Бирюк В

ОБМАСОНИВАНИЕ

Часть 97. «Хугин и Мунин над миром все время…»

Глава 529

«Холодно, жутко… Но радостно-дик

В небе высоком несущийся крик

…

Сумерки. Ветер подул верховой.

Лед шевелится внизу, как живой…

Странные думы родятся в уме:

Грозное что-то куется во тьме!..»

Что-то — куётся. Во тьме. Странное, грозное. Не только во тьме начинающегося волжского ледохода — во тьме моих мозгов. Моей взбаламученной души. Всполошенной, встряхнутой «Киевской догонялкой» в Луках. Резко ударившим в нос вкусом гниющей заживо «Святой Руси».

«Грязью чавкая жирной да ржавою,

Вязнут лошади по стремена,

Но влекут меня сонной державою,

Что раскисла, опухла от сна».

Хоть бы и зимой, когда «чавкать» да «вязнуть» не в чем, а всё едино — «волчья сыть».

«Сердце безумной тревоги полно»… таки — да.

Логика, рациональность — «мозг обезьяны» — пытается успокоить, придумывает разные разумные слова и аргументы… и в испуге отскакивает. От звериного оскала иррационального, эмоционального — «мозга крокодила».

Раздрай.

Смятение.

Беспутье.

Беспутство — это не пьянка да гулянка. Это — отсутствие пути. Отсутствие собственного осознаваемого выбора. Последовательности понятных, планируемых и исполняемых шагов.

«Дорогу осилит идущий».

Ещё: едущий, скачущий, ползущий, перекатывающийся… Как полз с раздробленными ногами по зимнему лесу Мересьев.

Что делать тому, кто попал в «бездорожье»? — Известно что. Стать «русским человеком».

«Дорога — это направление, по которому русские собираются проехать».

Или — пройти, проползти… Осилить.

Прикинулся Иваном-дурачком, очертил голову, перекрестился на «заветную звезду», поплевал на ладони… и «аля-улю, гони гусей!», «езжай, печка, отсюда и до не видать вовсе!». Или — падая и поднимаясь на каждом шагу, вцепляясь содранными пальцами в промёрзшую землю… Подтягивая себя, собственное непослушное, тяжёлое тело туда, в ту сторону, вперёд…

«Русскости» достаточно в бездорожье. Но не в «бесцелье».

«И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,

Как пир на празднике чужом».

Есть ли «путь», «ровный» ли он, нет ли его…? — Какая разница? Если нет «цели».

Я не мог ни о чём другом думать.

Нет, не так. Я пытался о чём-то подумать. Прикинуть, например, варианты продвижения Всеволжских людей в Двинской земле или внедрение гидродинамических подшипников… Без толку. Мысли… даже не мысли, а просто всплывающие в моём мозгу картинки произошедшего в Луках, ломали всякую разумную интеллектуальную деятельность.

Эмоции захлёстывали, спать не давали. «Мозг крокодила» снова и снова кричал:

— Так жить нельзя!

Где в этом утверждении буква «р»? У меня внутри оно всё состояло из озлобленного рычания. С болезненными, чуть ли не паническими нотками.

И «мозг обезьяны», недовольно ворча, выдираемый из благолепия личного благоустроенного «кокона», начал искать пути для достижения поставленной «крокодилом» цели.

Как верный пёс, которому заблудившийся в темноте хозяин командует:

— Ищи! Ищи дорогу.

Он нюхал воздух, весело помахивал хвостиком и сообщал:

— А зачем нам «так жить»? Давай не «так». Главное — не «там». Здесь же — хорошо? У нас всё есть! Давай развиваться, возвышаться и совершенствоваться! Само-…! На Стрелке же есть куда расти! Никакого «асфальта на темечке»! Крокодил, хочешь шоколадных конфет в серебряной фольге? Давай прогресснём!

* * *

Мне жалко Одина. Я искренне соболезную одноглазому хозяину Валхаллы и повелителю валькирий. Два ворона — Хугин и Мунин, «думающий» и «помнящий» — летают над миром. А вернувшись к владельцу, вставляют, вбивают ему в уши свои клювы. И орут новости. Прямо в мозг. Что придумалось, что вспомнилось. Пернатые «колокола громкого боя». Клювастые «сирены воздушной тревоги». И не заткнуть их.

«Хугин и Мунин

над миром все время

летают без устали;

мне за Хугина страшно,

страшней за Мунина, —

вернутся ли вороны!».

Мне — легче, я человек — не бог. Я знаю — чтобы не случилось в мире, «крокодил» выберет цель, а «обезьяна» найдёт дорогу. Ну, или сдохну…

* * *

Самосохранение, саморазмножение, социализация, любопытство… Все «четыре базовых инстинкта» были удовлетворяемы на Стрелке. В количествах запредельных. Я не мог съесть всё вкусное, приготовляемое Домной; одеть, для защиты своей тушки, все кольчуги, даже — с «двойным эльфийским» плетением, изобретаемые Прокуем; трахнуть всех жаждущих этого женщин…

Стать предводителем всех «гиббонов» к северу от Сахары? А даже и к югу? Повелитель «гиббонов» всего мира? Супер-пере-за-гиббононист? Сверх-мега-гиббоноид? Для чего?! Лишь оценки пары-тройки сотен людей, с которыми человек общается постоянно, имеют для него значение. Эти оценки — уже близки к предельно допустимым. Дальше — обожествление. Чего я старательно избегаю.

«Ванька-лысый — пророк божий! Придите и возрадуйтесь! Просите и обрящите!».

Да вы что, сдурели?!

Я знаю себя, знаю как моё занудство, перфекционизм, моё долбодятельство может перейти в «очертя голову», в фанатизм, в абсолютизацию собственной истинности. А потом… будет стыдно.

Нафиг-нафиг!

Я искал не власти, но свободы. И своего добился. Надо мной нет начальников.

«Ветер, ветер ты могуч…

Не боишься никого

Кроме бога одного».

А я и бога не боюсь. Ибо — не верую.

Любопытство? Хочешь попробовать чего-нибудь новенькое — изобрети. Ресурсы, инструменты, люди — есть. Если каких-то инструментов нет — изобрети их. И — удовлетворяй. — Ся. Своё любопытство.

Хочешь бланманже? — Объясни Домне. И — наслаждайся. Хочешь «к едрене фене»? Построй самолёт. Из фанеры. И — отправляйся. Хочешь помидоров? Построй «бермудину» побольше, объясни Отсендинному Дику дорогу до инков или ацтеков и лежи-поджидай…

* * *

Кстати. Нынче опять подходящий момент.

Народ в очередной раз собрался «открывать Америку». Конкретно — Мадок Овен Гвинедл, принц Северного Уэльса. Его корабли пересекли (в РИ) Атлантический океан, дошли, между 1150 и 1170 г. до устья Огайо. Потом он вернулся, уговорил брата, они снова отправились на запад. Похоже, во Флориду.

На Огайо обнаружены щиты с изображениями русалки и арфы — атрибуты уэльских воинов. Там же — надгробный камень 1186 года.

В Алабаме, Джорджии и Теннесси — несколько фортов доколумбовых времен. Олд Стоун в Теннесси — неравносторонний треугольник из высоких неотесанных глыб, поднятых из притоков реки Дак Ривер. Шестиметровые стены окружены рвом. Похож на древние валлийские укрепления. Другой форт — Де Сото сравнивали с родовым замком Гвинедлов. Приёмы постройки обоих сооружений — идентичны.

Утверждают, что сохранилось пять фортов в Чаттануге, построенных, по местным преданиям, белыми людьми.

«Валлийские индейцы» неоднократно всплывают в разных сообщениях:

«В 1660 году я со своими товарищами попал в плен к тускарора, готовых растерзать нас, когда я громко заговорил с ними по-валлийски. Однако позже они остыли и уже спокойно разговаривали со мной на этом языке, правда, несколько испорченном».

В 1721 году Шарлевуа жил у индейцев манданов:

«…их жилища расположены в чистеньких поселках с улочками и площадками, это бревенчатые срубы, на которые сверху насыпана земля».

Сходство лодок манданов и валлийцев… предания индейцев о том, что однажды в Кентукки пришел белый народ, «у которого были вещи, которых индейцы не знали».

Лодки, жилища, арфы… Керамика манданов очень похожа на раннюю керамику кельтов. Изготовляли индейцы и прекрасные голубые четки. Именно такие четки делали древние жители Британских островов.

Исследователь записал у манданов фразу, смысл которой, определённый с помощью валлийского языка: «Великий Мадок — дух навеки». Сами манданы значение этой фразы объяснить не могли.

О Мадоке упоминает Кинддельв — уэлльский бард XII века, лично знавшего Оэуна Великого. Две строки в «Элегии о семье Оуэна Гвинедда»: риторический вопрос — не погиб ли Мадок в море, и скорбь о том, «кто не был ненависти рабом».

Оэун правил 62 года и оставил более 20 сыновей от разных жён. Которые после смерти отца сцепились. Мадок не хотел принимать участия братоубийстве и увёл своих людей «за море».

Сгонять, что ли, с кельтами за помидорами? За картошкой, кукурузой… Кофе…!

* * *

Материальных причин «броситься в Русь», подобно бегущему от Казани Пугачёву — у меня нет.

Здесь, на Не-Руси, мне «хорошо». Там, на «Святой Руси» ничего нет! Ничего, чего мне бы здесь не хватало. Честное слово — лучше в Чаттанугу.

Самое разумное — ни во что не ввязываться. Путь Боголюбский с Жиздором и со всеми прочими сам разбирается. А то вырос такой… крокодил почти святомученистский — глазом душу вынимает!

«Сидеть на попе ровно».

Ага. Как я сидел перед моим «законным и возлюбленным господином» Хотенеем. В последние мгновения перед тем, как загнал ему ножик в сердце…

Материальных причин — нет. Базовые инстинкты — против. «Вороны Одина», выковыривая пробки из моих ушей, орут:

— Не лезь! Не нужно! Опасно!

Оставались причины моральные.

Чувство стыда.

«Стыдно — тому, у кого видно. А у кого не видно — тому и не стыдно» — мудрость пубертатного возраста.

А я?! Вырос, что ли?

Острое жгучее чувство стыда. Не за себя. Не за свои дела. За других. За то, как они живут. За «Святую Русь». Поз-з-зорище.

Вам никогда не доводилось видеть, в малолетстве к примеру, как вашу пьяненькую, глупо хихикающую матушку тянет в тёмную подворотню пара ужратых… сограждан. А она манерно отнекивается:

— Ой, да не надо, ой, да ну не прям здесь же…

Не видели? — И слава богу. Что не видели. И — не показывали.

Забавно. У меня — «не видно», «видно» — у них. А стыдно — мне.

Мне?! Стыдно?!! Эгоисту и пофигисту?!!! Атеисту и дерьмократу?!!! Да я на них на всех…! С высокой колокольни…! С прибором! Как кирпич в стенку…! Клал и ложил! Со всеми их мнениями и рассуждениями…!

Не — «их».

Вам нравится чувствовать себя дерьмом? Не по мнению окружающих — по своему собственному?

Да боже ж мой! Я же ж знаю как обманывать людей! А уж как обманывать себя…! Успокоить, обосновать, убедить… Неопровержимые аргументы, железная логика, фундаментальные законы мироздания… «Не мы таки — жизнь така», «выше головы не прыгнешь», «плетью обуха не перешибёшь»… Мудрость народная! Бери и черпай!

И — замазывай. Ссадины души.

Мда. «Но осадочек остался»…

Ваня, тебе это надо? Чтобы твоя — не «ихняя»! — душа наполнялась осадочками, опивкочками, подоночками…? Стыдом. За свою «счастливую жизнь». В шаге от кучи средневекового дерьма, называемого «Святая Русь».

Да вокруг полно таких куч! Куда не глянь! Почти вся планета — сплошное поле хомнуто-сапиенской дефикации!

Эт точно. Но вот конкретно… прямо под носом… Отвр-р-ратительно…

Никуда не исчезли картинки детской смертности, ощущение непристойности моего благостного существования на фоне массового уничтожения детей в душегубках, которые люди русские — домами своими именуют.

Усиливалось предчувствие приближения очередной, каждое десятилетие происходящей, голодовки. С неубираемыми трупами на площадях городов. Со случаями людоедства (нечастыми) и короедства (всеобщими). С непрерывным, несущимся из тысячевёрстного вымирающего голодного и холодного пространства воем — «Хлеб-ця!». С неизбежным последующим мором. С обязательной, при призраке голодной смерти, утратой человеческого облика.

Добавилось острое понимание того, что моя Великолуцкая история есть явление в «Святой Руси» хоть и не повсеместное, но весьма распространённое. Только мне-то есть куда бежать, есть, хотя бы, «свобода хотеть». Тысячи людей, мужчин и женщин даже и хотеть не могут.

«Как все — так и мы», «все так живут», «нет власти аще от бога»…

Терпят. Покоряются. Отдают волю свою. Отдают-ся.

«Что воля, что неволя — всё одно».

Я же рациональный человек! Я же эгоист-нигилист-прагматик! Да я пальцем не пошевелю, без ясной и однозначной выгодности! А будучи «экспертом по сложным системам» с опытом и склонностью к оптимизации всего, чего не попадя — без понимания путей максимизации этой выгоды.

Ваня! Остановись! Факеншит! Следующий шаг — негров в Африке пожалеть! А то они там… недоедают. Идиотская смесь «пролетарского интернационализма» и «христианского человеколюбия».

«Мы на горе всем буржуям

Мировой пожар раздуем.

Мировой пожар…? В крови…?!

Господи! Благослови!».

Этика. Моя. Извините за выражение.

Повторю, девочка: у меня не было рациональных причин ввязываться в Русь. Все необходимые материальные ресурсы я уже имел. Или — скоро найду. Или — куплю. Единственно важное для меня — люди. Но «моих людей» нет нигде в мире. Нужно каких-то… хомнутых сапиенсом… притащить сюда, помыть-проклизмовать, научить чистить зубы и вытирать задницу… Нет принципиальной разницы между парнем из Суздаля или парнем из Биляра, зулусом или ацтеком. Суздальский чуть лучше понимает тот диалект русского, который складывается у меня на Стрелке, чуть более устойчив к низким температурам… Но это — чуть лучше, чуть хуже… «русскую теплушку» топить — всем новость.

Массимо д'Адзельо писал в 1866 году: «Италию мы создали. Осталось создать итальянцев»

Мой народ — «стрелочники», сырьё для таких «итальянцев» — «десять тысяч всякой сволочи». Нация эмигрантов. Нафига мне Святая Русь?! Рынок сбыта? — Нищая страна. По сравнению с Халифатом — пол-процента уже много.

Планы вроде озера Пено и 3Б? Это — планы. Есть возможность — делаем. Нет — делаем другое. Уж чего-чего, а «как бы эдак уелбантурить», в смысле — планов получения прибыли — у меня полно.

Внешняя опасность… Годика через три я, пусть и с напрягом, но вполне уверенно отобьюсь и от Булгарии и от Суздальских. Через пять — от общего войска всей «Святой Руси». Да я просто не допущу такого! Куплю кого надо!

Наоборот — участие в общерусских делах, в их внутренних проблемах… отвлечение ресурсов, торможение развития. Ещё и риск схлопотать больно.

Я вновь и вновь прокручивал свою историю в Луках, пытаться понять собственные ошибки. Начиная с армяка и лаптей, с неснятой шапки на церковном дворе, постепенно расширяя «спираль анализа», захватывая всё новые аспекты, новые сущности, лучше понимал себя, приходя к осознанию своего «смысла жизни» на данном этапе.

Не надо самообмана — человек живёт для себя. Живёт свою жизнь. Одну-единственную. Живёт в соответствии со своими ценностями, целями, ограничениями, представлениями «о добре и зле». Со своим «крокодилом».

Если моей душе нынче… муторно, то и причины там — внутри моей души.

Пойми — себя.

Внутри.

А уж потом можно и на мир посмотреть. Понимая, что внешнее «хорошо» или «плохо» таковы, потому что ты — таков.

Знаешь, девочка, есть немало людей, которые придумывают про меня, что я, де, умный-мудрый-прозорливый. Им так жить легче, увереннее. Только это — неправда. Я — не «умный», я — «чувственный». Стараюсь чувствовать. Себя. Людей. Мир вокруг. Разные течения и оттенки. А «учувствовав» что-нибудь, соображаю — как бы это к пользе дела уелбантурить. К моей пользе, конечно.

Я — дурак. Что уже в зубах навязло. Сунулся в «Святую Русь» как есть. Сам. «Без ансамбля». В крестьянском платье. Как нормальный русский человек. Но без его элементарных поведенческих навыков. С уже установившимися своими, воеводскими.

В Киеве, перед первой встречей с Хотенеем, «правдовбиватель» Саввушка старательно выбивал из меня прежние привычки и представления. Ему — удалось. Перед последней встречей… Саввушки не было. Я и вляпнулся. «Эз из». Как голый в баню. В «Святую Русь» со своим комплексом. Наросшим уже «комплексом воеводы».

Факеншит! Ведь давно же понял: попандопулы среди диких туземцев не выживают! Только среди «мирных». Приученных, прикормленных, заблаговременно неоднократно битых.

Забыл о разнице. Между моими, «стрелочниками», и «дикими» — исконно-посконными. В нескольких мелких деталях. Которые оказались важными.

Пруст прав: «Реальность — самый ловкий из наших врагов. Она атакует те стороны нашей души, где мы ее не ждали и где мы не приготовились к обороне».

Я годами постоянно ношу на теле панцирь. Конечно, сильный удар кнутом может меня подвинуть, наверняка — испортит кафтан. Но сбить с ног… кувалдой бить надо. Мой «нательный» панцирь… он — есть. Но «работает» редко. Всё более превращаясь в элемент самоуспокоения — «на всякий случай». Потому что вокруг меня постоянно «защитники». «Панцирь» другой — не железный, но — «душевный». Курт, Сухан, Ивашко, Алу, Чарджи, Салман, Гапа, Домна… Некоторые уходят или отдаляются, на их место приходят другие: Точильщик, Драгун, Огнедар, Аггей… Множество людей, которые, даже рискуя своими жизнями, кинутся мне на помощь. Да хоть бы закричат. Предупредят меня, отвлекут противника.

Я годами выплетаю вокруг себя «кокон». Я привык к нему, привык считать такое — нормальным. Забыл, что там, вне «крыши дома моего» — реальная жизнь — «самый ловкий из наших врагов». «Святая Русь». Со всем её средневековым маразмом.

Мой кокон.

Дружественные, лояльные мне люди.

Мы можем спорить, я могу некоторых укорять или наказывать, кто-то, с глузду съехавши, может и кинуться. Но он — один! Один не только против меня одного — против множества «моих».

В Луках — наоборот. Там я оказался один против всех. Беззащитный. Безоружный.

Главное — бессмысленный. Неготовый на уровне рефлексов.

* * *

Специально для юных и горячих: оружие имеет значение. Ограниченное.

Даже приедь сюда на танке — всё равно убьют. Расстреляешь снаряды и патроны, сожжёшь горючку, вылезешь из-под брони с голодухи… на куски порвут.

«Нет для человека лучшего лекарства, чем человек же».

С защитой — так же. От людей можно защититься только людьми. Или — непроходимым расстоянием.

* * *

На уровне слов, идей — всё понятно. «Мрачное средневековье», «тёмные века», «дикие аборигены». А вот на уровне безусловных инстинктов… утрачено. Хуже — старательно и целенаправленно изживалось.

Невнимание. Пренебрежение. Высокомерие.

Глупость благоустроенного. Идиотизм аристократа.

Откуда это?! У меня же в предках «белой кости» нет! Я же и там, и тут… без всяких, от рождения данных привилегий и бенефиций… А вот…

«Человек быстро привыкает к хорошему». А от остального… так же быстро отвыкает.

«Русь Святая? — Фу. Мерзость».

— Сын боярский? — Да что он понимает! В поташе или требушетах. Да я, да у меня…

Боярину не надо понимать в требушетах. Ему надо понимать в порке холопа нерадивого. И он это умеет. Вон, спина по сю пору чешется. Он — личность цельная. Видит смерда — бьёт кнутом. Никакой рефлексии. А у меня… случилась шизофрения, раздвоение личности.

Зашёл на церковный двор — сними шапку, поклонись, перекрестись, восславь господа нашего…

Не могу! Невозможно быть одновременно холопом беглым — «каждого пасись который в каске» и Воеводой Всеволжским! Постоянно оглядываться, «ветошью прикидываться»… и — предлагать, продвигать, продавливать… свои решения, своё виденье.

«Продавливать» — своей волей.

У холопа — «своей воли» нет, он — «в воле господской».

Невозможно быть рабом, божьим или человечьим — неважно, и «двигателем прогресса, гейзером инноваций». Я придумал, я решил, я сделал… или — иншалла, на всё воля божья.

Бакунин прав: «или — бог, или — свобода».

Философия, умозрительные рассуждения превращаются в поступки. Поступки — в привычки, привычки — в характер. В сумму стереотипов поведения, среди которых нет: «вошёл на церковный двор — сними шапку», «ударили кнутом — поблагодари», «увидел боярина — поклонись в ножки»…

У меня что — времени вагон?! Чтобы на ритуалы переводить?! Да я сам у себя во Всеволжске церковь ту складывал! В других городках церкви по моему приказу, на мои деньги ставятся.

Мне перед теми «деревами повапленными», которые моим же трудом и «поваплены» — припадать и придыхать?!

Да и не принято во Всеволжске шапки на церковном дворе от ворот сдёргивать. Мужчины снимают головной убор при входе в церковь. Там и складывают. «Успеть к шапочному разбору» — придти к концу службы. Когда люди из храма выходят и шапки разбирают.

Во Всеволжске — «да», там я — Воевода. «Хозяин». Именно так называет людская молва «Янки» у Твена. А в Луках, в «Святой Руси»? — Смерд смердячий. В этой одежде. Но я-то сам — не изменился же! Я же внутри, в душе — всё такой же!

Ошибочка вышла: несоответствие внешности и сущности.

«Янки» было легче. Когда он гулял с королём под видом простолюдинов — у него были с собой динамитные бомбы. Вот он и разметал местных вятших «на атомы». Вместе с конями. Оставив яму на сельской дороге как повод для размышлений местного крестьянства.

Вот был бы у меня динамит… Я бы тех кнутобойцев и порколюбов… как народовольцы Александра Второго Освободителя…

И, как они же, топ-топ на виселицу.

Виноват, здесь — на плаху.

Вывод: попаданец без динамита — поротый попаданец. С динамитом — безголовый.

Коллеги, вы динамитную мастерскую уже построили? Теперь носите всё это с собой непрерывно. Как крест православный. И не забудьте последнюю боньбочку — под себя. Как Гриневицкий. Или — в штаны. Чтобы не мучиться.

А уж когда «муж вятший» плетью ума-разума «меньшему человечку» вкладывает, помилку его исправляет, надлежит шапку снять, на колени пасть, возблагодарить доброго человека за науку да поучение. А не шипеть сквозь зубы… нелицеприятное.

И уж конечно не может смердятина сиволапая вятшему сдачи давать. Мявкать супротив. Кнут поймать, да дёрнуть, да на шею ему накинуть… Сиё есть, безусловно, бунт, мятеж и воровство. Противу властей, богом данных, и церкви нашей православной. Которая всё это, «Русь Святую» — окормляет, благословляет и милостью божьей — спасает.

Так что, витязи славные, дети боярские, всей толпой кинувшиеся меня одного пороть-забивать-нахлёстывать — абсолютно правы. Ибо и одна паршивая овца, в смысле — бунтовщик мятежный, всю отару перепортит, в смысле — народ русский.

— Так и дОлжно быти!

— Кому «дОлжно»?! «Святой Руси»?! Нахрен эту «русскость» с этой «святостью»!

Ваня! Ты же русский человек! Ты же патриот! — А что, «патриот» и «холоп» — синонимы? «Патриотизм» и «идиотизм» — «близнецы-братья»? Любовь к кнуту на собственной спине — часть национального менталитета? Мазохизм как неизбывный элемент русского характера?!

— Ах-ах! Сделайте мне больно! Придушите меня скрепами! Притопите меня в источниках! И — кнутиком, кнутиком… Я с этого тащусь! Прёт меня с этого!

Да пошли они все! С такой Русью!

Куда «пошли»? — А то вы не знаете?

Да ведь ничего не произошло! — Отнюдь. Произошли эмоции. «Чуйства». Мои. Сильные. Я вновь ощутил себя… игрушкой. Рабом. Вещью. «Орудием говорящим». Приспособлением для чьего-то… развлечения. Для забавы по его воле.

В его власти.

Со своего согласия.

«Воли своей не отдам никому!».

Себе-то врать не надо. Отдал. Не надолго — на минуты. Всего-то! Но ведь было! Растерялся, не сообразил… Снова почувствовал себя как тогда, в самом начале. Испуганным, бестолковым, битым, слабым. И — обрадовался. Не разумом — душой. Донышком её. Тому, что можно все сомнения-размышления возложить на другого. Не нужно мучиться-волноваться. Всякие расчёты, предположения, планы… Я же такой слабый! Мне же так больно! А он ухаживает, заботится…

«Чтобы не заболеть, нам необходимо начать любить» — это кто сказал?! Фрейд?!

Мда… ну, если понятие «любить» толковать расширено… любовь к богу… к партии… к вождю и учителю… к начальнику… к хозяину тебя…

А что делать уже больному? Битому, задыхающемуся? Чувствующему смерть уже не где-то за плечами, а в забитом тряпкой и стянутом петлёй собственном горле?

Внимание, забота, любовь… Всякий человек любит, когда его любят — это ж так приятно… Отдать себя в ласковые заботливые руки… Надежда на выручку… ожидание помощи в безвыходной ситуации… Никогда под общий наркоз не попадали? Когда остаётся только надеяться на других, на их умения, заботу, внимание…

Молиться. Об их доброте и милосердии.

Терпение. Ожидание. Надежда. Сладостно-тревожное чувство собственной слабости, незначимости. Когда нестерпимая боль, понимание приближения смерти уже не оставляют в душе именно чистую панику, но становятся знакомыми, привычными… неизбывными. Смирение с безысходностью… И вдруг — ласковая поддержка, дружелюбная защита, могучее покровительство, душевное участие… Томное счастье бессильной покорности… пряный сумрак добровольной безвольности…

Ребята тащат, ребята не бросят… Что может привязанный к носилкам? — Молчать. Даже когда все падают. Вместе с тобой. Не дёргаться. Даже когда разрывы рядом или очередь сбивает ветки над головами. Терпеть. И — надеяться. На тех, кому не повезло. Не повезло тебя вытаскивать. На друзей.

У попаданца — друзей нет. Потому что дружба требует взаимопонимания. А оно — невозможно. Всякое попандопуло — аутист среди туземцев. И место «дружбы равных» занимают… другие отношения.

Ах-ах! От меня ничего не зависит! Как лучше — знает он. Господин. Он видит-понимает куда больше меня. Несоизмеримо больше и глубже. Он — мудрый, сильный. И — добрый. Он, по доброте своей, принимает на себя все тревоги, взваливает груз ответственности, тяжесть выбора. Выбора за меня, едва шевелящегося, худо соображающего.

Как ГБ — Всезнающий, Всевидящий, Всемогущий. Всевластный. Надо всем. И надо мной — тоже.

И мгновенно появляющееся в каждом добром человеке — я же добрый человек! — сочувствие к этому… властвующему. Несущему, тащащему тяжесть принятия решений и выбора пути.

Бедненький. Мне тебя очень жаль. Я — за тебя!

Но ведь я ничего в этом мире не понимаю. Я даже представить не могу, что здесь — правильно. И — не хочу. Устал. Обессилил. Тяжело. Смотреть, воспринимать, думать. Взвешивать и оценивать, продумывать и просчитывать. Делать.

«Глазки закрывай.

Баю-бай».

А он — знает, он — мудрый. И он примет мудрое решение. Спасительное. А я принимаю его волю. Я весь — в воле его, моё дело — служить ему. Истинное служение, без страха и сомнений. Всегда, везде, во всём.

«Подвергай всё сомнению» — кто это сказал?! Какая сволочь?! — Рене Декарт? Не наш.

«Вера означает нежелание знать правду». — А это какая сволочь? — Фридрих Ницше. Точно, не исконно-посконный.

А вот Блаженный Августин — наш: «Будем же верить, если не можем уразуметь».

Очень разумный был мужчина. Одна деталь мелкая: «не можем», почему-то, превращается в «не сможем». В — «нечего и пытаться смочь».

А как с этим у коллег? Попандопуло в мире «вляпа» — изначально не может «уразуметь» почти всё. Даже звёзды здесь другие. Коллеги начинают «верить»? Наполняться «благодатью божьей» под самое горлышко?

Или пытаются «уразуметь»? Так, что «будем же верить» — становится всё более ненужным?

Или — тупо ломятся танком по болоту «неуразуметой» реальности к ближайшему «ведьмину окошку», чтобы булькнуть?

Верить. Уверовать. Умилиться и прослезиться.

Как это мило. Удобно, уютно. Праведно. Так приятно — свалить тяжесть душевных сомнений на кого-то другого. Достаточно только уверовать в его силу, в его мудрость. И — в свои слабость и глупость.

— Ты слабак?

— Да. Но — во Христе.

