинает доверять вам. Вы будете стараться удерживать у себя шайбу, потому что привыкли забивать, чтобы добиться успеха. Воспитание ребенка – командный спорт. Сабрина должна научиться доверять мне.

И хотя я не стану ничего говорить своим парням до тех пор, пока она не будет готова, есть кое-кто еще, кому следует знать. Так что я иду наверх, сажусь на край кровати и пишу маме.

Я: Есть минутка?

Она: Через двадцать минут, детка! Заканчиваю красить миссис Нельсон.

Следующие двадцать минут я провожу в «Гугл», читая всякую всячину о младенцах. Я не позволял себе делать этого раньше: не знал, оставит ли Сабрина ребенка, и если бы она все-таки решила сделать аборт, мне не хотелось бы ощущать привязанность, а потом ходить с разбитым сердцем.

Теперь наконец можно почувствовать себя отцом. В отличие от Сабрины, я больше не чувствую ужаса по этому поводу. Я всегда представлял себя семейным человеком. Конечно, думал, что это произойдет не так быстро, по крайней мере, не раньше, чем я окончу колледж, приобрету хороший бизнес и начну зарабатывать достойные деньги. Но жизнь всегда меняется, и нужно уметь к ней приспосабливаться.

Я делаю кое-какие грубые вычисления на полях, рядом с моими бизнес-заметками, прикидывая, смогу ли купить дом в Бостоне, и быстро понимаю, что на бизнес с домом тех денег, что оставил мне отец, не хватит. Дома в Бостоне до нелепого дорогие. Полагаю, придется некоторое время снимать жилье.

Окей. Итак, мне нужны будут жилье, работа и… понять, что собираюсь делать со своей, мать его, жизнью после колледжа. Я не очень активно искал, во что вложить деньги, поскольку не было никакой срочности, но ради Сабрины, живущей в той дыре, и нашего ребенка мне нужно быстро привести свои дела в порядок.

Как раз когда я заказываю на «Амазоне» пару книг о беременности и воспитании детей, звонит мама.

– Привет, дорогой! Как дела? Всего лишь пара месяцев, и ты снова будешь дома! – поет она в ухо.

Внутри все переворачивается. Если и есть человек, которого я не люблю разочаровывать, так это мама, и тот факт, что я не вернусь в Техас, больно ударит по ней. Но если быть честным, я и сам не очень хотел в Техас, так что ребенок в каком-то смысле спас меня от него.

Я мысленно делаю себе заметку: сказать это Сабрине – уверен, она думает, что разрушила мою жизнь.

– Как раз это мне и хотелось обсудить. Моя… – я медлю, поскольку так и не знаю, кто мы друг другу после нашего разговора этим утром, – девушка, – заканчиваю я, не подобрав лучшего определения. Наши отношения слишком сложные, чтоб прямо сейчас посвящать во все это маму. Кроме того, я не могу усугублять ситуацию, поскольку мама и без того расстроится. – Помнишь, я сказал тебе на Рождество, что встретил девушку?

– Да… – Ее голос звучит настороженно.

Я резко выдыхаю.

– Она беременна.

– Ребенок твой? – тут же спрашивает мама. В ее голосе звучит нотка надежды, которую я тут же обрываю.

– Да, мама, поэтому я и звоню тебе.

Повисает долгая пауза. Настолько долгая, что я уже сомневаюсь, на проводе ли она.

Наконец мама спрашивает:

– Она сохранит его?

– Да. Уже шестнадцать недель. – По моим подсчетам, зачатие произошло во время нашего первого секса, когда я настолько спешил оказаться в ее узкой киске, что забыл о презервативе.

Сабрина Джеймс заставляет меня забывать обо всем, чего бы это ни касалось.

– Шестнадцать недель! – вскрикивает мама. – Ты знал все на Рождество и не сказал мне?

– Нет, конечно. Я узнал недавно.

– О, Джон. Что ты собираешься делать?

Я медленно и ровно выдыхаю.

– То, что должен.

24

Сабрина

Три недели спустя

Когда я приезжаю к Делле, столик в углу пуст. Это хороший знак. Я натягиваю полупальто на живот. Становится слишком тепло для моего длинного пальто, но живот уже начинает проявляться. Слава богу, есть штаны для йоги. Не знаю, сколько еще удастся носить обычную одежду.

Я много читала о беременности и выяснила лишь один печальный факт: ни у кого она не протекает одинаково. На каждую женщину, набравшую точный вес ребенка плюс несколько фунтов сверху, приходится пять, которые клянутся, что выглядели так, будто проглотили целое поле арбузов. Многие признавали, что в какой-то момент им пришлось отказаться от вождения, так как руль давил на живот, не говоря уже о том, что ремни не рассчитаны на беременных дам. Я заранее готова подписаться под этими словами.

Все во мне меняется, и это ужасно страшно. Я все еще не сказала бабушке и подругам, а также попросила Такера не говорить своим друзьям. Знаю, это неправильно, но часть меня верит, что если никому не говорить, то и жизнь не изменится. Когда я поделилась этим с Такером по телефону прошлой ночью, он ответил мягким смехом и возразил: «Она уже поменялась, дорогая».

Когда я встала этим утром и не смогла застегнуть джинсы, реальность обрушилась на меня, словно молот Тора. Я больше не могу скрывать эту беременность. Это дерьмо реально.

Так что сегодня день «давайте-уроним-эту-бомбу-малыша на всех окружающих». Надеюсь, как только перестану скрываться, смогу вновь обрести контроль над своей жизнью и встать у руля судна. Может быть, я даже посплю всю ночь, не просыпаясь в холодном поту.

– Хочешь подождать подруг или принести тебе что-нибудь? – спрашивает Ханна, когда я проскальзываю за столик.

Взгляд невольно падает на ее тонкую талию, и я чувствую укол зависти. Интересно, будет ли моя талия когда-нибудь такой же? Мое тело кажется мне чужим. Крутой холм на месте моего живота – не то, от чего можно избавиться, сев на диету. Там будет человек. И этот холм будет только расти.

– Молоко, – неохотно говорю я. Содовая – в списке вредных для меня продуктов, равно как и все остальное хорошее и прекрасное в этом мире.

Когда Ханна неспешно уходит прочь, появляется Хоуп.

– Что случилось? Твое сообщение выглядело так зловеще. – Она сбрасывает с плеч свой тренч и шлепается на стул напротив. – С Гарвардом же все в порядке, да?

– Давай подождем, пока придет Карин.

Она сильно хмурится.

– С тобой все в порядке? Бабушка не болеет?

– Нет, с ней все в порядке. И с Гарвардом – тоже. – Я с нетерпением смотрю на дверь, страстно желая, чтобы пришла Карин.

Хоуп продолжает лезть с расспросами.

– Рэй упал со скалы? Нет, это была бы хорошая новость. О боже, неужели он сломал ногу, и ты должна ухаживать за ним?

– Заткнись. Не надо искушать судьбу такими предположениями.

– Ага, все еще можешь шутить. Значит, это не конец света. – Хоуп подает сигнал Ханне, а затем переводит взгляд на меня. – Окей. Итак, это не твоя бабушка, с Гарвардом все в порядке, а Рэй по-прежнему тот же засранец, что и всегда, тогда что? Мы тебя неделями не видели.

– Я скажу, когда придет Карин.

Она расстроенно всплескивает руками.

– Карин всегда опаздывает!

– А у тебя никогда нет терпения. – Я невольно задаюсь вопросом, каким будет мой ребенок. Непунктуальным, нетерпеливым, заводным или, наоборот, спокойным? Надеюсь, последнее, ведь сама я всегда так нервничаю. Хотелось бы, чтобы Такер накачал меня собственным терпением, а не спермой. К сожалению, это так не работает.

– Ты права, – Хоуп ерзает на месте. – Как Такер? У вас, ребята, все по-настоящему.

– Да, у нас есть кое-что, – бормочу я.

– Что это значит? Вы встречаетесь с конца октября, больше четырех месяцев. В Сабрина-ленд вы могли бы уже обручиться.

Если быть точнее, то восемнадцать недель и три дня, но кто считает, кроме меня и моей акушерки?

Прежде чем Хоуп успевает спросить еще что-нибудь, с привычным «простите, я опоздала» влетает Карин и обнимает нас обеих сразу.

Тут же появляется Ханна с моим молоком и еще двумя меню, но сразу уходит обслуживать другой столик.

Хоуп хватает Карин за талию и втаскивает ее за столик.

– Мы тебя прощаем, – говорит она, затем поворачивается и сурово смотрит на меня: – Выкладывай.

– Карин еще даже пальто не сняла, – протестую я, хотя даже не знаю, зачем оттягиваю неизбежное. Стыдно не знать, как правильно пользоваться контрацептивами, а рожать ребенка – нормально. По крайней мере, это – моя текущая мантра.

– К черту Карин с ее пальто. Она тут. Давай говори.

Я делаю глубокий вздох и, поскольку нет легкого способа сказать это, просто выпаливаю:

– Я беременна.

Карин застывает, не успевая до конца снять пальто.

Хоуп роняет челюсть на пол.

Рукой, застрявшей в рукаве, Карин подталкивает Хоуп.

– Сегодня первое апреля? – спрашивает она, не сводя с меня взгляда.

Даже отвечая Карин, Хоуп, как и все остальные, не может оторвать от меня взгляд.

– Не думаю, хотя уже сомневаюсь.

– Это не шутка. – Я делаю глоток молока. – Почти пять месяцев.

– Пять месяцев? – Хоуп кричит так громко, что почти все в забегаловке поворачиваются в нашу сторону. Склонившись через стол, она повторяет это, на этот раз шепотом: – Пять месяцев?

Я киваю, но, прежде чем успеваю добавить что-то еще, подходит Ханна, чтобы принять заказ. Аппетит Хоуп и Карин, очевидно, испорчен новостями, но я голодна, так что заказываю сэндвич с индейкой.

– У тебя уже есть живот? – Хоуп по-прежнему выглядит немного растерянно.

– Небольшой. Я все еще могу носить эластичные брюки. Но никаких джинсов в обтяжку.

– Ты была у врача? – спрашивает она. Карин все так же молчит.

– Да, у меня страховка на работе. Вроде все хорошо.

– Ты планировала расказать об этом после того, как родишь? – с горечью говорит Карин.

– Я даже не была уверена, что сохраню его, – признаюсь я. – А когда приняла решение… мне было стыдно. Я не знала, как вам сказать, девчонки.

– Знаешь, еще не слишком поздно, – отвечает Хоуп с ободряющей улыбкой.

Карин светлеет от этой мысли.

– Точно. Ты все еще можешь сделать аборт до конца третьего триместра.

То, что они не поддерживают меня, ранит, но вместе с тем почему-то лишь укрепляет решимость. Вся моя жизнь – это сомнения в себе, которые постоянно приходится преодолевать.

– Нет, – твердо говорю, – я хочу этого.

– А как же Гарвард? – требовательно спрашивает Хоуп.

– Я все еще собираюсь там учиться. Ничего не изменилось.

Мои подруги обмениваются взглядами, которые как бы говорят: «Она безнадежда, вопрос только в том, кто скажет ей об этом». Полагаю, это право получает Хоуп.

– Ты действительно думаешь, что ничего не поменялось? – спрашивает она. – У тебя ведь будет ребенок.

– Знаю. Но миллионы женщин рожают детей каждый день и продолжают оставаться дееспособными людьми.

– Тебе будет очень тяжело. Кто будет смотреть за малышом, пока ты на занятиях? Как ты собираешься учиться? – Она тянется через стол, чтобы пожать мою безвольно лежащую руку. – Я просто не хочу, чтобы ты чувствовала, будто совершаешь ошибку.

Мое лицо каменеет.

– Я по-прежнему собираюсь в Гарвард.

То ли мой тон, то ли выражение лица убеждают их, что я приняла окончательное решение. Как бы там ни было, они понимают это и, несмотря на явный скептицизм на лицах, переходят к другим вопросам.

– Девочка или мальчик? – спрашивает Карин. – Стой… Отец ведь Такер, верно?

– Конечно, отец – Такер, а пол я не знаю. Мы еще не делали ультразвук.

– Что он сказал, когда ты ему сообщила? – вклинивается Хоуп.

«Что я не одна».

– Он воспринял все нормально. Не разрыдался и не впал в бешенство. Не перевернул стол и не злился из-за несправедливости жизни. Просто обнял меня и сказал, что я не одна. Думаю, он немного напуган, но собирается быть со мной до конца. – Я сглатываю ком в горле. – И хотя мне бы очень хотелось оградить его от этого, я буду держаться за него и принимать помощь, пока возможно. Это так чертовски эгоистично с моей стороны, но прямо сейчас мысль о том, чтобы столкнуться со всем этим в одиночку, заставляет меня просыпаться посреди ночи.

– Ну, его реакция радует, – утешает меня Карин.

– Он удивительный. Я его не заслуживаю. – Боже, даже если мои лучшие подруги выступили против ребенка, даже представить не могу, что свалится на голову Такеру.

Хоуп хмурится.

– Почему ты так говоришь? Ты же не сама залетела.

– У него не было выбора.

– Чушь собачья. Каждый раз, занимаясь сексом, ты рискуешь. Нет на сто процентов эффективной контрацепции, даже при вазэктомии. Любишь кататься, люби и саночки возить.

– Это высокая цена.

Она отмахивается.

– Которую ты тоже платишь.

– Мы можем не быть настолько депрессивными? – робко спрашивает Карин. – Давайте поговорим о важных вещах. Когда ты делаешь ультразвук? Хочу начать делать покупки.

Я открываю рот, чтобы сказать, что не знаю, но нас перебивает телефон Карин.

– Черт. – Она вытаскивает его и выскальзывает из-за стола. – Это мой куратор. Нужно ответить.

Когда она уходит в уборную, Хоуп устремляет свой обеспокоенный взгляд на меня.

– Проклятье, Би. Очень надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– Как и я. – Знаю, она любит меня и поэтому так озабочена, но, как и Карин, я не хочу зацикливаться на негативе. Решение принято, и все эти мысли об аборте лишь заставят меня чувствовать себя плохо.

– Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, – мягко говорит она.

– Знаю, – на этот раз моя очередь тянуться через стол. – Я так напугана, но правда хочу этого. Клянусь.

Она сильно сжимает мою руку.

– Окей. Тогда я с тобой. Что бы ни понадобилось.

Карин возвращается и подталкивает Хоуп.

– Я собираюсь научиться вязать, – объявляет она.

– Вязать? – повторяю я с ухмылкой.

– Да, пинетки. Ты на пятом месяце? Значит, у меня примерно четыре месяца, чтобы научиться вязать, так что будь готова удивляться и восхищаться моим новым навыком.

На моем лице наконец появляется улыбка.

– Считай, что я готова.

Более чем. У меня есть друзья и есть Такер, а это больше, чем я когда-либо мечтала, и, вероятно, больше, чем заслуживаю.

Но я приму все это.

25

Такер

На кухне так тихо, что я чувствую себя как в церкви. Не то чтобы я часто бывал в церкви. Мама таскала меня на пару воскресных служб, когда я был ребенком, пока наконец не признала, что лучше уж поспать пару лишних часов в выходные. Я был целиком и полностью «за».

Но прямо сейчас не Бог и не пастор Дейв судят меня, а мои самые близкие друзья.

– Почему ты не сказал нам раньше? – Гаррет.

– Вы серьезно оставите этого ребенка? – Логан.

– Сабрина, мать ее, Джеймс?! – Дин.

Я крепче сжимаю бутылку с пивом и скалюсь на Дина. Именно он виноват в этом маленьком собрании. Через две секунды после того, как я сообщил новости им с Элли, он послал SOS Гаррету и Логану, велев им тащить свои задницы домой. Они были в общаге со своими подружками, и теперь я чувствую себя сволочью, потому что испортил им ночь.

– Парни, почему бы вам не дать ему слово, вместо того чтобы заваливать его вопросами? – осторожно спрашивает Элли.

Уверен, она не хочет быть тут, но Дин притащил ее к нам на кухню, положил руки на плечи и не отпускает. Не понимаю, почему он так взбешен всем этим, ведь не он собирается стать отцом. И я точно знаю: он не влюблен в Сабрину, потому что смотрит на Элли так, словно других девушек не существует. Они оба прошли сложный путь со времени смерти Бо, но последние пару месяцев просто омерзительно влюблены друг в друга.

– Так, – подталкивает Элли, заправляя за ухо прядь светлых волос.

Я молча делаю глоток пива.

– Тут нечего рассказывать. У нас с Сабриной будет ребенок. Конец истории.

– Как давно вы встречаетесь? – требовательно спрашивает Логан.

– Некоторое время. – Судя по хмурым лицам, такой ответ их не устраивает, так что я добавляю: – С начала ноября.

Логан удивленно смотрит на меня. Гаррет выглядит спокойным, так что я смотрю на него, прищурившись.

– Я подозревал, – признается он.

Другие парни поворачиваются к нему, глядя с укоризной.

– Что значит, ты подозревал? – переспрашивает Логан.

– Это значит, я подозревал. – Гаррет бросает на меня косой взгляд. – Видел, как ты держал ее за руку на церемонии прощания с Бо.

Глаза Дина говорят о том, что его гложет сильное чувство вины. Скорее всего, он думает о том, как напился в стельку в своей комнате, вместо того чтобы пойти на церемонию прощания со своим лучшим другом.

Логан снова поворачивается ко мне.

– Так между вами все серьезно?

У меня вырывается невольный смех.

– У нас будет ребенок. Конечно, это серьезно.

Или, по крайней мере, я так планирую. Хотя Сабрина все еще нуждается во мне. Кажется, настало время полностью взять под контроль всю эту ситуацию с беременностью. Время избавить ее от этой настороженности и дать понять, что она может мне довериться. Пусть она осознает, что любит меня. Потому что я знаю, что любит. Просто боится признаться в этом мне… или себе.

– Почему она не сделала аборт?

От вопроса Дина Элли задыхается, парни хмурятся, а я начинаю огрызаться.

– Потому что мы решили сохранить ребенка, – резко отвечаю я.

Все вздрагивают. Уверен, они никогда не слышали, как я огрызаюсь на кого-то. Обычно я не делаю этого, но Дин находится в опасной близости к территории «забью до потери сознания». Понимаю, он не любит Сабрину, но будет уважительно к ней относиться, даже если ее нет рядом.

– Эй, давайте расслабимся, ладно? – Гаррет говорит это спокойным, умиротворяющим тоном, в очередной раз демонстрируя, почему он – капитан команды.

Хотя он больше не капитан Дина, потому что в январе Дина вышвырнули из команды. Думаю, он не прошел тест на алкоголь и наркотики, что стало одной из причин, которые вернули его обратно, к трезвой жизни. И еще Элли.

– Это жизнь Така, – продолжает Гаррет. – У нас нет права судить его решения. Если он этого хочет, значит, мы поддержим его. Верно?

Через мгновение Логан кивает.

– Верно.

Дин стоит стиснув зубы.

– Это разрушит твою жизнь, чувак.

Становится все труднее и труднее контролировать бушующий внутри гнев.

– Ну, это и правда моя жизнь, – холодно отвечаю я. – И здесь у тебя нет права голоса.

– Как насчет Гарварда? – продолжает давить он. – Сабрина все еще собирается туда?

– Да.

Он качает головой.

– Она хоть понимает, сколько времени занимает учеба в юридической школе?

– Конечно.

И снова он качает головой.

– Так она сваливает всю ответственность на тебя?

Я мгновенно встаю на защиту Сабрины.

– Нет, мы разделяем ответственность.

Он опять качает головой.

Клянусь Богом, если он не прекратит, я откручу его белобрысую голову.

– Дин, – предупреждает Элли.

– Прости, но я думаю, что это безумие, – объявляет он. – Эта девчонка холоднее льда. Она все критикует. Она…

– Мать моего ребенка, – рычу я.

– Ладно, как хочешь, – скалится в ответ Дин. – Давай, разрушай свою жизнь. Мне-то что?

Челюсть у меня отваливается, когда он вдруг выходит из кухни. Серьезно?

Наступает тишина, затем Элли тоже встает.

– Пойду, поговорю с ним, – вздыхает она. – Не обращай внимания, Так. Он просто кретин.

Я не отвечаю – слишком разозлен, чтобы говорить.

– Как бы там ни было, я тебя поддержу. Думаю, из тебя выйдет отличный отец. – Она мягко опускает руку мне на плечо, а затем уходит.

Как только Элли покидает комнату, я перевожу взгляд на оставшихся друзей.

– Вы говорили серьезно? Я могу рассчитывать на вашу поддержку?

Оба кивают. Хотя губы Логана кривятся, как будто он пытается не рассмеяться.

– Что в этом смешного? – осторожно спрашиваю я.

– Чувак, ты хоть понимаешь, какая жесть тебя ждет?

Я моргаю в недоумении.

– Пойди, посмотри видео родов на YouTube, – советует он. – Мы обязаны были смотреть их на занятиях по материнству на первом курсе. Они просто ужасающие. – Логана передергивает. – Ты знаешь, что восемьдесят процентов телок срут на стол?

Гаррет фыркает.

– Ты только что придумал эту статистику.

– Ну ладно, может быть, не восемьдесят процентов. Но такое, мать его, случается, и это жесть. О, а плацента? Огромный окровавленный мешок, который просто падает на пол, когда выскакивает ребенок. После того как ты это увидишь, гарантирую, ты никогда больше не захочешь совать туда свой член.

– Сочувствую Грейс, – замечает Гаррет.

– Я собираюсь настаивать на кесаревом, – высокомерно говорит Логан, но огонек в его глазах подсказывает мне, что он всего лишь шутит. Всегда можно рассчитывать на то, что Логан поднимет всем настроение.

– Слушайте, – говорю я, – мне известно, что это шок. Думаю, я и сам еще не осознал этого до конца. Но я ее л… В общем, Сабрина мне небезразлична, – поправляюсь я, прежде чем слово на букву «Л» слетает с губ. Ни за что не скажу это своим друзьям раньше, чем сообщу ей самой. – Дин очень ошибается. Она целеустремленная, но не холодная. У нее самое большое сердце из всех, что я встречал. Она… боже, просто удивительная.

В горле вдруг встает ком. Проклятье. Хотел бы я, чтобы Сабрина видела себя моими глазами. Она думает, что тянет меня с собой вниз, на дно, и очень ошибается. Она дает мне то, что мне всегда было нужно: семью. Конечно, все это происходит раньше, чем я планировал, но жизнь не идет по расписанию.

– Так ты действительно это сделаешь? – спрашивает Гаррет с некоторым благоговением.

– Да.

– Я буду крестным?

– Хрен тебе! – возражает Логан. – Он выберет меня, точно.

– Чушь собачья. Очевидно, я – лучший выбор.

– Очевидно, ты – большой эгоманьяк, вот ты кто.

Я смеюсь.

– Продолжайте в том же духе, и никто из вас не станет крестным. Но приятно знать, что мои друзья готовы на это. Думаю, я решу провести своего рода соревнования, чтобы вы дрались за это право.

– Я выиграю, – тут же говорит Гаррет.

– Хрен тебе!

Они все еще спорят, когда я выскальзываю из кухни. Может, Дин и повел себя как осел в ответ на мою большую новость, но приятно знать, что у меня есть, по крайней мере, поддержка Гаррета и Логана.

Уверен, она мне пригодится.

***

Я тут. Ты где?

На экране появляется сообщение от Фитци. Я паркуюсь на стоянке у «Мэлоуна»: приехал сюда прямо из дома, поскольку рассказать друзьям о ребенке – не единственный пункт в сегодняшнем расписании. Мне все еще нужно найти, где жить, и я очень надеюсь, Фитц сможет помочь мне в этом.

Я быстро набираю ответ.

Я: Как раз приехал. Иду.

Он: Угловой столик в дальнем конце.

Спрятав телефон, я запираю грузовичок и отправляюсь в бар. Фитци потягивает пиво, когда я сажусь напротив. Он заказал пиво и мне, за что я очень ему признателен.

– Привет. Спасибо, что приехал.

Он пожимает плечами.

– Нет проблем. Я все равно схожу с ума. Моя квартира слишком, мать ее, маленькая.

Ха-ха, не ожидал, что этот разговор начнется вот так сразу, но будь я проклят, если упущу этот шанс.

– На самом деле об этом я и хотел поговорить.

Фитци вскидывает бровь.

– О моей маленькой квартире?

– Типа того. – Я провожу пальцем по наклейке на пиве. – Ты сказал, что срок аренды кончается в мае, верно?

– Да. А что?

– Уже думал, что делать дальше? Продлишь аренду или переедешь?

Улыбка трогает уголки его губ.

– Что за игра в «Двадцать вопросов»?

– Просто пытаюсь выяснить, что ты намерен предпринять. – Я делаю еще глоток. – Я не собираюсь возвращаться в Техас после выпуска.

Он смотрит на меня из-за горлышка бутылки.

– С каких это пор?

– С тех пор как у меня будет ребенок в августе.

Он давится пивом и громко кашляет. Наверное, не стоило вываливать это на него, когда он пил. Я чувствую себя виноватым, глядя на то, как Фитци заходится в кашле.

– Ты… – Он снова прокашливается. – У тебя будет ребенок?

– Да. Сабрина беременна.

– О. – Одна из татуированных рук поднимается, чтобы потереть лоб. – Вот дерьмо. Ну… поздравляю!

Невольная улыбка касается моих губ.

– Спасибо.

Он внимательно изучает меня.

– Кажется, ты воспринимаешь это спокойно.

– Потому что так оно и есть, – соглашаюсь я. – Но мне нужно найти квартиру в Бостоне. И я помню, ты говорил, будто не прочь пожить в городе, так что… – Я пожимаю плечами. – Подумал, нелишне будет спросить, не нужен ли тебе сосед по комнате.

– А, – на его лице мелькает сожаление, – я решил не делать этого. Подумал, что смогу ездить на учебу из пригорода, но поговорил с Холлисом, и он напомнил мне, как дерьмово ездить из Бостона в Гастингс зимой, так что последний год придется пожить где-нибудь тут.

Я подавляю вздох разочарования.

– О, ладно. Звучит разумно.

– Дурацкий вопрос, но… почему бы тебе не снять комнату вдвоем с Сабриной?

Дурацкий вопрос? Нет, хороший вопрос.

– Мы еще не дошли до этого, – говорю я, потому что правильный ответ меня смущает: «Она не хочет быть со мной».

– Окей. Ну, если ты серьезно настроен жить в Бостоне, то я действительно знаю кое-кого, кому нужен сосед по комнате.

Звучит ободряюще.

– Кто?

– Тебе это не понравится, – предупреждает он.

– Кто? – повторяю я.

– Брат Холлиса. Его арендодатель повысил цену, и он не уверен, что сможет один оплачивать квартиру.

О черт. Броуди Холлис, король придурков, человек, который называет себя Бро вместо Броуди. Я бы лучше… Нет, никаких «я бы лучше». В данный момент у меня нет других вариантов. Броуди, может, и… придурок, но квартира у него большая и чистая, к тому же с двумя спальнями.

И это всего лишь в пяти минутах езды от дома Сабрины.

Может, Фитци подал и не самую приятную идею, но не могу отрицать, что это хороший, удобный вариант.

Я делаю еще один большой глоток пива. Затем спрашиваю:

– Можешь дать его номер?

26

Сабрина

– Я нервничаю, – шепчу я на ухо Такеру, чтобы другие ожидающие мамаши в приемной меня не слышали. У всех такие возбужденные, счастливые лица, что мне не хочется портить им настроение. Не стоит никого пугать просто потому, что я безнадежна.

Но сама я напугана. Это первая встреча с врачом, на которую я пришла с Такером, и та самая встреча, на которой мы узнаем пол ребенка… если сможем договориться на этот счет. Я хочу знать. Он хочет сюрприза. И это идеальная иллюстрация того, какие мы люди.

Я люблю все контролировать и если буду знать пол ребенка, то смогу начать что-то планировать. Покупать миленькие девчачьи вещи… или мальчиковые. Придумывать имена.

Такер – парень, чей девиз «пусть все идет, как идет». Он считает, что мы просто должны купить желтую одежду и покончить с этим.

– Не о чем тут волноваться. – Он сжимает мою руку и склоняется поцеловать в щеку.

Я невольно вздрагиваю. Губы у него мягкие и теплые, и я хочу чувствовать их на своих губах, а не на щеке. Хочу целовать его в шею и делать на ней засосы, пока он не начнет стонать. Хочу скользнуть рукой ему в штаны, схватить его член и дрочить, пока он не кончит мне на руку…

Я не говорила, что чертовски возбуждена?

Не знаю, то ли это повышенная чувствительность, то ли три месяца сексуального воздержания, но, черт возьми, мне нужен секс. Даже случайно касаясь рукой груди, я тут же возбуждаюсь и начинаю изнывать от желания. Я читала, что женщины обычно чрезвычайно возбудимы во время первого триместра, но мое сексуальное влечение не разгонялось до второго. Каждый раз, как вижусь с Такером, хочу сорвать с него одежду.

И он это знает.

– Ты уже готова быть больше чем просто друзьями? – шепчет он.

Я смотрю на него.

– Я тебе говорю, что нервничаю, а ты думаешь о сексе?

– Нет, это ты думаешь о сексе. – Он ухмыляется. – Твои глаза молят меня, чтобы я тебя трахнул.

Я быстренько оглядываюсь вокруг, чтобы убедиться, что никто этого не слышал, но другие беременные или разговаривают со своими партнерами, или читают журналы о детях.

– Нет, – лгу я. – Мои глаза слишком заняты, переживая о том, что они могут увидеть на ультразвуке. Я читала, что можно разглядеть лицо младенца, его пальчики на руках и ногах. – Я вновь начинаю паниковать. – А что если у него всего три пальца, Так? Что если у него нет носа? – Я начинаю задыхаться. – О боже, а если у нас будет ребенок-мутант?

Такер сгибается пополам и начинает трястись. Мне требуется секунда, чтобы понять, что он содрогается от тихого, истеричного смеха. Прекрасно. Отец моего ребенка смеется надо мной.

– О, дьявол, дорогая, – хрипит он, поднимая голову. – Я знал, что не нужно было давать тебе смотреть «У холмов есть глаза» вчера вечером.

– Больше ничего не показывали, – протестую я. – А мне не хотелось, чтобы ты ушел.

Это звучит так жалко. Всю прошлую неделю я находила причины, чтобы оставить Такера у себя. Вроде: «нам надо позаниматься дыхательными упражнениями», «моя спина меня убивает… не придешь размять ее?» или «может быть, стоит рожать в воде». Он убеждал меня даже не думать об этом, но я и не думала всерьез, потому даже не начинала спорить. От идеи, что я буду погружена в ванну, полную воды и околоплодных вод, меня тянет блевать.

Но, поскольку это Такер, он едет в Бостон после каждого моего звонка. Умом понимаю, что это выглядит так, будто я пользуюсь им, но Такер уверяет: именно на это и подписывался.

– У нас не будет ребенка-мутанта. – Он подавляет смешок и снова берет мою руку. – Он (или она) будет идеальным. Обещаю.

Я слабо киваю.

– Сабрина Джеймс, – вызывают из кабинета.

– Это я. – Я вскакиваю так быстро, что едва не падаю. Такер поддерживает меня, положив одну мускулистую руку на плечи.

– Это мы, – поправляет он.

Я следую за одетой в розовый халат медсестрой по широкому, хорошо освещенному коридору. Она ведет нас в смотровую, затем велит мне сесть на стол. Ультразвуковой прибор уже установлен рядом, и ритм сердца немного сбивается от волнения.

– Мне правда нужно знать сейчас, – выпаливаю я, когда медсестра выходит из комнаты.

Такер надувает губы.

– Но подумай, как волнительно будет, когда доктор воскликнет: «Это мальчик!» или «Это девочка!».

Это его главный аргумент. Честно говоря, я не хочу больше никаких волнений в своей жизни. Ситуация дома и так слишком накалена, бабушка ежедневно отчитывает меня из-за того, что я залетела, ругает за то, что сохраняю ребенка, и постоянно напоминает о том, что не будет бесплатной сиделкой потому лишь, что она – моя бабушка. И, конечно, там есть Рэй со своими ехидными замечаниями по поводу моей распущенности, моего большого живота и моей глупости, ведь я не знаю, «как пользоваться презервативами».

