Александр Валентинович Ледащёв

Маори по кличке «Литой»

Дарю Ирке Шаманке. С Днем Рождения, ворожея.

Глава первая Как два маори [1] говорили на берегу

Маори Море смотрел на море.

Да, да. Все было так просто и безыскусно. Маори Море смотрел на море. Походит на детскую считалочку, нет? И не смешно? И правильно. Там более, что имя его, в переводе с родного, «Море» и обозначало. Моана.

На море ложился, примериваясь стать вскоре ночью, закат. Не был он ни тревожным, ни зловещим, ни… Просто — закат. Просто море, человек, сидящий прямо на теплом песке, просто закат, каких он видел тысячи до, и, может статься, увидит еще столько же.

Моане сорок три года. Он жил в старом поселении маори, далеко-далеко от столицы, ловил рыбу и этим жил, как и вся его деревня. Был он обычно немногословен, твердо держался традиций и обычаев своего народа, говорил и на родном языке, что уже становилось, говорили, чуть ли не редкостью среди новозеландцев, но без акцента говорил и на английском языке, да и читать и писать мог на обоих языках.

Приверженность к своему ничуть не мешала ему знать и чужое. То, что всегда оставалось для него чужим — мир белых. Он легко управлялся как с тайахой [2], так и автоматическим оружием, как рыбацкой сетью, так и с компьютером, как с рыбацкой лодкой, так и с автомобилем.

Он принимал участие в какой-то нелепой войне, которые вели белые где-то у черта на рогах, в песках, которые были ему не нужны. Но война была ему нужна, а потому он преспокойно завербовался на ту пору в войско белых людей и честно отбыл там все предписанное время. Старики его деревни отнеслись к поступку с пониманием. Моана происходил из рода воинов, а с кровью спорить — дело гиблое.

Моана помнил и название той лодки, на которой прибыли сотни лет назад его предки, которых ученые белых теперь силились перевести чуть ли не в легендарные, да и деревня его располагалась там же, где и тогда — на той части Новой Зеландии, которая досталась людям, приплывшим на той самой лодке.

Волосы на его могучей, а иначе и не скажешь, голове, были обриты, оставаясь только на затылке, откуда и спускались на спину, заплетенные в косу. Седина пока не рискнула поселиться в его черной гриве, бороду и усы он брил тщательно, что давало возможность видеть каждую деталь татуировки, покрывавшей все его лицо. Знающий вполне мог прочесть по ней, что перед ним воин, род, из которого он происходил, что он человек, бывший на войне, вдовец, потерявший двоих детей, убивший на войне пятерых и троих после.

Обычно выглядел он и вел себя спокойно, но на побережье немного нашлось бы людей, кто хотел бы стать его врагом или вызвать его гнев. С именем его угадали — он походил на море, на море беспокойное, которое может и улечься, а может и взъяриться, стараясь волнами слизать звезды с небес.

Для маори он не был особенно велик, весил он сто два килограмма, что для полинезийской расы вообще дело обычное, животом, как и положено маори в годах, еще не обзавелся, но ни о какой талии или кубиках пресса речь, разумеется, не шла — он сложением своим, мощным, коренастым телом, без упоминавшейся уже талии, широкими, корпусу под стать, бедрами и толстыми ногами, напоминал чугунную незамысловатую тумбу, отчего и кличку носил соответствующую и безыскусную — Литой. Шрам под правой ключицей давал понять, что Моана близко знаком с огнестрельными ранами, близко настолько, что вокруг шрама так и остались следы порохового ожога, выстрел был произведен не просто в упор, а из вжатого в его широченную грудь ствола. Возле позвоночника красовался и второй шрам — там, где пуля проложила себе выход. Стрелка это, раз уж к слову пришлось, не спасло — Литой свернул ему голову на спину в буквальном смысле слова, даже не разжав рук после выстрела. Это и была та история, когда он убил трех человек и лишился семьи. Трагичная и банальная, как банальна в этом мире любая трагедия. Группа идиотов, перестаравшихся с белой «дурью», наткнулись на палатку, которую Моана с семьей разбили в гористой местности, где они хотели провести три выходных дня. Решение идиотов — бабу поиметь, а остальное, как получится, вначале оспорили два сына Моана, десяти и девяти лет, за что и получили по пуле на брата, а затем сам Моана, чуть опоздавший к началу фестиваля. Драка началась с пули в грудь, дальше хрустнули позвонки и парень впервые почесал себя меж лопатками, без напряжения дотянувшись туда затылком, а затем в ход пошло то, чем природа снабдила Моану, выпустив того в мир — геном воина, который, по версии многих ученых, есть в крови маори. Моана просто забил обоих насмерть, кулаками, потратив на это от силы четверть минуты. Женщина Моаны погибла чуть раньше, сразу после сыновей.

Заткнув дырку в груди тампоном, Моана погрузил в свой старенький джип тела своих родных и умудрился добраться до своей деревушки. В полицию по такой мелочи обращаться не стали, трое идиотов так и остались кормить в горах местных любителей падали, а Моана схоронил семью и навсегда остался один. Больше он не женился. Это не значит, что он дал обет безбрачия над могилой супруги, нет, просто он подумал ночь, проведя ее над тремя гробами, и пришел к выводу, что лучшей семьи у него уже не будет, а значит, нечего и огород городить. Моана умел думать четко, предметно, возможно, без излишней поэтичности, но зато по существу, хотя и неспешно. На ноги его поставил лекарь их же деревни, а Моана, не поседев в одну ночь, не впав в запой или в безумие, отлежался и вернулся в море. На похороны он ходил сам, со сквозной дырой в теле.

Песок заскрипел под чьей-то тяжкой поступью. Моана обернулся и увидел, что к нему идет глава их деревни собственной персоной, приходившийся ему, к тому же, родным дядей со стороны папы. Моана встал, приветствуя старика, и стало видно, что и ростом для маори он не особенно велик — вряд ли рост его доходил даже до ста семидесяти пяти сантиметров. Отчего, впрочем, он казался еще более мощным. Подошедший дядюшка ростом был повыше, но были они очень похожи, как сложением, так и лицом, чувствовалась одна кровь. Правда, в отличии от племянника, дядя обзавелся уже солидным животом. Лицо старика, как и лицо Моаны, было расписано татуировкой, и, как и у Моаны, не той нежной машинкой, что балуются теперь даже настоящие маори, а старым и надежным способом, каким татуировки, по-маорийски «моко» [3], наносились в два этапа — вначале острым «ухи» кожа рассекалась, а потом плоским «ухи» туда особая краска и вколачивалась. А потому татуировки и у дяди, и у Моаны, и у любого другого настоящего маори были еще, по сути, и шрамированием.

— Хочешь найти Моану — иди утром к его дому, днем ищи его в море, а на закате — на берегу, — рассмеялся дядюшка, усаживаясь на песок. Моана слегка улыбнулся и сел рядом, дождавшись, пока старший приглашающе похлопает по песку рядом.

— Ты, я гляжу, стал часто задумываться, Моана, — молвил родственник. Вообще, прийти к такому выводу мог человек, только предельно хорошо знавший Моану, так как выражение лица того, как и поведение, особенным разнообразием в мирное время не отличалось. Моана помолчал.

— Да, дядя. Часто. Я думаю о том, что эта земля, — Моана повел рукой вокруг, давая понять, что он имеет в виду всю Аотеароа [4], то есть, на языке белых, какую-то там невнятную «Новую Зеландию», — не наша земля.

— Ты забыл, что она стала нашей еще тогда, когда наши лодки ударились в берег и наши предки воевали тут с народом-охотящимся-на-птиц? — Удивился старик.

— Я имел в виду, дядя, что мы пришли из-за моря. Я смотрю в море, я смотрю на эту землю, и что-то будто мешает мне назвать ее домом. Я думал, что это из-за смерти моей семьи, но потом понял, что это глупость. Я хотел бы видеть ту, первую землю, откуда мы пришли сюда.

— Ах, вот ты о чем, Моана. Ну, белые умники говорят, что настоящей нашей родиной является Полинезия, а та приняла наших предков с Явы, а та, в свою очередь… В общем, ты грамотный и знаешь всю эту чушь.

— Знаю. Я хочу увидеть Гаваики [5]. Она есть. Это не старое имя какого-то места, что зовется теперь иначе. Я был на Полинезии, дядя Вирему, но и там нечего не услышал внутри себя. Может, мало был, может, не именно, там где надо. Я хочу уйти в море, уйти так, как ушли когда-то оттуда наши предки на семи лодках. Только я пойду один, — ответил Моана настолько длинной фразой, что дядюшка Вирему, чье имя нам теперь стало известным, помолчал пару минут, потом тепло улыбнулся.

— Да, ты настоящий человек, Моана. Это хорошая мечта. Но для того, чтобы ее осуществить, нужно много денег. У тебя есть много денег, Моана? — Это не было ни издевкой, ни мягкой попыткой вернуть племяша из горних высей. Нет. Мужчины задают такой вопрос просто, так же получая простой ответ. Ответь Моана, что у него есть много денег, дядя просто принял бы это, как факт.

— Нет, дядя Вирему, много денег у меня нет. На берегу, здесь, много не заработать, хотя рыбы я ловлю больше других, — это тоже была чистая правда, Моана, чтивший традиции и заповеди предков, мог запросто не ходить в море в спокойную погоду и уйти в шторм, когда по приметам, которым научил его сидящий рядом старик, знал, что лов будет хорош.

— Я знаю, — одобрительно сказал дядя Вирему, — ты хорошо усвоил все, чему я тебя учил. Но много денег нужно для поиска Гаваики, особенно не зная, где ее искать.

— Верно. Я еду в Окленд, дядя. Я подумал и понял, что там, где много людей, много и денег, а значит, если есть цель, найдутся и способы, — сказал Моана.

— Мне будет не хватать тебя, Моана, но я надеюсь, что ты однажды вернешься. Хотя бы перед тем, как уйдешь на Гаваики, — ответил Вирему и встал, встал и Моана и они, обнявшись, постояли так несколько мгновений, прижавшись друг к другу лбами и верхней частью лица.

— Я обязательно вернусь сюда, дядя Вирему, если не перед уходом, так после неудачи в поиске денег.

— Только не старайся разбогатеть, нарушая законы, Моана. Обидно будет.

— Я буду помнить, — пообещал Моана и два соплеменника неспешно пошли от берега к деревушке.

Глава вторая Как Моана прощался с родной деревней

Думал Моана, как уже упоминалось, не торопясь, но и не давясь мозговой жвачкой. Мысль об Аотеароа, которую он перестал чувствовать полностью своей, давно посетила его могучий череп, да там и осталась. Род воинов начинался с рода мореплавателей, которые не боялись, подобно викингам, мотаться по морям, в поисках земель. Он вечерами, как и вчера, сиживал на берегу, думаю о том, как претворить в жизнь свою идею, определившись для начала, чего он хочет. Найти в океане землю его предков, которая то ли просто была тогда известна под старым уже словом Гаваики, то ли вообще не существовала, то ли существовала в составе каких-то других земель. Задумка его ничуть не казалась ему фантасмагоричной, да и пылким мечтателем, которому вдруг померещилось, что за океаном лежит его счастье, он не был. Не был он и просто человеком, которому обрыдло одно и то же — море, рыба, лодка, дом, дом, лодка, рыба, море, нет. Это он понимал, умел и любил. Но маори были не только носителями гена войны, они были еще и странниками, хотя и полгали, что самая достойная смерть — это смерть за землю. Да, но за чью — они особенно и не уточняли.

Моана проснулся на рассвете, как всегда, умылся во дворе, несмотря на прохладное утро, климат Новой Зеландии не такой мягкий, как в Полинезии, что им приписывают в качестве прародины. Хотя, почему и нет? Но в Полинезию они точно прибыли с Гаваики. Там же и побрился, не прибегая к горячей воде, глядя в зеркало. Оттуда глянуло на него широкое, но неожиданно худощавое лицо, с могучим подбородком, мощными челюстями и тяжелым, острым носом-клювом. Из-под татуированных бровей смотрели темные, большие, совершенно спокойные глаза, безо всякой затаившейся там, как следовало бы, тоски или мрачной, тяжелой решимости. Он не бежал. Он шел искать.

Вошел в дом, поставил на плиту чайник и свернул первую за день самокрутку с таким злобным табаком, что человека непривычного после пары затяжек заставил бы кашлять добрых минут десять. Поставил на плиту сковородку, вылил на нее восемь штук яиц и шмякнул туда же несколько ломтей холодной жареной свинины. Позавтракав, тщательно помыл посуду, убрал ее в шкаф, вышел на порог, снова закурил, собираясь с мыслями. Ехать он решил сегодня и теперь думал, как будет вернее — воспользоваться автобусом или поездом, или ехать на своем стареньком «Лендровере», а в городе его продать? Хранить его там точно будет негде. Нет, пожалуй, лучше ехать на чужом транспорте, чем продавать свой, решил маори. Снова вернулся в дом, надел старые, но еще крепкие, вылинявшие джинсы, чистую толстовку с длинным рукавом, обулся в старые же, но еще очень далекие от распада, кроссовки, а завершил одевание тяжелым кожаным жилетом. В армейскую сумку он не торопясь сложил белье, одежду, еще одну пару обуви, бритвенные принадлежности, запас табака и курительной бумаги, пару тетрадей, так как привык писать как расходы, так и доходы, как денежные, так и интеллектуальные, с позволения сказать, из старой банки из-под чая вынул свернутые рулоном деньги, выгреб из карманов остающейся дома одежды всю мелочь, на всякий случай, выключил газ, свет, посидел на стуле, вспоминая, не забыл ли чего, удостоверился, что документы и карточку семьи он уже уложил во внутренний карман жилета, встал и вышел, заперев за собой дверь.

Он пересек деревню, отвечая на приветствия тех, кого встречал, а затем, не оглядываясь, зашагал к ближайшей автобусной станции.

Глава третья Как Моана прибыл в Окленд

— Любишь белых? — Вопрос патриота, заданный на английском, рассмешил Моану. Но он лишь усмехнулся и промолчал.

— Я спросил — любишь ли ты белых? — Рассердился крепыш, главарь этой шайки.

— Мне не за что любить белых. Но я люблю справедливость. Вас много, а он один. И за что ему придется отвечать? — Сказал, наконец, он.

— За то, что они сделали с нами, маори! — Прорычал, свирепея, крепыш. Глаза его быстро наливались дурной кровью.

— От маори в вас остались только татуированные лица. Вы даже не говорите на моем языке. Вы зовете себя маори? Кто из вас скажет мне, на какой лодке прибыли сюда его предки, которые умерли бы со стыда, глядя на вас? Вы говорите, что этот белый задохлик должен ответить? Он убивал ваших прадедов на войне за землю? Нет. Получается, что за то, что просто зашел не в то кафе. Что же. Я тоже зашел не в то кафе. Отпустите задохлика, я отвечу за него, если тут есть хоть один настоящий маори.

— Да ты рехнулся, парень! — Быстро проговорил стоявший от главного справа молодой паренек, в красной кожаной жилетке, надетой поверх желтой, как яичный желток, толстовки. — Как тебя звать? Кто ты?

— Меня зовут Моана.

— А как тебя знают на улице? — Этот вопрос задал уже главарь, который никак не мог уложить в голове, что просто какой-то неведомый мужик рискнул влезть в чужую разборку, не имея за собой никого, кто подписался бы за него.

— Меня не знают на улице. Я приехал с севера, только сегодня.

А прелюдией к этой милой беседе послужило следующее. Автобус довез Моану до Окленда, он вышел на воздух из железной коробки и прошествовал в парк, неся на плече свою сумку. Идей, где взять много денег, у него пока не было, но это его не волновало — просто надо посмотреть вокруг. А для этого может понадобиться время. Значит, нужно найти место для жилья. И недорого. С этим выводом он приобрел в киоске газету и углубился в изучение колонок о продаже и сдаче жилья внаем. То, что пришлось ему по карману, находилось, как и ожидалось, на окраине, в чем он убедился, посмотрев в приобретенную там же, в киоске, карту города. Он, не задавая никому никаких вопросов, так же спокойно прошел к автобусной остановке нужного ему маршрута и через некоторое время высадился на конечной. Где и пошел себе по улице, глядя по сторонам. Комнатушка, которая оказалась по адресу в газете, его устроила, находилась она прямо над маленьким, затрапезным кафе, куда он и спустился, приняв с дороги душ и рассчитывая попить чайку.

Народа в кафе было немного, но вскорости ввалилась с улицы группа шумных его соплеменников, одетых кто во что горазд, он видел многое для рыбака с окраины страны и потому смог понять, что костюмы их представляют собой нечто среднее между одеждами байкеров и рэперов. Уличная банда [6], подумал Моана. Его это ничуть не обеспокоило. Люди были возраста разного, главный же, как определил того Моана, был ему ровесником. Было их девять человек, но в кафе сразу стало тесно. Официантка, подошедшая к Моане, маорийского не знала и Моана, усмехнувшись краями губ, повторил свой заказ по-английски.

А дальше начался странный какой-то переполох, возникший в дверях, но сразу переместившийся в центр зала. В руке одного из уличников вяло трепыхался какой-то белый, судя по фотоаппарату и карте, такой же, какая была и у самого Моаны, обычный турист, что сдуру, или же рискнув, решил посетить окраины Окленда. Ну, что же. Моана пил чай, жевал тосты и краем глаза смотрел на театральное действо.

Тем часом задохлика бить еще не начали, но это ощущалось просто кожей, что скоро, совсем скоро, достанется белому дураку на орехи. Моана отметил заодно, что посетители уткнулись в тарелки и чашки, а хозяин кафе и не подумал взяться за телефон. Ясно. Все свои.

Задохлика свирепо спрашивали, знает ли он, куда его занесло? Тот не знал. Знает ли он, что это за улица? Тот не знал. Знает ли он, чья эта улица? Тот не знал. Знает ли он, кто те люди, кому принадлежит эта улица? Тот не знал. Знает ли он, что с ним будет прямо сейчас? Тот знал, но попытался было объясниться, впервые за беседу больше, чем тремя словами, которыми обходился допреж: «Нет, не знаю». Но тут его лениво взял за грудки главарь и поведал, что, если задохлик не хочет умереть, то ему лучше всего отдать фотоаппарат и кошелек и бежать, не оглядываясь, на автобус. На автобус ему денег главарь даст сам, лично. За все, прибавил он, надо отвечать.

— Отпустите этого трусливого заморыша, — в тишине, возникшей после слов главаря, прозвучал голос Моаны. Спокойный голос спокойного человека. Каким он и выглядел. Каким и был. Ему наплевать было на тяготы белого дурака, но ему надоел этот спектакль, когда, чтобы оправдаться перед самими собой, даже для грабежа нужно придумать достойный повод. Еще ему надоели крики, и не нравилось, что их слишком много. Его фраза была произнесена по-маорийски, после чего тишина стала совсем уже гробовой.

— Они не понимают тебя, мальчик, — сказал на маорийском же старик, сидевший в углу над чашкой кофе и газетой, — они не говорят по-нашему. Это дети улицы.

— Отпустите белого заморыша, — повторил Моана по-английски, благодарно и неторопливо кивнув старику. Он не боялся этих уличных ребят. Он плохо умел бояться вообще, а сейчас уже начинал сердиться. Он хотел перекусить и подумать, а тут ему пришлось смотреть скучное и глупое шоу.

— Это ты говоришь нам, мальчик? — Восхитился один из бандитов, стоявший рядом с главарем.

— Да. Это я говорю вам. А ты говоришь так, словно у тебя есть запасная челюсть, мальчик, — неторопливо отвечал Моана. Старик мог назвать его «мальчик». Эти — сколько бы их ни было — нет, не могли. Дальше же и начался разговор, с которого и началась наша третья глава. Повторим его, ибо не лень.

— Любишь белых? — Вопрос патриота, заданный на английском, рассмешил Моану. Но он лишь усмехнулся и промолчал.

— Я спросил — любишь ли ты белых? — Рассердился крепыш, главарь этой шайки.

— Мне не за что любить белых. Но я люблю справедливость. Вас много, а он один. И за что ему придется отвечать? — Сказал, наконец, он.

— За то, что они сделали с нами, с маори! — Прорычал, свирепея, крепыш. Глаза его быстро наливались дурной кровью.

— От маори в вас остались только татуированные лица. Вы даже не говорите на моем языке. Вы зовете себя маори? Кто из вас скажет мне, на какой лодке прибыли сюда его предки, которые умерли бы со стыда, глядя на вас? Вы говорите, что этот белый задохлик должен ответить? Он убивал ваших прадедов на войне за землю? Нет. Получается, что за то, что просто зашел не в то кафе. Что же. Я тоже зашел не в то кафе. Отпустите задохлика, я отвечу за него, если тут есть хоть один настоящий маори.

— Да ты рехнулся, парень! — Быстро проговорил стоявший от главного справа молодой паренек, в красной кожаной жилетке, надетой поверх желтой, как яичный желток, толстовки. — Как тебя звать? Кто ты?

— Меня зовут Моана.

— А как тебя знают на улице? — Этот вопрос задал уже главарь, который никак не мог уложить в голове, что просто какой-то неведомый мужик рискнул влезть в чужую разборку, не имея за собой никого, кто подписался бы за него.

— Меня не знают на улице. Я приехал с севера, только сегодня. Если хоть кто-то из вас носит хотя бы одно яйцо, то гоните белого и говорите со мной, — Моана отхлебнул чаю и откусил кусочек тоста.

Белый исчез так, что Гудини вскрыл бы вены столовой ложкой от зависти. Девять человек обступили столик Моаны. Один из них, главарь, тут же сел.

— Ты наговорил достаточно, мальчик. Это моя улица. Мое кафе. Все, что тут есть — мое. Наше. Ты унизил нас перед этими людьми.

— Я живу на этой улице уже час. И я не ваш. И не буду вашим. Я сказал, что готов ответить за белого заморыша. Или начнете стрелять? — Моана допил чай и поставил чашку.

— Не хотелось бы убивать настоящего маори. Но придется, если не найдем общий язык, — медленно процедил главный.

— Нашли уже. Английский. Своего вы не знаете. Что будем делать? У меня один язык и я остаюсь здесь, — Моана сидел все так же, спокойно, прямо, положив на стол тяжелые коричневые от загара, ладони.

— Джекки, мне уже осточертел этот деревенский дурак, — раздалось у Моаны за спиной, но он не обернулся. Он смотрел на того, кого назвали по имени. Главаря. На душе у него понемногу поднималась тяжелая, красноватая волна, которую, если она успеет плеснуть, уже не остановить.

— Много говорите, — сказал он.

— Пошли, — внезапно решил Джеки и молниеносно встал, не оглядываясь, зашагал в сторону двери черного хода. Моана поднялся и пошел следом. А вокруг и сзади него толпилось восемь человек его соплеменников, готовых, очевидно, убить его. Причем за то, что он вступился за чужого ему белого. Дядя был прав. Кровь воина, как он всегда учил маленького Моану, и большой дар, и большой груз. В Окленд он ехал, чтобы заработать много денег, но все идет пока как-то не совсем так.

Дверь вела на глухой двор-пустырь, обставленный, в лучших традициях, старыми какими-то ящиками, баками, поднимавшимися чуть не до крыш домов, но центр его был очищен и даже, кажется, подметен. Видимо, некоторые вопросы Джекки и его друзья нередко решали здесь. Кто-то зловеще, рассчитано-громким ударом, захлопнул дверь и запер ее, громко щелкнув, засовом.

— Крышка! — Позвал кого-то Джекки и к нему из группы сопровождающих лиц, вышел человек, отмеченный Моаной еще в зале. Ростом он был выше Моаны, наверное, на голову, в плечах пошире, но уже не так заметно, а иссеченные шрамами брови, скулы и смятые костяшки кулаков говорили сами за себя. Да и потяжелее, чем наш герой, Крышка был килограмм на пятнадцать.

— Будете драться один на один, — оповестил Джекки, — до отключки. Или пока кто-то первый не запросит пощады. В таком случае это обойдется ему в пять сотен киви [7]. Не кусаться. Один запрет. У тебя есть столько киви, Моана?

— Не надо считать мои киви. Сделаем, как ты сказал, но я добавлю. Я ставлю пять сотен киви на себя. Отвечаете? — Спросил Моана.

— Годится, — усмехнулся Крышка, впервые подав голос. Тяжелый голос. Холодный. Страшный. Откуда мог знать этот Моана, что человек, которого звали Крышкой, почти что не чувствовал боли и уж точно не знал жалости? Он рывком скинул на руки одному из своих жилет-косуху и футболку и предстал перед Моаной во всей своей ужасающей красе и мощи. Посмотреть было, на что. Этот парень явно посещал спортзал. Моана спортзала не посещал. Но мышцы его были проработаны годами самого разнообразного и тяжелого труда — он греб, ставил парус, работал с инструментами, строил, носил камни, таскал сети, в общем, его спортзал требовал от него и пота, и крови, и большой природной силы, которой отличались мужчины в его семье. Даже на их берегу.