Это — нормально! Здесь все так живут! Все — веруют! В Христа или Аллаха, Адоная или Перуна… Есть различия. Несущественные. Главное: поименованный символ. Символ Господина, Хозяина. Владельца тебя. Объект веры, надежды и любви. И туземцы эти «объекты» — любят. Реально! И — жаждут. Мечтают о взаимности — чтобы эти «объекты» их тоже полюбили. Возжелают и вожделеют. Мечтают приобщиться, отдаться и слиться. «И войти в царствие небесное, во блаженство вечное». Всем существом своим. Душой и телом. Глубоко, до… до донышка.

Хомнутому сапиенсом нормально любить. Но эти символы… уж очень символические, уж очень далеко. И тот же набор мыслей, чувств, реакций… способов восприятия и самовыражения… «впитанных с молоком матери», воспитываемый и взращиваемый ежечасно и каждодневно, переносится на что-то более… близкое, реальное, материальное.

Тысячи лет несётся: «Не сотвори себе кумира!».

Но так хочется…!

Из царя-батюшки. Из своего боярина. Из отца родного.

Этот набор чувств отсюда и вырос. Из естественных чувств всякого живого новорожденного существа. Направленных на тех, кто его кормит, защищает. Так — и у обезьян. Кто такой любви не ощущал — тот не вызывал ответных реакций. Не теребил «зеркальные нейроны» взрослых особей своей стаи — «сильных мира своего». Не получал от них корма, защиты, опыта…

Тот — сдох. Выжившие перенесли это биологическое, по сути, свойство в социум, в идеологию. И продолжают переносить.

А как же иначе? Так с дедов-прадедов. Всегда было, есть и будет. Ибо таково естество человеческое. Богом даденное. А кто у нас «бог»? — «Отче наш. Иже еси на небеси…».

Инстинкт младенца продолжает довлеть взрослому. Инфантилизм. Безответственность. «На всё воля божья», «как начальство скажет». Не повзрослели.

«Нельзя всю жизнь прожить в колыбели». — Кто это сказал? Циолковский?! — Да ну, он же про другое, про полёты в космос…

Стать сильным, умным… «На бога надейся, но порох держи сухим»? Самому?! — Больно, тяжело. Даже просто физически сильным тяжело — попробуй отжиматься на косточках кулаков на речном льду. Раз за разом. С хлопком. Каждый день…

Так это мы ещё про ум и душу не вспоминали!

Глава 530

В меня этот морок, преклонение перед Хотенеем, даже — обожествление его, чувство своей малости, слабости, вбивал Саввушка в Киеве. Вбивал своей палкой, бесконечной безмолвной чернотой космоса в темнице, «Спасом-на-плети»… Об этом «пели» мне окружающие, Юлька и Фатима, слуги, усадьба… Все. Всё показывало тогдашнюю мою… непригодность, ненужность, ничтожность в этом мире. Бессмысленность.

* * *

Коллеги! Не надо иллюзий — в мире «вляпа» мы все «бессмысленны». Иначе «Вороны Одина» из разных эпох просто разорвут вам мозг.

Термин «когнитивный диссонанс» не передаёт эмоций, испытываемых попандопулой. Тут нужна клиническая психиатрия. Тихий идиот, мирно пускающий слюни — благолепный результат «переноса». Буйнопомешаный, кидающийся на окружающих с собственными экскрементами в руках и рычанием в голосе в приступе шизофрении — более вероятен.

«мне за Хугина страшно,

страшней за Мунина»

Страшно за «думающего». Но ещё страшней за «помнящего». Личность без памяти не существует.

Сохранение, в ходе «вляпа», памяти реципиента, без чего интеллект, «молотилка» просто не может «намолачивать» ворох ежедневных, ежеминутных адекватных выводов, даёт шизофрению. Что влияет на мышление, эмоции и поведение, появляются трудности в важных областях повседневной деятельности, психотические галлюцинации и бредовые иллюзии, бессвязность речи и беспорядочность поведения, безволие и отсутствие или искажение эмоций.

У вас бред? Но вы помните, памятью своего носителя, шесть вариантов ударов шпагой?

Вот это-то и страшно. При «искажении эмоций» — особенно.

Какое миленькое множество вариантов! Все для нас, коллеги.

Или — дебил. С собственной памятью из мира «старта».

Или — шизофреник. С двумя.

Или — не вы. С памятью носителя из мира «вляпа».

Выберите понравившееся.

* * *

Мне легче — тут уже учился. Стартовав из вполне осознаваемого состояния — «дебил свежевляпнутый». С целеноправленно включённой немотой для маскировки степени дебилизма. Вполне по царю Соломону:

«И глупец, когда молчит, может показаться мудрым».

Моя «свалка» не замещалась чужой, а пополнялась новым личным опытом. Это было тяжело. Но теперь — моё. Всяких собственных подвигов насовершал. Кое-чего могу и понимаю. Сам. Казалось, что я уже и забыл совсем о… о тех делах. А вот же — вспомнилось.

Напоминание. Повторение. «Мать учения».

Повело в сторону. Связало. Спутало. И руки, и мысли.

«Детские воспоминания». А не только тогдашняя, в Луках, общая заторможенность от общей побитости.

Почему? «Все мы родом из детства»? Но я-то мозгами — не ребёнок.

Не сразу, но до меня дошло. На примере Сухана. И почему «повело», и почему «вывело».

Семь лет. Семь лет назад, в феврале 1160 года меня привезли в Киев. Стали готовить в «новогодний подарок» в застенке у Саввушки. Пять-семь лет — предельный срок действия внушения. Если оно не повторяется, не поддерживается последующими эпизодами.

Голядские волхвы оказались не столь… эффективными. Возможно потому, что не использовали ряд инструментов и методов, с которыми мне… довелось близко познакомиться в Киеве. Или — времени было мало. Меня-то неделю обрабатывали.

А, может, волхвы и не имели цели создания внушения длительного действия, планировали использовать Сухана в тогдашнем конфликте с Рябиновкой в одном каком-то кратковременном эпизоде.

Хомнутый сапиенсом — весьма нестабильная система. Как физиологически, так и психиатрически. Слабеют глаза, выпадают волосы, забываются слова и лица…

— Прежде — дал бы в морду. А нынче — хочется просто плюнуть.

Саввушка оказался эффективен, «закодировал» на семь лет, на максимум. Столкнулся бы я с Хотенеем пару лет назад — меня бы «повело» без сомнений. Под его власть, в его волю. Конечно, были бы душевные мучения, переживания. Но… Мой господин! Служение — счастье!

Какой-то ножик под рукой? — Вы о чём? — Поднять руку на свой светоч, символ и источник?!! — Да за такие слова…!

Встретились бы через пару лет — просто придавил бы. С лёгкой ностальгией по временам давно прошедшим, по своему «босоногому детству» в этом мире. Или наоборот — спокойно сообразил бы как использовать, «покрутить динаму». А придавил бы потом, по функционалу, «за ненадобностью».

Но вот в этот переломный момент… хотя я никакого перелома не ощущал… вышло вот так.

Мне — наука. Расслабился, помягчал. На меня во Всеволжске так никто не наезжает. Спектр вероятных конфликтных ситуаций, набор внутренних заготовок агрессивного поведения — существенно сузился. Утратил Ванечка душевную боеготовность. Ослабил ожидание непрерывного сволочизма по всем азимутам. Готовность вцепиться в горло любому прохожему. Просто ощутив — враг, опасность. Просто — не так стоит, не так глядит. Заигрался в правителя, благодетеля, прогрессора.

У нас же всё для людей? Мы же по-хорошему, по закону, обоснованно! А вдруг я ошибся, недопонял? А где аргументы? Улики неопровержимые?

Не та эпоха, Ваня. Посмотри на Боголюбского. У него главное — закон. А самый главный его закон — я так решил.

Яркие чувства послужили толчком к размышлению. Я вдруг осознал, что «оторвался от жизни народной». Устроил себе «тепличные условия». Выплел «кокон». Из дорог, домов, вещей. В массе своей — мне приятных, удобных. Из людей. В большинстве своём — дружелюбных.

«У меня — всё есть»: пожар — пожарники, война — военные, гоньба — телеграфисты… Чистенько, тёпленько, сытненько… Уютно. И вылезать из этого в дерьмо на мороз — очень не хочется.

Да только Русь Святая — иначе живёт!

Да и фиг, с ней, с Русью! На что она мне?!

Только висит эта громадина над городком моим. Подмороженной кучей навозной до неба. И чего в той куче стукнет-грюкнет-сложится… один бог ведает. И не то, чтобы она пойдёт-повалит меня бить-крушить… просто полюбопытствует, просто пальчиком поковыряет. А я тут… «ласты склею».

Необходимость «решать русский вопрос» стала мною ощущаться не как «хорошо бы», но как срочное, важнейшее условие моего собственного существования.

Перебирая известные мне попаданские истории, я вновь приходил в недоумение: нет мотивации прогрессорству. Что заставляет конкретного «васю» или «петю» напрягаться, «подпрыгивать», рисковать своей — единственной! — головой?

Помочь «миру старту» в непрерывно ветвящемся дереве Иггдрасиль — невозможно.

«Чужой земли мы хотим ни пяди,

Но и своей вершка не отдадим».

У попандопулы нет в мире вляпа «своей земли». Есть выглядящее похожим.

«Над прошедшим небо сине.

Вдоль дорог дожди косые.

Так похоже на Россию.

Только, всё же, не Россия».

«Чужая земля». Не хочешь «чужой»? — Другой нет. Будешь жить без земли под ногами? Аки светило небесное?

Единственная опора — личность. Собственная. Базовые инстинкты которой, в наборе из описанного мною квартета, довольно быстро удовлетворяются. Остаётся свернуть пространство-время. Закуклиться. Как кадавр у Стругацких.

* * *

Попандопулопипнутый персонаж отличается от прочих литературных героев.

В классическом романе герой гоняется за женщиной. Ура! Догнал! Успокоился. Конец истории.

В авантюрном романе герой ищет какой-нибудь «сундук Генри Моргана». Ура! Нашёл! Успокоился. Конец истории.

Это — нормальные для своего конкретного места-времени люди. Их что-то «возбудило». И они, подобно электрону в атоме, взлетели на более «высокую орбиту» чувств и действий. «Мгновение славы», «пик жизни».

«Где-нибудь, когда-нибудь мы будем вспоминать.

Об огнях-пожарищах, о друзьях-товарищах…».

Испустил свой «квант света» и «провалился» на более низкую, на обычную «орбиту» своего существования. Там — вспоминает.

Попандопуло не имеет в «мире вляпа» «обычной орбиты». Он может «провалиться» только в могилу. Или в её аналоги типа сумасшествия или пьянства. Или — «светить» непрерывно. Он «возбуждён» миром своего «старта».

Это — тяжело. Морально, интеллектуально. Физически. Чего ради? Если базовые инстинкты удовлетворены, «баба» и «сундук» получены…

* * *

Что дальше?

Возможны, очевидно, два пути: интенсивный и экстенсивный.

Они — конфликтуют между собой. Имеющиеся ресурсы — всегда ограничены. Главное — у попандопулы ограничено его собственное время жизни, его собственная «полоса восприятия».

Коллеги! Попадавцы и попадевцы! «Memento mori» — помни о смерти. Своей, единственной и неповторимой.

Зачем тебе туземцы? Что тебе до их образа жизни, обычаев, традиций? — Каннибальничают? Но бананы к твоему завтраку поставляют исправно? И чего мешать людям? Они в рамках своей диеты, своей культуры, своей воли. Иное — колониализм, империализм и оккупация.

Попандопуле не нужен экстенсивный путь. Он замкнут на себя, он удовлетворяет себя. Разрыв между его личным «realm-ом» и остальным миром растёт, попаданец отгораживается стеной, замыкается на себя. Создаёт разные, милые сердцу, «парожопли и дерижабли». Для себя, любимого.

Идеал — «башня из слоновой кости». С эффективным самогонным аппаратом внутри. Следующий шаг — «сияющий град небесный». И улететь отсюда к едрене фене.

А туземцы? — А ну их. Какие-то они… неумытые.

В разные времена разные мудрецы пытались понять: каков он, двигатель исторического процесса.

Нет, понятно, движитель — человек, конкретные люди в конкретном месте-времени. Которые порой даже и жизни свои отдают чтобы процесс дальше пошёл. Или наоборот — чтобы не пошёл. Но что их, столь разных и по-разному оцениваемых потомками индивидуумов, к тому толкает? Пинает, зовёт, манит и мобилизует?

Измышления мудрецов можно свести в три группы.

1). Воля бога. Какого-нибудь.

2). Воля героев. Пассионариев, каких-то особо одарённых, лучших людей. Сверхчеловек. Белокурая бестия…

3) Законы общественного развития и материального производства.

Первый вариант рассмотрен у Ленина в «Материализм и эмпириокритицизм». Рассуждая о философских системах, Ленин фиксирует их политические последствия. «Эта дорога ведёт в болото поповщины…» — постоянный рефрен.

Второй — в «Детской болезни левизны…». Где у «пламенных р-революционеров» реально — номер шестой. Сперва «верхи» не «смогут», потом «низы» не «захотят», а уж сильно потом, как рюмку рома к сигаре на десерт, можно и р-революционеров выпускать…

Третий вариант… — смерть попаданца.

Коллеги дают массу миленьких историй о спасении «царства светлого будущего» в прошлом, в форме Советского Союза или Российской Империи. Очередной, перегруженный знаниями о технике, о предстоящей истории, вундервафлист пытается изменить ход процесса. И, если у автора хватает последовательности и ума, он скоро упирается в классику:

«Вся писанная история есть история борьбы классов».

«Революция есть прямое движение широких народных масс».

Это не кулуарная деятельность, свойственная «детям во времени». Кого-то плохого застрелил. И всё стало хорошо. Кого-то хорошего грудью своей закрыл. Не наповал, конечно. И всё стало хорошо. Показал аборигену «фигурный болт». А тот, смышлёный такой, запиндюрил его в нужную дырку. И настала тотальная лепота и всемировое благорастворение.

Увы, чтобы стало «хорошо» нужна революция. В смысле: коренное изменение общества. Не только его надстройки, во всех формах её проявления, но и прав собственности, средств производства, производственных отношений… Для этого — то самое «прямое движение широких народных масс». А «работать с массами» попандопулы не умеют.

И — не хотят.

Их можно понять. Революционеру, даже если его уже тащат на эшафот, значительно веселее, чем попандопуле-прогрессору.

Революционер — отрыжка неизбежности. Он — продукт своего общества. В котором уже сформировались (давно) социальные противоречия, уже есть (поколениями) конфликтующие социальные группы. Революционер — не один, вокруг него масса его сторонников, единомышленников. Полных, половинных, на четверть…

Да хоть бы и противников! Но они все понимают о чём идёт речь, они говорят на одном языке. Фраза:

— Товарищи! Социалистическая революция о необходимости которой так долго и упорно говорили большевики, свершилась!

наполовину состоит из слов, которых здесь просто нет! «Говорили» — понятно. А кто, про что… Об чём это вообще?!

Революционер вырос в этой среде. Его выдавливает, как червячок фарша из мясорубки, в активную деятельность — давление его общности, массы солидарных с ним людей.

— Мы же все всё поняли! Так жить нельзя! Хватит болтать! Кто возьмётся?!

Процесс Веры Засулич. Покушение на петербургского градоначальника. Присяжные выносят оправдательный приговор. И зал суда, полный золочёной публики, звёздатых генералов — аплодирует. Имперские аристократы, высшее чиновничество — рукоплещут и проливают слёзы радости на груди друг у друга.

Они вовсе не революционеры, отнюдь не террористы, их детей и внуков будут ставить к стенке пачками большевики. Но… «Ура! Справедливость восторжествовала!».

Вывод — «отстреливать винтики государственной машины — правильно» — Россия восприняла.

Если власть в состоянии уловить этот, ещё относительно слабенький, душок развала системы — революционер становится не нужен. В лучшем случае — переквалифицируется в реформаторы. Или — в управдомы. В России, судя по качеству ЖКХ…

Революционер — продукт общественного разложения. Он сам — «плоть от плоти народа». Полуразложившейся.

Попандопуло… Тоже — «плоть от плоти». Только другого народа. Из другой эпохи. Инородный, иноверный, иновременной, иносоциальный элемент. Чужеродный.

Он не вырос здесь, не впитал всего букета сию-местных и сию-эпохнутых понятий и отношений. За ним нет «широких народных масс». Нет многочисленного слоя, интересы которого он пытается выражать, который думает и понимает мир, свои цели в нём, также как попадун.

«И скучно и грустно, и некому руку подать

В минуту душевной невзгоды…

Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..

А годы проходят — все лучшие годы!

Любить… но кого же?.. на время — не стоит труда,

А вечно любить невозможно.

В себя ли заглянешь? — там прошлого нет и следа:

И радость, и муки, и всё там ничтожно…».

Коллеги! Посмотрите в себя: «И радость, и муки, и всё там — ничтожно…».

Да и откуда взяться в вас, в продукте постиндустриального общества тотальной дерьмократии и всеобщей либерастии чему-то, что «чтожно» здесь? Тут даже вагоны баксов — просто испорченная бумага. Можно в печку. Хотя дрова — лучше.

Оглянись в своём мире «вляпа». Ты — один. У тебя нет единомышленников. Потому что мыслить так, как ты, они просто не могут.

Хуже — не могут и чувствовать так. Как жители Элиды не чувствовали запаха навоза. Пока не пришёл Геракл и не занялся сантехникой в Авгиевых конюшнях. И, впервые за тридцать лет, аборигены начали отличать «запах моря» от запаха свежего хлеба или жареного мяса.

Разные культуры. Они не знают и не понимают тебя. Ты можешь их знать. Как-то, что-то. Но между знанием и пониманием — пропасть.

Шпенглер говорил о неспособности «вчувствоваться» в инородное: мы способны знать былое, но наша способность видеть ограничена собственным взглядом, мы можем делать интеллектуальные поправки, но не способны изменить свою оптику.

Здесь есть добрые люди. Которые могут искренне любить тебя. Есть преданные. Лично тебе. Которые даже умрут за тебя. Есть попутчики.

«Люблю тебя я до поворота.

А дальше как получится».

Не имея массовой поддержки, попандопуло обречён. Как тот датский доктор, которого любила королева, который захватил власть в Копенгагене и начал строить «золотой век» в отдельно взятом королевстве.

Казнили беднягу. Естественно, не за «золотой век», а за «разврат, непристойность и гос. измену».

Да и фиг с ним. С попандопулой. Но вместе с ним обречены и попытки «исправить историю», изменить к лучшему положение дел в «мире вляпа».

Просто «лучшее» в понимании попаданца и аборигенов — две большие разницы. Он не «выражает чаяния широких народных масс». Поскольку — «не от мира сего». Предлагаемые им изменения противоестественны, чудовищны, бедственны. И вызывают неизбежную враждебную реакцию.

Нет, конечно, потом, когда-нибудь… Мушкеты на двести лет раньше, бомбовозы — на триста… не там и не в тех руках… Зулусы не смогут довести дело до рукопашного боя — ипритом накроет…

Вот за это «счастье» ты жизнь свою положил, попандопуло?

В глобальном масштабе… прогресс человечества — безусловно! Семимильными шагами! После попандопулопинского пинка. После расхлёбывания обязательной кровавой юшки, рассасывания последствий, сильно после…

Понимаете ли вы, «коллеги по пролёту», что всякий прогрессор — терминатор? Что всякий серьёзный попаданец в Средневековье имеет своей целью — уничтожение этого Средневековья? Как «Янки» у Твена. И чем больше вы пытаетесь успеть сделать, чем сильнее продвинуть прогресс, чем быстрее вы проводите изменения, тем они жёстче. Кровавее. Враждебнее населению.

Цель прогрессора в «Святой Руси» — уничтожение «Святой Руси»?

Задумайтесь об этом. Ваша цель — уничтожить Родину. Пусть — не вашу лично, пусть — ваших предков. Ну и кто вы после этого?

У меня не было после «вляпа» каких-то глобальных планов. Я просто считаю, что спокойно смотреть как травят угарным газом маленьких детей… исконно-посконные вариации гитлеровского газвагена… для детского сада…. Непристойно.

Особенно, когда знаешь как этого избежать.

«I want. I can. I must» — я хочу, я могу, я должен.

— Ваня, ты хочешь, чтобы детишки были здоровенькими?

— Н-ну…

И пошёл «храповик» — хочешь-можешь-должен. Только защёлка по зубьям перещёлкивает…

Это — не альтруизм. Это — махровой эгоизм. Смотрю и вижу. И мне — противно. Мне — тошно. А я не люблю когда меня тошнит.

«Белая изба»… Это ж не межпланетный корабль! И даже не жигули-копейка. Довольно простое изделие. Технологические вопросы я порешал. «I can». И упёрся в здешнюю экономику. Которая неразрывно и двусторонне связана с местной политикой. С идеологией. Со структурой общества. С мифами и преданиями. С менталитетом. С той многослойной «паутиной», которая оплетает каждого человека в мире. А они её даже не замечают! Как запах дерьма — жители Элиды до Геракла. Они — «все так живут».

И мой «белые избы» — здесь не нужны никому. Потому что очевиднейшие последствия, даже если просто дать даром, в вот этой системе, ухудшат положение почти всех.

«Порвалась цепь великая,

Порвалась, расскочилася,

Одним концом по барину,

Другим по мужику».

А так-то — сплошное «ура!», радостное событие, торжество прогресса и взлёт демократии — отмена крепостного права. Это ж не зубы каждый день чистить!

Как сантехник в райкоме:

— Здесь не вентиль менять надо, здесь вся система сгнила.

Ещё проще: чтобы в этом поколении святорусских людей подавляющее большинство стало мыть руки перед едой — нужно разрушить «Святую Русь».

Цена страны — кусок мыла? — Да. Если этот кусок — каждому.

«Ваша совесть подвигает вас на изменение порядка вещей, то есть на нарушение законов этого порядка, определяемых стремлениями масс, то есть на изменение стремлений масс по образу и подобию ваших стремлений. Это смешно и антиисторично. Ваш затуманенный и оглушенный совестью разум утратил способность отличать реальное благо масс от воображаемого, продиктованного вашей совестью… Не хотите, не можете — что ж, тем хуже для вас. И не только для вас. Вы скажете, что в том мире, откуда вы пришли, люди не могут жить с нечистой совестью. Что ж, перестаньте жить. Это тоже неплохой выход — и для вас, и для других…».

«…оглушённый совестью разум»… Интересная формулировочка. Из совковых времён. В более поздних, обычно, наоборот: разум глушит совесть.

Эти слова говорят дону Румате. Но он не перестаёт жить — он сам идёт убивать. Поздно, истерично, неорганизованно… Империалист коммунистического будущего — навязывает своё представление о «правильно» вооружённой силой. Его же никто не уполномачивал!

Меня не устраивает «тоже неплохой выход». У меня ещё есть немного времени для подготовки. Но сколько же их! Которым придётся навязывать не «реальное благо масс» в их вполне искреннем средневековом понимании, а «воображаемое, продиктованное моей совестью»!

Заставить миллионы людей чистить зубы «по утрам и вечерам»…

«Это смешно и антиисторично»… Это — не смешно. И очень кроваво.

«Вдруг из маминой из спальни,

Кривоногий и хромой,

Выбегает умывальник…»

Вот это — погибель «Святой Руси». В форме умывальника. А уж попытка сделать «спальню» каждой «маме»… Батый со всеми татаро-монголами, по сравнению с таким — просто недотравленные тараканы по щелям.

«Он ударил в медный таз

И вскричал: „Кара-барас!“»

Мойдодыр — террорист-разрушитель? — Хуже. Аналог водородной бомбы. Пепелище до горизонта. И — дальше.

Тяжко. Кроваво. Опасно.

Народ — против. Все — против.

Попаданец! Ты — один. Навсегда. «Нелюдь». Полубессмысленная.

Вот с этим — выживай.

И — делай.

«Человек может выбрать только то, что он может выбрать».

Тавтология. Но — правда.

Я не знаю, откуда у человеков берётся это «может». Даже про себя самого — не знаю.

«То „может“… Оно начинается

С той песни, что пела нам мать?

С того, что в любых испытаниях

У нас никому не отнять?».

Коллеги, вам матушка песни в детстве пела? Или только — «Поющие трусы»? Ну, пробачьте будь ласка, кто на что учился…

«У меня вдруг обнаружились врождённые магические способности»… или, там, «Внезапно стало известно, что во мне течёт кровь древних королей этой страны»… Что за фигня?! Экие мелочи. Это же лишь инструменты, средства достижения цели. А вот: «я сделал свой выбор»… это важно.

«Совесть своей болью ставит задачи, разум — выполняет. Совесть задает идеалы, разум ищет к ним дороги. Это и есть функция разума — искать дороги. Без совести разум работает только на себя, а значит — в холостую».

Коллеги, как у вас с этой нематериальной материей? Которая — совесть? — А… ну да… конечно… и свисток хороший, громкий…

Мой выбор сделан. Давно. Неосознанно. Я ещё ничего понял, ничего не решил, а уже планировал духовное училище в Муроме — на всю Русь, подгонял Прокуя с железом — для всей Руси.

Теперь — осознал.

Себя.

Свой выбор.

Правда, только после очередного «пинка в задницу». Что — не ново. «Вложишь в задницу — в голове прибавится» — русская педагогическая мудрость эпохи допустимости телесных наказаний. То есть — почти всей русской истории.

«Жребий брошен, Рубикон перейдён».

Факеншит же!

Ваня! Окстись! Тебя чего, Гаем Юлием кличут?!

Рубикона — нет. А лезть в Оку во время ледохода… Дурних нема.

Мда… Но это — временно.

Бли-ин! А дальше… Ведь я же себя знаю! Я ж зануда и перфекционист! Я же общечеловек и человеколюб!

«Люб» — не в том смысле как вы подумали, более… метафизически. Но — неограниченно.

Мне нет принципиальной разницы между дреговичами и зулусами. Есть — я, есть — «мои», есть — все остальные. И уж если я решился взяться за какую-то часть «остальных», то велики ли отличия? Между мари и меря, эрзя и мокша, черемисами и вятичами, словенами и ацтеками… Просвещать, клизмовать, обустраивать, «насиловать»…

«Самое тяжёлое в жизни — проблема выбора».

Таки — да.

Это были несколько очень тяжёлых для меня недель. Когда «крокодил» и «обезьяна» ежедневно сходились в рукопашную в моих мозгах. Когда я вдруг вскакивал среди ночи, поймав, на грани сна, какую-то, казавшуюся всё решающую, формулировку. Когда, посреди какой-нибудь работы, вдруг впадал в ступор и тревожил окружающих своим отсутствующим видом, смотрящими в никуда глазами, беззвучно шевелящимися губами…

Очень изнурительный период.

«Выбор между интенсивным и экстенсивным путями развития».

Звучит как-то… чересчур «умно»? — Что ж, значит — я не первый, значит — были уже до меня умные люди, которые в сходные ситуации попадали и «умные» слова придумали.

Когда я осознал, что выбор свой уже сделал, что «крокодил» пересилил «обезьяну» и погнал её по своей дороге — жизнь моя «стала лучше, стала веселее».

«Пускай всю жизнь душа меня ведёт!

— Чтоб нас вести, на то рассудок нужен!

— Чтоб мы не стали холодны как лёд,

Живой душе пускай рассудок служит!

В душе огонь — и воля, и любовь! —

И жалок тот, кто гонит эти страсти,

Чтоб гордо жить, нахмуривая бровь,

В лучах довольства полного и власти!

— Как в трёх соснах, блуждая и кружа,

Ты не сказал о разуме ни разу!

— Соединясь, рассудок и душа

Даруют нам светильник жизни — разум!

Когда-нибудь ужасной будет ночь,

И мне навстречу злобно и обидно

Такой буран засвищет, что невмочь,

Что станет свету белого не видно!

Но я пойду! Я знаю наперёд,

Что счастлив тот, хоть с ног его сбивает,

Кто всё пройдет, когда душа ведёт,

И выше счастья в жизни не бывает!

Чтоб снова силы чуждые, дрожа,

Все полегли и долго не очнулись,

Чтоб в смертный час рассудок и душа,

Как в этот раз, друг другу улыбнулись…».

Что, «крокодил» с «обезьяной», «рассудок и душа» — улыбаетесь? Ох как вы ещё… обхохочетесь.

Всё. Разобравшись со своими проблемками, можно и миру порадоваться. Успокоить ближников. «Зверь Лютый» не свихнулся, а просто выбрал направление. А теперь сделаем здесь дорогу.

О, конечно, в каждом случае есть куча деталей! Важных, интересных, специфических… Нужны методики, мощности, инструменты, кадры… Чтобы дёшево и эффективно «пожирать» и «переваривать» племена и народы. Превращая их в конечный продукт требуемого состава и консистенции — мой народ, «стрелочников».

Или — в империализм, или — в «башню из слоновой кости».

Факеншит! Ну и дилемма. Специфически попандопулопинская. В реале у политика есть масса ограничений: электорат, знаете ли, не хочет, истеблишмент, понимаете ли, саботирует, география с геологией, как-то не способствуют…

У меня тут — всё это есть. В концентрации — предельной. Хуже…? — В Антарктиде. Там-то одни птицы. И те — не летают.

Но я к тотальной враждебности окружающей среды — морально готов. Будучи «экспертом по сложным системам», привык находить выход там, где его нет.