Рэй меня не колышет. Бабушка… ну, я уверена, она оттает, когда возьмет на руки правнучку или правнука. Она всегда была неравнодушна к младенцам.

– Я хочу знать сейчас, – хныкаю я, не заботясь о том, что похожа на впавшую в истерику пятилетку.

– Как насчет этого? Сыграем в «камень, ножницы, бумага»?

Ну да, мы будем отличными родителями.

– Хорошо. – Я разминаю пальцы, что заставляет его хихикать. – Готов?

– Готов.

Мы считаем в унисон. На счет «три» разжимаем руки. Он выбрал бумагу. Я – камень.

– Я выиграл, – самодовольно говорит он.

– Прости, детка, но ты проиграл.

– Бумага оборачивает камень!

Я ухмыляюсь.

– Камень придавливает бумагу, так что та не может улететь. Он как бы берет ее в ловушку.

Громкий вздох наполняет комнату.

– Я не выиграю в этом споре, да?

– Ага. – Но прямо сейчас он выглядит так мило, что я предлагаю компромисс. – Как насчет этого: ты можешь выйти из комнаты, когда врач будет смотреть? Клянусь, что ничего не выдам и буду прятать детские вещи в шкаф, так что ты не увидишь, что я покупаю.

– Договорились.

Нас прерывает приход специалиста, который приветливо здоровается со мной, а потом просит приподнять свободно облегающую рубашку, чтобы он смог обмазать мой живот холодным гелем.

– Мочевой пузырь полный? – спрашивает врач.

– Он всегда полный, – сухо отвечаю я.

Тот смеется в ответ.

– Не волнуйтесь. Это не займет много времени. Скоро сможете писать сколько душе угодно.

– Великолепно, мечты сбываются.

Мне уже делали УЗИ, так что я не беспокоюсь, когда специалист замолкает, приступая к делу. Время от времени он делает замечания по тому или иному поводу, вроде того, что позвоночник ребенка напоминает жемчужную нить или что, слава богу, у него по десять пальцев и на руках, и на ногах.

Такер стоит рядом в молчаливом восторге, наблюдая за зернистым изображением на экране. В какой-то момент он наклоняется, целует меня в лоб, и по телу разливается тепло. Я рада, что он здесь. По-настоящему рада.

– Окей. Мы закончили. – Стирая гель с моего живота, специалист нажимает кнопку, и машина жужжит, выплевывая распечатку картинки УЗИ. Он не отдает ее нам, вместо этого говорит:

– Врач скоро будет, чтобы поговорить с вами. Если нужно в туалет, это на две двери дальше, налево.

Такер коротко смеется, когда я тут же соскакиваю со стола.

– Скоро буду, – говорю ему я, выскальзывая из комнаты.

Когда я вновь захожу в смотровую, доктор Лаура уже там, болтает с Таком. Когда мы с ней познакомились, я не знала, что думать. Звать доктора по имени казалось мне странным, непрофессиональным с ее стороны или типа того, но теперь я уверена: эта женщина знает свое дело. Ей слегка за тридцать, и она не порет чушь, что мне особенно нравится.

– Итак, папочка тут говорит, вы спорили о том, стоит ли узнавать пол ребенка, – поддразнивает она, когда я вхожу.

– Папочка был упрям, – ворчу я.

Такер раскрывает рот от удивления.

– Не-а. Это мамочка – упрямица, которая не любит сюрпризы.

Я провожу рукой по выпирающему животу, который стал заметен за прошедший месяц.

– Это для тебя недостаточный сюрприз? – спрашиваю я.

Доктор Лаура фыркает и смотрит на папку с файлами в руке.

– Ну, у нас очень четкий для ультразвука снимок. Поскольку Сабрина – мой пациент, а вы – нет, Джон, я скажу ей пол ребенка, если она этого хочет.

– Предатель, – шутливо говорит он, глядя на меня.

– Я хочу знать, – обращаюсь я к врачу, а затем киваю Такеру. – Ты можешь выйти из комнаты, папочка.

– Не-а, я передумал. Хочу знать.

Я беспокойно смотрю на него.

– Ты уверен?

Он кивает.

– Ну, тогда ладно. Выкладывайте, – говорю я врачу.

Ее глаза блестят.

– Поздравляю! У вас будет девочка.

Я задыхаюсь, кислород, кажется, перестает поступать в легкие. Пульс учащается, и кажется, что все окружающее, весь мир вдруг становится четче. Цвета кажутся ярче, воздух – прозрачнее, и все происходящее – эта жизнь внутри меня – вдруг ощущается настоящим.

– У нас будет девочка, – выдыхаю я, оборачиваясь к Такеру.

Взгляд у него почти благоговейный.

– У нас будет девочка, – шепчет он.

Доктор позволяет нам принять эту новость, а затем, прокашлявшись, продолжает:

– В целом все выглядит отлично. Ребенок здоровый, сердечный ритм уверенный и ровный. Продолжайте принимать витамины, старайтесь не перенапрягаться, увидимся через четыре недели.

У двери она задерживается и подмигивает Такеру.

– Касаемо того, о чем вы спрашивали: все функционирует как обычно.

Как только она выходит, я хмурюсь, глядя на него.

– О чем ты спрашивал?

Он загадочно пожимает плечами.

– Просто вопрос отца. – Он берет меня за руку. – Пошли. Хочу показать тебе кое-что, прежде чем отвезу домой.

Я морщу лоб.

– Показать мне что?

– Это сюрприз.

– Разве мы не установили, что я не люблю сюрпризы?

Он смеется.

– Поверь, этот тебе понравится.

27

Сабрина

– Что мы тут делаем? – спрашиваю я через пятнадцать минут, оглядывая улицу, на которую только что повернул Такер. Район кажется недостроенным. Он расположен всего в пяти минутах от моего дома, поэтому, конечно же, неудивительно, что вид у него не ахти.

– Терпение, – говорит он с упреком, паркуясь у обочины десятиэтажного кирпичного дома.

Я собираю все оставшееся терпение и жду, когда он откроет мою дверь. Этот парень не позволяет мне открывать дверь машины. Как будто не понимает, что у меня тоже есть руки.

Когда мои туфли без каблуков опускаются на тротуар, Такер берет меня за руку и ведет ко входу в здание. В голове возникает миллион вопросов, но я знаю: он не ответит на них – и послушно иду за ним в узкий холл с маленьким лифтом. Мы поднимаемся на самый последний этаж, проходим по небольшому коридору и останавливаемся у квартиры 1 °C.

Такер достает из кармана связку ключей и открывает дверь. Мне сложно побороть любопытство:

– Кто тут живет?

– Я.

– Что? С каких это пор?

– Уже три дня, – признается он. – Ну, технически я не могу въехать до конца недели, но три дня назад мы достигли соглашения.

– Мы?

– Я и Броуди Холлис, брат товарища по команде.

– О. – Я ужасно смущена, потому что всю неделю он ни разу не говорил о том, что переедет в Бостон. – А как насчет твоего дома в Гастингсе?

– Аренда заканчивается в июне. Я в любом случае должен был бы переезжать. – Он пожимает плечами. – Казалось логичным найти место тут, в Бостоне. Так у меня получится быть ближе к тебе и ребенку. – Он протягивает руку. – Хочешь экскурсию?

– О… конечно. – Я все еще немного ошарашена.

Такер берет меня за руку, переплетая наши пальцы, и ведет меня по квартире. Хотя внешне здание выглядит плохо, внутри на удивление приятно находиться. Квартира хорошо освещена, с сосновыми полами и открытой планировкой. Дальше по коридору расположены три двери, ведущие в ванную и две спальни.

– Я еще не перевез сюда ничего из вещей, – говорит он.

Мы заходим в большую пустую спальню с огромным окном, которое пропускает столько света, что, пожалуй, не хватает солнцезащитных очков.

– Нет, ты правда переехал? – поддразниваю я, слоняясь по пустой комнате. Подхожу к окну и выглядываю наружу. – О, славно. В твоей комнате есть пожарный выход.

– И это даже к лучшему, ведь он ведет наверх, в патио на крыше. Только квартиры на десятом этаже имеют доступ туда. Там есть барбекю и много мебели для открытой веранды.

– О-о-о, это чудесно.

Мы направляемся обратно на кухню, где Такер открывает холодильник, чтобы исследовать содержимое.

– Хочешь пить? Есть апельсиновый сок, молоко и вода. И чертова прорва пива, но ты это пить не будешь.

– Я буду воду. – Пока он достает графин и наполняет стакан, я провожу пальцами по начищенным до блеска кухонным столам. – Тут суперчисто.

– Ага. Одна из положительных сторон Броуди – любовь к чистоте. Ты наверняка оценишь, потому что девчонок не заводит одежда на полу.

– Он прав.

– Этот парень – ходячий список решений, как снять девчонку.

Я улыбаюсь.

– Предсказуемость может быть полезной.

– Не возражаешь, если я выпью пива?

– Пей. А где он, кстати? На работе?

– Ага. Он работает с девяти до пяти в «Морган Стэнли», занимается финансовым планированием. Насколько я понимаю, в основном продает старикам рентные облигации.

Я потягиваю воду, пока Такер открывает себе пиво. На столе, рядом с микроволновкой, – стопка брошюр, сложенных поверх толстых байндеров.

– Что это? – Я провожу пальцами по верхнему, где написано: «Фитнес. Ваше время. Ее время. Время первых».

– Буклеты. Или как это называется? Я взял несколько недавно, во время одной из своих экспедиций по исследованию бизнеса. – Он пролистывает стопку, выбирая одну брошюру для меня. – Вот это о женской депиляции воском и лазерной терапии. Холлис сказал, это все равно что работать гинекологом, не окончив мединститут: каждый день голые киски.

Мои губы кривятся.

– Он ведь знает, что, делая девушкам интимную депиляцию, не получает права снова прикасаться к ним?

– Нет, я почти уверен: он думает, это дает ему право свободно их трахать.

– Мило.

Я пролистываю пару глянцевых фотографий длинных гладких ног, рядом с которыми жирным шрифтом написано, что именно этот лазер – лучший выбор. Хм, если Такер купит салон лазерной депиляции, может быть, я смогу пользоваться им бесплатно? Мой растущий живот уже усложняет простейшие процедуры. Приходится садиться, чтобы бриться, потому что я боюсь упасть, когда исполняю в душе на одной ноге танец фламинго.

Такер пролистывает другую брошюру.

– А это о продаже лопат.

Я морщусь.

– Звучит ужасно. Так вообще можно заработать?

– Судя по документам франшизы, да, но я сомневаюсь.

– Что еще у тебя есть?

– Игрушки для секса, прачечные, фитнес-клубы, миллион вариантов закусочных. Быстрые перекусы – самые популярные.

– Кажется, ты не заинтересован ничем из этого.

– Знаю. – Он собирает брошюры в стопку и бросает их в мусорное ведро. – Может быть, франшиза не для меня.

Я покусываю нижнюю губу.

– Что бы ты делал, если бы не это? – я обвожу рукой живот.

– Нацепил бы на себя галстук, – отвечает он. – Мама хотела, чтобы я купил местный риелторский бизнес…

Я закусываю губу еще сильнее.

– …о я бы лучше натирал воском чью-нибудь задницу, чем продавал дома в Паттерсоне, так что можешь убрать с лица это обеспокоенное выражение.

Его взгляд возвращается к моему животу. С тех пор как мы сделали УЗИ, он все время смотрит на него. И я – тоже. Моя рука всегда лежит на изгибе внизу живота, и теперь этот жест стал еще более особенным, потому что я знаю, что моя малышка – прямо под моей ладонью.

Я забираюсь на табурет и рукой подзываю его подойти ближе.

– Хочешь потрогать?

– Всегда. – Он огибает кухонный стол, чтобы присесть на корточки передо мной, а его ладони обхватывают живот с обеих сторон. – Эй, красотка. Папочка тут. – Он смотрит на меня снизу вверх, каштановые волосы растрепаны, а светло-карие глаза полны любви. – Она уже пихается?

– Иногда. – Я кладу его руку туда, где ребенок часто пытается пробиться наружу. – Попробуй тут.

Мы ждем затаив дыхание. Рука Така крепко прижата ко мне, и тепло разливается по моей коже, пока его не начинает ощущать каждое мое нервное окончание.

Я гоню прочь пошлые мысли. Он общается с ребенком, а не пытается тебя ласкать.

Но… это так приятно. Мы с Такером уже несколько месяцев не спали. И в последнее время все, о чем я могу думать, – это секс с ним.

Конечно, именно это и привело меня к текущей ситуации, но по ночам, когда ребенок не дает заснуть, я вспоминаю, каково это было: чувствовать его между ног. Сильное, покрытое жесткими волосками и немного шероховатое бедро прикасалось к моей коже, когда он погружался внутрь. Я помню толщину его члена и то, как прекрасно он растягивал меня, когда входил. Помню его зубы на своей груди, которые покусывали меня, двигаясь к соску. Все это заставляет меня дышать чаще и делает чувствительной к любым прикосновениям.

Пальцы на животе сжимаются крепче.

– Сабрина, – хрипло говорит он, – о чем ты думаешь, дорогая?

Мой помутневший взгляд останавливается на его лице. Облизывая губы, я вспоминаю вкус его члена на своем языке.

– О тебе.

У него, кажется, перехватывает дыхание от неожиданности.

– Обо мне как о друге или как о ком-то другом?

– Второе, – шепчу я.

Он медленно проводит ладонями вниз по моему животу, затем двигается к бедрам. Мои ноги невольно раздвигаются, и его пальцы останавливаются на поясе моих штанов для йоги.

– А поточнее, – шепчет он.

Я вдруг вспоминаю первую ночь, которую мы провели вместе, когда он вальяжно развалился в своем грузовичке, говоря мне… нет, приказывая подойти и взять, что мне нужно.

– Думаю о твоем члене в моем рту.

Его пальцы впиваются мне в бедра.

– Правда? Потому что я думаю о том, как сильно хочу стянуть с тебя трусики и лизать твою киску до тех пор, пока все заботы не выветрятся из твоей головы.

Та самая киска сжимается при этих словах.

– О… проклятье, я потолстела.

– Нет. Ты идеальна. – Затем он поднимается на ноги и берет меня на руки.

– Стой. – Я начинаю ерзать. – Тебе, наверное, очень тяжело.

– Черта с два, – возражает он и несет меня в гостиную. Затем кладет меня на черный кожаный диван.

– Это диван твоего нового соседа по комнате! – протестующе пищу я.

– О чем мой сосед не знает, то его не касается. А теперь раздевайся. Я голоден, женщина.

Кровь вскипает под его раскаленным взглядом. Некоторое время мы смотрим друг на друга, а потом начинаем спешно избавляться от одежды. Он срывает свою рубашку и бросает ее через всю комнату. Мои вещи следуют за ней, после чего в угол летят его джинсы и боксеры. Когда я снимаю бюстгальтер, он не может сдержать поток брани.

Я чувствую нотку восхищения в его голосе, когда он делает шаг, чтобы присоединиться ко мне на диване. Его вставший член подскакивает при каждом шаге.

– Знаю. Они стали больше.

Он опускается на колени между моих ног, тянется и берет в ладони мои тяжелые груди.

– Черт, они просто потрясающие!

Я дрожу, когда он проводит пальцами по моим возбужденным соскам.

– И очень чувствительные, – тяжело выдыхаю я.

Дьявольский блеск появляется в его глазах.

– Думаешь, сможешь кончить, если я буду сосать их?

– Не знаю. – Я провожу рукой по его волосам. – Давай выясним.

Без промедления его губы смыкаются на одной груди, в это время рука сжимает другую. Он обхватывает сосок, заставляя меня выгнуться от удовольствия. О боже. Моя киска реагирует на его движения, словно между ней и языком натянута тонкая нить. Я ощущаю его стоны всем телом. Мои бедра отрываются от дивана, ища позу, в которой желание было бы не таким сильным, но не находят.

– Трахни меня, – молю я.

Он падает на спину и сажает меня на себя, каким-то образом не отрываясь от моей груди. У меня получается оседлать его, но, когда я пробую потереться своим влажным естеством о его член, дурацкий живот мешает, и с губ невольно срывается стон разочарования.

В ответ он просовывает между нами руку и сдвигает в сторону мои трусики. Его пальцы находят мою скользкую киску и проникают в нее. Два пальца проскальзывают вдоль лепестков, а большим пальцем он теребит мой клитор, словно гитарную струну. Внезапно это становится почти невыносимо, и я кончаю в безумной волне удовольствия, простонав его имя. Но спустя несколько секунд, когда я спускаюсь с высот блаженства, понимаю, что этого все еще недостаточно, тянусь вниз и отчаянно провожу рукой по члену.

– Это, – задыхаюсь я. – Мне нужно это.

– Да, мэм.

С горящим, голодным взглядом он срывает с меня трусики и переворачивает на спину. Затем обхватывает член и подводит его ко входу. Я судорожно вздыхаю, когда следует первый толчок и его головка растягивает меня.

Но он внезапно останавливается.

– Все в порядке?

Я вижу, как напряглись его руки, оттого что желание борется с самоконтролем. Но сейчас мне нужно, чтобы меня взяли, сильно, жестко. Хочу, чтобы он напомнил мне, что я красива, желанна и все еще заставляю его сходить с ума.

Я обхватываю ногами его бедра и пытаюсь притянуть его глубже.

– Более чем в порядке. Я хочу, чтобы ты трахнул меня. Пожалуйста.

От ярости на его лице захватывает дух. Он вонзается в меня глубоко и сильно, так, что внутри становится горячо, и делает это до тех пор, пока я не перестаю ощущать в себе что-либо, кроме его члена. Я давно не чувствовала его так близко. Это словно… возвращение домой.

Его губы находят мою шею и нежную кожу за ухом. Он прокладывает влажные поцелуи вдоль плеча и ключицы, покусывая сосок, и под моими веками сверкают звезды. Одной рукой он приподнимает меня сзади, другой упирается в диван, его бедра двигаются, ударяя по моей плоти, пока он не достигает той точки, которая заставляет меня кричать.

Он не отступает, погружаясь в меня снова и снова. Головка его члена трется о мои мягкие нервные окончания внутри, пока я наконец не начинаю содрогаться.

– Я скучал по тебе, – выдыхает он. – Черт, очень скучал.

Я не говорю в ответ то же, потому что снова забыла, как говорить. Удовольствие кажется настолько сильным, что затуманивает сознание. Он продолжает терзать мою грудь. А затем садится, берется за мои бедра и насаживает на себя еще сильнее и быстрее, чем раньше.

Я упираюсь в кожаный диван плечами, и он трет кожу. Волосы разметались вокруг лица, каждый вдох дается с трудом, но ничего из этого не имеет значения, пока я теряюсь в водовороте ощущений. Я вижу, ощущаю только его. Мое тело жаждет его, а сердце, кажется, стучит только для него одного.

В этот момент я понимаю, как сильно его люблю.

– Кончи для меня, – резко выдыхает он. – Кончи на мой член, Сабрина.

Удовольствие внутри меня растет, пока наконец не вырывается наружу, разрушая мое самообладание. Такер запрокидывает голову и стонет, кончая сам, а я лежу под ним бесформенной массой.

Не знаю, как он находит силы встать и пойти на кухню. Я слишком вымотана и могу лишь пробормотать «спасибо», когда он возвращается с несколькими бумажными полотенцами и вытирает влагу, стекающую по моим бедрам.

Прежде чем я успеваю возразить, он снова ложится ко мне на диван и набрасывает одеяло на наши обнаженные тела. Затем просовывает руку под мою голову и заключает меня в жаркие объятия, пока я молю о том, чтобы в этот день Броуди Холлис не решил прийти домой с работы пораньше.

Когда Такер гладит мои волосы, слова любви уже готовы сорваться с губ, но я подавляю желание их произнести. У нас ведь был просто секс. Мы оба нуждались в разрядке, и все. Не стоит искать в этом что-то большее. Я даже не могу доверять своим собственным чувствам сейчас, когда гормоны свирепствуют в моей крови.

Я прижимаюсь к его мокрому от пота телу. Этого будет достаточно. Всего, что он сможет дать, будет достаточно. Я не стану просить о большем.

– О чем вы шептались тогда с доктором? – наконец спрашиваю я.

Он коротко смеется.

– Об этом.

– Об этом?

– Именно. – Он тянется под одеяло и покручивает один из моих сосков. – Спросил ее, можно ли нам заниматься сексом.

Я удивленно смотрю на него.

– Ты спрашивал у нашей акушерки разрешения трахнуть меня?

– Хотел убедиться, что это не повредит ребенку, – протестует он. – Черт побери, извини, что был заботливым отцом.

Я не могу не улыбнуться.

Мы оба недовольно ворчим, когда звонит телефон Такера. Он нехотя свешивается с дивана в поисках своих брюк. Вытаскивает телефон и, когда снова устраивается рядом со мной, проводит пальцем по экрану.

Из любопытства… ну ладно, из желания всюду сунуть свой нос я заглядываю в экран.

И издаю крик ужаса.

Резко подскочив на диване, я выхватываю телефон из руки Такера.

– О боже! – визжу я. – Что это?

28

Такер

Я знаю, что не должен смеяться. Мать моего ребенка расстроена. Последнее, что мне стоит делать, так это смеяться над ней, но потрясенное выражение ее лица бесценно.

– Такер! – она толкает меня в плечо. – Прекрати смеяться и скажи мне, что это за чертовщина.

Я бросаю взгляд на фото и снова не могу удержаться.

– Это успокаивающий… – с трудом произношу я.

Сабрина опять пихает меня.

– Логан, – задыхаюсь я. – Он сделал это для малыша. Это успокаивающий тест.

– Клянусь богом, Так, если ты не начнешь говорить внятно, я пошлю это фото полиции и скажу им, что стала жертвой маньяка.

Я захожусь смехом.

– Такер!

Все еще задыхаясь от смеха, я с трудом сажусь и выпрямляюсь. Захожусь в кашле, а затем смотрю на тряпичное существо на экране.

Думаю, это должен был быть мишка Тедди, но, видимо, в процессе что-то пошло не так. Стежки как будто из фильмов Тима Бертона. Один глаз сделан из пуговицы, другой, словно из фильмов о серийных убийцах, нашит буквой «Х» черными лентами. Сбоку на голове недостает куска меха, а лапы – разные по размеру.

Под фото Логан написал:

Грейс думает, это напугает малыша. Она ведь ошибается, да?

Нет, не ошибается.

– Зачем Логан сделал это для нас? – требовательно спрашивает Сабрина.

Я фыркаю.

– Он претендует на роль крестного отца.

– Выражайся яснее!

Подавляя еще один приступ смеха, я спешно поясняю:

– Он и Гаррет – оба хотят быть крестными нашего ребенка. Я случайно глупо пошутил о том, что заставлю их побороться за этот титул, и они сочли идею отличной. Так что теперь они соревнуются.

Сабрина поднимает бровь.

– А ты, вообще, думал, что, может, я никого из них не хочу видеть в роли крестного?

– Конечно. Я думал, мы поговорим об этом когда-нибудь, но, уверен, Гаррет и Ханна будут прекрасными крестными.

– Они должны будут отвоевать это право у Хоуп и Карин. Но ты уже сбросил Логана со счетов?

Мой взгляд снова устремляется в телефон.

– Хм, да.

Она наконец улыбается.

– Окей. И как устроено это соревнование?

Я вздыхаю.

– Все сложно, как бы глупо это ни звучало.

– Твой ответ меня ничуть не удивляет, – радостно говорит она.

– Есть пять… ну, не знаю, критериев. В каждом демонстрируется важный родительский навык. – Боже, поверить не могу, что говорю все это: Логан объяснил мне правила, и теперь я чувствую, будто одобряю безумие затеи, повторяя сейчас его слова.

Сабрина тем не менее смотрит зачарованно.

– Какие критерии?

Я сканирую память.

– Способность успокаивать. Помощь в чрезвычайных ситуациях. Надежная поддержка. Хм… материальная обеспеченность. И… дерьмо, не могу вспомнить последний.

– Как купленная мягкая игрушка может характеризовать способность успокаивать?

– Купленная? Дорогая, это существо сделано своими руками. Они купили эти наборы «сшей мягкую игрушку сам».

Челюсть у нее едва не падает на пол.

– О боже. Вот это… целеустремленность.

– Они хоккеисты. Целеустремленность у нас в крови.

– Как они узнают, кто выиграл? У них есть призовые очки?

– Я должен выбрать победителя в каждой категории. – Очевидно, потому, что мои друзья ненавидят меня, заставляя выбирать.

– И они показывали копии своих налоговых деклараций, чтобы определить, кто выиграл в финансах? – сухо спрашивает она.

– Нет. Но тут ничья, потому что они оба будут играть в профессиональных командах. То же с надежной поддержкой, я никогда не стану выбирать между Ханной и Грейс. Я слишком дорожу своими яйцами.

Она фыркает.

– Так что покажет этот тест?

– Если только Гаррет не сошьет что-то еще более кошмарное, чем это, – я постукиваю по экрану, – то, почти уверен, он победит.

– Твои друзья чертовски странные, Такер. Ты ведь знаешь это?

– Прекрасно знаю. – Я медлю мгновение. – Слушай, ты работаешь завтра на почте?

– Нет. А что?

– Надеялся, что ты приедешь ко мне и поможешь упаковать вещи. Там будут парни. И Ханна с Грейс, может быть, Элли. Я арендовал фургон, поэтому все будут помогать мне грузить мебель, которую я заберу с собой, – объясняю я и спешу добавить: – Конечно, я не позволю тебе поднимать ничего тяжелого, но подумал, что ты можешь помочь с легкими вещами, вроде одежды. Мы заказали пиццу, так что будет еда… – Я дал слову «еда» соблазнительно повиснуть в воздухе, поскольку знаю, какой ненасытный у нее в последнее время аппетит.

Но Сабрина с неохотой морщит лоб.

– Уверен, что они будут не против меня там?

– Разумеется, нет. Они правда хотят с тобой познакомиться. Уэлси как-то говорила, как ее расстраивает то, что ты никогда не приходишь.

– Уэлси? – безучастно переспрашивает она.

– Ханна. Ее фамилия – Уэлс, так что Гаррет прозвал ее Уэлси. – И вдруг меня начинает беспокоить то, что я был с Сабриной с самой зимы, а она едва ли знает что-то о моих ближайших друзьях.

– Не знаю, Так…

– Пожалуйста. – Я улыбаюсь ей самой лучшей из своих умоляющих улыбок. – Это бы так много значило для меня.

– О. – Она тает, словно масло на солнце. – Окей, я поеду.

***

Сабрина остается верна своему слову и появляется у меня около двух часов на следующий день. Когда она выходит из машины, ее чуть не сметает матрас, который Логан и Фитци втягивают в грузовик. Тут царит хаос.

Я увожу ее от греха подальше и целую прямо в губы.

– Привет, дорогая. Спасибо, что пришла.

Ее щеки вспыхивают, когда она понимает, что Ханна и Грейс стоят прямо за мной и видели поцелуй. Меня не волновало бы, даже если бы они целый час наблюдали, как мы трахаемся у этой чертовой стены. Сабрина выгладит такой красивой в своем голубом сарафане с цветочным принтом, с темными волосами, собранными на затылке в хвост. Последнюю пару месяцев ее щеки постоянно розовые, придают ей это характерное для беременных свечение.

– Привет, – говорит она странно робким голосом.

Я представляю ее девушкам. Они тепло приветствуют Сабрину, и она отвечает взаимностью. Очевидно, она уже знает Ханну по закусочной, а у Грейс есть милая привычка болтать, когда она нервничает, так что подруга начинает шептать Сабрине что-то на ухо еще до того, как заканчивается формальное представление их друг другу.

– Хочешь пить? – предлагаю я, ведя ее в кухню. Ханна и Грейс идут за нами.

– Нет, не надо. Просто дай мне работу.

– Мы все равно собирались сделать перерыв. Фитци пришел на час раньше запланированного и должен уйти через час, так что мы уже вынесли из моей комнаты всю мебель. Все, что осталось, – достать вещи из гардероба и ящиков. – Я слегка подталкиваю ее к стулу. – Сядь. Вода пойдет?

– Конечно.

Ханна и Грейс присоединяются к ней за столом, и от меня не ускользает, как они бросают мимолетные взгляды на живот Сабрины. Она явно беременна, но живот еще далек от размеров арбуза. Сейчас он где-то с футбольный мяч.

Как бы там ни было, в этом животе моя дочь, и каждый раз, как я думаю об этом, меня наполняет гордость. Моя дочь. Боже, жизнь – странная, непредсказуемая и чертовски потрясающая штука.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Сабрину Ханна. – Тебе все так же плохо по утрам?

– Нет, это прекратилось пару месяцев назад. Теперь я просто уставшая и голодная, и мне постоянно хочется в туалет. О, а также все сложнее и сложнее становится разглядеть собственные ноги. Но это, наверное, к лучшему, потому как мне кажется, что они опухли вдвое.

– Ох, это неприятно, – сочувственно говорит Грейс. – Но по крайней мере ты получишь очаровательное, пухленькое чудо за всю свою боль и страдания. Это достойная награда, так ведь?

– Ха! – Сабрина ухмыляется. – Как насчет того, чтобы позвонить тебе в три утра, когда мое пухленькое чудо будет орать, надрываясь? Думаешь, тогда ты скажешь мне, что это достойная награда.

Ханна прыскает.

– Она тебя поймала, Грейс.

Я вручаю Сабрине стакан воды и облокачиваюсь на кухонный стол, улыбаясь тому, как девчонки продолжают шутить о «чудесных» вещах, которые ждут нас с Сабриной: недосып, смена подгузников, колики, режущиеся зубы.

Честно говоря, ничто из этого не пугает меня. Если много трудишься ради чего-то, разве не чувствуешь потом истинное удовлетворение?

К кухне приближаются звуки шагов. Входит Гаррет, стирая со лба пот. Когда он видит Сабрину, его лицо озаряется.

– О, хорошо, что ты тут. Погоди, мне нужно кое-что взять.

Через минуту мы слышим на лестнице громкие шаги, а она оборачивается ко мне, словно спрашивая: «Он говорил со мной?».

Ханна приглаживает рукой волосы и бросает на меня умоляющий взгляд.

– Просто помни, что он твой лучший друг, окей?

Звучит зловеще.

Когда Гаррет возвращается, в руках у него блокнот и ручка, которые он кладет на стол, садясь напротив Сабрины.

– Так, – говорит он, поворачиваясь ко мне, – присядь. Это важно.

Теперь я сильно озадачен. Отстраненное выражение на лице Ханны не помогает разобраться в происходящем.

Как только я сажусь рядом с Сабриной, Гаррет открывает блокнот с очень деловым видом.

– Окей. Давайте пробежимся по именам.

Сабрина поднимает бровь, глядя на меня. Я пожимаю плечами, поскольку действительно не знаю, что, черт возьми, он хочет сказать.

– Я составил длинный список. Думаю, вам наверняка понравятся эти… – он бросает взгляд на страницу и тут же мрачнеет: – А, дерьмо. Мы не можем использовать мужские имена.

– Постой, – хмуря брови, Сабрина выставляет руку вперед, останавливая его: – Ты выбираешь имена для нашего ребенка?

Он кивает, с деловым видом листая страницы.

Мама моего ребенка смотрит на меня в изумлении. Я снова пожимаю плечами.

– Просто из любопытства: какие были мужские имена? – невинно спрашивает Грейс, явно борясь с улыбкой.

Его лицо снова светлеет.

– Ну, первым в списке шло «Гаррет».

Я фыркаю достаточно громко, так, что вода в стакане Сабрины покачнулась.

– Ага, – говорю я, подыгрывая. – А на втором месте?

– Грэхем.

Ханна вздыхает.

– Но все нормально. У меня есть несколько офигительных женских имен. – Он кладет свою ручку на блокнот, смотрит нам в глаза и произносит два слога, – Гиги.