Драка вышла скучной. Моана вынул из кармана деньги, отсчитал пять сотенных, аккуратно положил на чистый бак свой жилет, толстовку и сверху — пять купюр. Он был уверен, что никто их не украдет. Теперь в них говорит гонор улицы. И где-то очень далеко, но поскуливают в душах умирающие уже маори.

Моана сделал шаг вперед, затем второй, Крышка последовал его примеру, а затем Джекки крикнул: «Начали!» и, словно получив разрешение, возбужденно завопили его люди. Крышка явно хотел сразу идти, говоря языком боксеров, в «рубку», дураком он не был, а мужик, который бросает вызов сразу девятерым, не может быть никем. Он был прав. Он ошибся. Кинувшись на Моану, как бешеный орангутан, рассчитывая на вес, скорость, силу удара, помноженное на все это и природную ослабленную чувствительность к боли, он просто и безболезненно провалился в полную тьму, в которой удивительно нежно пели золотые колокола.

Моана встретил его на середине прыжка, шагнув навстречу и ударив в лоб. Глупо, скажете вы, если вы боксер, или телебоксер, или просто дрались на улице. Глупо, скажете вы — так можно чуть промахнуться и попасть в верхотуру черепа, а это значит — изувечить себе кисть руки. Глупо, скажете вы. Лоб — не лучшее место для удара, не лучшее для нокаута, да еще если располагается на голове, которая держится на бизоньей шее. Глупо, скажете вы!

Верно. Но речь шла о Моане. Его удар просто взболтнул мозг Крышки, тот ударился о стенки черепа изнутри и погас, как свечка. Хорошо, что не навсегда. Крышка, встреченный на полпути, отлетел назад, на ящики и баки, где и лег, не шевелясь.

— Стеклянная голова, — прозвучал голос Моаны, — да еще и пустая.

В нервозной тишине Моана оделся, взял свои деньги и подошел к Джекки.

— За вами пять сотен киви, — напомнил он. Джекки кивнул и неторопливо отсчитал в руку Моаны пять сотенных. Моана сунул деньги в джинсы, покосился на Крышку, начинавшего подавать что-то слабо схожее с признаками жизни и пошел к дверям. Люди расступились, он отодвинул засов и шагнул в кафе.

— Эй, Моана, есть разговор! — Донесся до него голос Джекки.

Глава четвертая Как Моана и Джекки вели разговор

Моана спокойно вернулся за свой столик, знаком подманил обалдевшую от визита выходца с того, как она была уверена, света, средь бела дня, да еще и требующего внимания.

— Мне чашку чаю и еще тостов. С малиновым джемом, — попросил Моана. Девица кивнула так судорожно, словно хотела достать кончиком носа до груди и унеслась вспугнутой курицей.

Напротив Моаны тяжело, медленно опустился Джекки. Моана молчал. Ему уже здорово надоела эта нелепая комедия. Ему мешали то есть, то думать, а теперь мешали успокоиться и отдохнуть.

— Что тебе нужно, мужик? — Грубо спросил Моана. По-английски.

— Я сказал, что нам надо поговорить, Моана, — повторил Джекки. Мягким и любезным он не стал, но его сотоварищи куда-то испарились. Много тут выходов, однако, мелькнуло в голове рыбака. Через зал они не шли, а Крышке необходимо срочно в больницу — в этом он был уверен.

— Это тебе надо. А не нам. Мне не о чем с тобой говорить, мужик, — спокойно, без апломба и вызова в голосе сказал Моана.

— Ты знаешь, что ты сейчас сделал? — С интересом спросил Джекки. Интерес был искренний. Злобы или ненависти в глазах не было, не таилась она и в душе главаря уличной банды псевдо-маори.

— Спас белого заморыша и заработал пять сотен, — девица принесла чай и тосты, а для Джекки, хотя он и слова не сказал, бутылку пива. Старый клиент. Или владелец. Или просто так.

— Ты с одного удара отправил в хоспис человека, об голову которому неделю назад сломали бейсбольную биту, — интерес в голосе Джекки все усиливался, он смотрел на Моану как-то странно, оценивающе смотрел. Как покупатель.

— Плохая бита, — пожал плечами Моана, откусывая кусок тоста, — вот и все.

— Хорошая бита, Моана. У меня к тебе есть предложение. Ты мог бы присоединиться к нам, для начала, — сказал Джекки. Но чувствовалось, что предложение это малозначительно. Моана думал медленно, как уже упоминалось, но зато всегда по существу. Этот человек хочет что-то сделать, связанное с деньгами. Моана приехал сюда за ними. Стоит послушать. Джекки же отпил пива из бутылки и молча ждал ответа Моаны.

— Мне незачем к вам присоединяться, Джекки, — так же спокойно отвечал Моана, — я ответил за свои слова, я оказался прав. Хотя, может, ты полагаешь, что я все еще бросаю вам вызов? Или то, что я сделал, вообще непростительно, а стоило дать себя искалечить?

— Вообще-то, да. Но я сделаю исключение. Маори поняли другого маори. Как тебе?

— А что мне? Если вы в самом деле что-то поняли, то я прожил день не зря, — Моана жевал тосты и пил чай. Тосты были выше всяких похвал, чай тоже был недурен. Кроме того, видимо, потому, что кафе было «вечное кафе с этой улицы» и на окраине, тут можно было курить, что он и сделал, съев последний тост.

— Скажи мне, мужик, ты зачем приехал в город? Понятное дело, заработать. Это хорошее дело, но ты не знаешь, как, — сказал Джекки.

«Да сколько же слов помещается во рту этих маори, которые якшаются с белыми! Дома я бы уже плюнул и ушел, но здесь, судя по всему, их дела делаются именно так. Ладно, буду делать так» — думал Моана с некоторой грустью. Не то, чтобы его тянуло домой, но день у него выдался сложный, он устал с дороги, он не пообедал, так как в кафе этом никаких манящих запахов не учуял, а сидящий напротив бандит все ходил вокруг, да около чего-то, от чего пахло заработком.

— Верно. Вся деревенщина прется в город за огромными деньгами, никто ничего не знает, а потому за великую радость надо почитать твое предложение. Ясно. Ответ — нет. Я не вижу, чтобы у вас было много денег, Джекки, — отвечал деревенский увалень Моана.

— Здесь — нет. На улице нельзя показывать, сколько у тебя денег, если ты хочешь оставаться таким, как мы — людьми, которых бояться и уважают те же уличные банды. Более слабые. Те же люди. Мы — из них. Но они — это просто площадка. Если я приеду сюда в костюме и на «БМВ», это будет значить, что я перешел на ступень выше. Пока этого делать нельзя.

— Понятно. Ты говорил о деньгах. Маори, если ты забыл, мало говорят. Говори дело, — спокойно сказал Моана.

— Ты бьешь, как молотом. Здесь есть… Место, где вечерами дерутся за деньги. Иногда банда против банды — выставив по бойцу, иногда просто уличные бойцы, иногда, говорят, со скуки сюда заглядывают и настоящие профессионалы — когда им надоедают дорогие девки и блестящие спортзалы в центре города. За вечер ты будешь драться четыре раза. Бой ведется до нокаута. Четыре победы — тысяча киви. Сразу, наличными. Мы выставим тебя от себя. Просто оденешь нашу куртку.

— Нет. Надеть вашу куртку — завтра окажется, что я должен не только драться за деньги, но и вышибать их из кого-то. Как вы сегодня старались заработать, я видел, — помолчав, сказал Моана.

— Ладно. Я сам организую тебе такой бой. Ты согласен? Бой завтра, вечером. В девять часов. Где тебя найти, если ты согласен?

— Здесь. Я поселился тут же. Но ответь мне, умный мужик из Окленда, на сколько ты хочешь меня поиметь? Я получу, если выиграю, тонну киви. Это хотя бы треть от того, что получишь ты? — Моана думал не спеша и потому часто обгонял даже быстрых на мысль собеседников. Спринтер всегда проиграет стайеру. Он не знал ни цен, ни расценок, ни условий, ничего. Ну и что? Когда он впервые приехал на войну в пески, он тоже ничего не знал, но выжил и вернулся. Смотри, молчи, слушай. Вот и все.

— Ты точно из деревни с севера? — Вдруг рассмеялся Джекки, отчего татуировки на его лице превратили его в маску Вельзевула, если Моана не ошибался в правильности слова.

— Ты не ответил мне. Я слышал о таких боях. Они ведутся до нокаута, в любом стиле, а это значит, что никто никого растаскивать не будет. То есть, смерть там тоже есть. Ты ей пахнешь, Джекки. Я чую это, — Моана сказал чистую правду, — чую и то, что ты решил постепенно, если повезет, проститься с той шпаной, что вокруг тебя вертится, или перейти в следующий класс. Две тысячи киви, если я одержу победу в четырех боях.

— Тысяча сто, — Джекки даже не поморщился и Моана понял, что угадал с суммой хотя бы примерно.

— Тысяча восемьсот, — он снова поманил официантку, и та подлетела, как фея на облаке, — мне бутылку минеральной воды. С газом. Не со льда, — попросил Моана и фея исчезла.

— Тысяча двести, — Джекки отпил пива, взгляд его сталь понемногу теплеть, но одновременно в нем проявлялось и некоторое удивление.

— Тысяча семьсот, — сказал Моана, уверенный, что и тысячи ста киви он не получит, — или будем прощаться.

— Тысяча четыреста, или вали на хрен! — Вдруг резко дернул Джекки ставку и Моана решил не искушать судьбу.

— По рукам, умный городской мужик, решивший осчастливить тупого северного рыбака, — Моана, однако, не спешил первым тянуть руку. Он победил трижды и Джекки должен это усвоить.

— По рукам, Моана. Но тебе нужно прозвище, кличка, понимаешь? Придумать нам, или?

— У меня есть прозвище. На берегу меня зовут «Литой», — сказал Моана. — Другой не будет, я не собака с помойки, готовая отзываться на что угодно, лишь бы что-нибудь дали. Завтра в девять ровно я буду ждать тебя в этом кафе, — Моана допил бутылку и поднялся, — а пока, может, ты посоветуешь мне тут место, где можно нормально поужинать? Я имею в виду простую, но настоящую еду?

— По рукам, Литой, — Джекки протянул руку и Моана спокойно ее пожал. Ладонь у Джекки была сильной, жесткой. — Да, покажу. Пошли, я угощаю.

И два маори, один из которых стоил двоих, вышли из кафе, оставив на столике деньги за чай, тосты и недопитую бутылку пива.

Глава пятая Как Моана впервые вышел в клетку

В той драке на пустырьке за кафешкой, Джекки не успел толком рассмотреть Моану, да и драка прошла так быстро, да еще и так эффектно, что Моана спокойно успел одеться, пока Джекки толком всмотрелся в него. Теперь, когда Моана стоял перед входом в клетку, главарь уличной банды (пришедшей, кстати, полным составом и теперь чуть ли не чинно восседавшей в первых рядах) смог рассмотреть «своего» бойца, которого ему удалось выставить лишь пользуясь своим немалым авторитетом. Всей одежды на маори были трусы. С ними была отдельная история, Моана еще с вечера осведомился, в чем принято драться и, услышав ответ, поутру приобрел эту часть гардероба. Темно-зеленые трусы с широченным черным простроченным поясом.

Да. При взгляде на тело Литого становилось ясно — это не тело борца, или бойца, или бодибилдера. Никакого рельефа мышц — но тяжелые, чуть сглаженные бугры мускулов. Никакого намека на талию — но и никакого намека на живот. Шея у Моаны была, что называется, «от ушей», а покоилась эта самая шея меж двух чугунных валов трапециевидных мышц, которые холмами спускались на необъятную спину. Тяжесть и мощь — вот два слова, которые первыми приходили на ум, при первом взгляде на Моану. Ноги его были под стать остальному телу — никакого восхитительного рельефа, а мощные, даже на взгляд, каменно-твердые бедра, чрезмерно развитые икры, даже коленный сгиб его, казалось, был просто-напросто прямым, толстым столбом соединяя ногу. Из-за высоких «трапеций» его плечи все же умудрились не выглядеть покато, он был очень широкоплеч. Этого человека проще всего было представить в кровавой бойне между двух племен за полосу земли, но здесь, у клетки, в окружении перевозбужденной толпы, чье возбуждение на него, видимо, не оказывало ни малейшего влияния, Моана казался чем-то, как бы выразиться поточнее, чужеродным, что ли. Чужеродность его нервировала Джекки. Он боялся, что удар Моаны по голове Крышки (который по сю пору общался с духами предков, присоединенный к внешней среде капельницами) был или случайным, или единственным. Авторитет Джекки, порой поставлявшего в клетку бойцов, а порой изымавшего их оттуда (как достославного Крышку, к примеру, когда звезда того пошла было на спад) сегодня висел на волоске. Сравнение поневоле рассмешило Джекки — Моана был похож на что угодно, но не на волосок.

А в первом ряду сидели двое старых-престарых маори, с татуировкой по лицу, но с очень зоркими, явно не по возрасту (а дать им можно было лет по восемьдесят, и не ошибиться, кстати), глазами. Что они забыли в этом месте — Бог весть. Но сидели они спокойно, в самом первом ряду, с видом завсегдатаев. Джекки не первый раз видел эту странную пару, но по-английски они, кажется, не говорили, да и поводов поболтать как-то не возникало. Два почтенных старца тем часом неторопливо говорили между собой.

— Я думаю, что белый парень, что будет драться с Литым, пожалеет, что его папа не промазал в свое время мимо матушки, — спокойно говорил один.

— Белый парень неплохо дрался последние месяцы, я видел его несколько раз. Он дерется локтями и коленями, они зовут это «муай-тай», если ты понимаешь, о чем я, — отвечал его сосед, помолчав перед этим чуть ли не минуту.

— Верно. Но ты видишь, этот маори не городской. Он из рода воинов с Севера, рыбак, был на войне. Старая кровь. Я поставил на него, если ты понимаешь, о чем я.

— Вижу, разумеется. Белый парень, конечно, хорош, спору нет, да ты и не споришь, но кто-то, сдается мне, сыграл с ним дурную шутку. Белый парень хочет драки и денег, а Литой — боюсь, что его привела сюда именно кровь. Я тоже ставил на него. Если ты понимаешь, о чем я говорю.

И два почтенных старца весело рассмеялись, посматривая то на Литого, заявленного вне конкурса, то на его белого оппонента, уроженца той же страны, но, как подметили старцы, не того же мира.

Джекки мог быть кем угодно, только не дураком. На такую роскошь он просто не имел права. Но именно теперь он вдруг резко и отчетливо понял, что он не просто дурак, шалишь! Редкостный дурак. Он не спросил у Моаны, будто загипнотизированный северным рыбаком, в каком стиле тот вообще умеет драться. И умеет ли. И занимался ли. Заявил он его, как кикбоксера, что служило вечным ярлыком для тех, кого сложно было бы отнести к какому-то отдельному виду боевых искусств. Кикбоксер, твою мать! А если он и в самом деле умеет бить только один раз?! И не попадет? Джекки облился ледяным потом. Трусом он тоже не был. Но в эту минуту стал. Сразу два новых, непривычных амплуа — дурака и труса — поразили его и он, вздрогнув, склонился к уху Моаны.

Утро Моаны началась просто, обыденно. Спать он лег, когда стало темно за окном, поужинав за счет бандита в действительно приличном месте, которое взял себе на заметку. Он проснулся с рассветом, принял душ, побрился, как всегда, побрив заодно и голову, стараясь не задеть косицу, оделся и спустился вниз, в кафе, где съел сносный омлет, выпил две чашки чая и выкурил первую за день самокрутку. Вечерние бои его не пугали — этим было сказано все. Он посидел немного в кафе, а затем вышел на улицу. Он зашел в только что открывшийся маленький магазин спортивных товаров, приобрел там трусы, как и обещал Джекки и, будучи человеком опрятным и к предметам нательного ношения — особенно, вернулся в свою конурку, постирал трусы и повесил сушиться. Отжал он их так, что оставалось лишь восхищаться плотностью и крепостью ткани.

А затем он взял из своей армейской сумки томик рассказов Киплинга, которого очень любил, добрался до побережья, где арендовал небольшую лодку с парусом, вышел в море, бросил якорь и часов до пяти вечера преспокойно провел, мерно покачиваясь на радующей его сердце волне и читая рассказы великого англичанина. Что ни говори, белые, конечно, те еще твари, но писать многие из них умели вполне достойно.

Затем он вернулся домой, сходил поесть во вчерашний ресторанчик, вернулся к себе и проспал два часа. В восемь часов сорок пять минут вечера он спустился в кафе, где заказал себе чая и стал ждать Джекки.

Тот себя ждать не заставил, явившись без минуты девять. Пришел один, что несколько Моану удивило. Но спрашивать он не стал. Много и постоянно спрашиваешь — отвыкаешь думать сам. Таково было его нехитрое жизненное кредо.

Джекки легко сел на стул, кивнув, перед ним, благодаря, должно полагать, его природному магнетизму, тут же возникла бутылка с ледяным пивом, откуда он и отхлебнул, благосклонно покосившись на официантку, успевшую уже улететь к стойке.

— Готов, Литой? — Обратился он к Моане. Тот пожал плечами. Пустой вопрос. Он же тут.

— Трусы купил, — ответил он. Больше ничего тут сказать было и нечего.

— Тогда, думаю, нам пора. Ты идешь вне заявки, успел я в последний момент.

— Мне сказать «спасибо» или тебе? — Спросил Моана, неожиданно скупо усмехнувшись. Джекки лишь осклабился в ответ. Нет, решительно, татуировка на его лице, когда он улыбался, напоминала деревянную резьбу белых, ту, где они вырезали Вельзевула. Моана всмотрелся в лицо своего неожиданного компаньона, что решил сделать деревенского простака богатым маори. Ростом Джекки был выше его, в плечах чуть поуже, расплющенные уши и привычка слегка сутулиться выдавали в нем боксера. Но, видимо, или он там не продвинулся, или не стал задерживаться, пока не выбили мозги. Из маорийских голов они, правда, вылетают неохотно, но на грех, как известно, мастера нет. Джекки вырос на улице, улица была для него тем же, чем для Моаны — океан и берег. Своей стихией. Неизвестно, с чего именно он начинал и вряд ли его бизнес был в отлове глупых белых, которых несет, куда не надо, но связи, судя по всему, на улице у него были, а может, даже и не только на улице. Или не только на этой. Тем лучше. Или тем хуже. Фатализм Моаны не нуждался в сложных психологических изысканиях. Как уже упоминалось, он был способен думать, но спешить в этом деле не любил, а так же, что немаловажно, умел спокойно принимать удары судьбы, что не значило, однако, что он не старался их предотвратить или уж хотя бы не ударить в ответ.

Сегодня, сидя в лодке, отложив томик Киплинга, Моана пытался представить себе Гаваики. То, что он сразу узнает его, Моана не сомневался. Но представить его заранее было интересно — хотя он и понимал, что воображение, если вовремя не взять его в оборот, способно нарисовать рай земной или что-то привычно-понятное, а тем самым, сбить его с толку. Посему он просто думал, что, когда нос его лодки ткнется в берег Гаваики, он просто это услышит. А что будет потом? А разве нужно какое-то «потом» тому, кто сумел найти свой дом, которого почему-то лишился, не будучи в этом виноват? Кровь маори вела его то на войну, то в путешествие, вот и все. Гаваики есть. Или он умрет, разыскивая его. Что же. Самая благородная смерть — смерть за землю, а что еще будет представлять собой его поход, как не самый настоящий поход за землей, самый честный, самый правильный поход — за родной землей?

Машина, за рулем которой восседал уже виденный вчера Моаной паренек из банды Джекки, который сегодня с шефом почему-то в кафе не вошел, а так и сидел за рулем, пока они не вышли на улицы. Теперь он молча вел автомобиль. Моана спокойно посматривал по сторонам, привычно запоминая ориентиры. Привычка рыбака, охотника и солдата. Ехали они долго, но даже доведись ему идти назад одному, ни на одном перекрестке он не стал бы чесать темя, думая, куда ему двинуться. Так они добрались до «того места», как назвал его Джекки, прошли в какую-то темную и небольшую комнату, которую Джекки представил раздевалкой, там Моана подписал какой-то листок с подозрительно нечеткой печатью — отказ от каких бы то ни было претензий, а потом спросил у Джекки, когда он получит свои деньги, если победит. Тот сказал, что сразу же после последнего, четвертого боя. И вот теперь Джекки пел возле его уха, пытая Моану, каким спортом том занимался. Самое время.

— Моана, а ты каким вообще видом боев занимался? Борьбой, боксом? Или чем? — В голосе Джекки Моана услышал если не страх, то беспокойство. Получается, что Джекки и продал его в самом выгодном свете и теперь опасается за свое имя, а то и деньги поставил на него.

— Никаким. Я просто буду драться, — честно ответил Моана и Джекки смолк, коротко вздохнув.

И грянул первый бой. Не успел какой-то азиатского типа человек, который старался прикинуться рефери, объяснить, что хочет честного боя и что нельзя кусаться, тыкать пальцами в глаза, а должно слушаться его, как началось нечто странное.

Рефери отмахнул рукой и отскочил назад. И правильно, в общем, сделал. Белый парень, о котором говорили меж собой почтенный старцы, сидевшие перед клетью, резко, круговым движением ударил ногой в голову Моаны, который остался на том же месте, где и был, после отмашки судьи. Удар повалил Моану на пол.

Джекки не был неврастеником и потому не стал мученически закрывать глаза. Оттого и увидел, что было дальше. Моана упал на пол и вскочил так быстро, словно просто проверял, как оно там, на полу. Он не тряс головой, не отступал назад, он вообще никак не отреагировал на произошедшее и так и не поднял рук, будто напрашиваясь уже на второй, целенаправленный удар. Рефери не успел начать отсчета, а зал не успел даже взвыть, словно подавившись своими эмоциями — половина горестными, кто ставил на темную лошадку, половина, соответственно радостными. Моана снова стоял на ногах, на вопрос рефери вежливо кивнул, рефери снова отскочил, и снова в голову Моаны полетела страшная белая нога.

— Подними руки, дебил! — Взвыл Джекки, потеряв надежду на все на свете. Моана вряд ли слышал его, зал все же заорал, но, когда нога белого парня уже почти долетела до его головы, Моана внезапно молниеносным движением схватил его за голень сперва одной, а затем второй рукой. Не заблокировал, а именно схватил, как палку или веревку. Дальнейшего не понял никто. Словно доводя до финала движение кругового удара, Моана за пойманную ногу рванул соперника вверх, отрывая того от земли и за ногу, будто нанося удар палицей, провел того в полете вокруг себя и с такой силой ударил того об пол, что сразу стало ясно — тут считать точно не требуется. Так оно и оказалось. Моана топнул ногой, посмотрел на тело перед собой и, не дожидаясь решения рефери, пошел на выход из клетки.

— Ну, вот, — спокойно сказал один старец другому, — белый парень, если не помрет, будет недоволен своим папой. Тот воспитал дурака.

— Если ты понимаешь, о чем я говорю, — закончил второй старец и оба негромко засмеялись.

— Моана, ты что делаешь?! Почему ты не защищаешься? — Прохрипел Джекки, — ты хочешь, чтобы тебя тут сегодня убили?!

— Белый парень хотел драться. Победить он тоже хотел, но спутал две эти вещи. Такие удары не бывают последними, — пояснил Моана. Джекки оторопел. Ответ, собственно, он получил, но ни пса, честно говоря, не понял.

— То есть, ты и дальше решил стоять, как столб? — Спросил он.

— Джекки, если ты в разных ситуациях ведешь себя одинаково, мне странно, что ты по сю пору жив, — спокойно отвечал Моана, сидевший на табуреточке в раздевалке. Удар никак не отразился на его самочувствии. Джекки, бывший боксер, видел это получше любого врача.

— Ну… Понял, — сказал он задумчиво. Он и в самом деле начинал что-то понимать. Северный увалень с ужасным ударом и головой, видимо, вытесанной из самой твердой скалы Аотеароа, был не так прост и глуп, как думал Джекки. Разумеется, некоторое высокомерие по отношению к нему Джекки испытывал, чего таить. Но оно почему-то начинало подтаивать. Моана был слишком… Джекки задумался над сравнением, а тут их позвали на второй бой.

— Что-то очень быстро, Моана, — быстро шепнул он своему протеже, — шли их на хрен. Видимо, люди потеряли деньги и решили выбить тебя поскорее. Измотать боями подряд. Требуй пятнадцать минут. Пяти не прошло!