«Ищу я выход из ворот,

Но нет его,

Есть только вход,

И то — не тот».

«Не тот вход», в моём случае, называется «вляп». А «выход»… Через дверь — не пробовали? А через окно? Крышу снести? Пожар устроить, подкоп организовать, горничной прикинуться, через канализацию просочиться, вертолёт из мотопилы… Не?

«Сердце радоваться радо

За тебя — ты все успел,

Что успеть в России надо:

Воевал, творил, сидел!».

На Руси сесть…? — Киевский поруб с Савушкой — засчитывается? Остальное-то — уже. И — безостановочно.

Итак, решение — принято. Хуже — осознано. «Рубикон» не перейти — на Оке лёд ломает. Остаётся побросаться жребием. Вернусь в свои палаты, в тепло и начну… помётывать и раскладывать.

А начинать следует с «Воронов Одина», «думающего» и «помнящего».

Одноглазый Странник выпускал своих воронов в мир, гонял их за горизонт. Форсировал активный сбор информации. Я, пока, предпочитал пассивный.

Сижу себе на Стрелке, по сторонам поглядываю, слушаю, поджидаю. Когда реки «пронесут мимо труп врага».

«Но у меня есть милый друг —

Особа юных лет.

Ей служат сотни тысяч слуг —

И всем покоя нет.

Она гоняет, как собак,

В ненастье, дождь и тьму

Пять тысяч Где,

Семь тысяч Как,

Сто тысяч Почему».

Пора. Погонять «тысяч слуг». Выпускать «стаи воронов». Предметно потрогать «там, за горизонтом».

Я уже начал. Ещё не осознавая. Своими «землепроходцами», «сказочниками», «рудознатцами»… Теперь надо глубжее, ширее, большее. Много сильнее. «Хочу всё знать».

Не получится: вестовой бежит, сигналкой машет. Опять хрень какая-то приключилась.

Хорошо хоть постоял над рекой, подумал. В себе разобрался.

Хоть как-то…

Не надо думать, что «рубиконнутое» решение немедленно перевернуло всю жизнь на Стрелке. Была масса начатых дел, которые нельзя было прекращать. Мы активно работали с гидродинамическими подшипниками, «приголубливали» меря и мокшу, разворачивали акушерские пункты в моих поселениях… Но «точка равновесия» чуть сместилась, «спектр актуальных целей» чуть расширился.

Прежде всего — в подготовке кадров.

Это наиболее медленная часть. Для «Святой Руси» потребуются сотни и тысячи телеграфистов, менял, тиунов, юристов, хозяйственников, начальников, сыщиков, лекарей, учителей, воинов, мастеров, агрономов, зоотехников, землемеров, торговцев…

Второе — актуальная информация. Кто что там думает, кто что может. Не только агентурная разведка. Едва сошёл лёд, как я отправил изыскательские группы. В Залесье и Двинскую землю, к Пено, к Полоцку, в Пронск, в «Голубой мох», на Болву… форсировал строительство училищ и приютов, ужесточил режим обучения, готовя людей, накапливая ресурсы уже не только для очевидных, собственно Всеволжских задач, но и с прицелом на всю Святую Русь.

Однако весна началась так, что пришлось озаботиться, прежде всего, сохранением своей лысой головушки.

Глава 531

— Убили! Вечкензу убили!

Ну вот. А вы говорите подшипники… А тут — факеншит уелбантуренный. В фас и в профиль. Попеременно и одновременно.

— Не ори.

Ещё один негожий вестовой. Не матерится, но так орёт… Может, его в «сказочники» отправить? Или к Николаю? Ему громкоговорящие зазывалы нужны?

В каблограмме — ничего кроме самого факта. Нервничать — уже можно, думать — ещё не о чем.

Интересно, что Самород там сейчас творит? После утраты своего любовника-воспитанника-начальника. Если жив — рвёт хрипы. Убийцам, пособникам, сопричастным… И прочим.

Вечкенза — «принц Мордовии». Мой ставленник, князёк туземного племени эрзя. Сын «великого хозяина» — инязора Пичая.

Пичай был одним из объединителей данного сообщества аборигенов. Подгоняя процесс огосударствления своего племени, он выискивал «врага народа». Которого можно толпой грохнуть. Отчего народ объединиться.

Очень естественное, «историчное» стремление.

«Вроде — не бездельники

И могли бы жить.

Им бы понедельники

Взять — и отменить».

Увы, в качестве «отменяемого понедельника» он выбрал меня. «Не бездельник», но и «не умник» — ошибся. Отчего и помер.

Сын его — Вечкенза Пичаевич — изначально полностью поддерживал линию отца. И даже проявлял личную инициативу. Ну и попал, с моей помощью, в длительный период унижений, мучений и издевательств. Отчего «мнение о линии» — переменил. Осознавая безысходность ситуации, перспективу стать вечной второй половиной в характеристике Великого Цезаря:

«Муж всех жён, жена всех мужей»

пошёл на сотрудничество. Стал «женой» не «всех мужей», а только одного моего человека.

Мужичок у меня такой есть, Самородом прозывается. Тоже не сильно рвался к такой «жене» — у него своя, законная, есть. Но я настоял, и они э-э-э… слюбились.

Вечкенза убил своего отца, вырезал родню. Возглавил народ и погнал его на убой. Как и положено всякому «великому объединителю». Вместе с Самородом они очень не худо сражались на Земляничном ручье. По возвращению принялись прогрессировать — преобразовывать родо-племенных эрзя в ранне-феодальных.

* * *

«Ваша совесть подвигает вас на изменение порядка вещей, то есть на нарушение законов этого порядка, определяемых стремлениями масс…».

Что есть жизнь вообще, как не «нарушение законов», главный из которых — нарастание энтропии?

Не могу вспомнить, чтобы где-нибудь задушевным стремлением народных масс было формирование аристократии и переход к феодализму.

Точнее — такое стремление возникало повсеместно. Как результат вырезания этих «масс» какими-нибудь соседями.

«Изменение порядка вещей…» — происходит постоянно. В истории многих народов — неоднократно. Становление дворянства при Иване Третьем, изменение дворянства при Петре Великом, ликвидация дворянства после Николая Второго… Такое сильное «стремление масс» было — «кушать не могу».

Похоже, что дону Румате его коллеги — туфту втюхивали. Или — не «туфту», а точку зрения профессионального историка. Который — описатель. Собирает факты, связывает их логикой, аналогиями, дополняет своими предположениями и обоснованиями.

Собиратель. Описатель. Объяснитель.

Не — делатель.

Делатель называется «политик».

Разница — как между профессором биологии и оператором-осеменителем.

«История — сослагательного наклонения не имеет».

«Политика — искусство возможного».

Если «возможного», то — вероятного, допустимого, предположительного… сослагательного. «Антиисторичного».

Политика, любая разумная деятельность вообще — антиисторична.

«Вот бы как бы тут бы чего-нибудь эдак… уелбантурить» — сплошная «сослагательность».

Потом «уелбантуривание» проходит, перестаёт бурлить и побулькивать и называется историей. Всякое активное попандопуло или просто деятель, тем и занимается, что вносит в историю — антиисторичность.

Поменяй «порядок вещей» в данной точке пространства-времени — у масс появятся новые «стремления». То есть, конечно, старые — «очень кушать хочется», но в другой общественной форме.

* * *

После победы над половцами на Земляничном ручье, Вечкенза и его телохранитель-наставник-любовник-регент-военоначальник… Самород, принялись канализировать «стремления масс». В форме феодов. Навязывая аборигенам новую общественно-социальную концепцию: шеф типичного поселения, кудо — «кудатя» — не старпер-старейшина, а физкультурник-воин. Который пойдёт, при нужде, квалифицированно и экипировано защищать родину.

Увы, массы стремились в такое «светлое будущее» по-разному. А некоторые — даже в противоположном направлении.

Половцев мы побили, тотального разорения Эрзянь Мастор («страна эрзя») не произошло — родовые старейшины, которые не ходили «грудью защищать», ничего менять не хотели.

«Нехотельников» — «нагибали», чередую призывы к патриотизму и единению с угрозами изменникам и отступникам. Те — возражали. Иногда даже и оружно.

Дополнительный оттенок придавала «смена веры» — принятие народом христианства. И, соответственно, объявление дураками немногочисленной, но влиятельной части местной элиты — картов-жрецов. Для них христианизация — полная катастрофа, проф. непригодность. «Отче наш» — не владеют.

Открытое противодействие Вечкенза с Самородом давили. А вот скрытое…

Жаль.

Жаль Вечкензу. Парень был несколько… нестабилен. Что не удивительно. После таких потрясений с моим участием. Но — вменяем, энергичен и «за базар» отвечал.

Его часто заносило. Молодой ещё, хочет всё и сразу. Самород его всемерно поддерживал. «Не щадя живота своего». А уж чужого — тем более. Временами ходили «руки в крови по локоть». Я — помогал. Советами, вещами, людьми. Мы как-то сработались.

Жаль придурков, которые эту глупость учудили. Жаль членов их семей и соседей. «Каловая комбинаторика» для таких предусматривает только один исход — «не жить». И Самород, если жив остался, реализует этот вариант наиболее полно. Всеобъемлюще. Привнося в процесс сильные личные эмоции.

«От души». «С огоньком».

Пока — ждать. Ждать более конструктивной информации. Из которой можно будет сделать выводы, приводящие к действиям.

* * *

Состояние — хочется бежать. Бегом. По всем направлениям сразу. Но надо ждать, не дёргать людей. И — готовиться. К чему-то.

Направление-то понятно: восстановление общественного порядка, принуждение к миру и процветанию, к лепоте и в человецах благорастворению… Но вот конкретно…

Обычное развитие очередного кризиса.

Нормальному человеку — ах-ах.

— Пожар! Горит!

— Хорошо горит?

— Хорошо!

— Ждите прибытия пожарной команды.

Профессиональному пожарнику — рутина. Не так сильно, как дворнику — его шарк-шарк, но сходно. Всякий действующий правитель — пожарник. Не потому, что спит сутки напролёт, а потому что тушит.

Коллеги, вы как? К такому «пожарному» образу жизни и стилю мышления? Если только вы не закуклились в непробиваемой «башне из слоновой кости», «разматывать брандспойт» — «всегда готов»!

Один-два раза «тушение пожара» — волнительно, интересно. Потом… остаётся только глухое раздражение. На придурков. Которые не хотят чистить зубы и мыть уши. И прочего, с этими, безусловно благонаправленными действиями, неразрывно связанного.

Подобно тому, как литература сводится к трём-четырём десяткам сюжетов, как воинские боестолкновения разворачиваются по нескольким, описанным в тактике, сценариям («охват», «прорыв», «заманивание», «изматывание»…), так и государственные кризисы имеют лишь несколько типовых вариантов развития.

Конечно, есть интересные подробности. Есть у вас под рукой авианосец или нет, прирезали уже заложника или трепыхается ещё…

Оцени силы противника, собери адекватный ответ, ударь… Выжившие — не обязательны. Не за полоном пошли. Награбленное — в казну. Не за хабаром направились. Зачистка территории и последующее новое заселение.

Если нет существенных ошибок, то, при здешних условиях хозяйствования, при «правильном» руководстве, область вернётся к исходному состоянию за период 8-10 лет. Если демократически «самотёком», то… Половина русских городов, разрушенных «Батыевом нашествием» не восстановилась никогда.

Это время — потеряно. Безвозвратно.

Для этого народа. Для этой территории. Для тебя лично, попандопуло.

* * *

К утру принесли более полный отчёт. Радуюсь — могло быть хуже.

Местные жрецы-карты, которых Вечкенза давил беспощадно, сумели договориться с несколькими азорами — главами родов, которых Вечкенза тоже прижимал, но не так последовательно. Азоры, используя «кровные узы» — родовые и семейные традиционные связи, привлекли нескольких ветеранов Вечкензы, «героев Земляничного ручья». Кто-то из этих «изменников веры и присяги» объяснил заговорщикам назначение сигнальных вышек, которые мы поставили вдоль Теши.

* * *

«Всякий „Таинственный остров“ — взрывается изнутри».

Если вы общаетесь с одним человеком — он может быть вам верен до конца. Если в подчинении сотня — вас гарантированно предадут.

«Переход количества в качество» — базовый закон диалектики.

Изменник — найдётся обязательно. Тут не надо плакать, переживать, возмущаться — нужно предвидеть и быть готовым.

«Неизбежные отходы производства».

«Производство» здесь — функционирование коллектива хомнутых сапиенсом.

* * *

«Эрзянь Мастор» не так уж «таинственна», или уж настолько «остров», но «взорвалась». Отчего случился «обрыв связи».

Это — предусматриваемый вариант. «Паучок» телеграфных линий для того и строится, чтобы контролировать «кошерность» происходящего на территориях. Связь пропала? — Некошерно. Сбегать, поправить.

Мы стараемся прикрывать вышки близлежащими селениями. Между телеграфистами и их туземными соседями устанавливаются дружественные отношения. Делить-то им нечего, а польза от сотрудничества бывает. Но тут… мятежники вышку срубили, местных вырезали.

— Крещёные? Предатели богов?! — Сме-е-ерть!!!

Подать сигнал тревоги, как случилось у меня возле Всеволжска перед «Ледовым побоищем» — оказалось некому.

Самород во главе ремонтного отряда отправился к месту событий. Для устранения повреждений и выяснения подробностей.

Отряд был невелик, да неплохо вооружён. А главное — Самород что-то учуял. Когда диверсанты кинулись в атаку из засады — их встретили достойно.

Человек в кафтане, при втыкании в него копья, мало отличается от человека в озяме. Если только подкладка у кафтана — не панцирь. Выяснение этой подробности стоит, обычно, одной-пяти жизней «втыкальщиков». Дальнейший рост числа покойников — в меру конкретного идиотизма и истеризма.

Взятые пленные довольно скоро (и очень громко) рассказали все известные им новости и планы предводителей. Отчего Самород, оставив ремонтников на месте, спешно кинулся назад.

Тем временем в Пичай-городке идёт — календарь-то не изменишь — Светлая Пасха. Праздник спасения, умиления и прощения.

Беда с этими новообращёнными — они истово веруют в то, во что уверовали. Здесь, например, пребывая среди «братьев во Христе» — во всеобщую любовь.

Вечкенза, весь просветлённый и умиротворённый, христосуется со своими сподвижниками и сотоварищами. «Христос воскресе!». И получает нож в живот.

Очередной лобызаемый — не уверовал, а только прикинулся. Для него Христос не воскресе. И вообще — зачем в Эрзянь Мастор жидо-мордвины? В смысле — христиане из аборигенов.

После чего начинается общая свалка и резня. Христиане — свежие, в «мученики за веру»… как-то не очень. Они победили и вышибли мятежников. Городок пострадал, но пожар удалось быстро погасить — весна, сыро.

Вечкензу «ревнители старины» утащили с собой. Повеселились над раненным. В меру своей ненависти и фантазии. Затем ему отрезали голову, насадили на копьё и пошли пугать противников. Те ответили не по-христиански. В смысле: «другие щёки» — подставлять не стали.

Тут к городку неожиданно вернулся Самород, отобрал трофей и уполовинил мятежников. Остальные разбежались.

Конец первого акта. В смысле — акта торжества народного идиотизма в форме «законов порядка, определяемых стремлениями масс».

«Так жить нельзя. И вы так жить не будете».

Я не могу допустить существования рядом с собой такой… кучки дерьма. А они остановить меня не могут. Но этого — не понимают. Мало видели, кругозор узковат. Как у Шамиля до его турне по России.

Они — не тупые. Просто — у них нет информации. Местечковость.

— Париж? А это далеко от Бердичева?

Виноват, здесь живут не в местечках, а в кудо. Поэтому — кудоватость.

Связь восстановлена по временной схеме, Самород проклинает убийц Вечкензы, ведёт сыск по ближней округе. И это всё, что можно сделать — весна.

Напомню: два месяца в году — в ледостав и в ледоход — Русь непроходима. Ни по воде, ни по суше. Мои современники уже и забыли термин «водополье». Здесь это — ежегодно.

«Вязнут лошади по стремена».

Сижу я на своих Дятловых горах, толкаю и проталкиваю обычные дела-делишки. И — не очень обычные, с учётом моей нынешней «рубиконнутости». Самород восстанавливает городок, ловит картов, рубит головы бунтовщикам, помощи не требует.

Тут снова телеграмма. Не от Саморода, а от его жены Мадины.

Интересная дама. Сама — марийка, много лет прожила среди эрзя, в разных вели. Работала у меня переводчицей. Как я помню — нормальная разумная женщина, без склонности к истерикам. А телеграмма — паническая. Типа: враги — тысячами! Муж помирает! Спасай! И что особенно неприятно: прогон встречного сообщения показывает, что кусок линии со стороны Пичай-городка — пропал. Не отвечает.

«Спасай»… Как?! Чем?!

* * *

Говорят, что если бы «генерал Зима» служил в Красной Армии — его бы расстреляли. За пособничество врагу. Как при наступлении вермахта на Москву, так и при контрнаступлении советских войск.

Если бы такой персонаж был у меня в службе — я бы тоже. Даже без трибунала.

Сейчас бы пару суровых заморозков… и конница Салмана была бы у Пичай-городка мгновенно.

Гюго, рассуждая о Ватерлоо, посмеивается над тщетой человеческих планов и усилий. Стоило «провидению» продлить дождик на полчасика, и весь полководческий гений Наполеона оказался бессилен. Пушки были выдвинуты на позиции с опозданием, атака началась позже. Пруссаки Блюхера поспели к сражению и Прекрасная Франция — погибла.

Просто — сырость. И — фактор времени.

* * *

Коллеги, я понимаю, что вам заелдырить цвайхандером вражьи полчища — без проблем. Но… как до них добраться — не задумывались?

— Да не вопрос! Галопом! Аллюр три креста! Сели и поскакали! Аля-улю! Кто не спрятался — я не виноват!

Галопом?! В весеннюю распутицу?!

Попробуйте это чуть-чуть… детальнее.

Ты сидишь на спине у коня.

Здесь воин без коня — как лётчик без самолёта. Всё, отвоевался. Остаётся спрятаться в лесу, забиться под ёлку и застрелиться. В лучшем случае — волоча на себе седло, как скомканный парашют, попытаться «выйти к своим».

Если у тебя просто «вьючное животное», то… тихого тебе лежания. Скорого.

У меня — конь. Мы с ним — давно и хорошо знакомы. Друзья. Буду ли я жив — и от него немало зависит. В руках поводья, кулаки на передней луке. Отпусти пальцы, вытяни. Потник короткий, и подушечки пальцев чувствуют редкую, немножко жёсткую, шерсть. Она… приятна на ощупь. Под ней — плотная кожа. Тоже — приятная. Я бы сказал — уверенная. Под кожей на каждом шаге перекатываются, переливаются мышцы конской спины.

Могучее, доброжелательное существо. Оно идёт, несёт тебя, делает для тебя свою работу. И — проваливается. В грязь. Не «по стремена». Такое — просто смерть. Даже слезши с седла, вытягивая коня в сторону, на твёрдое, за узду… Не получится.

Факеншит! Вы трактор из болота вытягивали?! Ручками или другой трактор искали?! Здесь — сходно. Надевают на коня специальную упряжь, припрягают других коников и… топ-топ… «раз-два взяли!», потихоньку, чтобы животину не угробить…

По счастью, ни один нормальный конь, если только у него наездник не полный придурок, в болото по брюхо не полезет.

В распутицу конь вязнет по копыто. Максимум — по бабку. Выдёргивает ногу, переставляет. Вторую, третью, четвёртую… А ты сидишь на спине своего боевого друга. И чувствуешь, пальцами на его коже, как он мгновенно становится горячим. От этой изнурительной бесконечной работы. По доставке тебя куда-то.

Появляется запах конского пота. Острый, специфический. Начинает валить пар. Не от скачки — просто от ходьбы. Он всё чаще встряхивает головой. Не от мух — от усталости. Останавливается на очередном шаге — приморился.

А ты своего боевого друга — пинком! Носком сапога в бок или каблуком по рёбрам. Давай, пшёл! Нечего лентяйничать!

«Коня нельзя бить. Достаточно лёгким хлопком привлечь его внимание».

Да, он обратил на тебя внимание. Погоди хозяин. Вот отдышусь и пойдём дальше. Отфыркивается клубами, мотает головой, позвякивая уздечкой, со спины, с плеч — валит пар.

Но «годить» — нельзя. Слезаешь с седла и тянешь коня в поводу. Да, ему так легче, нет этой здоровой, тяжёлой… «дуры» на спине. И через десяток шагов пар валит от тебя самого.

Также отфыркиваешься, мотаешь головой, сердечко подскакивает к горлу. Пудовые комья земли налипли на сапоги. Ноги скользят, и ты понимаешь: ещё чуток, чуть сильнее устанешь, не сможешь удержать равновесие на очередном шаге и станешь… мечтой хлебопашца. В смысле — в чернозёме. С ног до головы.

Это — когда один или малой группой. Когда идёт приличной отряд — вот это всё, в чём «вязнут лошади по…» — летит, брызжет и плещется в воздух. Во все стороны. Через четверть часа марша — «мечтой хлебопашца» становится каждый.

«Когда страна быть прикажет грязнулей

У нас грязнулей становится любой».

У нас и приказов от страны не надо. Просто проехать из пункта А в пункт Б.

* * *

Меня очень тревожит положение в Пичай-городке. Я волнуюсь за, надеюсь, пока ещё живых Саморода, Мадину, других моих людей там. Но гробить коней в грязи — не буду.

В истории — нет сослагательного наклонения. А в политике, в тактике — есть. Есть вероятность, что я не смогу спасти своих в Пичай-городке. А коней и людей угроблю. Считай вероятности, попандопуло!

Хотя… считать нечего. Нет математически точных, достоверных оценок исходов.

Только — чувство. Опыт, интуиция…

Нечёткий бред перегруженного паническими гормонами ума.

Это — нормальное состояние при принятии решений правителем, полководцем. Попытка рационализации бреда в условиях отсутствующей и недостоверной информации. Кому-то такая «русская рулетка» — в кайф. А мне — тошно.

Жду.

На третью ночь ударили заморозки. От копыта на дороге не влажный «чавк», а глухой стук. Не звенит. Но лучше не будет. Войско уже собрано — поскакали. Ночью. Как работали транспортные подразделения вермахта в октябре 1941 под Москвой. Пока дорога держит.

Отряд: полусотня тяжёлых копейщиков Салмана, турма конных стрелков имени Чарджи. Сам он нынче в Костроме туземцам мозги вправляет. Командует турмой Ольбег. И меня это… тревожит. Ещё — пара десятков егерей от Авундия. Они, обычно, пешие. Но тут посадили на коней для скорости. И поехали. В темноту.

Дороги уже знакомые, сотню с небольшим вёрст по здешним равнинам можно пройти «в один дых», без длительных привалов.

Марш-марш.

Поздним утром, только пригревать хорошо начало и дорога опять поплыла, выскочили к Пичай-городку. За ним — Теша во всей красе своего половодья, перед ним — лагерь бунтовщиков. Посады разгромленные. Проплешины замусоренных пожарищ. Одна горка с нашлёпкой острога в относительной целости торчит. Остаётся сказать «спасибо» покойному Пичаю — хорошее место выбрал, приличную защиту поставил.

Кони после ночной стовёрстной скачки — вымотаны, бойцы… — аналогично.

И чего делать? — «Ура! В атаку!»? Вот с этими выдохшимися… людьми и животными?!

Как я не люблю придурков!

В смысле: народ. Вот такой.

В смысле: ревнителей старины, поклонников подгнившей медвежатины и противников зубных щёток.

— Ольбег, будь любезен, съезди, пощекочи их. Но — мягенько. Чуть что — сразу назад.

Парень хоть и умнеет, но медленно. Азарта ещё полно, а ума… не очень. Лишь бы в ближний бой не полез.

Ольбег своих рысцою повёл, а мы с Салманом внимательно бабки коней стрелков разглядываем — как кони вязнут. Мятежники стоят близко к реке, там мокро. У нас — повыше и посуше. Ветерок поднимается — земля отмерзает и подсыхать начинает.

* * *

Коллеги, вы, когда свои полки, или там, легионы в поле выводите — вы сухость проверяете? Не в штанах! Это на боевых качествах мало сказывается — сухость поля боя. Да не пальцем тыкать, а на звук!

Как звучит прокалённая летнем солнцем степная дорога под конным отрядом — знаете? — Как стадо барабанов. Не путайте с баранами! А как останавливаются лошади, попав просто в лужу с мягким дном? И славный, храбрый, могучий, былинный и легендарный… витязь в седле — мгновенно превращается в неподвижную мишень, в «подушечку для иголок».

Что болота под ногой звучат по разному — я уже…

* * *

Вот едут по полю три десятка всадников, конные стрелки — развернулись в цепь. А теперь поймай на слух с сотни метров, по звуку копыт их коней, места, куда тяжёлым конным копейщикам соваться просто нельзя. А где… можно попробовать. Не по гениальным стратегическим изыскам, а по «количеству влаги в почвенном слое».

Ни у одного попандопулы не видел количественной оценки допустимого уровня влажности почвы при кавалерийской атаке.

Ольбег — умница. Подъехал, покидал стрел издалека. Блочный лук — прелесть, закидывает стрелу за четыре сотни шагов. Что навесом, неприцельно — плевать. Лагерь повстанцев — плотненький, в кого-нибудь да попадёт. Хоть просто… побеспокоит. А ответки нет — для лесовиков далеко.

Придурки со своих лёжок повскакивали, щитами прикрылись, построились. Толпой. Многовато их. Сотен пять-шесть. Почти все — крестьяне. Щит, копьё, топор. С полсотни — вятшие. У тех доспехи чуть круче. Шлемы, мечи-сабли… Десяток психов. В смысле — картов. С бубнами.

Ольбег их и выбивает. Политруков и командиров — в первую очередь.

Щиты у эрзя — лёгкие. Защиты от них мало, стоять под стрелами они не могут. Карты выскочили вперёд, начали бить в бубны, трещотками греметь, плясать, вопить не по-людски. Лучники их уполовинили, но толпа повалила.

Ольбег даёт отмашку своим, те начинают отходить, по большей части вправо. Там повыше и дорога к городку проходит. Понятно, что дорогу натоптали по относительно сухому.

Толпа вопит, бежит, чем ни попадя кидается… Тут я Салману кивнул. И он повёл своих. Вдоль дороги, придуркам наперерез. Лёгкой рысцой. На полста шагах обе его турмы развернулись, остановились и, как труба сыграла, пошли в атаку.

И, в общем, всё.

Самые «ярые» (лучше вооружённые, фанатичные…) бежали впереди, в голове толпы. Три десятка из них — сразу надели на длинные копья. Потом — семь десятков палашей. Палаш, при ударе в силу с коня, прорубает эрзянский щит вместе с рукой, его удерживающей. Шапка с вставленным железным крестом — разваливается вместе с головой аж до нижней челюсти.

Рубка бегущей пехоты. Хотя здесь уже не пехота, а просто бегущая толпа.

Как не крути, а «народ» против бронной конницы… смазка для клинков. Если, конечно, не загонять конницу в болото.

Это тактика, профессионализм. А народ ведут «властители народных дум» и провозвестники таких же мечт. У повстанцев — сплошные «воля к победе» и «боевой дух». Непрерывно поддерживаемые жрецами. «Дух» — жрецы обеспечивают. А анализ распределения влажности почвы — нет. Вот толпа и ломанулась.

Ура! И враг бежит-бежит-бежит… А что бежит на сухое… А кто про это подумать должен? У жрецов мозги на это не заточены, у остальных… когда боевые бубны бьют — думать некому, бечь надо.

Короче — лохи. В смысле — слуги богов и управляемое ими стадо.

Тут открываются ворота Пичай-городка, и выскакивает десятка три пешцев да пяток всадников. С явным стремлением принять участие в общем веселье. Впереди на белом коне…

Факеншит!

«Хлопцы, чьи вы будете?

Кто вас в бой ведёт?

Кто под вашим знаменем…».

Лопни мои глаза! Под знаменем — Мадина.

Хана повстанцам. Когда женщина идёт в атаку — пощады не будет.

У женщин выше болевой порог. Поэтому их тяжелее остановить раной. И… женский алкоголизм — не лечится. Адреналин работает подобно наркотику или алкоголю.

Ещё: другая система приоритетов. Для меня раненый этими придурками Самород — приятель, боевой товарищ, подчинённый, один из многих. Для неё — муж. Единственный. При здешнем патриархате — пуп земли и центр вселенной. Важнейший элемент собственного существования и мироощущения.

Кто тут на моего покусился?! Порву-порежу-покусаю!

О чём говорить? Полторы сотни придурков — побили, сотню — в реку загнали, полсотни — разбежалась. Остальных — ободрать, увязать и гнать «на кирпичи». Это не военнопленные, а преступники. Отстаивающие вооружённой силой «реальное благо масс от воображаемого, продиктованного вашей совестью». Обжираться скисшей медвежатиной — может и есть «благо масс». Но больше его не будет.

Из допросов пленных выяснилась неприятная новость. Восстание не было спонтанным. Его готовили согласовано, синхронно на большом пространстве. Не только здесь, на Теше, но и южнее.

* * *

Есть в здешних местах такое… занимательное место. Длинный саблеобразный мыс у слияния рек Саровка и Сатис.