Челюсть у меня падает.

– Ты шутишь? Я не назову свою дочь Гиги.

Сабрина заинтригована.

– Почему Гиги? – интересуется она.

Ханна снова вздыхает.

Внезапно у меня в голове что-то щелкает. Твою ж мать.

– Г. Г., – бормочу я Сабрине. – Гаррет Грэхем.

С секунду она молчит, а затем разражается смехом, вызывая хихиканье у Грейс и в конце концов у Ханны, которая все качает головой, глядя на своего парня.

– Что? – оправдывается Гаррет. – Крестный имеет право голоса в выборе имени. Так написано в инструкции.

– Какой еще инструкции? – смеется Ханна. – Инструкции создаются по ходу дела!

– И что?

– Кроме того, тебя еще не назначили крестным, – подчеркиваю я с ухмылкой как раз в тот момент, когда на кухню входят Фитци и Логан. Я тыкаю пальцем в Логана. – Этот придурок все еще в игре.

– На самом деле… – Гаррет сияет, глядя на нас, – Логан сошел с дистанции.

Я резко поворачиваюсь на стуле к нашему товарищу по команде.

– С каких это пор?

Лицо Логана тут же становится непроницаемым.

– Я решил выйти из игры, – бормочет он. – Это большая ответственность.

Гаррет громко фыркает.

– Ты решил выйти из игры? Это теперь так называется?

Логан угрюмо смотрит на него.

– Именно, потому что это правда.

– Да? – Гаррет вскакивает на ноги. – Сейчас вернусь.

Мы с Сабриной обмениваемся озадаченными взглядами, когда он выходит из кухни. Я слышу, как он ходит по гостиной, а через секунду снова появляется и машет рукой перед лицом Логана.

– Тогда как ты объяснишь это?

Сабрина в ужасе взвизгивает. А я… мне просто любопытно узнать, почему Гаррет держит в руке крошечного пупса.

У которого, кстати, отсутствует голова.

– Ты, мать твою, притащил его домой? – возмущается Логан.

– Черт побери, да. На хрена он им там нужен? У него нет головы, братан!

– Где это там? – спрашиваю я осторожно, хотя не уверен, что хочу знать ответ.

– В центре реанимации новорожденных, – объясняет Гаррет. – Мы записались на курс в центре здоровья кампуса этим утром.

– Центр реанимации новорожденных? – Сабрина ошеломленно качает головой.

– Это был тест «помощь в чрезвычайных ситуациях», – Гаррет самодовольно улыбается, – который он провалил. А я, конечно, прошел с честью.

– Я виноват, что ли, что не знаю, сколько во мне силы? – протестует Логан.

– Да! – отвечает Гаррет в приступе смеха. – Это целиком твоя вина. – Он поднимает куклу и издевательски размахивает ею. – Покажи мне на кукле, где у тебя мозги. Ах да, ты же не можешь. Потому что, мать твою, ты ее обезглавил!

Сабрина поворачивается ко мне:

– Мы можем пойти наверх и начать собираться?

– Парни, вы пугаете Сабрину, – ворчит Ханна на этих препирающихся придурков. – Милый, убери куклу. И, Логан, напомни мне, чтобы я никогда не позволяла тебе сидеть с моими будущими детьми. – С этими словами она переключает внимание на Сабрину. – Окей, полагаю, Гиги отметаем, а как вы думаете назвать ребенка?

Мы с Сабриной снова обмениваемся взглядами.

– Мы это еще даже не обсуждали, – признается она.

– А есть имена, которые вам вообще нравятся?

Сабрина перебирает в голове варианты.

– Мне нравится имя Шарлотта.

– О, мне тоже нравится! – восклицает Грейс. – Шарлотта Такер. Так мило звучит.

– Шарлотта Джеймс, – поправляет Сабрина.

Я пристально смотрю на нее.

– Ее фамилия будет Такер.

– Нет. Фамилия будет Джеймс.

– Как насчет Такер-Джеймс? – спрашивает Фитци, доставая пиво из холодильника.

– Нет, – отвечаем мы в унисон. Не потому, что против дефисов, просто мы оба – упрямые идиоты.

Раньше я не осознавал, насколько сильно хотел, чтобы у дочери была моя фамилия, но я хотел этого. Черт, если бы решение зависело только от меня, у Сабрины тоже была бы моя фамилия. Но для этого не мешало бы пожениться и для начала сделать ей предложение, а я почти уверен, что она умчится на другой континент, если я это сделаю. Хотя мы спим снова вместе, но, думаю, она все еще борется с тем, что у нас настоящие отношения.

По какой-то причине эта глупая девчонка считает, что должна делать все одна.

– Окей, – усмехается Ханна. – Как насчет того, чтобы обсудить имя, пока вы решаете проблему с фамилией?

Мне нравится эта идея. Последнее, чего я хочу, – это спорить с Сабриной перед друзьями.

– Давай пойдем наверх, начнем паковаться, – говорю я ей.

Кивнув, она позволяет мне помочь ей встать со стула.

Гаррет, сидя на своем насесте за кухонным столом, мрачнеет.

– Поверить не могу, что ты уезжаешь.

Я закатываю глаза.

– Вы, парни, тоже уезжаете.

– Да, но мы будем тут еще две недели.

Я замечаю, что Логан тоже подавлен перспективой моего сегодняшнего отъезда. Они хотели закатить мне прощальную вечеринку, но я отказался, потому что технически это не прощание. Я просто перебираюсь в Бостон, куда через пару месяцев переедут и они.

Хотя Дин отправится в Нью-Йорк. Он не смог поступить в юридическую школу и получил работу учителя в младшей школе. Элли дали роль в телешоу, которое снимают на Манхэттене, так что, полагаю, они уедут вдвоем.

Честно говоря, мне слегка грустно, но в то же время я испытываю облегчение оттого, что Дин будет жить в другом штате. Он не очень поддерживал меня в предстоящем отцовстве, хотя, черт возьми, все еще остается одним из моих лучших друзей.

– Вы уже решили, кто займет главную спальню, парни?

Гаррет обращается к Фитци, который пожимает своими татуированными плечами.

– Очевидно, я.

– Не знаю, – предупреждает Логан. – Холлис и первогодка собираются попробовать отбить ее у тебя.

Фитци вскидывает бровь, поигрывая огромным бицепсом.

– Пусть попробуют.

Я подавляю смех. Да, у Холлиса и Хантера нет шансов против Колина Фитцджеральда. Хотя, учитывая, насколько он замкнутый человек, я все еще удивлен, что он согласился пожить с ними. Думал, он будет искать другое жилье, чтобы жить там одному, но, полагаю, тут приложил руку Холлис.

Мы с Сабриной идем наверх, где я прохожусь взглядом по своей пустой комнате. Кровати нет, так что сесть некуда. Я замечаю, что Сабрина потирает поясницу, и мысленно делаю заметку: не позволять ей слишком долго оставаться на ногах.

– Окей, – решительно говорит она, открывая дверцы шкафа, – будем складывать все аккуратно или просто побросаем в коробки, как придется?

– Какие коробки? – Я подхватываю с пола упаковку с мешками для мусора. – Одежда пойдет сюда.

– О боже. Ты такой парень.

– Да. – Ухмыляясь, я провожу рукой вниз по прессу, а затем хватаюсь за свое хозяйство, спрятанное под джинсами. – Хочешь проинспектировать, чтобы убедиться?

– Ты меня упаковываться звал или трахаться?

– И то, и другое.

Она обводит рукой комнату.

– Тут нет кровати.

– Кому нужна кровать?

– Моему бедному, толстому, беременному телу, – отвечает Сабрина с жалкой улыбкой.

– Как тебе такой вариант, – предлагаю я, – давай упакуемся как можно быстрее, а потом я поеду с тобой в Бостон, и мы устроим секс-шторм на твоей большой, удобной кровати?

Она поднимается на цыпочки и целует меня в губы.

– Договорились.

***

Сабрина

Я нервничала по поводу того, как буду проводить время с друзьями Такера, но на самом деле беспокоиться было не о чем: они оказались потрясающими. С Ханной и Грейс было очень просто общаться. Гаррет и Логан – психопаты, но оказались более простыми, чем я ожидала. То есть они убийственно красивые хоккеисты. Разве они не должны быть суперзазнайками, как…

– Нам нужно поговорить.

Как этот парень.

Я замираю, когда в дверном проеме появляется Дин Ди Лаурентис. Такер только что вышел, чтобы попрощаться с Фитци, и оставил меня одну разбирать ящики гардероба, но я останавливаюсь, когда Дин входит и закрывает за собой дверь.

Меня раздражает один его вид. Это несправедливо, что такой придурок по нелепой случайности оказался так привлекателен. Если объективно, Дин – наверное, самый красивый парень, которого я видела в реальной жизни, а не в кино. У него светлые волосы, точеные черты лица, как у моделей-мужчин, эффектное тело. И он чертовски обаятелен: именно так он и затащил меня в постель. Ну, если не считать трех дайкири, которые были тогда во мне. Я, может быть, даже встретилась бы с ним тогда еще раз, если бы не выяснила, что он спал с ассистенткой преподавателя ради хороших оценок.

– Разве? – растягивая слова, отвечаю я. – И о чем это нам надо поговорить, Ричи?

Он вздрагивает, как происходит всегда, когда я использую его прозвище. Я назвала его Богатенький Ричи после того, как узнала, что он использует для продвижения свои деньги и внешность.

– Ты точно знаешь, о чем нам нужно поговорить.

Я хмурюсь.

– Если ты имеешь в виду это, – я показываю на свой живот, – то тут нечего обсуждать. Мой ребенок – не твое дело.

– Такер – мое дело, – спокойно говорит он, скрещивая руки на мускулистой груди. – Черт побери, Сабрина, я всегда знал, что ты амбициозная стерва, но не думал, что еще и эгоистка.

Во мне вскипает злость.

– Ничего себе. Бо всегда пытался убедить меня, что ты достойный парень, но, очевидно, сильно ошибался.

Дин со свистом выпускает воздух из легких.

– Оставь Бо в покое. Мы говорим о тебе и Таке.

– Ты действительно хочешь ввязаться в драку с беременной девушкой? Потому что предупреждаю: из-за всплеска гормонов могу выцарапать тебе глаза.

Он равнодушно смотрит на меня.

– Ты портишь жизнь моему другу. Действительно думаешь, что я буду просто стоять в стороне и позволю этому случиться?

Стиснув зубы я с силой захлопываю ящик гардероба и копирую его позу, скрестив руки перед своей набухшей грудью.

– Такер – взрослый человек. Так случилось, что еще и отец моего ребенка. Если он хочет принимать участие в его воспитании, я не могу его остановить.

Его лицо мрачнеет.

– Это разрушит всю его жизнь. Разве ты не понимаешь? Он бросает все, ради чего работал, из-за телки, которая его даже не любит.

Челюсть у меня едва не падает на пол. Откуда он, мать его, взялся, чтобы говорить мне все это дерьмо?

– С чего ты взял, что я его не люблю? – вызывающе огрызаюсь я.

– Потому что, если бы любила, у тебя уже было бы кольцо на пальце. Так ничего не делает наполовину. Он любит тебя, у вас будет ребенок: если бы он хоть секунду считал, что его любовь взаимна, вы бы отправились в ЗАГС до того, как родится этот малыш. Вместо этого он остается в Бостоне, хотя еще с первого курса говорил, что собирается вернуться в Техас…

От нахлынувшего чувства вины дыхание спирает. Сильно.

– И теперь он собирается взяться за первую попавшуюся работу, вместо того чтобы открыть бизнес, в который действительно вложил время и в котором тщательно все продумал. – Дин качает головой. – Разве ты этого не видишь?

Я колеблюсь. Он прав. Такер ничего не делает спонтанно. И все же вот он, решает жить с парнем, которого едва выносит, думает о том, чтобы купить дерьмовую франшизу, хотя это дело ему даже не нравится, и все потому, что я была однажды настолько переполнена желанием, что забыла: «всего лишь кончика» так же достаточно, чтобы залететь, как и эякуляции прямо в тебя.

Он меняет всю свою жизнь ради меня. Меняет свои цели и планы, свой стиль жизни, чтобы приспособиться к этому ребенку. И я – та, кто заставил его сделать это.

Несмотря на свою угрозу выцарапать Дину глаза, я больше не чувствую себя беспощадной и злобной. Скорее… раздавленной.

Настолько раздавленной, что не могу сдержать рвущийся наружу всхлип и расклеиваюсь прямо перед Дином, черт его побери, Ди Лаурентисом.

Затем опускаюсь на пол и прячу лицо в ладони, плача так сильно, что даже не могу вздохнуть. Я задыхаюсь, пока горячие слезы текут по моим щекам и орошают ладони, похожая на содрогающуюся, жалкую беременную размазню, и, лишь когда твердая рука похлопывает меня по плечу, я понимаю, что Дин сидит на полу рядом со мной.

– Твою мать, – бормочет он, чувствуя, наверное, такую же беспомощность, как и я сейчас. – Я не хотел заставлять тебя плакать.

– Я заслуживаю этого, – задыхаюсь я между всхлипами.

– Сабрина… – он снова касается моего плеча.

– Нет! – Я уворачиваюсь от объятий и смотрю на него полными слез глазами. – Ты прав, я разрушаю его жизнь! Думаешь, это делает меня счастливой? Конечно же, нет! – Я всхлипываю, пытаясь вспомнить, как дышать. Он добрый, милый, такой… невероятный и не заслуживает, чтобы его мир вот так вывернули наизнанку. Сейчас он должен был строить планы и предвкушать, как окончит колледж и начнет новую главу своей жизни, а вместо этого… конец, мать его, истории. Лучший парень на всей планете застрял со мной навсегда, и все из-за того, что должно было стать случайным сексом!

Я выравниваю дыхание и зло вытираю слезы. Дин, сидящий рядом со мной, выглядит потрясенным.

– Блин, – наконец говорит он, – ты его любишь.

Я вешаю голову.

– Да.

– Но ты ему не сказала.

– Нет.

– Почему, черт побери, нет?

– Потому… – Я снова еле сдерживаюсь, чтобы не заплакать. – Потому что пытаюсь сделать для него все как можно проще! Любовь – сложная штука, а все уже и так стало достаточно сложным, и…

– И что? – спрашивает Дин.

И я не знаю, любит ли он меня.

Иногда мне кажется, что любит, но где-то внутри всегда сидит маленький зародыш неуверенности. Я честно не знаю, хочет ли Такер быть со мной, потому что любит, или просто считает, что мы должны держаться вместе ради ребенка.

– Неважно, – хрипло отвечаю я. – Ты прав. Ребенок разрушил его планы. – Я снова вытираю лицо. – Самое меньшее, что я могу сделать, – это убедиться, что все не будет разрушено еще больше. Я возьму на себя большую часть обязанностей. Это освободит много времени, и он сможет заняться тем делом, которое ему по душе.

Дин медлит.

– А что с Гарвардом?

– Я все еще собираюсь туда. – Горечь присоединяется к сдавившей горло грусти. – Не беспокойся, у тебя будет еще три года, чтобы ненавидеть меня и называть стервой.

– Если честно, меня там не будет, – признается он.

Я хмурюсь.

– Как это?

– Я согласился на должность преподавателя в частной школе в Манхэттене. – Он пожимает плечами. – Понял, что юридическая школа – не то место, где мне хочется быть.

– О. – Я невольно задаюсь вопросом, почему Такер не упоминал об этом, хотя и не удивляюсь. Достаточно того, что Дин не был Мистером Поддержка в вопросе о ребенке.

– После смерти Бо, – начинает Дин, но голос его дрожит, так что он замолкает, чтобы прокашляться. – После того как он погиб, я вроде как сорвался с катушек на какое-то время. Но когда выбрался из этой дыры, я покопался в себе и, знаешь, действительно пересмотрел свою жизнь.

Я медленно киваю. Джоанна Максвелл сделала то же самое. Как и я. Смерть Бо заставила меня осознать, насколько важна жизнь и какой короткой она может быть. Невольно задаюсь вопросом, не стала ли смерть Бо поворотным моментом для всех, кто его знал и любил.

– Это и для меня многое изменило, – признаюсь я.

Теперь очередь Дина кивать.

– Охотно верю. – Он печально молчит. – Иногда поверить не могу, что однажды мы с тобой переспали. Такое чувство, будто это было миллион лет назад.

Я выдавливаю из себя смех.

– Ага.

– Ты действительно любишь Така, да?

– Люблю.

Он тяжело вздыхает.

– Ты должна сказать ему.

– Нет, – я вздыхаю, – и ты ему ничего не скажешь.

– Он должен знать…

– Нет, – повторяю я, на этот раз тверже. – Я серьезно, Дин. Не говори ему ничего. Ты мне должен.

Насмешка сверкает в его глазах.

– С чего бы?

Я выпячиваю подбородок.

– Ты не заслужил ту отличную оценку по статистике на втором курсе.

– Ага. И я должен держать рот на замке в наказание за мою незаслуженную оценку?

– Так ты признаешь, что она незаслуженная?

– Конечно, – отвечает он обиженным тоном. – Поверь мне, я сделал все, что мог, лишь бы преподаватель меня завалил.

– Чушь собачья.

– Это правда. После того как я сдал тот проект, над которым мы вместе работали, и ты получила всего лишь B, я понял, что ассистентка что-то нахимичила с моими оценками. Я попросил преподавателя просмотреть все мои тесты и все работы, и оказалось, что я не должен был сдать этот курс.

– О боже. Я знала это. – Хотя я не чувствую от этого ожидаемого удовлетворения. Моя вражда с Дином кажется вдруг невероятно пустяковой. И, как он и сказал, такое чувство, будто все это было миллион лет назад.

– Ну, а я не знал, – откровенно говорит он. – Ты наверняка думаешь, что я трахал ассистентку ради оценок, – он сверкает улыбкой, – но я трахал ее потому, что у нее отличные сиськи и милейшая задница.

Я изображаю смех, а затем снова становлюсь серьезной.

– Почему ты мне ничего не сказал?

Он фыркает.

– Потому что мы не друзья.

Я фыркаю в ответ.

– Точно. – Затем обдумываю кое-что. – Но, может быть, нам стоит объявить перемирие?

– Боже. Неужели ад замерз?

Я чувствую смущение.

– Ты – один из лучших друзей Такера. Я собираюсь родить ему ребенка. Нам стоит попытаться сосуществовать вместе.

– Имеет смысл, – соглашается Дин, после чего вскакивает с пола и протягивает руку.

Я медлю всего секунду, прежде чем позволить ему поднять меня на ноги.

– Спасибо.

Между нами повисает неловкая тишина, которую мне даже не хочется заполнять разговором. Я все еще не уверена, что Дин не легкомысленный плейбой, и точно знаю: он отчасти все еще считает меня стервой. Но враждебность ушла, и, даже несмотря на то что мы никогда не станем лучшими друзьями, я понимаю: Так будет признателен, если я попытаюсь поладить с Дином.

Это меньшее, что я могу сделать, учитывая, скольким Такер уже пожертвовал ради меня.

29

Сабрина

Июнь

– Черт побери, детям нужно до хрена всего. – Карин, пошатываясь, входит в мою спальню, нагруженная тремя сумками. – Думаю, у твоей будущей малышки шмоток будет больше, чем у Хоуп.

– Невозможно, – отвечает парень Хоуп, которого мы заставили собирать кроватку, что я нашла на распродаже в Дэнхеме.

Он и Такер затащили части внутрь и оглядывают тесное пространство.

– Ты собираешься втиснуть все сюда? – с сомнением спрашивает Д’Андре.

Я потираю рукой живот. Кажется, уже ничто никуда не подходит. Ни моя одежда. Ни мои туфли. А теперь и кроватка. Моя спальня достаточно большая, чтобы вместить письменный стол и кровать, но не письменный стол, кровать и колыбель.

Я вздыхаю.

– Полагаю, от письменного стола придется избавиться.

Такер держит рот на замке, но я вижу явное разочарование в его взгляде. Мы уже обсуждали это. Он хочет, чтобы я переехала, но я отказываюсь.

За прошлый месяц мы разработали неплохой распорядок, где я делала именно то, о чем говорила Дину: пыталась, насколько возможно, облегчить жизнь Така.

Я не прошу его ни о чем. Не позволяю ему платить, хотя бы частично, за все детские вещи, которые покупаю. Не звоню посреди ночи, когда ребенок будит меня, а спина пульсирует. И уж точно не собираюсь делить с ним квартиру. Я никогда не смогу позволить себе что-то приличное, и мне нужно жить по средствам, иначе ничего не получится.

Но просить Джона Такера не помогать – все равно что просить солнце не вставать. Он приходит на мои встречи с врачом, разминает спину и ноги каждый раз, как мы оказываемся на диване вдвоем, читает все книги о детях, которые только может найти, и всегда покупает мне маленькие вкусности, вроде упаковки шоколадного мороженого, пакета печенья с двойной начинкой или баночки оливок. Я начала сдерживать свои случайные желания, поскольку стоит мне хотя бы заикнуться, что та или иная вещь выглядит привлекательно, как Такер запрыгивает в свой пикап и едет в магазин.

– А где ты будешь учиться? – с тревогой спрашивает Карин.

Д’Андре стонет и пытается поднять деталь колыбели.

– На кухне, – отвечаю я. Указывая на дверь гардероба, я прошу парней поставить разобранную кроватку. – Туда, а потом, полагаю, мы вытащим стол на обочину дороги и будем надеяться, что кто-нибудь его подберет.

Пока двое мужчин маневрируют, занося части кроватки в комнату, я начинаю расчищать ящики стола, сваливая бумаги на кровать. Карин тут же подскакивает, чтобы помочь.

– Хороший набег в Дэнхем, – говорю я Такеру. Это была его идея направиться в этот симпатичный городок в двадцати минутах езды от Бостона.

Он пожимает плечами, будто это не такое уж большое дело.

– Я смотрел там собственность, самая дешевая была за шестизначную сумму. Подумал: там может найтись подходящее жилье для нас.

– Что ты делал в Дэнхеме? – спрашивает Д’Андре.

– Искал какой-нибудь бизнес, хочу купить его на страховку отца. – Такер садится передо мной на корточки и начинает перебирать части кроватки.

– Нашел что-нибудь интересное?

– Много франшиз, но мне ничего не нравится. Не представляю себя делающим сэндвичи весь остаток жизни, даже при хорошем соотношении расходов и доходов. Можно купить пару небольших домовладений под сдачу в аренду. Это даст неплохой денежный поток.

Д’Андре кивает.

– Да. И сможешь сам делать большую часть ремонта. Что еще там есть?

– В моей ценовой категории? По большей части малый бизнес. Пара спортзалов, множество закусочных и еще несколько вариантов, которые я считаю пустой тратой денег.

– Нужно найти что-то, чем было бы приятно заниматься.

– Да, ты меня понимаешь. – Такер встает на ноги. – Принесу из грузовика все остальное.

Я рассеянно киваю ему, когда он уходит. За считаные секунды стол очищен. Мы с Хоуп начинаем двигать его, но Д’Андре подходит и оттесняет меня в сторону.

– Черт, ты издеваешься? Посиди. – Он качает головой. – Глупая девчонка. Уже размером с дом, а все еще пытается делать вид, будто не беременна, – бормочет он, но достаточно громко, чтобы его слышали все в комнате.

Получив выговор, я пробираюсь к кровати и начинаю сортировать вещи. Мне придется расчистить свой гардероб и ящики комода, потому что, как сказала Карин, дети требуют кучи всего. Подгузники уже сложены в углу гардероба: это подарок от Хоуп. Я представить себе не могу, что мы используем их все, даже несмотря на то что в книжках пишут, будто подгузники нужно менять шесть-десять раз за день.

Книги, которые я купила в букинистическом, были не новыми, так что, полагаю, какая-то информация уже устарела. Потому что… шесть-десять раз в день, у кого вообще найдется столько времени? Такер купил книги поновее, так что позже я смогу сравнить свои заметки с его.

Хоуп присоединяется ко мне на кровати.

– «Будущий юрист», восьмой класс. – Она корчит рожу. – Ты была беззаботным ребенком, не так ли?

Я выхватываю из ее рук дурацкий сертификат.

– Я не была сильна в науках, но не смущалась прямо говорить людям, что о них думаю, так что профессия врача исключалась, а юрист как раз подходил.

– Я думала, это про ведущих ток-шоу, а не про юристов. – Она тянется провести ладонью по моему животу. – Как сегодня наша малышка?

– Спит.

– Хочу, чтоб она толкалась. Разбуди ее.

У Хоуп одержимость младенцем. Каждый раз, как я ее вижу, она хочет потереть мой живот, будто я – статуя Будды в китайском ресторане, которая приносит счастье. К несчастью для подруги, у нас с малышкой разное расписание. Когда я хожу, она спит, а как только ложусь в кровать, она решает меня разбудить. Доктор Лаура сказала, это потому, что движение убаюкивает ребенка. Все это, конечно, мило, но не помогает мне высыпаться по ночам.

– Как, по-твоему, я это сделаю? Начну прыгать?

– А ребенок от этого не вывалится? Ну, если бы ты была на последнем месяце, могла бы ты его вытрусить наружу? – Карин размахивает руками, словно член танцевальной команды Тейлор Свифт.

Я смотрю на нее в недоумении:

– Прошу, скажи мне, что для той области, которую ты изучаешь в магистратуре, неважно, знаешь ли ты хоть что-то о родах.

Карин отпихивает меня и семенит через всю комнату, затем наклоняется и поднимает одну из сумок, которую мы набили в «Гудвилл». Вываливает все на пол и начинает отделять белое белье от цветного. В магазине мы договорились, что постираем их в очень горячей воде, учитывая запах некоторых вещей.

– А ты знала, что, когда ребенок начинает шевелиться, его называют оживающим? – спрашивает Хоуп.

Я фыркаю.

– Она что, выскочит из моего живота с мечом и объявит, что в живых должен остаться только один?

– Очень может быть. Женщины ведь умирали, рожая, так? Ребенок, по сути, – это паразит. Он живет, питаясь твоей пищей, поглощая твою энергию. – Концом вешалки она постукивает себя по губам. – Так что да, думаю, девиз «Горца» тут был бы кстати.

Мы с Карин смотрим на нее в ужасе.

– Безнадежная, заткнись, – приказывает Карин.

– Я просто рассуждала, что с медицинской точки зрения это вероятная теория. Не тут, но, может быть, у других, менее развитых, народов. – Она тянется похлопать меня по животу. – Не беспокойся. Ты в безопасности. И тебе нужно больше одежды для беременных, – говорит она, переключаясь на новую тему, пока я все еще перевариваю мысль о том, что мой ребенок – паразит.

Я качаю головой.

– Нет. Вся эта одежда выглядит отвратительно. Я и так похожа на лодку, не хочется быть еще и страшной лодкой.

– Думаю, если бы я была беременной, я бы носила одежду свободного кроя или халаты, как Люсиль Болл, – задумчиво говорит Карин.

– А они вообще есть в продаже? – спрашивает Хоуп.

– Должны быть.

Согласно киваю, потому что, черт возьми, да, я бы носила скорее что-то в этом роде, чем ужасные джинсы с полиэстеровой подкладкой и белым поясом-резинкой на талии. Знаю, что через несколько недель я предпочту их, но прямо сейчас я собираюсь стать лишь еще больше.

– Сегодня утром я пыталась согнуться и дотянуться до носков, – говорю я девчонкам, – но опрокинулась и ударилась головой о стол, и потом пришлось звать бабушку, чтобы помогла мне встать. Я уже буквально размерами с умпу-лумпу.

– Ты самая красивая умпа-лумпа на свете, – заявляет Хоуп.

– Потому что она не оранжевая.

– Разве они были оранжевые? – Я пытаюсь воспроизвести в памяти их образ, но могу вспомнить только белых.

Карин поджимает губы.

– А разве это не конфеты? Вроде апельсиновых долек? Или, может быть, сладкой кукурузы?

– Они были белками, – информирует нас Хоуп.

– Не может быть, – тут же отвечаем мы хором.

– Может. Я это прочитала на обертке конфет «лаффи таффи», когда мне было десять. Это был простой вопрос, и я как раз незадолго до этого посмотрела фильм. После того случая я много лет ужасно боялась белок.

– Вот дерьмо. Каждый день узнаешь что-то новое. – Я поднимаю себя на ноги – задача, которая требует некоторой силы рук в эти дни, – и ковыляю, чтобы проконтролировать установку кроватки.

– Я тебе не верю, – говорит Карин Хоуп. – Фильм про конфеты. Он называется «Чарли и Шоколадная фабрика». С каких это пор белки стали конфетами? Я могу еще понять, если бы это были кролики, потому что есть шоколадные кролики на Пасху, но никак не белки.

– Сама посмотри, мисс Осторожность. Я права.

– Ты разрушаешь мое детство. – Карин поворачивается ко мне. – Не поступай так со своей дочерью.

– Не воспитывать ее так, чтобы она верила, будто умпа-лумпа – это белка?

– Да.

Хоуп смеется.

– Вот моя теория родительства. Мы все испортим. Сильно. Много, много раз. И нашим детям будет нужна терапия. Цель – свести к минимуму посещение психологов, которое им понадобится.

– Это негативный взгляд на вещи, – замечаю я. – Как эта штука вообще собирается? Нам что, не хватает частей? – Я вижу два стыкующихся куска, но остальные доски на полу – словно набор «Лего» без инструкции.

Карин пожимает плечами.

– Я ученый. Могу подсчитать объем и массу кусков, но не буду рисковать пораниться, пытаясь собрать это.

В дверном проеме появляется Д’Андре, на его темной коже блестит пот. Мы все трое поворачиваемся к нему с умоляющим взглядом.

– Что вы на меня так уставились? – спрашивает он с подозрением.

– Ты можешь собрать эту кроватку? – спрашиваю я с надеждой.

– И если можешь, пожалуйста, сними рубашку, – умоляет Карин.

– Вы перестанете относиться ко мне как к куску мяса? – огрызается Д’Андре. – У меня есть чувства.

Но он все равно скидывает рубашку, и какую-то минуту мы посвящаем тому, чтобы возблагодарить Бога за создание таких экземпляров, как Д’Андре, чья грудь выглядит словно вырезанная из мрамора.

Он ухмыляется.

– Достаточно?

– Нет, не очень. – Карин кладет подбородок на руку. – Почему бы тебе не снять и эти шорты?

Признаюсь, мне любопытно. Д’Андре – крупный мужчина. Я не против поглядеть на его причиндалы.

Хоуп выбрасывает ладонь в воздух.

– Нет, никакого стриптиза. Мы тут, чтобы помочь собрать колыбель. Малыш, что ты можешь сделать?

– Я главный бухгалтер, – напоминает он ей. – Помнишь? Я хорошо справлюсь с подсчетами и переноской тяжестей. Ее соберет Такер. Он снаружи, уговаривает кого-то забрать письменный стол. – Он бросает прицельный взгляд на мой живот. – Так что мы подождем твоего мужчину.

– Ей не нужен мужчина, – отвечает Хоуп. – У нее есть мы.

– Тогда зачем я тут?

– Потому что ты меня любишь и не хочешь спать на диване, – сладко говорит Хоуп.

– Это не диван, Хоуп. Это кусок дерева и немного поролона.

Я хихикаю. Новая квартира Хоуп в Бостоне полна вещей с чердака ее бабушки, где хранится достаточно мебели, чтобы обставить три дома.

– Но это же Сааринен.

– Это не делает его диваном, – настаивает он.

– Ты на нем сидишь. У него есть три подушки. Следовательно, это диван. – Она фыркает. Разговор окончен. – Нам нужен друг с инженерным образованием. – Она тыкает пальцем в Карин. – Езжай в Брайар и подцепи там какого-нибудь студента-инженера.

– Окей, но сперва мне нужно будет заняться с ним сексом, так что я вернусь не скоро, – она притворяется, будто проверяет время, – часов в десять или около того.

– Мы все – выпускники колледжа, – провозглашаю я, – и сами можем это все собрать.