Но Моана молча встал и прошествовал по темным коридорам к клетке. В ней ожидал его славный негр, чистой воды, черный, как чугун, широко и искренне улыбавшийся и настроенный, судя по всему, на быструю победу. Моана понимал причину этого глупого заблуждения. Видимо, сработало — они решили, что он долго разгоняется и если первый удар будет хорош, то все кончится для него, Моаны, плохо. Ну, что же. Каждый имеет право на свое мнение.

Негр, невесть каким ветром занесенный в Новую Зеландию, горделивый гражданин США, профессиональный боксер, начал быстро. А вернее сказать, хотел начать — Моана просто взорвался. Он сразу пошел в рубку, в жесткую, бешеную рубку, на сей раз держа руки в районе головы, когда они возвращались из полета. Полет был недолгим. Все, что успел сделать гражданин США, прежде, чем навсегда подсесть на пособие по безработице — это нанести один удар, не попасть, а затем попытался было уйти в клинч, но Моана успел, прежде, чем боксер повис на нем, как питбуль, достать того в печень, на сей раз ударив, как отметил Джекки, левой рукой. Крышка получил вчера справа. Амбидекстр. Моана одинаково бьет с обеих рук. Негр этого не знал, да, наверное, не интересовался. Прежде, чем он рухнул на пол, для чего с лихвой хватило бы и первого удара, Моана успел ударить его еще пару раз — в живот и в голову. Перчатки, которые тут носили это гордое название, были для клетки — не боксерские, а куда более тонкие, а учитывая специфику места, на самом деле, больше походили просто на кожаные толстые варежки.

Негра унесли, а Моана так и стоял в клетке, подняв руки над головой. Толпа стихла.

— Следующего, — крикнул маори, — я не хочу таскаться по вашим коридорам, как потерявшаяся коза. В зале началось светопреставление. Такого тут не видели еще никогда. Темная лошадка стала чернее ночи, закрадывалось уже подозрение в передозе наркоты или еще чего, но проверять это было уже поздновато.

Следующий выбежал подозрительно быстро, церемонию, которую жалко провел рефери, вытерпел, а затем сходу всадил в бедро Моаны лоу-кик, голенью, попал хорошо, четко, звучно хлопнуло в тишине зала, но Моана словно и не заметил этого. Он стоял, слегка согнув руки и чего-то ожидая. Если свирепый приверженец муай-тай (а третий соперник, как и первый, держался именно этого вида боевого искусства) рассчитывал перебить ногу маори, или просто отбить мышцы, лишив возможности маневрировать, а затем просто кружить вокруг, как акула, всаживая свои ужасные удары в тело Моаны, то он слегка ошибся.

Разумеется, Моане было очень больно. Беда любителя лоу-киков и высокой стратегии была в том, что Моане было наплевать на боль. Он не хотел драться. Он вышел убивать.

Ученые, изыскавшие в крови маори ген воина, не ошиблись. Этот народ любил битву ради битвы, войну ради войны, а смерть и прочее, с ней сопряженное, встречали, недоуменно пожав плечами — ну, что сделаешь. Бывает. Моана был маори настолько чистых кровей, что лучшего образчика для генетических изысканий сложно было бы и найти. Как и ему, собственно, не пришло за вечер в голову никакой работы, которая позволила бы заработать денег, не влезая в криминал. Снова подписать контракт в армию он не хотел — не те деньги, а красть или мародерствовать не позволила бы природная гордость. Бои в клетке он видел по-своему, возможно, даже картинка, бывшая перед ним в те момента, рознилась с теми, что видели все. Кто знает!

Многие бойцы в интервью частенько говорят о желании разорвать противника, что бой для них — всегда последний, что они готовы умереть ради победы и прочие красивые вещи, для Моаны бывшие пустым звуком. Тронься головой какой-нибудь репортер и возьми он у Моаны интервью — ничего такого он бы не услышал, так как для Моаны это было простое рабочее состояние. Чего говорить о том, что очевидно? Кому это интересно? Он бы ответил, что хочет заработать — и все.

А два странных старца продолжали с интересом смотреть на Моану из первого ряда. Лица их окаменели, но глаза горели просто черным огнем. Они видели, наконец, своего.

Таец же, назовем его так, хотя тайцем по национальности он не был, а кем был, никто не знал, вился вокруг Моаны, аки змий, но тот лишь поворачивался вслед за ним, стойко снося хлесткие удары. На долю секунды таец забылся, и ее хватило на единственный короткий удар Моаны, угодивший прямо в подбородок. Нокаут.

Четвертый боец пострадал просто за свою глупость. Или жадность. Любой человек, который не готов был умирать, никогда бы не встал в клетке к Моане в этот момент. Но люди не умеют думать. Увы, увы. А если умеют, то редко о том, о чем стоило бы. Они чаще мыслят. И до добра это, чаще же, не доводит. Четвертому противнику Моана просто кинулся с места в ноги, согнувшись, прошел под ударами, схватил того под колени и, выпрямляясь, тяжко впечатал бойца головой и верхней частью спины в пол.

Моана остался в клетке. Вокруг бушевал ад. Выли все, выли, как псы на гоне, кидались на сетку, трясли ее, махали руками, но удивительное дело — даже среди проигравших сейчас не было никого, кто не восхищался бы этим человеком по кличке «Литой».

В раздевалке Джекки тут же отсчитал Моане положенные деньги, которые тот спокойно сунул в карман джинсов, что успел надеть. В душ он не пошел, он не любил общие души и собирался помыться, вернувшись к себе.

— Моана, — спросил Джекки, когда их шофер довез седоков до обиталища новой сенсации оклендского дна, — а тебя вообще можно нокаутировать? — Разумеется, вопрос он задал, уже выйдя из машины и провожая Моану ко входу в кафе.

— Разумеется, — спокойно ответил Моана, — окажись в клетке мой папа, будь он жив и моих лет, то снес бы мне башку одним ударом.

— А ты не подумал, рыбак, что среди них мог оказаться кто-то, кто бьет не хуже твоего папы?! — Снова озверел Джекки, денек у него выдался непростой.

— Я смотрел, кто входил в клетку. Моего отца среди них не было, — ответил Моана, пожав плечами.

— Э?

— Ты умный парень из Окленда, неужели ты не узнал бы своего папу среди толпы чужих людей? — Спокойно спросил Моана, глядя в глаза Джекки. Странное чувство снова охватило бандита. Этот маори второй раз за вечер заставил его здорово напрячь голову, чтобы понять что-то неуловимое, но такое простое!

Пока он думал, Моана пожал ему руку, прощаясь, а затем скрылся за дверью кафе.

Глава шестая Как Моана писал письма

Прошло несколько месяцев с того дня, как Моана впервые вышел в клетку. Там он, забегая вперед, и оставался по сей день. В чудесный солнечный день он сидел за столом все в той же комнатушке, что снимал, и старательно писал что-то на листке бумаги. Да, как мы упоминали, Моана пользовался и компьютером, но те, кому он писал, компьютерами, увы, пользоваться особо не любили. Зато и они, да и сам Моана, находили что-то отрадное в посылке и получении этих, уже ставших старомодными, бумажных писем.

«Здравствуй, дорогой мой дядя Вирему! Я от всей души надеюсь, что ты и вся наша семья здоровы, довольны и живете, опять же надеюсь, хорошо.

Я тоже живу хорошо, о чем расскажу чуть подробнее. Живу я в городе Окленде, он мне подошел, как оказалось, больше столицы, куда я было собирался. Я жив и здоров, чего и тебе, и всем нашим, желаю. Работу я тоже нашел. То есть, нашли мне ее тут парни с улицы, те, что считают себя бандитами. Но я работаю не с ними, так что твой запрет (а твой совет, дядя Вирему, для меня равен запрету), я не нарушил. Занимаюсь я тем, что понемногу коплю деньги на посудину, на которой и выйду в море, искать Гаваики.

С этими ребятами я познакомился в кафе, где поселился. Вышла у нас размолвка, которая кончилась, скажем так, почти хорошо (прочтя это, дядюшка Вирему покатился со смеху, так как прекрасно знал, что такое «размолвка с Моаной, что кончилась почти хорошо»), в результате они мне и предложили зарабатывать деньги, выступая в клетке на боях. Мы с тобой, если ты помнишь, видели такое по телевизору, ты еще счел такой способ вполне достойным рода воинов. Так что и тут мне повезло.

Вначале против меня ставили, кого попало, (тут смеялись уже все члены семьи дяди Вирему, которым он читал письмо Моаны вслух), но теперь поняли, что куда выгоднее и интереснее ставить людей, выбирая их более тщательно. Со мной почему-то в нашем квартале здороваются незнакомые мне люди, а еще в ресторанчике, где я столуюсь, официантка постоянно забывает подать бумажку со счетом, и я подолгу ее жду, пока не увижу и не подзову. Не знаю, в чем тут дело, не думаю, что все они ходят на бои. А если и ходят, то не могут же они все болеть только за меня, да еще и теряя деньги, если ставят против? Думаю, ты со мной согласен.

Опасаюсь, не считают ли они меня бандитом, так как слухи тут расходятся быстро, а всем, кто интересуется, известно, как я попал в клетку. Но ладно, пусть себе думают, что хотят, я занимаюсь своим делом.

Платят мне неплохо, кроме того, я ставлю на себя деньги порой, так что получил возможность сделать следующее — я не знал, дядя Вирему, что прислать тебе в подарок, так как с выдумкой у меня не очень, а потому посылаю тебе, прости пожалуйста, всего-навсего триста пятьдесят долларов США, которые ты видишь в конверте. Купи себе, пожалуйста, что-нибудь на них. Мне будет очень приятно. Еще раз прошу прощения, что не придумал сам, что бы тебе послать.

Теперь о лодке. Я ходил тут по местным верфям и по объявлениям и нашел то, что и искал, а именно яхту, которая может ходить и на моторе, и под парусом, без всей этой новой ерунды, вроде бортового компьютера и в очень хорошем состоянии. Продает ее маори с Юга, он говорит по-нашему. Дядя Вирему, тут очень мало, кто говорит на родном языке, что меня сильно расстраивает. Вначале он пытался мне продать другую яхту, куда более новую и дорогую, но мы как-то разговорились, и он решил продать мне эту. Поверь мне, дядя Вирему, она гораздо лучше, чем та, новая и современная, но люди, как ты знаешь, чаще всего покупают обертку, а не конфетку. Этому ты меня в свое время научил и вот теперь, благодаря твоей науке, моя мечта о поисках Гаваики становится, я надеюсь, все ближе. Это яхта еще с тех времен, когда вещи делались на совесть, а не на продажу. Полной суммы у меня пока нет, но я внес задаток, а поручился за меня мой друг Джекки, которого маори с яхтой прекрасно знает, как оказалось. Откуда — я не спрашивал, но Джекки уверил меня, что яхта моя будет меня ждать до тех пор, пока я ее не выкуплю. Я очень рад, Джекки тоже рад. Он неплохой парень, хотя образ его жизни, дядя Вирему, ты бы не одобрил, да и я не в восторге. Но, как ты помнишь, никогда не спеши ни с похвалой, ни с осуждением, смотри, слушай и учись. Он парень сложный, но я замечаю, что что-то в нем, за время нашего общения, стало меняться. Не знаю, к лучшему ли это для него — так как те, кто его окружают, вряд ли поменяются, и это может стать, опасаюсь, поводом для неприятностей у Джекки со временем. Ну, то нам неизвестно, буду надеяться, что я плохой предсказатель.

Ты посмеешься, дядя Вирему, но я записался в спортивный зал, иначе просто заплыл бы тут жиром, так как на настоящую работу пойти не могу — силы приходится копить для клетки, а работа, к которой мы с тобой привыкли, сил для клетки не оставит. Очень скучаю по нашему с тобой катеру и сетям, морю и нашей деревне.

В спортивном зале я, правда, не очень стараюсь, так как требуется от меня всего-навсего бить людей и оставаться живым, а это любому маори под силу.

В этой работе тоже что-то есть, дядя Вирему. Я тут вычитал в книге, которую взял в местной библиотеке, что ученые белых отыскали в нашей крови «ген воина», после чего, как принято у белых, переругались между собой и поделились на два научных лагеря, один признает этот ген, второй нет. Я стою за тех, что признают, думаю, что ты теперь тоже. Маори, как рассказывал мой дед, а также и ты с братом, моим папой, всегда любили войну. Я рассказывал как-то Джекки историю земельных войн, оказывается, тут ее уже стали забывать, хотя делают вид, что белых не любят. Я имею в виду тот момент этих войн, когда англичане как-то спросили одного из наших вождей, отчего наши воины не нападают на транспорты с порохом и едой. Тот отвечал, как и положено маори: «Ты глуп. Если мы станем нападать на них, то как же вы сможете воевать?» Англичане, говорят, его не поняли, но что меня опечалило, дядя Вирему, не сразу меня понял и Джекки, а ведь он чистокровный маори, хотя, к сожалению, уже не говорит по-нашему. Но потом, как мне показалось, понял. Я думаю, что если бы горожане чаще ездили по деревням, слушали и учились, то их дети однажды бы снова стали тем, кем были — маори.

Город, дядя, очень шумное и суетное место, отчего я устаю и чаще стараюсь бывать в парках, тут их, к счастью, очень много, или выхожу в море на лодке, где и провожу весь день до вечера, с книгами и термосом.

Твой племянник, дядя, понемногу поднимается по клеткам, начинал я, как и надо, с самого низа, а теперь уже поговаривают о полностью легальных боях. Это, сказать честно, меня слегка беспокоит, так как там все слишком сложно и как-то не по-настоящему, но зато там больше платят, так что, я думаю, придется соглашаться, так как я очень хочу как можно скорее вернуться, а потом уйти.

Насчет города еще. Недавно я дрался в клетке с другим маори, который начал выход в клетку с хака, нашего боевого танца, даже почти что правильно. А затем показал мне перед боем язык. Я сначала оскорбился, потом обрадовался, а потом совсем расстроился, сейчас объясню, почему.

Когда я пошел выразить уважение к этому человеку в больницу, он написал мне (говорить он не может, так как сломаны обе челюсти) в ответ на мой вопрос, знает ли он, что такое высунутый язык, следующее: «Это ритуальный знак силы и агрессии, больше он ничего не значит». Представляешь, дядя? Маори не знает, что делает. Он даже не знал, что это самое страшное оскорбление для маори — ведь оно означает, как я ему сказал, обещание превратить врага в дерьмо в прямом смысле слова — съесть его после победы. В общем, я посоветовал ему воздержаться от этого впредь, а то ведь мало ли, на кого он может нарваться и это кончится плохо. Но мне стало очень-очень грустно, дядя Вирему, уверен, что ты меня понимаешь.

А так, вроде бы, все у меня в полном порядке. Передавай привет тетушке, детям и всем нашим односельчанам. Если все будет хорошо, я скоро напишу еще, а если совсем хорошо, то приду на своей яхте.

Да, чуть не забыл! Дядя Вирему, пожалуйста, пришли мне настоящего табаку, мой кончился, а тот, что здесь продается под названием того, что мы курим, похож на какое-то сено, чем на табак — ни крепости, ни вкуса, ни запаха.

Еще раз обнимаю тебя, дядя Вирему, прости за скромность моего подарка.

С наилучшими пожеланиями тебе и всей нашей родне,

Любящий тебя племянник,

Моана».

На этом Моана перечитал письмо, деньги сложил внутрь сложенного листка, чтобы не ввести кого в соблазн, заклеил конверт, старательно вывел адрес и сел писать письма трем своим замужним сестрам. Каждой он написал по теплому, но короткому письму, куда менее подробному, чем дядюшке, а в качестве подарка приложил каждой по двести пятьдесят долларов, после чего собрал конверты, вышел из комнаты, запер дверь и пошел прогуляться до почты, а затем пойти пообедать.

Глава седьмая Как Моану пытались купить

В тот день Моана проснулся, как и всегда, с восходом солнца. А спать он ложился с наступлением темноты. Так он привык, будильник ему был не нужен, но часами, разумеется, пользовался — старыми, но все еще надежными отцовскими часами, со стрелками и подзаводом от ходьбы, что в свое время было диким ноу-хау.

Дел у Моаны сегодня было много и все непривычного характера. Намедни он пересчитал все скопленные им средства, которые хранил в своей квартирке, подумал и пришел к выводу, что ни авторитет Джекки, ни уважение, которые выказывали местные ему, Моане, не гарантирует сохранности средств от внимания какого-нибудь потерявшего рассудок наркомана или алкоголика. Дверь у него была символическая и защитить могла разве что от сквозняка.

Оставалось найти для денег более надежное место, и Моана решил отправиться в банк. Путаться с открытием счетов и прочего он не собирался, все это было слишком путано, да и, насколько он знал, с некоторых видов вклада деньги просто нельзя было бы сразу снять. Оставалось арендовать ячейку. Он узнал у Джекки название самого солидного банка в Окленде, как-никак, ему он собирался доверить свою мечту, пусть даже в таком грязном виде, а потом осмотрел свой гардероб.

То, что у него было, годилось и для города, и для моря, и тем более, для района, где он жил, но, по его мнению, не годилось для похода в банк. Татуированный маори в тяжелом кожаном жилете, толстовке, джинсах и кроссовках, с бритой головой и пудовыми кулаками в самом большом банке Окленда смотрелся бы странно.

Так и пришлось Моане решиться приобрести костюм. Долго собираться он не любил, потому сунул в карман кошелек и пошел в магазин готового платья, где вкратце изложил подскочившему человеку свои заботы и печали. Магазин располагался во владениях Джекки и его банды, а потому владелец бегал вокруг Моаны лично, но посоветовал такому уважаемому человеку костюм лучше пошить, нежели покупать. Но Моана отрицательно покачал головой и началась мучительная процедура примерок и выбора, так как магазин был большой. Проблема была в плечах Моаны и его сложении при его росте. Наконец, общими усилиями они выбрали ему темно-синий костюм в тоненькую полосочку, строгие туфли, сорочку (тут хозяин чуть не рехнулся, подбирая товар по клиенту — бычья шея Моаны не была создана для воротничков, подходящих офисному планктону и солидным дядям, что носят такое на каждый день).

Ужасный шопинг завершился покупкой галстука, Моана облачился во все новое и уставился на себя в зеркало. В этой ерунде он понимал немного, но то, что глядело на него из зеркала, неожиданно его позабавило. Чувствовал он себя ужасно, но внешний вид сменился просто-таки диаметрально. Конечно, ни коса, ни татуированное лицо никуда не делись, как и кисти рук, сразу выдававшие профессию владельца, но все же, решил Моана, в банк идти было можно.

Хозяин, не дав Моане открыть рот, озвучил сумму и сам же назвал скидку — как покупателю сразу всей этой оснастки, как назвал ее про себя Моана, а заодно и как уважаемому человеку, а также, как… Но тут Моана перебил говоруна, сказав, что он не собирается таскать деньги у того из кармана только потому, что работает с Джекки. Хозяин был потрясен, но скидку чуть убавил, на чем они и сошлись. В предполагаемый бюджет Моана вписался, а костюм он потом подумывал подарить кому-нибудь из родных, разумеется, первым кандидатом был дядя Вирему.

Он вернулся к себе, еще раз сосчитал деньги, вычел их из суммы стоимости яхты, усмехнулся, сложил деньги в сумку, купленную там же, в универсаме, и отправился в банк. Вошел он туда без проблем, но вот выбраться оттуда не мог больше часа. Почуяв неопытного человека, какой-то упырь в бабьем обличии, вцепился в бедного маори, предлагая ему на выбор весь ассортимент банковских услуг, а потом еще и возможные их вариации. Моана предпочел бы драться четыре раза подряд без перерыва в клетке, чем еще раз пройти такие муки, он весь взмок и чувствовал себя отвратительно.

В финале все разрешилось к его удовольствию, он сложил деньги в арендованную ячейку, а ключ повесил себе на шею, купив для этого, когда вырвался из ужасного дома зла, стальную цепь.

Для успокоения нервов он прошелся до дома пешком и, сообразив, что пора бы подкрепиться, зашел в свой обычный ресторанчик. За его столиком уже сидел Джекки, а рядом с ним — очнувшийся недавно Крышка, который к Моане теплых чувств не испытывал.

Моану в костюме оба признали не вдруг, и отреагировал по-разному — Крышка издевательски прищурил левый глаз, но смолчал, а Джекки одобрительно покивал.

— Повтори ему, что сказал мне, — велел он Крышке, после того, как они поздоровались и Моана уселся за стол.

— А может, сперва пообедаем? — Грустно спросил Моана.

— Нет, рыбачок, боюсь, что тебе уже не до обеда, — злорадно сказал Крышка.

— Тогда говори, — согласился Моана. Он как-то не мог себе представить, что же такого должно случиться, что ему станет не до обеда. Нашли Гаваики?! Эта ужасная мысль его оглушила и он насторожился.

— Твоей прытью заинтересовались люди из «Монгрел Мобс» [8]. Ты знаешь, кто это. На тебе можно делать немалые деньги, их люди встретились со мной и назначили Джекки встречу здесь, сегодня, с минуту на минуту они подойдут.

— Джекки, а ты что скажешь? — Весть о «Монгрелах», конечно, была мерзкой, но все же Гаваики не нашли, а значит, Моану отпустило.

— Думаю, они просто хотят тебя перекупить, Моана. Забрать под себя. А меня подвинуть. Нам не справиться с «Монгрел Моб», даже если мы этого очень захотим. Рано. Может, оно и к лучшему для тебя. Они быстрее доставят тебя наверх, а там больше денег. Я не смогу послать их подальше, говорю правду. «Монгрелам» на улице не отказывают, — Джекки говорил бесстрастно, но Моана уже хорошо его знал, хотя и величал себя отвратительным предсказателем — сейчас Джекки был готов на убийство, причем не на одно, но понимал, что это ничего не даст и его сердце рвали в разные стороны кровь маори, дружба с Моаной (а это уже было почти что так), ответственность перед своими людьми. Моана не хотел бы быть сейчас в его шкуре.

— Да и захотели бы этого, полагаю, не все, — многозначительно молвил Крышка, заканчивая мысль о том, что «Монгрелам» не окажешь сопротивления. — А вот и они.

В дверь в самом деле входило четверо человек, остановившись на миг, они осматривали зал.

— Сам Джонни тут, — усмехнулся Джекки, — это главарь здешнего филиала «Монгрелов».

Он боялся, что Моана выкинет что-нибудь внезапное. Этот маори жил по своим законам, а еще Джекки пугало то же, что и Моану, о чем тот упоминал в письме к дядюшке. Он начинал чувствовать, что Моана, словно солнце топит лед, подтачивает, не стараясь, те принципы, по которым он существовал — по законам улицы, по законам банды, по законам преступного мира. Нет, разумеется, речь, вроде как, пока что еще не зашла о том, что Джекки подумывал уйти из дела, но он все более отстранялся от своих людей, продолжая снабжать их и делами, и деньгами, но обособленность уже ощущалась. Крышка, который издавна метил на место Джекки, который, по его мнению, был недостаточно гож для роли вожака, и которому Моана, к сожалению, не отбил все мозги напрочь, был рад-радешенек, что Джекки придется дать задний ход и поджать хвост перед «Монгрелами». Все поймут, что иначе было нельзя, но осадок, крупица, которые Крышка складывал в потаенном месте своего звериного сознания, чтобы пустить в ход, когда придет час, останется. Лидер, отступивший перед силой. Как подать, а то ведь и аспект «Монгрелов» станет не самым важным. Джекки хочет стать истинным маори, на манер Моаны? Прекрасно. Маори послал бы «Монгрелов» к чертовой матери, и плевать бы ему было, что станется с ним и с его группой. Джекки не сделает этого. И упадет, в придачу, в глазах этого северного молотобойца. Что тоже не так уж плохо. В общем, в сложившейся ситуации Крышка устраивался лучше всех.

Опасался Джекки возможных выходок со стороны Моаны не зря. Когда бои с его участием стали приносить большие уже деньги, с тотализатора, ставок и менеджерства, Джекки, под давлением ситуации в банде, обратился к Моане с предложением.

Предложение было несложным.

— Моана, ты хорошо зарабатываешь, но ты можешь стать еще богаче и еще быстрее. Вложи свои деньги в белый товар. Просто деньги. Сколько захочешь. Тысяч десять-двадцать. Тебе ничего не придется делать, я не стану вовлекать тебе в детали и в само движение, а сохранность твоих денег гарантирую я, — сказал Джекки, когда они уже несколько месяцев как перешли в куда более пристойные клетки, чем те, в которых начинали. Теперь Джекки ждал ответа.