Сатис — приток реки Мокши, на которой живёт племя мокша. Живёт — «в маленьких хижинах в лесу». Но в вот этом месте в XII — ХШ вв. громадное городище — 44 гектара. Напомню, крупнейший город «Святой Руси» Киев — 400 га.

В 21 веке — Саров. В 20-м — Арзамас-16. В 18-м — Сараклыч. Занимает площадку мыса у слияния рек и участок прилегающей высокой береговой террасы.

С запада, со стороны места слияния речек, где сам холм снижается, защищён первой линией земляных укреплений, перерезающей мыс поперек. С востока широкая дуга земляных укреплений четвёртой линии, самой протяжённой, длиной 1,4 км. Концы выходят к обрывам береговой террасы, естественной защите с севера и юга. Высота вала — 3,5–5,5 м, глубина и ширина рва — 1,8–2,2 и 15–20 м.

С северной и южной сторон, где береговые террасы над речками узенькие, по краю обрыва поставлены бревенчатые частоколы.

Внутреннее пространство перегорожено ещё двумя линиями валов и рвов, образующими три площадки, изолированные друг от друга.

В РИ перед Батыем линий укреплений будет пять. Но от монгол — не спасут.

Живут здесь разные люди, преимущественно эрзя. Есть мокша, булгары, хазары, буртасы. Есть и русские. Со складным двулезвийным ножом новгородского типа.

Обычное жильё — котлован 4x3,8, глубина — 0.7 м. Парный ступенчатый спуск с западной стороны вдоль северной и южной стенок, очаг в северо-восточном углу, кровля-навес. В такой яме и проходит большая часть жизни аборигенов. Рядом — домашнее производство.

Например: изготовление керамической посуды. Мода — довлеет, местные гончары пытаются воспроизвести красно-коричневую керамику булгар. Формы — подделка эмиратской посуды. Для имитации цвета горшки окрашивают минеральной охрой.

Другое: прядение и ткачество. Пряслицы — каменные, глиняные. И наши есть — розовые шиферные с Волыни.

Есть железоделательная варница. Крицы делают. И перековывают. В ключи от цилиндрических замков, кресалы, топоры, фрагменты уздечного набора, ножи…

Вне города, у ручья, впадающего в Саровку — литейная мастерская по цветмету. Постройка — овал 3,3в2,4 м, глубина — 1,1 м. С юго-западной стороны — ступенчатый спуск. С противоположной — глинобитная печь. Наземные стенки-плетень и кровля-навес. Используют цилиндрообразные тигли. Плавят слитки свинца и меди, делают предметы из бронзы. Популярны застежки-сюльгамы. С десяток разных типов, включая весьма вычурные. На этой же усадьбе — ещё три глинобитных наземных печи. Похоже, именно из-за них ювелира с города и попросили: места надо больше, пожароопасно.

Всё это в РИ будет уничтожено. «Батыево нашествие». Которого, конечно, не было. Но место оставалось пустым вплоть до обосновавшихся на Саровской горе русских иноков во второй половине XVII столетия.

Глава 532

Посидели-подумали. Пленных поспрашивали. Врут. Но — по разному. Выходит, что там, в Сарове — самое кубло. Сотен семь местных и как бы не вдвое больше пришлых. Уже есть или соберётся туда после неудачи здесь, на Теше. Их надо бить быстро. Пока зелёнка не началась, пока по полям да лесам не разбежались. Пока они там, под стук бубнов и погремушек, клянутся как один «умереть в борьбе за это».

А бить их нечем. Большая часть моих воинов ушла ещё по льду с Чарджи на Унжу и в Кострому. Прошлым летом пришлось создавать новые гарнизоны на Казанке и в Свияжске. Надо было укреплять погосты на Илети, Аише и Вятке. Двинские дела мои никуда не делись…

У Саморода — часть людей побили, части ветеранов он… не доверяет. Да и вообще, собирать ополчение когда земля подсыхает и вот-вот пахать…

В здешних местностях почва высыхает куда быстрее, чем смоленские да новгородские суглинки да супеси. Упустишь три-четыре дня оптимума сева — получишь «слёзы». Сперва — редкими тощими всходами на полях, потом, зимой — потоками в голодных селениях.

Взбесившиеся карты могут себе позволить сорвать посевную, для них война — вопрос существования. Ну, и воля богов, конечно. А мне всех выживших придётся кормить. Если эти придурки-фанатики разбегутся — они сорвут сев по всей стране, они будут жечь и грабить все мирные поселения. Во имя своей «великой берёзы». И, конечно, потому что им тоже кушать хочется. Боги-то — волю свою им донесли. А пайки продуктовые — нет.

Факеншит! Коллеги-стратеги! Посоветуйте — чего делать?! — Да чё тут?! Тяжёлой конницей! Блестя шеломами, гремя кольчугами…! Галопом! Аля-улю…!

Вы по пуду налипшего чернозёма на сапогах таскали? У коня — ног четыре, пудов будет — столько же. Вы видели, как загнанная лошадь ложится?

«Загнанных лошадей пристреливают. Не правда ли?».

Ну, пристрелить-то, положим, сможете. Если кто-нибудь пистолет подарит, да укажет — на которые пипочки нажимать. А как всадник с упавшего коня, ещё живого, седло да упряжь снимает — не видели? Как он, размазывая по лицу грязь пополам со слезами, нож достаёт. Чтобы своего боевого товарища прирезать… а тот глядит безотрывно… и, с устатку, глаза свои карие закрывает…

Ладно. Эмоции. Проехали.

Оправившись сейчас к Сарову со своим, несколько уменьшимся отрядом — пленных конвоировать надо — я буду иметь не полевую битву с двадцатикратно превосходящим противником, а крепостную. В которой моя тяжёлая конница бесполезна.

И чего делать? — А как всегда — думать, вспоминать.

Коллеги, а что вы думает о миногах? Нет, не о жаренных или маринованных, не о ядовитой слизи этих «факультативных паразитов рыб», а о живых. И ареалах их распространения.

На Суре издавна обитала проходящая «каспийская» разновидность. Приходила, нерестилась и скатывалась обратно в море. Когда построили Волжский каскад — подниматься сюда перестала. А на Мокше жила другая разновидность. Местная, не «проходящая». Которая в 21 веке появилась и на Суре. Поскольку экологическая ниша опустела. Из чего я делаю гениальный вывод…

— Самород, а есть из Суры в Сатис волоки?

— А? Не. Там с лодок на коней перегружают. А уж потом плотами к Мокше.

— Зря ты так говоришь. Прежде, когда булгары по нашей земле ходили, там лодии перетаскивали.

Мадина вступила. Перевязку своему герою меняет и речи его поправляет.

Интересно: она Эрзянь Мастор своей землёй называет. Обжилась уже. Жаль. Саморода придётся отсюда скоро переводить: он человек жесткий. За своего Вечкензу устроит аборигенам такую «кузькину мать»… И виноватым, и невиновным.

— Да нету с Суры сюда волоков!

— А я говорю есть!

Ну вот, сцепились. Опять семейные разборки. И я, естественно, виноват.

— Есть! Бабы сказывали! Не с Суры. С Алатыря. Там ещё речка промежду ними. Как-то… Арга… Агра… не упомню.

— Да что твои бабы могли сказывать?! Они, что-ли, через волоки лазают?! Да там, поди, сорок вёрст и всё лесом по буеракам!

— Да не сорок, а двенадцать! И вообще…!

— Стоп. Милые грызутся — только тешатся. Вам потом — любовь и удовольствие. А у меня от вашего крика голова болит. Мадина, чёткое описание волока. Бегом.

— Дак как же? Я ж тут мужу супчика куриного сварила, покормить вот…

— Сам покормится. Давай быстро.

Мадина убежала уточнять у своих знакомых, Самород, поставив на грудь миску с супчиком, неловко двигал ложкой.

— Горячо, однако. Слышь, Воевода, а на чё оно тебе? Думаешь, поганые на волок побегут?

— Ты про мои камнемёты слышал? Придуманы против крепостей. Мастер у меня есть. Дрочило, Нездылов сын. Он их делает и людей учит.

— Слыхал. Говорят — здорова дура. И куда такую тягать?

Х-ха… Инверсия ограниченности стереотипов. Чарджи знал, что камнемёты привозят к осаждаемой крепости в разобранном виде, собирают по месту и применяют. Самород слышал другое, уже здешнее: готовый аппарат притащить корабликом в нужное место, стрельнуть. А чередовать?

— Завтра заработает телеграф. Во Всеволжске камнемёты делают непрерывно. Скомандую Дрочиле. Он берёт очередной комплект… э… набор частей, грузит на учан, сплавляется по Волге до Суры, лезет вверх до Алатыря, по этой речке вверх, до волока, перетаскивается в Сатис. Рубит плот, собирает на нём камнемёт, сплавляется к Саровке. Применяем и бьём поганых.

— Такую дуру через волок тащить — пупки развяжутся.

— Супчик-то вкусный? Так и кушай его. А то ты меня не слышишь. С голодухи, видать. Я же сказал — камнемёт тащить по частям.

— А… Ага… А чего не с этой стороны, не с Теши?

Если я верно помню карту, то от Тещи тащить много дальше. И ещё. С этой стороны в лесах наверняка будут бунтовщики. Придётся с боем прорываться. А с той стороны, судя по показаниям пленных, восстание силу не набрало. Самые буйные оттуда ушли сюда и к Сарову. Прикрыть трудников Дрочилы мне нечем, едва ли наберётся пара десятков мечников… если Артемий посчитает своих новиков годными. Но на Суре — и черемисы помогут.

Мы сидели безвылазно. Посреди грязевого моря. Любовались со стен Пичай-городка на вздувшуюся, мутную Тешу. Ждали погоды.

«Сядь у речки — жди погоды.

Отчего ж не ждать?

Будто воды, наши годы

Станут прибывать.

Поразвеет пыл горячий,

Проминет беда,

И под камень под лежачий

Потечет вода».

Фету — хорошо. У него и под лежачий камень вода потекла. У меня… если прохлопаю время — тоже потечёт. Кровушка. И по лежачим камням, и по стоячим. Как в РИ следующие века четыре.

Сработала система. То, обо что я бился, бьюсь и буду биться.

Телеграф восстановили. Есть — чем, есть — кому. Погнали сигналки. И во Всеволжск, и по кругу вдоль Волги на Аишу. Во Всеволжске делают дрочилы. Не старт-стоп, не живо-живенько! — ворог на пороге! Рутинное, регламентное занятие, конвейер. Дрочило так же регламентно, согласно собственному имени… э-э-э… гоняет новые экипажи.

— На ворот! Отставить. Шестой номер портянку не замотал. Два наряда. Замотать. Повторить…

И так — целый день. Изо дня в день. Пока вся команда не начнёт рвать спицы этого ворота менее чем с полусекундным расхождением.

Работает судоверфь. И там не только делают навороченные водомерки с бермудинами, ушкуи с расшивами. Тупо сохраняют и ремонтируют рязанские учаны, на которых мне хлеб осенью привезли.

Дрочила грузит на готовый учан готовый комплект камнемёта с подготовленной командой. Получает мечников, подготовленных Артёмием, скатывается к устью Суры. Где его встречает Кавырля с сотней добровольцев.

Снова: народ наши победы видел, рвётся принять участие в новом… приключении. От желающих черемис — отбоя нет.

«Из ничего — ничего и бывает». Это — и про людей верно. У нас «чего» уже случалось — народ готов.

Перед выходом Дрочило получает от Драгуна описание предстоящего маршрута. Это я — лопух! — могу не знать о переходе между Алатырем и Сатисом. Оно мне прежде не надо было, пришлось про ареалы миног вспоминать. А у Драгуна — два варианта описания, летний и зимний. А у Николая — конкретный мальчишечка-коробейник, который по тем местам проходил.

Фиксирую для памяти: мой прокол.

«Опять в краю моём

Цветёт медвяный вереск».

В смысле: создаваемая немалыми трудами и заботами система — работает.

«А мёда мы не пьём». В смысле — не получаем нужного. Исключительно по собственной глупости.

Не было нужды мучить мозги историями про речных миног, незачем было приставать к Самороду и Мадине. Следовало тупо задать один правильный вопрос одному знающему человеку.

Попандопулопинство, блин! Геройничание, факеншит! Всё сам. Сам знаю, сам сделаю, сам соображу-догадаюсь… Идиот! Сам же над коллегами посмеивался. Над их «роялизмом»: ничего не забыли и ничему не научились.

Насчёт «правильного» вопроса — я сообразил. А вот насчёт «знающего» человека. Которому — по должности! за мои же деньги! — положено знать…

Виноват! Признаю! Но у меня есть смягчающие обстоятельства!

Я всегда готов учится у аборигенов, воспринимать их умения, навыки, знания. Я готов делиться, а то и навязывать, свою инфу, из «мира старта». Но вот здесь…

Информация о волоках — вполне традиционна. Но вот эта — получена в ходе движения «землепроходцев». Чего здесь нет ещё лет четыреста. Стабилизирована на бумажных носителях в форме отчётов и карт. Чего здесь… снова четыре века. И организована в виде базы данных, которых здесь…

Тройной «разрыв шаблона» с выпадением собственного соображалово в мутный осадок.

Скверно. В 21 веке, я волоками не интересовался — незачем. В 12 веке — с такой инфой так не работают. «Новая реальность». В которой ни опыт первой жизни, ни навыки «Святой Руси» — впрямую негодны.

В системе происходит всё больше вещей, о которых я не знаю, не помню. Поэтому не могу воспользоваться их полезными результатами.

Вывод? — Надо укреплять штабы.

Как всякий офицер невысокого полёта, я традиционно не люблю штабных.

— Мы там! В окопах…! Кормим вшей, бьём врагов, защищаем Родину…! А они! В тепле! Только и умеют, что бумажки перекладывать да бабёнок щупать…

Без человека, который умел бы грамотно «перекладывать бумажки» — мы бы то кубло на Сатисе не вычистили бы. Или вычистили бы — я, всё-таки, ДДДД. Но крови нахлебались бы.

Штабисты — нужны. Пора уменьшать партизанщину, усиливать регулярщину. Потому что усложняются задачи, увеличивается размер используемых формирований. А, к примеру, войсковые разведчики из тяжёлых копейщиков Салмана… никакие.

Разведка, картография, медицина, материально-техническое, учёт личного состава и поголовья…

Пока отряд маленький — это всё забота командира. Но уже на уровне сотни бойцов… и задача стала географически обширнее.

Буду точен: есть и ещё «смягчающее». Ввязываясь в эту историю, я «видел» только Пичай-городок, только Тешу. Предполагал, из-за отсутствия иной информации, что заговор — локальный. Но эрзя населяют сейчас значительно большую территорию, от Оки до Суры.

Я об этом не подумал. А человека, который бы перебрал все возможные варианты, хотя бы — назвал их, включая «всенародное» восстание, у меня нет.

Нужна специализация. Подобно тому как в эту эпоху рассыпают рыцарские «копья» на Западе, выделяя «рода войск»: пехота/конница, копейщики/лучники, сводимые в отдельные однородные отряды, так и мне необходимо к уже специализированным по оружию/функциям бойцам добавлять обеспечивающие и вспомогательные подразделения. Нестроевые.

Очень не хочется: кормить-то всех надо. Нельзя допустить аналога рыцарского отряда. Где полноценным бойцом считается один-два, а душ — 10-15-50… Даже «посошная рать» времён Ивана Грозного — много, тяжело, разорительно.

В эту эпоху, пожалуй, самое аскетическое «штатное расписание» — у тамплиеров. Рыцарь, слуга, три коня. Четвёртая лошадь — только по личному разрешению магистра. На марше слуга с вьючной лошадью идёт впереди.

Забавно: минных полей ещё нет. Но братья-рыцари хотят, чтобы слуги были «постоянно на глазах».

Для моих формирований даже тамплиеровские структуры — избыточны. Но кое-что нестроевое, специализированное… — уже необходимо.

Крик души: «Менеджменту бы мне! И — побольше!». А то — всё геройничаю. Вот, сам напрягся и про миног вспомнил… Позорище! «Размер имеет значение» — система стала больше моей «свалки». «Не лизе».

Как-то я у своих коллег-попандопул про такую… «мемориальную импотенцию», в смысле: всего не упомнишь — не встречал.

Хуже: у меня вырастают неплохие «головы». В приказах, в мастерах, в тиунах… Разумные, энергичные, решительные… А вот стаи маленьких долбодятликов, которые знают, помнят, чуть что — «вот справка» — не наблюдается. А ведь «знать» — это так здорово, приятно! Какая затыка, а ты сразу: «аналогичный случай был в Бердичеве». И — все уважают.

Два разных психотипа, разные «Вороны Одина». Один — знает, помнит. Другой — думает, решает. «Свалка» и «молотилка». Хорошо, конечно, когда обе сущности в одном мозгу. Но система переросла размером одну человеческую голову. А я, увы, не Змей Горыныч.

Факеншит! Мечта руководителя — былинный змей. Не потому, что летающий, огнедышащий и девок в пещеру таскает, а потому, что мозгов больше.

Упущение. Моё. Вернусь — исправляю. Если вернусь…

Решение — нашли. И пошёл мой второй отряд не по мятежным волостям, не в грязи по ноздри, не с запада, а совсем с другой стороны, по высокой воде, мимо неготовых к боевым действиям туземных селений.

Негоразды — были. Пришлось новикам Артемия свою выучку вражьей кровью закреплять. Черемисы… проявили доблесть. Два кудо сожгли в дым, с десяток — разбежались. И очень много труда. Тяжёлого. То — монотонного, то — надрывного. На вёслах, под грузом, лесоповал…

Мне половодье — беда, а Дрочиле — радость. Он ухитрился перетащить через волок не только груз, но и сам учан. Так-то волок двенадцать вёрст. Но в водополье — половина.

У нас в городке — свои дела.

— Самород, где Вечкензу похоронили?

— Дык… эта… Не хоронили ещё. Некому отпеть по обычаю христианскому. Попа-то нашего… поганые ножами порвали. Лежит в домовине. В подполе, значит. Мальчик мой… Сколько ж мы с ним всякого…! За эти-то годы… А могилу… У них тама, за Тешей версты три — родовое кладбище. Тама и отец его, и родня… Я, было, думал туда. К евоным поближе… А с другой стороны — капище поганское…

— Церковка твоя погорела малость. Поправим. Вечкензу — во дворе и похороним. Камень добрый найдётся? Остальных… Христианам выбери место посуше. Да и язычникам. Поп в отряде есть — всех отпоёт.

— Дык… ну… поганых… не по обычаю…

— Брось, Самород. Обычай здесь — мой. Я на мёртвых дурней зла не держу. Господь — всех простит. А я чем хуже? Дадим им случай. Может, и уговорят Петра-ключаря.

Вымели, вычистили церковный двор. В пяти шагах от обгорелой стены церковки, справа от крыльца, и положили. Первого христианского государя народа. Мученика за святую веру. Святителя и крестителя диких прежде язычников. Наш Владимир Святой тоже… разные эпизоды в жизни имел, прежде чем веры Христовой сподобился.

«Блаженны павшие за правду. Ибо войдут они в царствие небесное».

Не знаю как Вечкензу на небесах встретят, а тут мы его честь-честью проводили. Самород с Мадиной слёзы проливали. Да не одни они — многие местные Вечкензу добрым словом вспоминали. Говорили про храбрость его, про к Христу-богу радение. Самород показал камень, что будет через год, когда земля осядет, на могиле поставлен. Показал и надпись памятную, что на камне выбита будет.

Я тоже высказался. О безудержной отваге его в истреблении вражьих полчищ на Земляничном ручье, о непрестанных заботах в просвещении и устроении народа. Обещал просить церковь православную о канонизации Вечкензы, о приобщении его к сомну святых святорусских.

Канонизация — дело долгое. На «Святой Руси» даже и поныне, в середине 12 века, Владимира Крестителя ещё не канонизировали. А почитание — есть. Святых Бориса и Глеба, защитников Земли Русской, канонизировали через полвека после их гибели. А о помощи просили — сразу.

Нужен, нужен народу свой святой. Защитник и покровитель на небесах.

Раз нужен — делаем. Что возможно своей властью.

Пообещал людям, что нынче, в этом же году, мастера мои икону с ликом ныне преставившегося, напишут. В подарок местной церкви.

А чего? Хрисанф, богомаз мой, с Вечкензой пересекались. Сделает приличный портрет. Воителя-крестителя-основателя. Два. Второй у себя на Стрелке в церкви повешу. Народ должен знать своих героев.

Нижний ряд в «классическом» иконостасе православной церкви — местные, здесь особо почитаемые святые. До «Русского высокого иконостаса» с пятью чинами-рядами ещё века три-четыре. Но начинать — уже можно. Я ж того… — прогрессор.

Поп отрядный панихиду отслужил. Красиво так. Душевно. И по голосу — звонкий, сильный, и по облачению — богатое, блестящее.

Помянули покойного, и пошли за городком в поле могилы копать. И своим, и чужим. А я велел попу голову срубить. Что и было исполнено по утру. Когда он протрезвел.

Ужрался до поросячьего визга. Буянить начал, к бабам приставать, Мадине пытался подол задрать. Позорит почётное звание православного священнослужителя.

Я уже говорил, у меня церковным — наказание втрое против мирян. За само деяние, за позор церкви нашей святой, за оскорбление непотребством самого Господа Бога.

Поскольку, как сказывают, слуги христовы к Господу поближе, то и вонь от мерзостей их для Христа — сильнее. Вот и взыскиваю.

С попами — беда. Иерархи, из-за моего никому неподчинения, ко мне священнослужителей не шлют. Своей волей приходят… разные. По большей части — и вовсе ни на что не годные. Мошенники, расстриги, дураки, пьяницы, бабники, скандалисты… Аггей и Чимахай их в оборот берут. У этих — не забалуешься, проверка идёт… жёстко. Из десятка — едва ли один гожий сыскивается.

Нету! Нету пригодных учителей-просветителей. Хорошо хоть, Иона с десяток подкинул, да князь Андрей с Владимира пяток… посоветовал.

Вот, одному из владимирских я голову и срубил. Напиваться на войне — преступление. С последующей неизбежной смертной казнью.

Я же долбодятел? — Вот и вдалбливаю.

* * *

В здешних местах будет (в РИ) столетиями звучать:

«Живём в лесу, молимся пню, венчаемся вкруг ели, а черти нам пели».

Будут наезжать к местным хлыновские попы с Вятки.

Ещё одно… будущее гос. образование. Аналог нынешних Берлад, будущих Запорогов и Тортуги. Вечевая республика бандитов. Отстойник для «отмороженных» даже по Новгородским меркам. С соответствующим духовенством.

«Попы-самоставленники, сплошь да рядом венчают они не то что четвертые, шестые да седьмые браки, от живой жены или в близком родстве. „Молодец поп хлыновец за пару лаптей на родной матери обвенчает“, — пословица про таких попов.

Духовные власти не признавали их правильными и законными пастырями… Упрекая вятских попов в самочинии, московский митрополит говорил: „Не вемы како и нарицати вас и от кого имеете поставление и рукоположение“ (Митрополит Геронтий, 80-е годы XV столетия.).

Но попы-хлыновцы знать не хотели Москвы. Пользуясь отдаленностью своего края, они вели дела по-своему, не слушая митрополита и не справляясь ни с какими уставами и чиноположениями.

Так издавна, столетиями, будет приготовляться почва для русского церковного раскола имени Никона. И старообрядцы того края такие же точно, что их предки — духовные чада наезжих попов-хлыновцев.

С XVII столетия в непроходимые заволжские дебри стали являться новые насельники. Остатки вольницы, что во времена самозванцев и ляхолетья разбоем да грабежом исходили вдоль и поперек чуть не всю Русскую землю, находили здесь места безопасные, укрывавшие удальцов от припасенных для них кнутов и виселиц.

Смуты и войны XVII века в корень расшатали народное хозяйство; неизбежным последствием явилось множество людей, задолжавших в казну и частным лицам. Им грозили правеж или вековечное холопство; избегая того и другого, они тоже стремились в заволжские леса. Тогда-то и сложилась пословица: „Нечем платить долгу, дай пойду за Волгу“.

Такова была закваска населения заволжских лесов, когда во второй половине XVII века явились туда новые насельники, бежавшие из сел и городов раскольники».

У меня — нет Смуты XVII века. Вольницу я укорачиваю. Иной раз — на одну голову. Беглые разные — норма. Промываем и к делу приставляем. А вот попы… Сплошь само-ставленники. «Само» здесь — мною. Плохо: система «некошерная». Соответственно, качество контингента… ни, даже, в Красную Армию.

Жду — не дождусь, когда Муромское училище что-нибудь пристойное выдавать начнёт. А пока…

У Салмана в копейщиках сыскался дядя с опытом. Беглый поп-душегуб. Зашиб как-то прихожанина в ссоре. Могуч, звероподобен, в бою — храбр, в службе — исполнителен.

— В попы пойдёшь?

— Не, ворогов рубить… душе приятственнее.

— Ладно. Нынче отмолебствуешь и кроши нехристей дальше.

Три дня отпеваний, неделя ремонта. Городка, усадеб, церковки. Отправка пленных по воде. Короткие вылазки в окружающие кудо. Или правильнее — куды? До которых можно добраться по относительно сухому пути или лодками. «Рваная» весна: начавшийся с тёплого ласкового утра день к вечеру становится тёмным, сумеречным от туч. А ночью идёт снег.

Люди и кони отдыхают, раненые и Самород выздоравливают. Повстанцы, по слухам, стягиваются к Сарову. Хочется надеяться, что там их всех и прихлопнем. А как оно в самом деле будет… Аллах акбар. На всё воля божья. На войну — особенно.

Наконец, мы сдвинулись из Пичай-городка. Дотопали до того… криво-пенисо-образного мыса.

«Пшёл на х…!» — русское народное, повсеместно распространённое.

Нас сюда никто не посылал! Мы сами пришли, добровольно!

Хотя археологи говорят академичнее: мыс — «саблевидный».

Добрались. Теряя в грязи людей, лошадей и припасы. Моих — сотня, да Самород с полусотней своих ветеранов.

Какая скрытность?! Местность — открытая, луга с небольшими холмами. Видать издалека.

Отдельная история — броды.

В 21 веке Сатис устойчивого стока не имеет. У большинство его притоков летом русла безводны или слабо наполнены на небольших отрезках.

В 12 веке всё… полноводнее. А весной — и вовсе. Броды проводники показали, но вместо обычных 10–20 метров речного зеркала — 100–200. Заливные луга — залиты. Ям, канав — под водой не видать. И течение быстрое, коней сносит. Пришлось отходить вверх по реке вёрст десять, пока место подходящее нашли.

Только придвинулись к городку с восточной стороны — толпа валит. Население ворогами интересуется. Любопытствующих — полным-полно. На валу беленькие или цветные женские платки видать. А так-то все больше в сером да грязном. Всё предместье и сам вал — будто вши шевелятся.

Немногие в цветном — впереди. Какой-то чудак с посохом, лентами красными изукрашенном, выскочил на глинобитную печь, что у местного ювелира на подворье. Плетень вокруг завалили, вот чудак и залез. Типа: докладчик на трибуне. Только без графина. Кричит, пляшет.

На соседние печки ещё пара чудаков заскочила. С бубнами и с дудками. Вопят, извиваются.

Видели как девицы в стриптиз-баре у шестов на возвышениях потягиваются да постанывают? — здесь сходно. Но — энергичнее. Начинают-то тягуче. Приманивающе. После — всё быстрее. Повизгивать начали. Ритмично. И даже — где-то синхронно.

Возбуждает. Очень. Хочется подойти. И дать в морду.

Нет, не девицам, если вы так подумали.

Нельзя, Ваня, всё себе, «молодым везде у нас дорога».

— Ольбег, сделай доброе дело, пощипай придурков. Спокойно. Как в прошлый раз.

Ольбег со своими подъехал поближе, сбил этого… печного танцора у шеста.

Мятежники не разбегаются, среди строений толпятся. Немногие, кто поумней — к городку тихонько подался, за стены. Большинство — орут на разные голоса. Как я понимаю — кое-какие задушевные пожелания в наш адрес.

Тут навстречу «умным» выезжает из ворот «храбрые». С полста всадников.

Нонсенс. Мордва, как и славяне при первых рюриковичах, на конях не воюют, даже ездят плохо. Как вспомню мордовскую конную полусотню на Земляничном ручье… «матросы на зебрах».

Но время идёт, люди учатся. Хотя, судя по виду… Есть булгары, есть кыпчаки, такое полосатенькое на хорезмийцах видел… а вон три русских шлема с еловицами… Из «Пургасовой Руси» или просто бродяги?

— Салман, не сочти за труд. Но без фанатизма.

Салман на моё «без» морщится. Ему бы — в галоп да в копья. Ему бы подраться. А мне — нет. Тяжёлая конница в предместье… Там огороды, ямы, канавы, заборы… Кони ноги поломают. А вы знаете сколько стоит строевой конь под тяжёлого копейщика? — Не надо нам этого. Нам надо — максимальную победу за минимальные деньги.

«Дешёвая победа» — мечта правителя. А желающим «подороже продать свою жизнь»… Можно. Но сначала оставь в лагере казённого коня и снаряжение.

Салман свои две турмы неполного состава по пригородному лугу развернул, противники посмотрели… и поехали назад. Наёмники, пришлые. Им на картов — плевать, им охота живыми остаться.