Хлопнув в ладоши, я жестом приглашаю всех присоединиться ко мне на полу. После трех попыток сесть на пол и после того, как Карин и Хоуп едва не писаются в штаны от смеха, глядя на это, Д’Андре проявляет милосердие ко всем нам и помогает мне опуститься на колени. Так и застает нас Такер.

– Это какой-то новый ритуал плодородия? – говорит он с порога, растягивая слова и опираясь плечом на дверь. – Потому что она уже, знаете ли, беременна.

– Тащи сюда свою задницу, белый мальчик, и собери эту штуку, – огрызается Д’Андре. – Это нелепо.

– Что нелепо? – Такер останавливается рядом со мной, и я пользуюсь возможностью прислониться к его ногам. Даже стоять на коленях тяжело, когда таскаешь повсюду дополнительные тридцать фунтов. – Мы разобрали ее на части. Разве можно не знать, как собрать ее обратно?

Д’Андре повторяет предыдущую отговорку.

– Я – главный бухгалтер.

Такер закатывает глаза.

– У тебя есть универсальный гаечный ключ?

– Ты сейчас издеваешься? – рычу я. – У меня нет никаких ключей, не говоря уже о тех, у которых есть названия.

Он улыбается.

– Оставь это мне, дорогая. Я все сделаю.

– Я хочу помочь, – вызывается Хоуп. – Это как хирургия, только на дереве, а не на людях.

– Господи, помоги нам, – бормочет Д’Андре.

– Идем, – Карин вцепляется в мою руку. – Давай начнем стирать хоть что-то из того, что мы купили.

С помощью Такера, подталкивающего меня сзади, я поднимаюсь на ноги и ковыляю вперевалку за Карин.

– Каково это: не обслуживать столики? – спрашивает она, пока мы идем в прачечную.

– Странно. Сложно найти работу на три месяца, которая не требует тяжелого ручного труда. Я пошла в агентство, узнать, есть ли у них что-нибудь для меня, но они даже не пытаются меня обнадежить. Очевидно, беременные женщины не занимают верхних строчек в списках соискателей.

– Итак, Такер и правда не поедет назад в Техас?

– Нет. Он хочет оставаться поближе к ребенку. – Я морщусь. – Но его мама… он так близок с ней. Думаю, тут есть проблема.

– О боже. Не стоит выяснять отношения с матерью южанина, – предупреждает Карин. – Я слышала бесконечные жалобы на южанок от Хоуп.

Я тоже слышала. Но какой у меня выбор?

– Так я должна оставить Гарвард и переехать в Техас?

– Нет. Просто принимай как должное, что бы она тебе ни говорила и как бы плохо тебе от этого ни было.

– Звучит ужасно.

– Ты думала, где оставлять ребенка, когда будешь уходить на занятия? – спрашивает она, пока мы загружаем стиралку.

– Еще не знаю. В Гарварде нет яслей. Скорее всего, найду няню на дому.

Мысли обо всех этих проблемах нервируют меня, но я не хочу слишком много жаловаться. Карин и Хоуп и так уже чувствуют себя виноватыми из-за того, что не могут помочь больше, но, вашу мать, у них есть своя жизнь, о которой надо думать в первую очередь.

– А что насчет твоей бабушки?

– Боже, видела бы ты ее лицо, когда я спросила. Она сказала, что уже воспитала одного ребенка, – я указываю большим пальцем на грудь, – который ей не принадлежал, и не собирается воспитывать второго.

– Жестоко.

Мы перемещаемся на кухню и начинаем заниматься детскими бутылочками.

– Жестко, но верно. Я не могу перекладывать эту ношу на нее.

– Как насчет Такера? – Карин выливает воду из чистой бутылочки и ставит ее на полку с посудой.

– Что насчет него?

– Он отец и должен помогать. Можешь потащить его в суд и заставить выплачивать алименты.

Мои глаза расширяются от удивления.

– Я не стану этого делать. Он и так будет помогать. – Я делаю паузу. – Настолько, насколько я ему позволю.

Карин раздраженно фыркает.

– Ты такая упрямая. Ты не должна делать это все одна, Би. Звучит так, будто он просто случайный попутчик. Что между вами происходит?

Я поднимаю чистую бутылочку и покручиваю соску, пытаясь представить, каково это: держать малыша и кормить его с помощью этого приспособления.

– Он никогда не собирался оставаться здесь. Он тут лишь из-за меня и ребенка, и я чувствую себя так, будто разрушила его жизнь.

Она усмехается.

– Он тоже был частью этого. Ты – не Дева Мария. Не было непорочного зачатия.

– Знаю. Но все же я могла сделать аборт. – Честно говоря, эта мысль давит на меня каждую минуту, которую я пытаюсь понять, как смогу жить со всем этим.

– Но ты не избавилась от ребенка, так что прекрати оглядываться назад.

– Знаю, – снова повторяю я.

– У тебя к нему чувства.

Я занимаю себя тем, что ищу место для чистых бутылочек и другой детской посуды.

– Он мне нравится.

– Ты можешь сказать слово на букву «Л». От этого не умирают.

Я бросаю на Карин раздраженный взгляд.

– Как будто ты лучше, мисс Я-Боюсь-Отношений. С каких это пор ты бегаешь за парнями, с которыми переспала, рассказывая им, как ты их любишь?

– Не бегаю, но и признаться не боюсь, в отличие от тебя.

– Я не боюсь. – Так ведь?

Она закатывает глаза.

– Ладно. В общем, это неважно. Такер здесь потому, что любит малышку, и этого для меня вполне достаточно, – отрезаю я.

Карин открывает рот, чтобы возразить, но, прежде чем она успевает сказать хоть слово, на кухню входит Такер.

– Готова? – спрашивает он меня.

Я бросаю взгляд на часы на микроволновке. Дерьмо. По ним выходит, что у нас двадцать минут до начала занятий.

– Да. Вам, ребята, придется уйти, – говорю я Карин. – Мы с Таком собираемся на занятия по дыханию.

Она вскидывает бровь.

– По чему?

– Чтобы помочь ей, когда начнутся схватки, – объясняет Хоуп, входя на кухню с Д’Андре, следующим за ней по пятам. Она подходит и целует меня в щеку. – Позвони нам потом, окей?

– Позвоню. И спасибо за помощь сегодня. Всем вам.

– Не стоит благодарности, – говорит Хоуп, а Карин с Д’Андре согласно кивают. – Готовы помочь, Би. Сейчас и всегда.

Эмоции захлестывают. Понятия не имею, откуда у меня такие потрясающие друзья, и мне, черт возьми, не стоит жаловаться на жизнь.

***

– Кажется, ты не испытываешь особого восторга по этому поводу, – комментирует Такер двадцать минут спустя. Он придерживает для меня дверь в местный спортивный центр.

– А ты испытываешь? – Нас приветствует желтая вывеска, украшенная воздушными шарами. – Все настолько сложно, что я должна учиться дышать? Это меня пугает.

– Ты вообще смотрела видео на YouTube?

– Боже, нет. Не хочу нервировать себя. А ты?

– Несколько.

– И?

Он показывает палец вниз.

– Не рекомендую. Не знаю, почему говорят «стальные яйца», чтобы описать кого-то сильного, потому что после второго видео яйца у меня, наоборот, попытались спрятаться внутрь тела. Плюс моя история просмотров YouTube теперь официально скомпрометирована.

– Ха-ха, именно поэтому я ничего и не смотрю. – Я угрожающе вожу пальцем перед его лицом. – Стой у моей головы во время родов, иначе никогда не захочешь снова заняться со мной сексом.

– Нет, я могу отделить одно от другого. – Он проводит рукой по моей спине и кладет ладонь на задницу, которая, как и грудь, увеличивается в размерах. – Эта попка создана для того, чтобы ее трогать.

– Значит, после рождения ребенка меня ждет один анал?

Он широко ухмыляется.

– Почему бы не совместить и то и другое.

Прежде чем я успеваю ответить, пожилая кучерявая женщина в радужной юбке до пола несется вперед, чтобы поприветствовать нас.

– Добро пожаловать на мастерскую «Работа любви»! Я Стейси!

– Джон Такер и Сабрина Джеймс, – представляет Такер нас обоих.

Стейси не пожимает ему руку, вместо этого молитвенно складывает ладони.

– Прошу, найдите себе мат на полу.

– Это кажется мне слишком хиппи-чумовым, – бормочу я, пока мы идем к трем рядам ковриков для йоги, расположенным на полу. Комната по большей части заполнена, но нам удается найти пустой мат в последнем ряду.

– Это урок дыхания. Думаю, так было бы правильнее назвать это «хиппи-чумовое мероприятие». – Такер помогает мне сесть. – Или хочешь, чтобы вместо этого я практиковался делать тебе уколы?

– Может быть, – я шучу, но лишь отчасти. Я читала, что во время родов бывают осложнения, но пока не решила, хочу ли эпидуральную анестезию.

Свет меркнет, и Стейси становится в центр комнаты, ее руки все еще сложены в молитвенном жесте.

– Думаю, она знает что-то нам недоступное, – шепчет Такер мне на ухо, – поэтому все время молится.

– Она знает, что куча препаратов никогда не сделает роды безболезненными.

Мужчина рядом с нами прокашливается. Такер тихо смеется, и мы оба замолкаем.

Стейси включает проектор в передней части комнаты. Появляются слова: «Добро пожаловать на “Работу любви”». А затем она начинает читать со слайдов.

– Мы здесь, чтобы помочь вам облегчить процесс родов. Средства массовой информации и организации здравоохранения бесконечно подпитывают наши страхи и паранойю, но истина в том, что рождение ребенка – не всегда болезненный процесс. Сегодня мы начнем наше путешествие к радостным и приятным родам. Три урока помогут вам преодолеть ваши негативные ощущения, привлекут спокойствие и вытолкнут страх.

– Мы тут на уроке дыхания или на посвящении в какой-то культ? – шепчет Такер.

Культ. Точно культ.

– Партнеры, помощники, встаньте позади мамы.

– Я уже ненавижу эту женщину, – шепчу я, пока он встает на колени сзади.

– Потому что она назвала тебя «мамой» или потому что сказала, что это безболезненный процесс?

Мужчина через несколько матов от нас поднимает руку.

– Куда мы кладем ладони?

– Отличный вопрос, Марк.

Бог мой, она помнит наши имена.

– Во время схваток верная позиция будет – на поясницу, но сегодня мы концентрируемся на расслаблении, так что, прошу, положите руки на плечи партнеров.

Рядом со мной одна беременная ведет записи, как будто Стейси – облаченный в длинную юбку оракул родовой общины, вещающий о десяти заповедях родов.

– Если она скажет «нечего бояться, кроме страха», мы уйдем, – говорю я немного громче, чем нужно.

Серьезная ученица и ее не менее серьезный напарник поворачиваются взглянуть на меня. Я рискую расхохотаться. Нас могут арестовать за нарушение общественного порядка на занятиях по дыханию?

Стейси машет рукой в сторону проекционного экрана.

– Сначала мы посмотрим короткое видео с примером правильного дыхания, затем будем тренироваться.

На пятиминутном видео мы видим задыхающуюся женщину: ее губы образуют разные формы, тогда как партнер ведет отсчет.

– Думаешь, у нее там правда ребенок или просто одна из этих поролоновых штук? – спрашивает Такер, слегка сжимая мои плечи.

– Поролон, – тут же отвечаю я. – Она даже не потеет. А я потею, даже когда пытаюсь просто надеть туфли.

После того как видео заканчивается, Стейси обходит комнату, проверяя, правильно ли все заняли позицию.

– Вдохи глубже, Сабрина. Джон, потирай, пожалуйста, чуть сильнее. Положи пальцы ближе к шее, этому месту нужно больше внимания.

Его пальцы начинают длинными движениями поглаживать мою шею, чем вызывают тихий стон. Черт, как приятно. Полагаю, Стейси права. Моей шее и правда нужно больше внимания.

– Отличная работа, Джон, – воркует Стейси. Она выпрямляется и обращается к классу. – Теперь я хочу, чтобы вы вспомнили что-то очень хорошее из вашей жизни. Закройте глаза и отбросьте все, кроме этого воспоминания. Прикрепите его на стену перед своим внутренним оком.

– Полагаю, кто-то из нас – циклоп. – Дыхание Такера щекочет мое ухо, и я начинаю чувствовать что-то совершенно непристойное внизу.

– Может быть, она говорит о твоем одноглазом члене, – парирую я.

Пара рядом с нами громко шикает. На этот раз мы их игнорируем.

– Все это шиканье напоминает мне библиотеку. – Его губы задевают край моего уха. – Или даже хуже, потому что тут нет столов, чтобы спрятать под ними руку, пробирающуюся тебе под юбку.

Я ерзаю.

– Заткнись.

– Она велела мне выбрать лучшее воспоминание. В большинстве из них это либо моя голова, либо моя головка у тебя между ног.

– Важно, – говорит Стейси громче и бросает осуждающий взгляд в нашу сторону, – обрести мир. Теперь закройте глаза и представьте то место, где вы испытываете счастье.

Такер шумно выдыхает.

Должна признать, все мои последние хорошие воспоминания связаны с Такером, но сейчас точно не время и не место, чтобы возбуждаться. Так что я призываю образ багрового щита и пробую вспомнить эйфорию, в которой пребывала от новости о своем поступлении. Это тоже хорошее воспоминание.

– Партнеры, пока мамочки дышат, хорошенько разомните им шею и плечи: эти места постоянно напряжены. Не будьте слишком нежными, будущие мамы полны сил. Следующее видео, которое мы посмотрим, о самих родах.

Стейси щелкает что-то на ноутбуке, подсоединенном к проектору. На экране появляется изображение гигантских кулинарных щипцов. Ладно, может, это и не они, но выглядит чертовски похоже. Камера отдаляется, и мы видим, что щипцы держит хирург в маске. По мере того как сцена разворачивается, комнату наполняют вздохи.

Появляются раздвинутые женские ноги, и они не слишком симпатичные. Я закрываю глаза. Руки Така на моей шее замирают.

Радостный голос Стейси комментирует сцену:

– Вспоминайте свое счастливое место, пока будете смотреть несколько следующих видео. Используемое приспособление – не орудие пыток, а щипцы. Если вы не сможете тужиться достаточно сильно, врач будет вынужден использовать их, чтобы вытащить ребенка из матки, что может повлиять на форму головы малыша и привести к травме мозга. Продолжайте дышать, мамочки. Партнеры продолжают массаж. Вот что случится, если вы не победите свою боль. Помните: ваше сознание контролирует результат.

Слышится очередной всеобщий вздох, когда на экране появляется скальпель, разрезающий плоть женщины.

Хватка Такера становится сильнее.

– Ты меня душишь, – бормочу я.

Он не отпускает. Напротив, давление становится сильнее.

– А вот кесарево сечение. Ребенок будет прятаться от света, когда полость живота разрежут. Врач должен дотянуться до него и вытащить из вашего живота. Еще раз: если вы не сможете выполнить свой долг матери и протолкнуть ребенка по влагалищу, акушер будет вынужден вырезать ребенка.

Я хватаю Такера за руку.

– Ты меня душишь, – повторяю я.

Стейси переключается на другую сцену. Поток жидкости, крови и… это что, дерьмо? Изливается из женщины на столе.

– То, что вы увидели, – самая естественная вещь во вселенной, что подтверждают роды других живых существ.

Далее следует нарезка из видео с кровавыми сценами рождения разных млекопитающих.

Я хватаю Такера за средний палец и выкручиваю как можно сильнее.

– Что такое? – спрашивает он, тут же отстраняясь.

– Ты меня душишь! – рявкаю я.

– А мне послышалось, ты сказала «шутишь».

Мы смотрим друг на друга, полные ужаса и смеха одновременно.

– Коммуникация – всегда ключ… – поет Стейси из другого конца комнаты.

Смех побеждает, Такер и я падаем друг на друга. Мы не можем прекратить смеяться, и спустя несколько секунд хлопанья в ладоши и призывов к спокойствию Стейси наконец просит нас удалиться.

30

Такер

Четвертое июля

– Насколько ты напугана, если считать по шкале от одного до «готова выпрыгнуть из этого разогнавшегося грузовика»?

Сабрина резко отворачивается от окна. Она смотрела на бостонский пейзаж так, будто никогда не видела его раньше, хотя прожила тут всю свою жизнь.

– Откуда ты знаешь, что я нервничаю? – Она строит гримасу, растягивая свои полные губы.

– У тебя пальцы побелели, значит, ты либо страдаешь серьезным заболеванием, требующим немедленного медицинского вмешательства, либо очень сильно их сжала.

Краем глаза я замечаю, как она медленно расплетает пальцы, пока они не распрямляются и снова не розовеют.

– Никогда раньше не встречалась с родителями парня, – признается она, настраивая радио.

– Хорошо, что тебе нужно знакомиться только с мамой, – шучу я. Потом до меня доходит смысл ее слов: она сказала, что у нее никогда раньше не было парня, но я думал, она говорила только про колледж. Сабрина очень красивая. Если бы я увидел ее в старших классах школы, то каждый день лежал бы перед ее шкафчиком до тех пор, пока она не согласилась бы встречаться со мной.

Теперь становится понятно, почему она была так напряжена с тех самых пор, как я сказал ей, что моя мама приедет с ней познакомиться. Сначала мы с Сабриной хотели полететь в Техас, но стоимость двух билетов на самолет и аренды машины была заоблачной. Кроме того, выяснилось, что многие авиаперевозчики отказываются брать на борт беременных. Полагаю, они не очень жаждут, чтобы на борту начались роды. Поэтому маме пришлось лететь к нам и переносить запись нескольких клиентов.

Благодаря тому, что мы остаемся в городе, я смогу поработать в эти праздничные выходные и получить сверхурочные, которыми всегда хвастается Сабрина. Я работаю неполный день в строительной бригаде и зарабатываю неплохо – это помогает мне не тратить свои сбережения без крайней необходимости.

– Я уже говорила тебе, – бормочет Сабрина. – Никаких бойфрендов.

Оставив в покое радио, она вздыхает и откидывается на сиденье. Ее живот уже настолько большой, что, когда она скрещивает руки на груди, они оказываются на нем сверху. И это ее не устраивает, потому что, как она не раз напоминала мне, «живот – не полка».

– Я думал, ты говорила о колледже. В твоей школе что, учились слепые, тупые и глухие парни?

– Нет. Они бегали за мной, но у меня не было на них времени. – Она рассеянно тянется вниз и гладит живот снизу вверх.

Каждый раз, когда я смотрю на нее, поражаюсь тому, как моя маленькая девочка может находиться внутри ее тела. Мысли о ее теле ужасно меня возбуждают. Слава богу, у нас снова есть регулярный секс.

– Я постоянно суетилась о том, чтобы мне продлили стипендию, – продолжает она. – Работала практически целыми днями на почте с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать. Летом я обслуживала столики по ночам и работала на почте днем. Мне было не до парней. Кроме тех случаев, ну, ты понимаешь, – она делает неопределенный жест в сторону промежности. – Плюс в старшей школе они не знают, как управляться с собственным хозяйством. Иногда было даже проще удовлетворять себя самой, дома.

Мой член привстает. Представляя, как она играет с собой, я чувствую легкое головокружение, приходится подождать какое-то время, пока кровь не оттечет обратно к мозгам.

– А как насчет тебя? Ты много с кем встречался в старшей школе? Был королем выпускного? – дразнит она.

– Не-а. Я встречался с тремя девушками. А королями выпускного в Техасе всегда были игроки в американский футбол.

– Ты не играл в футбол?

– Только до девятого класса. А затем круглый год играл в хоккей. Каток тренера Смерть был в часе езды к северу, так что каждый день приходилось ездить довольно далеко.

– Ну, расскажи мне об этих трех девушках.

– Ты настолько отчаянно хочешь отвлечься?

– Да, – с нетерпением говорит она.

Я постукиваю пальцами по рулевому колесу, собирая покрытые пылью воспоминания.

– Я начал встречаться с Эммой Хопкинс в седьмом классе и делал это вплоть до того момента, пока в девятом классе ее не пригласили на выпускной. После этого она интересовалась лишь парнями постарше.

– Очаровательно. Рассказывай дальше.

Я улыбаюсь. Пожалуй, можно стерпеть небольшое личное унижение, если так она не станет беспокоиться по поводу встречи с мамой.

– Джун Андерсон была моей любовью в девятом классе. У нас практически полностью совпадало расписание, но главным было то, что она могла языком завязать в узел черенок вишни. В том возрасте это было достижением вроде прогулки по канату, натянутому над Большим каньоном.

Сабрина смеется.

– Думаю, для некоторых парней это и до сих пор одно из величайших достижений человечества. Готова спорить, такой пункт есть в списке требований Броуди к тем, с кем он спит.

Ее презрительный тон не остается незамеченным. Первая встреча Сабрины и Броуди не прошла гладко. Он начал с предположения о том, что ее киску разорвет во время родов, а она закончила тем, что, невзирая на состояние ее киски, она никогда не пригласит его наведаться туда.

– Этот парень такой тупица, – ворчит она. – Должно быть, жить с ним ужасно?

Ага.

– У меня были соседи получше. – Я мрачно думаю о чудесном времени, которое провел в колледже с Дином, Логаном и Гарретом.

Моя проблема с Броуди состоит не в том, что он – самец, который с самого утра до позднего вечера гоняется за юбками. Нет, конечно, мои старые соседи по комнате тоже регулярно приводили кого-то к нам. Дьявол, на моем счету были даже такого рода проделки, которые включали пьяную групповуху на четверых одной безумной новогодней ночью. Трудно не спятить слегка, когда играешь в хоккей на том уровне, на каком это делаем мы. В доме был непрекращающийся поток девушек.

И тем не менее, даже зная, что такое три пары трущихся о тебя сисек и три языка на твоем члене, я всегда предпочту Сабрину любой пьяной оргии. Хотя это не то, в чем стоит признаваться девушке. Даже «Холлмарк» не в состоянии сделать открытку, которая верно выразила бы мысль, что однажды ты спал с тремя девушками сразу, но ни одна из них не была так хороша, как та, что сидит перед тобой.

Проблема Броуди в том, что у него полностью отсутствует уважение к противоположному полу.

– Он и правда отказывается делать селфи с девушками или просто придумал это, чтобы подразнить меня? – спрашивает Сабрина.

– Нет, это правда. Он думает, что если на каком-то фото будет прижавшаяся к нему девушка, это отпугнет других телок, которых он может снять. Селфи – признак обязательств. Он рассказал мне об этом однажды, после того как велел не менять свой аккаунт на «Тиндере» и никому не рассказывать, что у меня будет ребенок.

– Фу, он такой мерзкий.

– Я сделал себе фейковый аккаунт в «Инстаграме», чтобы троллить его. Когда он постит что-нибудь, я жду денек, а потом пишу в комментах, как круто, что у них с моим дедушкой одинаковые рубашки. Я уже дважды делал это и каждый раз видел, как он вышвыривал рубашку в мусорку.

Сабрина запрокидывает голову и смеется.

– Не может быть.

– Эй, мы все должны как-то развлекаться, нет? Для меня это – подкалывать Броуди в «Инстаграме» и душить мать своего ребенка на занятиях по дыханию.

Она смеется еще сильнее, и от этого ее живот подпрыгивает вверх-вниз. Я протягиваю руку и глажу его. Так приятно снова видеть на ее лице улыбку.

– Мама тебя полюбит, – заверяю я Сабрину. – Вот увидишь.

***

Мама ее ненавидит.

Или, по крайней мере, хорошо прячет свою любовь. Первая встреча была не такой уж плохой. Мы забрали маму из отеля и привезли ее ко мне в квартиру, в которой, к счастью, в тот момент не было Броуди. Он и Холлис празднуют четвертое число в Нью-Гемпшире с семьей.

По дороге туда мама с Сабриной неловкой пытались вести беседу, но напряжение еще не было таким сильным.

Теперь оно едва не душит меня.

– Где ты живешь, Сабрина? – спрашивает мама, осматривая двухкомнатную квартиру.

– С моей бабушкой и отчимом.

– Хм-м.

Сабрина морщится на этот явно неодобрительный вздох.

Я бросаю на маму раздраженный взгляд.

– Сабрина копит деньги, чтобы по окончании юридической школы у нее не накопился слишком большой долг за обучение.

Мама вскидывает бровь.

– И насколько велик будет этот долг?

– Он будет очень велик, – шутит Сабрина.

– Надеюсь, ты не ожидаешь, что Джон выплатит его за тебя?

– Конечно, нет! – восклицает Сабрина.

– Мама! – говорю я в тот же момент.

– Что? Я беспокоюсь о тебе, детка. Точно так же, как ты будешь беспокоиться о своей дочери. – Она кивает на живот Сабрины.

Сабрина натянуто улыбается и решает сменить тему.

– Хотела бы, чтобы у нас была возможность приехать в Паттерсон. Готова спорить, это отличное место, чтобы растить детей. Вы точно чудесно справились с воспитанием Такера.

Каждое ее слово звучит искренне, даже моя мама слышит это. И, к счастью, слегка смягчается.

– Да, это чудесное место. И там устраивают замечательный пикник на четвертое июля. В этом году его организует Эмма Хопкинс.

– Твоя старая подружка, Так, – поддразнивает Сабрина по пути к холодильнику. – Нам стоило постараться и все же полететь.

– Авиакомпании нас не пустили бы. Кроме того, мы можем напиться и кидаться ракетами из бутылок тут, представив, что мы там, – сухо отвечаю я. – Кстати, о выпивке… Мам, хочешь бокал вина?

– Красного, пожалуйста, – говорит она, садясь на табурет у кухонного стола.

Сабрина вытаскивает говяжьи котлеты, над которыми она так тщательно трудилась утром. Я умею готовить, и неплохо, но она не позволила мне даже близко подойти к плите. Все, от картофельного салата до печеных бобов, приготовила сама.

Часть ужина прошла даже без намека на враждебность с чьей-либо стороны. Сабрина задавала маме кучу вопросов о Паттерсоне, о салоне мамы и даже о папе. Мой отец – именно то, что может заставить маму разговориться.

– Он сказал, что его машина сломалась, но я ему не поверила, – объявляет она, откусывая бургер.

Сабрина распахивает глаза от удивления.

– Вы думаете, он притворился, чтобы остаться там и поближе узнать вас?

Мама ухмыляется.

– Не думаю, а знаю.

Я слышал эту историю тысячу раз, но сегодня она так же занимательна, как и всегда. Даже больше, потому что теперь ее слушает Сабрина, которая не верит в любовь. Но привязанность моей матери к отцу невозможно перепутать ни с чем другим.

– Джон-старший, отец Такера, признался в этом, когда я забеременела. Он сказал, что вытащил из машины свечу зажигания, а идею позаимствовал из фильма «Звуки музыки», который он смотрел со своей матерью. Я даже спрашивала Билла, это местного механика, и тот подтвердил, что в машине Джона была только одна проблема – со свечой зажигания.

– Это самая романтичная история, какую я слышала.

От меня не ускользает то, как Сабрина ковыряет в тарелке салат. По большей части она успешно справляется со своей непроходящей нервозностью, но отсутствие аппетита выдает ее с головой. Сделав мысленную заметку покормить ее после ужина, я забираю грязные тарелки со стола, чтобы заменить чистыми.

– Соболезную вашей утрате, – с сочувствием в голосе добавляет Сабрина.

– Спасибо, милая.

Я улыбаюсь самому себе. Мама определенно оттаяла.

Сабрина поворачивается ко мне.

– Сколько тебе было, когда погиб твой отец? Три или четыре года?

– Три, – подтверждаю я, отправляя в рот кусок картошки.

– Так рано. – Она рассеянно проводит рукой по животу.

– Ты не знала? – вмешивается мама, и в ее голосе снова звучат прохладные нотки.

– Нет, знала, – бормочет Сабрина, – просто забыла точный возраст.

– Вы вообще разговариваете о чем-нибудь важном или у вас просто физическое влечение? Потому что воспитать ребенка на одной лишь похоти точно не удастся.

– Мама, – резко обрываю ее я, – мы обсуждаем важные вещи.

– Вы будете жить вместе? А вести финансы? Кто позаботится о ребенке, пока ты будешь на занятиях?

Взгляд Сабрины становится затравленным.

– Я… я… Моя бабушка поможет.

– Джон говорил, что она вынуждена. Не уверена, что вынужденный воспитатель – это хороший воспитатель.

Сабрина смотрит на меня с осуждением.

– Я говорил, что не знаю, какого рода помощь она может предложить. – Я кладу свою вилку. – Мы со всем разберемся. – Это адресовано им обеим, но они не очень-то воспринимают мои слова.

– Невозможно растить ребенка, обходя трудности стороной, Джон. Знаю, ты хочешь поступить правильно, и всегда так делаешь, но в этом случае стоило бы обдумать другие варианты. Вы рассматривали идею усыновления?

Лицо Сабрины бледнеет: она понимает, что ее намеренно оскорбили, усомнившись в способности быть матерью.

Я тянусь к ней.

– Сабрина, все будет хорошо…

Но она пулей выскакивает из кухни, сдерживая клокочущие в горле рыдания и бормоча что-то вроде «я в ванную» и «прошу прощения». Мы слышим топот ее ног по деревянному полу, она бежит быстрее, чем может себе позволить женщина на восьмом месяце беременности.

Я вскакиваю со стула.

– Сабрина!

– Дай ей немного времени, – слышу я голос мамы за спиной.

Когда хлопает дверь, я вздрагиваю от резкого звука. Порываюсь идти к двери, но останавливаюсь посреди кухни и резко разворачиваюсь.

– Сабрина – хороший человек, – грубо говорю я. – И она будет отличной матерью. А даже если бы она была самой плохой женщиной на свете, ты должна была бы принять ее, потому что ребенок в ее животе – часть меня.

На этот раз бледнеет моя мать.

– Это угроза? – ее голос дрожит.

Я провожу по волосам дрожащей рукой.

– Нет. Но нам не нужно играть в разных командах, мы все в одной.

Мама вызывающе выпячивает подбородок.

– Это еще надо посмотреть.

Я разочарованно качаю головой, а затем направляюсь в коридор, узнать, не обиделась ли на меня Сабрина.

Глаза у нее, когда она открывает дверь ванной, красные.

– Прошу прощения, что убежала вот так.

– Все нормально, дорогая. – Я заталкиваю ее внутрь и закрываю дверь за нами. Она позволяет мне прижать ее ближе… настолько близко, насколько возможно с ее животом. – Ты будешь великолепной матерью. Я верю в тебя.

Я приподнимаю Сабрину, и ее тело кажется невесомым, несмотря на набранный вес.

– Не злись на свою маму, – шепчет она, уткнувшись мне в грудь. – Она беспокоится и хочет для тебя лучшего. Ты это знаешь.

– Она образумится, – говорю я с уверенностью, которой не чувствую.

31

Такер

Август

– О боже! Боже! Броуди! Да! Да, да, да! Вот так, детка! О бо-о-оже!

Даже то, что телевизор включен на полную мощность, не может заглушить звуки секса, доносящиеся из спальни Броуди. Если бы у меня была пара плоскогубцев, я бы вырвал себе уши, чтобы не слышать этого. К сожалению, у Броуди нет даже коробки с инструментами: я выяснил это, как только въехал и пытался найти их, чтобы починить подтекающий кран на кухне. Броуди пожал плечами и сказал: «Это дерьмо течет, приятель. Жизнь не всегда предлагает тебе инструменты для решения проблем».

Я хотел было возразить, что жизнь все же предлагает нам инструменты: вот зачем нам, мать его, строительный магазин. Но спорить с Броуди – занятие бесполезное.

Не знаю, сколько еще смогу выносить это. Жить с братом Холлиса невозможно. Каждую ночь к нему приходят новые телки, и они либо звезды порно, либо очень любят проговаривать вслух, что им нравится, а от чего они без ума в постели. Он оставляет мокрые полотенца на полу в ванной, считает, что готовить – это значит бросить в духовку замерзшую пиццу, а затем объявить, что не наелся, и заказать настоящую пиццу.

– О боже, да! Сильнее, детка!