— Я был на войне, Джекки. Ты знаешь об этом, я рассказывал. Однажды я видел, как умирал мой приятель, попавший под осколки русской «Ф-1». Ни один, к сожалению, не угодил в важные для жизни места. Но переломали кости и посекли мясо, мой приятель умер от боли и потери крови, как мы ни старались его спасти. Вокруг шел бой и вытащить его мне не удалось. Он прошел мясорубку, Джекки, прежде чем умер. Он не был маори, но он был сильным человеком, и даже мне было страшно слышать, как он кричит и воет, он — сильный человек, с перебитыми костями и кусками мяса, свисавшими с его тела. Его сила дала ему возможность прожить дольше, чем он бы хотел. Так вот. Я убивал и на войне, и после, и в клетке, ты это видел сам. Это не мешает мне спать по ночам, я не сделал ничего дурного. Но обречь незнакомого мне человека, делая его наркоманом, на те же боли, что от осколков «Ф-1», без возможности умереть? Превратить живого человека в простую бумажку, которая равно стоимостью одной дозе? Нет. Запомни, пожалуйста, Джекки. Если хоть один киви из тех, что мои, попадет в эту реку, то мы с этого момента больше не знакомы. Совсем. Ты умный мужчина, Джекки, и не мне, рыбаку с Севера учить жизни тебя, осуждать или хвалить, но я говорю: «Нет». Это последний раз, когда эта тема обсуждалась между нами. — Неторопливо сказал Моана внимательно слушавшему Джекки. Тот кивнул головой и перевел разговор в другое русло. Он понял, что тот парень, который делает его все богаче и серьезнее в мире, где он обитал, никогда не стал бы частью этого мира. Это ни хорошо и ни плохо, это простой факт. Мир Моаны крайне прост, — подумалось тогда Джекки. — Он знает, как поступить в том или ином случае и так и поступает, не мучаясь выбором. Но позже, уже ложась спать в тот вечер, он вдруг резко и болезненное понял иное — мир Моаны невыносимо сложен. Но этот мир настоящий. С того дня он почему-то стал понемногу спрашивать у Моаны значения той или иной вещи или понятия на маорийском, а чуть позже — уснащать речь словами на языке маори, что Моану, кажется, по-хорошему забавляло. Что выкинет рыбак теперь?

— А твой парень, смотрю, очень серьезно подошел к нашей встрече, — вежливо пошутил Джонни, усаживаясь за стол, после того, как они поздоровались и представились, хотя нужда в этом была примерно такая же, как в лишней дыре в башке. Джекки видел, кто к нему пришел. Тот факт, что «Монгрелы» не поленились прийти в таком составе, говорил о многом. Может, о большой сумме — или, напротив, попытка ее снизить? Может, выказать уважение — но как можно уважать того, кого собрался обобрать? Может, просто показать, что они не шутят — троих, явившихся с Джонни, Джекки знал, знал и их место в иерархии местного филиала «Монгрелов». Он нервничал. Со стороны это было незаметно, но он был здорово напряжен. Разумеется, вся эта кодла вооружена, «Монгрелов» четверо, а их только двое, Джекки понимал, что Крышка, с большей вероятностью, не примет участия, в надежде, что его, Джекки, тут и убьют. «Глок», который находился под кожаной курткой Джекки, немного успокаивал, но один ствол на четыре, плюс следующая война, на уничтожение — «Глок» доставать было попросту нельзя. Джекки чуял опасность. Опасность, все нарастающую. И шла она от Моаны, ледяная, тяжелая опасность, сильно напоминающая собой дыхание айсберга или горного ледника. «Быть беде» — решил Джекки. Надеялся он, что Моана запомнил его последние слова: «Монгрелам» на улице не отказывают». В конце концов, не идиот же этот его новый странный друг, для которого он еще более странен! Одно дело драться в клетке или в кабаке, совсем другое — получить обойму в живот на темной улице, или попасть под грузовик.

— Джекки, ты человек деловой, разумный, потому вилять не будем, — начал главный «Монгрел». — Ты хороший менеджер, но Моана стоит большего. Может, ты и вывел бы его на верхние уровни, но это займет очень много времени и случиться может за это время всякое. В общем, скажу кратко. Мы готовы выложить на стол крупную сумму денег, прямо тут, но Моану мы берем под себя. У него будет новый менеджер и его доход к вам больше поступать не будет. Или сумма будет меньшей, но тогда у вас появится небольшой процент. В обоих случаях, мы обеспечим вам свою поддержку на улицах Окленда. Это я обещаю. Что скажешь, Джекки? — Спросил он у главаря, которого видел перед собой. Вопрос был риторический. Джекки же думал, что сумму пока не назвали, что влиться в «Монгрелы» ему не предложили, поддержка на улицах Окленда — вещь хорошая, но будет она лишь там, где их интересы не пересекутся. Бедный родственник получает дар от вспомнившего о нем богатого дядюшки.

— Скажу, что предложение интересное. И что второй вариант еще более интересен, — вежливо отвечал Джекки, не говоря ни «да», ни «нет». «Монгрелам» не отказывают, но и он не шалава из дешевого борделя, готовая раздвигать ноги на «раз-два». Странная мысль. Он вдруг понял, что готов стрелять. Не потому, что это говорил в нем главарь «Стальных крыс», как звалась его группировка. А потому, что в нем ворочался, просыпаясь, разбуженный этим северным бойцом, маори. А маори любят войну. Стоп. Стоп, Джекки, нельзя, нельзя, нельзя перестрелять головную часть филиала «Монгрелов» в Окленде, это смертный приговор не только ему, это еще ладно, но и Моане, и Крышке, да и пес с ним, и всем его ребятам, а то и семьям достанется, но «Глок» становился все тяжелее. Диким усилием взял себя Джекки в руки.

— Второй вариант устроит и нас, Джекки. «Стальные крысы» получат свободные участки, там, где мы не станем стукаться лбами. И небольшой процент с боев твоего паренька, — Джонни покосился на Моану. Тот и ухом не повел. Все, что он сказал, собственно, было: «Здравствуйте. Я Моана», после чего он просто смолк и смотрел прямо перед собой, в никуда.

— А сумма? — Джекки не хотел, чтобы Моана в этот момент посмотрел бы на него. Или, тем более, ему в глаза.

— Двести тысяч киви здесь, налом. И два процента с каждого боя твоего рыбака, — сказал Джонни. Торга не будет.

— Договорились, — Джекки мечтал лишь об одном — чтобы эти ублюдки, наконец, ушли, и Моана ушел бы с ним и чтобы никогда он, Джекки, больше его не видел…

— Прекрасно. Тогда выпьем, — Джонни щелкнул пальцами, привлекая внимание холуев, а затем впервые после приветствия обратился к Моане: «Что скажешь, Моана?».

— Маори никогда не пили спиртного, пока белый человек не пришел на Аотеароа. Это первое. Теперь я скажу дальше. Я работал, работаю и буду работать только с Джекки. Больше ни с кем и никогда. Я Моана, рыбак с Севера, из рода воинов, который сходу назовет своих предков до лодки, что пришла с Гаваики. Я из рода воинов, а вы, все четверо, из рода рабов — и попробуйте сказать мне, что я ошибся. Меня нельзя купить, продать, обменять, или подарить. Никто в моем роду никогда не был в плену, никогда не был рабом и не мне плюнуть на память моих предков. Я из рода воинов, а вы — рабы и дети рабов, нам не о чем говорить, — Моана сидел, как всегда, прямо, глядя прямо в лицо Джонни, сидевшему напротив. Руки его лежали на столе, он не изменил позу, не изменился в лице, но в нем произошло такое преображение, которое ошеломило Джекки. Так говорил бы полновластный король с пьяным золотарем, обезумевшим и рискнувшим обратиться к сюзерену. Джекки понял, как выглядели те, кто привел с Гаваики, о которой ему рассказывал Моана, те самые семь лодок — вожди древности. Спокойное, как рубленное из скалы, лицо Моаны, покрытое густой татуировкой, его железный подбородок, посадка головы на могучей шее, а главное — глаза. С людей, сидевших за столами, просто упала вся мирская мишура, Моана сорвал карнавальные маски. «Монгрелы», «Крысы», клетки, героин, стволы, байки, шлюхи, драки, полиция, авторитет, бабло — черной грязной пылью упало на пол ресторанчика. Голос Моаны, размеренный, хорошо слышимый, не дрожал ни от ярости, ни от азарта, в нем не скрывалось ничего, кроме того, что он сказал и кем был. Воин Севера, маори.

Джекки понимал, что из этого ресторанчика Моане уже не уйти живым. А если и уйти, то ненадолго. Так не говорят с «Монгрелами», да так не говорят на улице вообще! Но улица потеряла смысл — Моана был вне ее, с самого начала. Тяжелое, кожей ощутимое презрение пополам с отвращением накрыло всех четверых «Монгрелов», его ощущал даже Джекки, даже Крышка, который понемногу отъезжал назад со своим стулом с линии намечающегося огня.

— Вы слышали меня. Вы можете звать себя, как хотите, жить, как хотите, заниматься, чем хотите. Но я повторяю — я Моана из рода воинов. А вы, все четверо, из рода рабов. Разговор окончен.

— Вот тут ты чертовски прав, парень, — устало как-то выговорил Джонни, и рука его нырнула под куртку, жест его повторили трое пришедших с ним, — ты наговорил себе на смерть меньше, чем за минуту, вместо того, чтобы стать богачом.

Моана вместо ответа лишь высунул язык, до предела, положенного природой и подрожал слегка его кончиком. «Я съем тебя, после того, как убью, а потом ты, как случается со всем съеденным, станешь дерьмом». Вот что отвечал им татуированный рыбак с черной косой на затылке. Вождь. Потомок вождей.

Джекки понял, что Моана решил погибать в бою, а сам он, ломая себя просто об колено, не имел права составить ему компанию. А все же? Рука его понемногу поползла под куртку. Чудес не бывает, но и друзей не бывает. Наполовину. Или Моана товар — и Джекки встает и отступает, навсегда превратившись в то, во что Моана только что посулил превращение Джонни, или Моана друг и гори все синим огнем. Восемнадцать патронов, хватит или нет, неважно. Ну?!

— Если с головы этого парня с Севера упадет хотя бы один волосок, Джонни, ты пожалеешь, что твоя матушка не сохранила девство до гроба, — вдруг раздался странный, старческий голос от дверей. Джекки мигом повернул голову, как и все остальные. Возле них, совершенно спокойно, в простых костюмчиках, стояли два старца, посещавшие все бои Моаны. Один возле другого, принеся с собой все свои сто шестьдесят лет на двоих. Спокойные, как деревянные статуи, сухонькие, древние старички, которым бы тут точно не стоило ошиваться.

— Я повторяю, если не расслышал. Если по вине любого из «Монгрелов» или кого угодно, с ними связанного, с этим воином с Севера что-то произойдет, то считай, ты плюнул мне в лицо.

— Если ты понимаешь, о чем он говорит, — дополнил второй старик. Обычно после этого дополнения старички весело и искренне смеялись, но сейчас не смеялся никто. Джекки обомлел. Джонни, лидер филиала «Монгрел Мобс» в Окленде, поджал хвост. Смешался. Нет, он не залебезил, но видно было все. Даже хвост. Старики говорили на маорийском, и Джекки не понял, что они сказали, не понял он и ответа Джонни, но творилось что-то такое, чего улица еще не видела.

— Я понял вас, этот парень принадлежит вам, и мы просто не знали об этом, — сказал Джонни тоже на языке маори, — я забуду его слова. Они прозвучали не от него.

— Этот парень северянин, он не принадлежит нам, мы с западного берега. Дело в другом. Этот парень не может быть чьим-то. Этот парень — маори. А вы — уже нет. Пошли вон.

— Если ты понимаешь, о чем мы говорим, — привычно закончил второй старичок.

Джонни и его люди молча встали и покинули заведение. «Сделка отменяется» — бросил Джонни напоследок по-английски. Лицо Джонни спасло то, что на языке стариков в зале говорили лишь они, Моана и он сам. Что наговорить своим, он решит.

— Моана, что тут происходит, что за бред, эй, стары… — начал было Джекки, но Моана резко оборвал его: «Молчи! Не говори с ними, тем более, на этой английской каше!» Джекки смолк.

— Почтенные, я понимаю, что вы только что спасли мне жизнь. Я не знаю, придумали ли люди слова, чтобы я мог выразить вам то уважение, что я к вам испытываю. Я очень благодарен вам, — сказал Моана.

— Ты говорил, как должен говорить маори из рода воинов. Ты дерешься в клетке так, что мы вспоминаем старое время. Ты вселяешь радость и ты, поверь мне, влияешь даже на убогих, вроде этого, — старик, говоривший с Джонни, слегка качнул головой в сторону Джекки. — Мы видим, что маори еще ходят по этой земле, а это то, ради чего мы на этой земле, два старых человека, еще остаемся.

— Если ты понимаешь, о чем мы говорим, — завершил тираду второй старик, но они снова не засмеялись.

— Вы не против, почтенные, если я приглашу вас присесть с нами за стол, пока я быстро объясню другу, в чем дело? Боюсь, он может наделать глупостей.

— За стол? Нет уж. Если ты предлагаешь просто посидеть задом на твердом стуле, то уволь. Но мы бы с удовольствием пообедали, если ты составишь нам компанию, — улыбнулся первый старик.

— Если ты понимаешь, о чем он говорит, — закончил второй и на сей раз оба старца покатились со смеху.

Заказывал Моана все, что мог придумать, официантка носилась чайкой над водой, старцы одобрительно кивали, глядя на уставляемый стол, Крышка просто как-то тихо исчез, а Моана, когда они, наконец, почти приступили к трапезе, кратко сказал Джекки: «Эти два почтенных старика — вожди западного берега. Там их слово весит больше, чем самосвал с рельсами. Если бы Джонни спятил и ослушался — «Монгрелов» просто стали бы убивать, везде, где поймают. Будь они хоть трижды «Монгрелами», в войне со всем западным берегом им не выжить. Это тот самый случай, из которого выхода нет» — Моана произнес это очень быстро, сухо, склонившись к Джекки и говоря на английском. Тот помолчал мгновение. А затем поднялся, слегка поклонился двум старцам, держа руки «лодочкой» у лба и проговорил на языке маори, коряво, но вполне сносно: «Прошу принять наше приглашение к столу и благодарность».

— Если мы понимаем, о чем он говорит, — хором сказали старцы и рассмеялись все четверо.

Глава восьмая Как Джекки впервые в жизни понял простую вещь

— Моана, — устало сказал Джекки, когда веселые старцы, откушав, сколько душа приняла и побеседовав с молодым (для них) маори Моаной, удалились, пожелав обоим на прощание всех благ (Моане на родном, а Джекки — на таком чистом английском языке, с таким явным оксфордским выговором, что любого оксфордца посетила бы мысль сходить к логопеду, так как с ним самим что-то не то), — ты неглупый мужик. Объясни мне, дураку, кто такие эти два старичка, которые усадили на зад «Монгрелов», не повышая голоса? И что они ему сказали?

— Джекки, ты не обижайся, но их разговор не для лишних ушей, иначе они бы говорили по-английски. Скажу, что они просто дали Джонни частично сохранить лицо. А теперь повторю. Это два старых вождя, из рода воинов западного берега.

— Ты в каком веке живешь, Моана? Какие вожди? «Монгрелов» тьма в Новой Зеландии, у них связи и в полиции, и на улице, и деньги, и оружие. Что так их напугало? — Джекки старался докопаться до сути. Что-то вызревало в голове, но пока не оформилось.

— Я плохо умею говорить, — огорчился Моана, — раз ты так и не понял. Слово этих двух достойных людей, хранителей традиций и рассказов маори, весит, как я уже сказал, для ребят с западного берега, как самосвал с рельсами. Если бы Джонни уперся, то он имел бы дело не со старыми воинами. Он имел бы дело со всем западным берегом. Да, ты прав. Их много, они вооружены, они знают город и все такое. Но скажи мне, умный мужик из Окленда, только сперва подумай — ты бы хотел, чтобы за тобой и твоими ребятами охотилась пусть даже всего сотня таких вот деревенских увальней, как я? Имея одну цель — убивать? Наплевав на любые последствия? Улица? А ты уверен, что, пройди слух, чем вызвана бойня, вся улица поддержала бы «Монгрелов»? Не думаю. Но даже если и так — подумай. Сто человек, вроде меня, гоняются за вами по всем городам Аотеароа. Убивая везде, где находят. Садясь в тюрьму, погибая, теряя здоровье, но добиваясь своего? Хотел бы?

Джекки помолчал. Он представил себе картину, описанную Моаной. Да. Улица — улицей, но начнись такое, а маори, как понял уже Джекки, настоящие, старые маори (ему стало обидно на миг, что ведь и он маори, но уже — не такой), плевать хотели на законы, что государственные, что уличные, так как живут по своим, так вот, начнись такое — и «Монгрелам» хана. Сотня Моан, которая гоняется за тобой? Застрелиться выйдет быстрее и проще. Без вариантов. Улица поддержит «Монгрел Мобс»? Черта с два. В них сразу вцепятся все, кто хотел бы спихнуть их с трона. А сколько мелочевки из «Монгрелов» сразу же станут самыми законопослушными новозеландцами? Без вариантов. Моана умыл «Монгрел Мобс», не повышая голоса. Не рассчитывая ни на что. Старичков, что подоспели так вовремя, мог прислать лишь сам Господь. Моана верил в себя и в свою правоту. Плевать ему было, что в следующий момент он, скорее всего, успел бы получить минимум три-четыре пули. «Меня нельзя купить, продать, обменять или подарить». Это не было вызовом. Это не было пафосом, не было попыткой разогреть себя напоследок. Это была констатация факта. Джекки в запоздалом ужасе вспомнил, как Моана высунул язык.

— Моана, друг мой, а ты и теперь думаешь убить Джонни? — С опаской спросил он. Это было бы уже перебором.

— Нет, конечно. Он трус. Он сбежал с поля битвы. Умный трус. Да и смысла в этом больше нет, — ответил Моана, попивая чай и поглядывая на Джекки со спокойным удовлетворением хорошо проведшего свой день, человека.

— Но ты показал ему язык. Ты в самом деле его бы съел, если бы убил? Ты вообще, — Джекки уже потерялся в пространстве, спрашивая то, что не спрашивают ни на улице, ни у маори, ни вообще нигде, но Моана, кажется, понимал, что с ним происходит, — вообще… Кого-нибудь уже… Ел?

— Какой только дряни я не ел, — тяжело вздохнул Моана, не отразив на лице ничего и не ответив, по сути, ничего на вопрос Джекки. Тот решил не заострять тему.

Никогда Джекки не думал о жизни столько, как стал с тех пор, когда начал плотно общаться с Моаной. Нет, ни в коем случае нельзя сказать, что Джекки был просто уличным хищником, с чуть более высокоорганизованным интеллектом, что выдвинуло его в главари. Но так, именно не о способах жить и зарабатывать, а о таких ненужных в его жизни вещах, как поиск ее смысла, он задумался через несколько месяцев после начала работы с северным рыбаком. Моана не читал ему нравоучений или лекций, он вообще был не очень разговорчив, он просто — был. Джекки понимал, что, попадись ему такой вот Моана лет тридцать назад — и он никогда не стал бы главой «Стальных крыс», а занимался бы чем-нибудь простым и настоящим. Не сиюминутным.

Моана не был святым, которые одним присутствием своим меняют людей. Человек, который зарабатывал на жизнь в клетке, в святые не очень-то годится. Он совершенно не пил алкоголя, да — но курил, причем такое зелье, что Джекки, сам предпочитавший курить тонкие сигары взатяжку, кашлял с минуту, попросив как-то у Моаны его самокрутку — просто попробовать. Моана никого и никогда не учил жизни, не давал советов, если не просили, а точнее — если не упрашивали. Об этом Джекки подумал с доброй усмешкой, так непривычно выглядевшей на его лице, чаще выглядевшим, как деревянная маска Вельзевула. Уличная шпана, которая мечтала, став постарше, влиться в ту или иную банду, в своих подростковых шалостях отчаянно копировала жизнь взрослых, а потому были на побегушках у «Стальных крыс», охотно служили как информаторами, так и дезинформаторами, узнавали и слушали на улице все, что хоть как-то могло повлиять на жизнь «Крыс», в общем, росла смена. Так вот. Когда в своих подражаниях взрослым они становились в тупик, то старшие их шли с просьбой развести по понятиям к Джекки (если хватало смелости или авторитета), а чаще — к Крышке. Теперь к этим двум прибавился еще и Моана. Джеки знал точно, что Моана, если малолетки просили его разрулить проблему, всегда говорил, что по понятиям их он не живет, но странное дело — зверенышей устраивали и те советы, которые мог дать им сам Моана, на основании своих принципов. На улице стало поменьше крови — среди малолеток. «Этот твой святой молотобоец от нас всю мелочь отобьет» — как-то зло бросил Крышка, но сделал вид, что шутит. Не шутил. Крышка давно уже мечтал свалить Джекки, Джекки это прекрасно знал, контролируя ситуацию.

Святой Моана? Ага. Ни для кого не было секретом, что Моана уже давно и регулярно ходит к одной и той же проститутке, при этом еще и платит ей, что для него, по его весу на улице, было совсем необязательно. Сказать больше — проститутка эта давала бы ему и так, даже если бы он не был другом Джекки. Джекки как-то поднял этот разговор, деланно удивившись, почему Моана не завел себе девушку поприличнее. Тот пожал могучими плечами и ответил: «Я же говорил тебе, что я уйду, как только соберу деньги. Приличная девушка? Что мне с ней делать? В море на Гаваику я пойду один. Пришлось бы бросить. Нет, так нечестно. А яйца мне никто не отрезал, так что вопрос решать как-то надо». Джекки посмеялся тогда над финальной частью ответа Моаны, но снова, в который раз задумался. К слову о проститутке — к ней больше не ходил никто, с того момента, как улица (а улица думает быстро) поняла, что Моана предпочитает ее. Не нашлось желающего ни попробовать то, что там нашел Моана, ни идиота, решившего проверить, насколько Моана ревнив, ни просто кого угодно, кто посмел бы сделать что-то, что Моана мог бы принять за неуважение.

С Крышкой Моана общего языка так и не нашли. Но, судя по всему, особо и не страдали, в общении, если доводилось, были совершенно нейтральны, слова выбирали тщательно, и все сходило пока без проблем. Но Крышка, Джекки был уверен, готовит какую-то гадость и для Моаны, когда пробьет час.

Джекки немало, для своего очень ограниченного времени, читал, особенно же любил Джека Лондона. Тот постоянно приходил ему на память, каждый раз, когда Моана шел в клетку.

Моана не был Риверой из рассказа «Мексиканец», который бился за великую идею революции в боксерском ринге, отдавая на дело восстания все, что зарабатывал там. Не был он и старым боксером Томом Кингом того же Джека Лондона, который, давно уже перейдя за возраст, который позволял бы ему боксировать, продолжал выступать — просто, чтобы прокормить жену и детей, рискуя здоровьем и жизнью. Нет.

Моана входил в клетку, чтобы убить или быть убитым. Это не было его лозунгом. Это было его сутью. Пара смертей на его счету уже было. Это не было зверством, когда люди не в силах оттащить разбушевавшегося бойца, не было и ошибкой, просто так вышло — люди оказались слабее, чем думали, и руки Моаны просто убили их. Он зарабатывал на жизнь войной и, Джекки мог бы поклясться, что, если бы Моану в клетке самого убили или покалечили, то он и это принял бы спокойно — война есть война.

Мы мечемся по жизни, — вдруг подумал Джекки, как-то сидя в кафе с Моаной и еще парой ребят из банды, — мы, современные люди, неважно, бандиты мы, или работники офиса, мы мечемся, на ходу, абы как, придумывая объяснения, а по сути — оправдания нашим метаниям. А Моана — движется. Вот в чем разница. Моана движется от цели к цели. Его можно убить. Но остановить — нет. Свернуть — нет. Напугать? Нет. Такие люди не становятся богачами, такие люди в наши гнилые времена, времена, которые уже не дают родиться имени, настоящему имени, которое стоило бы запомнить, только такие, как Моана могут быть просто собой. Мало? Кто еще, кроме него, из тех, кого я знаю, может быть собой — до конца? Я? Меня убьют через неделю, если я рискну это сделать. Крышка? Смешно. Этот парень настолько завернут в сотни слоев своих же заморочек, что, если их развернуть, не оказалось бы, что они и были его сутью. Королева Англии? При чем тут королева? Но все же? Тоже нет. Еще больше — нет. Моана — да.

Джекки полюбил выходить с Моаной в море, Моана учил его тому, что горожанин Джекки просто не знал, даже пробовал объяснить тому разницу в цветах волн и в их значении, но это оказалось сложновато. Зато Джекки понял, что куда приятнее — ему, Джекки, а не Джекки Косточке, как его звали, сидеть на закате в лодке, под парусом и любоваться садящимся солнцем, чем, к примеру, сидеть в каком-нибудь баре с какими-нибудь шлюхами, постепенно напиваясь до поросячьего визга, слушаю привычную и надоевшую ему, осознал он как-то, до зеленых чертей, речь о таких же делах.