За ними следом и остальные в городок потянулись.

— Самород, будь любезен, пошли своих. В домишках поковыряться, полезное чего прибрать. Нам для лагеря доски да брёвна нужны. Остальное — спалить.

— Э… Воевода. Зачем жечь? Это ж прикрытие! Перед приступом!

— Ты на себя глянь. Весь зелёный. Рана-то болит? Пускать тебя не стену нельзя. А какой может быть приступ в мордве без Саморода? Не будет приступа.

— Но… эта вот… Мы же их измором не возьмём! У нас же у самих корма — на три дня!

— Экий ты, Самород, мало… альтернативный. Не видишь вариантов.

— Чего я не вижу?! Если не приступом и не измором, то…. Божье попущение? Гром небесный?

— До грома я ещё не до рос. А вот попущение… Очень даже уместно. Давай лагерь устраивать, да самовар ставить.

Это он от раны отупел? Или служба однообразная? Надо мужика из здешней рутины выдёргивать. А то кругозор… слипся.

«Когда кругозор сжимается — он превращается в точку. Тогда так и говорят — моя точка зрения».

Как полевой лагерь ставить под римский образец — мои в курсе. Особенность — коновязи. Их надо много. Ещё: широкие проходы в валу и прочные мосты через ров — под конницу. Двойные распашные ворота как в пожарной части — конница должна вылетать, в случае чего, галопом.

Самородовы — предместье ломают, брёвна таскают. Ольбеговы — с защитниками крепости перестреливаются. Салмановы — ров копают, отсыпают вал, вкапывают столбы.

Были бы витязи — начали бы носами крутить. Мы — воины! Храбрецы и герои! Соль земли и перец нации!

Я не возражаю. Но если укреплённого лагеря не будет, то все «герои» рискуют скоро стать мёртвыми. А землекопов из числа «подлого сословия», или «посошной рати» по Ивану Грозному — у меня нет.

«Три дня мы были в перестрелке.

Что толку в этакой безделке?

Все ждали третий день…».

Мы — больше трёх дней ждать не можем. Провиант кончится, придётся уходить.

* * *

Тут есть подробности. Насчёт — кто как кушает.

Герберштейн в конце первой четверти 16 века восхищался «бережливости и воздержанности» русских дворян в походе.

«Тот, у кого есть шесть лошадей, а иногда и больше, пользуется в качестве вьючной только одной из них, на которой везет необходимое для жизни».

Такое удивительно для европейца в эту эпоху: западный рыцарь имеет много больше «необходимого для жизни», тащит в поход нескольких вьючных лошадей.

«…толченое просо в мешке длиной в две-три пяди, восемь-десять фунтов соленой свинины; в мешке и соль, если он богат, смешанная с перцем… каждый носит с собой топор, огниво, котелки… если он попадет туда, где не найдется ни плодов, ни чесноку, ни луку, ни дичи, то разводит огонь, наполняет чан водой, бросает в него полную ложку проса, добавляет соли и варит; довольствуясь такой пищей, живут и господин, и рабы… Если же господин пожелает роскошного пира, то он прибавляет маленький кусочек свинины…

Если же у них есть плоды, чеснок или лук, то они легко обходятся без всего остального».

Русские дворяне в боевом походе — сплошь веганы? — Ну, типа… Нищета правящего на Руси сословия (дворянства) бьёт европейца по глазам.

Второе — кони:

«Лошади их держат голову низко; они весьма неприхотливы и выносливы».

Чтобы конь был «вынослив» под одоспешенным всадником — его кормить надо. Не травой, а зерном. Про четверть пуда в день строевому коню — я уже…

Иначе происходит то, о чём написано: «у кого есть шесть лошадей…». Одна — вьючная. А по остальным пяти — хозяин непрерывно перепрыгивает.

Сходно воюют и половцы: «каждый ведёт с собой в поход 10–12 лошадей».

«Травяные кони». Скачут, но не тянут.

У меня — не племенное ополчение, как у степняков, не дворянское ополчение Василия Третьего, о которой пишет Гербертштейн. У меня — регулярные отряды. В которых очень мало нестроевых. И, соответственно, минимум вьючных лошадей. Это здорово в бою, на марше — малая команда более подвижна, легче управляема.

Наполеон, после возвращения с Эльбы, командовал относительно небольшой армией и радовался: «Я нашёл свои итальянские сапоги!». Радовался — до самого Ватерлоо.

Отсутствие обозов означает «подножный корм».

Собственно, и большие средневековые армии, содержащие толпы прислуги. ведут себя также — грабят местное население. Переходя, временами, к просто тотальному истреблению.

Глава 533

После взятия Антиохии, страдая от недостатка провианта, отряды графа Тулузского двинулись на юго-восток, к Марре. Боэмунд Антиохийский не хотел уступать сопернику эту важную крепость и поспешил вслед за ним. Осада крепости продолжалась две недели. Город был взят одновременно с разных сторон — норманнами и провансальцами (11 декабря 1098 г.). Его беспощадно разграбили, а население уничтожили.

Рыцарь передаёт: «Где бы франки ни обнаруживали кого-нибудь из сарацин, будь то мужчина или женщина, — убивали». Боэмунд распорядился чтобы жители «вместе со своими женами, детьми и прочим достоянием собрались в одном дворце, что находится повыше ворот, самолично пообещав спасти их от смертной участи». Когда же они собрались там, князь «схватил их и отобрал у них все, что имели, именно золото, серебро и различные драгоценности… Одних он приказал умертвить, других же — увести для продажи в Антиохию».

Такую же жестокость выказал и его соперник Сен-Жиль. Провансальцы превзошли норманнов по части разграбления города: жителей, спрятавшихся в погребах, выкуривали огнем и дымом. Все горожане были перебиты: «Их скидывали со стен города, за стены».

Ибн аль-Каланиси: франки «грабили все, что им удавалось найти, и требовали у людей невозможного».

Вроде бы, понятно. «Все умерли». Типично для Средневековья. Мономах, например, взяв Минск, не оставил в городе ни человека, ни раба, ни скота, ни птицы. О чём и хвастается. Но ряд источников даёт о Марре неординарные, даже для этой эпохи, подробности.

Радульф Каенский: «В Маарре наши воины варили взрослых язычников в котлах, детей они насаживали на вертела и поедали, как жаркое».

Маара оказалась не так богата, как крестоносцы надеялись. Пищи в городе для армии недостаточно. Но это не было единственной причиной каннибализма «благородных» рыцарей, которые… «отрезали женские груди и ягодицы… и жарили их на глазах умирающих жертв». Собиравшиеся вокруг ночных костров для поедания человечины, пытались внушить ужас, который должен был распространяться впереди войска.

* * *

Я уже упоминал манеру европейцев периодически сваливаться в людоедство. Будь то поляки в осаждённом Московском Кремле или британские моряки на вынужденной зимовке. Или, вот, христианнейшие рыцари в благодатной Сирии.

Понятно, что такого маразма у меня не будет. Конечно, жителям осаждённого нами городка будет… не камильфо. Но жарить женские груди и ягодицы… Для этих частей тел я знаю лучшие применения.

Людям хватает корма, каша с салом или с мясом, обычно — кониной, найдётся. И вообще, по тому же Герберштейну, два-три дня без еды — для русских — нормально.

А вот с конями… Парой бы недель позже — отава бы поднялась. Коню нужна трава от 8-10 см высотой. Это козы могут травку под ноль сбрить, а у коня губы и зубы чуть иначе устроены.

Из-за «рваной», поздней, холодной весны трава ещё не поднялась. Кормить коней одним зерном нельзя, да и мало его у нас.

Коллеги! Когда вы свои конные армии гоняете по мирам «вляпа», у вас кони по ночам пасутся? Это примерно 20–30 кг травы — половина дневного рациона. А остальное чем добираете? Мелкорубленными брёвнышками?

Только отошёл свежевыкопанный сортир обновить, а мои уже сцепились. Самород на Салмана наскакивает. Как петух. Хромой.

— Об чём крик, отцы-командиры?

— Он…! Нехристь басурманская…! Уродина кривозубая…! Бурдюк навозный…! А я своих знаю! Они обязательно полезут! Как стемнеет, так всем народом и повалят! Вот те хрест!

Мда… «своих». Точно — надо Саморода отсюда убирать.

— Мятежники, которые в крепости сидят, для тебя — «свои»? «Своих знаю» — это про них?

Дошло. Смутился. Чуток осадил.

— Ну… эта… в смысле — эрзя. Я ж… ну… мы ж с Вечкензой…

И снова в крик:

— Среди эрзя — трусов нет! Оне все пойдут! Валом повалят! А уж с волхвами ихними, с мерзопакостниками об-бубёнными…!

— Не кричи. Я тебя слышу. Вон, глянь, у Ольбега уже глаза на лоб повылезли. Испугал отрока воплями. А ты Салман, чего скажешь?

— Э… Сахиби… Эрзя воевать… не. В поле — не, строй — не. В лесу спрятался, дома сидит. Зимний дом, зимница. Враг мимо леса идёт — тихо-тихо сидит. Как мышка. Враг в лес идёт — бьёт в спину. Копьё кинул — убежал. Нет его. Враг зимницу нашёл — сверху бьёт. Вал, стена, лёд. Сверху бить — хорошо. В поле идти — нет.

— А я те говорю…!

— Самород! Ты не услышал меня? Помолчи.

Нормальная ситуация военного совета.

Так это — по-божески! Три командира — две стратегии. Всего-то! Хорошо, что я не евреями командую. «Два еврея — три мнения» — я бы свихнулся.

— Господа командиры. Имеем два предположения. Или придурки пойдут ночью на вылазку, или — нет.

— А я говорю — пойдут!

— Смирно! Господин младший советник Самород! Вынужден обратить ваше внимание на нарушение правил ношения форменной одежды. Почему без портупеи?

«Как одену портупею — всё тупею и тупею» — российская офицерская мудрость. А этот… ещё даже и не одел.

— Дык… эта… я ж… ну… советник.

— Вот именно. Чин — гражданский. А пытаешься указывать людям военным. Ежели ты советник, то изволь, в воинских делах, советами заниматься. А не команды командовать.

Покраснел, набычился. Сносит мужика в самовластие.

Запоминай, Ванюша. С твоими абсолютистско-монархическими идеями… очень поучительный пример. «Так делать нельзя».

— Салман. Коням — отдых. Людям — после завершения работ. Проверь мостки. Чтобы шире ворот были. Подходы — свободные. С той и с этой сторон. После обеда — всем, кроме часовых, спать. После заката — седлать коней, вздеть брони. Соблюдать тишину и темноту. Ольбег. Это и тебя касается. Дополнение. Десяток стрелков — к крепости. Постреливать. Чтобы не сильно головы над стеной поднимали. У вас луки мощные — бейте издалека, в ближний бой не лезьте. Самород. Как твои домишки доломают — спать. До заката. Где у нас егерей начальник?

Молодой парнишка из мещеряков. Только-только назначили десятником, и сразу пришлось стать главным по команде. Прежний начальник, турман, неудачно свалился в могилу, когда мертвецов у Пичай-городка хоронили. Ногу сломал.

Небоевые потери — позор командира. Вернусь — пропесочу Авундия.

Хотя — бестолку. Никто лесных егерей прыгать по свежему массовому захоронению учить не будет.

— Найди лодочку. (Факеншит! Нарушаю свой базовый принцип: сначала дай, потом требуй. Перехожу на общекомандирский: сыщи. Хоть из-под земли). Обойди крепость по кругу. Далеко. Скрытно. Поставь секреты. На вероятных путях движения противника. Предполагаю гонцов. Из — или — в крепость. Возможна местная разведка. С большими толпами не связываться. Малые — бить или захватывать. Взять сух. пай… Э… Ну, ты понял.

— Так точно! Разрешите докласть!

Факеншит! Когда ж я приучу их говорить «доложить»?!

— Докладывай.

— Тама, выше по речке, где мы через брод перелазили, мои лодочку остановили. Трое. Вроде, русские. Вроде, крестьяне. Один молвил: «Скажи Воеводе, что погонщик львов к его милости просится».

«Разведка назад» и «контроль ключевых транспортных точек» — мне естественно. Это вбивается и в «моих людей». Что егеря оставили пост на броде — разумно, внешние, дальние посты — их забота. А вот остальное….

«Погонщик львов»? «Драйвер мышей»?

У меня был настолько удивлённый вид, что егерь мучительно покраснел и неуверенно спросил:

— Так его… эта… убить?

Парню стыдно, что его какой-то прохожий мужикашка подколол. А, возможно, и ещё хуже: уже пришиб или обманул караульщиков и сбежал.

Стоп! Последний раз я вспоминал про львов… в прошлом году. Когда выбирал название для камнемётов. Теперь машинок несколько, главный над ними — Дрочило. «Погонщик львов»? А почему не представился егерям по форме? А потому, что ты, Ваня, пытаешься промыть мозги всем ближникам по теме «нас слушает враг». Вот до него твои проповеди дошли. А всего остального — пароли, тайные знаки, уровни допуска… ты, Ванюша, до людей не донёс.

— Вестовой! Коня!

Надо съездить, общнуться.

Я прав, «погонщик львов» — Дрочило Нездылович. Порадовались друг на друга, поручкались. Оказывается, они день назад сюда пришли, встали вёрст на семь выше брода.

Забавно: если бы они сами не «прорезались» — мы бы их и не увидели.

* * *

Средневековые армии двигаются узкими колоннами. Боковые охранения прихватывают по паре-тройке вёрст по сторонам. Вне этой полосы для полководца — темнота, безвестность. Когда войско становится лагерем — чуть шире. Надо фуражиров посылать, разумный начальник дозоры выдвигает. Но на марше, да ещё в распутицу… что с коня увидел — твоё. А чуть дальше… В эту эпоху летописи говорят о случаях, когда враждующие армии князей просто не смогли найти друг друга в лесу.

Аукались-аукались — не услышали. Стреляли-стреляли… стрелы кончились, по домам пошли.

С другой стороны, три версты даже при атаке конницы на рысях — четверть часа. Есть время заметить и развернуть походные колонны. Если, конечно, не — «брони везли сзади на телегах».

* * *

В их лагере — все в восторге. Радость долгожданная — встретились. Кавырля чуть не расплакался от счастья. Да я и сам… весь в умилении. Пока камнемёт не увидел.

— Дрочило, это что?

— Как что? Камнемёт. Как ты велел. Вот, уже собрали.

Итить меня ять! Поймаю насмешников — уши оторву! Хотя…

— Та-ак. И как оно называется?

— Не понял. Ты ж сам велел! Все такие машины называть «Лев». А дальше — по цвету.

— Я помню. Что я велел. Этот — какой?

— Ну… Белый — у нас первым сделанный был. После составили чёрный, серый, пёстрый, пятнистый, крапчатый, полосатый… Вона его и притащили… А чего?

Ну, конечно. Если «Полосатый Лев», то на здоровенных ящиках-противовесах и должен быть такой львище изображён, вставший на задние лапы. Бонифаций. Времён его каникул. В длинной тельняшке по колено.

«Матросы на зебрах» — фигня. Вот «царь зверей» в маечке от ВДВ… это круто.

* * *

Можно тостировать:

— За ВДВ!

— Воистину за ВДВ!

* * *

Мускулатура несколько гипертрофированна, загривки — как у борцов вольного стиля, хвостики оттопырены игриво так…

Два льва — на обоих противовесах…

Мультиков здесь не смотрели. Про парней в тельниках и в фонтанах… не в курсе. Но неужели они не видят?!

— Львы чуть разные. На кого правый похож?

— Как на кого? На льва. Ну, «Царь зверей». Их в Риме язычники христианами откармливали. Лапы вон, хвост…

— Ты на морду его посмотри. Представь, что гривы нет. Факеншит уелбантуренный! В речку глянь!

Дрочило непонимающе посмотрел на меня, потом полюбовался на собственное отражение в речке. Потом на рисунок на досках требушета. Тут до него дошло, он ойкнул как маленький ребёнок и прикрыл рот ладошкой.

— Ой… Так это ж… Это ж они меня…

— Точно. А теперь прикинь — кто на другом ящике нарисован.

Снова ойк и уже сразу обеими ладошками заткнулся. Потом разлыбился:

— Так это ж… А чего? Похож. И морда такая… шкодливая. С проблеском умности. Не, ну точно ты. Вылитый.

Почему в русском языке «вылитый» — синоним «очень похожий»? Не вырезанный, выточенный, отштампованный…? Наследие древних технологий со свойственными им допусками?

Насчёт «шкодливости» — я часто улыбаюсь. Некоторые воспринимают как насмешку. А я со всеми так. Мне так жить легче:

«Нам шутка строить и жить помогает,

Она как друг и зовет, и ведет.

И кто с улыбкой по жизни шагает,

Тот никогда и нигде не пропадет!».

Я бы спел. Как у Утёсова написано. Но бог слуха не дал. Хочется петь, а… самому противно. Поэтому — улыбаюсь.

«Если морда кирпичём, то на сердце камень» — русское народное.

Что любая кошачья, а особенно — львиная морда, сходна с человеческим лицом — общеизвестно. Отсюда широчайшее, от сфинксов Древнего Египта до китайской фантастики середины 20 века и голивудчины века 21, очеловечивание кошачьих. «Люди-кошки» — довольно обычный типаж религии и фантазии.

Вы представляете как совместить львиную гриву и мою плешь? Но ведь сумел! И характерная мимика читается. И у меня, и у Дрочилиного портрета. Или правильнее — шаржа? Шаржист-богомаз… Быват. Законам того самого Исаака не противоречит. Вернусь — надеру Хрисанфу уши. Чтобы не шаржировал. На боевой технике.

— Ладно. Не замазывать же. Чего делать-то будем? Погонщик львов.

— Надо бы сходить, глянуть. Как оно там по месту.

Сплавились до города, осторожно, чтобы под стрелы защитников не попасть, обошли мыс.

Крепость… типичная. Сложно-мысовая. Кончик холма отрублен линией укреплений. Частокол метров пять высотой. По краю обрыва — террасы. Сам холм не сильно высок, сейчас от воды крутой склон метров семь. Но нынче даже Саровка — шириной метров тридцать. Холодной быстрой воды. Штурмануть, конечно, можно… Если у тебя трёхдюймовка с пол-БК… или лишний тумен под рукой…

У меня — ни туменов, ни трёхдюймовок. Поэтому — думать.

Дрочило хмыкал, тыкал в воду веслом — глубины мерил. В Саровку не полезли — стрелки со стен достанут, по берегу походили. Потом он вдруг снял шапку, плеснул на лоб чуток речной воды, закрыл глаза и замер.

— Ты чего?

— Знаешь, в чём я тебе, Воевода, завидую? — Плеши твоей. А мне, вишь ты, волосья намочить пришлось. Как бы не простудиться.

Офигеть. Вот такой темы для зависти я ещё не встречал.

Хотя конечно: «лысому быстрее причёсываться» — народная мудрость.

— Это ты к чему?

— А к тому. Лысину намочи да по кругу покрути. Ветер. Чуешь? — Закатник задувает. Всё сильнее.

— Это понятно. И чего? Не на море же.

— Чего-чего… Бить будем отсюда. Вот чего.

Непривычно. Если для морского сражения в парусном флоте направление ветра — всегда критично, то для сухопутного… «Ветры с юга несут стрелы половецкие» на русские полки в «Слове о полку…». А ещё? — Дивизион РСЗО ожидает перемены румба флюгера…? Огонь главного калибра производить только при лёгком попутном бризе…?

Фигня какая-то! Требушет мечет тяжёлые камушки. Ему «роза ветров» — без разницы. Вроде бы. Но Дрочило — вполне уверен.

Надо посмотреть.

С наступлением темноты все мои отряды были приведены в боевую готовность. В крепостице, видно по отсветам, горели костры. Там периодически раздавались бубённые переборы, молитвенные песнопения и истеричные вопли. Но на вылазку придурки почему-то не шли.

Костры — отгорели, бубны — гремели, придурки — отгуляли. Спать полегли. Тишина.

Уже в полной темноте по Сатису сверху пришёл Дрочила на учане и Кавырля со своими. Общее командование оставил Салману, сам — на учан. Интересно же!

Учан поставили напротив самого дальнего края «самой дальней от входа» — самой «мысовой» площадки крепости. Дрочило не просто так днём здесь лазил — успел и ориентиры на берегу запомнить, и дистанции прикинуть. Тишком, шёпотом поставили кораблик на якоря, под беззвучные матюки подняли противовесы.

— А праща где?

— Т-ш-ш. Молчи. Не то в речку высажу.

Молчу. Мужички тянут с кормы мешок, уже готовый, загруженный. Дрочила крепит его к рычагу. У него, оказывается, там специальные защёлки есть! Чтобы быстро и точно крепить лямки пращи.

Неправильно! В истории такого не было! Но вот же…

— Зачем тебе сменная праща?

— Дык… А ты глянь внутрь.

В мешке — штабель горшочков.

У меня, в первой жизни, жена в таких мясо по праздникам делала. Так и называется: «мясо в горшочках». Один съел и дальше только «наливай да пей» — есть уже некуда.

Здесь из каждого горшка верёвка торчит. Верёвки собраны в «хвост», который вывалился из горла мешка.

— А ну в сторону!

Дрочила меня отодвинул, «зиппой» щёлкнул, под «хвостом» поводил. Посмотрел как эти верёвочки весело разгорелись. Протолкнул «хвост» внутрь, отскочил в сторону и… выдернул стопор.

Грузы — рухнули, рычаг — подскочил, праща — крутнулась… Густая стая разгорающихся «светлячков» полетела в сторону спящего городка.

— На ворот! Второй мешок давай!

Ребята работают слаженно. Две минуты — к выстрелу готов.

— От ворота! Выстрел.

Четыре больших, тёмных, без огоньков, округлых предмета улетели в темноту спящей крепости.

— На ворот! Третий мешок давай!

И — стоп. Ждём чего-то.

— Объясни. Что у тебя в первом мешке было.

— Горшки. Сто штук. В каждом — пеньковый очёс. Плотненько набит. Пропитан твоей… скир-пир-даром, прости господи за слово непотребное. Вставлен фитиль. Тоже пропитанный. На фитиль шапочка войлочная с дырочкой надета, под горловину горшка заправлена. Чтобы не вываливалось, не выкапывало.

С мешками — понятно. Поднял скорострельность. Поставил на рычаг требушета защёлки — крепления пращи. Заряжение (наполнение мешка) идёт «в свободное от основной работы время». Сходно с заблаговременной набивкой патронов в магазин автомата.

Никогда не слышал о таком технологическом приёме. Праща всегда крепиться стационарно и заряжается при уже вздёрнутом противовесе и опущенном рычаге. Если стокилограммовое ядро закатывать, то в скорости, по сравнению со сменой пращи, выигрывает. А вот если много мелких предметов, то…

— А что во втором мешке было?

— Ты… эта вот… любопытный сильно. И — не вовремя. Ладно. Минутка есть. Сотня горшков туда улетела и разбилась. Лежат они там, горят себе потихоньку. Иные — потухли. В сырое, к примеру попали. Или ещё чего. Иные, может, и запалили. Солому, там, сенцо какое. А остальные так лежат. Сами собой тлеют да помигивают. Тут летит второй заряд. Четыре корчаги по полтора ведра каждая. Той же самой… скир-пир-дарни. У этих — крышки глухие, смолой залиты, без фитилей. Прилетели — грохнулись. Скипидарня по сторонам — выплеском. На один-другой-третий фитиль — точно попадёт. А теперь — тихо. На звук стрелять будем.

«На звук стрелять»? Требушетом?! Как-то я такую тактику…

С горшками понятно. Хотя и непривычно. Первый выстрел доставляет множество зажжённых фитилей к месту действия. Заблаговременная обустройство территории. Потом прилетает основная часть «поджигательного снаряда».

Да не было такого в истории! Но специфика конкретного применения — множество деревянных построек, запасы сена, дров, привела к зажигательному снаряду. Который, в рамках доступных средств, разделили согласно функционалу.

В основе — управляемость требушета. Способность сохранять прицел, раз за разом попадать в круг диаметром два метра. Сотня горшков с горящими фитилями дают куда более широкое накрытие. Туда-то, в какую-то часть образовавшегося широкого пятна «светлячков» и прилетают корчаги со «скир-пир-дарней».

Ну, что сказать? — Молодцы! Думающие ребята у меня собираются.

Интересно: а третий выстрел с чем? Как это «на звук» стрелять?

Дрочило снова стащил с головы шапку, перебрался на самый нос кораблика, глуповато открыв рот, прислушивался, крутил головой.

Некоторое время ничего не происходило. На той стороне речки чернел склон и стена частокола на нём. Никаких огней, звуков, движений. Вода чуть плещет о борт. Ветер всё сильнее шумит. Где-то конь заржал…

Потом воздух над крепостью начал как-то светлеть. Приобретать красноватый оттенок. Какие-то перемещающиеся отсветы. Вдруг взметнулся язык пламени. Выше стены. Дёрнулся раз-другой, выкинул хвост искр. И — пропал. Через пяток секунд рядом встали ещё два. Потом — больше.

Глухая темнота ночи стала отступать. Как-то очень быстро, сразу. Перед невидимым ещё нам с реки, неровно, стремительно разрастающимся заревом.

Пошёл звук. Шорохи, треск дерева. Со стороны городка понёсся собачий лай. На разные голоса. Сильнее, громче. Заходящийся, захлёбывающийся. Ржание лошадей, мычание коров, меканье овец. Панические, испуганные. Женские вопли. Визги. Перешедшие в истошный вой.

— Ну вот. Скотина и бабы откричали, мужики проснулись. Теперь они тушить кинуться. Со сна. В одном исподнем. А мы их, стало быть… От ворота! Выстрел.

Машина зашвырнула в сторону разгоравшегося за городской стеной пожара, густую горсть мелких чёрных предметов.

— Кирпичики полетели. Половинки. Края, уголки у них — неприятные. Оно, конечно, ежели в бронях или, там, хоть бы в тулупах… А вот когда в исподнем, без шапок… и тут кирпичинка прилетела… — очень доставляет. Теперь уже и простыми каменюками можно побаловаться. На ворот!

Глядя, как мужики рвут рукояти на вороте, как прислуга затаскивает в пусковой желоб очередную пращу, Дрочила довольно рассуждал:

— Пожарик мы им устроили. Потушить не смогут. Ветерок-то, вишь ты, какой поднимается. Раздует огонь до неба. И пойдёт по всему их городку, криво-удскому — валом пламенным. Стеною. И никакие там внутри валы да стены — его не остановят. Людишки тамошние побегают, посуетятся, да и кинуться в тую сторону. Прям твоим коникам зубастым под копыта. Ты уж не оплошай.

— Тогда мне — лодочку и в лагерь. Ты-то тут как?

— А пойдём следом потихоньку. Вдоль крепостицы. Лупанём разок-другой-третий. Чтобы бежали веселее.

«Зубастые конники» — про копейщиков Салмана. У них на лошадиных личинах — доспехе, который голову коня закрывает — нарисованы ложные страшные глаза и зубастые пасти. Просто для психологии.

Когда я вернулся к лагерю было уже светло. Светло от стены пламени, вставшей над «саблевидным» мысом.

Горели не только крыши-навесы и стены-плетни местных полуземлянок — полыхнули и стены на валах. Крепчавший ветер выносил в нашу сторону снопы искр и охапки летящих головней.

По счастью, на земле гореть ещё было нечему, а лагерь мы поставили достаточно далеко. Но кони выведенных из лагеря воинов — нервничали.

Понятно, что перегородить полторы версты в основании мыса нашими силами было невозможно. Но и противник не имел возможности организовать сколько-нибудь внятную атаку.

Месиво из орущих мужчин, вопящих женщин, плачущих детей, мычащих коров, ржущих лошадей, блеющих овец, лающих и гавкающих собак… выдавливалось из единственных узких ворот в крепостном валу, растекалось по сожжённому нами предместью. Но не останавливалось — потоки жгучих искр падали на головы и одежду, поджигали прямо на теле, гнали дальше, к нам в руки.

Ребята Ольбега, развёрнутые на флангах и за речками, вовсю использовали «искусственное освещение» — отстреливали чудаков, сумевших перелезть стены и пытавшихся на подручных плав. средствах уйти вверх против течения или на другой берег. Егеря, на нескольких лодочках стянулись к самому острию мыса и отлавливали сносимых течением туда.

Поперёк подгородного луга стояли обе турмы Салмана. Развёрнутые в шеренгу, выровненные как по линейке, на высоких конях, в единообразном снаряжении, с опущенными личинами людей и коней, с копьями, на наконечниках которых играли отсветы пламени, они выглядели мрачной, нечеловеческой, смертоносной стеной. Подсвечиваемой багровым от пожара.

Рыцари смерти на чудовищах злобных.

«Зверь Лютый» призвал «легионы демонские».

У эрзя другая теология, но смысл понятен: смертоносность противоестественная.

Вчерашние пляски картов, с молитвами богам, с призыванием сверхъестественных сил и сущностей, всеобщий угар мистицизма и чертовщины, подталкивал массу паникующих, ещё толком не проснувшихся, людей к восприятию происходящего как приход к городу потусторонней нечисти.

— Демоны преисподней станут стеной у нашего порога! Ангелы смерти оборонят наш дом!