– Так хорошо?

– Сильнее!

– О да, грязная девочка!

Боже мой. Я ненавижу эту квартиру всеми фибрами своей души.

Я встаю с дивана и иду к двери, набирая сообщение Сабрине и обувая шлепки.

Я: Привет, детка. Хочешь, зайду, потру тебе спинку?

Она, должно быть, держит телефон под рукой, потому что сразу же отвечает.

Она: Не сегодня. Рэй пригласил своих приятелей по покеру, и все они напились.

Я хмурюсь, глядя в экран. Проклятье, не могу вынести, что она все еще живет в этом доме с этим отвратительным типом. Но каждый раз, как я заговариваю о том, чтобы найти квартиру на двоих, Сабрина отметает мою идею. Она вообще держит дистанцию с тех пор, как мама улетела назад, в Техас.

Я безумно люблю свою маму, но, если честно, все еще зол на нее. Понимаю, что она беспокоится о сыне и считает, что заводить ребенка в моем возрасте – ужасная идея, но мне не понравилось то, как она допрашивала Сабрину. И в тот первый день – тоже. Весь ее визит был полон скрытых агрессивных выпадов и завуалированной критики. Думаю, к тому моменту, как мама уехала, Сабрина чувствовала себя поверженной, и очень хорошо ее понимаю.

Я посылаю новое сообщение.

Я: Честно? Мне не нравится, что ты там среди напившихся козлов. Ты должна родить через четыре дня. Вокруг тебя должны быть ответственные взрослые.

Она: Не беспокойся. Бабушка трезва как стеклышко. Да она и не пьет, помнишь?

Ну, это радует. Хотя мне ужасно жаль, что я сейчас не с ней.

– О-о-о! Я конча-а-аю!

Окей. Достаточно. Я не могу оставаться тут ни секунды, слушая, как веселится Броуди Холлис.

Запихнув в карман телефон и бумажник, я выхожу из квартиры и иду к лифту. Сейчас девять с лишним часов, так что августовское солнце уже село, и лицо обдувает приятный ветерок.

Я иду по тротуару без особой цели – главное, подальше от моей квартиры. С работой в бригаде, визитом мамы и поездками к Сабрине у меня еще не было возможности тщательно исследовать свой район. Теперь есть время сделать это и выяснить, такой ли он на самом деле грязный, как я думал поначалу.

Я прохожу мимо нескольких кафе с уютными патио на открытом воздухе, нескольких приличных малоэтажных офисных зданий и барбершопа, который мысленно обещаю себе навестить в ближайшее время. Я прохожу мимо бара на углу и любуюсь фасадом из красного кирпича, небольшим патио с коваными перилами и зеленым тентом над дверью.

Вывеска старая, с облупившейся краской и немного потрескавшаяся. На ней написано «Погребок Пэдди», и когда я открываю скрипучую деревянную дверь, то действительно нахожу за ней погребок. Бар больше, чем кажется снаружи, но все тут выглядит так, будто было построено, куплено и введено в эксплуатацию в семидесятых.

Кроме пьянчуги в самом конце стойки, тут никого нет. В пятницу вечером. В Бостоне. Никогда нигде не видел бара, который не был бы забит под завязку вечером в пятницу.

– Что я могу вам предложить? – спрашивает человек за стойкой. Это мужчина лет шестидесяти с копной седых волос, загорелой морщинистой кожей и мешками под утомленными глазами.

– Дайте мне… – начинаю я, но замолкаю, понимая, что не в настроении пить, – кофе.

Он подмигивает.

– Живешь на пределе, сынок?

Хохотнув, я сажусь на высокий виниловый табурет и кладу руки на стойку. О, черт, трогать ее было плохой идеей. Дерево такое старое, что, почти уверен, посадил занозу.

Я рассеянно выковыриваю ее из пальца, пока жду, когда бармен сделает кофе. Когда он ставит чашку передо мной, я с благодарностью принимаю ее и окидываю взглядом комнату.

– Плохой вечер? – спрашиваю я.

Он криво усмехается.

– Плохие десять лет.

– О. Печально слышать.

Тем не менее я понимаю, почему так вышло: все в этом баре старое. Музыкальный автомат – тот, который все еще требует четвертаков, – кто сейчас вообще пользуется монетами? Доски для игры в дартс все испещрены дырами, настолько большими, что мне кажется, если кинуть дротик, он просто не воткнется в доску. Столы и декоративные перегородки между ними поизносились. Пол выглядит так, будто может в любую минуту провалиться.

И нет ни одного телевизора. В каком сейчас баре нет телевизоров?

Тем не менее, несмотря на все очевидные недостатки, я вижу потенциал в этом месте. Отличное местоположение, высокие потолки с отличными деревянными балками и панелями на стенах. Небольшой ремонт, некоторая модернизация, и все может кардинально поменяться.

Я делаю глоток кофе, изучая бармена.

– Вы владелец?

– Именно так.

С минуту я неуверенно молчу, а затем опускаю чашку и спрашиваю:

– Не думали продать это место?

– Вообще-то, я…

Мой телефон звонит, не давая ему закончить.

– Прошу прощения, – спешно говорю я, потянувшись в карман. Когда вижу имя Сабрины, начинаю волноваться. – Я должен ответить. Это моя девушка.

Старик понимающе улыбается и отходит.

– Понял.

Я нажимаю на трубку и прикладываю телефон к уху.

– Привет, дорогая. Все в порядке?

– Нет! Все не в порядке!

Ее крик едва не разрывает барабанные перепонки. Боль в нем заставляет мой пульс мгновенно ускориться.

– Что случилось? С тобой все нормально? – Если только этот сукин сын Рэй ударил ее…

– Нет, – стонет она, задыхаясь от боли, – не нормально! У меня только что отошли воды!

32

Такер

Нет в мире хуже ощущения, чем видеть любимую женщину в муках и быть не в состоянии что-то сделать.

Последних восемь часов я был примерно так же полезен, как рыба, вытащенная из воды. Или рыба в воде, потому как, что, мать его, она вообще может предложить обществу?

Каждый раз, как я пытаюсь убедиь Сабрину дышать правильно, она смотрит на меня так, будто я убил ее любимого домашнего питомца. Когда советую ей погрызть льда, она предлагает мне засунуть его себе в задницу. Когда я один раз заглянул через плечо доктора Лауры на женские прелести своей девушки, она пообещала, что сломает мою хоккейную клюшку и проткнет меня ею насквозь.

И это мать моего ребенка.

– Расширилось на четыре сантиметра, – докладывает доктор Лаура во время своего последнего осмотра. – До конца еще далеко, но все продвигается хорошо.

– Почему так долго? – с тревогой спрашиваю я. – Ее воды отошли много часов назад. – Восемь часов и шесть минут, если быть точнее.

– Некоторые женщины рожают через пару часов после того, как отойдут воды. У других схватки могут не начинаться еще сорок восемь часов после этого. Каждые роды индивидуальны. – Она похлопывает меня по плечу. – Не беспокойтесь. Все будет в порядке. Сабрина даст сестре знать, если боль станет слишком сильной, и та позаботится об анестезии. Но не ждите слишком долго. Если ребенок продвинется достаточно далеко, особого смысла в анестезии не будет. Я скоро вернусь, проверить, как идут дела.

– Спасибо, док, – голос Сабрины сладок, как сахар, вероятно, потому, что доктор Лаура – тот, кто решает, нужна ли анестезия.

Как только врач уходит, улыбка моей женщины исчезает, и она смотрит на меня с оскалом.

– Ты сделал это со мной, – рычит она. – Ты!

Я борюсь со смехом.

– Для зачатия нужны двое, дорогая. По крайней мере, согласно науке.

– Не смей приплетать сюда науку! Тебе вообще все равно, что сейчас происходит с моим телом? Я… – Стон вырывается из ее горла. – Не-е-ет! О, Так, новая схватка.

Я тут же начинаю действовать, потирая поясницу, как показывала хиппи Стейси. Приказываю Сабрине дышать и считаю каждый вздох, при этом старательно слежу за подсоединенным к ней монитором, который замеряет время схваток.

Схватка проходит быстро, но следующая не начинается, что обескураживает меня. Я читал о процессе родов, и похоже, что Сабрина все еще на начальной стадии. Активные схватки еще не начались, и я молю Бога, чтобы роды не заняли несколько дней.

– Больно, – стонет она, когда все заканчивается. Ее лицо покрыто каплями пота, а губы настолько сухие, что побелели.

Я протираю ее губы льдом, а потом склоняюсь поцеловать в лоб.

– Знаю, дорогая. Но все скоро кончится.

Это ложь. Проходит еще четыре часа, прежде чем она раскрывается на пять сантиметров, а потом еще через три – на шесть. Что в совокупности дает пятнадцать часов, и я вижу, что Сабрина слабеет. Боль становится сильнее. Последние схватки заставили ее стиснуть мою руку так сильно, что я, кажется, почувствовал, как смещаются кости.

Когда они заканчиваются, она, мокрая от пота, падает на постель и заявляет:

– Хочу анестезию. Твою мать, я согласна даже на щипцы. Только вытащите из меня ребенка!

– Окей. – Я убираю со лба ее влажные волосы. – Мы скажем доктору Лауре, когда она вернется, чтобы…

– Сейчас! – кричит Сабрина. – Иди и скажи ей сейчас.

– Она придет в любую минуту, детка. А перерывы между схватками – по три минуты. У нас еще есть время до следующей…

Прежде чем я успеваю закончить, маленькая рука убийственно сильной хваткой впивается в мою рубашку. Сабрина шипит, как загнанная в угол дикая кошка, едва не испепеляя меня взглядом:

– Богом клянусь, Такер, если ты не пойдешь и не найдешь ее прямо сейчас, я откручу твою глупую голову с твоей дурацкой шеи и СКОРМЛЮ ЕЕ РЕБЕНКУ!

Спокойно кивнув, я отрываю тонкие пальцы от своего воротника и целую ее в лоб. Затем убираюсь оттуда и иду искать врача.

***

Мучения все еще продолжаются.

Время родов: девятнадцать часов.

Время между схватками: шестьдесят секунд.

Количество раз, когда Сабрина угрожала убить меня: тридцать восемь.

Количество сломанных костей в моей руке: кто знает.

Хорошая новость: мы наконец на финишной прямой. Несмотря на анестезию, Сабрина все еще мучается. Лицо покраснело, и она плачет с тех самых пор, как доктор Лаура велела ей тужиться. Но уже не кричит. В кровати – да. При родах – нет. Единственные звуки, которые она издает, – это страдальческие стоны и низкое рычание.

Моя женщина – боец.

Несколько часов назад я смог выскользнуть из комнаты, чтобы отлить и написать маме и друзьям, но с того момента, как началось самое трудное, Сабрина не позволяет мне покидать ее. Это вовсе не плохо, потому что я и так никуда не собираюсь, пока наша маленькая девочка не окажется в безопасности и мы не возьмем ее на руки.

– Хорошо, еще раз тужимся, – приказывает доктор Лаура, расположившись между ног Сабрины. – Показалась голова. Еще одно усилие, и ты увидишь свою дочь.

– Не могу, – стонет Сабрина.

– Нет, можешь, – нежно говорю я, заправляя ей волосы за уши. – Ты можешь. Еще одно усилие, и все. Ты справишься.

Когда она снова начинает плакать, я беру ее за подбородок и смотрю в затуманенные глаза.

– Справишься, – повторяю я. – Ты самый сильный человек, которого я знаю. Ты смогла отучиться в колледже и поступить в юридическую школу, а теперь тебе нужно еще чуть-чуть постараться и родить этого ребенка. Верно?

Она делает вздох, в ее чертах проступает решимость.

– Верно.

И затем, после почти двадцати часов усилий, Сабрина рожает здоровую девочку.

Когда крохотный скользкий младенец оказывается в руках врача, воцаряется секундная тишина, а затем родильную заполняет пронзительный крик.

– Ну, кажется, легкие в порядке, – замечает доктор с улыбкой. Она поворачивается ко мне. – Хотите обрезать пуповину, отец?

– Черт, да.

– Не ругайся, – ворчит Сабрина, а доктор Лаура смеется.

Сердце стучит где-то в горле, когда я обрезаю пуповину, которая соединяет мою дочь с матерью. Не успеваю я рассмотреть красного липкого младенца, как медсестра тут же уносит его, так быстро, что я могу лишь невнятно прохрипеть что-то в знак протеста. Но они просто взвешивают ее, и, пока делают это, врач осторожно зашивает что-то между ног Сабрины.

Мне больно оттого, что она все это пережила, но мать моего ребенка выглядит безмятежной как никогда.

– Семь фунтов, три унции, – объявляет сестра, аккуратно отдавая малыша в руки Сабрины.

Мое сердце увеличивается втрое, заполняя всю грудную клетку.

– О боже, – шепчет Сабрина, глядя на дочь. – Она идеальна.

И это так. Она настолько совершенна, что я едва не плачу. Не могу отвести глаз от ее крошечного лица и пучка каштановых волос на маленькой голове. У нее большие голубые глаза, и она смотрит на нас с любопытством немигающим взглядом. Губы у нее красные, а щечки – розовые. А пальчики такие крохотные.

– Ты отлично справилась, дорогая, – мой голос хрипит, когда я тянусь, чтобы погладить Сабрину по волосам.

Она всматривается в меня с дивной улыбкой.

– Мы отлично справились.

***

Несколько часов спустя мы оба лежим на койке Сабрины, удивляясь крошечному созданию, которое принесли в этот мир. Прошли сутки с тех пор, как Сабрина позвонила мне и сказала, что у нее начались роды. Она должна оставаться тут еще два дня, чтобы врачи могли следить за ее состоянием и состоянием ребенка, но с ними обоими, кажется, все в порядке.

Специалист по кормлению приходил с час назад, чтобы обучить Сабрину правильной технике грудного вскармливания, и наша дочь уже доказала, что она умнее любого другого ребенка, потому что сразу же вцепилась в грудь и радостно сосала, пока мы оба с изумлением наблюдали за этой картиной.

Теперь она, наевшаяся и сонная, лежит наполовину в руках Сабрины, наполовину – в моих. Никогда в жизни я не чувствовал большего умиротворения, чем в этот момент.

– Я люблю тебя, – шепчу я.

Сабрина слегка напрягается. Она не отвечает.

Внезапно я понимаю, что она, вероятно, думает, будто я говорю с ребенком. Так что добавляю:

– Вас обеих.

– Такер… – в ее голосе звучит предупреждающая нотка.

Теперь я жалею, что вообще открыл рот. Не очень хочется слышать в ответ, что она не любит меня, или принимать извинения за то, что это не взаимно, поэтому я натягиваю радостную улыбку и меняю тему разговора.

– Нам правда нужно выбрать имя.

Сабрина закусывает губу.

– Знаю.

Я нежно провожу пальцем по идеальным маленьким губам нашей дочери. Она сопит и копошится в наших руках.

– Будем думать об имени или о фамилии?

Надеюсь, она выберет первое. Мы еще не обсуждали имя, поскольку были слишком заняты дилеммой Джеймс – Такер.

Сабрина удивляет меня, сказав:

– Знаешь, мне кажется, Джеймс-Такер – не так уж ужасно.

У меня перехватывает дыхание.

– Джеймс Такер.

– Я так и сказала.

– Нет, мне кажется, так ее и должны звать: Джеймс Такер.

– Ты с ума сошел? Хочешь назвать ее Джеймс?

– Да, – медленно говорю я. – Почему нет? Мы будем называть ее Джейми. Но в свидетельстве о рождении будет Джеймс Такер. Так она будет равной частью нас обоих без всяких дефисов, которые, кажется, ненавистны нам обоим.

Она смеется, потом склоняется поцеловать идеальную щечку нашего ребенка.

– Джейми… Мне нравится.

33

Сабрина

Маленькая Джеймс сидит на заднем сиденье пикапа. Сестра машет нам из фойе. У меня на коленях сумка, полная всякой бесплатной ерунды. Руки Такера – на рулевом колесе. Но мы не едем.

– Почему мы не едем?

Такер бросает взгляд воспаленных глаз на заднее сиденье.

– У нас ребенок в машине, Сабрина.

– Я знаю.

Он с трудом сглатывает.

– Это ужасно, что нам разрешили уезжать из больницы с младенцем. У меня даже домашнего животного никогда не было.

Я не должна смеяться над страданиями Такера. На самом деле это даже сложно: сидеть тихо и немного откинувшись, боясь пошевелиться. Но его удрученное, даже немного испуганное выражение лица вызывает у меня невольный смех. Я прикрываю рот, чтобы приглушить звук. За сорок восемь часов с момента родов я очень быстро поняла, что спящий ребенок – очень редкое и драгоценное для родителей явление.

– Мне нравится, что из нас двоих паникуешь именно ты. Заводи машину, Так. Семья позади ждет возможности выехать.

Он поворачивается, чтобы посмотреть назад.

– У них уже есть два ребенка. Давай поедем за ними.

– Давай не будем.

Я осторожно тянусь на заднее сиденье, к автокреслу Джейми, и отворачиваю одеяло: хотя малышка спит и мне не стоит ее беспокоить, я не могу удержаться и вновь смотрю на это прекрасное сморщенное личико. Крохотный детский ротик слегка приоткрыт, а маленькие детские кулачки плотно сжаты.

– Поехали домой, – твердо говорю я. – Мне уже хочется взять ее на руки.

Мне и правда чего-то не хватает. Да, нам с Таком всего по двадцать два года, нет стабильной работы. Я живу в доме с рассерженной бабушкой и засранцем отчимом. Такер живет с парнем, который мечтает быть статистом на съемках сериала «Красавцы». А теперь у нас совместный ребенок.

Но, глядя на милое личико Джейми, я могу думать лишь о том, как сильно люблю ее… и своего мужчину.

Я откидываюсь на сиденье и наблюдаю, как Такер заводит машину и медленно выезжает. Я хожу быстрее, чем он ведет пикап, но, по крайней мере, мы едем. Нам требуется почти сорок пять минут, чтобы доехать домой, потому что Такер едет на пять миль ниже, чем позволяют дорожные знаки.

– Удивительно, что даже бостонский коп, показавший средний палец, и сигналящие водители не заставили тебя ехать быстрее.

– На этого засранца нужно пожаловаться, – резко отвечает он. – Сиди там, я помогу тебе выйти.

За эти десять месяцев я поняла, что Такеру действительно нравится помогать мне выходить из машины, и, не собираюсь врать, я привыкаю к этому.

У него эти старомодные куртуазные манеры. Вроде того, чтобы всегда придерживать двери. Я должна идти по внутренней стороне тротуара на тот случай, если с дороги вдруг будут стрелять. Он даже держит мое пальто.

Мама правильно воспитала его. Я могу многому научиться у нее. И, раз уж мы связаны вместе ребенком от ее сына, мы должны поладить. Неважно, сколько стрел она выпустит в мою сторону, я собираюсь игнорировать их и доказать ей, что достойна того, чтобы быть матерью ее внука.

– Может, стоит обзавестись одним из этих знаков «ребенок в машине»? Так засранцы позади смогут научиться некоторому терпению, вместо того чтобы давить на клаксон, как будто мы тут все в какой-нибудь, мать его, спешке, – ворчит Такер, помогая мне выйти.

– Что же будет, когда один из этих козлов придет к твоей двери, желая пригласить Джейми на свидание?

Такер резко останавливается, отчего я налетаю на него.

– Она пойдет в школу только для девочек.

– Окей, что будет, если какая-то коза захочет пригласить Джейми на свидание?

– Таких проблем не было бы, – возражает он, – если бы мы остались в больнице, как я и предлагал.

Я хихикаю и отодвигаю его в сторону, чтобы взять свою девочку.

– Она все еще спит.

Его внушительное тело упирается мне в спину, когда он склоняется посмотреть.

– Она такая красивая. Поверить не могу, что мы ее создали, – тихо говорит он мне на ухо. – Нужно купить пояс верности.

– Не думаю, что он нужен ей прямо сейчас.

– Я проявляю предусмотрительность. – Он осторожно отодвигает меня в сторону, чтобы вытащить кресло из креплений.

Я поднимаю бровь.

– Слышала, что у тебя как-то раз был секс втроем.

Он чуть не спотыкается о несуществующую преграду. Закашливается, а затем задает вопрос:

– Секс втроем? От кого ты это слышала?

Ха! Он не отрицает этого. Изумленная, я прохожу мимо него, чтобы открыть дверь.

– Карин слышала. Сказала, тихони всегда такие.

– Никакого секса втроем для Джейми, – заявляет он. – Может, стоит оставить ее на домашнем обучении, пока ей не исполнится тридцать?

– Мы превращаемся в лицемеров.

Такер с энтузиазмом кивает.

– Да, и никакого чувства вины. – Перед тем как войти в дом, он шепотом добавляет: – Кстати, это был секс вчетвером.

Я задыхаюсь от неожиданности.

– Два парня и две девушки?

Он ухмыляется.

– Три девушки и я.

– Вау. – Я скорее впечатлена, чем разозлена. – Повезло тебе, жеребец.

Посмеиваясь, он проходит в переднюю и сбрасывает шлепки.

Внутри на удивление тихо. Рэй, должно быть, еще спит, потому что телевизор включен, но звук приглушен, и вместо развлекательной спортивной программы идет какое-то шоу.

– Это ты, Сабрина? – спрашивает бабушка с кухни.

– Отнесу ребенка в спальню, – говорит Такер еле слышно.

Я направляюсь на кухню.

– Привет, бабуль. Мне, хм, удалось выжить, – я поднимаю руки в притворной позе победителя.

Она вытирает руки о полотенце. Позади нее на сковороде шипит бекон, а воздух наполнен запахом яиц и ванили. Мой желудок благодарно урчит. Еда в больнице ужасна.

– Ребенок спит?

– Ага. – Я открываю дверцу духовки. Толстые ломтики золотистых французских тостов плавают в персиковом сиропе, отчего рот наполняется слюной. – Выглядит так вкусно.

– Тебе надо поесть, а потом прилечь. Первые недели не так просты. – Она подталкивает меня к столу, ее тон и прикосновения кажутся, к моему удивлению, нежными.

– Хочешь посмотреть на Джейми? – спрашиваю я, надеясь, что в моем голосе не слишком заметна надежда. Карин и Хоуп приходили вчера, тогда как бабушка держала дистанцию. Это, конечно, ранило меня, но, поскольку бабушка будет моей нянечкой, я не собираюсь истерить по этому поводу.

– Она спит, – пренебрежительно отвечает бабушка. – Я еще успею подержать ее на руках, когда эта мелочь проснется. Младенцы никогда не спят долго… Тебе стоит научиться пользоваться моментом. Твой мужчина тут?

– Прямо перед вами, мисс Джеймс. Чем могу помочь? – Такер быстрыми шагами входит в кухню, заполняя пространство своей высокой фигурой и широкими плечами. Какую бы тревогу он ни испытывал, покидая больницу, кажется, она прошла.

– Ты тоже садись завтракать. Французские тосты и бекон.

– Хотел бы я остаться, но нужно идти. Мой босс позвонил, кто-то в бригаде упал с лестницы. Мне обещали заплатить сверхурочные, если я срочно приеду.

– Лишние деньги – это неплохо, – кивает бабушка.

Такер склоняется поцеловать меня в щеку.

– Проводишь?

Без лишних вопросов я встаю и провожаю его до машины. Теперь, когда между нами нет моего живота, все кажется каким-то непривычным. Хотя он видел меня в самые худшие моменты и все еще остается рядом.

– Спасибо за все.

– Я не так уж много сделал.

– Ты был там со мной. Это много.

Он проводит пальцем по моему подбородку.

– В больнице ты была в отключке. Ты вообще хоть что-то помнишь?

Вроде того, что ты сказал, что любишь меня?

– Не очень много, – лгу я. – Я функционировала на чистом истощении.

На его лице читается разочарование.

– Ну ладно. Если хочешь играть так, будем делать это по твоим правилам. – Он открывает дверь со стороны водителя. – Увидимся после работы. Звони, если что-то понадобится.

Я хочу сказать ему, как мне важно услышать слова любви, когда я не кричу от боли и не ною о том, что боюсь материнства.

Буря эмоций скрывается за тонкой мембраной моего самоконтроля. Чувствуя себя уязвимой, я отступаю.

– С нами все будет в порядке. Приходи, когда сможешь.

По тому, как каменеет его лицо, становится понятно, что это не тот ответ, которого он ждал.

Махнув рукой, я спешу назад, не дожидаясь, пока он сядет в машину, и застаю в гостиной бабушку с Джейми на руках.

– Она плакала, – защищается та.

– Все в порядке, – отвечаю я, борясь с улыбкой. – Не возражаешь, если я запрыгну в душ? Чувствую себя грязнулей.

– Давай. – Ее взгляд прикован к лицу Джейми. – Эта малышка любит свою бабушку, да? Да?

С легким сердцем я бегу в душ. Бабуля уже явно влюбилась в Джейми. Хотя кто бы не влюбился? Она самое удивительное создание в мире.

Я долго принимаю горячий душ, который из-за анестезии не могла принять в больнице. Несмотря на боль, кажется неплохо встать с больничной койки. Вытершись, я натягиваю старые треники и футболку, а потом рассматриваю свое отражение в зеркале.

Тело все еще ощущается странным и чужим. Капилляры в глазах полопались во время родов, так что вид у меня демонический: на меня смотрит красноглазая растрепанная девушка. Могу посоревноваться с Хеленой Бонэм Картер. Мой живот все еще большой и круглый, только теперь стал рыхлым и мягким. Грудь выросла до невероятных размеров.

Хорошо, что мне шесть недель нельзя заниматься сексом. Я даже не могу смотреть на свои послеродовые формы без содрогания, не говоря уже о том, чтобы их наблюдал Такер.

– Грудное вскармливание все еще в ходу? Я всегда использовала молочную смесь, и, кажется, это пошло на пользу твоей матери и тебе. – Бабушка выжидающе смотрит на меня, когда я вхожу в гостиную.

– В больнице сказали, это лучший вариант.

– Хм, кажется, я читала что-то такое в People. Ну, тогда тебе нужно покормить бедную малышку.

Она передает мне ребенка, я осторожно прижимаю Джейми к груди и несу ее в спальню. Сидя на краю кровати, приподнимаю край футболки, прижимаю ее подбородком к груди, а затем поднимаю малышку. Она тыкается в грудь, словно маленький зверек, пока не находит сосок, который тут же принимается сосать.

Я вздыхаю с облегчением и откидываюсь назад, упираюсь плечами в стену. Консультант по кормлению предупредил, что грудное вскармливание чертовски сложное… Ну, она не использовала именно эти слова, но я благодарна за то, что пока все идет хорошо.

Взяв телефон, я одной рукой набираю сообщение.

Я: Я дома.

Хоуп: Когда можно будет прийти?

Карин: НЕТ! Я еще не закончила пинетки. Возвращайся в больницу!

Я: Ты прямо как Такер. Он тоже не хотел уезжать оттуда.

Карин: Слушай отца своего ребенка.

Хоуп: Она не вернется обратно в больницу из-за того, что ты не закончила вязать. В больнице держат только два дня. Как ты себя чувствуешь?

Я: Уставшей. Напуганной. В больнице Такер сказал, что любит меня.

Хоуп: О боже.

Карин: О боже.

Хоуп: И что ты ответила?

Карин: Она сказала, что не верит в любовь, так?

Я показываю телефону язык.

Я: Притворилась, будто не слышу его.

Хоуп: Бог мой.

Карин: Видишь!

Хоуп: Это худшее из всех возможных вариантов.

Неужели? Как будто сама не в курсе.

Я: Это был эмоциональный момент. Не стоит серьезно воспринимать его слова.

Хоуп: Ты дура. Я с тобой больше не дружу.

Карин: Зато бескорыстная.

Я: Спасибо, К.

Хоуп: И все-таки ты дура.

Я: Неправда. Его мать меня ненавидит. Т. вынужден жить в Бостоне из-за того, что связан со мной ребенком, хотя должен был шататься по барам и мять чужие задницы.

Карин: Беру свои слова обратно. Ты дура.

Хоуп: Видишь!

Карин: Ты убьешь любую телку, которая посмотрит на него больше одного раза.

В моей голове возникает образ Такера с другой женщиной, держащей на руках другого ребенка, и я ощущаю тупую боль в груди. Карин права. Я не готова к тому, чтобы Такер жил дальше своей жизнью, как бы беспечно я ни пыталась относиться к этому.

Джейми резко кричит, и, глядя вниз, я вижу, что ее маленький ротик снова ищет сосок.

Я: Должна идти. Ребенок плачет.

Хоуп: Удачи.

Карин: Не желай ей удачи. Это не спортивное мероприятие.

Хоуп: Какой худший ответ на «Я тебя люблю»?

Карин: Отныне и навсегда: «Хотела бы я чувствовать то же».

Хоуп: Я думаю: «Почему?».

Карин: Как насчет: «Отлично»?

Хоуп: Слишком жестоко.

Я: Отключаюсь.

Джейми открывает ротик, и громкость звука, издаваемого ее легкими, удивляет даже меня. Такое чувство, будто в горле у нее стоит усилитель.

– Ш-ш-ш, – я поворачиваюсь и вытаскиваю одеяло из ее автокресла. Требуется несколько попыток, прежде чем мне удается завернуть кроху в него, как бурито. Все это время я пытаюсь укачать ее. Куча людей в Сети клянется, что это можно сделать системой «пять У»: успокаивать, убаюкивать, укутывать, укладывать на бочок или животик и… проклятье, забыла последнее.

Джейми это не нравится. Ее личико несчастно морщится, пока она орет все, что она думает о навыках своей матери.

– Успокаивать, укачивать, укутывать, укладывать и… урчать что-то под нос? Нет.

Я все же напеваю пару строк, но Джейми продолжает орать.

– Боже правый, что тут творится? – Рэй встал и колотит в мою дверь.

– Давай же, малышка Джейми. Хватит плакать. Мамочка тут.

Но она, конечно, не слушает меня и кричит еще громче.

– Соска! – победно вскрикиваю я. – Нужна соска!

Я устремляюсь к гардеробу в углу, где хранятся все вещи Джейми. Дверь распахивается настежь, и в комнату озабоченно вбегает бабушка.

– Что ты делаешь с этим ребенком? – кричит она, склоняясь над малышкой.

– Я же говорил, что у нее ничего не выйдет. – Рэй появляется прямо за ней, и ему не терпится вставить свое веское слово.

– Рэй, достаточно. Иди, ешь свои французские тосты, – бабушка отпихивает меня в сторону. – Что ты ищешь?

– Пустышку. – Я шарю по крошечным ползункам, одеяльцам и салфеткам, пока не нахожу соску.

– Я думала, ты кормишь ее грудью, – замечает бабушка, пока я пытаюсь запихнуть пустышку в рот Джейми. Язык у нее сильнее, чем у подружки Такера из девятого класса. Я сдаюсь, когда она выплевывает соску в пятый раз.

– Что мне делать? – в отчаянии спрашиваю я бабушку.

– Она хочет сосок, – говорит Рэй, стоя у двери.

Неужели он прав? В панике я задираю футболку, не заботясь о том, что Рэю видна моя голая грудь. Джейми практически моментально присасывается к ней, хотя все ее тело еще содрогается от рыданий. Тихие всхлипы чередуются с причмокиванием, но, по крайней мере, она больше не плачет. Я с облегчением падаю на кровать.

Бабушка качает головой.

– Не надо было ее вообще подносить к груди, теперь она не захочет ничего другого.

– А мне нравится, – Рэй льстиво показывает мне два больших пальца. – Классные сиськи, Рина.

– Убирайся, – рявкаю я, опуская край футболки. Джейми слегка вскрикивает, когда ткань падает ей на лицо. – Серьезно, уйди отсюда. Бабушка, прошу.

– Тебе стоило кормить ее из бутылочки, – ворчит бабушка.

– Тебе стоит снять футболку, – с готовностью предлагает Рэй.

Я стискиваю зубы.

– Мне нужно уединение. Прошу.

– Как ты собираешься кормить ее, когда будешь ходить на занятия? – спрашивает бабушка.