Он по-прежнему курировал торговлю наркотой, по-прежнему решал конфликтные ситуации в дележе территорий (причем с одной, к полному шоку улицы, ушли «Монгрелы», разумеется, без войны и драки — просто оставили ее, а Джекки подобрал), в организации боев, так же собирал сходки, решал бытовые вопросы, организовал доставку грева в тюрьмы, поддерживал и убирал с улицы людей, в общем, все было почти так же. Вот именно, что — почти. Счета его в банках росли, полиция вовремя подмазывалась, он все чаще подумывал уйти — передать дело Крышке, не дожидаясь, пока дело дойдет до решающего сходняка. Позора быть изгнанным он бы не перенес, несмотря на то, что уже переставал чувствовать братьями тех, с кем вырос и кем руководил. Работа. Тяжелая, опасная, лишенная радости, лишенная созидания, лишенная всего, кроме страха.

«Куплю ферму, — как-то подумал он, — стану разводить страусов. Казуаров стану разводить». Он не знал, почему именно казуаров, почему именно ферму, да и подумал больше в шутку, но мысль ему понравилась. От нее веяло… Правдой.

В тот день к нему домой явился Крышка. День был решающим, Моана впервые выходил на большой ринг. В большую клетку. Джекки сухожилия себе порвал, пока выбил для сорокатрехлетнего Моаны, о котором слышали все, но которого никто не хотел брать в эту клеть, ибо у того не было имени для телевидения или интернета, ни долгой карьеры впереди. Да, медкомиссию, настоящую, честную, Моана прошел так, словно водички попил — врачи обалдело вынесли вердикт, что этот человек не болен ничем. Вообще. Что его организм — это организм, созданный в виде эталона, и в свои сорок три Моана мог смело спорить с любым восемнадцатилетним спортсменом без вредных привычек.

Джекки ржал, как конь, когда ему донесла мелочь с улицы, что какие-то идиоты из лагеря противника Моаны в первом большом бою, тайно планировали снять тренировки Моаны. Что там было снимать? Сеты, легкую пробежку, греблю, лодку, да боксерскую грушу, что ли? Моана не тренировался, как тренируются бойцы для большого боя. Он курил, ходил к своей милой проститутке, кушал, что душа пожелает, а заодно обходился и без спарринг-партнера. Пока шла подготовка к бою, Джекки было хотел прекратить бои Моаны на более низких по уровню площадках, но Моана отрицательно покачал тяжелой головой. «Деньги, — сказал он, — и настоящие тренировки только в клетке». Джекки его понял и отстал.

Крышка был нередким гостем, да и Джекки его не сторонился, напротив, внешне он просто был тому родным старшим братом. Только пока оба братца не могли решить, кто из них Каин, а кто Авель, и когда это надлежит сделать.

Джекки усадил Крышку за стол, предложил виски, Крышка отказался, он не пил крепкого, но пива взял охотно, кивнул, благодаря, и закурил, попросив разрешения. Все же он был в доме босса. Пусть даже Авеля.

— Что скажешь, Крышка? Или просто так заскочил? — Поинтересовался Джекки.

— Шутить, шеф. Просто так к тебе не ходят, — улыбнулся Крышка.

— Да? Значит, врут, когда говорят, что зашли пивка выпить, — деланно опечалился Джекки-Косточка.

— Врут, — тяжело, сокрушенно согласился Крышка, — все врут. Всем. Ужас. Как жить, шеф?

Посмеялись. Крышка посерьезнел.

— Джекки, шеф, братья просили тебе передать просьбу. Собирать сходку волен только ты, но они сходку не собирали, просто сидели в баре, пили, говорили… Договорились вот до чего. На Моану влияешь только ты. Верно? — Спросил Крышка. Так. Началось.

— Можно сказать и так, — равнодушно ответил Джекки, закуривая.

— Сегодня у него большой бой. Ставки тоже большие. Он новичок — но новичков таких в клетках еще не бывало, он сделал себе имя на наших площадках и люди ставят на него. Ставки тебе известны. Так не ставят и на профессионалов, как на твоего рыбачка.

— Да. Верно. Чем вы недовольны? Ставьте на Моану. Сам я ставлю на него, — пожал плечами Джекки. Он уже понял, что хочет Крышка.

— Ты волен ставить, на кого угодно — у тебя много денег, да и процент с боя ты все равно получишь, это правильно. Но мы — мы хотим есть. Много и часто. Мы все, я тоже, ставим против Моаны.

— Что же вы решили есть, если так? Травку щипать? — Осклабился Джекки.

— Братья ставят против Моаны. Просят тебя убедить того упасть и не вставать. Он пойдет в долю, само собой. Просто упасть. Без раунда.

— А потом его карьере придет конец, верно? Или вы все ставите по ляму зеленью? — Зло спросил Джекки.

— Нет. Почему же придет конец? Первое выступление, первое поражение, бывает со всеми. Он уже в клетке высокого этажа, что так, что эдак. Дальше реванш. Ты сам все знаешь лучше меня. Честно мы деремся на улицах и в дешевых клетках. В том мире, куда ты ведешь Моану, а заодно и нас, твоих братьев, если ты помнишь (это уже было на грани дерзости, но Джекки лишь слегка сощурился), дела делаются иначе. «Монгрелы», кстати, готовы войти в долю на реванш. Говорят.

— С тобой? — Сухо спросил Джекки.

— Нет, конечно. Так, прошел слушок по улице. Да и потом. Моана — не свет в окошке, если он и перестанет выступать, остается порошок, девки, стволы — что ты теряешь? Высшее общество? Там все равно не бывать таким, как мы. Наши руки, извини, не заточены для гольфа.

— Тут ты прав. Вы просите меня поговорить с Моаной? — Уточнил Джекки.

— Да. Приказать ему, как мы понимаем, не может никто, — твердо ответил Крышка и дерзостью это уже не было. Как-никак, на той встрече с «Монгрелами» он тоже был.

— Хорошо. Передай братьям, что я поговорю с Моаной. Может, удастся убедить его, что он получит больше денег, меньше вспотев, а потом волен будет хоть сожрать того парня на реванше. Но. Передай братьям, что обещать я ничего не могу, — голос Джекки стал внезапно глухим, угрожающим и Крышка понял, что ему давно пора.

— Благодарим от всего сердца, шеф, прости, что отнял столько времени, спасибо за пиво, я ушел! — Крышка встал и сделал, что и обещал. Свалил.

После ухода своего помощника, которым являлся Крышка в строю «Стальных крыс», Джекки долго думал. Точнее, в отличии от Моаны, просто жевал жвачку, гоняя один и те же мысли. Итак, имеем. Крышка скоро пойдет на обострение. Раз. Сходка прошла без Джекки. Два. Крышка готов рискнуть даже своим, еще не настолько высоким авторитетом среди братьев, теряя Моану, если все пойдет не так, как надо. Или авторитет уже высок? Три. Отказать братьям в просьбе заработать я не могу. Четыре. Моана пошлет меня, это так же верно, что мне пора подумывать об уходе на покой. Пять.

Он оделся и дальше повел себя так, как повел бы себя сам Моана. Не мучая больше свою голову вариациями беседы с рыбаком, не стоя иезуитских ловушек, которые Моана бы просто не заметил, а потому бы и не попался, он встретился с Моаной за несколько часов до выступления. Моана сидел в своем ресторанчике и пил чай.

— Привет, Моана, — Джекки протянул руку, Моана крепко ее пожал.

— Здравствуй, Джекки, я уж думал, ты и не придешь, — Моана шутил. Шутил он плохо, чувство юмора этого человека несколько подвело, а может… Что-то слишком много «может», вдруг вызверился Джекки сам на себя.

— Моана, дело вот в чем. Наши братья, хорошо, мои братья, со мной вместе, просим тебя сегодня в клетке лечь. Проиграть. Это очень большие деньги. Очень. Наши хотят ставить против тебя. Сорвать куш. Ставки на себя ты знаешь. Меня просили с тобой поговорить, — вывалил Джекки залпом. Он умудрился и не отделить себя от братьев, но и дал понять, что его просили. Большего он не мог. Моана молчал.

— Что скажешь, Моана? Это большие деньги. Ты ставишь через меня против себя и купишь свою красавицу-яхту уже завтра. И вернешься домой. Или останешься здесь, мы выбьем реванш, а там ты покажешь всем, кто на самом деле король клеток в этой стране. Говори уже, мне надо успеть оповестить ребят, пока ставки еще принимают, о твоем решении, — Джекки говорил искренне. Он не знал, хватит ли у Крышки наглости или смелости в случае отказа Моаны попытаться того убить или искалечить. Скорее всего, нет. Тут его посетила простая мысль, которая вызвала в нем волну бешенства. Он думает так, как думают не главари банды. А как главы фирмы. Крышка? Да проломлю ему башку, если что, решил он и успокоился.

— Что скажешь, Моана? — В третий раз пытал он пальцем море.

— Два пива! — Вдруг громко крикнул Моана и официантка мигом принесла две бутылки того самого сорта, что предпочитал Джекки. Запечатанных, так как улица прекрасно знала, что Моана не пьет.

— Ты что — начал пить? — Обалдело спросил Джекки-Косточка.

— С чего бы? Одну бутылку тебе — я рад, что ты пришел, рад, что ты честен, рад тебя видеть, я угощаю. А вторую, — прибавил он, — разбей об башку того идиота, что приперся к тебе с такой тупой просьбой.

Джекки позвонил всем, кому было надо, оповестив братьев о большом обломе. И затем они с Моаной простились до начала боя.

Крышка на бой не пошел. Он сидел дома, один, в тяжелой, глухой злобе. Он понимал, что открытый конфликт пока преждевременен. Нужно что-то еще. Сегодня его поимели. Моана и Джекки поимели его, Крышку. Он был в самом деле зол, но деньги на Моану поставить не забыл, а теперь сидел и ждал начала футбольного матча по телевизору. Раздался звонок в дверь.

Матерно ругаясь, Крышка отпер дверь и оторопел на миг. На пороге стоял сам Джекки-Косточка, один, одетый явно не на бой в качестве менеджера, а на сходняк «Стальных крыс». В следующий момент бутылка с пивом врезалась Крышке в верхотуру черепа — самую прочную часть тела. К счастью, это не была бутылка для шампанских вин, которыми тамошние стеклодувы на спор, во времена оны, проверяя качество посуды, ломали спинки деревянных стульев. Это было обычное дешевое пиво, да и ударил Джекки правильно. Однако этого хватило, чтобы Крышка сел на пол, а Джекки присел на корточки перед ним и улыбнулся. Не только у Моаны лицо Джекки порой вызывало воспоминания о деревянной резьбе белых. Крышка понял, что сейчас не время выказывать норов.

— За что, шеф? — Простонал он, стирая с лица пивную пену и кровь.

— Не «за что», а «что», Крышка, — поправил его шеф, вставая и протягивая Крышке руку, чтобы тот смог встать, — это ответ Моаны на твою идею. Или ты, в самом деле, думал, что Джекки купится на бред о самостоятельной сходке? Вставай и иди умывайся. В следующий раз помни, с кем ты имеешь дело. Я не о Моане. Я о себе. Не дошло? Ответ Моаны ты только что получил, он человек простой, так что ты его понял. Теперь скажу от себя. Если ты еще хоть раз спутаешь, кто тут Косточка, а кто Крышка, то я лично оплачу твои похороны и место на кладбище для нищеты и бомжей, которым ты станешь перед тем, как сдохнешь.

И Джекки пошел по лестнице вниз. Простая вещь, понял он, выходя на вечернюю улицу родного Окленда. Не метаться. А двигаться.

Глава девятая Как Моана впервые бился в клетке на высоком уровне

…Допинг-пробами Моану просто одолели. В головах оппонента и его свиты не укладывалось, как можно быть… Кем? Моана задумался на миг и рассмеялся — как можно быть Моаной, вот кем. Не тренируясь толком — так не тренируются к большому бою! — не ограничивая себя ни в сексе, ни в еде, как можно побеждать всегда? У Моаны не было ни одного поражения. Ни одного технического нокаута. Ни одной победы по очкам. Всегда — тяжелый нокаут и два раза — насмерть. Допинг-проба исправно показывала, что в пробирке кровь совершенно здорового и совершенно чистого от любой дряни, человека. Это пугало. Это в самом деле, пугало. Противник Моаны был далеко не новичком, он был настоящим профессионалом, который, в отличии от Моаны, был крайне серьезно настроен в подходе к тренировкам, излишествам и прочему. Он был моложе Моаны на пятнадцать лет и тяжелее ровно на десять килограммов. Панчер, он тоже очень редко выигрывал спорными нокаутами или остановками боев. Но маори, который ни разу, сколько видео (а их немало уже моталось по сети) он не смотрел, не побывал даже на грани возможного поражения. Да какого там поражения, спортсмен был человек честный — Моана не бывал даже на грани спорной победы! Так не бывает. Откуда-то с глубинки приезжает старый, скажем прямо, для такого спорта, а если точнее, то для начала в таком спорте, человек и просто, как локомотив, проходит по головам в профессиональную клетку. Да, за ним стояли бандиты, это было известно, но Моана сам ни разу не побывал даже в простом участке, что для бойца, чего греха таить, невелика редкость. Порой. И его победы, как ни вглядывались ребята из команды Львиного Сердца и сам он, не были купленными или договорными. Это были чистые нокауты. И два чистых убийства. Видно было, что Моана не стремился забить человека, пока его не оторвали, но видно было и то, что ему наплевать на результат. Убил — значит, убил. Один погиб от удара головой об пол, пропустив Моану «в ноги», второй умер, не успев, судя по всему, упасть — пропустив удар Моаны в висок.

Судя по всему, победы ему голову не вскружили, а если точнее, то и не занимали особенно. Да, он пропускал удары в клетке, Ричард, так звали спортсмена, что позволило репортерам наградить его прозвищем «Львиное Сердце», мог оценить их силу и тяжесть, он бывал и на полу, сбитый с ног, но вскакивал так, словно пол отказывался его держать и подбрасывал в воздух, сразу ставя на ноги — и тут же шла дикая, бешеная рубка. Человек, пропустивший такой удар, обязан хотя бы пару секунд, даже если он маори (а те славились непробиваемыми головами), попытаться сориентироваться, уйти в клинч, повиснуть на противнике, закрыться — голова у всех устроена одинаково! А этот… Удар — падение — на ногах — взрыв — нокаут. Порой казалось, что он намеренно пропускает удары, такие идиоты бывают в ринге и в клетке, чтобы ошеломить противника, но Ричард, как мы уже говорили, был человеком честным — Моана чуть недобирал в технике, поэтому — в теории! — достать его было можно. Только толку не было ни на грош. Может, удары взбадривают его самого?! Готовясь к поединку с новозеландским людоедом, Ричард сделал упор на технику и силу удара. Выносливость тут пошла в минус, она не понадобится — или будет быстрая победа, или такое же быстрое поражение, с Моаной долгий бой не получится в любом случае. Обыграть и бить. Бить так, как не бил никогда в жизни. На поражение, на сломанные пястные кости, на расплющенные костяшки, наповал — или будет тяжелый нокаут. Который запросто может оборвать карьеру. Прошел было слушок, почти что равный информации, что Моану покупают на то, чтобы тот лег, и Ричард, хоть и поморщился деланно, надеялся, честно говоря, что маори польстится на деньги — нет. Не польстился.

Ричард был белым человеком. Голландец по происхождению, проживавший в США. Характер у него был спокойный, выдержанный, его непросто было напугать или вывести из себя. Это не раз спасало его в клетках, а заодно и в жизни. Он был очень хорошим бойцом и в следующем бою, как отметил про себя Джекки, как и противник Риверы в «Мексиканце», готовился биться за титул чемпиона мира. Чудна жизнь людская, чудна, полна сюрпризов, Джек Лондон придумал историю, а сейчас под нее готовится реальная ситуация, в том, что Ричарду конец, Джекки почти не сомневался. Но — почти. Как-никак, это была «большая» клетка и не только потому, что там юлили операторы спортивных каналов, метались репортеры, брались допинг-пробы и вертелись такие суммы, что казались легендами, нет. Она была большой и потому, что там бились львы, профессионалы, тренированные по последнему слов всех возможных и пригодных для этого, наук, с более, чем суровым подходом к своей тяжелой, красивой, страшной работе. Моана был воином, прошедшим огонь, воду и медные трубы, он бил наповал, не было человека, который остался бы на ногах после его удара, но Джекки так же знал, что небывалые природные данные человека порой падают перед расчетом, знанием, умением и подготовкой. А Моана готовился, читая Киплинга, трахая свою проститутку, чернокожую, как африканская змея мамба, негритянку с дредами до пояса, ел, что любил, в спортзале работал так, как это делают просто люди, более-менее серьезно относящиеся к поддержанию физической формы, ходил на лодке в море, а больше ни пса не делал. Да еще и дрался в период подготовки к этому поединку.

«Твою. Мать. Кажется, я погорячился. Точнее, не был достаточно горяч, чтобы заставить Моану тренироваться по уму, толком, истово, хотя бы к этому бою. Он может проиграть сегодня. Тогда — конец. Возможно, его удастся оставить в большой клетке, но тогда никто не сможет доказать «Стальным крысам» и «Монгрелам», что Джекки не прокинул их всех, заверив, что Моана не ляжет, а сам, тем часом, снял такую пенку, что не во всякий бак для белья войдет. Если Моана победит, я сегодня же соберу сходняк и уйду на покой. Казуары. Ферма» — подумал Джекки, стоя рядом с Моаной. Тот, скотина, был спокоен, как и всегда, перед боем. Его словно тут и не было. Джекки порой казалось, что в бою Моана видит что-то свое, не раз казалось. Может, он не видит и самой клетки, может, он дерется в лесу, в поле, с таким же маори из другого племени — как знать. Он словно отсутствовал здесь. Но тут Моана повернул к нему свое татуированное лицо.

— Джекки, не беспокойся. Я положу этого белого парня. Ни «Монгрелы», ни твои ребята не получат шанса снять с тебя голову. — После чего тупой сын северного берега, который ничегошеньки не знал о понятиях улицы, снова отвернулся, а Джекки, матерый бандит, человек, которого многие боялись, получивший право приказывать, выбившийся в главари и сильно увеличивший доли прибыли банды, почувствовал себя дитем неразумным, которое, перед экзаменом в среднюю ступень школы, успокоил походя добрый папа. Джекки так захотелось врезать Моане по роже, что он чудом сдержал свой порыв.

Бой начался, как обычно — ну, почти. В этой клетке было больше болтовни, больше света вокруг, больше чувства шоу, но и здесь, на верхнем краю сетки, мирно сидела дама в темном саване с огромной косой. Это успокаивало Джекки.

После команды к бою, Моана сразу занял центр площадки и не сдвинулся с места, не смотря на отчаянную попытку голландца сместить того. Он остался стоять, удержавшись под градом ударов, закрываясь, к шоку Джекки, а пару раз даже уклонившись. Проклятый маори словно понял, куда он попал. Он так и остался в центре поля, предоставив Ричарду кидаться на него с разных сторон, подобно безмерно опасному хищнику на не менее опасную добычу. Он просто поворачивался за ним вокруг своей оси, этаким стокилограммовым подсолнушком, следующим за ходом светила небесного.

Моана мог бить и бросать, он был одинаково опасен в любом виде боя, но один минус у него был — он не умел работать ногами. Он стоял на них, как скала, но драться — не дрался. Подсечь, ударить коленом — максимум.

Голландец тоже это знал, а так как был гораздо выше, просто охотился на Моану, ни на миг не забывая о том чудовищном панче, которому позавидовал бы и сам Туа. Почему Моана не идет в рубку? Этот вопрос, казалось, витал в воздухе. Ричард начал охотиться за ногами Моаны, а точнее, за его коленями, временя «выстреливая» в них жесткие, сконцентрированные удары, но Моана тогда просто выбрасывал руку вперед, хотя достать не мог, но порыв гасил.

Раунд шел к концу. Моана никогда не рвался кончать бои в первом раунде, просто так получалось. Он вообще никогда и никуда не рвался, в клетку он выходил убить или умереть. Сегодня его бой отличался ото всех.

Раунд шел к концу. Если бы счет велся по очкам, то раунд был за Ричардом, Львиное Сердце атаковал почти беспрестанно, бил, надеясь на удачу, на случай, на умение, на все — и тщетно. Каменное тело маори плевать хотело на его удары по корпусу, а опасные места Моана отдавать не собирался.

Раунда шел к концу, как Моана взорвался, взорвался, как взрывается кабан в стае волков — он коричневой от солнца и моря, змеей дернулся вперед — и ударил. Ударил ногой. Ударил пяткой в колено Ричарда Львиное Сердце, согнув тому ногу в обратную сторону. Удар был четким, жестким, единственным ударом именно такого рода за всю карьеру Моаны. Прежде, чем вой животной боли огласил клетку, в следующую долю секунды, кулак Моаны простым движением, каким бьют по столу подвыпившие мужики, ударил парня по темени. Изломанное тело упало на пол.

Моана отошел от своей жертвы, глядя, как обычно, себе под ноги. Почему-то он всегда так делал. Рефери кинулся к Ричарду, а заодно бежали к поверженному гладиатору из его угла, несся, как «Феррари», врач, а Моана так и стоял себе столбом.

Возле тела движение стало странным, а потом… Потом в клеть вбежали люди с носилками, а рефери, ошеломленный, как и команда Ричарда, выслушал врача, прикрыл глаза и объявил в микрофон, что Ричард мертв. В клетке стало ужасно тесно, тело Львиного Сердца укладывали на носилки, накрыв с головой, рефери поднял руку Моаны, словно не совсем понимая, что он делает, а в зале царил ад, взорвавшийся после мертвой тишины. Джекки почему-то остро, мгновенно выхватил из скачущей, беснующейся толпы, двух старцев, тех самых, что, по возрасту чинно, сидели в первом ряду.

Глава десятая Как Моану делали американцем

— Чистая победа, Джекки. Я же обещал тебе, — сказал Моана, когда они, наконец, умудрились остаться в раздевалке одни.

— Ты хотел убить? — Неожиданно спросил Джекки друга.

— Всегда хочу, — спокойно ответил Моана, — это война, Джекки. Иначе я бы тут не сидел.

— И ты знал, как ты его убьешь? — Настаивал Джекки.

— Нет, конечно. Я не мог знать, убью ли я его вообще. Ты спросил, хотел ли я этого — да. Но, если бы дело кончилось простым нокаутом, я бы не расстроился. Просто он умер — и все.

— Просто умер. Да, друг мой, все очень просто, — задумчиво отвечал Джекки. Он хотел было уже поведать Моане о своих планах насчет перехода из главаря уличной преступной группировки в казуароводы, как тут дверь снова с шумом распахнулась. Послать вошедших Джекки не успел, да оно и к лучшему. Тут были очень серьезные люди, устроители матча, промоутеры, менеджер Ричарда, и еще один господин, которых кличут афроамериканцами, к которому вся эта местная знать относилась с огромным подобострастием.

— Здравствуйте, господа. Мои поздравления, — сказал афроамериканец, усаживаясь в возникший из небытия стул.

— Здравствуйте, спасибо, — механически ответил Джекки, не заметив, что они это сказали с Моаной хором.

— Меня зовут Дон Раунтри, я прибыл посмотреть ваш бой из США. Я занимаюсь тем, что организую подобные бои на самом высоком уровне, спонсирую спортсменов, спортшколы, ищу таланты, я создаю сейчас новую форму боев без правил, под названием «Последнее поле», а здесь я для того, чтобы пригласить вас, Моана, стать первым, кого я поставлю в ту клетку. Это перевернет мир ММА, — негр говорил спокойно, негромко, он привык к тому, что люди забывали дышать, когда говорил он, Раунтри, миллиардер, «Человек, который не понимает слова «невозможно», как льстиво звали его в кругах, где он вращался. Очень, очень высоких кругах и далеко не все были связаны со спортом. Он был владыкой. Корону же не носил просто потому, что к костюму она бы не пошла, надо полагать.

— И как вы себе это представляете? — Спросил Моана.

— Я решу вопрос с вашим… Гм… Менеджером и той группой лиц, которая вывела вас сюда. Насколько я знаю, заверенного контракта у вас нет ни с кем.

— Ошибаетесь, — сказал Джекки, доставая контракт, подписанный ими с Моаной в это утро, — контракт есть, господин хороший. И по нему менеджером Моаны являюсь я.

— Можете свернуть его в трубочку и сунуть себе в зад, господин хороший, — Раунтри перевел взгляд своих маленьких, ледяных глазок на Джекки, — учтите, что вы не на улице. Я не привык к такому обращению. И не вам меня приучать.

— Я знаю, кто вы такой, — кивнул Джекки, — но вы не дома, господин хороший, тут все порой бывает не так, как у вас, — он улыбнулся.