Они просили богов об этом — оно случилось. Правда, несколько не так, как планировалось. «Демоны» — встали. Только «дом» — пришлось покинуть, «порог» — переступить. И вот она — «погибель неумолимая». И ты перед ней, во власти её, «перед порогом», голый и босый.

«Бойтесь желаний — они исполняются». И они боялись. До дрожи в коленках, до потери сознания.

Зажатые между адским пламенем за спиной и адскими воинами впереди, погорельцы кидались к волонтёрам Кавырли и ветеранам Саморода как к избавителям и спасителям. От ревущего ужаса пожара сзади и безмолвного ужаса всадников спереди.

Самород, восседавший на невысокой белой лошадке посреди полной паники толпы, чувствовал себя «господином вселенной и окрестностей». По его приказам ничего не соображающих, испуганных беженцев сортировали, отделяя от множества домашних животных, обдирали и упаковывали. Четыре тюка с наручниками, которые мы притащили из Пичай-городка, упрощали и ускоряли процесс. Некоторых беглецов, производящих неправильные движения и звуки, преимущественно — жрецов и собак, рубили тут же.

К рассвету пламя над городом опало. Но только через сутки, когда прошёл лёгкий дождик, стало возможным зайти на погорелое городище. Ещё три дня то в одном, то в другом месте на пепелище вдруг появлялся дымок.

Вот так, примерно, горели полторы сотни русских городов в «Батыево нашествие», сотня булгарских, эрзянские, мокшанские, буртасские, марийские… А аланские, или, например, польские — горели хуже. Камня больше. Но остывали — дольше. И прокалённые, закопчённые валуны и булыжники вдруг громко трескались посреди наступившей в погибшем городке кладбищенской тишины, раскалывались от перепада температур под моросящим дождиком или падающим снежком…

В городке изначально было тысячи четыре насельников. В результате проповеди картов, всенародного воодушевления по поводу «великой берёзы» и такого же отвращения к «ихнему голому мужику на кресте», добавилась ещё тысяча. Тысячи две погибли. Большинство — в ходе давки вблизи ворот в разных линиях укреплений. Преимущественно старики, дети, женщины.

Позже, по останкам, по кучкам застежек-сюльгамов было видно как фортификационное преимущество — многорядность укреплений, превратила ворота в каждой из них, в братские могилы. Точнее — в сестринские. Где панически бегущая от огня толпа хомнутых сапиенсов в смеси с домашним скотом, давила и затаптывала сама себя. Наиболее слабых в себе.

Глава 534

Выжечь вражеский город вместе с гражданским населением… Не радует. Остаётся успокаивать себя сравнением с англо-американскими ВВС.

Бомбардировка Гамбурга в ночь на 28 июля 1943 года:

«При налете, который начался в 1 час ночи, на густонаселенный жилой район восточнее Эльбы были сброшены тысячи тонн фугасных и зажигательных авиабомб. За считанные минуты на территории около 20 квадратных километров повсюду возникли огромные пожары, разраставшиеся настолько быстро, что уже через пятнадцать минут после сброса первых бомб все воздушное пространство, стало сплошным морем пламени. А еще через пять минут, в час двадцать, разразилась огненная буря такой интенсивности, какую до тех пор никто и помыслить себе не мог. Огонь, взметнувшийся ввысь на две тысячи метров, с такой силой затягивал кислород, что воздушные потоки приобрели мощь урагана…

Так продолжалось три часа. Эта буря срывала фронтоны и крыши домов, крутила в воздухе балки и тяжелые плакатные стенды, с корнем выворачивала деревья и гнала перед собой живые человеческие факелы. Из-за рушащихся фасадов выплескивались высоченные фонтаны пламени, мчались по улицам, словно приливная волна, со скоростью свыше 150 километров в час, огневыми валами кружили в странном ритме на открытых площадях. В некоторых каналах горела вода. В трамвайных вагонах плавились стекла, в подвалах пекарен кипели запасы сахара. Выбежавшие из укрытий люди вязли в жидком, пузырящемся асфальте, не могли выбраться, падали и замирали в гротескных позах…

Когда настало утро, солнечный свет не проникал сквозь свинцовый мрак над городом. Дым поднялся на высоту восьми тысяч метров и расползся там исполинской, похожей на наковальню грозовой тучей. Зыбкий жар — пилоты бомбардировщиков рассказывали, что чувствовали его сквозь обшивку самолетов, — еще долго исходил от чадящих, тлеющих груд развалин. Жилые кварталы, уличный фронт которых составлял круглым счетом 200 километров, оказались полностью уничтожены.

Повсюду лежали чудовищно изуродованные тела. По одним еще пробегали синеватые фосфорные огоньки, другие, бурые или багрово-красные, запеклись и съежились до трети натуральной величины. Скрюченные, они лежали в лужах собственного, частью уже остывшего жира. В августе, когда бригады штрафников и лагерных заключенных смогли начать разборку остывших развалин, во внутренней зоне полного уничтожения были обнаружены люди, которые, задохнувшись от угарного газа, так и сидели за столами или у стен; в иных местах находили куски плоти и кости, а то и целые горы тел, обваренные кипятком из лопнувших отопительных котлов. При температуре, достигавшей тысячи градусов и выше, многие тела были настолько обуглены и испепелены, что останки нескольких больших семей могли уместиться в одной бельевой корзине…

В ту ночь — на 28 июля 1943 года — люди впервые увидели рукотворное явление, которому гамбургские пожарные дали название „Огненный смерч“. Несколько больших пожаров соединились в один огромный. Миллионы тонн воздуха частично горели, а частично создавали эффект жуткой топки диаметром в 3,5 километра, пламя в которой подымалось вверх на пять километров. Горело не только то, что может гореть, включая людей, плавились стальные конструкции и кирпичи. Даже те, кто спрятались в бомбоубежищах, были обречены. Не все из них сгорели заживо, но чудовищная тяга высосала воздух из подземных укрытий. Пожар продолжался до шести часов, пока не спалил дотла всё в своем эпицентре. Угли, еще недавно бывшие жилыми районами Гамбурга, продолжали издавать чудовищный жар. Приступить к разборам развалин удалось только шестого августа…»

Многие из сотен тысяч беженцев находились на грани безумия… «На перрон падает фибровый чемодан, разбивается, вываливая все свое содержимое. Игрушки, маникюрный несессер, обгоревшее белье. И спаленный до мумии детский трупик, который полуобезумевшая женщина тащила с собой как остаток еще несколько дней назад живого прошлого».

«Кауфман (местный гауляйтер, он поседел за эту ночь) пишет о катастрофе, потрясающей воображение. Город с миллионным населением уничтожен, возникшие проблемы почти не поддаются решению. Население в миллион человек необходимо снабдить продовольствием, обеспечить одеждой и жильем и как можно скорее эвакуировать. Кауфман сообщает о примерно 800 тысячах бездомных, которые бродят по улицам, не зная, что предпринять».

Начальник штаба люфтваффе Гешоннек был обвинён в некомпетентности, 19 августа тот покончил с собой. Рейсмаршал был лишён доверия фюрера и счастья общаться с ним.

Так, в частности, «ломали хребет фашистской гадине».

Это — июль 1943. Война продолжается. Хотя люди понимающие, вроде Гальдера или Шпеера, ещё в январе 1942 пишут в своих дневниках:

«Война нами проиграна — русские сумели вывезти более тысячи предприятий».

* * *

Мда… И там, и здесь в основе — идеология, призывы каких-то шаманов. Но городок невелик, «огненный смерч» здесь не устроить.

Кстати, союзники, как и Дрочило, применяли «предварительное обустройство территории»: сначала летели тяжёлые фугасы, пробивавшие крыши зданий и выбивавшие взрывной волной двери и окна, создавая сквозняки. Затем отправлялись легкие и средние зажигательные бомбы. Первые поджигали чердаки, вторые, пробивая перекрытия, воспламеняли всё строение. Сквозняки моментально создавали огромные пожары.

Выживших… увязываем. Как будут крымчаки полон гонять — к жердям за шеи. Шеренги полуголых, с ободранными по ягодицы подолами — чтобы не обмарались по дороге, руки-то у всех связаны, штаны не спустишь, подол быстро не задерёшь — отводят в сторону.

Утром погоним на север, к Пичай-городку. Туда с Оки учаны придут, и поедут вчерашние вольные горожане — работы работать на Воеводу Всеволжского.

Одни — сказали глупость, другие — поверили, третьи — просто в дом пустили. Теперь всем «светлое будущее» замаячило — в болотах арыки копать.

Самород сам не спит и другим не даёт: ведёт спешный сыск. Одуревшие от пожара, переполненные ужасом всепожирающего пламени мятежники — хорошо «раскалываются».

«Момент истины» пришёл.

— Вот, Воевода, списочек. Всех кудо в земле Эрзянской. Тута пометочки. Которые — за нас, которые — против. Которые — ни богу свечка, ни чёрту кочерга. А то — непонятно пока.

«Мятежник» — это не человек. Это род, кудо. Человек здесь «своей воли» не имеет — исполняет родовую. «Пошёл христиан резать» — по «всенародному», в данном кудо, решению. Или, как минимум, со «всенародного» согласия.

Проще: если попался пленный из «рода сокола», то весь «род сокола» — враги. «Они там все такие».

— Хорошо, Самород. Первых оставляем на земле. Вторых — сам режешь или ко мне в каторгу гонишь. Остальных… в россыпь и на поселение. В те местности, где мне новых насельников надобно.

Карты подняли мятеж. Все, кто в этом деле не был явно на нашей стороне, лишается земли и воли. Истребляется, «рассыпается», «атомизируется». Обучается, расселяется, «переваривается». В «стрелочников». Или — в покойников.

Разные подробности такого «переваривания»…

Чисто например. Сожительство мужчины и женщины, не освящённое церковью, браком не считается, называется блудом. Взаимных прав/обязательств, юридических последствий — не порождает. Ты, принужденно переселяемый, будешь теперь учить язык, проходить ликбез, валять дерева, копать канавы… В удобном для меня порядке. Года два — минимум. Дождётся ли тебя твоя суженная? А будешь глупым, ленивым, скандальным… срок натурализации без отягчающих — шесть лет. Столько — только родная мать сыночка с войны ждать готова.

«Внимая ужасам войны,

При каждой новой жертве боя

Мне жаль не друга, не жены,

Мне жаль не самого героя…

Увы! утешится жена,

И друга лучший друг забудет;

Но где-то есть душа одна —

Она до гроба помнить будет!

Средь лицемерных наших дел

И всякой пошлости и прозы

Одни я в мир подсмотрел

Святые, искренние слёзы —

То слёзы бедных матерей!

Им не забыть своих детей,

Погибших на кровавой ниве,

Как не поднять плакучей иве

Своих поникнувших ветвей…».

Жена твоя — утешится. Пойдёт замуж. За на тебя похожего. Только другого рода-племени. Это у вас, к примеру, с мокшей родниться нельзя, табу. А мне ваши… традиции-запреты — пофиг. Дети твои — ко мне в приюты или приёмышами в чужие семьи. И настанет у тебя новая жизнь. Какая? — А на какую у тебя сил да ума хватит. Твоих личных. Не кудати или карта.

Ещё одна тема. Про «свободу воли».

— А наших куда? Тута трое черниговских попалися. Говорят — из охраны каравана. С караван-баши поругались — нанялись к местным.

— Пришлых — отделить. Вообще — всех не эрзя. Дорогой — бить не сильно. Во Всеволжске сдать Ноготку. Для расспросов Драгуна. По завершению — наёмникам отрубить головы.

Салман смотрит настороженно, Ольбег испуганно. Не понимают.

У меня во Всеволжске наёмников нет. Был момент, с людьми Сигурда… но — разошлись. А вот разные героические байки, как какие-нибудь «славные воины» пошли какому-нибудь государю служить, подвигов насовершали и, увенчанные громкой славой и богатой добычей, вернулись в родные селения — все отроки слышат.

— Тать, шиш, разбойник… режут людей за-ради прибыли. Хабара, полона, скотины… И наёмник — тако же. Оружный, по предварительному сговору, в составе преступной группы… Тот же шиш. Матёрый, закоренелый, особо опасный. Взят с бою. Он своей волей убивать пошёл. За хабар. Что с таким делать?

Любовь за деньги — проституция. Убийство за деньги — наёмничество. Первое — древнейшая профессия хомнутых сапиенсом, куда ж без этого? Второе… «Бордель исполчившийся»? — не надо.

Чуть другая тема: неместные мирные. Мокша, буртасы, кипчаки, булгары…

В родовом обществе человек, изгнанный из рода — «изверг». Такие могут сохранить в душе «любовь к родине», но не «любовь к сородичам». Это — взаимно. Эмигрантов можно использовать как «источник информации», но не как «канал влияния» на их родной этнос. Несколько булгар в Сарове для эмира — преступники. Он же запретил вести торг с племенами! Так что — расспросить и в «россыпь». С учётом их индивидуальной специфики. Я с соседями не воюю, эмигрантов-диверсантов делать — без надобности. Хотя, конечно, могут найтись отдельные… «жемчужины».

Основная забота остаётся здесь:

— Лето начинается, Самород. Самое время пройтись по зимницам, по лесным твердыням эрзя. Они пока пустые. Мятежники туда прятаться и побегут. Летом эти места вычистить легче.

— Само собой, Воевода, сделаю. Другое дело есть. Твои по Алатырю прошлись. Но тама и иные злыдни имеются. Как я их прижму — побегут к Сурчату.

Ну вот. Началось. «Экстенсивный путь развития».

Три года назад я уселся на Стрелке. И, честно говоря, мне ничего вокруг не было нужно.

Я понимаю — многим такой подход странен. Им бы все видимые деньги, ресурсы, мощности… заграбастать.

Прикол в том, что я умею «делать деньги из воздуха». Точнее — из себя.

«Деньги — всегда возле заводской трубы» — мудрость совейского олигарха.

Понимаю. Не моё.

Понятно, что и в «мире вляпа» я следую прежним своим привычкам, стилю мышления.

Пичай, ныне покойный, готовил народ к наезду. На меня любимого. Пришлось притормаживать борзого. Летально. Но взваливать на себя ответственность за приведение их к «пристойно», расходы с этим связанные… У меня других забот нет?!

Я довёл племя до состояния относительной безопасности и полезности (для меня) и свалил всё на Вечкензу с Самородом. Они — своё дерьмо разгребают, я — своё. И у нас дружественные культурные взаимоотношения.

Теперь ситуация изменилась — Вечкензу убили. Оставлять эрзя на Саморода нельзя. Он сначала перебьёт половину жителей. Потом превратит выживших в своих подданных.

Своих. Не моих.

Дальше — конфликт интересов. Который, в рамках нынешних стереотипов, будет решаться вооружённым путём. Мне это надо?

Вывод: превратить население здешних мест в часть однородной общности — «стрелочников». Для чего здешние земли брать под своё прямое управление. Не сразу. Сначала Самород сделает, «по велению души», самую «грязную работу» — вырежет мятежников, сгонит с земли «нейтралов».

«Кто не с нами — тот против нас». «Против» — здесь не останется.

Принимая «под себя» эту территорию, я принимаю её проблемы. В частности — соседей.

Эрзя занимают довольно обширную территорию. Мы работали больше с западной частью, с бассейном Теши. Но они живут и на водоразделе между Тешей, Мокшей и Сурой. И дальше до Суры. Тамошние кудо меньше участвовали в восстании. Поскольку их вообще меньше затрагивали. Теперь их придётся приводить к «нормальному» виду.

К югу от здешних мест — мокша. Мы с ними дела ведём. Теперь они — прямые соседи, придётся вести… интенсивнее. На востоке за Сурой — черемисы. Тоже… общаемся. Кавырля — уже поданный, «свой». Остальные… Теперь будем… аналогично.

Здесь как-то понятно. Есть контакты, понимание возможностей, потребностей, предпочтений. А вот на верхней Суре клубок проблем. Теперь — тоже «соседи». И мне с ними разбираться. Тратя на них своё время и ресурсы. А не на личное самосовершенствование. Типа изучения латыни или фарси.

То место я знаю. Были разговоры, людей посылал посмотреть. Ближники моего интереса не поняли, предполагали какие-то хитромудрые стратегические замыслы. Даже предостерегать пытались. Зря. Оно мне не надо было, просто любопытно.

* * *

«Золотарёвское городище». В южной части большой петли, которую делает Сура, прежде чем повернуть на север к Волге, напротив устья Узы, в четырёх верстах от брода, стоит многострадальная крепостица. Втрое меньше только что сожжённого нами Сарова — 14 га. Ещё одно место, где население несколько раз уничтожалось полностью, на века оставалось лишь пепелище.

Сначала здесь жили, видимо, тиссагеты Геродота. В VI–V вв. до н. э. вытеснены скифами с Подонья. Часть их перешла на Оку, другая — в Саратовское Поволжье, откуда их позже выгнали сарматы. Древнейший слой поселения — III–IV века, лепная «рогожная» керамика городецкой культуры.

Потом пришли древнемордовские племена. Которые как-то странно с городецкими не смешивались. Хотя и жили на одной территории. Поселение погибло. Полтысячи лет — пусто место. Мордва — «рогожников» съела в ноль, в VIII–X веках заново заселила эту площадку между оврагами.

Затем пришли буртасы — выбили здешнюю мокшу. Мокша побежала лесами на юго-запад. Поселение снова погибло, место столетие стояло пустое.

«Выбили» — не по своей воле. В VII–VIII веках через территорию буртасов двигались на север булгары, занявшие их северные земли. Понятно, что такие «прохожие» буртасам не нравились. В те времена они выставляли до 10 тыс. всадников. «Выставляли» — именно против булгар. Отношения между двумя народами были крайне враждебными. После Аламуша к давней межплеменной вражде добавилось отвращение правоверных к язычникам.

Заволжские земли буртасы потеряли, выжившие перебрались на Правобережье.

Падение каганата и возвышение Булгара с его исламизацией, привело буртасов в конце X века к зависимости от Руси. Потом пришли половцы. И племя в XI веке побежало дальше на северо-запад, в верховья Суры.

Потом будет «Батыево нашествие». Буртасы снова побегут. В бассейн Мокши и Цны. Отчего осталась, например, река Буртас в притоках Мокши.

В 1380 году (в РИ) буртасы будут входить в состав войск Мамая на Куликовом поле.

В русских документах XVI–XVII веков они — пришлое население в Мордовском и Мещёрском краях.

Буртасы «пошли поленьями в топку этногенеза» здешних народов. По научному: «оказали существенное этно-культурное влияние». Например, к мишарям вплоть до XVIII века параллельно употреблялся этноним буртасы.

Это — будущее. Пока народ вполне жив. Хотя и не вполне счастлив — данники эмирата. «Неверные» (язычники-тенгриане), «немые» (угро-финны), «дикие» (своих городов не имеют), враждебные (с 7 по 17 век, когда уже русские поставят здесь крепости Засечной черты, их поселения будут выжигаться тюркскими соседями).

Поданные трижды враждебного им государства. «Степные неудачники». Проиграв противостояние с соседями, в последнее столетие — с половцами, выдавливаются из Степи в леса верховий здешних рек. Утрачивают навыки кочевников, приобретают умения бортников и лесных охотников. Летом ещё живут в юртах, на зиму перебираются в деревянные дома-полуземлянки.

Вроде бы, переход от кочевания к оседлости — признак прогресса, процветания народа? — Не здесь. Здесь — форма деградации. Сжимание ареала, снижение численности. Утрата свободы, самостоятельности. Постоянное изъятие «прибавочного продукта» более успешными соседями.

Ибн-Русте, Бакри и Марвази отмечают, что «главное их богатство составляет мед», Гардизи добавляет: «Плодов в этой стране нет, вино у них делается из меда».

Походы Мономаха и его сыновей показали степняком «ху из ху». Шарукана загнали за Кавказ. Буртасы, наряду с эрзя и мари, стали русскими данниками. Ныне Русь ослабела — перешли под Булгарию.

Занимаются скотоводством, земледелием, охотой и бортничеством. Торгуют мехами. Единого правителя нет — старейшины.

«Оружием буртасов служат два кинжала, секира, у них нет панциря и кольчуги; лошадью у них владеет не каждый, а только тот, кто обладает многим достатком; их одежда — архалук и халат; у них — головной убор, а чалму завязывают вокруг него».

Напомню: в здешних краях ни скотоводством, ни пашенным земледелием — без лошади заниматься невозможно.

В X веке арабские путешественники восхищались «благоустроенной степью» во владениях буртасов между землями хазар и булгар, по которой торговые караваны шли вверх вдоль Волги 15 дней.

Теперь буртасов там нет. Выбили. По оружию хорошо видно — не степняки. Эмират бы и вовсе их задавил по старому «долгу крови», но… Есть ведь и другой торговый путь, не вдоль Волги, а поперёк. Путь от Булгара до Куябе (Киева).

«От Булгара до границы Руси — 10 остановок, от Булгара до Куябе — 20…».

Саров и Арзамас (Пичай-городок) связаны с локальными путями в Оку. Эмирату это не очень интересно. А через верховья Суры идёт тот дальний, сухопутный, Киевский путь. Проход сквозь «Чёрный лес» и далее в обход с юга верховых лесов, из которых и текут реки.

Путь утрачивает своё значение. Сперва — пришли половцы и резали всех проходящих. Теперь они несколько угомонились, но сам Киев, при деградации «пути из варяг в греки», вызванной возникновением Иерусалимского королевства, становится менее привлекательным.

Столетиями эмиры пытались обустроить этот путь, ставили караванные стоянки, крепости. Без мира с местными — охрана пути не удержит. Пришлось договариваться. Скрипя зубами.

Кроме давно взаимно проливаемой крови, кроме отвращения к язычникам вообще, кроме обычной для правителей жадности, мусульманских владык бесили, а арабских путешественников — весьма удивляли, и отдельные обычаи этого народа. Например, у буртасов девушка, ощутив себя достаточно взрослой, выходит из под власти отца, сама выбирает себе мужа.

Такое для любого правоверного — разврат и мерзость.

— Да вырезать их всех! Во имя аллаха!

— Далековато. Опять же, безопасность караванов…

В экспорте эмирата немалую часть составляют рабы. Естественно — из язычников. Особенно выделяется статья «мальчики буртасов». Они крупнее удмуртских или марийских. Их хорошо покупают в Халифате. В гулямы или в евнухи.

Так, чисто к слову: смертность при кастрации мальчиков-рабов доходит в этих местах-временах-культурах до 90 %. Соответственно, цена воина на порядок ниже цены евнуха.

Коллеги, вы мечтаете о том, чтобы вас ценили аборигены? — Простейший способ — попасть в 10 % выживших после операции.

Булгары построили в землях буртасов несколько крепостей. «Золотарёвское городище», которое тут называют Сурчат — самая западная крепость эмирата. Восточнее, при слиянии рек Юловки и Белого Ключа (Кичкенейки), в дне пути, другая мощная булгарская крепость — Юлов.

Тоже погибнет во время «Батыева нашествия». Столетиями — пустое место. В 1670-е годы здесь построят острог. В 1678 году при нём, в Юловской слободе — церковь Димитрия Солунского. Вскоре, уже в последний раз, всё будет снова разрушено во время набега степняков на Пензенский край.

* * *

Клубок. В Сурчате и Юлове живут вали (господа) — начальники, поставленные эмиром. Муллы и кади. Чиновники эмирата. Гарнизоны. Булгарские купцы и ремесленники. Мусульмане. Тюркоязычные.

Есть эрзя и мокша. Шаманисты со своими пантеонами, обычаями и взаимной неприязнью. Угро-финны.

Основная масса населения вокруг — буртасы. Скотоводы, земледельцы, охотники. Тоже язычники, но — тенгриане. Угро-язычные.

Буртасы — не любят всех. Мокшу они отсюда выбивали, эрзя — набродь, булгары — исконные враги и «кровососы на теле трудового народа».

Все против всех. У каждой группы есть основания для неприязни к любым из соседей. Вера, родовая память, конкуренция за ресурсы… «Разделяй и властвуй», где и разделять-то уже не надо. Хрупкий баланс, поддерживаемый исключительно саблями булгарской стражи.

Теперь это баланс… расползается.

Есть давнее: «путь на Куябе» приносит всё меньше доходов. И в казну, и местным жителям. Горожанам, крестьянам, охотникам, бортникам…

Есть недавнее: Бряхимовский разгром. Эмир обиделся на лесовиков и запретил вести торг с «трусливыми изменниками». Буртасы в их число не попали — они честно сложили головы на Бряхимовском полчище. Во славу блистательнейшего и победительнейшего. Но часть транзита… пропала.

«Главное их богатство мёд». Прохожих стало меньше — «богатство» подешевело.

Эмир решил перенести столицу в Биляр. На восток. Соответственно, западные окраины эмирата получает меньше ресурсов, войск, внимания благороднейшего. А налоги требуют… жёстче.

И тут мы, с разгромом мятежников-эрзя.

Самород прав: уцелевшие из «закоренелых» побегут туда. Больше некуда.

Напомню: в здешних эпохах человек не может жить вне своего народа. Чужака убьют или похолопят.

Два исключения: или идти большой толпой — армией, караваном. Чтобы было кому «сдачи дать». Или — вот в такой город, где есть уже община единоверцев и единоязыкцев. И в этом случае твоё место «у порога на коврике». Но не у параши же!

Здесь всё, кроме пространства, очень… мелкоразмерное. Город в 14 га — две сотни дворов. Пара-тройка сотен беженцев-эрзя сломают баланс в Сурчате.

Похоже на появление палестинцев в Ливане в 20 веке. Система, построенная на равновесии суннитов, шиитов и христиан, просто не могла интегрировать массу пришлых.

Здесь — хуже. Здесь «политические права» непрерывно «доказываются топором». И нет «гуманитарной помощи мирового сообщества наций». Наций, кстати, тоже ещё нет.

Перебить или похолопить беженцев шихне (коменданту) Сурчата будет не просто. А миром с ними разойтись невозможно — воинствующие язычники, «закоренелые», толпой. Для правоверного мусульманина… мерзость невыносимая.

* * *

— Воевода! Полон кормить?

— Нет. Пару-тройку дней поста для здорового человека не вредно. А больных… нам не надобно. Салман, Ольбег. Собирайте своих, подцепляете жерди, тянете полон к Пичай-городку. На броде аккуратнее. К Мадине я гонца уже отправил. Она барки подготовит. Гнать быстро.

В отличие от Ливана или Сурчата, у меня система рассчитана на приём эмигрантов. Разных категорий. Есть места, куда полон будет раскассирован, есть люди, которые с ним будут работать. Есть методики. Простейшие: обривание, клизмование, помойка, мед. осмотр… — сразу выявят всех буйных.

Важно дать заранее численность, состав, примерную дату. Дальше — сами.

— Дрочило, гребцов с твоего учана я заберу. Отгонят скот к лесу, на веточный корм. Как пойдёт трава на лугах — туда. Когда спадёт вода на бродах — погонят к Теше. Ты сам, с учаном, «Львом», десятком егерей и… десятком желающих от Кавырли, пойдёшь по Сатису вниз. В Мокшу, в Оку и домой. Будешь с местными разговоры разговаривать. Машиной хвастать. Звать их под высокую руку Воеводы Всеволжского. На условиях Усть-Ветлужского соглашения. Из торговых людей кто есть? Очень хорошо. Пройдись по пожарищу, по барахлу, вынесенному да сваленному, отбери гожее. Отдельно — что во Всеволжск учаном везти, отдельно — что мокше продать. В разумных пределах.

Чего-то ценное у туземцев…? — Слиток свинца. Один. Недобитую красно-коричневую имитацию булгарской керамики…? Может, лесовики возьмут? Денежной выгоды здесь нет, выгода — привести к «нормальному виду» реденькое лесное население. Минимальными средствами. Понятно, что всю Цну нам нынче не осилить. Это аж за будущий Тамбов! Но по низовьям пройтись — полезно.

Почему «десяток желающих от Кавырли»? — Ребятишек надо втягивать в «свои дела». Мир посмотрят, по Всеволжску походят. Кто-то захочет остаться или после перебраться.

«Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать» — международная мудрость.

Кто-то вернётся в своё кудо и будет там хвастать увиденным. Ещё один «раз» из тех «ста». «Капнуть на мОзги».

— Самород…

— Я на Суру пойду.

Всё сам, всё сам. Своим умом, своими руками. Своими ногами. Энергичный, решительный, инициативный… Упёртый.

— А здесь?

— А здеся ничего уже не будет. Пахать пора. Народ и сам бунтовщиков погоняет. Коли они битые к ним побегут. А как самые, слышь-ка, закоренелые, соберутся-слипнуться, я уж и вернуся. А ты мне дашь Авундиевых десяток. Да вона тех, черемисовых. И я тама, по речкам-притокам, всякую лжу-крамолу… в дым. И до Сурчата дойду. Шихну тамошнего… шихану. Чтоб мышей, стал быть, ловил.

Ковырля не возражает, но просит доли в добыче для своих. Это решаемо. Но ему надобно и сотню девок-полонянок — у него молодые парни, неженатые.

— Кавырля, ты прикинь — как ты такую толпу будешь через волок тащить? И потом кормить-охранять… Наберёшь там. В тех кудо, которые Самород мятежными объявит. А пока, ежели просто побаловаться… Вон они, рядами на коленях вдоль реки с жердями на шеях. Выбирайте. Только воды согрейте да помойте. Перед употреблением.