Джейми снова начинает плакать. Я задираю футболку, невзирая на то что Рэй снова пялится на меня. Бросаю еще один умоляющий взгляд на бабушку, которая наконец идет к двери.

– Давай, иди отсюда, Рэй. Твой завтрак стынет.

– Это не сработает, Джой, – бормочет он. – Младенец не может постоянно держаться за сиську Рины.

– Оставь их в покое. – Бабушка бросает на него злобный взгляд. – Младенцы кричат.

Я стягиваю футболку раньше, чем дверь успевает закрыться. Джейми успокаивается, когда я направляю сосок ей в рот. Когда она снова начинает посасывать его, напряжение спадает.

Вот дерьмо. Не знаю, переживу ли это. Моя гигантская грудь заслоняет ее маленькую головку, но, когда маленькие глазки открываются, а ручка сжимается на моей груди, я чувствую внутри столько любви, что силы, кажется, покидают меня.

Весь процесс кормления занимает меньше пятнадцати минут. Всего лишь пятнадцать минут покоя, за которыми следуют два часа попыток уложить ее. Всякий раз, как я пытаюсь сделать это, она начинает плакать, что запускает череду перепалок между Рэем, бабушкой и мной. Так что в конце концов приходится носить ее с собой повсюду, учиться есть одной рукой и менять ей подгузник с третьей попытки, потому что с первых двух отрываются липучки.

К тому времени, как звонит Такер, я чувствую себя как выжатый лимон.

– Твой папочка звонит, – говорю я Джейми, которая смотрит на меня прищуренными глазами. Я опускаюсь на пол, держа ее на руках.

– Как дела? – спрашивает он.

– Бывало и лучше. – Я поднимаю Джейми чуть выше на плечо. Она лицом зарывается мне в шею. – Но, думаю, ты был прав. Мы не должны были выезжать из больницы.

– Дороги назад нет.

– Ты даже не можешь себе этого представить.

– Расскажи, как прошло твое утро.

Я так рада слышать его спокойный голос, что едва сдерживаю рыдания. Каким-то образом мне все же удается взять себя в руки и рассказать, что Джейми будет олимпийской чемпионкой по тяжелой атлетике, потому что она уже чертовски сильная, или станет магом, потому что способна выкрутиться из любого одеяла, в которое я ее заворачиваю.

Такер смеется и подбадривает меня. К тому времени, как он вешает трубку, я убеждена, что справлюсь.

34

Сабрина

Сентябрь

Материнство – трудная штука. Труднее, чем я себе представляла. Это сложнее, чем готовиться к экзамену на определение академических способностей и чем сдавать экзамен в юридическую школу. Это требует больше усердия, чем та работа, которую мы писали для курсов женских исследований в первый год обучения и которая после проверки выглядела так, словно две красные ручки совершили самоубийство, пролив свою кровь на бумаге. Это более утомительно, чем четыре года работать на двух работах и учиться с полной загрузкой.

Мое уважение к бабушке выросло до небес. Если бы мне пришлось воспитывать одного ребенка за другим, я тоже была бы немного капризна. Но с ее помощью и благодаря Такеру я привыкла к своей новой жизни и к тому моменту, как начинается вторая неделя занятий, уверена, что со всем справлюсь. В конце концов, лекции длятся максимум три часа в день. И я уже не тружусь на двух работах.

Так что все просто.

Кажется простым.

Пока я не выползаю с пятничных занятий, нагруженная бутылочками, тюбиками, пятью фунтами книг и своим ноутом с заданием прочитать более тысячи страниц за выходные. Они продолжают увеличивать нагрузку. Когда профессор Малкольм объявила, что нам нужно прочитать всю главу о виновности и намерениях, я ждала, что кто-нибудь – кто угодно – возразит. Но никто этого не сделал.

После занятия никого из моих сверстников, кажется, не обеспокоил тот факт, что нам нужно прочитать за два дня столько материала, сколько мы изучили за целый семестр. Вместо этого троица с моего ряда решает затеять оживленную дискуссию о системе оценок в Гарварде, про которую они должны были все знать еще до поступления.

Я с нетерпением жду, когда их разговор закончится, чтобы можно было убраться к черту из класса. Нужно начать читать, хотя сейчас меня больше волнует то, что мою грудь, кажется, сейчас разорвет. Я не кормила Джейми почти три часа, и, если не попаду в комнату матери рядом с библиотекой, молоко зальет всю мою рубашку.

– Мне не нравится отсутствие буквенных оценок. Что значат эти «отлично», «хорошо», «зачет» и «незачет»? – жалуется остроносый блондин рядом со мной.

– Я слышала, что «зачет» сильно снижает мотивацию. Должно быть или «отлично», или «хорошо». И нужно по-настоящему облажаться, чтобы получить «незачет», – говорит девушка рядом с ним. У нее такие острые скулы, что ими можно разрезать весь мой учебник.

Я устраиваю целое представление, собирая вещи и упаковывая их в свою сумку-почтальон, но никто не трогается с места. Вместо этого другая девушка, в юбке до пола, которая вызывает дурные воспоминания о хиппи Стейси, звонко добавляет:

– Мой кузен выпустился отсюда год назад и сказал, что большие юридические конторы высчитывают свои собственные рейтинги на основании наших оценок, так что все, в принципе, остается так же. «Отлично» – это «А» и так далее.

– Больше всего мне не нравится, что только один человек может получить диплом с отличием. В любой другой юридической школе, если у тебя высокие оценки, ты в любом случае получаешь его. То, что он тут всего один, хреново, – заявляет «Острые скулы».

«Юбка в пол» подбадривает ее:

– Ты можешь получить стипендию.

– Ее тоже получает лишь пара человек.

– Они так жадничают с отличными оценками, – добавляет другой парень.

Я прокашливаюсь. Они продолжают игнорировать меня.

– Но это Гарвард, так что хедхантеры все равно будут смотреть на тебя, – говорят острые скулы с беспечностью человека, уверенного в своей перспективности. – Как скоро можно начать подавать заявки на ПРИ?

– Программу раннего интервьюирования? – юбка в пол ухмыляется. – Успокойся, зубрила. Только на второй год. Научись сперва писать уведомления.

Она перекидывается с парнем насмешливым взглядом, и «Острые скулы» слегка краснеет. Быть предметом насмешек не так уж приятно, и это заставляет меня необдуманно включиться в беседу.

– Я не столько обеспокоена оценками, сколько объемом чтения, который нам дали. Хотелось бы начать читать уже сегодня. – Да, это намек: давайте уже расходитесь.

«Острые скулы» вскидывает подбородок, испытывая радость от возможности оскорбить, а не быть оскорбленной.

– Это не сложно. Трудно выбрать правильную тему для обзора статей по праву, а прочитать и осмыслить несколько дел – пара пустяков.

Она отворачивается, презрительно тряхнув волосами, собирает свои книги и оставляет меня стоять с открытым ртом. Два других студента следуют за ней. Парень шепчет «Юбке в пол»:

– Знаешь, я слышал, есть учебная группа только по заявкам. Интересно, как туда попасть?

Она фыркает.

– Если не знаешь, значит, уже пролетел.

Чудно. Что ж, по крайней мере, мы двигаемся к выходу.

Мои груди болят так, будто вот-вот из них польется молоко. Я спешу к двери, протискиваюсь мимо двух одногруппников, которые остановились поболтать с другими студентами. Этим ребятам что, заняться нечем, кроме как околачиваться тут и трепаться?

Снаружи студент раздает брошюры. Я хватаю одну и останавливаюсь посреди дороги. Это приглашение посетить информационный курс о том, как попасть в каталог соискателей судебной практики. Встреча – через пятнадцать минут. Моя грудь пульсирует.

– У тебя рубашка течет, – слышится изумленный мужской голос.

Я опускаю подбородок и бледнею, видя, как прямо вокруг сосков на рубашке появляются два влажных пятна.

– Не знаю, что это, но с такой инфекцией лучше пойти к врачу. Просто отвратительно.

Я узнаю его мгновенно. Кейл, как его там, придурок из юридической службы. Его волосы зализаны набок, как у куклы Кена. Внешний вид кричит о богатстве и привилегированности. Он пихает парня рядом, на лице которого читается отвращение.

Я швыряю брошюру ему в грудь.

– Я кормлю грудью, ты, придурок.

Готова поклясться, что слышу мычание позади, но, когда разворачиваюсь, оба парня уходят прочь.

Мне требуется пятнадцать минут, чтобы пройти через кампус. С каждым шагом из груди течет все сильнее. Я чувствую смесь стыда, гнева и грусти. Стыд – потому что моя рубашка мокрая. Гнев за то, что меня вообще волнует, что думает этот идиот. Грусть потому, что прямо сейчас драгоценное грудное молоко наполняет мой бюстгальтер и пятнает рубашку. Скрещивание рук не помогает. Давление лишь заставляет молоко течь сильнее.

К тому моменту, как я добираюсь до библиотеки, мне чертовски не по себе. Клерк за столом справок, у которого хранятся ключи от комнаты матери и ребенка, осторожно протягивает их мне, стараясь до меня не дотрагиваться.

Когда я прихожу, оттуда как раз уходит женщина.

– Все в вашем распоряжении, – радостно говорит она.

– Спасибо, – звучит мой угрюмый ответ.

Она придерживает дверь, пока я вхожу.

– Плохой день?

Голос у нее такой добрый и понимающий, что я едва сдерживаюсь от слез.

– Вы просто не представляете, – отвечаю я, но затем понимаю, что она, в отличие от всех остальных, вероятно, в курсе, каково это. – А может, и представляете. В общем да, день был дерьмовый.

– Погодите секунду. – Она копается в своей сумке. – Вот. – Она вручает мне маленькую пластиковую упаковку. – У меня есть второй набор, а этот я никогда не использовала.

– Что это? – Я переворачиваю упаковку, изучая силиконовые подушечки в виде лепестков.

– Приклеиваете их на соски, и они перестают течь.

– Серьезно? – я смотрю на нее в изумлении.

– Да. Не идеальный вариант, конечно, и если ждать слишком долго, то молоко все равно просочится, но они работают.

Я крепко сжимаю пакетик в руке, сразу же почувствовав невероятное облегчение. Мне снова приходится бороться со слезами.

– Я бы обняла вас прямо сейчас, если бы не была вся такая грязная. Но спасибо огромное. – Я замечаю характерный красный учебник с черно-золотым тиснением на корешке, выглядывающий из ее сумки. – Первый курс юридической школы? – спрашиваю я.

– Третий на самом деле. Я надеялась выпуститься раньше, чем произойдет все это. – Она кивает на сумку-термос в своих руках. Должно быть, ее молоко там. – А вы?

– Первый.

Она морщится.

– Удачи, дорогая. Просто помните: каждый следующий год легче предыдущего. А самый первый – если честно, лишь естественный отбор. – Она похлопывает меня по спине. – Вы справитесь.

Я проскальзываю внутрь и подсоединяю грудь к молокоотсосу. Отсюда до юридической школы приличное расстояние, но оборудование есть только тут, поэтому приходится таскать с собой все эти бутылочки и тюбики, а на дорогостоящий портативный отсос я разориться не могу. Мой расчетный счет до сих пор рыдает от того урона, что нанесли ему учебники.

Я расстегиваю шелковые пуговицы и снимаю бюстгальтер. Весь этот процесс довольно противный, но я чертовски устала и испытываю легкое раздражение оттого, что тупой машине требуется двадцать минут, чтобы выцедить из моей груди две унции молока, которые Джейми даже не захочет есть.

Раскачиваясь в кресле, я вытаскиваю телефон, чтобы прочитать сообщения. Мне писали Хоуп и Карин, но я пролистываю их сообщения и нажимаю на имя Такера.

Такер: Зашел во время обеда увидеть Джей.

Под сообщением есть фото малышки, спящей в кольце его рук. Мое сердце сжимается, а место между ног – которое я считала убитым родами – бешено пульсирует. Нет ничего сексуальнее, чем любящий отец.

Такер заставляет все мои гормоны легкомысленно отплясывать.

Я: Она такой ангел.

Такер: Не хочу уходить от нее.

Я: У меня молоко залило всю рубашку. Было ужасно стыдно.

Такер: О, бедная моя. Я приду позже и помассирую твою спинку.

Я: Мне надо прочесть тысячу страниц, и это даже не преувеличение.

Такер: Я позабочусь о Джей, а ты учись.

Я: Ловлю на слове.

Такер: Хорошо. А то ты никогда не позволяешь мне ничего делать.

«Потому что не хочу тебя оттолкнуть», – хочется написать мне, но я, конечно же, не набираю это.

Я: Ты лучший отец, о котором можно только мечтать.

Такер: У тебя маленькие запросы, детка, но мне это нравится.

Я: :)

Я: Хочу сейчас вздремнуть, пока из меня тут отсасывают жизненные соки. Выгляжу так, словно я – часть Матрицы, подсоединенная к машине.

Такер: Хочешь красную таблетку или голубую?

Я: Возьму ту, которая заставит Джейми спать.

Такер: Пойду куплю снотворного.

Я: Жаль только, мне нельзя его принимать.

Такер: Моя мама рассказывала, что ее мама натирала ей десны бренди, чтобы заставить заснуть.

Я: Надеюсь, министерство внутренней безопасности не читает эти сообщения. И как, работало?

Такер: Понятия не имею. Я оставлю бутылку бренди рядом со снотворным.

Я: Вот видишь. Лучший отец на свете.

Такер: ЛОЛ. Иди спать, дорогая.

***

Хоуп и Карин купили мне книгу «Иди, мать твою, спать». Я читала ее Джейми сто раз. Она не работает. Это просто мусор. В выходные Джейми решила, что у нее аллергия на сон. Единственный раз, когда она хотя бы закрывает глаза, – когда я двигаюсь.

Хотя я могу читать и ходить одновременно, спать и ходить – уже за пределами моих способностей, поэтому третью неделю в юридической школе я начинаю, не дочитав восемьсот страниц. Притаскиваю себя в аудиторию, не прочитав ни единого слова для занятий по контрактам. Я осилила уголовное право, и это все.

Остается надеяться, что профессор Клив вызовет сегодня кого угодно, кроме меня.

– На прошлой неделе мы прошли первых два элемента, которые формируют контракт. Мистер Баглиано, прошу, расскажите аудитории об этих двух элементах и о ведении дела «Карлил» тысяча восемьсот девяносто восьмого года.

Мистер Баглиано, который выглядит итальянцем сообразно своей фамилии, послушно пересказывает два принципа, которые мы изучили ранее.

– Предложение и соглашение. В суде рассматривалось дело «Карлил» о том, может ли реклама считаться офертой. Его вел английский апелляционный суд, он постановил считать это обязательной односторонней офертой, которая может быть принята любым, кто отзовется на рекламу.

– Отлично, мистер Баглиано. – Профессор Клив сверяется со своим списком, где, полагаю, указаны наши имена.

Я закрываю глаза и молюсь, чтобы мое имя волшебным образом исчезло оттуда.

– Мисс Джеймс, расскажите нам о третьем элементе контракта и о ведении дела «Борден».

Мое сердце проваливается куда-то в желудок, и я отчаянно начинаю сканировать аудиторию, как будто могу прочесть ответ в глазах одногруппников. Над их головами не появляется горящей лампы, впрочем, как и над моей.

Парень рядом со мной, чье имя я даже не пыталась узнать, бормочет что-то уголком рта. Звучит как «расслоение». Это непохоже на правильный ответ. Он снова кашляет в руку, произнося что-то вроде «расслоение». Нервный смех прокатывается по аудитории, а мои щеки вспыхивают и горят все сильнее.

Профессор Клив поджимает губы.

– Мистер Габриэль говорит «рассмотрение», мисс Джеймс. – Он переводит взгляд на бедолагу рядом со мной. – Мистер Габриэль, поскольку вы знаете ответ, может, поделитесь с нами ведением дела?

Мистер Габриэль бросает на меня сочувственный взгляд, затем выравнивает свои идеально сложенные листочки с заметками и продолжает обсуждать обоюдность, необъективность и прочее дерьмо, о котором я не имею ни малейшего представления.

Я кладу на место тетрадь со своими куриными каракулями. В одном месте чернила потекли и пропитали страницу, когда я пустила слюни, заснув на ней, а рядом красуется пятно от грудного молока и детской отрыжки.

Сложно слушать продолжение лекции из-за охватившего меня стыда, но я делаю пометки в надежде, что, когда буду позже просматривать всю эту чушь, станет понятнее.

После окончания лекции профессор Клив просит меня подойти.

Он сплетает пальцы и кладет на них подбородок.

– Мисс Джеймс, профессор Фромм поделилась со мной вашими личными обстоятельствами, и хотя я понимаю, насколько это может быть трудно, мы не смягчаем требований к ученикам по причине материнства.

– Я и не думала, что они будут снижены, – натянуто отвечаю я. – Простите за сегодняшнее и обещаю, что в будущем не будет никаких пробелов.

– Очень надеюсь на это, но напоминаю: у нас балльная система, и кто-то будет в итоге отчислен.

Я поднимаю руку, чтобы потереть шею, но не потому, что она чешется, а потому что испытываю непреодолимое желание ударить его.

– Это буду не я, – заверяю я его.

Он смотрит на меня долгую, неловкую минуту, прежде чем отпустить легким кивком.

– Посмотрим.

35

Такер

Сабрина появляется у меня в квартире в пятницу днем, нагруженная так, что можно заполнить целый детский магазин. С самого дня рождения Джейми я понял, что больше не могу выходить из дома с одним лишь бумажником, телефоном и ключами.

Нет. Чтобы просто взять Джейми на короткую прогулку, требуется сумка для «памперсов» со всем, от детских платочков до пустышек и крошечной мягкой утки, расставаясь с которой Джейми кричит так, будто ее убивают. Плюс коляска, шапочка и смена одежды, если она отрыгнет на себя.

Даже имея все это снаряжение, в половине случаев я обхожусь лишь подгузником и бутылочкой, что делает все остальное в моих глазах бесполезным.

Хотя я не жалуюсь. Мне нравится быть отцом. Хотелось бы видеть Сабрину и ребенка каждый день, весь день, но сейчас у меня есть лишь несколько полноценных выходных в неделю и мои вечерние визиты к Сабрине. Каждый раз, как я прихожу туда, предлагая провести ночь вместе, она мягко качает головой. Думаю, ей неловко видеть меня рядом с ее сомнительным отчимом, и чем больше я узнаю Рэя, тем больше его ненавижу. Этот ублюдок грубый и непристойный. Да, доктор Сьюз мог бы написать целую серию сказок для взрослых об этом засранце.

– Привет, – Сабрина проталкивает коляску в тесный дверной проем, и от меня не ускользают темные круги у нее под глазами.

Когда мы говорили этим утром, она сказала, что не смыкала глаз, потому что Джейми будила ее каждый час. У нашей дочери ненасытный аппетит, и, точно знаю, она любит грудь Сабрины так же, как и я, потому что всякий раз, как мы пытаемся накормить ее грудным молоком из бутылки, это занимает времени вдвое больше, чем кормление грудью.

– Привет. Как моя девочка сегодня? – спрашиваю я с улыбкой.

– К моему удивлению, бодро, учитывая, что она не давала мне спать всю ночь.

– Я имел в виду тебя, дорогая, – закатывая глаза, я склоняюсь поцеловать ее.

У нее на губах какой-то фруктовый блеск – клубничный, кажется. И это настолько вкусно, что я наклоняюсь, чтобы попробовать еще раз. Провожу языком по ее нижней губе и издаю тихий стон.

Черт, мне хочется стоять тут и целовать ее вечно. Или даже лучше: сорвать с нее одежду и потеряться в ее теле на целую неделю. Но наши шесть недель еще не закончились, а даже если бы закончились, не уверен, что Сабрина хочет секса. Она такая уставшая все время, что скоро, вероятно, станет зомби.

Не знаю, как у нее получается ходить на занятия, делать домашнее задание, писать работы и все еще заниматься нашей дочерью. Думаю, это свидетельство ее силы и решимости, хотя я бы хотел, чтобы она позволяла мне делать больше и снимать с нее нагрузку. Черт, даже на то, чтобы попросить ее прийти сегодня и предложить позаниматься в тишине, пока я присмотрю за ребенком, потребовался получасовой спор, прежде чем она в конце концов уступила. Ей тяжело учиться дома, когда бабушка постоянно трещит ей на ухо о Кардашьян, а Рэй постоянно наведывается в кухню взять свежего пива.

Мой же сосед по комнате работает целый день, так что в квартире хорошо и спокойно. Плюс в последнее время у меня было не так много работы на стройке из-за непрекращающихся дождей, и всю эту неделю я оставался дома, слоняясь без дела и рассматривая различные варианты для бизнеса.

Когда из коляски доносится недовольный писк, я тихо усмехаюсь.

– Маленькая принцесса не любит, когда ее игнорируют, да? – Я сажусь перед коляской на корточки и осторожно расстегиваю различные кнопки и липучки, которые защищают Джейми. Затем аккуратно беру ее на руки, одной рукой поддерживая ее крошечную попку, а другой – шею, и поднимаю перед собой.

Как всегда, от одного ее вида у меня перехватывает дыхание. Она – самая красивая малышка в мире. Даже моя мама говорит так. Я каждый день посылаю ей фото, и она постоянно удивляется, какое совершенство Джеймс Такер. Мама до смерти хочет увидеть внучку лично, но не может выбраться до праздников, а до них еще пара месяцев. Пока эти ежедневные фото, кажется, примиряют ее со случившимся.

– Как сегодня маленький папин ангел?

Джейми булькает и одаривает меня беззубой улыбкой. И да, это совершенно точно улыбка. Сабрина настаивает, что это газы, но мне кажется, я знаю, когда моя дочь улыбается мне.

Я целую ее невероятно мягкую щечку, и она утыкается своим милым личиком мне в грудь. Сосок немедленно пронзает словно острым жалом. Я взвизгиваю, когда ее нетерпеливый рот пытается присосаться ко мне.

Дерьмо, я забыл, что не надел рубашку. Броуди не любит включать кондиционер без необходимости, так что большую часть времени мы оставляем окна открытыми. Я привык ходить тут в одних спортивных шортах.

– Потише, дорогая, – ворчу я, отнимая ее от груди.

Маленькие губки быстро чмокают, когда она пытается всасывать воздух, и я таю от этого зрелища.

Поднимаю взгляд, чтобы обменяться улыбкой с Сабриной, но застаю ее с приоткрытым ртом и застывшим взглядом.

Я морщу лоб.

– Что?

Ей требуется секунда, чтобы ответить. Когда она отвечает, ее голос немного хрипловат.

– Ты только что обеспечил меня картиной, которая стоит сотни часов порнофильмов.

Я коротко смеюсь.

– Боже, Сабрина, тебе нравится то, как наша дочь пытается сосать мою грудь?

– Нет, мне нравится это, – она показывает рукой на нас.

Я все еще не понимаю.

– Великолепный мужчина с обнаженной грудью, держащий младенца, – объясняет она, – самое возбуждающее, что мне доводилось видеть в жизни.

Будь я проклят, если не чувствую, как мой член в шортах мгновенно твердеет.

– Да? – медленно говорю я.

– О да, – вздыхает она. – Будь ты проклят, Так. Теперь я не смогу сконцентрироваться на контрактах.

– Сейчас надену рубашку, – любезно предлагаю я.

– Будь добр, – Сабрина ставит пакет с «памперсами», но придерживает сумку-почтальон, свисающую с другого плеча. Подходит к столу в гостиной и начинает выкладывать книги.

Я мысленно присвистываю. Черт, она тащила тяжелую сумку с детскими вещами в одной руке и все эти книги – в другой? Да она хуже, чем Халк.

– Как прошли занятия утром?

– Было много информации. – Она бросает взгляд через плечо. – Мне заниматься здесь или у тебя в комнате?

– Можешь спокойно остаться тут. – Я передвигаю Джейми на другую руку, наслаждаясь ее крошечным весом и маленькой щечкой, прижавшейся к моему голому плечу. – Я думал взять принцессу на прогулку по району.

Сабрина кивает.

– Окей, проследи только, чтобы она не была на солнце.

Я киваю в ответ. Мы оба читали одни и те же книги, так что мне известно, что прямой солнечный свет вреден для младенцев. Каждый раз, как беру Джейми на прогулку, я проверяю, чтобы на ней была шапочка, а саму ее надежно укрывал козырек коляски. Такое ощущение, будто она вампир.

– Не против подержать этот ценный груз, пока я накину рубашку?

Сабрина раскрывает руки, и я устраиваю Джейми в них. Сабрина склоняется, чтобы поцеловать Джейми в щечки и лобик, и от этого зрелища в груди разливается тепло. В ответ Джейми извивается, как червяк, и колотит кулачками воздух. Она еще не научилась смеяться, по крайней мере, не в голос, но я уже понял: если она извивается, значит, ей весело.

Я ныряю в комнату и накидываю на себя борцовку, натягиваю спортивные носки и запихиваю бумажник и телефон в задний карман. В передней шнурую кроссовки, а затем забираю Джейми и гору ее вещей, устраиваю в коляске и везу к двери, а Сабрина машет нам вслед.

– Учись хорошо, мамочка, – поддразниваю я.

– Развлекайтесь, – рассеянно отвечает она, уже записывая что-то в желтом блокноте. Ее взгляд сконцентрирован на одном из учебников по юриспруденции.

Требуются некоторые стратегические маневры, чтобы затолкать коляску в тесный лифт. Спустя несколько минут мы с Джейми идем по тротуару. Солнце решило нырнуть за большое серое облако, оставив небо пасмурным, так что я поднимаю экран коляски на пару дюймов, чтобы моя дочь могла любоваться пейзажем.

И она не одна любуется им. Что еще я узнал с тех пор, как появился ребенок? Что женщины сходят с ума, когда видят меня с младенцем.

Каждый раз, выкатывая коляску на улицу, я собираю десятки поклонниц. Телки постоянно достают меня, желая поворковать и посюсюкаться с Джейми. Они практически всегда бросают взгляд на мою руку, чтобы проверить, есть ли обручальное кольцо, и удовлетворенно кивают, когда не видят его. Те, что посмелее, без проблем спрашивают, по-прежнему ли на горизонте мать маленького ангела.

И всегда испытывают сильнейшее разочарование, когда я говорю им, что мама очень даже на горизонте, затем одариваю их вежливой улыбкой, желаю хорошего дня и иду дальше. Однажды на одной из таких прогулок ко мне присоединился Логан. Он с удивлением качал головой, заметив, как жаль, что оба мы заняты, потому что Джейми притягивает телок как магнитом.

Мои друзья обожают ее. Я знаю, они хотели бы видеть мою дочь почаще, но у всех нас насыщенный график. Поскольку хоккейный сезон уже начался, Гаррет усиленно тренируется и частенько уезжает на игры в другие города. Логан тренируется так же интенсивно в своей новой команде, и они с Грейс все еще устраиваются в новой квартире. Несмотря на это, они все приезжают повидаться с Джейми, когда выпадает свободная минутка. Особенно Ханна, которая работает сейчас на полставки, а в остальное время пишет песни.

– Эй, посмотри на это, крошка, – говорю я дочери, когда мы останавливаемся у перекрестка. – Собачка.

Собачка пытается обнюхать коляску, а через секунду к нам подходит ее владелица. Мне стоило держать рот на замке, потому что теперь мы привлекли внимание хозяйки.

– О боже! Посмотрите на этого чудного маленького ангела!

Женщина приседает и начинает тормошить Джейми, что заставляет меня разозлиться. Это вообще нормально, когда незнакомцы постоянно пытаются дотронуться до твоего ребенка? Потому что, на мой взгляд, это случается слишком часто.

Она целует крохотные пальчики Джейми, и я мысленно делаю заметку: вытереть их в ту же секунду, как эта дама скроется из виду. Черт, я бы всего ребенка окатил из шланга, если бы знал, что ему не повредит такая процедура. Не хочу, чтобы по моей девочке ползали чьи-то микробы.

– Как ее зовут? – спрашивает женщина.

– Джейми. – Я не свожу глаз со светофора, желая, чтоб маленький зеленый человечек появился до того, как незнакомка начнет флиртовать.

– А как зовут ее папу?

Слишком поздно.

– Такер, но жена зовет меня Так.

Это быстро ее затыкает. Обычно я не настолько груб во время этих случайных уличных пикапов, но мне действительно не понравилось то, как она трогала моего ребенка без разрешения. Так что к черту.

Как только загорается зеленый, я толкаю коляску вперед, пробормотав «до свидания» женщине и ее собаке.

– Ну, по крайней мере, собачка была милая, верно, дорогая?

Дочь не отвечает, да и неважно. Я привык вести целые диалоги со своей малышкой и нахожу это в каком-то смысле успокаивающим.

– Видишь? Вон там качели, – сообщаю я, когда мы проходим мимо небольшого парка. – Когда ты станешь немного старше, папочка возьмет тебя туда и покачает на качелях.

Я прохожу еще два квартала, ускоряясь, когда мы идем мимо магазина секс-игрушек.

– А сюда ты никогда не пойдешь, – радостно говорю я. – Потому что у тебя никогда, никогда не будет секса, верно, принцесса?

Раздается громкое фырканье.

Я бросаю взгляд через плечо и вижу пожилую пару, идущую следом. Они немного напоминают мне Хирама и Дорис. Интересно, что сейчас делают эти двое? Даже жаль, что мы не взяли их контактные данные после того офигительного свидания с раскрасками.

– Удачи вам с этим, – с кривой усмешкой говорит мне мужчина.

– Четыре дочери, – подтверждает женщина. – Бедняга Фредди не смог ни одну уговорить остаться девственницей.

Я улыбаюсь в ответ.

– Очевидно, он недостаточно старался. Вы не думали купить дробовик?

Пара заходится смехом.

Мы с Джейми идем дальше по улице, но вдруг я останавливаюсь как вкопанный у знакомого угла. Я не был в «Погребке Пэдди» с той ночи, как у Сабрины начались роды, но каким-то образом нашел дорогу сюда.

И теперь в окне красуется вывеска «ПРОДАЕТСЯ».

36

Сабрина

– Прошу прощения за опоздание, – говорю я, проскальзывая на стул в «Делле».

Карин и Хоуп уже заказали себе напитки, и, судя по напряженности за столиком, я опоздала сильнее, чем думала. Или они пришли раньше. С тех пор как родилась Джейми, я никуда не успеваю вовремя.

– Где малышка? – спрашивает Карин, отмахиваясь от моих извинений.

– Она с бабушкой, – я хватаю меню, быстро сканируя его в поисках самого сочного и мясного блюда, какое тут только есть.

Обе девчонки надувают губы.

– Мы хотели увидеть ее! – кричит Хоуп.

– Да. Все затевалось только для того, чтобы ты принесла Джейми и мы могли бы поиграть с ней. Мне почти удалось связать пинетки. – Карин вытаскивает шерстяной комок, который даже близко непохож на пинетки или хотя бы носки.

– Что это? – я откладываю меню, чтобы лучше рассмотреть то, что она держит в руках. Этот комок шерсти выглядит не лучше мишки, которого сделал Логан.

– Носок. Он слишком большой или слишком маленький? – Она растягивает его, и во всем этом хаосе пряжи я вижу что-то похожее на овцу.

– Ты уверена, что это носок?

Хоуп хихикает, спрятавшись за меню.

Карин хмурится.

– Ты хоть когда-нибудь пробовала вязать? Это чертовски сложно, так что спасибо за поддержку. – Фыркнув, она прячет пестрый комок в сумку.

– А кроме вязания, за которое я благодарна, как дела с Массачусетским технологическим?

Хоуп озаряется.

– Карин вычеркнула бороду из списка мечт.

– Отлично, – я показываю большие пальцы вверх. – Расскажите мне об этом.

– Не о чем рассказывать, – Карин поднимает меню, чтобы спрятать лицо.

– Мистер Борода – ассистент ее преподавателя, – объясняет Хоуп. – Она считает, что ты разозлишься.

– Он ассистент не моего преподавателя, – возражает Карин.