— Я понимаю, что вы мне не угрожаете, но вы не понимаете, как рискуете. Вопросы, которые могут возникнуть в связи с существованием этой бумажки, которой вы размахиваете, я решу за неделю.

— Моана не станет работать с кем-то, кроме меня, — спокойно, буднично сообщил Джекки.

— Вы уверены? — Улыбнулся Раунтри, — а что скажет сам Моана?

— Ничего. Мне неинтересно ваше предложение. В нем ничего нет для меня, — ответил Моана. Инфаркт не хватил Джекки только потому, что он уже чуть не перенес его утром, узнав, что сегодняшний бой Моаны — последний. Спорить было без толку, а контракт они подписали просто для того, чтобы тот был — и остался на память. Вот и все.

— Вы понимаете, что речь идет о шоу мирового класса, мистер Моана? — Негр вдруг слегка засуетился, смотрелось это, как ни странно, органично, реально, такие ребята могут быть как и министрами, так и посудомойками, и при этом быть самими собой в обоих ипостасях, суетясь и махая тряпками, или неспешно решая судьбы мира.

— Шоу меня не интересуют, я ухожу сегодня из клетки. Я сделал все, что мне нужно было сделать и прощаюсь с боями навсегда, — спокойно ответил Моана.

— Вы будете выступать по всему миру, представляете? Вы не понимаете, что вы получите. Все! Дома, машины, яхты, любых баб или мужиков, все, что можно купить за деньги, вы получите, я гарантирую это вам, гражданство США, если вам так мил ваш Джекки Косточка, пускай, оставьте его при себе, в вашей новой команде! Вы оба будете жить, где душе угодно, посещать высшие рауты, люди, которые правят странами, будут рады пожать вам руку, вы…

— А с чего вы решили, мистер Раунтри, что я хочу жать руки тем, кто правит странами? Я не вижу в мире никого сейчас, кто бы этого стоил. Купить за деньги? Попробуйте купить меня. У вас не получится. Поверьте мне. Даже если прямо тут, сейчас, вы поставите на стол коробку с чеком на миллиард долларов США. Это не торг. Не переговоры. Это отказ. Я маори. Тупой маори с северного берега и я еду домой. В свою глухую деревню. Вы сказали, что я могу стать гражданином США? Видимо, вы думаете, что это мечта любого, кто дышит воздухом на Земле? Нет, не любого. Это моя земля. Аотеароа. А ваша — отнятая. Вы отняли ее у индейцев, отняли бесчестно.

— Говорят, что маори не первые жители Новой Зеландии, — издевательски усмехнулся Раунтри. Этот разговор не получился, но впереди много других разговоров, а этого дикаря стоит поставить на место просто для души. Чтобы знал потом, на кого работает. Невозможного не бывает.

— У вас говорят, у нас знают. Да, тут жили охотники-за-птицами, но мы победили их. Мы бились честно, тем же оружием, уступая числом, но победили. Это земля стала нашей. А вы — на вашей стороне были порох, болезни, ложь и ром. Вы поступили с индейцами так же, как англичане, ваши хозяева, потом пытались поступить с нами — и им это почти удалось. Я говорю «вам», потому, что ты больше похож на белую лисицу, чем на черного волка. Ты такой же белый, как те, что юлят вокруг тебя. Я все сказал. Прощайте, благодарен за ваш визит.

— Вы ненормальный, — прошептал Раунтри, побледнев, как бледнеют негры — став пепельного цвета, — вам отбили мозг на ринге. Миллионы долларов. Свобода. Настоящая. Джекки, вы умеете считать деньги, я все о вас знаю, от рождения до последней судимости, помогите же своему тупому другу!

— Среди моих друзей, мистер Раунтри, нет тупых. Или я настолько туп, что не замечаю этого. В любом случае, это не Моана. Моана сказал слово. Теперь вы, а даже и я, можем прямо тут повеситься — это не поможет. Он отказывался и не от такого. И рисковал не таким. Могу лишь присоединиться к Моане в его благодарности за визит, — Джекки встал, дав понять, что разговор закончен, встал и Моана, а Раунтри и онемевшая свита медленно, тяжело поднялись.

— Два тупорылых маорийских дебила, — выдавил, наконец, мистер Раунтри.

— Фильтровал бы ты базар, жирный ниггер, в гроб денег не положишь. Я, в самом деле, тупой маорийский дебил, мое прошлое тебе известно и мне плевать, если еще лет десять я просижу в тюрьме за твое убийство. В этой комнате нет полиции, политиков, важных господ. Здесь ты, толстяк, да я, главарь «Стальных крыс». Понял меня? Вижу, что понял. Пошли все на хрен отсюда, мы устали, — отвечал миллиардеру Раунтри уличный бандит Джекки Косточка.

— Наш английский, наверное, не так хорош, как ваш, но «пошли на хрен», кажется, простые слова, — добавил Моана.

— Если ты понимаешь, о чем мы говорим, — неожиданно для себя закончил Джекки, и они с Моаной рассмеялись.

Свита Раунтри во главе с королем, смылась за дверь.

— Такие, как Раунтри, не отступают, Моана, если бы ты решил оставаться в клетке, а я — твоим менеджером, нам бы пришлось, рано или поздно, соглашаться. Но ты уходишь искать Гаваики, а я — я прошу тебя сопровождать меня сегодня на сходке «Стальных крыс». Это очень важный для меня день. Если ты не слишком измотан, конечно. Я прошу, — сказал Джекки, опустив глаза. Он редко просил в этой жизни.

— Измотан чем? Двумя минутами в клетке? Я больше устал от этого толстого негра, Джекки, так что, если ты меня покормишь, то я пойду с тобой, — отвечал Моана.

Глава одиннадцатая Как говорила улица

Сходняк начался ровно в одиннадцать вечера, в том кафе, где и проживал Моана, и где год, ровно год назад, состоялось их знакомство. Началось все не с пива и телок, а с чинного приглашения присаживаться. Хозяин к тому моменту уже закрыл кафе, опустил жалюзи и исчез, как бестелесный дух.

«Стальные крысы» оккупировали столики, в некотором подобии порядка старшинства — ребята посерьезнее сидели поближе к стойке, возле которой стоял столик Джекки, Моаны и Крышки, а остальные — кто где, рассыпавшись по залу. Народа было немало. Моана не совсем понимал, для чего он понадобился Джекки, тем более, ему казалось, что его присутствие на сходке — некое нарушение правил, ведь он не был членом банды, хотя и шел, можно сказать, от нее.

«Смотри, слушай и молчи», — приказал себе Моана и обратился в соляной столб. Джекки пригласил пришедших угощаться, возле стойки стояли ящики с пивом и виски, ромом и текилой, но люди вежливо взяли себе по бутылочке пива и снова сели на свои места. Что-то намечалось.

— Братья. Сегодня был хороший день. Моана, хоть и отказался лечь, все равно дал нам всем заработать. Сообщаю, что он уходит из боев — таково его решение, а его переупрямить, вы знаете, нельзя, — Джекки улыбнулся, кое-кто усмехнулся в ответ, но было ясно и идиоту (если бы такого пустили в кафе), что весть о Моане не повод для внеочередного сходняка.

— Я собрал вас для того, чтобы сказать важную для меня вещь. Я был с вами чуть ли не с рождения, многих из вас принимал сам, многие из вас помнят меня еще молодым и даже еще более глупым, чем даже сейчас. Вы действительно мои братья и я много раз доказывал это. Кто считает, что это ложь — пусть скажет это сейчас и здесь, мне в лицо, — Джекки выдержал паузу, но кафе загудело, как сердитый ночной улей, в жужжании слышалось недовольство самой мыслью, что Джекки мог так о них подумать.

— Время идет, мы стареем, теряем хватку, теряем интерес к хорошей драке. «Стальным крысам» нужен новый вожак. Который поведет вас дальше, к более крупным делам и деньгам. Я ухожу сегодня, братья. Ухожу сам, ухожу навсегда. Но каждый, кому будет нужно, сможет обратиться ко мне за помощью или советом. Все каналы и контакты поставок и продаж остались у Крышки, улица его знает, знаете его и вы. Не удивлюсь, если он займет мое место, более того, я бы сам голосовал за него, если бы с этой минуты не потерял право голоса. Я горд тем, что столько лет возглавлял «Стальных крыс», горд тем, что зову вас братьями. Но мое время ушло. Я все сказал. Если кто хочет мне что-то предъявить, как говорит закон — я тут. Потом, полагаю, мы слегка оттянемся напоследок.

— Никто ничего тебе не предъявит, Джекки Косточка, я уверен в этом, — Крышка обвел зал тяжелым взглядом, но люди и сами возмущенно покрикивали, снова то ли в самом деле задетые тем, что Джекки мог предполагать у кого-то из них за пазухой камень, то ли так требовали традиции — Моана не знал.

Зал сошелся на том, что предъяв не будет, а затем Джекки первым обнял Крышку и за ним, по очереди, всех остальных.

И тут снова слово взял Крышка. В следующий миг, не успел он открыть рот, Джекки снова ощутил, как потянуло сбоку, где сидел Моана, тем самым убийственным холодом горного ледника. Он понял. Моана был готов к драке, смерти и чему угодно. Он не понимал, что Джекки пригласил его сюда, как друга, что здесь разборки, если бы она и намечалась, не будет — такой сходняк, где на смене главаря передрались члены банды, вызывал бы смех у улицы долгие годы. Оставалось надеяться, что Крышка сам не накличет беды — Моане наплевать, сколько тут народа, если он решит, что дело плохо — быть беде.

— Джекки, ты нас здорово расстроил, как и Моана. Ты — своим уходом, Моана — своим. Я не стану говорить сейчас о том, что Моана и ты расстроили нас, не сумев договориться о том, о чем просили тебя братья, дело прошлое, тем более, что кое-что мы подняли. Жаль также, что мы не сумели прийти к соглашению с «Монгрелами», жаль, что Моана не согласился на продолжение карьеры и вклад в оборот белой дури. Но это все ерунда, по сравнению с тем, что ты нам оставил — братство, рост, новые связи и новые каналы. Мне будет здорово не хватать тебя, Косточка, я надеюсь, что уходя, ты не перестанешь считать меня своим братом, — и Крышка раскрыл объятия.

— То, что ты сказал, очень трогательно, братан, — Джекки усмехнулся. Крышка предъявил без спроса — сложное дело, но голова у Крышки варила хорошо. И это — карта на черный день. Крышка не простил ни Джекки за бутылку, ни Моану — за полет в астрал. Хорошо, в общем, что Моаны тут не будет уже завтра, о чем никому знать не следует, а Джекки — на днях. Крышка дал понять людям, четко и однозначно, что Джекки не так хорош, как тому следовало бы. Этого достаточно. Осталось узнать, для чего именно достаточно. Рискнет Крышка идти дальше? Да. Насколько? Неизвестно.

Эти мысли прошли спокойной бегущей строкой, пока они с Крышкой тискали друг друга в объятьях. «Стальные крысы» и раньше, случалось, отпускали своих братьев, кого по болезни, кого по старости или еще чему, пир шел горой, но виновник торжества, по традиции, уходил как можно незаметнее. Откуда взялась эта традиция — Бог весть, но Джекки был ей рад. Как только первые бутылки с напитками покрепче, чем пиво, сиротливо стоявшее перед ребятами, пошли по рукам, он незаметно подошел к Моане (ну, скажем так, все сделали вид, что это незаметно) и шепнул: «Вставай, уходим. Молча, ни с кем не прощайся, не смотри им в глаза. Таков обычай». Моана легко встал и в самом деле, невесомою тенью, следом за Джекки, ускользнул к тому самому черному ходу, через который ровно год назад Моана вошел в мир боев за деньги.

Они неторопливо шагали по вечернему Окленду, покуривая и молчали. Когда они вышли за дверь, Джекки откинул полу куртки, вынул «Глок», который был у него засунут за джинсы на животе, стволом в бедро, как положено, вынул обойму, передернул затвор, поймал вылетевший патрон, дослал его в обойму обратно, обойму лихо загнал в ее родное гнездо, поставил «Глок» на предохранитель и сунул в кобуру, что была у него под мышкой.

— Это было на самый крайний случай. Такие сходки никогда не кончаются дракой или пальбой, или я бы тебя не пригласил, — счел нужным пояснить Джекки и Моана кивнул. Да, Джекки сказал правду, но мало ли, что — вчера такие сходы так не кончались, а зачем проверять, не пришло ли время перемен? «Глок» был уместен, а что до Моаны — он понимал, что Джекки и в самом деле пригласил его, как друга. А не как группу поддержки, тем более, что дойди до драки, чтобы они смогли сделать вдвоем против почти трех десятков человек, бывших в кафе?

— Пройдемся? — Предложил Джекки и Моана согласился.

— Сегодня тебе там поспать не дадут, — усмехнулся Джекки, — гулять они будут, пока не попадают, а завтра кафе закроется на ремонт. Да и не стоит там тебе спать сегодня, Моана.

— Нет, я хорошо сплю. И я плачу за эту комнату. Не думай, Джекки, им не с руки сейчас что-то делать… Недоброе.

— Наверное, ты прав. Ты, умный мужик из деревни, часто прав, — усмехнулся Джекки.

— Почему ты решил уйти, Джекки? — Спросил Моана. — Я рад, честно, очень рад такому решению, но ты меня удивил. Вы на подъеме, ты в полной силе, объяснишь или это не мое дело?

— Почему не твое? Мы же друзья? — Удивился Джекки. — Знаешь, это очень странное чувство, но мне надоело это все, когда я стал чаще общаться с тобой. Деньги — это хорошо, но все это… Ненастоящее. Я думаю, ты посмеешься, свалить из города куда-нибудь. Может, хоть чуть поумнею на свежем воздухе. Да и что-то у меня какие-то нехорошие мысли последнее время. Вожак должен или быстро убивать, или вовремя уйти. Я не хочу больше убивать без нужды. А нужда остаться главарем «Крыс» не так велика, как оказалось. Жаль, что ты не можешь меня взять с собой, на Гаваики, нет, не говори ничего, я не обижен, не оскорблен, я понимаю тебя — но мне жаль.

— Ты не представляешь, Джекки, как же ты меня обрадовал, — сказал Моана негромко, долго-долго молчав. — Я только надеялся, что ты однажды остановишься, а ты взял и сделал мне подарок перед тем, как я уехал. Иначе как бы я узнал, что еще один чистокровный маори становится маори? Дорогой подарок. Очень.

— Когда ты уходишь, мужик? — Спросил Джекки в своей обычно манере.

— Утром, мужик, — в тон отвечал Моана, — зайду в банк, как откроется, а перед тем перенесу вещи — с рассветом, чтобы не возвращаться больше в кафе. Из банка сразу поеду на причал, отдам деньги тому парню и уйду. Ты придешь меня проводить, мужик из большого города?

— Приду. Я буду на причале ровно в десять утра, умный мужик из деревни. Но ты мне тоже не объяснил — отчего ты решил уйти именно сейчас?

— Я сделал, за чем приехал — заработал денег на лодку и на долгий путь, мне тут больше нечего делать. А все это — город, клетка, деньги — может затянуть, я это чувствую. Нет, тут нельзя задерживаться, когда все уже сделано. Иначе завтра никогда не наступит, — отвечал Литой.

— Тогда и я не стану рассиживаться, — решил Джекки, — свалю недели через две. Ладно, Литой. Я приду завтра на причал. Спасибо, что сходил со мной.

— Не за что, Косточка. Приходи завтра. Я не уйду, пока мы не простимся, — сказал Моана.

Два маори обнялись посреди улицы, а затем каждый, не оборачиваясь, зашагал в свою сторону.

Кафе пустовало. Странное дело. Моана вернулся туда часа через два после ухода и был уверен, что там царит зверинец. Нет. В зале шустрила уборщица, хозяин тоже еще не спал, жалюзи были подняты, а столы, стулья и стены были… Ну, скажем так, близки к тому, чтобы сказать: «В порядке».

— Что тут случилось? — Спросил Моана у владельца.

— Понятия не имею, Моана, — видно было, что владелец немного испуган, — кто-то вызвал копов, приехали несколько патрульных машин, говорят, пришел сигнал, что намечается поножовщина с «Монгрелами» и копы приказали ребятам разойтись. Они и разошлись. Расстроились, конечно. Что за чушь — не понимаю. Полиция не трогает ребят Джекки на этой улице, приезжали не наши, наших я знаю всех.

— Ну, может, кому-то из соседей не хотелось до утра ожидать, пока в окно влетит бутылка, или еще чего, — подумав, сказал Моана. Он устал и хотел поспать несколько часов. В самом деле, его версия вполне имела право на жизнь. Да, люди с этой улицы в полицию не звонят, но мало ли, что. Кто-то посообразительнее позвонил в центральное управление, а там сообразили прислать экипажи не из местных копов.

Моана расплатился с хозяином за остаток недели, который не собирался тут жить, так как был всего лишь вторник, тот запротестовал, но Моана прижал палец к губам и сказал: «Тсс!» — и хозяин смирился.

— Ты твердо решил уехать, Моана? — Хозяин не был маори, был он австралийцем, которого каким-то ветром сюда занесло, но человеком был достойным — насколько это возможно при его работе в таком райончике.

— Да, Томми, твердо, город мне надоел, — ответил Моана, — у тебя хорошее кафе. Мне тут понравилось.

— Если будешь еще у нас, всегда буду рад! — Просиял Томми.

— Спасибо, Томми, — кивнул Моана, не сказав ни «да», ни «нет». И ушел к себе.

Он проснулся, как и обычно, в привычное время, глянул на часы — минута в минуту. В постели он валяться не любил. Даже предстоящий отъезд не заставил его вскочить раньше, слишком хорошо был уравновешен внутренний мир рыбака, слишком крепкими нервами снабдили его предки, свято соблюдавшую чистоту крови и рода. Индийцы бы назвали Моану кшатрием — и не ошиблись бы. Кшатрий, царь-воин, это было самое оптимальное название Моане, рыбаку с северного берега.

Собирал он вещи, как громко назвал свой нехитрый скарб в разговоре с Джекки, минут десять — собственно, просто принял душ, побрил лицо и голову, оделся, остальное сложил в сумку. Что купить родным, он так и не придумал, а потому просто собирался подарить им по конверту с деньгами — это не обидело бы их, все они прекрасно знали, что на выдумки такого рода Моана слабоват. Костюм, эта историческая веха пути Моаны, покоился в пластиковом чехле на плечиках в шкафу. Моана твердо решил отдать его дядюшке, тем более, что тот, скорее всего, пришелся бы могучему старику впору. Рукава и штанины были у костюма чуть подогнуты еще при покупке, о сложности которой разговор был выше. Вирему был повыше ростом, но если все это разогнуть, то костюм придется впору. Моана даже обрадовался — в кои веки он подарит дяде не просто деньги, а еще и вещь! Он кинул на плечо свою старую армейскую сумку, собрав в нее все свои немногочисленные вещи и еще с позавчера постиранное белье, сверху аккуратно сложил драгоценный костюм, присел, вспоминая, все ли на месте, проверил кармана, встал, глянул на себя в зеркало. Ничего не изменилось за год. Моана не постарел, не обзавелся новыми шрамами на лице, глаза его не стали злее или холоднее — Моана был рад, что город не успел впитаться в его кровь и душу. Он запер дверь и спустился вниз.

Внизу он спокойно выпил чашку чая с тостами — повариха вставала тоже ни свет, ни заря, так что тут они с Моаной оказались родственными душами, удивленно посмотрел на весь персонал, собравшийся в зале, но промолчал. Вперед вышел Томми, за ним стояли македонской фалангой повариха, две официантки, уборщица и посудомойка.

— Моана, мы очень расстроены тем, что ты уезжаешь, — начала Томми, нервно теребя пуговицу на чистой рубашке, вместо обычной своей футболки, — ты был очень приличным постояльцем, да и просто ты — хороший парень. Вот. У меня все.

Остальные хором загомонили что-то схожее со словами Томми по смыслу, Моана растрогался, встал из-за стола, пожал Томми руку, а затем, как он сказал, на счастье, вручил каждому по двадцатке, а Томми полтинник. Не убудет. Моана не сорил деньгами, он знал им и цену, и счет, он был человеком с земли, человеком тяжелогу труда, но если к тебе отнеслись хорошо — почему бы и не порадовать слегка людей в ответ? Вчера он навестил, к примеру, свою Мамбу, как он ее звал, но просто простился и подарил на прощание триста долларов. Та почему-то расплакалась и Моана быстро ушел. Он не любил долгих проводов и слез не терпел.

Моана дошел до выхода, провожаемый работниками кафе, скупо улыбнулся, открыл дверь и, не оборачиваясь, зашагал своей дорогой.

До причала он добрался быстро, будить владельца яхты не стал, тем более, что уже через пару часов собирался привезти ему остаток суммы, заправиться и уйти. Продукты он купил еще вчера, не мучаясь суевериями, как там еще сложится бой, теперь они лежали в большом рефрижераторе-холодильнике. Моана с удовольствием прошелся по яхте, он очень ее любил. Пару раз они с хозяином совершали «пробные поездки», длившиеся часов по пять-шесть, так как хозяин тоже был человеком моря, маори с этого берега, говорившего на родном и презрительно, с акцентом, на английском языках. Моана спустился на причал, заперев дверь яхты, хотя понимал, что вряд ли найдется в природе идиот, который не знает, чья это яхта. Но тут, как и с теми деньгами, что он отнес в банк когда-то. Мало ли, что.

Старый, огромный «шевроле» несся прямо на него. Странно, мелькнула у Моаны мысль, разошлись ладом, видимо, Крышка решил все же посчитаться напоследок? Вряд ли. Ему сейчас не до этого. Фаталист до мозга костей, Моана ждал развития событий. Старая машина с визгом остановилась, показав недурные для ее почтенных лет тормоза, и из нее выскочил паренек, малой, по кличке «Заноза», из тех, что предпочитали разруливать проблемы через Моану. Неплохой был паренек, полукровка, но неплохой. Моана убедил его в свое время проследить за тем, чтобы младший брат того ходил в школу, а Заноза, к его некоторому удивлению, послушался.

— Моана, я к тебе, Моана, беда! — С ходу начал кричать Заноза, несясь к Моане.

— Что случилось? — Моана собрался вмиг, хорошее настроение, и так уже подпорченное, сдуло, как пух с подоконника.

— В Джекки стреляли. Он в больнице. Он умирает, он послал меня к тебе, это я нашел его на улице, возле его дома, — выпалил Заноза, в ужасе глядя на Моану. Таким он еще не видел этого человека. Таким его видел только Джекки, да еще Крышка — ну, и «Монгрелы» в том разговоре. От этого человека веяло дикостью, настоящей, не звериной, как принято писать, нет. Человеческой дикостью, самой ужасной из существующих на свете.

— В какой он больнице? — Голос Моаны не изменился.

— В той, что самая ближняя к его дому, ты знаешь ее, она лучшая, может… — Заноза не решился продолжать.

— Ключи. Сиди на яхте. Жди меня. Если не вернусь через три часа, скажешь парню, ее хозяину, что может ее продать. Мои вещи отправите моей семье, вот адрес, — он сунул пареньку листок, который по странной привычке всегда носил с собой. Странной тем, что она появилась у него, когда он поселился в Окленде. Просто — появилась. Не то, чтобы он боялся чего-то, но чутье редко его подводило. Вернее, никогда. Вот и сейчас. Не подвело.

Заноза молча отдал Моане ключи и тот, сев в машину, развернул ее чуть ли не на месте, с ревом унесся по улице.

Моана не понимал, где он и что с ним. Сейчас он просто летел из одного места в другое, из места, где он был уже не нужен, туда, где был нужен. Машина была лишь средством, вроде спички, чтобы прикурить. К счастью, ни одного ретивого патруля ему не попалось, иначе до Джекки бы он не добрался, а получил бы срок за драку с представителями власти.

В больнице ему сдуру преградил путь охранник, не останавливаясь, Моана схватил того за кисть руки, вывернул ее и поволок дурака по полу за собой, к окошку регистрации.

— Палата, в которой человек, в которого стреляли. Где она? — Спросил он. Жуткое его лицо, жуткое тем, что было мертво-спокойным, ошеломило служащую, она даже не стала жать кнопку «тревоги», хотя видела, кого приволок Моана (тот, к слову, тоже молча и смирно лежал на полу), не стала уточнять, о ком речь.

— Второй этаж, палата номер девять, лестница справа по коридору, палата — слева по коридору, — выпалила она и взмолилась: «Не убивайте Роджера!»

— Какого Роджера? — Спросил Моана тем же мертвым голосом. Он забыл.

— Которого вы держите за руку, — прошептала медичка. Моана посмотрел на свою руку. Точно. Он равнодушно отпустил охранника и быстро пошел, потом побежал к указанной лестнице.

— Я не стану вызывать полицию, — вдруг сказал Роджер решительно, — и тебе не дам. Этот маори — не преступник. Просто ему плохо. Я сам напросился.