Ещё с десяток подобных ценных указаний. Разбор… нет, не ссор — разных точек зрения по поводу добычи. Приказчику — «по шапке»: мы племенам оружия не продаём. И не дарим. Вон, подолы оборванные собери. Ткань в лесах хорошо идёт, поменяешь на шкурки — пусть лесовики в домотканину приоденутся.

Укорачивание Саморода: черемисы воюют за Всеволжск. Поэтому могут брать в свою долю добычи трофейное оружие. Не правильно? Есть правило. Из каждого правила — есть исключения. Что где — решать мне. Твоё дело — эрзя, не зарывайся.

Мужички, определённые в пастухи, препираются между собой: коней погорельцы вывели много, а вот упряжь почти вся погибла. Мычат коровы — время утренней дойки пропустили. Живы хозяйки, нет ли, а вымя полное.

Вдоль реки рядами торчат белые задницы вчерашних хозяек. Лицами в грязь мокрого луга. Придавленные сапогами конвоя жерди не дают поднять головы. Между рядами, как на базаре, ходят, весело перекликаясь, герои-победители — выбирают площадки… с приглянувшимися дырками «для разгрузки чресел молодеческих».

Как это очевидец про татар писал? — «Пригнав русский полон в безопасное место, татары мечут жребий, отделяя каждому его долю. И тут же совокупляются с доставшимися им рабыням, часто на глазах их сородичей, мужей и детей».

Чем мы хуже крымчаков? Или — лучше? Хотя, конечно, у нас обоснование есть. Не просто — «за это двуногое мясо хорошо платят».

Что, бедолага, любишь «медвежьи песни» петь? Нравится, когда «огненная лиса» горящим хвостом детей до визга пугает? Я — не против. Мне тоже интересно. Но ты, послушал жрецов, взял в руки оружие, пошёл убивать. Тех, кто любит другое, кто рассказывает иные сказки. Или — пустил убийц в свой дом, дал им корм и кров.

Ты сделал свой выбор. Ошибочный. Теперь любуйся. Как чужак-молодец твоей жене брюхо надувает. Как она расплачивается за твою — не свою — ошибку. Да и то правда: какая у бабы может быть в делах общественных «своя ошибка»? Для «своей» ошибки надо иметь «свою» волю. Девки — в воле родителя, бабы — в воле мужа. И все, вместе с тобой, в воле кудати, патриарха рода.

Не боись — и ты своё получишь. У тебя впереди каторга. А с моей каторги… редко кто выходит.

Ну, вроде здесь всё. Пора домой. Сто вёрст до Теши, сто вёрст от Теши… на бродах бы не навернуться… на мятежников бы не нарваться…

На конь. Ходу.

Часть 98. «Здесь ничего бы не стояло. Когда бы не было…»

Глава 535

Что я люблю «делать из дерьма конфетку» — говорил? А что мне цемент нужен — аж горит, а взять негде…? — Ну, так вы уже всё знаете!

Почему «горит»? — Растёт объём кирпичного строительства. Не крепостного или церковного — промышленного, общественного.

Активно идёт «деревянное». Как и во всей «Святой Руси» — почти всё. Из оставшегося, каменного, «почти ничего», в «Святой Руси» гражданских строений — 8 %.

У меня — чуть иначе. Монастырей — нет, крепостей — нет. Погосты и селения «закрываются» палисадами.

Особенности обеспечения безопасности: от хищников и неожиданных малых групп разных негодяев. «Ожиданные» — средние и крупные — «ловятся» на «периметре». Где и уничтожаются. Или — «разворачивается». Так было с булгарским и новгородским караванами, с сувашскими «зазипунщиками» в прошлом году, с «восстанием жрецов» у эрзя только что. С немалым напряжением сил, прямо говоря.

Не ново: «истребление ворогов» никогда не относились к лёгким «детским забавам».

Я предпочитаю вкладываться в связь, в коней, в кораблики, в обучение и вооружение моих воинов, в требушеты, наконец.

Такой подход требует постоянного внимания, менее стабилен. «Спать — некогда». Менее эффектен, нежели «мрачные громады бастионов и равелинов». Но более эффективен — обороной войну не выигрывают. Многофункционален — приносит пользу не только в военное, но и в мирное время. И, в моих условиях, существенно дешевле.

Да у меня просто нет стабильных границ! Сплошной фронтир по всем азимутам! Итить его ять…

Культовые здания в моих землях — церкви, часовни — бревенчатые. Пока. Надо бы переходить к строительству каменных храмов. Уже назрело. Масон Фриц сделал мне аж три проекта. Классическую базилику под Святую Софию Константинопольскую, однокупольную с луковкой типа Покрова-на-Нерли и что-то в духе аббата Сугерия, который в 1137–1144 гг. построил монастырскую церковь Сен-Дени — первое сооружение в готическом стиле. О чём и книжку написал.

* * *

После смерти Людовика VI оный аббат утратил влияние при дворе. Человеку стало скучно, сам он из крестьян — резать-грабить соседей как-то… не наследственно, вот и обратился к перестройке обветшавшей церкви аббатства в невиданном доселе стиле, позднее наречённом готическим. Нововведения объясняют личными пристрастиями Сугерия, его увлечением «ареопагитиками».

«Согласно „Ареопагитикам“ устройство мира иерархично, поскольку воссоздает Божественную гармонию, отражает невыразимый словами покой Божественной жизни».

«Звенит высокая тоска,

Невыразимая словами…».

«Тоска» по «покою божественной жизни» — «высокая». В смысле отношения высоты строения к его ширине. Отчего готика и появилась.

* * *

Мне, по моему личному хотению, видится во Всеволжске что-то типа Василия Блаженного. Или Питерский девятиглавый Спас-на-крови…

А ещё хорошо бы шатровую. Наш, чисто русский, «деревянный ответ Сугерию». Круглые купола из досок собирать — муторно. Брёвна костром поставить — куда веселее.

Э-эх… До 16 века — нигде нет. Первую поставит в Коломенском Василий Третий. Ренессансные пилястры и карнизы в сочетании с готическими вимпергами и килевидными московскими кокошниками. Каменную свечу несказанной красоты. Во здравие народившегося сына своего — Ивана Васильевича, Грозного.

Нужна куча разного кирпичного: склады, цеха, казармы… мой дворец, водонапорная башня, присутственные места… Более всего — по пожарной безопасности.

Повторю: не красы ради, не милости господней для. Даже — не из-за прочности. Просто — чтобы не горело. Я сюда не геройничать вляпнулся, а жить. На всю оставшуюся жизнь. И мне тошно понимать, что труды мои — в любой миг дымом пойдут. Не по вражде, бунту, нашествию… а так просто.

«От копеечной свечки — и Москва сгорела» — русское народное наблюдение. Не хочу.

Такие здания — не изба крестьянская, много тяжелее. Нужны фундаменты.

Факеншит! Коллеги! Я чего-то новое сказал?! — Ну, извините.

Для начала — а как это предки делают?

* * *

Отвечу сразу: по-разному. Фундаменты, например, на «Святой Руси» за два века сильно «поумнели».

Сначала, когда греки строили Киевскую Десятинную церковь, много копали: фундаментные рвы значительно шире самих фундаментов (рвы — 2.1 м, фундамент — 1.1 м). Выемка грунта — не только под фундаментами, но широким котлованом под всей площадью апсид.

Дно укрепляли: четыре-пять лежней, уложены вдоль направления стен, закреплены кольями. Поперек первого яруса — второй. Лежни дубовые, круглого или прямоугольного сечения, колья — диаметр 5–7 см, длина — 50 см.

Эта деревянная конструкция залита известково-цемяночным раствором, на ней — фундамент из крупных камней (кварцит, песчаник, валуны), залитых тем же.

Цемянка — керамическая крошка. Можно напрямую глину обжигать. Сперва так и делали. Но предки предпочли бить горшки и ломать кирпичи. Об голову? — Не знаю. Битое — растирали. Получалось… разноцветное.

Конструкция фундамента Десятинной церкви — обычный приём, обнаружен в провинциальных византийских постройках. В России и в XIX в.: «лежни составляют у нас самый употребительнейший способ укрепления деревом подошвы строений».

Сразу пошли вариации: в дворце к юго-западу от Десятинной — лежни дубовые и сосновые. В дворце к юго-востоку — не только закреплены кольями, но и соединены между собой железными костылями.

Следом — упрощение. Сами фундаменты по-прежнему из крупных камней на растворе, но лежни под ними укладывают в один слой, не укрепляют кольями — соединяют железными костылями. Так — в Полоцкой Софии.

В апсидах лежни обычно перекрещивались под прямым углом, вводились диагональные. В Михайловском в Переяславле иначе: короткие отрезки размещены радиально.

В XII в. лежни перестают использовать. Дольше всего приём удержался у новгородцев: в церкви Бориса и Глеба в новгородском детинце (прямо нынче — 1167 г.).

Есть странное исключение: Успенский собор во Владимире-на-Клязьме. Строят его немцы-масоны, уже почти вся Русь от приёма отказалась, но в основание храма закладываются брёвна по византийскому образцу. Других таких построек в Залесье нет.

Впрочем, про оригинальность Боголюбского — я уже… Рельефная композиция «Вознесение Александра Македонского на небо» там же — специально для князя-кавалериста? — Плевать, что язычник, но как воевал!

Отказ от лежней сперва не отразился на самих фундаментах. Применяли разные породы камня, крупные, мелкие, отёсанные блоки. На Волыни в середине XII в. (вот только что) стали употреблять кирпич.

* * *

Волынский опыт — принимаю. Мои работники, которые слышали как храмы и терема ставят, не начинают ныть, когда у меня идут кирпичные фундаменты. Наоборот, манера считается современной, продвинутой.

— Ванька-то, хоть и лысый, а не дурак. По-новомодному строит.

Мелочь мелкая, но хоть в этом людей «об колено ломать» не надо.

Валуны в траншеи укладывать… Кто работал с камнем, знает насколько это нетехнологично. Загляните в подвалы средневековых ливонских или шведских замков. Едва ли не половина площади стены — раствор. Простояв века, известковая смесь не уступит по твёрдости граниту. Но — сильно потом.

В русских кирпичных — не каменных — постройках воспроизводят сходное соотношение: толщина слоя раствора равна толщине кирпича. Говорят — «красивее».

Другой приём «красивости» — «скрытый ряд». Ряды кирпичей в кладке через один укладывается со сдвигом (1 см) внутрь здания. Получившийся «карман» замазывается раствором заподлицо со стеной. Прикол в том, что часто такую «красоту» — прячут: стены сплошняком покрывают раствором, расписывают фресками. И «скрытый ряд» становится «трижды скрытой красотой».

* * *

Раствор.

Фундаменты обязательно на растворе сохраняются в суздальской, галицкой, новгородской землях до монгол.

Иногда так сложен лишь верх, ниже камни лежат насухо: раствор проливали сверху, он не доходил донизу.

Местами раствор в качестве заполнителя содержит не цемянку, а песок (собор Выдубицкого монастыря в Киеве) или известковую крошку (несколько построек в Новгородской земле вт. пол. XII в.).

Ошибка снабженцев — кладка фундамента велась когда плинфу ещё не завезли: изготавливаемую на стройплощадке из кирпичного боя цемянку заменяли подручными материалами.

Замена валунов кирпичом (в РИ) даёт переход от известкового раствора к глиняному. В Киеве — фундамент церкви на Вознесенском спуске. В Смоленске фундамент «на глине» в «Немецкой божнице». С конца XII в. в Смоленске фундаменты — «из булыжников насухо».

В сер. XII в. так и в Полоцке: фундаменты из мелких булыжников насухо в храме-усыпальнице Евфросиньева монастыря.

Про Святую Евфросинию — я уже… Да у неё кирпичеобжигательные печи, полные уже остывших кирпичей, по молитве выскакивали! Такая женщина… Сон подходящий посмотрит — каменья и «на сухую» намертво сцепятся!

В Десятинной различные породы камня расположены раздельно: участки заполняли камнями сверху донизу.

Чаще различные сорта камня (или камни разного размера) разделены по глубине: заполняли послойно на всей площадке.

В церкви во Владимире-Волынском (60-е гг. XII в. — прямо сейчас) — слои битой плинфы и известковой массы. В Трубчевске чередуются камни, битый кирпич, песок; в Новгороде-Северском — крупные камни и мелкая щебенка. Такая слоистость в фундаменте западной стены, на других участках — крупные камни на растворе.

Ну, нечем было ребятам траншею засыпать! Кидали щебень, что под рукой был.

Так — не будем. Слой песка, пусть бы и пролитый раствором — ошибка. «Слоёный» фундамент — плохо. Это забота снабженцев. Не подготовил строительство — пойдёшь доступное по уму твоему дело делать — дерева ронять.

Есть локальные особенности: в княжеских теремах Смоленска и Полоцка фундаменты сложены на растворе, в одновременных им храмах — насухо. Разница — от полуподвальных этажей в теремах.

Одновременно переходят от ленточных фундаментов к раздельным. «Переходят»… кто во что горазд.

Сплошная сетка ленточных фундаментов — в Десятинной. Эту сетку и 21 в. видно. В XI в. — так во всех строительных центрах Руси. В узлах сетки — столбы.

На рубеже XI–XII вв. упрощают: в Большом храме Зарубского монастыря — только поперечные ленточные фундаменты, продольных нет. В церкви Спаса в Галиче (40-е гг. XII в.), наоборот — только продольные ленты, нет поперечных.

В XII в. используют фундаменты лишь соединяющие столбы со стенами. В Борисоглебском соборе Смядынского монастыря в Смоленске западные и восточные столбы соединены ленточными фундаментами с боковыми стенами, средние столбы имеют самостоятельные опоры.

В соборе Троицкого монастыря в Смоленске восточные столбы соединены с боковыми стенами, а западные — с западной стеной. Делают только под стенами и отдельно под каждым столбом: в церкви Пантелеймона в Новгороде, в Спасской церкви в Старой Рязани.

* * *

Фундамент и стена — взаимосвязаны. Уменьшаешь фундамент — надо облегчать стену. Лёгкая стена — лёгкий купол. Дальше изменение конструкции — нервюры с контрфорсами.

Другой способ облегчения — голосники.

Керамические сосуды в кладке верхних частей здания, в сводах. У византийцев — комплекс дворца Мангана в Константинополе (IX–XII вв.) — пазухи сводов заполнены амфорами.

Считают, что цель применения голосников — улучшение акустических свойств помещений. Отнюдь: лишь изредка часть сосудов вставляют в кладку «горлышком внутрь».

Голосники применены в Десятинной церкви. Использованы привозные греческие амфоры и горшки местного производства, специально изготовленные для строительства. Обычно в каждом храме — сосуды обоих типов. Местные — высокие, с вытянутым прямым горлом, сделаны из хорошо отмученной глины, сильно обожжены. Внутренняя поверхность не заглажена, сохраняет следы ленточного налепа.

Традиция продолжалась на Руси до монгол, но не применялась в галицкой и суздальской землях.

В Коложской церкви (гродненская архитектурная школа) от высоты 1.5 м — многочисленные сосуды, вставленные отверстиями внутрь помещения. Массовость свидетельствует: не для улучшения акустики, для этой цели достаточно небольшого количества сосудов, размещённых в парусах.

Здесь голосники — элемент декоративного оформления. А применение их в ступенях лестниц и в щеках сводиков, перекрывающих эти лестницы, показывает, что сосуды — пустотелый материал, облегчающий вес конструкции.

Используемые горшки — разные. В Смоленске — коричневато-серое тесто с примесью дресвы. Наружная поверхность — пятнистая, «обварная». В Гродно — спирально-ленточная техника без заглаживания внутренней поверхности, тесто желтое или красное, наружная поверхность покрыта параллельно-линейным рисунком; на плечиках — полоска волнистого орнамента.

Сосуды-голосники имеют вытянутое горло, чаще — прямое, иногда — с профилировкой. У новгородцев — обычные горшки. Поэтому венчик новгородских голосников невысокий.

«Святая Русь» дозрела до новых, облегчённых конструкций, до готики с её каркасной структурой, где свод перестал опираться на сплошные стены, массивный цилиндрический свод заменили ажурным нервюрным крестовым, давление свода передаётся нервюрами и арками на колонны, боковой распор воспринимается аркбутанами и контрфорсами.

Стена превращается в лёгкую «оболочку». «Крепость бога» становится «шатром веры».

От длинных фундаментов к точечным — перешли, стены и купола из пустых горшков — делали. Эти шаги «Святая Русь» прошла. Следующий… шатровая церковь в 16 веке?

Своего «Сугерия» у нас не нашлось. А потом… Батый. Даже то, что было построено — во множестве разрушено.

Хотя, конечно, никакого «ига» не было. Было «сотрудничество». Пепелища с огнемётом.

* * *

Ширина фундаментов обычно равна толщине стен. Для выступающих элементов (пилястры…) делают расширения. Иногда фундаменты сооружают ровной лентой, больше толщины стен. Выступ от плоскости стен значителен — 40 см в киевской Кирилловской церкви.

В 20 веке я сходно строил — так, чтобы край слоя гидроизоляции, укладываемый поверх фундамента, был виден. Бывало у меня и наоборот: когда стены шире фундамента. А вот сам фундамент всегда был прямоугольным в сечении.

В Борисоглебском соборе Вышгорода основание — подушка на дне 2.3 м, ширина самого фундамента 1.5–1.8 м. В новгородской «Ивана-на-Опоках» наоборот — боковые стенки вверху вертикальные, а в нижней части резко суженные.

В галицкой и суздальской Руси фундаменты значительно шире стен. В Успенском соборе Галича толщина стен 1.4–1.5 м, ширина фундамента 2.25 м. 2 м фундамент в церкви в Василеве, толщина стен 1.3 м. Значительная ширина только в верхней части, книзу заметно сужается.

В Спасском соборе Переславля-Залесского — фундамент шире стен более чем на 1 м (в восточной части — на 1.45 м). Значительно шире стен фундаменты ворот Владимирского детинца и Георгиевского собора в Юрьеве-Польском.

Гостомысл, союзничая с Долгоруким, прислал ему толпу мастеров. Отсюда и название — Галич Мерский, и удивительное сходство построек в различных деталях.

Смысл нижнего расширения — понятен. Усечённые пирамиды в виде ЖБИ приходилось ставить под колонны. Под длинные стены…? На каких-то особо слабых грунтах? А вот смысл верхнего расширения…

Предки, а вы не заигрались часом? С такими… «напусками и выпусками»?

«Святорусские» мастера стремятся врезать фундамент в плотный материковый грунт.

Кто работал с насыпями на месте былых свалок, например, или с осыпями или плывунами — понимает. Когда под довольно лёгким общественным трёхэтажным зданием с одной стороны кинуть блоки на полтора метра — и достаточно. А с другой — забивать двадцатиметровые железобетонные сваи. Просто в этом месте когда-то, пару-тройку веков назад, крепостной ров проходил.

«Терра! Терра!» — так орут не только марсовые. Зодчие тоже ищут свои материки. Каждый — свой.

В Переяславльском Михайловском в южной части на глубине 0.5 м — слой чистого лёсса, на глубине 1.25 м сменяется жирным черным гумусом. На глубине 1.75 м вновь — плотный лёсс.

Фундамент южной стены глубиной 1.75 м — дошли до нижнего слоя. В восточной части той же южной стены лёсс начинается на 1.4 м — здесь ограничились глубиной 1.45 м.

Спасская церковь Евфросиньева монастыря в Полоцке. Здание стоит на небольшом возвышении — линзе красной глины. Строители прорезали глину и на глубине 1 м. опёрли фундамент на материковый песок.

В Смоленске фундаменты всюду прорезают культурный слой. Где материк на значительной глубине (1.2–1.3 м) — фундамент делали глубже.

Случаи, когда подошва фундамента не доходит до материка, очень редки. В церкви Климента в Старой Ладоге (1.5 м) — культурный слой здесь чрезвычайно мощный. Однако и в Ладоге там, где культурный слой меньше, достигали материка (Никольский собор — глубина фундамента около 1 м; Успенская и Георгиевская церкви — всего 50–70 см).

* * *

Предки до начала строительства проводили разведку грунта шурфами.

«Я вижу —

где сор сегодня гниет,

где только земля простая —

на сажень вижу,

из-под нее…».

Уже говорил: я так не умею. Глянув на площадку, определить, что под полуметром «культурного слоя» лежит метр лёсса, ниже — полметра гумуса, а дальше опять лёсс да ещё с перекосом по горизонту…

Вот коллеги у меня… Те — да! Каждый — «такой певец кипяченой»… Или — «повелитель».

Для «повелеть» чего-нибудь — надо, хотя бы, знать. О такой необходимости.

«Бить шурфы»… Чего проще! Попандопулы и не заморачиваются.

Типа:

— Там туземцы есть. Дело не хитрое — сообразят.

Таких «соображающих» на всю «Святую Русь», на восемь миллионов душ — десяток человек. Их современники знают всех — поимённо. Никого из этих людей у вас, если только вы не вляпнулись прямиков в княжье корзно — нет и никогда не будет.

На всю «Святую Русь» нет и десятка строительных артелей. Сотни две-три человек. Работают на «гос. заказ». Крепости, церкви, терема. Обычный цикл строительства объекта — 3–5 лет. Второй артели — нет места. Работают поколениями, воспроизводя технологии предков. Вместе с ошибочными. Отказ от лежней — сто лет, отказ от ленточных фундаментов — ещё столетие. Уменьшение сроков стройки вдвое — столетие. И только в Новгороде.

В первой половине XII в. в Новгороде строили с такой же скоростью, как в других городах. Церковь «Ивана-на-Опоках» — 4 года (1127–1130). Во второй половине XII в. стали строить быстрее.

Влияние епископа Нифонта — кроме «княжеских» строительных артелей на Руси есть и «епископские». Нифонт гонял своих сурово, как-то вообще загнал во Псков, потом — в Ладогу, остановив строительство в Новгороде.

Епископский «пинок» заставил найти технологические и конструктивные способы ускорения. А приток денег, в силу «голландской болезни», подгонял этот вид «сервиса» и дальше.

«Бегом-бегом! Кто не работает (быстро), тот не ест (сытно)».

Два сезона — церковь Успения в Аркажах (1188–1189). В церкви Воскресения (1195–1196) в первый сезон успели не только уложить фундамент, но «и възделаша до двьрии». Надвратная церковь в детинце (заложена 4 мая 1195 г.), церкви Кирилла (апрель 1196 г.), Спаса-Нередицы (8 июня 1198 г.). Строительство каждой — около трёх месяцев. Ещё быстрее постройка церкви Спаса в Старой Руссе — с 21 мая по 31 июля 1198 г., т. е. за 72 календарных дня. Учитывая воскресные и праздничные, рабочих дней было меньше. В одном случае летопись даёт точный счёт: церковь Благовещения на Мячине начали 21 мая и закончили 25 августа 1179 г., т. е. через 97 дней; однако в летописи отмечено: «А всего дела церковьнаго зьдания днии 70».

Скорость строительства, заставлявшая сразу же после укладки фундамента начинать возведение стен — причина отказа (в Новгороде, в отличие от других городов) от перехода на безрастворные фундаменты. Другое решение: уменьшение объёмов и упрощение конструкций храмов.

Строители называют себя «дружинами». Каменщик, плотник — дружинник, не путать с княжим дружинником — гриднем.

Все «дружины» — «на распиле бюджета». Перипетии русских усобиц видны не только по летописным движениям княжеских дружин, но и по движениям «дружин строительных». В XI в. существовала только одна артель — в Киеве. В конце XI в. появилась вторая — в Переяславле и ещё одна — в Чернигове, вскоре, впрочем, влившаяся в переяславльскую. Черниговцы перешли в Переяславль вслед за Мономахом?

В самом начале XII в. сложилась третья артель в Новгороде. На рубеже XI–XII вв. возникла самостоятельная артель в Чернигове, но вскоре она была переведена в Киев, а киевская переехала в Полоцк.

Переход киевских строителей в Полоцк — результат семимесячного Великого княжения Всеслава Чародея? Новый переход черниговцев (в Киев) — Великое княжение Мономаха?

В XII в. артели — в Киеве, Владимире, Новгороде, Полоцке, Смоленске, Галиче. Киевская — в середине XII в. целиком переехала во Владимир-Волынский, но затем возвратилась в Киев. Похождения Изи Блескучего в борьбе с Юрием Долгоруким?

В конце XII в. прекратилось монументальное строительство в Полоцке, но появилась вполне самостоятельная строительная артель в Гродно. Развал семейства Рогволдов и отделение Глебовичей Гродненских? Через земли которых и прорывался Даньслав из Новгорода в Киев за новым князем.

В Рязани так и не сложилось собственной строительной организации — работали мастера сперва из Чернигова, позднее из Смоленска.

Калауз, то изгоняемый Боголюбским из Рязани, то возвращающийся, ни сам, ни его несчастливое потомство, так и не смогли собрать достаточно денег для формирования стабильной дружины? И военной, и строительной.

Только к самому концу XII в. увеличилось количество артелей. Строители существовали в Киеве (в начале XIII в. они перешли в Чернигово-Северскую землю), Галиче, Новгороде, Гродно и по две артели в Суздальской земле (во Владимире и Ростове) и в Смоленске.

Артель возглавляет «мастер». Строившие Десятинную церковь — «мастери от грек», Успенский собор во Владимире — «из всех земель все мастеры», Успенский собор Киево-Печерского монастыря — «мастери церковнии».

Новгородский Георгиевский собор Юрьева монастыря — «мастер трудился Петр», в Кирилловской церкви там же — «а мастер бяше Коров Якович с Лубянеи улице». Петр-Милонег (стена у Выдубицкого монастыря в Киеве) поименован мастером и, кроме того, художником.

«Мастер» — не только зодчий: при построении г. Холма упомянуты «мастера всяции». Позднее, в XIV–XV вв. упомянуты «мастеры всякие, спроста реци плотници и горнчары».

Другой термин только для зодчего — «здатель». При строительстве церкви Бориса и Глеба в Вышгороде князь Олег «привед зьдатели, повеле им здати». В Десятинной церкви — «каменосечци и зиздателе полат каменных».

Встречается термин «хитрец», которым обозначали как зодчих, так и скульпторов-резчиков: «Двери же… украшены… некимь хытрецемь Авдьемь». Греческое слово «архитектор» переводили как «хитрец». Отмечая божественное происхождение Успенского собора Печерского монастыря, Печерский патерик перечислил термины: «Сея же (церкви) зижитель и хитрець, и художник, и творець — бог». В единственном случае зодчий упомянут как руководитель артели строителей: «Приставник над делатели церковными» — строитель Спасского собора полоцкого Евфросиньева монастыря Иоанн.

При белокаменном строительстве (в галицкой и суздальской архитектуре) кладку вели те же мастера, которые отесывали и обрабатывали камень («каменьници»). Для «Покрова-на-Нерли» обработка камня заняла более 7000 человеко-дней. Два строительных сезона не менее 30 каменщиков.

В артелях есть плотники для сооружения лесов, кружал и пр. В работаюших в кирпичной технике — плинфотворители (формовщики кирпича и обжигальщики).

Изготовление оконного стекла или свинцовых листов для кровли не в компетенции артелей — покупают на стороне.

Не входят в строительную артель живописцы-фрескисты и мозаичисты, составлявшие собственные артели. Эти трудятся независимо от строителей, их совместные работы не всегда совпадают. Строители, построившие киевский Софийский собор, после этого приступили к Софийскому собору в Новгороде, но мозаичисты, работавшие в Киеве, в Новгород не поехали. В Смоленске одна и та же артель живописцев исполнила роспись в соборе на Протоке и в церкви на Воскресенской горе, хотя эти две церкви построены разными строительными артелями.

Иногда наоборот: работа живописцев заранее согласована со строителями. Георгиевская церковь в Старой Ладоге, в южной апсиде которой изначала не сделали нижнего окна, чтобы оставить площадь для большой живописной композиции «Чудо святого Георгия».

Артель — 20–40 специалистов. Всегда есть подсобники, не входящие в артель, каждый раз набираемые заново.

Артели работают в полном составе — мастера всех специальностей. Перебазируются в другой город тоже, большей частью, целиком. Поэтому в Софийских соборах Новгорода и Полоцка, построенных артелью киевских строителей, совпадает с киевской Софией не только общая схема, но и детали, включая систему формовки кирпичей.

Так было в Киеве в 30-х гг. XI в., когда византийская строительная артель начала монументальное строительство в Руси. То же происходило, когда греки приезжали в кон. XI в. в Чернигов и Переяславль или в первой половине XII в. в Витебск.

Иногда артель переходит не целиком, пользуясь тем, что в городе, куда они переезжают, уже есть собственные кадры. Для постройки церкви Пятницы в Новгород приехала смоленская артель без плинфотворителей. Строительство целиком по смоленским образцам, но формовка кирпичей этой церкви новгородская. Смоленские каменщики проработали в Новгороде один сезон и уехали обратно, во втором сезоне кладку вели уже новгородцы под руководством смоленского зодчего.

Прекращение в конце XII в. монументального строительства в Полоцке привело к распаду артели на составные части. Зодчий начал строительство в Смоленске (церковь архангела Михаила), каменщики — кладка церкви Петра и Павла на Синичьей горе в Новгороде, плинфотворители обнаруживаются в Гродно.