– Окей, ладно, – уступает Хоуп. – Он ассистент преподавателя другого курса, на который Карин наверняка будет ходить в следующем году.

– Вот как? Не страшно. – Я снова поднимаю меню и изучаю варианты.

Разрываюсь между бургером с голубым сыром и стейк-сэндвичем. А мне вообще можно голубой сыр? Я опускаю меню, чтобы спросить Хоуп, но обнаруживаю, что обе мои подруги таращатся на меня.

– Что? – я в панике опускаю взгляд на грудь. – Молоко протекло? Нет, рубашка сухая, слава богу. Эти маленькие силиконовые наклейки на соски отлично работают.

– Мы были уверены, что ты расстроишься из-за всей этой истории с Дином, – объясняет Карин.

– Мы с Дином вроде как поладили. – Если то, что я рыдала, а Дин похлопывал меня по спине, можно назвать «поладили». Хотя, по-моему, можно. Плюс, насколько мне известно, он ни слова не сказал Такеру о том, что я по уши в него влюблена.

– Ну, это хорошо.

Появляется официантка, и мы все делаем заказ. Хоуп получает салат, Карин берет суп и салат, а я заказываю длинный сэндвич со стейком и картошку фри, потому что очень голодна.

– Как дела в медицинской школе? – спрашиваю я Хоуп.

– Все идет хорошо. Но нагрузка убийственная.

– Ясно.

– Медицинская школа высасывает из меня всю энергию до такой степени, что не остается времени на Д’Андре. Он постоянно говорит о том, чтобы поехать кататься на лыжах с утра до ночи во время рождественских каникул, а все, чего я хочу, – это лечь у уютного камина и спать. Не знаю, как ты справляешься.

– У меня ничего бы не получилось без Такера. Он всегда рядом. Ну, большую часть времени, – поправляюсь я. Потому что в последнее время он был очень занят, и я начала тихо паниковать.

Хоуп хмурится.

– О нет. Неужели в раю проблемы?

– Не совсем. Он делает больше, чем можно мечтать, на самом деле. Из-за этого я чувствую себя виноватой.

– О, да забей, – протягивает Карин, – это и его ребенок тоже. Он разленился? Потому что ради тебя я надеру ему задницу так, что мало не покажется.

– Нет, вовсе нет. Просто… – Я замолкаю, боясь допустить страх в голосе, как будто произнесенные слова могут стать непоколебимой истиной. Но эти двое – мои ближайшие подруги, так что приходится сделать над собой усилие. – Думаю, он нашел кого-то еще.

– Нет, – Хоуп тут же отвергает мое предположение. – Когда бы он успел? Ты сказала, он приходит к тебе почти каждый вечер, да и в выходные вы с ним видитесь.

– Именно так. Раньше он был поблизости все время, но последнюю пару недель стал очень занят.

– Может, там толпа строителей, пытающихся завершить проекты до начала снегопадов, – предполагает Карин, – поэтому все работают в две смены или типа того.

– Может быть, – я вздыхаю. – Но дело не только в том, что он реже бывает рядом. Он отстраненный и молчаливый больше, чем обычно. Кажется, будто он хочет сказать мне что-то, но боится, как я это восприму.

– Просто откройся и скажи, что любишь его, – приказывает Хоуп, маша на меня вилкой. – Я вообще в шоке, что ты еще не сорвалась и не сделала этого. Хотя бы эсэмэской или как-то так.

– Мне тяжело, – признаюсь я. – Позавчера он потянулся за стаканом воды, его рубашка соскользнула, и я чуть не упала на колени перед ним от желания. А когда он с Джейми? Это почти невыносимо. Как-то он сидел на диване и кормил ее. Я начала было говорить «я люблю тебя», но одернула себя, когда уже сказала первые слова. Так что получилось «я люблю твои носки».

– Я люблю твои носки? – вскрикивает Карин.

– Это ужасно нелепо, знаю.

– Почему просто не сказать ему?

– Потому что, если скажу, он почувствует, что связан со мной. Он такой честный и достойный, что даже не посмотрит на других женщин в моем присутствии.

– Ну тогда прямо спроси, встречается ли он с кем-то. Если ответит «нет», тогда дай ему понять, что хочешь его всего себе, – советует Карин. – А если – «да», то, по крайней мере, будешь знать. Это лучше, чем сводить себя с ума догадками.

– Конечно, лучше, – соглашается Хоуп.

Я натянуто им улыбаюсь и меняю тему, попросив Карин рассказать о крутом бородатом ассистенте преподавателя, с которым она сейчас встречается. Подруга с радостью соглашается, хотя все эти разговоры о сексе напоминают, как мало его у меня в последнее время. До рождения ребенка было сложно найти удобную позицию, а теперь, когда шестинедельный запрет кончился, я не уверена, что хочу, чтобы Такер видел мое тело. Он привык к сексуальным девушкам из колледжа, со стальными животиками без капли жира. А мой живот сейчас, скорее, похож на желе.

Наконец приносят еду, и я углубляюсь в процесс, притворяясь, будто умираю от голода, хотя на самом деле прячусь от подруг, потому что не согласна с их советом. Знание того, что Такер любит кого-то другого, сломает меня.

Лучше всю свою жизнь прожить в подвешенном состоянии, чем узнать, что он любит женщину, и эта женщина не я.

***

Когда возвращаюсь домой, бабушка дремлет в обнимку с Джейми, позволяя мне уделить несколько часов перед ужином домашнему заданию. Рэй на диване смотрит телевизор, значит, читать на кухне не получится. Я начала уставать, оттого что заперта в своей тесной комнате с колыбелькой, двойной кроватью и тысячей с лишним детских вещей, но выбора особо нет. Заткнув уши наушниками, я успеваю прочесть все свое криминальное право и гражданские правонарушения до того, как слышу рев своего голодного ребенка.

– Ты дома, Сабрина? – зовет бабушка из-за двери.

Я вскакиваю и выбегаю.

– Да, пришла домой пару часов назад. Вы обе спали. – Я тянусь и забираю Джейми из ее рук. Малышка начинает хныкать, извиваться и теребить меня за рубашку. – Пойду покормлю ее.

– Давай, а мне нужно пробежаться по магазинам. У нас почти закончились молоко и сыр.

– Окей, – я начинаю закрывать дверь, но бабушка останавливает меня.

– Тебе надо выбраться отсюда, – вздыхает она, глядя на тесную комнату, заваленную вещами, за моей спиной. – Ты тут с ума сойдешь.

– Все нормально, – отвечаю я, хотя она права. С каждым днем комната кажется все теснее.

Она пожимает плечами, как бы говоря, что это мое дело, как себя гробить.

Прежде чем успеваю закрыть дверь, слышу, как она орет на Рэя:

– Телевизор работает слишком громко, Рэй. У ребенка от него болят ушки.

Он мямлит что-то невнятное. Уверена, это вариация на тему «к черту ребенка».

Еще три года. Три года, и затем я получу работу в юриспруденции и уберусь отсюда к чертям.

Бабушка и Рэй обмениваются несколькими скупыми словами: ее голос резок, его – зол. В нашем доме чертовски негативная энергия.

Я прижимаю Джейми ближе к себе.

– Мы скоро уедем из этого места.

Она плачет жалобным, голодным голосом. Я расстегиваю свою рубашку и отодвигаю ее в сторону, качая малышку на руках, но она все равно продолжает плакать.

Секунду спустя Рэй колотит в мою дверь.

– Заткни этого гребаного младенца. У меня игра началась.

Я закрываю глаза и молю о терпении. Джейми раздраженно кричит, и, опуская глаза, я понимаю, что ей мешает сосать силиконовая накладка, так что отклеиваю ее и бросаю на комод.

Рэй стучит опять.

– Я с тобой разговариваю, Рина!

Я открываю дверь настежь, с Джейми, вцепившейся мне в грудь, и начинаю спорить с засранцем.

– Она ребенок, а не машина. Я не включаю и не выключаю ее по желанию, понял? И мне самой не очень-то нравится слушать, как она плачет, тупая скотина! Я делаю все, чтобы она была довольна!

– Похоже, ты ни на что не годишься, разве что быть соской, – рычит он, и меня окутывает его горячее, пропитанное перегаром дыхание.

Во мне вспыхивает злость. Я хлопаю дверью, но она отскакивает назад ко мне, когда он бьет по ней ладонью.

– Убирайся, – приказываю я. Этот человек не должен оставаться рядом с моей дочерью, и, если нужно будет, я тресну его по яйцам, чтоб до него дошло.

Рэй ненамного выше меня ростом и тощий, как жердь, но ему удается выбить дверь у меня из рук и войти внутрь.

Я отхожу назад, и мои ноги упираются в матрас.

– Убирайся, – повторяю я.

Сердце начинает стучать быстрей. Рэй никогда не доходил до насилия, не поднимал на меня руку, но сейчас от его взгляда волосы встают дыбом. Я прижимаю Джейми ближе к себе. Она всхлипывает, и я заставлю себя ослабить хватку.

– У тебя огромные сиськи, – он облизывает пересохшие губы.

Я запахиваю сильнее край рубашки, но другой распахнут – Джейми все еще сосет грудь.

– На что похоже это молоко?

Холодок пробегает вдоль спины. «Оно сладкое», – мысленно отвечаю я на вопрос и чувствую, как страх медью оседает на языке.

– Ты должен уйти немедленно, – рычу я.

– У тебя две сиськи и только один рот на них, – он медленно надвигается на меня, и от этого становится жутко.

Я карабкаюсь назад, стараясь защитить дочь.

– Держись от нас подальше, Рэй. Серьезно, подойдешь еще ближе, и я тебе глаза выцарапаю.

– Почему бы не дать мне попробовать? Я все думал, какой ты лакомый кусочек. И я имел и твою мать, и твою бабку. Почему не поиметь младшенькую? Будет три гола подряд Рэя Донахью.

Я шарю за спиной в поисках чего-нибудь тяжелого, но ничего нужного не попадается. Вместо этого из коридора раздается грозный рык, а затем в Рэя врезается, разворачивая на сто восемьдесят градусов, торпеда шести футов и трех дюймов роста.

Такер бьет Рэя кулаком в лицо до того, как сукин сын хотя бы осознает, что в комнате с нами появился кто-то еще.

Я забиваюсь в угол, натягивая одеяло на грудь, как будто пытаюсь защитить Джейми от сцены, разворачивающейся перед ее глазами. Такер отбрасывает Рэя к стене, а затем поднимает его одной рукой, вцепившись в горло.

– Ты больной ублюдок. Тебе повезло, что в этой комнате сейчас находятся мои женщина и ребенок, иначе я бы прикончил тебя.

Его хватка становится сильнее, и хотя я считаю, что Рэй заслуживает задохнуться собственными соплями, мне не хочется, чтобы Джейми следующие двадцать лет навещала своего папочку в тюрьме штата Массачусетс.

– Тебе, правда, придется подождать, когда я окончу юридическую школу, прежде чем убивать Рэя, – говорю я Такеру слабым голосом, в котором, однако, чувствуется облегчение.

Он сжимает горло Рэя еще раз, прежде чем позволить подонку упасть на пол.

– Идем, – рявкает Такер, поворачиваясь ко мне. Его зрачки расширены, а ноздри подрагивают, пока он пытается взять себя в руки. – Мы уходим отсюда.

На этот раз я не возражаю.

***

– Как давно это продолжается? – требовательно спрашивает Такер, выруливая с подъездной дорожки. Я отрываю глаза от счастливого личика Джейми и встречаю его мрачный взгляд.

– Как давно Рэй был засранцем? С самого начала. Как давно он пытается облапать меня, пока я кормлю Джейми? Первый раз.

Хотя стоит признать, что он всегда пугал меня, иначе я бы не пряталась постоянно в своей спальне.

– Ты не можешь оставаться там, – говорит Такер ровным тоном.

Я провожу по лицу дрожащей рукой.

– Сейчас у меня нет других вариантов. Дети – дорогое удовольствие, а мой счет близится к нулю. Хоуп подарила мне тот торт из подгузников, их было двести пятьдесят, и я смеялась, считая их. В итоге использовала их все в первые три недели. А ты живешь с Броуди, который считает, что его спальня – это манеж цирка «Дю Солей» с соответствующим звуковым сопровождением.

– Знаю, – Такер закусывает губу. – Я не был готов сделать это, поскольку ждал подходящего момента, но теперь придется.

Я нервно закусываю губу.

– Подходящего момента для чего?

Он что, разрывает со мной? О боже. Я борюсь с желанием заблевать весь салон чистого автомобиля Такера.

– Для этого. – Он останавливает пикап перед угловым баром. Это классический бостонский бар со стенами из красного кирпича, зеленым тентом и внутренним двориком размером с почтовую марку.

– Мне нельзя пить во время кормления грудью, – напоминаю я ему.

– Да, помни об этом, – говорит он, выскальзывая из машины.

Пока он вытаскивает Джейми из кресла, я выбираюсь сама и присоединяюсь к нему на тротуаре.

– Мы не можем нести ребенка в бар.

– И не будем. – Он кладет ладонь мне на талию и ведет к боковой стене маленького здания. Там есть лестница, ведущая на второй этаж. – Давай, – говорит он, когда я мешкаю.

– Ты что, снял квартиру? – я пытаюсь скрыть тревогу в голосе. Это его деньги, и он может делать с ними все, что хочет, но не снимать квартиру в одиночку из-за моих проблем дома – это кажется мне бесполезной тратой его денег. – Рэй только болтает, но никогда ничего не делает.

Ну да. Когда он напирал сегодня на меня в спальне, это все были только слова.

– Он напился. – Боже, зачем я вообще ищу оправдания этому психопату?

Такер снова подталкивает меня.

– Ты поднимешь свою задницу наверх или мне придется нести вас обеих?

– Иду, – сдаюсь я. Дверная ручка поворачивается, и я замечаю недавно установленный электронный замок.

– Он работает по специальной системе.

– Человеческим языком, пожалуйста.

– Открывается, когда рядом оказывается парное устройство. Даже если у тебя руки заняты, ты можешь попасть внутрь.

– Круто, – слабо отвечаю я. Но это лишь первый из многочисленных сюрпризов.

Наверху меня ждет квартира с двумя спальнями. Мы осматриваем маленькую кухню: вся техника старая, зато здесь много окон. В гостиной полно пыли и голого кирпича.

– Я сорвал гипсокартон, тут все сгнило, – Такер указывает на стены. – Но не трогал спальню, потому что думал, ты захочешь сказать свое слово. Идем.

В этот раз он идет впереди. Дальше по коридору – две спальни. Он открывает первую, ставит переноску внутри и опускается на колени, чтобы вытащить спящую Джейми. Наш комочек всегда засыпает в машине.

Я подкрадываюсь к двери, как будто за ней притаился серийный убийца. Но вижу всего лишь красиво украшенную детскую.

– О боже, – выдыхаю я.

Она покрашена в светло-розовый. На окне висят белые занавески. Молочного цвета кроватка придвинута к одной стене, комод с пеленальным столиком стоит у другой. Между ними стоит обитое тканью кресло-качалка – то, по которому я вздыхала и которое запостила у себя в «Инстаграме».

Я бросаю на Такера изумленный взгляд, но он слишком занят Джейми. Боже, он слишком прекрасен, чтобы описать словами. Его бицепсы больше, чем ее головка, но он нежен с ней, как ягненок.

Хотя в этом весь Такер. Сильный, надежный, знающий, как заставить женщину растаять. Я знаю, потому что таю сама.

Заставляю себя отвести взгляд от его мило склоненной головы, чтобы не наброситься на бедного, ничего не подозревающего Такера. Справа, в конце комнаты, видна слегка приоткрытая дверь. Я иду туда на разведку и нахожу полностью обставленную ванную. Это уже слишком.

– Что происходит? Ты выиграл в лотерею?

Он криво ухмыляется.

– Нет. Купил бар. Остальное шло в придачу.

– Все это? – я обвожу комнату рукой. – Розовая комнатка, колыбель, электронный замок на входе!

– Окей. Здание продавалось с квартирой. Я еще не закончил с ремонтом, это займет какое-то время. Надеялся преподнести тебе сюрприз к ноябрю, когда откроется бар.

Чувствуя слабость, я прислоняюсь к стене.

– Даже не знаю, что сказать.

Он подходит, пересекая комнату за пару шагов, и поднимает мой подбородок.

– Скажи, что это будет домом. Для тебя, Джейми и меня.

Закрываю глаза, чтобы он не мог прочесть мои эмоции: облегчение, благодарность, любовь. Я его не заслуживаю, ни капли, но почему-то он хочет, чтобы я была в его жизни.

Уткнувшись лицом ему в ладонь, прижимаюсь губами к его теплой коже.

– Мне очень нравится это место. Оно удивительное. Ты удивительный. – Не в силах сдержаться, я поднимаюсь на цыпочки и обхватываю его руками за шею. – Спасибо.

Одна мускулистая рука прижимает меня ближе, тогда как другая держит ребенка.

– Все получится, – шепчет он. – Вот увидишь.

Надеюсь на это. Боже, как же я надеюсь на это.

37

Такер

Ноябрь

– Матерь божья! Чумовое место.

Я чувствую гордость, когда слышу восклицание Логана. Этому моменту предшествовали недели тяжелой работы, и теперь мой непосильный труд окупился, когда я увидел реакцию друзей.

Чертовски трогательно, что все пришли сюда сегодня ради меня. Дин и Элли приехали на поезде из Нью-Йорка, а тренер Дженсен отменил вечернюю тренировку, чтобы мои бывшие товарищи по команде Брайара могли посетить наш новый дом.

Но самые важные гости – две мои девочки. Джейми сидит на моей груди в кенгурятнике, на ней сделанная на заказ пижама, на которой золотыми блестками написано «Бар Такера».

Сабрина рядом со мной, одетая не так затейливо – в полинявшие джинсы и плотный зеленый свитер. Ее полная грудь едва не вываливается из глубокого V-образного выреза, и каждый раз, как я смотрю на нее, мой член твердеет. Даже жалко, что она не жалуется больше на тяжесть ребенка, которого носит в животе, и не позволяет мне прикасаться к ней так часто, как раньше, потому что, хотя к ней вряд ли вернутся те формы, что были до родов, я хочу ее двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

– Крышесносно, – говорит Логан. – Сейчас вернусь.

Когда он исчезает в толпе, Гаррет окидывает взглядом бар.

– Поверить не могу, какой классный вышел ремонт, – удивляется он.

Я осматриваюсь, пытаясь увидеть зал его глазами. После того как полностью реставрировал деревянные панели и стропила, я вышел на охоту за памятными спортивными трофеями, чтобы развесить их на сверкающих стенах. Технически это не спортбар, но я все же хоккеист и не могу не повесить фото спортсменов в рамке в своем баре.

Это помогает помнить о друзьях. Гаррет раздобыл для меня несколько подписанных футболок своих новых товарищей по команде, многие из которых сегодня тут. Одна из девчонок за бильярдным столом в мгновение ока раскидала фото по социальным сетям, и через час после открытия люди выстраивались в очередь, чтобы попасть сюда, надеясь получить автограф или потрепаться с профессиональными хоккеистами.

Тем не менее поклонницы остаются удивительно ненавязчивыми, позволяя товарищам Гаррета спокойно пить, и не наседают на них слишком сильно. Я благодарен за это, потому что планирую сделать обычный районный бар, место, куда люди смогут прийти после работы – или тренировки в хоккей – и просто расслабиться. Не слишком шумное и не слишком тесное.

Пока это – именно то, что мне нужно.

– Спасибо за помощь, – говорю я Гаррету, и тот только пожимает плечами в ответ на мою благодарность. Хотя он ее заслужил. Он слишком часто брал отгулы, чтобы появляться тут, помогал мне снимать полы и ремонтировать санузлы.

– И тебе спасибо, – говорю я Фитци, который каждую пятницу, с тех пор как я купил бар, приезжал в Бостон, заваливался спать на полу в комнате Джейми и вставал ни свет ни заря, чтобы помогать мне.

Я нанимал людей, только чтобы делать то, что не умели мы с друзьями. Например, нанял персонал, потому что не люблю работать в баре, только если не вынужден делать это. Мне больше нравится управлять. Самира и Зик, пара барменов, которые работают сегодня, – потрясающие. Они уже бранятся как старые супруги, и это всего лишь первый день их работы тут.

– Тут занятно, – ворчит Фитци, перед тем как сделать глоток пива.

– Чувак, – говорит Дин, подходя и хлопая Фитци по плечу, – классная игра была в прошлые выходные. Вы, парни, размазали Йель.

Фитци хмурится.

– Ты видел ее в Нью-Йорке? Не знал, что будет трансляция.

– Не, кто-то вел трансляцию в «Твиттере». Я следил за постами.

Как и я. На самом деле я хотел поехать в Брайар, посмотреть, но Джейми капризничала, и мы с Сабриной были вымотаны. Хотя команда в этом сезоне надирала всем задницы. Прошлый год с его плачевными результатами был тут же забыт, потому что у Брайара пять побед подряд.

– Хантер красиво забил в третьем периоде, – говорит Холлис со своего табурета. – Я чуть не кончил в штаны.

– Не ругайся рядом с ребенком, – тут же реагирую я.

– Братан, ты принес ребенка в бар. Не стоит пилить сук, на котором сидишь. – Когда все прыскают, Холлис определенно смущается. – Что?

– Ты переврал фразу, – услужливо подсказывает Ханна.

– Точно нет.

– Точно да.

– Ты ничего не знаешь, Джон Сноу, – отмахивается Холлис.

Она вздыхает и выглядывает за загородку в поисках Элли, Хоуп, Карин и Грейс.

– Ты идешь? – спрашивает она через плечо у Сабрины.

– Ага, – моя женщина бросает взгляд на меня. – Хочешь, чтоб я ее забрала?

– Ни за что, – тут же отвечает Дин. – Она проводит слишком мало времени со своими дядюшками! – Он вынимает Джейми из кенгурятника и прижимает ее к груди. – Поцелуй своего дядю Дина, принцесса.

Сабрина закатывает глаза, когда тот прижимает губы нашей дочери к своей щеке и делает такие звуки, как будто она действительно смачно его целует.

– Я буду там, с нормальными людьми, – сухо говорит Сабрина и отправляется к столу с девчонками.

Мои друзья передают Джейми по кругу, пока она не оказывается в руках Фитци. Поскольку он в футболке, то видно все его татуировки, которые почему-то привлекают внимание ребенка. Каждый раз, как он держит ее, она пристально смотрит на них, а розовый бутон ее ротика складывается в букву «О».

– Боже, какой милый ребенок, – говорит Гаррет, качая головой.

Логан возвращается из уборной как раз вовремя, чтобы услышать замечание Гаррета.

– Правда? Клянусь, я ужасно боялся, что она окажется жутким младенцем, и тогда мне придется притворяться, будто она мне нравится. За день до того, как увидел ее, я целый час практиковал перед зеркалом: «О-о-о! Она такая милая!».

Я отмахиваюсь от него.

– Это правда, спроси Грейс. Расслабься, чувак. Мне не пришлось притворяться, ведь так? Она чертовски хорошенькая.

– У Така волшебная сперма, – соглашается Дин.

Холлис фыркает.

– Нет, у Така красивая мамочка ребенка. Гены, братан.

– Кстати, о мамочке… – Дин поворачивается ко мне и поднимает бровь.

Я хмурюсь.

– А что с ней?

– Вы двое официально вместе или как?

– Мы живем вместе, – нахожусь я.

– Окей. Но это не ответ на мой вопрос.

Я перевожу взгляд в другой конец зала. Сабрина истерично смеется над чем-то, что сказала Хоуп. С ее бездонными темными глазами и идеальным лицом, она бесспорно самая красивая женщина в этом баре. Я до боли хочу ее. И люблю. Но неопределенность сильно ранит меня. И будь я проклят, если скажу это снова после того, как она просто отмахнулась от моих слов в ту ночь, когда родила Джейми.

– Мы вместе, – наконец говорю я. – Серьезно ли это? – пожимаю плечами. – Хотелось бы, но для меня важнее, что нужно ей.

Дин бросает на меня обеспокоенный взгляд, но больше ничего не говорит. Вместо этого меняет тему и снова ухмыляется, глядя на Фитци.

– Эй, я все забываю написать тебе, но стоит, наверное, предупредить тебя кое о чем.

– О чем же?

– Помнишь Саммер?

– Кого?

– Мою сестру, Саммер.

Я прячу ухмылку, когда вижу, как Фитци прищуривается. Не секрет, что визит Саммер Ди Лаурентис прошлой зимой очень напугал его. Меня не было там, чтобы увидеть все своими глазами, но, очевидно, прямолинейная сестра Дина едва не бросалась на парня.

– И что с ней?

– Ее переводят в Брайар в следующем семестре.

Лицо у Фитци становится таким же белым, как слюна Джейми. Которая, кстати, собралась в лужицу на рукаве его футболки. Он пока этого не заметил, и, надеюсь, ему скажет об этом кто-то другой, а не я.

– Почему? – говорит Фитци явно сквозь стиснутые зубы.

Дин вздыхает.

– Ее официально выставили из Брауна. Или, как она предпочитает выражаться, «вежливо попросили уйти». Но мой отец дружит с главой приемной комиссии Брайара, так что тот оказал услугу. Саммер будет тут начиная с января.

– Она все еще хочет увидеть член Фитци? – подначивает Холлис.

Владелец этого члена отдает мне ребенка обратно, затем поднимает свое пиво и выпивает его залпом.

Я усмехаюсь. Бедный парень. Дамы буквально сходят с ума по Колину Фитцджеральду, но за все те годы, что мы знакомы, он был невероятно избирателен в том, с кем встречаться. Думаю, глубоко внутри он так же старомоден, как и я.

– Так! – кричит Зик из-за стойки. – Есть небольшой вопрос к тебе по поводу выпивки в меню!

Я опускаю Джейми обратно в кенгурятник и жестом показываю друзьям, что буду через минуту. Затем устремляюсь туда, чтобы позаботиться о бизнесе. О моем бизнесе.

***

– Привет, – говорит Сабрина несколько часов спустя, улыбаясь мне, когда я, пошатываясь, вхожу в нашу спальню.

Она лежит посреди кровати с учебником на коленях – картина, которая меня ничуть не удивляет. Сабрина занимается везде, где только можно, и лучшее время для ее учебы – когда Джейми спит. Большую часть ночей она сидит, уткнувшись в книги, когда я уже давно сплю.

Хорошо, что теперь, когда ремонт бара окончен и он официально открыт, я смогу заботиться о Джейми в течение дня, пока Сабрина на занятиях. Потом мы будем меняться: она посидит с ребенком, тогда как я спущусь вниз, чтобы поработать. Не самый простой распорядок дня, но нужно стараться. К тому же все стало намного проще с тех пор, как она переехала ко мне.

Точнее, проще и сложнее. Я все еще не знаю, кто мы друг другу. У нас не было секса три месяца, несмотря на то что мы спим в одной постели. Когда один из нас сидит с Джейми, другой получает несколько драгоценныех часов сна. Сабрина даже не призналась мне в симпатии, не говоря уже о любви. Иногда мне кажется, что она все же любит меня, но зачастую ощущение такое, что мы – просто два человека, которые по воле случая вместе растят ребенка.

Единственное, что мне точно известно о Сабрине: если буду давить, то получу результат ровно противоположный тому, которого добиваюсь. Этот урок уже усвоен. Она всю жизнь была сама по себе: отец отказался от дочери еще до ее рождения, мать тоже бросила ребенка. Бабушка, сколько бы она ни заявляла, что любит внучку, всегда ведет себя так, будто оказала огромную услугу, воспитав ее.

Сабрина Джеймс не привыкла к тому, чтобы ее любили. Иногда я спрашиваю себя, знает ли она вообще, что значит любить кого-то, но затем вижу, как она смотрит на Джейми, и понимаю: она способна к глубоким чувствам. Но хотелось бы, чтобы эта девушка испытывала глубокие чувства ко мне.

– Ты почему такой серьезный? – дразнит она, откладывая в сторону свой учебник. – Ты сделал этот вечер, так что должен улыбаться от уха до уха.

Я расстегиваю джинсы и позволяю им упасть на пол.

– Внутренне я улыбаюсь, – принимаюсь за пуговицы рубашки, – но слишком устал, чтобы двигать лицевыми мышцами.

– Правда? Жаль, потому что я совсем не устала.

Озорные нотки в ее голосе заставляют мое тело пробудиться к жизни. Твою мать. Прошу, прошу, прошу, скажите мне, что она имеет в виду именно то, о чем я думаю.

– Джейми только что заснула в той комнате, – добавляет она, соблазнительно махнув на детский монитор. – В последнее время она спит целых два часа, прежде чем начинает орать во всю силу…

Два часа.

Мой член тут же подскакивает и пытается вырваться из боксеров.

От Сабрины не ускользает реакция моего тела. Облизывая губы, она тянется, чтобы стащить свитер через голову.

– Дорогая, – начинаю я хрипло.

– М-м-м?

– Если это какая-то глупая шутка и ты не собираешься трахаться со мной прямо сейчас, скажи. Мой член не вынесет разочарования.

Она громко смеется, тут же зажимая рот ладонью. К счастью, детский монитор молчит.

– Не шутка, – заверяет она меня. Затем расстегивает свой бюстгальтер и… черт побери, ее грудь великолепна. – Хочу скакать на тебе всю ночь.

Я крадусь к ней, словно хищник.

– Да?

– Ага. Я думала об этом целый день. И сегодня эта мысль превратилась в одержимость. Даже представить себе не можешь, как ты сексуален, когда гоняешь своих подчиненных. – Говоря это, она снимает штаны для йоги и бикини.

Дыхание перехватывает, когда я опускаю взгляд на ее гладко выбритую киску. О да, это правильный поступок. Видимо, Сабрина тщательно готовилась к этому.

Не успевает она моргнуть, как я оказываюсь сверху, а мои губы сливаются с ее в поцелуе, от которого мы оба задыхаемся. Но как бы сильно я ни любил эти губы, не их мне хочется почувствовать прямо сейчас.

Три месяца. Три проклятых, мучительных месяца прошло с тех пор, как мой язык был в раю. Я отрываюсь от ее губ и скольжу вниз, пока мое лицо не оказывается на уровне ее бедер и мокрой, очень мокрой киски.

– Раздвинь их, дорогая. Я не ел очень долго и чертовски голоден.

Сабрина опускает руки и раздвигает лепестки шире. Я ныряю и делаю движение языком снизу вверх, пробуя ее на вкус. Мой изнывающий член подрагивает от желания. Боже, как мне этого не хватало.

– Такер, прошу, – умоляет она.

Член настолько твердый, что рискует сломаться, но мне все равно. Я зарываюсь лицом между ног своей женщины. Ее пятки давят на мои плечи, побуждая меня продолжать. Она содрогается, издавая самые сексуальные звуки на свете.

Давай, детка. Кончи для меня.

– Да! О да, прямо там! – кричит она, а затем снова зажимает рот рукой.

Мы оба застываем, ожидая сигнала из соседней комнаты. Когда ничего не происходит, я с облегчением выдыхаю, тянусь за подушкой и бросаю в нее, дьявольски улыбаясь.

– Хотя твои сексуальные крики и сводят меня с ума, лучше все-таки кричать в подушку.

Она запрокидывает голову, кладет подушку на лицо и показывает мне два больших пальца. Смеясь, я снова возвращаюсь к своему потрясающему занятию. Как только мои губы касаются ее, смех затихает.

С каждым прикосновением я все больше превращаюсь в хищника. Ее бедра напрягаются под моими ладонями, киска содрогается под моим языком, сигнализируя, что Сабрина близка к финалу. Я сильнее и быстрее двигаю языком. Целую, покусываю и проникаю языком внутрь, пока она не начинает кричать в подушку и не кончает мне на лицо.

Это, черт возьми, потрясающе.

Сев, я вытираю рот ладонью.

– Презерватив?

Она отшвыривает подушку в сторону.

– Я на таблетках. Выписали в прошлый раз.