— Как скажешь, Роджи, — согласилась медичка подрагивающим голосом и предложила, пока никого нет, вмазать по полтиннику виски, который стоял у нее в шкафу. Роджер молча кивнул.

— Два пулевых ранения в живот, сорок пятый калибр, в упор. Я не понимаю, отчего он до сих пор жив, — сказал пожилой врач, с которым Моана столкнулся в дверях палаты, где умирал Джекки.

— Он ждал меня, — глухо сказал Моана, — он ждал меня. Доктор, вы обязательно должны быть тут?

— Нет, к несчастью, уже нет, — негромко ответил врач и, поняв намек, быстро вышел.

— Кто это сделал, Джекки? — Без прелюдий спросил Моана.

— Не… Скажу… Тебе надо… Ехать домой… На… Гаваики… — С перерывами прошептал Джекки.

— Лучше скажи. Или мне придется выбивать ответ из всех «Стальных крыс», что мне удастся поймать. Или из их родни. Пострадают невинные, — голос Моаны был тих, но отчетливо слышался в тишине палаты.

— Ты знаешь, кто, Моана… Жаль… Что мы… Не встретились лет… Двадцать пять… Назад… Тогда бы я не был… Косточкой… А выращивал бы… Казуаров… — Джекки попытался улыбнуться, Моана положил свою тяжелую ладонь на плечо друга.

— Казуаров? У тебя есть родные, Джекки? Почему бы им не заняться казуарами? — Спросил он.

— Есть… Но они… Ни пса… Не понимают… В казуарах… Я тоже… — Джекки снова попробовал улыбнуться. Отказавшись от морфия, чтобы встретить смерть в своем уме и надеясь на приход Моаны, он терпел сейчас настоящую адскую боль.

— Крышка. Зачем он это сделал, Джекки? Ведь ты при мне снял с себя все полномочия главаря, ушел от дел. Он так и так становился главным. Зачем надо было убивать тебя? Я не понимаю, — Моана слегка сжал плечо Джекки. И тот, наконец, улыбнулся.

— Знаешь… Вот сейчас… Перед смертью, единственный… Единственный раз за все… Время нашей… Дружбы… Я могу сказать то, что обычно… Ты говорил… Мне… Умный мужик, ты не понимаешь простой вещи, — Джекки снова улыбнулся и Моана поневоле улыбнулся в ответ, он вспомнил свою любимую присказку, — так… Так говорит… Так говорит улица, Моана.

— Возможно, — тяжело, медленно ответил Моана, — я не знаю ее языка. Но я знаю язык маори. Я приготовил тебе подарок, хотел отдать сегодня на причале, на прощание. Но мне он пригодится сейчас. Я принесу его тебе завтра на похороны, — нет, это не было ни жестокостью, ни цинизмом, ни бессердечием. Два мужчины. Два маори. Они называли вещи своими именами.

— Хоть… Покажи… Мужик… С Севера… — прошептал Джекки, снова улыбнувшись. И впервые за долгие-долгие годы одинокая слезинка стекла по его татуированной щеке.

Моана достал из-за пазухи то, что прислал ему недавно дядюшка, по его просьбе. Палица. Тяжелая, короткая палица, национальное оружие маори. Зеленого нефрита [9].

— Тебе нравится, умный мужик из Окленда? — Спросил Моана, который плакать не умел.

— Очень… Спасибо… Моана… У меня… Никогда не было… Ничего… Что стоило бы… Хоть чего-то… Теперь есть… Считай… Я дал тебе ее… Поносить… — Джекки страшным, надрывным усилием протянул руку Моане и тот бережно пожал ее, а потом отпустил, ладонью закрыл мертвые глаза Джекки и прижался лбом к его лбу. Поднялся, сунул палицу за пазуху и вышел, не оборачиваясь.

Глава двенадцатая Как говорил маори

До дома Крышки Моана долетел быстро. Жил тот недалеко, последнее время доходы его возросли, и он мог себе позволить жить неподалеку от Джекки.

Моане было глубоко наплевать, а точнее, он даже не думал о том, что там может попросту оказаться засада. Там мог дожидаться его хоть сам дьявол белых людей, сейчас маори нельзя было остановить ничем.

У подъезда, в котором проживал новый главарь «Стальных крыс», стояла «Мазда», в которой сидели двое ребят из банды. Мозг Моаны, человеческий разум, давно утонул в безумии ярости, он с огромным трудом сдержал свой порыв начать убивать прямо тут, с этих двух.

Старый «шевроле» ударил «Мазду» в багажник, а Моана выскочил на ходу, не дав машинам остановиться в новом их положении, через открытое окно выдрал из кабины водителя, но ударить не успел, к счастью.

— Моана, это не мы, мы здесь, чтобы передать Крышке общее решение быть на сходке сегодня вечером, в девять, в «Быке»! — Парень понимал, что говорить надо кратко, громко и искренне, это говорил его инстинкт самосохранения, и он его не подвел.

— Вон отсюда, оба, вместе с ведром, я сам все передам, — голос Моаны мог принадлежать кому угодно, но не тому мужику, которого оба парня знали год, общались, даже разговаривали несколько раз. Этого человека парень не узнавал.

— Как скажешь! — Поспешно крикнул он, а Моана, забыв об обоих, ногой распахнул дверь и кинулся в подъезд.

— Кажется, сход будет без Крышки, — сказал второй парень, подходя к первому, который нервно раскуривал сигарету, он даже не подумал подшутить над тем, как его дружок обделался в руках Моаны.

— Поехали отсюда, — все, что удалось в ответ выдавить парню с сигаретой, он упал на заднее сидение, его друг вскочил за руль и «Мазда» исчезла со двора.

Лифт, нет, дверь лифта хрустит, ломаясь, нет, не то, лестница, где, где, вот, дверь, чья дверь, упала, можно идти, нет ничего, ни камня вокруг, ни жизни, ни смерти, есть то, что было когда-то Моаной, есть убийца, которого тоже, кажется, как-то зовут, ступеньки, ступеньки, ступеньки, длинный коридор, обзор тонет в кровавом тумане, застит глаза, сужает обзор, вещи теряют резкость, потом исчезают, оставаясь лишь темными пятнами, мешающими движению, умирает звук, полностью, мир онемел, он мертв, мертв, как Джекки, Джекки, Джекки, Джекки, воет кровь в голове, воет, воет бурей над морем то, что было когда-то душой Моаны, в которой нет места сейчас ничему, ни для кого, где, где, где?!

Со стороны это выглядело жутко. Человек среднего роста и могучего сложения несся по лестницам, словно ослепнув, глаза его были совершенно белыми, радужка слилась с белком, двери или перила, что ему мешали, просто падали, как сделанные из песка, это было не чудовище, это была куда более жуткая тварь, чем любое чудовище, которых боялись люди.

— Нет способа остановить маори, который твердо решил убить, — учил маленького Моану папа, — нет способа остановить маори в ярости.

— А смерть, папа? — Спросил тогда маленький маори.

— Смерть — лишь другая форма жизни. А ярость, сынок, одинакова на обеих сторонах.

Тогда Моана чуть было не усомнился в словах отца, но потом, когда дрался над трупами семьи, понял, что тот был прав. Нет в природе способа, чтобы остановить маори, который решил убить. Сейчас он чувствовал только это. В армии, на войне, он был командиром отделения, и ему приходилось думать и отвечать за своих ребят, а сейчас — сейчас он не отвечал ни за кого, на себя, Гаваики и все остальное ему было плевать. Как плевать на то, сколько людей сейчас может быть у Крышки, кто эти люди, чем вооружены — плевать. Он все равно убьет его, чтобы это ему ни стоило. Будь там один Крышка, или общий сход, или наряд полиции, или артиллерийский расчет — плевать. Он не сумел бы сейчас облечь свои чувства в слишком длинное слово: «Плевать», а потому просто грозно выл, проламывая ставший вязким, густым, липким воздух, который мешал ему сейчас.

Дверь он выбил сходу, не останавливаясь в своем бешеном рывке, зародившимся еще у больницы, к квартире Крышки, просто ударил в нее ногой и она вылетела вместе с косяком, какой-то человек, совершенно голый, но с обрезом, выскочил почему-то откуда-то из ванной, пар, туман, кровавая пеня в глазах, ничего не видно, выстрел, мимо, ответный удар Моаны, шея разбита вдребезги, смята, голова не отлетела лишь потому, что, кровь горлом, голова завернута на спину, плевать, кто еще, где, волна ярости не звериной, но человеческой, той, что не делает разницы меж живыми и мертвыми, волна алого цвета несет Моану по квартире, еще дверь, почему никого, где Крышка, еще дверь, упала, кровать, развороченная, Крышка, голый, вот, все!

На миг Моана встал, чтобы дать Крышке подняться на ноги. Голый мужик в коридоре и одна постель, развороченная, в которой пребывал Крышка, не интересовали его, ему всегда было наплевать на человеческие пристрастия. Застань он Крышку в постели с супоросой свиньей, это не смутило бы его.

— Вставай, Крышка, — ярость Моаны не угасла. Говорить он сумел лишь потому, что воля, воля бойца в десятках поколений, на миг обуздала безумие, направило его в одно русло, иначе он просто разнес бы все вокруг и Крышка, не исключено, что сумел бы уйти, пока бешеный маори громил бы все, что попадалось ему на пути.

Крышка знал, на что способен Моана. Маори. И не боялся его. Да. Как ни странно это звучит, не боялся. Маори по крови, он плохо умел бояться, а его фиаско на пустыре год назад — просто ошибка, которые бывали и у великих чемпионов, и у великих героев. Она не научила его страху. Он был очень далек от того, чтобы недооценивать рыбака, но бояться — не боялся.

Он сел на постели, глядя на Моану. Встал, поворачиваясь к тому спиной, нагнулся, поднял с пола трусы и, не спеша, натягивая их, шагнул вдруг к окну, оказавшись у кресла, стоявшего к окну спинкой и сел в него. Теперь от Моаны его отделяла комната, у одной стены которой стояла кровать, а у другой шкаф, да еще хрупкий журнальный столик, стоявший прямо перед ним.

— Я хочу сказать кое-что, Моана, пока не начали, — голос Крышки был спокоен.

— Говори, — голос Моаны Крышка, как и ребята во дворе, не узнавал, но и сам он начинал чувствовать, как загудел его позвоночник, что всегда бывало преддверием к приступу ярости.

— Я маори, как ты знаешь. Мое имя Анару. Я из рода воинов с Юга, — улыбнулся тот, кто звался Анару.

— Я не слепой. Твое «моко» у тебя на лице, вставай, ублюдок, — Моана говорил все тем же мертвым голосом. — Только не зови себя воином, ты уже даже не маори.

— Да что ты? — Анару перешел на родной, до того он ни разу не показал, что знает его, — я приехал сюда так же, как ты — за деньгами, дрался в клетках, только я умнее тебя.

— Ты бандит. Обычный бездомный пес, бегающий за кусками, — ответил Моана. Разговор был в традиции. А заодно давал собраться. Ярость не ушла. Не ушла и не уйдет.

— Да. Я понял, что в клетке можно стать калекой до того, как заработаешь, а можешь так и пробыть никем, пока не уйдешь на бедную старость. Улица давала мне больше, Джекки взял меня из клетки к себе. Он умел выбирать людей.

— Умел. Тогда, видимо, ты еще был человеком, — согласился Моана.

Анару встал во весь рост. Он был значительно выше Моаны, да и тяжелее минимум килограммов на двадцать. Мускулистый от природы, да еще и здорово накачавший мышцы в спортзале, он был ужасен. В комнате было двое, по меньшей мере, равных друг другу. Но для Моаны сейчас ничего не имело значения. Будь он сейчас способен мыслить трезво, то не стал бы и на миг обольщаться воспоминанием о том пустыре. Тогда ему повезло. Анару высунул язык.

Этот человек знал, что значит этот жест. Если Анару победит, он съест Моану.

— Нет нужды тебя есть, чтобы ты стал дерьмом, — Моана презрительно плюнул в его сторону, — воины Северы не жрут падали.

— Ты можешь шипеть, как уж, сколько душе угодно, северный ублюдок, я, как и ты, с ходу сосчитаю предков до первой лодки, чтобы ты там себе не вбил в голову, — Анару свирепел, кровь тоже заклокотала у него в голове.

— Предков? Ты имел в виду отцов, полагаю. Тех, кого умудрилась вспомнить твоя мамаша, — усмехнулся Моана.

Анару взвыл, его огромная ступня зацепила столик и отправила его в Моану, а сам он кинулся к стене, где висело оружие. Его Моана уже успел увидеть. Это были не сувениры из лавки. Южанин не врал. Тайаха была старой, настоящей. Но Анару кинулся не за ней.

Стол Моана встретил страшным ударом левой руки, прямым навстречу, тот разлетелся в неровные доски, часть из которых полетела обратно в Анару, который успел уже дернуть со стены свою палицу — деревянную, старую, добрую палицу, усаженную акульими зубами. Тоже не новодел, вещь старая, бывшая в деле и не раз, как мог бы заключить любой эксперт, окажись он на месте.

Анару кинулся на Моану. Тот встретил его ударом своей нефритовой палицы, которую успел рвануть из-за пазухи, продев кисть в темляк, одновременно уходя от страшного удара зубастой палицы Анару. Анару так же ушел от палицы Моаны, ударил ногой в живот, Моана отлетел к задней стене, впечатался в нее спиной, с ревом выдыхая воздух. Анару снова бросился, на сей раз он охотился на руки Моаны, а правильнее сказать, охотилось тренированное тело. Ни Анару, ни Моаны не было в комнате. В ней билась друг в друга двумя волнами ярость, когда-то носившая человеческие имена. По рукам Моаны Анару не попал, но получил тяжкий удар кулаком в грудь, отбросивший его назад. Простого человека такой удар убил бы на месте. Но Анару лишь с хрипом выплюнул на пол кровь, а Моана метнулся к нему, норовя пройти в ноги, пока палица его свободно болталась на кисти руки. Анару был умелым бойцом, он успел схватить Моану поперек корпуса и броском кинуть того в стену над кроватью. В этих новых домах стены, если они не капитальные, делают из чего попало, так что рыбак просто проломил перегородку из дранки, штукатурки, побелки и обоев со слоем гипсолита и вылетел в коридор, где валялся убитый им любовник Анару и рухнул на спину. Анару прыгнул на него сверху, прыгнул, как горилла, жуткий, раскоряченный, нацеленный просто раздавить Моане грудь или голову, но тот чудом успел перекатиться по полу и ударил приземлившегося со страшным грохотом южанина под коленки, отчего тот, в свою очередь, очутился на полу. Вскочить он не успел, Моана кинулся на него, целясь в шею, но руки у Анару были длиннее и он успел перехватить Моану в полете. Борьба шла на полу, если это безумие, где противники рвали друг друга зубами, если могли дотянуться, можно было бы назвать борьбой. Кожаный жилет Моаны лопнул сбоку и на миг спутал ему руку, Анару воспользовался моментом и начал вставать, медленно, страшным усилием поднимаясь с пола вместе с Моаной, тот тоже вскочил и теперь два гиганта ломали друг друга в стойке, бросая один другого по комнате, но не падая, каждый старался, напрягая, надрывая мышцы и связки, дожать второго до пола, нет, не получалось, два могучих тела врезались в шкаф — в боковую стенку, Анару ударился головой о какую-то железку, выскочившую из бывшего шкафа, который сложился карточным домиком, Моана же успел увидеть отлетевший в сторону дробовик, бросил Анару, дав тому полсекунды на вдох, и вскочил на ноги с дробовиком в руках.

Анару взревел от ярости, но Моана, размахнувшись, бросил дробовик в окно, выбив оба стекла в новомодном стеклопакете и оружие улетело во двор.

Анару был уже возле него, удар его палицы шел четко Моане по голове, Моана ответил таким же ударом, на скорость, кто быстрее, или оба, или его, или он, плевать, вой, стоявший в квартире, принадлежать людским глоткам попросту не мог, удар, удар, рука под руку, оба успели поставить блок под кисть противника с палицей и теперь хрипели от напряжения, стараясь расцепить руки и ударить снова. Моана вдруг резко прильнул к груди Анару, опуская руки — и его тяжелые кулаки ударили Анару по почкам. Повторить за Моаной его подвиг Анару уже не успел, да и не смог бы — его почки были разбиты всмятку, а затем последовал удар головой, который Моана нанес тому в грудь, не достав до лица — Анару отлетел назад, Моана шагнул к нему, на ходу занося палицу, но жизни в южанине было еще достаточно для того, чтобы ударить палицей воина с северного берега. Удар шел в голову. Акульи зубы мигнули нежно-желтым тоном, почему-то замеченные Моаной каким-то краем того, что некогда было его сознанием, и он понял, что это смерть. Но умереть он права не имел, блокировать же толком, или уйти с линии удара не успевал, его тело все еще двигалось по инерции движения, когда он кинулся на Анару.

Моана просто подставил руку под удар палицы, не думая, что будет, это не было поступком человека, так как с рукой он в тот миг мог смело проститься, палица должна была просто разнести его кости в пыль, после чего была бы гарантированная ампутация, но ему повезло — акульи зубы лишь вспороли кожу, а в тот же миг нефритовая палица Моаны с хрустом ударила Крышку в левую стороны головы, выше уха, проломив череп и до середины войдя в мозг. Моана вырвал палицу. Все.

То ли из-за того, что сила удара была направлена «в точку», то ли потому, что какая-то дикая судорога свело огромное тело маори, но тот не упал. А так и умер, стоя, пока из раны в голове, под огромным давлением бил фонтан крови вместе с остатками жизни. Глаза его, под гневно сведенным бровями, смотревшие на Моану, умерли. Кровь перестал бить и только тихо лилась. Воин маори умер стоя.

Моана, не обтирая палицы, присел на кровать, свернул самокрутку и закурил, глядя на стоявший перед ним труп. Он не наслаждался зрелищем, он просто ждал, когда бешенство маори оставит его, прежде чем выйти на улицу. В таком состоянии, он не осознавая, чувствовал это, он был опасен и вполне способен убить любого, кто просто попался бы ему на лестнице или на выходе.

Табак успокаивал маори, усталость навалилась на его мощное тело, плечи чуть поникли, а взгляд стал прежним, спокойным, уверенным. Он докурил самокрутку, щелчком выкинул ее во все то же окно, нынче служившее не то дверью, не то мусоропроводом, и подошел к Анару — убедился, что тот мертв, не оттирая крови с палицы, сунул ее в огромный внутренний карман своего тяжелого кожаного жилета, обмотал кровоточащие раны на руке найденным в ванной комнате бинтом, предварительно обильно залив голое мясо йодом, а затем вышел из квартиры, второй раз переступив через тело убитого им любовника Крышки.

Мозг его заработал. Первая мысль, которая имела четкую форма, была следующая: «Видимо, у Анару не было папы, чтобы объяснить, что в мире нет силы, способной остановить маори, который решил убить».

Вторая всплыла вообще ни с того, ни с сего, Моана не удивился, он понимал, что мозг сейчас просто приходит в норму и способен выдать и не такое: «Вот если бы такой бой попал в «клетку». В большую».

Маори медленно вышел из дома, начиная ощущать свое тело, которое, как он знал, скоро даст о себе знать болью, упал в «Шевроле» и медленно уехал.

Глава тринадцатая Как ушел Джекки

Моана не был христианином, но жил по вечному принципу: «Не судите, да не судимы будете». Это к вопросу о том мужике, что он застал в квартире Анару. Но и тут он ошибся. Убитый им мужик не был любовником Анару, а был его родственником, проживая в той же квартире, в соседней комнате, дверь в которую Моана выбил, разыскивая Крышку. Впрочем, это уже не имело значения.

К причалу он добрался без приключений, так как уже полностью владел собой. Навстречу ему попалась две полицейские машины, судя по всему, спешившие туда, откуда он теперь неторопливо катил на причал.

Заноза не рискнул подняться на яхту Моаны и сидел на причале рядом с ней. Завидев «шевроле», он вскочил и радостно замахал руками. Моана остановил машину и пошел к парню.

— Заноза, я помял твою тачку, вот тебе за нее, — он протянул Занозе двести киви, но тот убрал руки в карманы и отрицательно покачал головой.

— Моана, она вся не стоит двести, — деланно усмехнулся он, но маори прекрасно понимал, что дело тут не в старости тачки.

— Не зли меня, парень, бери бабло и вали отсюда. А лучше всего пусти ее под пресс, мало ли, что. На вот тебе еще сотню.

— Моана, мужик, я не возьму твои киви. Тачка эта мне досталась даром, ржавела во дворе, хозяин просто мне ее отдал, а я починил, — Заноза не врал, руки у него были золотые.

— Парень, просто бери деньги, — Моана свел брови, — тачку выкинь или сожги, а на киви купи себе или матери, или братьям с сестрами, что в голову придет. Я ухожу, считай, что это просто в подарок. Да. Следи за малым, пусть не живет на улице, он пацан неглупый, ты тоже, но он будет поумнее. Стать бандитом — не самая лучшая мысль и не лучшая цель. Отцу деньги не отдавай, белый мудак их просто пропьет, — с этими словами Моана, как-то раз ткнувший белого мудака лицом в гравий, когда тот, напившись до розовых слонов, выволок на улицу жену и принялся ее бить, просто сунул деньги Занозе за пазуху.

— Подарок возьму, — решился парень, но погрустнел, — а ты надолго уходишь, Моана?

— Навсегда. Сразу после похорон Джекки, завтра, — ответил Моана.

— Думаешь, малой умнее меня? — Заноза был задет.

— Думаю. Тебе же неймется стать «Стальной крысой».

— А кем еще тут можно стать, чтобы получать киви? — С некоторым вызовом, в котором слышалось и некоторая растерянность, спросил парень.

— У тебя правильные руки. Убитую тачку, на которой я сегодня летал, ты сделал лучше, чем она была с конвейера. Глупый вопрос, мальчик. Нет механика, что не взял бы тебя подмастерьем, на этих улицах. Особенно зная, с кем ты вожжался. К белым не ходи. А там — сам решай. Копи деньги, сходи на курсы, открой маленькую мастерскую — но это было бы слишком для тебя разумно. Так что следи за малым. Прощай, — Моана протянул парню руку, тот крепко ее пожал, ни говоря ни слова. Моана тяжело пошел на борт.

Заноза сел в «Шевроле», опечаленный смертью Джекки, бывшего его кумиром и примером для подражания, отъездом Моаны, а заодно задетый словами Моаны, что он ни на что не годен. «Я тебе покажу, мужик с северного берега, на что я годен, я завтра же пойду и найду себе работу. Не хочу сдохнуть на улице» — зло подумал паренек и уехал. Неизвестно, последовал ли он своему решению, или же так и остался подрастающей сменой «Стальных крыс» — но мысль о том, что в мире дорог не так и мало даже для парня с улицы, села в его голове.

Моана посмотрел на часы. Да, успел. Пока усталость не сломала его, надо было съездить в банк и забрать деньги. Он вымылся в крошечном душе на яхте, обработал свои раны и провел попутно медосмотр. Странно, но переломов не было, были синяки, гематомы, ушибы, раны на руке, где он поймал палицу Анару, но вот почти и все.

Он снова вынул бесценный костюм, облачился в него, вызвал такси к причалу и поехал в банк. На сей раз он не дал упырю в бабьем облике себя мучить, как это бывало каждый раз, скорчив такую рожу, что та мигом подавилась сияющими перспективами, что озвучивала и повела Моану к его ячейке. Моана частенько туда докладывал, но ни разу не брал оттуда ни киви. Деньги за выступление в большой клетке он получил тем же вечером (Джекки как-то решил вопрос), но чеком, который и обналичил у упыря с пышной грудью. Деньги из ячейки и за бой свалил в свою брезентовую сумку, вышел из банка и вернулся на причал.

Там он, прежде, чем упасть на койку, нашел маори по имени Альберт, владельца яхты.

— Здорово, Альберт, я принес бабки за красавицу, — начал он, когда они поздоровались.

— Я рад, Моана, что ты так быстро собрал деньги. Не подумай, что рад, что быстро продаю, я ее вообще продавать не хотел, как ты помнишь. Рад, что у тебя все сложилось. Вот бумага, я ее оформил на днях, подпиши, — сказал Альберт, протягивая Моане листок. Но тот отрицательно покачал головой, открыл сумку и стал выкладывать из нее пачки денег. Когда он дошел до половины суммы, Альберт, улыбнувшись, положил свою руку на его и сказал: «Все, мужик. Это все деньги».

— Ты чего несешь, Альберт? Тут ровно половина, не шути со мной сегодня, я не в духе, — ответил Моана. Что еще за чертовщина.

— Нет, Моана, здесь все. Остальную половину Джекки заплатил мне еще четыре месяца назад и велел помалкивать. Он боялся, как он сказал, что тебя могут срубить в клетке, прежде, чем ты наберешь все нужные киви. Вот и все.

— Джекки? — Тупо спросил Моана.

— Джекки, мужик, Джекки, все, до последнего киви, — сказал Альберт.

— И что мне теперь делать с этим баблом, мать его?! — Рассвирепел внезапно Моана.

— Мне бы такую заботу! — Рассмеялся Альберт.

— У Джекки есть родные, Аль? — Моана порой сокращал имя Альберта.

— Есть, — Альберт продолжал улыбаться.

— И ты знаешь, где их найти? — Спросил Моана, обрадовавшись, что он сможет помочь тем не только деньгами на похороны.

— Знаю. Вся его родня стоит передо мной сейчас, Моана. У Джекки не было никого, кроме тебя и «Стальных крыс». Он сирота, подкидыш. Даже не приютский, он вырос на асфальте. А тебя он считал своим братом. Вот так, мужик с севера, — Альберт перестал улыбаться, грустно глядя на Моану.

— Джекки погиб утром, Ал. Ты не знаешь? — Спросил Моана зачем-то. Вовремя оборвал себя, чуть не ляпнув от усталости, что Ал мог бы и смолчать про выплату денег. О людях нельзя так думать. Это усталость и горе.

— Знаю. И что это меняет? — Маори почуял второй смысл в словах Моаны и начинал злиться.

— Это значит, что ты хороший человек, — сказал Моана.

— Это значит, что ты мудак, — сказал Аль, — не обязательно носить «моко» на роже, чтобы быть маори.

Немного на свете было людей, кто назвал бы Моану «мудак» и остался цел. Но Альберт был прав, право во всех смыслах. Моана оскорбил его, походя. А слово «маори», если перевести его на белую кашу, и значит «человек», «настоящий», «истинный». Вот и все.

— Ты прав, а я нет. Прости меня, мужик. Это я от горя, — сказал Моана.

— Понимаю тебя. Принимаю. Джекки был хорошим человеком, хотя и бандитом, — согласился Альберт. На этом торги закончились, Моана подписал бумаги, заготовленные предусмотрительным Альбертом, и стал законным владельцем яхты. Бумагу он убрал в карман, выпить отказался, но чаю попил, пока Аль глушил водку, обмывая приобретение Моаны. Затем Моана вернулся на свою яхту, снял костюм, рухнул на кровать и моментально уснул.

«Бык» и время засели в его голове и в восемь вечера он проснулся. Тело не ныло, а выло, моля об отдыхе, Моана признавал, что тело право, в таких драках он не участвовал еще никогда, но тело — телом, а дело — делом. В девять вечера, в обычной свое одежде, зашив предварительно жилет, в кармане которого все еще покоилась палица Джекки, он вошел в бар «Бык», второе место сбора «Стальных крыс», кроме кафешки Томаса. Банда была уже там, в полном составе.

— Крышка не придет, — оповестил Моана, — у него дела. Я пришел узнать, когда похороны Джекки и дать денег, — говорил он быстро, твердо, даже не поздоровавшись.

— Крышка и впрямь… Немного занят, Моана. Похороны завтра, в одиннадцать утра. Мы скидываемся тут, вкладывайся, чем богат, — отвечал старейший из «Крыс», судя по всему, возможный кандидат на лидерство.

Моана положил на поднос, на котором лежали купюры разного достоинства, пять тысяч киви и пошел к выходу. Остановился.

— Когда заберете тело? — Спросил он, — и куда отнесете сперва?

— В девять утра, Моана, положим в гроб и поедем на кладбище, — отвечал Расти, тот самый старейший из «Крыс». Говорил один он, никто и словом не обмолвился о том, какими такими делами занят Крышка. Улица знает все.

— К девяти я буду в больнице, Расти. Ребята, не увозите Джекки без меня, — обратился он сразу ко всем.

— Ты не из наших, Моана, но Джекки был твоим другом. Как мы можем тебе отказать? — Расти пожал крепкими плечами, — конечно, мы дождемся тебя. Если гадаешь, что надеть, одевайся, как сейчас — «Стальные крысы» костюмов не носят. — Старый бандит ответил на вопрос, который не знал, как сформулировать Моана.

— Благодарю, парни. Я не опоздаю. До завтра, — Моана поднял руку, прощаясь, «Стальные крысы» ответили тем же и Моана вернулся, наконец, домой, где снова лег спать. В тот день он не ел вообще, организм отказался от еды, аврально реставрируя поврежденные ткани и отбитые мышцы. Переломов, может, и не было, но трещины в костях были точно, в этом Моана был уверен. Нельзя пройти через паровую молотилку, будь ты хоть самым крутым маори в ярости и уцелеть. Жив он остался просто потому, что папа Анару позабыл толком рассказать глупому чаду, что маори нельзя остановить. А его папа — успел. Это была последняя мысль Моаны, с которой он уснул, как умер — тяжелым, беспробудным сном без сновидений.

Пока он спал, доблестная полиция Окленда, проворонившая его на улице, провела осмотр места преступления. По подъезду прошел самум, а два тела, что они нашли, говорили сами за себя.

— Разборка. Это из-за Джекки Косточки. Несложное дело, — уверенно бросил старший группы, закуривая, — странный способ убийства, но это нам только на руку. Раскроем за пару дней.

Но человек предполагает, как всегда.

Часом позже в кабинет начальника полиции Окленда позвонил мэр города. Мэр был человек крутой, резкий, авторитетный, а вот начальник полиции больше бы годился в политики. Так часто бывает в жизни — люди, не умея думать, занимают чужие места, мучаются сами и мешают жить другим.

— По моим данным, господин начальник полиции, дело о смерти бандита Крышки и его родственника со смертью Джекки не связно, — начала мэр сходу, с места в карьер, — обычная битва двух педерастов. Какой еще родственник? Два отброса общества передрались, вот и все. Дело у меня на контроле, я бы посмел вам посоветовать составить простой акт о двойном убийстве на почве чего угодно, и сдать дело в архив. По этим ребятам плакать никто не будет. Вы ведь не будете? Да и, кстати, дом, что купила внезапно ваша бабушка за городской чертой, где радушно поселила вас с семьей, сама проживая в доме престарелых — хорошее место, там плакать глупо.

— Я вас понял, господин мэр. Два диких маори просто убили друг друга, бились по всему подъезду, пугали людей, стреляли, бросали в окна оружие и кончили так, как им всем бы и следовало. Дело раскрыто и закрыто, в суд подавать нам нечего. А как ферма вашей свекрови, которая живет в Австралии?

— Процветает, даже не знаю, почему, — усмехнулся мэр, — видимо, хорошая земля. А вас, Гарри, я приглашаю в воскресенье к себе на обед, с супругой и детьми, мы давно уже не виделись.

— Большая честь, господин мэр, большое спасибо, буду непременно! — Бодро отвечал начальник полиции, воспрянув духом. В конце концов, мэр был прав. Два бандита ушли в края, откуда не возвращаются, да туда им и дорога.

Два старых-престарых маори, не торопясь, но и не шаркая, выходили тем часом из здания мэрии, и последнее, что услышала девчонка в приемной, говорившая по-маорийски было: «Если ты понимаешь, о чем я говорю».

Моана приехал к больнице ровно без пятнадцати девять. Народу там было уже немало. Помимо «Стальных крыс» в полном составе, от старших до шестерок на побегушках, были и незнакомые Моане люди, было и несколько спортсменов, были люди, которые так или иначе соприкасались с боями в клетке.

Моана поднялся на второй этаж (на сей раз остановить его в голову никому не пришло) и помог переложить тяжелое тело друга в гроб. Они снесли его на улицу, причем никто и пикнуть не посмел, что спереди, с левой стороны, гроб нес Моана, не имевший к «Крысам» отношения. Там они задвинули гроб с Джекки в катафалк и поехали не спеша на кладбище. За ними ехал целый кортеж.

«Интересно, понравилось бы Джекки все это?» — внезапно подумал Моана, молча сидевший в катафалке, облаченный в свой жилет, джинсы, армейские ботинки и толстовку с капюшоном. И решил, что понравилось бы. Джекки был человеком толпы, не был отстранен от нее, и его бы порадовало, что столько людей пришло с ним проститься. Ну и славно. Если Джекки сейчас видит их, он рад. А если видит Крышка, которого в этот момент зарывали на каком-то другом, неизвестном могильнике, то еще лучше.

В кармане Моаны так и покоилась палица, которой он проломил голову Анару. Кровь на ней успела, и пропитать внутренний карман, и засохнуть на ней самой. Мыть ее он не собирался.

На кладбище народа оказалось еще больше — казалось, тут собралась вся улица, где обосновались некогда «Стальные крысы» — Джекки, несмотря на свой род занятий, пользовался и уважением, и любовью. Были тут и молодые люди, рвавшиеся в «Крысы», те стояли нарочито особняком, и пожилые, с виду вполне приличные люди, и какие-то девки, и просто мужчины, женщины и дети.

Разумеется, прощаться с Джекки к гробу подошли не все, иначе похороны кончились бы ночью. Близкие. Последним подошел Моана, посмотрел на спокойное лицо друга, которое сейчас совсем не походило на деревянное изображение Вельзевула и, не таясь, вынул из кармана палицу, покрытую бурыми мазками, медленно вложил ее в сложенные руки Джекки и сказал: «Я сделал, что обещал. А ты, умный мужик из Окленда, меня переиграл — ты сделал мне два подарка, а я тебе — только один. Поквитаемся, когда встретимся, мужик. Прощай. Спасибо тебе. За все» — Моана прижался лбом ко лбу бывшего главаря «Стальных крыс», дождался, пока гроб спустили в землю и закопали, еще раз сложил руки передо лбом, поклонился могиле, раздвинул толпу, как танк молодую поросль и, не оборачиваясь, ушел. Поминать Джекки в компании «Стальных крыс» у него не было ни малейшего желания, да и у тех, надо думать, тоже. То, что Моана отправил Крышку вслед за Джекки, создало им ряд проблем, но предъявить Моане они не решились. Не из страха. От стыда. Ответ Моаны на такую предъяву предугадать было просто, после такого его осталось бы лишь убивать, а убить друга Джекки… Нет уж. Пусть северный воин идет своим путем, он сделал все верно. И то, что не остался на поминках — это не неуважение к памяти друга. А, скорее, понимание ситуации. Так решили бандиты и на том успокоились.

Моана вернулся на причал и сел выкурить последнюю самокрутку на берегу Окленда. Поднимался славный ветерок с берега и он тихо радовался, что уйдет в море не под стук двигателя. Мелкая, но радость.

«Форд», старый, как мир, да и потрепанный примерно так же, остановился у причала. Моана молча поднял опущенное долу лицо на звук мотора. С некоторых пор подъезжающие машины его настораживали. Но сейчас он не знал, как реагировать — из «форда» выскочила Мамба, тонкая, черная, как ее тезка, дредастая и зареванная донельзя. «Какая сволочь ей сказала, откуда я ухожу?» — с безнадежностью думал Моана, снова уставившись в землю.

— Моана, я пришла проститься, — начала Мамба.

Моана молчал.

— Я пришла сказать, что я тебя люблю, хочешь, верь, не хочешь, не верь, — сказала Мамба.

Моана молчал.

— Я должна тебе сказать, что я беременна. От тебя. Я знаю, кто я, но этот ребенок — твой. Ты слышал, что, кроме тебя последние месяцы у меня не было никого. Это ничего не значит. Я собрала денег, чтобы сделать потом экспертизу. Для тебя. Мне она не нужна.

Мамба понятия не имела, что уличная мелкая шпана следила за ее нравственностью так, как не следят за девством принцессы крови на выданье, когда поняла, что это — женщина Моаны. Хотя он даже и не думал просить их о таком одолжении.

Моана молчал.

— Я хочу сказать, что понимаю, что не гожусь на роль твоей женщины. Ты идешь домой, я африканка, ты маори, тебя не поняли бы свои. Тем более, учитывая твой род. Хотя и мой, если можешь представить, тоже когда-то был родом воинов.

Моана молчал.

— Я все равно скажу. Я бы все отдала, чтобы уехать с тобой на твой северный берег и жить там. Среди твоих братьев и друзей. Растить ребенка в окружении людей, а не зверья с улицы. Я умею не только раздвигать ноги, Моана, я умею и работать, причем не только за прилавком. Я не второго поколения приезжих. Я прямо оттуда, с Черного континента. И еще. Я знаю, что ты уйдешь в море сразу после того, как вернешься домой. Я бы ждала тебя всю жизнь, если бы это было тебе нужно. Среди твоих. Я уеду отсюда прямо сейчас, как только помашу тебе рукой, на прощанье — хотя ты сроду не оборачивался, уходя.

Моана молчал и Мамба, темпераментная, бешеная Мамба, способная на любую выходку, начала звереть.

— Да гори оно все, скажу, как есть. Если бы я была не шалавой с подворотни, что хреново подмывается, а ты бы не был из рода воинов, которые не путаются с таким отребьем, если бы твоя семья спятила и приняла бы меня, я бы всю жизнь торчала на вашем берегу, доила коз с коровами, стирала бы сети, если надо, смотрела за ребенком, руками таскала навоз, если у вас так принято, а чтобы тебе не думалось — а тебе думается! — я бы, как принято у нас, раковиной распахала бы все себе там так, — она непристойным жестом показала себе между ног, — что и слепой бы не позарился, а я бы и вообще не захотела. Ты так и будешь молчать, северный пень?! Хоть пошли меня на хрен, что ли, или ты умудрился все же потерять свои яйца?!

Моана поднял голову, опущенную на протяжении всего монолога Мамбы. На лице его, крепком, расписанным сложной вязью «моко», которая заодно была и легким шрамированием, не дрогнул ни один мускул. Глаза его смотрели спокойно, ровно, не было в них ни удивления, ни радости, ни печали, ни раздражения. Море. Спокойное море. Его крупные, твердые губы чуть дрогнули и он произнес: «Казуаров. Будешь доить казуаров. Если из-за твоей болтовни я прозеваю ветер, то наше счастливое семейное житье начнется с того, что я набью тебе морду. Вещи с тобой, или оставила у себя?»

Мамба раскрыла свои огромные глаза так, словно с ней заговорила статуя в парке, а затем, завывая по-звериному, повисла на вставшем Моане, как мартышка на баобабе. С ней он и прошел к «форду», взял оттуда сумку Мамбы, с ней же поднялся на яхту, поднял якорь и ушел на северные берега, к таким же тупым маори, каким был он сам.

Глава четырнадцатая Как Моана ушел

После семейного застолья, перешедшего в гулянье всей деревней, дядя Вирему вышел с Моаной на улицу — якобы покурить. Моана тут же воспользовался этим и попросил дядюшку, который, как и все члены семьи, уже получил от Моаны конвертик в подарок, на его яхту.

— Зачем? — Удивился дядя Вирему, — я видел ее сегодня днем, прекрасная яхта.

— Так надо, — твердо сказал Моана, дядя пожал могучими плечами и пошел за племянником.

На яхте Моана открыл шкаф и достал оттуда тот самый исторический костюм.

— Дядя Вирему, позволь мне раз в жизни подарить тебе что-то, что можно оставить, а не обычные деньги. Он совсем новый, я надевал его только два раза, так получилось. Я сразу же, когда покупал, решил подарить его тебе. Возьми, пожалуйста. — И он протянул старику костюм, вместе с рубашкой и галстуком. Брюки и рукава Мамба отогнула еще по дороге сюда, да заодно так отгладила, что Моане не было стыдно дарить костюм, о котором пришлось бы еще говорить, что там надо что-то поправить. Глаза старого воина как-то подозрительно заблестели, он кашлянул, потом посмотрел на костюм, потом на Моану, который так и стоял, протягивая ему подарок.

— Куда мне, старому человеку, такая нарядная вещь, Моана? Это ты молодой мужчина, судя по всему, решил жениться, тебе он сгодится больше, так что я, наверное…

— Нет, дядя Вирему. Это — тебе, — твердо сказал Моана. Дядя Вирему взял костюм одной рукой, второй прижал к себе Моану и сказал: «Спасибо. Всю жизнь, как дурак, мечтал о костюме. Но так и не купил».

— Кстати, Моана, ты успел получить мою посылку с тем, что ты просил, с палицей? — Осведомился Вирему.

— Да, спасибо, дядя, успел.

— Ты хотел ее подарить своему другу, о котором писал, что тот чуть не обратился обратно в маори. Подарил ли? — Снова спросил дядя, как-никак, палица маори не дарится, кому ни попадя.

— Положил ему в гроб. Его убили свои же, дядя Вирему, — спокойно ответил Моана, — но показать успел, тот дал мне ее… Поносить.

— Что ты сделал, зная, кто убил человека, которого ты звал другом? — Строго спросил дядя.

— То, что делает маори, когда знает, кто убил его друга, — ответил Моана и дядя удовлетворенно кивнул.

Они стояли у борта яхты, качавшейся на мелкой волне, курили и смотрели в море, на закат.

— Да, о женах, Моана. Кто эта женщина? — Спросил дядя Вирему. К слову сказать, когда он и остальные впервые увидели Мамбу, никто и бровью не повел, ее приняли, как свою, сходу, быстро втянув в бабьи дела по приготовлению праздничного ужина.

— Африканка. Прямо с Африки. Не успела намешать в голове всей это белой ерунды, — отвечал Моана.

— А чем она жила? — Поинтересовался дядя Вирему.

— Она бывшая проститутка, — охотно ответил Моана, — беременная от меня.

— Что сказать. Мало, кто сразу попадает на прямую дорогу, — отвечал старый маори, ни на миг не усомнившись в словах Моаны ни о том, что Мамба бывшая, ни о его уверенности в отцовстве. Тут говорили два мужчины — и этим все сказано.

— Я волновался, что ты будешь против брака маори из рода воинов с черной женщиной из Африки, дядя Вирему, — признался Моана.

— Моана, ты человек, который сам устанавливает правила. Если на Аотеароа появился маори, которому тут стало тесно, и он хочет найти настоящую родину, значит, старого мира больше нет. Ты создаешь новый. И еще. Ты мужчина. Настоящий маори из рода воинов. Так что только тебе решать, кто будет греть твою постель и ждать тебя с моря. Привези ты в качестве нареченной козу, я бы и слова не сказал, — внезапно сказал дядюшка Вирему. — Но, я думаю, что раз она в положении, то с собой ты ее не берешь?

— Нет, дядя Вирему. Я лишь хотел, чтобы мы успели пожениться. А потом я уйду, — спокойно сказал Моана, мысленно глубоко переведя дыхание.

— Так и сделаем. Не волнуйся, Моана, женщины быстро научат ее, как живут наши жены, а ваш ребенок будет расти воином маори с северного берега, или достойной девушкой с северного берега. Правда, будет проблема, если будет мальчик, — вдруг помрачнел дядя Вирему.

— Какая? — Насторожился Моана.

— Да я сроду не делал белой «моко», мужик, — расхохотался дядя Вирему и Моана присоединился к нему.

Свадьбу сыграли на следующее утро, потом праздновали, потом Моана решал свои оставшиеся на берегу дела, потом…

В общем, глухой ночью, оставив родной берег, стояли на берегу яхты два маори — старик и мужчина в расцвете сил. Вирему и Моана. Один уходил, второй провожал. Вся деревня гуляла, кто на улице, кто в баре, кто в большом доме Вирему, Мамба делала вид, что спала в своем новом доме, привыкая к мысли, что она получила больше, чем просто законного ребенка — она получила огромную семью людей, которые отвечали за каждое сказанное слово.

— Дядя, все деньги, что остались, я оставляю Мамбе и тебе. Себе оставлю кое-что, думаю, что придется помотаться и по портам, и по берегу. Но тут хватит надолго, — сказал Моана чуть позже.

— Да хоть все забирай, Моана. Тут хватит и работы, и еды, для нас и для твоей жены, — отвечал дядя Вирему.

— Нет, так нельзя. Я не знаю, вернусь ли я. Не знаю, когда и как. Так что вот, — он передал сумку дяде Вирему, тот, не заглядывая, повесил ее на плечо.

— Я, пожалуй, спрошу у твоей женщины, как кладут деньги в банк, чтобы получать с них еще по чуть-чуть, сам я слишком туп для всего этого, — улыбнулся старый маори.

— Я хранил свои просто в ящике банка, до вклада я так и не дорос, — улыбнулся в ответ Моана. Помолчали. Море тихо плескалось о борт яхты Моаны. Полная луну поднялась над волнами и оказалось, что нос его яхты стоит прямо на лунной тропе, легшей на темную, чуть фосфоресцирующую воду.

— Моана, — дядюшка, долго не решавшийся сказать это, все же решился, — а что, если Гаваики нет? Если эти белые — правы, а Гаваики — лишь легенда?

— Я думал над этим, дядя, — внезапно тепло улыбнулся Моана, — если ее нет, то значит, и нас нет, все это — он повел своей могучей рукой вокруг, — лишь сон. А если так, то разве можно придумать сон, который кончался бы лучше, чем навсегда исчезая в море?

Вирему покивал головой. Моана был прав. Как ни крути, его племянник прав во всем. И в том, что уезжал в город, где остался тем же маори, чуть не сделав маори окружавших его там людей, и в том, что вернулся, и в том, что взял в жены женщину чужой крови, и в том, что уходит. Прав — и все. Такие люди порой попадают в наш мир, думал дядя Вирему, а нам остается лишь гордиться тем, что они нашей крови — если нам так везет. Нам вот повезло, например, думал старый рыбак.

Они крепко обнялись и постояли несколько мгновений, прижавшись друг к другу лбами. Затем дядя Вирему спустился на берег, а Моана, поймав вечерний бриз, поднял парус и яхта заскользила по сияющей лунной дороге.

Старик долго смотрел ему вслед, а когда яхта скрылась из вида, направился к бару, где гуляли его односельчане, на спор когда-то нареченный владельцем «Однорукая акула».

Примечания

1

[1] Маори — самоназвание аборигенов Новой Зеландии. Правда, есть версия, что там до них тоже кто-то жил, охотясь на огромных птиц моа, но после прибытия с Гаваики лодок, жить перестал. Факт, пока что ни доказанный, ни опровергнутый. На родном языке, увы, говорят уже далеко не все маори.

2

[2] Тайаха — национальное оружие маори, нечто среднее между копьем, палицей и веслом. Делается из прочной древесины, наконечник копья всегда вырезается в виде особо почитаемого предка. Служит как колющим, так и ударно-раздробляющим оружием, хотя ничего, похожего на камень или железо, в ней нет. Второй конец имеет плоскую форму, напоминая весло. Каждая тайаха уникальна по резьбе. Длина ее может достигать двух метров.

3

[3] Моко — ритуальная татуировка маори, описание процесса дано в тексте повести, также является обрядом инициации юноши в воины.

4

[4] Аотеароа — название Новой Зеландии на языке маори.

5

[5] Гаваики — легендарная родина маори, откуда некогда прибыли семь лодок, о которых то и дело упоминается в повести. Маори по сю пору помнят не только названия лодок, но и имена вождей. По преданию, люди с каждой лодки заняли свою часть Новой Зеландии, «чтоб жили и плодилися, и правили тягло».

6

[6] Уличные банды Новой Зеландии — строго этнического характера, состоят из маори и полинезийцев. Иерархия схожа с байкерскими клубами. Отличаются эпатажным видом, густо татуированными лицами и броскими одеяниями, нечто среднее между байкерами, рокерами и нацистами. Раньше ограничивались драками и мелкими правонарушениями, но теперь идут в ногу со временем, курируя наркоторговлю и проституцию, а также совершая почти весь спектр остальных правонарушений.

7

[7] Киви — новозеландский доллар.

8

[8] «Монгрел Мобс» — реально существующая, самая крупная уличная банда Новой Зеландии.

9

[9] Палица маори — заслуживает отдельного описания, отличаясь от классической своей почти плоской формой, что позволяет наносить ей не только дробящие, но и рубящие удары, делается из нефрита или твердой древесины, усаженной зубами акулы. Зачастую имеет даже имя собственное.

Content

Александр Валентинович Ледащёв
Маори по кличке «Литой»

Глава первая Как два маори говорили на берегу

Глава вторая Как Моана прощался с родной деревней

Глава третья Как Моана прибыл в Окленд

Глава четвертая Как Моана и Джекки вели разговор

Глава пятая Как Моана впервые вышел в клетку

Глава шестая Как Моана писал письма

Глава седьмая Как Моану пытались купить

Глава восьмая Как Джекки впервые в жизни понял простую вещь

Глава девятая Как Моана впервые бился в клетке на высоком уровне

Глава десятая Как Моану делали американцем

Глава одиннадцатая Как говорила улица

Глава двенадцатая Как говорил маори

Глава тринадцатая Как ушел Джекки

Глава четырнадцатая Как Моана ушел

Примечания