Я беру член в руку и провожу кончиком вдоль влажной кожи. Дыхание Сабрины становится хриплым и неровным, когда головка расширяет вход. Я уже давно не был внутри, и хотя совсем недавно моя девушка вытолкнула из себя шар для боулинга, она по-прежнему чертовски тугая. Женское тело – волшебная штука.

Когда проскальзываю внутрь, я не могу сдержать собственный стон. Это даже слишком приятно. Я погружаюсь полностью и замираю. Ее мышцы пульсируют.

– Твою мать, надо было подрочить перед тем, как открыть бар, – с трудом говорю я. – Я, кажется, кончу секунд через десять.

– Прошу, не надо. Это так приятно, – тон у нее слегка удивленный.

– А ты думала, будет неприятно? – Я закидываю ее ноги себе на плечи, чтобы войти еще глубже.

– Я родила ребенка.

– У тебя идеальное тело, – я целую ее идеальную лодыжку. – Будь оно еще более совершенным, я бы уже умер. Ты все еще адски тугая и райски мокрая.

Она хихикает.

– Райски мокрая?

– Мой рай – влажный и горячий и принадлежит крошке по имени Сабрина.

Улыбнувшись, она сжимает мышцами мой член.

– Прекрати, – задыхаюсь я. – Ты думаешь кончить еще раз или хочешь, чтобы я опозорился?

Она не отвечает, только сжимает меня еще сильнее. Я закрываю глаза, пытаюсь взять себя в руки. Когда порыв кончить в нее проходит, начинаю снова двигаться в медленном и ровном ритме.

Она смотрит на меня, и я пытаюсь передать ей взглядом все, что чувствую, но не могу сказать словами.

Ты для меня единственная.

Солнце всходит и заходит для меня по воле твоей улыбки.

Мое сердце бьется, потому что бьется твое.

Ее бедра поднимаются выше навстречу каждому моему движению.

– Держись за меня, детка. – Пот каплями выступает на лбу, когда я упираюсь коленом в матрас, чтобы погрузиться в нее сильнее и глубже.

Она притягивает меня к себе, и ее грудь соблазнительно трется о мою с каждым новым движением.

– Я близко, – шепчет она. – Поцелуй меня. Хочу чувствовать твой язык во рту, когда кончу.

Твою мать.

Мои губы впиваются в ее, и наши языки жадно сплетаются. Это все, чего я когда-либо хотел. Ее тело подо мной. Ее вкус на губах. Ее запах в моих легких.

Она кричит прямо во время поцелуя, когда кончает. Я ощущаю этот крик экстаза и затем позволяю себе испытать оргазм, врезаясь в нее так сильно, что рискую оставить синяки. Когда буря эмоций наконец стихает, я обессиленно падаю рядом с ней, с трудом перекатываясь на бок.

– Дай мне минут десять, и можно будет продолжить, – бормочу я, уткнувшись в матрас.

Мягкая ладонь спускается по моей спине вниз и сжимает задницу, заставляя все тело вздрогнуть. Член реагирует на это движение.

– Минут пять.

Она смеется.

Я переворачиваюсь на спину и обнимаю ее, притягивая ближе к себе.

– Ты меня убила, Сабрина. Я мертв.

Она проводит пальцем по внутренней стороне моего бедра, и – ничего удивительного – мой член встает.

– Если это называется «мертвый», боюсь представить, сколько будет длиться наш следующий заход.

– Может, хочешь сэндвич? Я собираюсь долго держать тебя в постели.

Она просовывает свои ноги между моих, как будто не может вынести, когда между нами хотя бы дюйм свободного пространства. Против чего я совершенно не возражаю.

– Кажется, все получилось, – бормочет она, и я чувствую дыхание Сабрины на своей груди. В ее голосе снова звучит удивление.

– А почему бы и нет? Мы оба хотели, чтобы все получилось, согласна?

Я замираю в ожидании ее ответа. Знаю, что давил на нее в последнее время, поэтому жду, когда она вскочит и побежит к двери.

Вместо этого она глубоко вздыхает.

– Да, мы этого хотели.

– Это значит, я могу прекратить искать другую женщину?

– Это значит, ты должен прекратить искать, – заявляет она, сжимая меня своими нежными пальчиками и заставляя рычать от удовольствия.

– Хорошо. Я уже сказал нескольким женщинам тут, что женат.

– Как это?

– Джейми – магнит для телок. Никогда еще на меня не бросалось столько женщин.

И затем, как будто дочь почувствовала, что мы говорим о ней, мой телефон щебечет, сообщая, что Джейми плачет.

– Что это? – Сабрина садится, убирая с лица волосы.

– Фитци настроил. В колыбели есть датчики, которые посылают сигнал тревоги на мой телефон и оповещают, если Джейми перестанет шевелиться или плачет. Потом и тебе установлю это приложение. – Я соскакиваю с постели. – Оставайся тут, – говорю я ей, когда она встает на колени. – Я принесу Джейми сюда.

Подходя к двери, я оглядываюсь. Сабрина откинулась на спинку кровати, окружив себя подушками, приготовившись кормить нашего ребенка. Она поднимает голову и улыбается, и выглядит при этом как, мать его, ангел.

Не так я планировал свою жизнь, по крайней мере – не так быстро хотел завести семью, но не променял бы это на все золото мира.

Сердце стучит с бешеной скоростью, и, чувствуя себя счастливее, чем положено человеку, я иду в комнату за нашей маленькой дочкой.

38

Сабрина

Декабрь

Я заползаю в квартиру после занятий в исследовательской группе, опоздав на час и чувствуя себя виноватой. Начинаю извиняться перед Такером, как только вваливаюсь внутрь с руками, полными учебников, и небольшой сумкой с продуктами, где есть лишь половина того, что нужно было принести домой час назад.

– Мне так жаль. Телефон был выключен, и…

Остальные извинения застревают в горле, когда я вижу на кухне мать Такера. Она бросает в мою сторону убийственный взгляд и говорит, не вставая со своего места за кухонным столом:

– Джон пошел в магазин. Он пытался узнать, купила ли ты продукты по дороге домой, но ты не ответила.

Ее тон холоднее, чем зимние ветра с залива, и заставляет меня поежиться, даже несмотря на длинное пальто.

– Я думала, вы не приедете до пятницы, – бормочу я.

– Свадьбу, которую мне нужно было обслуживать, отложили, так что я решила воспользоваться моментом и приехать немного раньше, чтобы провести больше времени со своей внучкой.

– О. Круто. Это… круто.

Я превратилась в идиотку и ничего не могу с этим поделать. Мать Такера сильно пугает меня. Мы не виделись с того ужасного визита летом, и хотя Такер каждый день пишет ей и устраивает видеочаты с Джейми, она ни разу не захотела поговорить со мной.

– Почему ты опоздала? – Это обвинение, и мы обе знаем это.

Я вздыхаю.

– Была на занятиях. Приближаются экзамены.

Она кивает в сторону гостиной.

– Полагаю, поэтому тут не так чисто, как хотелось бы.

Я слежу за ее взглядом с нарастающей тревогой. Эта неделя прошла мимо меня, и квартира отражает всю мою рассеянность. Кухонные шкафы абсолютно пустые. В гостиной все доступные поверхности занимают учебники и конспекты. В ванной и комнате Джейми, которой будет пользоваться миссис Такер, будто прошелся ураган. По крайней мере, посуда чистая и сложена стопкой на столе. Я собиралась убрать ее сегодня после того, как покормлю дочь. В остальном все ужасно, потому что я думала, что в запасе еще два дня.

Именно эту мысль я и озвучиваю:

– Я планировала убраться перед вашим приездом.

Ее высоко поднятые брови дают понять, что мои оправдания никчемны.

– Стараешься изо всех сил, да?

Это удар под дых. Все мои усилия недостаточно хороши в глазах миссис Такер.

Грудь щемит от боли, я медленно снимаю ботинки и как можно быстрее прохожу через гостиную на кухню, хотя едва передвигаю ноги и с трудом несу сумки. Вся квартира больше, чем дом, в котором я выросла, и большую часть времени я восхищаюсь этим пространством, но миссис Такер создала такую атмосферу, что даже здесь становится тесно.

Я молча кладу в холодильник молоко, яйца и масло. Самый удобный магазин был самым дорогим, но я опаздывала и была в отчаянии. А теперь? Теперь я чувствую себя маленькой и бездарной.

– Джейми с Такером? – спрашиваю я. В квартире тихо, как в кабинке для индивидуальной работы в Гарварде.

– Она в кроватке, спит, – односложно отвечает миссис Такер, не отрывая взгляда от лука, который теперь шинкует.

Я делаю попытку улыбнуться.

– Вы рады увидеть ее в первый раз?

– Что за вопрос? Конечно, рада. Она – моя единственная внучка.

Улыбка исчезает с моего лица. В груди снова возникает ноющая боль. Боже, находиться здесь будет тяжело.

– Пойду посмотрю, как она там. – Я запихиваю в холодильник упаковку сока и покидаю кухню.

В детской надо мной насмехается неубранная постель, которую Такер и Фитци установили тут в прошлые выходные. Простыни, сдвинутые на один край, лишь подчеркивают мою беспомощность как матери и домохозяйки. Если это – те черты, которые миссис Такер ценит в невестке, то у меня ничего не выходит.

Джейми блаженно спит в своей кроватке, плотно укутанная в одеяло. Я не поддаюсь искушению взять ее на руки, хотя знаю, что, когда возьму свою сладкую, любимую дочурку, почувствую себя намного лучше. Но ей нужно спать, а у меня есть куча незавершенных дел.

Я как можно тише заправляю постель и крадусь вон из комнаты, чтобы присоединиться к миссис Такер на кухне.

– Налить вам что-нибудь выпить? – предлагаю я.

Она обжаривает лук на сковороде, и квартира наполнена сладким запахом ароматных трав и чеснока.

– Нет. Не нужно.

– Может, я могу помочь с… – Я показываю на плиту.

– Чили? – заполняет она паузу. – Нет.

Тогда ладно. Я облизываю сухие губы и рассматриваю варианты. Хотелось бы спрятаться в спальне до тех пор, пока не вернется Такер, но, когда мой взгляд падает на гору посуды, я решаю, что сперва надо прибраться. Если даже мне придется при этом разговаривать с кем-то, кто, очевидно, считает меня никчемным слизняком.

– Такер уже показывал вам бар? – спрашиваю я, раскладывая миски. – Он отлично поработал и уже получает достойную прибыль. – Бар Такера был полон с момента открытия.

– Еще рано. Большинство баров прогорает через пару лет. Я бы предпочла, чтобы он распорядился отцовской страховкой иначе. – Она поджимает губы. – И сказала бы ему это, если бы он спросил.

Хорошо, что он этого не сделал. Такер явно влюблен в свой бар и уже говорит о покупке еще одного, поскольку, по его оценкам, денежный поток первого года даст ему достаточно средств, чтобы инвестировать в следующий бизнес. Он бизнесмен, а не бармен, и это поймет любой, кто послушает его хотя бы пять минут. Он говорит об увеличении риска, доходности инвестиций, нормах прибыли и скрытых возможностях.

– Думаю, его ждет большой успех, – с уверенностью заявляю я.

– Ну конечно. – Она фыркает. – Такер мог бы купить риелторский бизнес в Техасе. Он должен был работать в офисе, а не в баре.

Она произносит «бар», словно говорит «бордель».

– А теперь он живет над ним, – она снова тяжко, разочарованно вздыхает. – Не этого хотел для него отец.

Я не знаю, что ответить, и начинаю говорить о Джейми, потому что бабушка не станет критиковать свою внучку.

– Джейми не спала, когда вы приехали? Она такая умная. Мы читаем ей каждый день. Я нашла статью, в которой сказано, что если читать младенцу как минимум два часа в день, он будет любить чтение.

Господи. Я начинаю походить на бабулю, которая рассуждает о псевдофактах из рекламных статей так, будто это заповеди.

Мать Такера игнорирует мои замечания.

– Так говорит, что ты кормишь грудью, и ей не хватает пяти процентов до нормального веса. Это угрожающий недовес. В мое время мы использовали молочную смесь. Она наполняет животики и помогает им расти.

Нужно смириться с тем, что мне не удастся сказать что-то, в чем миссис Такер не найдет изъянов.

Хватаясь за остатки иссякающего терпения, я отвечаю:

– Большинство врачей сегодня выступает за грудное вскармливание. Материнское молоко сбалансировано так, чтобы удовлетворять нужды младенца, и есть исследования…

– Которые докажут что угодно, – презрительно заканчивает она, убавляет огонь до минимума и идет к раковине, чтобы помыть руки. – Я слышала, есть исследования, согласно которым дети, растущие рядом с алкоголем, имеют множество проблем. Надеюсь, этого не случится с Джейми.

Я наступаю одной ногой на другую и давлю, надеясь, что боль меня отвлечет, поскольку стиснутые зубы уже не помогают. Затем напоминаю себе, что миссис Такер любит своего сына, и вся ее критика, часть которой обоснованна, идет от любви. Не ко мне, а к нему. Мне стоит уважать это.

– Мы не будем жить тут вечно, – с притворным энтузиазмом говорю я.

Я заканчиваю с посудой и разворачиваюсь к гостиной. Может быть, расстояние удержит меня от того, чтобы сказать что-то глупое или злое. Это лишь нанесет еще больший ущерб моим и без того сложным отношениям с матерью Такера.

Если я собираюсь остаться с ним, то должна сделать так, чтобы мы поладили.

– Дела в юридической школе идут хорошо. Я попала в отличную группу. Там каждый очень важен, потому что только вместе мы сможем сложить картинку общего видения. Когда я только начала учиться там, не собиралась заводить никаких друзей, но в начале учебы так все думают, – рассказываю я, убирая свои учебники. – Там есть один парень в нашей группе, Саймон, он гений. У него фотографическая память и исключительная способность концентрироваться на самом важном. Я слишком сильно отвлекаюсь на детали.

– Саймон? Ты учишься с другим мужчиной?

Я резко поднимаю голову, слыша ее подозрительный тон.

– Да, в моей группе есть мужчины, – осторожно отвечаю я.

– Джон знает об этом? – Она складывает руки на груди, глядя на меня так, будто я только что призналась в том, что трахалась с другим студентом прямо на глазах у ее сына.

– Да. Он знает Саймона. Мы занимались тут. – Ну, на самом деле – в баре. Моя группа обожает ходить туда.

Она качает головой, и кухонные лампы выделяют красно-золотые пряди ее волос.

– Это именно то, чего я ожидала, – произносит она.

Я поджимаю губы.

– Вы о чем?

– О том, что ты пользуешься моим сыном и делаешь это с самого первого дня, как вы встретились.

Я втягиваю носом воздух.

– Ч-что?

– Как скоро после того, как узнала о страховке, ты решила захомутать его, Сабрина? – Ее лицо холоднее льда. – Очень удобно, когда он платит за все, пока ты учишься с другим мужчиной.

Вы, мать вашу, издеваетесь?!

Я полностью распрямляюсь, чувствуя, как кровь в моих венах бурлит от возмущения.

Она может критиковать меня как домохозяйку – в этом я не сильна.

Может возражать против грудного вскармливания – я могу выдержать это, ведь тоже озабочена весом Джейми, хотя врач заверяет меня, что недобор веса нормален для детей на грудном вскармливании.

Меня не волнует, когда она на весь Бостон высмеивает то, как я воспитываю ребенка, ухаживаю за ним или убираюсь.

Но я, черт возьми, не потерплю, если она будет нашептывать Такеру ужасные и безосновательные сплетни.

Я могу выжить и сама. Мне не нужны деньги Такера, я просто хочу его, настолько сильно, что брошу все, лишь бы быть с ним и Джейми.

Со всем имеющимся достоинством я поворачиваюсь к миссис Такер.

– Я очень вас уважаю. Я занималась всем этим де… всеми этими материнскими делами всего четыре месяца и, вероятно, тысячу раз делала что-то не так. Это трудно, но у меня есть Такер, ваш потрясающий сын, который помогает мне каждую минуту своего времени. Я представить себе не могу, как вы делали это все одна, но не позволю вам оскорблять меня и мои намерения. Это мой дом. Да, я не идеальна, но я стараюсь. Люблю Джейми, люблю Такера и, если в какой-то момент их счастью будет угрожать Гарвард или работа, тут же все брошу.

Она распахивает свои карие глаза.

Но я еще не закончила.

– Он и Джейми – самое важное в моей жизни, – яростно продолжаю я. – И я делаю все, чтобы они оба остались со мной, вкладываю все свои силы в эту семью и пытаюсь дать Джейми детство лучше, чем то, что было у меня, даже если это означает учиться с мужчиной, который, кстати, счастливо женат и имеет двоих детей.

За спиной миссис Такер раздается какой-то шум, и вырисовывается силуэт. Мне требуется еще секунда, чтобы понять: в дверях стоит Такер.

Опершись рукой о косяк, он криво усмехается.

– Так ты любишь меня, да?

39

Такер

Сабрина выглядит так, будто хочет исчезнуть или может выпрыгнуть в одно из многочисленных окон нашей квартиры. Знаю, она не любит оказываться в центре внимания, и я, возможно, даже не стану осуждать ее, если она решит сбежать.

Но что бы ни сказала ей моя мать перед моим приходом, а я намерен выяснить все до последнего слова, это, очевидно, придало Сабрине долю смелости. Она хмурится, глядя на мою мать, а потом разворачивается и встречает мой взгляд.

– Я тебя люблю, – подтверждает она.

Я делаю шаг ближе.

– С каких пор?

– С самого гребаного начала. – Когда моя мать морщится, Сабрина глуповато улыбается ей. – Извините. Мы с Таком все еще чистим язык. Не всегда вспоминаем, что вместо брани можно говорить «блин». – Она вскидывает бровь. – Или вы и за это станете меня отчитывать?

Губы у матери кривятся так, будто она пытается не рассмеяться.

– Нет, – говорит она слабым голосом. – Не стану. На самом деле… – она устраивает показательное представление, надевая свои зимние ботинки и пальто, – думаю прогуляться по кварталу. Люблю смотреть на снег.

– Чушь собачья. – Я делаю вид, что кашляю в кулак. Моя мать ненавидит зиму, и мы оба это знаем.

По пути к двери она бросает взгляд на меня.

– Прошу, ускорьтесь с этой «чисткой языка», Джон.

Когда она уходит, мы с Сабриной улыбаемся друг другу. Хотя веселье длится недолго.

– Прости меня, – говорит она.

– За что? – Я сокращаю расстояние между нами и кладу руки на ее стройные бедра.

– Я не хотела грубить твоей маме. Просто… она сказала… кое-что обидное. – Она поднимает руку, когда видит мрачное выражение на моем лице. – Не хочу повторять, мне кажется, она больше никогда не будет так говорить.

Я согласно киваю.

– Хочешь сказать, теперь, когда она знает, что ты меня любишь?

– Да.

С минуту я изучаю ее прекрасное лицо, прежде чем вновь улыбнуться.

– С самого гребаного начала, да?

– Ну, может, не прямо с начала, – уступает она. – Не буду врать, Так. Помнишь про ту связь, о которой ты говорил, когда мы впервые встретились? Что наши взгляды пересеклись и ты почувствовал что-то в тот момент? – Сабрина вздыхает. – Той ночью я чувствовала одно лишь желание.

– Знаю.

– Но это больше не так. И уже давно.

– С каких пор? – я не могу удержаться. – Когда ты поняла, что безумно любишь меня?

– Не знаю. Может, на том нелепом двойном свидании. Может, когда ты заботился обо мне, когда я думала, что больна, когда подарил мне портфель. Или когда ты вырубил Рэя из-за меня. Не знаю, когда точно, Так, но знаю, что люблю тебя.

В горле встает ком.

– Почему ты ничего не говорила раньше?

– Потому что боялась. И потому что не была уверена, любишь ли ты меня…

– Шутишь? Я потерял голову, как только мы познакомились, и ты это знаешь.

Она упрямо выпячивает подбородок.

– Я решила, что ты думаешь членом. Парни склонны к такому.

Это правда. Но я никогда не был таким парнем.

– А когда забеременела, боялась, что ты путаешь свои чувства к ребенку с чувствами ко мне. – Она проводит рукой по своим темным шелковым волосам. – Но самое главное – это то, что я… я…

Я провожу пальцами по ее губам.

– Что?

Слезы блестят на ее длинных ресницах.

– Не хотела разрушать твою жизнь. Я и так сделала тебя отцом раньше, чем ты планировал, и не собиралась все усложнять. Я не хотела… – она быстро моргает, – чтобы ты проснулся однажды с ненавистью ко мне.

Я рычу.

– С ненавистью к тебе? Боже, женщина. – Крепко прижав ее к себе, я зарываюсь лицом в ее шею. – Ты все еще не поняла, да?

– Не поняла что? – тихо спрашивает она.

– Себя. Меня. Нас. Все это. – Я произношу слова, пытаясь выразить то, что сейчас в моей голове. – Ты единственная, Сабрина. В этом мире для меня нет больше никого, кроме тебя. Если бы я ехал и увидел тебя на обочине, то выдрал бы одну-другую свечу зажигания, лишь бы побыть с тобой лишних пять секунд.

У нее перехватывает дыхание.

– Даже если бы ты не подарила мне Джейми, а это величайший, мать его, дар в мире, я все равно хотел бы быть с тобой. Даже если бы ты не сказала, что любишь меня, я бы довольствовался тем, что ты была бы готова дать, лишь бы оставаться с тобой. И меня не колышет, насколько жалко это звучит…

– Ты не жалкий, – говорит она с жаром. – Ты не можешь быть жалким.

– Мне было бы неважно, если бы ты считала иначе. – Я беру ее лицо в ладони и вытираю слезы большими пальцами. – Ты лучшее, что когда-либо случалось со мной, Сабрина Джеймс.

– Нет. – Она улыбается. – Ты лучшее, что когда-либо случалось со мной.

И, прежде чем я успеваю наклониться и поцеловать ее, из квартиры доносится громкий детский крик.

– А это, – шепчу я, – лучшее, что когда-либо случалось с нами.

Слезы срываются с ее ресниц и катятся по щекам.

– Да, это так.

Джейми издает еще один душераздирающий крик, и мы оба спешим в коридор, ведущий в ее спальню. Но прямо перед дверью детской я останавливаю Сабрину, взяв ее за руку.

– Она может поплакать еще пару секунд, – решаю я. – Нужно испытать этот концепт самоуспокоения, помнишь?

Ее губы изгибаются в улыбке.

– Я думала, ты против этого, – она говорит низким голосом и растягивает слова, пытаясь подражать мне: – Не позволю, чтобы моя принцесса страдала. Какой отец на такое согласится?

Я открываю рот в притворном негодовании.

– Что, так и сказал?

– Возможно.

Я закатываю глаза и прижимаю ее крепко к себе, закусывая зубами ее нижнюю губу. Сабрина стонет в ответ, и от этого мой член встает.

– Я хотел поцелуя, – шепчу ей, – а не сексуальных стонов.

– Очень жаль. Ты получил и то и другое. – Она проскальзывает языком мне в рот, и мы целуемся до тех пор, пока оба не начинаем сексуально стонать.

Затем отрываемся друг от друга, тяжело дыша, и начинаем смеяться, а Джейми все так же кричит, пытаясь донести свое недовольство до всех, кто ее слышит.

– Идем, посмотрим, что с принцессой, – с улыбкой говорит Сабрина.

Она игриво шлепает меня по заднице, и затем мы рука об руку входим в детскую, чтобы посмотреть на нашу дочь.

Эпилог

Сабрина

Год спустя

Такер ведет меня в частную ложу на стадионе «ТД-Гарден». Он держит извивающуюся Джейми, но ее попытки выкрутиться из его хватки тщетны, потому что папочка чертовски силен. С тех пор как малышка начала ходить, она хочет делать это сама, на двух маленьких, некрепко стоящих ножках. И она ужасающе быстрая. Клянусь, стоит отвернуться, как этот ребенок исчезает. В последнее время я изменила свое мнение о родителях, которые не отпускают детей ни на шаг от себя.

– Прошу прощения, мы опоздали, – говорит Такер.

Несколько человек поворачиваются к нам. Я не знаю половины людей в этой ВИП-ложе, но те, кого узнаю, заставляют меня счастливо улыбнуться.

– Вы здесь! – Грейс вскакивает с места и несется к нам. – Логан будет так рад, что вы смогли выбраться.

– У нас с трудом вышло, – с сожалением отвечает Такер, а затем ерошит каштановые волосы нашей дочери. – Маленькая принцесса не могла решить, футболку какого дядюшки она хочет надеть.

– Ха, – фыркаю я. – Она не могла решить? – Я тепло обнимаю Грейс и поворачиваюсь к Ханне, которая подошла поздороваться. – Это Так все стонал и ныл по этому поводу.

– И все же не выбрал ни одну, – подчеркивает Ханна, улыбаясь, глядя на розовую хоккейную футболку Джейми с вышитыми на спине словами «Папина дочка».

Сделано на заказ, конечно же. Такер любит вещи, сделанные на заказ. Вероятно, потому, что нелепости, которые приходят ему в голову, не продаются в обычных магазинах.

– Она будет чередовать их, – обещает Такер. – На одну игру наденет футболку Гаррета, на другую – Логана. Эй, Джин. Рад вас видеть. – Он делает шаг, чтобы обнять мать Логана, которая светится от гордости.

Я ее не осуждаю. Ее сын готовится дебютировать как профессиональный хоккеист, после того как год провел, играя в «фермерской команде», как выражается Так. Я все еще не озаботилась тем, чтобы ближе изучить хоккей. Слишком занята, надрывая задницу на втором курсе Гарварда. Мне как-то удалось окончить первый год, не получив нервного срыва. Я даже попала в юридический обзор, к большому неудовольствию репоголового, также известного под именем Кейл.

У Такера дела тоже идут хорошо. Бар за первый год принес дохода больше, чем мы ожидали. Часть денег решили отложить на колледж для Джейми, а остальное он планирует инвестировать во вторую точку. На этот раз в центре города, что обернется или крупным провалом, или ошеломительным успехом. Я верю в своего мужчину, так что придерживаюсь второй точки зрения.

– Блин, – ругается Такер, переводя взгляд на огромное окно, которое выходит на стадион. – Игра уже началась?

– Всего две минуты первого периода, – заверяет его Ханна. – Логан еще даже ни одной передачи не сыграл.

– И может вообще не сыграть, – мрачно заключает Грейс. – Он предупредил меня, что ему могут не дать время на льду.

– Конечно, дадут, – заявляет Джин. – Он – суперзвезда.

Я прячу улыбку. Да, я знаю, что значит быть гордой матерью. На прошлой неделе Джейми сказала свое первое слово: «Фу» – да, это, черт возьми, считается словом, – и я чуть не проорала об этом с крыши. Я трижды записала, как она его говорит, а затем послала видео матери Такера, которая тут же мне позвонила, и мы полчаса неистово обсуждали, какая у нас умная малышка.

Мама Такера и я, мы прекрасно поладили с тех пор, как она приняла то, что я люблю ее сына и никуда от него не денусь. Не знаю, останется ли все по-прежнему, когда следующей весной она переедет в Бостон. Я немного нервничаю при мысли, что она будет рядом, но после первого дня рождения Джейми, на котором миссис Такер не смогла присутствовать, бабушка решила, что просто не может вынести такого огромного расстояния между ней и ее бесценной внучкой. Поэтому задумала накопить немного денег, а когда переедет на восток, открыть собственную парикмахерскую. Такер, конечно же, настаивает на том, чтобы она взяла его капитал.

Мой мужчина, который скоро станет моим мужем, – святой. Когда он сделал мне предложение после маленькой вечеринки, которую мы устроили для Джейми, я чуть не отказала ему. Иногда меня пугает, насколько он прекрасный человек, и ужасает мысль о том, что когда-нибудь я испорчу это все, но Такер постоянно напоминает мне, что мы и есть «это все». Он и я – это все. Навсегда.

– Где Дин? – спрашиваю я, оглядывая комнату в поисках его светлой головы.

– Не смог прийти вовремя, – объясняет Ханна. – Он занимается с девочками в хоккейной команде своей школы, и у них тренировки по вторникам и четвергам, вечером.

Я киваю. Мне пришлось забить на учебу, чтобы прийти на эту игру в четверг. Но для Дина и Элли, которые живут в Манхэттене, труднее бросить все. Хотя они смогли прийти на день рождения Джейми. Дин купил ей мягкого единорога, которого она теперь возит с собой повсюду.

Ханна, Карин, Хоуп, Грейс и я собираемся вместе раз в месяц, невзирая ни на что, чтобы поскучать о школе, поговорить о жизни и любви. Карин оставила своего ассистента преподавателя и безумно влюбилась в приглашенного лектора из Лондона. Она говорит, что с британским акцентом все становится сексуальнее. Не могу не согласиться. Мне нравится южный акцент Такера с протяжными гласными, и я надеюсь, он никогда не избавится от него.

Хоуп сказала мне, что они с Д’Андре разговаривают о свадьбе и о семье. Они завидуют нам по поводу Джейми и говорят, что очень хотят стать молодыми родителями.

В общем, мы – счастливая команда.

Иногда я тревожусь о том, что мы слишком счастливы, но затем визит к бабушке расставляет все по местам. Мы счастливы, потому что хотим этого, вкладываем друг в друга положительные эмоции и энергетику.

Однажды моей целью было достичь успеха. Я не понимала, что успех – это не оценки или стипендия, не достижения, а люди, которых мне повезло иметь в своей жизни.

Когда оглядываю комнату, я хочу обнять и поблагодарить всех. Обнять, чтобы выразить, как сильно я люблю их, и поблагодарить за то, что они любят меня.

Потому что любовь – конечная цель. Это не та цель, к которой я стремилась, но мне чертовски повезло достичь ее.

Слово автора

Я не могу поверить, что это четвертая (и заключительная) книга в цикле Off-Campus! Мне всегда грустно прощаться с персонажами, которых я обожаю, но не беспокойся, дорогой читатель… я уже работаю над спин-оффом!

Как всегда, не смогла бы завершить этот проект без помощи ряда замечательных людей, которых хочу поблагодарить.

Моих первых читателей: Вив, Джен, Сарине и Ви – за бесценную обратную связь и, главное, дружбу.

Моего редактора Гвен, второго величайшего любителя собак – после меня, конечно – на планете и потому лучшего человека на свете.

Сару Хансенс (Okay Creations) за голый торс на обложке.

Николь и Наташу – моих ангелов, присланных из рая.

Кристи за всю работу, которую она ведет в группе «Фейсбука».

Спасибо всем ВАМ! Блогерам и тем, кто делает обзоры, продолжающим обсуждать серию и рассказывающим о ней миру. Читателям, которые присылают мне невероятно милые и восторженные отзывы о книгах. Членам моей группы на «Фейсбуке», Everything Elle Kennedy, которые заставляют меня ежедневно смеяться.

И, конечно, спасибо тебе, дорогой читатель, за то, что потратил время и прочел мои книги.

Об авторе

Автор бестселлеров, по мнению New York Times, USA Today and Wall Street Journal, Элли Кеннеди выросла в пригороде Торонто, Онтарио, и получила степень бакалавра английского языка в университете Нью-Йорка. С раннего детства она знала, что хочет быть писателем, и активно стремилась к этой мечте еще с тех пор, как была подростком. Она любит сильных героинь, сексуальных альфа-героев и как раз столько накала и опасностей, чтобы сюжет оставался интересным!

Она любит общаться с читателями. Посетите ее сайт www.ellekennedy.com или подпишитесь на ее newsletter, чтобы получать новости о готовящихся книгах и эксклюзивные отрывки. Вы также можете найти ее на Facebook или подписаться на нее в Twitter (@ElleKennedy).

Примечания

1

Вероятно, имеется в виду американский сериал «Сабрина – маленькая ведьма».

2

«Выбросить полотенце» – так называют действие секунданта, признающего поражение своего боксера.

3

Приложение для вызова такси.

4

Sucker — в разговорной табуированной лексике может одновременно означать и «половой член», и «лох».

5

Tucker (англ.) – провизия, еда.

Content

Эль Кеннеди
Цель

Слово автора

Об авторе

Примечания