Когда в 1139 г. киевская строительная артель переехала в Полоцк, туда переехали не киевские, а черниговские изготовители кирпича. Создание строительной артели в Гродно в 80-х гг. XII в. связано с переездом каменщиков с Волыни, но изготовители плинфы прибыли из Полоцка.

Артели возводили церкви, изредка — дворцовые здания. Для каменных крепостных стен (Изборск, Боголюбово…), применялась иная, гораздо более примитивная техника, позволявшая вести строительство с большей скоростью и с меньшим количеством квалифицированных каменщиков.

Создание строительной организации чаще всего совпадает с правлением сильного князя. В середине XII в. в Смоленске — князь Ростислав (Ростик), в Суздале — Юрий Долгорукий, во Владимире-Волынском — Мстислав Изяславич (Жиздор).

Монументальное строительство на Руси отвечало не экономическому значению города, а престижу правившей княжеской династии. Переезд мастеров-строителей совпадал не с торговыми или экономическими отношениями, а с династическими. Приезд галицких строителей в Суздаль был возможен благодаря военному союзу Юрия Долгорукого с галицким князем (Остомыслом), союзу, скрепленному династическим браком. Полоцк получил артель киевских строителей после того, как на киевском столе враждебных полоцким князьям Мономашичей сменил Всеволод Ольгович (с 1139 г.), женивший своего сына на дочери полоцкого князя Василька.

Быть зодчим почётно, летописец, отмечая строительство собора в Юрьеве-Польском, писал, что князь Святослав «сам бе мастер».

Петр-Милонег (стены у Выдубицкого монастыря в Киеве, 1199 г.) «во… приятелех» князя Рюрика Ростиславича. Новгородец Коров Якович назван с отчеством — достаточно высокое положение. Полоцкий зодчий Иван — монах, княжна Евфросинья обращается к нему «отче».

Зодчие — работают. Не только мозгами, или, например, отвесом проверяя правильность углов, но и мастерком на кладке.

Разделение функций архитектора и каменщика появится чуть позже. Никола де Биар (XIII в.) с удивлением сообщал: «Стало обычаем, что на больших стройках есть главный мастер, который руководит работой словами, очень редко или вовсе не прикладывает рук к делу». Мастер даёт указания, «держа в руках измерительный прут и перчатки».

Сколько князья и епископы платят своим артелям — секрет. Значительную часть, как и гридням, составляет натуральное содержание. Редкое упоминание о денежной оплате в Проложном сказании о постройке церкви Георгия в Киеве (середина XI в.): у церкви «не бе… много делателей… И возвестиша на торгу людем, да возмет кождо по наготе на день. И бысть много делающих». Речь не о строительной артели, о подсобниках.

Здят — без чертежей. Ни — плана, ни — разреза, ни — изометрии. Я, со своими рисунками — колдун, «Зверь Лютый». Местные «здуны» — просто не понимают о чём речь. Картинка (в обратной перспективе!) или макет здания — иллюстрация. Для промывания мозгов клиенту — что он получит за свои деньги. Даже в XVI–XVII вв. чертежи нужны не зодчему — заказчику «в целях предварительной наметки, распределения и учета работ».

Вы графики трендов, уходящие в «счастливое будущее» видели? — Здесь похоже.

Храм не рисуют, а считают. По плоскости и в высоту. Количеством саженей и локтей. Единица измерения — палка. У каждого зодчего — своя.

Результат… Один год копают и выкладывают фундаменты. На другой год план строения уточняют и… стены «съезжают» с уже готовых фундаментов. Поэтому так широко копают? Чтобы не совсем уехать…

Сходная ошибка в одной из церквей Павловска под Питером постройки самого начала 20 века. Строительная артель воспроизводит технологические приёмы (и ошибки) «славных предков». А «кровавое самодержавие» — наказывает. Не за «предканутость», конечно, а за бестолковость.

Зодчих таких у меня нет и не будет — не побегут они от князей, им и там хорошо. Масон Фриц — уникальная флуктуация, мой личный «рояль». Постепенно молодёжь подрастает. Но опыт… «сын ошибок трудных». Набраться «опыта», кроме как делая «ошибки» в моих постройках — им неоткуда.

Глава 536

Вернёмся к фундаментам. Кроме глубины залегания материка заложение фундаментов зависит от веса опирающейся части.

Глубина фундамента Успенского собора Елецкого монастыря в Чернигове 1.6 м, а его притворов — 1 м. В черниговском Борисоглебском соборе глубина фундамента основного объёма — 2.4 м, его галерей — 1.1 м; в смоленской церкви Ивана Богослова — соответственно 1.2 и 0.9 м.

Очень мелкие фундаменты гражданских построек. У дворцов рядом с Десятинной церковью — 60 и 45 см. Терем в Смоленске — 20–30 см, терем в Гродно — 30–40 см.

Ошибка предков. Фундамент должен быть глубже промерзания почвы. В Курске, Пскове, Смоленске — 1,2 м, Москва, Новгород — 1,4 м.

Не смертельно для теремов — они бревенчатые, «играют». Не критично для тяжёлых церквей — под ними и так глубоко роют. Но важно для моей промки.

В Десятинной глубина фундаментов — 1.4 м, в киевской Софии — 1.1 м, в полоцкой Софии — 1.35 м, в новгородской Софии — 1.8–2.5 м, в черниговском Спасе — более 2 м. В Переяславле церковь Андрея — 50 см. Не менее 1.4 м — фундаменты галицкого и суздальского производства. Мельче 80 см в Смоленске у церкви Василия.

«Однако во всех этих случаях подошва фундамента лежит на материковом плотном грунте или врезается в него. Закладка фундаментов выше уровня промерзания не может считаться признаком низкой квалификации строителей, поскольку такие фундаменты могут быть вполне рациональны в том случае, если под их подошвой находится плотный материковый грунт и нет грунтовых вод».

А вот это ошибка археолога: морозного пученья нет только на скальных грунтах.

Как на полях весной камни из земли вылезают — видели? Лезут-то они из «материка», из «ниже пахотного слоя». Каждый год собирают, кучи вдоль полей выкладывают… Вроде — чисто. Можно пахать. На следующий год — снова. С фундаментами — сходно.

Совершенно особый фундамент церкви Покрова на Нерли.

Мастера построили храм на участке заливаемой поймы. Заложив фундамент до материковой глины, поставили на него не само здание, а белокаменный цоколь, подняв его до 3.7 м, засыпали землей, превратив в искусственный холм. На вершине холма, выше уровня паводковых вод, на цоколе и построена церковь Покрова.

О склонности Боголюбского к «новизням» — я уже… Он — не строил. Но выбор площадки и согласие на такое «совершенно особое» решение, как и деньги — его. Исходя из его личного опыта, здравого смысла и представлений о возможном.

Есть на «Святой Руси» и другие «особые решения».

В церкви Климента Старой Ладоги (1153 г.) общая глубина фундамента — 1.5 м. Врезан в мощный культурный слой, далеко не достигая материка. До глубины 0.75 м котлован отрыт под всей площадью храма, фундаментные рвы — глубиной ещё около 0.75 м. После укладки фундаментов пространство котлована между ними заполнено слоями песка и известкового раствора.

«Я тебя не трону, а в душе зарою

И прикажу залить цементом, чтобы не разрыть»

Не цементом, не «в душе», но залили и засыпали.

Полоцк, церковь на Нижнем замке (пер. пол. XII в.). Фундаментные рвы врезаны в мощный культурный слой на 30–35 см и намного не доходят до материка. Затем вся площадка поднята на 70 см подсыпкой чистого ярко-желтого суглинка. Фундаменты также подняты на эту высоту, общая высота 1 м. В части, где фундаменты проходят сквозь подсыпку, стенки их вертикальные, ниже — слегка наклонённые, книзу сужаются. Есть дополнительные фундаменты, параллельные главным, но заглублённые только в искусственную подсыпку.

Этакий… «аэростат на привязи с утяжелением».

Причина: ниже жёлтой подсыпки слой горелого дерева, несколько погребений — остатки деревянной церкви на каменном основании, сгоревшей до постройки кирпичного храма.

Успения на Подоле в Киеве. Строят на месте более ранней церкви. Общий котлован под все здание, ниже — фундаментные рвы: ленточные фундаменты подняли до уровня дна котлована, выше — кладка только под стенами и столбами. Общая глубина фундаментов — 4 м.

Коллеги! Попандопанки и попандопинки. Вы такое…? Можете сами построить? Или объяснить «ребятам с лесу» как такое делается? Или, хотя бы, подумать, что надо спросить о таком у людей смысленных?

Верхнюю поверхность фундамента тщательно промазывают раствором. В моё время говорили — «стяжка».

В черниговском соборе Елецкого монастыря слой раствора выступает в сторону, закрывает стык фундамента и края фундаментного рва.

Выше — кирпичная вымостка, слой, выравнивающий фундамент, ровная платформа, на которой возводятся стены и столбы, шире фундамента, выступает как козырёк. Верх вымостки расположен в уровне окружающей почвы, козырёк защищает фундамент от дождевой воды.

Для всякого средневекового попандопулы — «горячая проблема»: гидроизоляцию в духе 21 века сделать не из чего. Нет рубероида, плёнок, битума… Только слой глины в качестве и вертикальной, и горизонтальной гидроизоляции, дренирование и вот такие козырьки.

Вымостка иногда — один слой кирпичей: церковь Спаса на Берестове. В киевской Кирилловской — шесть рядов. В черниговской Благовещенской — шесть-семь рядов, три выступают наружу в виде отмостки. В Смоленске — от одного до девяти рядов кирпичей, причём, спускаясь вниз от поверхности земли на значительную глубину, вымостка как бы частично заменяет собой каменный фундамент.

В уровне поверхности вымостка расширяется, создавая вокруг стен и, особенно, столбов кирпичную отмостку, лежащую на земле или на слое глины. Сама вымостка, как правило, сделана на растворе, но бывает на глине (в Смоленске — Воскресенская церковь). Покрывает фундамент не только там, где стоят стены, но и там, где стен нет.

* * *

Смысл — понятен. На Руси — не только холодно, но и мокро. Фундамент надо закрывать.

Всё — просто. Но об этом надо подумать.

Коллеги, вы как? Озаботились? — А мне приходится. Поскольку у меня в работниках — простые «хлопцы из чащобы», которые не только архитектурных академиев — даже ПТУ не оканчивали, церквей, во славу боголюбия своих князей — не ставили.

Удача великая! Радость «всея Святая Руси»! Что в первой жизни я успел, одновременно с аспирантурой, и училище закончить. Не по классу фортепиано, к сожалению, а по специальности каменщик-монтажник, к счастью.

Сугубо интимный вопрос: с чем вы вляпнулись? Не — куда, не — откуда, не — во что. С чем? — Со своим личным опытом.

В космической фантастике ситуация: пришелец — сбежавший клиент сумасшедшего дома — рассмотрена. Вечный двигатель построен и до сих пор крутиться. А вот попаданец из дурки…

Коллеги! Ваш персональный опыт, ваша личность — имеют значение. Для попадизма и прогрессизма. Почистите душу перед «вляпом». Если успеете.

Как говаривал Серафим Саровский:

«Разница между закоренелым грешником и святым праведником в том, что праведник успел раскаяться».

Таки вот что я вам скажу, уважаемые… «Царство божие» против «вляпа» — мелкие семечки. У престола Господнего — работать не надо. Даже петь не обязательно — профессиональные ангелы есть. А тут, факеншит, всё из себя.

* * *

Контур вымостки очень обобщенно передаёт очертания вышележащих частей здания.

В Борисоглебском соборе Смядынского монастыря в Смоленске вымостка на местах пилястр образует большие неправильные округлые расширения; в черниговском Елецком соборе — прямоугольные выступы. В соборе Троицкого монастыря в Смоленске в западной части здания вымостка под пилястрами — прямоугольные расширения, в восточной — детально прорисовывает форму вышележащих пучковых пилястр. В тереме в Гродно вымостка, имеющая толщину в три кирпича, покрывает в восточной части здания пространство шириной в 2.3 м, служа основанием двум параллельным стенкам и небольшому помещению между ними.

Позже мне довелось иметь дело с гродненскими князьями. Был случай поинтересоваться: а нафига вы так затейливо построили? Объяснение… несколько забавное. Но — убедительное. О чём позже скажу.

Итого.

Строители «Святой Руси» набрали, в части фундаментов, за два века каменного строительства «сумму технологий». Мне достаточно воспользоваться существующим опытом, лишь чуть-чуть его подправив. Преимущественно — давя проколы в снабжении.

«Всё что положено — должно быть положено».

Лежни — выкинуть, «на сухую» — давить, камни — исключить, раствором — не проливать. Из трёх параметров — вес-материк-промерзание — выбирать наихудший. Активнее использовать «точечные» фундаменты, толщину 2 м — не надо. Упростить профиль — подушка в основании может быть нужна, сужение в нижней части, платформы-выступы в верхней — избыточно.

Представьте кузнечно-прессовый цех. Точечные фундаменты под станки и опоры. Остальное — чтобы ветер не задувал. Сходно — мой собственный дворец, другие общественные и промышленные здания. А храм… Похоже — шатровый. Четверик в основании. С контрфорсами по углам.

В основе чуть опережающего (для Руси — века 4–6) «окирпичивания» — уже сделанные шаги. Мы перешли с плинфы на более толстый, менее квадратный кирпич — «совейский».

В XI в. для кирпичей использовали каолиновую глину, иногда возили издалека. Кирпичи — розовые, палевые, светло-желтые. Поэтому цемянка — разноцветная. В XII в. пошли местные глины. Иногда в кладке встречаются кирпичи разных цветов. В «Старой кафедре» Владимира-Волынского большинство — красные, но 30 % — светло-желтые и белые. Красные и светло-желтые в Благовещенской церкви Чернигова.

У меня кирпич красный — рядом с Всеволжском есть белая, жёлтая и красная глины. А в Городце Радиловом — серые. Но цветность — игры гончаров, а не кирпичников.

Отказались от «святорусской» технологии: перешли от открытой печи к закрытой, затем — к круговой. Вместо деревянного ножа, формовочной рамки, «постельной» доски — набивка в железные формы, в которых кирпич и печётся. Отпала необходимость держать заготовки пару недель в «банкетах», перекладывать то плашмя, то на ребро. Делаем круглый год, а не с 20 мая по 1 сентября, как в «Святой Руси» из-за сушки под открытом небом.

Другое выигранное время — остывание. Цикл работы святорусской печи — от загрузки до выгрузки продукции — около трёх недель. У меня — часы. Про экономию топлива… — и так понятно.

Результат: у меня — раз в сто производительнее. Внедрённая в Пердуновке и развёрнутая в индустрию во Всеволжске технология даёт поток продукта. Которого хватает не только на растущие как грибы «русские теплушки», не только на каменные подвалы, склады и обкладку амбаров, но и на крупные проекты. Вот, даже о храмах можно подумать.

Капитальные вложения, технологические приёмы. И — активно используемый принудительный труд, «каторга». Особенно — на самой трудоёмкой, тяжёлой операции — разминании глины. Механические глиномесы и ленточный пресс… пока рано.

«Дробление глины — в вальцах, перетирание — на бегунах, глиняное тесто — в ленточный вакуум-пресс, который непрерывно выделывает брус, режется струнным устройством на отдельные кирпичи, они укладываются на специальные полки и направляются в сушилку. Высушенный кирпич перегружается на печные вагонетки, поступающие в туннельные печи, где при температуре 900 °C обжигается…».

Мда… Можно помечтать. И не забыть рассказать Трифе. А то дашь тут внезапно дуба… Если сами не додумаются — пусть прочитают.

* * *

Другой материал — камень. Мы с камнем не работаем — тесать тяжело. Даниил Заточник подтверждает: «Лепши есть камень долотити, нежели зла жена учити».

Камень во владимиро-суздальских постройках хороший — крепкий, белый, морозоустойчивый. Известняк среднекаменноугольного возраста, нижней зоны мячковского горизонта. Так строил Боголюбский Успенский собор. Позже, когда его младший брат, Всеволод Большое Гнездо, галереи пристраивал — качество камня хуже.

Другая тема — отделка камнем.

В Киеве, Чернигове, Переяславле XI и частично XII в. — красный шифер (пирофиллитовый сланец). Использован для карнизных плит, покрытия пола, парапетов хор и т. д. В пер. пол. XII в. — применяли в Полоцке.

Тащили из Овруча, удобен в обработке, цвет — оттенки лилового, фиолетового, розового. Оттуда же и розовые пряслица — ходят по «Святой Руси» в качестве ден. знаков. Я про это уже…

Греки применяли красный шифер из-за сходства по цвету с популярным в Византии пурпуром. В Смоленске пирофиллитового сланца нет, заменитель — плиты красновато-лилового песчаника.

«Нашему дурачку — хоть кусочек, да кумачку» — русское народное.

В новгородской Софии — плиты из местного плотного светлосерого известняка. Во вт. пол. XII в. — более пористый ракушечник бурого, красноватого и зеленоватого цветов. Плиты обработаны начерно, без точной отески.

Про «голландскую болезнь» в Новгороде — я уже. Особенности денежных потоков и их распределения дали немедленную отдачу в технологии, материалах, конструкциях построек.

* * *

У меня задач декоративных очень мало. Где в здании судостроительной верфи жизненно необходим пирофиллитовый сланец?

Другое дело — спец. применения. Типа «ловушки для царицы Савской».

Рассказывают, что царь Соломон заманил царицу в помещение с полом из хорошо шлифованного чёрного камня. Царице показалось, что это вода, она в испуге вздёрнула юбки. И все увидели, что у неё волосатые ноги.

Интересно: сколько стоило такое знание в человеко-часах труда шлифовальщиков?

Как же далеко от царя Соломона ушёл прогресс! В 21 веке — даром. Всем! Смотри — не хочу.

Я — не Соломон, царицы Савской — нет, такие заморочки — не нужны.

Все мои рассуждения «про пользу кирпича» хороши только в одном случае — при наличии строительного раствора. Вы ещё не забыли, что «цемент — аж горит»?

* * *

Основной связующий материал в «Святой Руси» — известь. Получают обжигом известняка в специальных печах. В летописях: «пещи извистьныя».

В Киеве следы шести таких печей в 150–200 м от Софийского собора, в южной части «города Ярослава», над Крещатицким оврагом, 40-е гг. XI в.

Печь — цилиндр с внутренним диаметром 2.6–2.7 м. Стенки — из кирпичей на глине. Толщина — 60 см, кирпичи 3.5х25х35 см. В нижней части печи — устье шириной 0.8 м, немного расширявшееся наружу. Боковые стенки устья тянутся на 1 м; высота 30–40 см. На высоте 70–80 см от дна внутренние стенки имеют уступ.

Одна из печей брошена невыгруженной. Почему — неизвестно.

В Суздале печь для извести — на территории детинца, 20 м от северо-западного угла Рождественского собора. Круглая шахта, внутренний диаметр около 3 м. Стенки — из кирпичей на глине, сплошь ошлакованы от сильного огня. Размер кирпичей 3.5х20х37 см.

Дно печи — материковая глина, сильно прожжённая. На высоте 50–60 см от дна — уступ шириной 40 см. Стенки и основание толщиной 75 см. В дне печи — канавка, перед топкой — яма глубиной 1.2 м. После употребления печь специально засыпана.

Забавно: на «Святой Руси» явно различают строительный кирпич и вот такой — «индустриальный», печной. Почему продолжали складывать здания из тонкой, хрупкой, подквадратной плинфы (в Десятинной — 30в35в2.5 см, перед Батыем — 24-29в17-21 см, толщина прежняя), имея перед глазами более удобный «брусок»? «Некошерно»?

Обе печи — киевская и суздальская — расположены непосредственно на строительной площадке.

* * *

Возить по «Святой Руси» что-то полезное — накладно. Поэтому возят красивое — «предметы роскоши».

Следствие «изготовления по месту» — привязанность к этому месту. «Пойти на вольные хлеба» — свободно предлагать свои услуги всем желающим, означает и создавать эту «строй. индустрию» у такого желающего. Отчего сроки и цены…

Другое следствие — поскольку место всё равно менять придётся (хотя бы внутри города), то и нефиг вкладываться сильно — технологические улучшения не окупаются из-за малого срока применения.

Исключение — новгородцы с «голландской болезнью». Денег столько, что на цены плевать. Поэтому там к концу века появляются «вольные каменщики». Не «казённые» (княжеские, епископские), а «рыночные».

Но технологический скачок в части обжига извести — отсутствует.

* * *

Печи работают в двух вариантах: периодически («непроходная») или непрерывно («проходная»).

В «непроходной» над топочной камерой — дырявый свод из крупных камней. На него загружают мелкие куски известняка. Обжиг — 3–5 дней (с загрузкой и охлаждением после обжига).

В «проходной» над топочной камерой — решётка, поверх которой укладывают чередующиеся слои угля и известняка. Известь сквозь решётку падает вниз, выгребают через устье, сверху загружают новый слой. От загрузки до выгребания — неделя. В извести больше углей, чем при обжиге в «непроходной» печи.

Уступ на внутренних стенках может служить для укладки решётки («проходная») или для опоры свода («непроходная»).

* * *

Кажется, именно эти кусочки древесного угля находят археологи в кладке строений Боголюбова, считают их специальной добавкой — «фигурным болтом» русских каменщиков. А это просто… брачок-с технологии? Подобный 1.5 % неметаллических включений, постоянно наблюдаемых в русском чёрном металле от Владимира Крестителя до Александра Освободителя.

Сходство технологий: металлургическую домну и «проходную» известковую печь загружают через общее «горло» смесью сырья и горючего.

У меня на верхнем краю Дятловых гор две таких печки сделаны. Обоих типов. Интересно же!

Все эти годы они исправно работали. Но потребности растут лавинообразно. Ещё зимой я решил немножко прогресснуть. В части известеобжигательных печей.

Не могу вспомнить ни одного попандопулы, который бы в этом поле «явил чудеса изобретательности и трудового героизма». А зря — есть близкие по времени примеры.

Печь с улице Резиденс-лейн в английском Рипоне: «Обычно печи для извести в диаметре — всего три метра. Наша же — 5,7 метров». Датировка: в 1454 г. часть местного собора обрушилась. Для восстановление потребовалось большое количество извести.

Очень похожая, самого начала 20 века — «кувшин мелового периода», врезана в склон на берегу Волги у Саратова.

Сразу замечу: установки не соответствуют 21 веку — работали на мягких породах типа мела. Такое следует обжигать во вращающихся печах, не в шахтных.

У меня таких забот нет. Во-первых — твёрдый местный известняк. Во вторых… а чем стометровую (из 21 века) дуру крутить?

У шахтных 21 века принципиальный недостаток: топливо — газ или мазут. Чего у меня нет. Поэтому — по-святорусски. Но — лучше.

«Шахта печи состоит из стального кожуха и кладки»… — проехали. Стальной кожух здесь… невообразимая роскошь. Для обеспечения механической прочности врезаем в склон. Благо Дятловы горы дают подходящий рельеф.

«Рабочая высота шахты составляет 18–20 м» — не рискну. Девять метров… достаточно.

«Шахтные печи различают по виду применяемого в них топлива и по способу его сжигания. В пересыпных печах твёрдое топливо подается вместе с сырьём и сгорает между кусками обжигаемого материала. Здесь применяют топливо с малым содержанием „летучих“ — антрацит, кокс и тощие сорта каменного угля, дающие при горении короткое пламя».

Суздальские печки — вот такие. Вместо антрацита — древесный уголь.

«В печах с выносными топками последние расположены по внешнему периметру печи. В них сжигается твердое топливо и образующиеся горячие газы поступают в зону обжига. Применяют длиннопламенное топливо с высоким содержанием „летучих“, а также торф, дрова, горючие сланцы».

Похоже на киевские печи.

Похожи… Но не такие! Топки «расположены по внешнему периметру печи»! А в Киеве — внутри!

Сделать печку непрерывного действия… С выносными топками! Не надо полешки в печку подкидывать! Врезать рядом с печкой в склон топку… две… чуть выше дна…

Внутри — ничего не горит… не будет там «дна из материковой глины, прожжённой на 75 см». Печка без «огонька внутри»…

Во блин! Так не бывает! Это ж все знают!

Ага. Только у Петра Великого сыскался как-то повод выбить медаль с надписью «Небываемое бывает». У него — серьёзное дело, «пехота атакует флот». У меня-то всё проще.

Зону обжига разделить по высоте на части двумя решётками — известняк распадается на пластинки микронных размеров. Такое просыпется до самого прохладного дна. Где остывает и выгребается.

Почему предки так не делали? — А незачем. Печки — одноразовые. Городить такую «навороченную дуру» — смысла нет.

«Кладка шахты состоит из внутреннего защитного слоя — футеровки и наружного — теплоизоляционного… Чем более тщательно выполнена футеровка и выше качество примененных огнеупоров, тем более высокая температура обжига поддерживается в зоне обжига…».

Технология, факеншит! Материаловедение, итить его ять!

Эти, скучные многим попандопам и попандамам сущности — главные стимулы политики. И прочих… авантюрных историй.

Огнеупоры и являлись последнее время основным тормозом моего прогрессизма. Точнее — их отсутствие.

Нормальный красный глиняный кирпич более 1000 °C не держит — трескается.

У нас есть немного белой глины — каолина. Как я радовался, когда в первый год мои ребята нашли слой, вскрытый здешними оврагами! Потом — одна печка, другая, третья… Гончарная, стекольная, хрустальная… Домна! Факеншит! Тигли! Разъедрить! Вагранки! Япона мама! Металлургия жрёт футеровку как дракон девственниц! Да ещё и кочевряжется — то она сильно кислая, то сильно основная…

Тут мне попал в руки Сигурд.

Какая связь между огнеупором и бродячим нурманом? — Прямая!

Не-не-не! Не надо из последних викингов огнеупорные кирпичи лепить!

Часть пошла с ним в его «циклопический» поход, а часть я загнал разведывать реки к северу от Волги. Да я ж рассказывал! Речка такая есть — Керженец.

Когда знаешь что и где искать, то можно позвать к себе нурманов, и, старательно делая умный вид и уверенный тон, произнести:

— А идти вам вверх по Керженцу до слияния с первым сверху большим притоком. Приток будет слева, а чуть ниже, по правому берегу — глины голубые лежат. Сыскать их… — не сможете. А вот поделки такого цвета — у местных увидите. Расспросить и про место узнать.

Направление… «на деревню дедушке». Результат — Рыжковское месторождение. Ну это ж все знают!

«…Рыжковское месторождение тугоплавких глин… с запасами 1,56 млн. т… находятся в гос. резерве».

В 21 веке для разработки — не созрело, в стране и другие места есть. А у меня «страна» — маленькая, что нашёл под боком — то твоё.

Места там в эту эпоху… дебри лесные. Эпитеты: дремучие, гиблые, непролазные… Но для меня главное — речка. Транспорт. Там накопают, в плоскодонку кинут, в Волге поймаем да на место притянем.

Дальше сработала система.

— А кто это у нас из землепроходцев нынче свободный? О! Еремей Сенокрад! Старый знакомый! Возмужал, поширел, поумнел… Возьми-ка у Драгуна отчёт о походе нурманов на Керженец. Найди место, где они про голубые глины слышали, да осмотрись там. Не просто — глина, а как рудник поставить, пристань, лесосеку, казармы… обычные ваши дела — приголубливание, торговля, добровольцы на обучение, речку посмотреть, карту уточнить… Родине нужны футеровочные глины! Давай, парень!

Рутина. Которая составляет немалую часть моей жизни. Совсем уж рутинную рутину — взваливаю на подчинённых. Но дела фронтира, изыскательские — стараюсь контролировать.

Система. В которой конкретный Еремей — винтик. Обученный, мотивированный, экипированный… «заточенный».

Само-. В смысле — само-заточенный. В смысле — «творит что хотит». А «хотит» он — шляться по местам нехоженым, невиданным. У нас с ним — как у щуки с Емелей: «по моему велению, по твоему хотению…» — гребите, добры молодцы, по Керженцу вверх.

Есть ещё десяток таких умельцев. Сами рОстим! Смотрю на них и облизываюсь от восторга.

Не-не-не! Я не про то, про что вы подумали!

Такие ребята — моя гордость. Главный результат прогрессизма — люди. Которые умеют, могут, хотят… Факеншит уелбантуренный! Да что ж вы всё про одно и то же «хотение»?! Я-то про дело, а вы об чём?

У каждого — помощники-ученики, торговец, картограф, проповедник, охрана… Я ж рассказывал!

Еремей сходил, привёз кое-чего в рамках Усть-Ветлужского соглашения, пушнины чуток, пяток подростков-сирот. Которых тамошние кудо решили мне «скормить». И пудов десять этой глины для Горшени.

Горшеня, главный мой мастер по всякой керамике, сказал наше исконно-посконное «Ё!».

Почесал где зачесалось. То бишь — в затылке.

И пошёл делать «длянасовые кирпичи».

Скалы Динас, Craig-y-Dinas — здесь нет, не Уэльс, «динасовых кирпичей» не будет. Поэтому будут кирпичи «для нас». А идею добавлять 2–3 % извести — он воспринял.

Забавно: для обжига извести — нужен огнеупор, для огнеупора — известь. Разорвать эту цепочку без временного решения, без построения печей, которые предсказуемо прогорят — невозможно. Отчего и есть у меня святорусские печки со «сплошь отшлакованными стенками».

Предкам легче: у них печки одноразовые, под одно конкретное строение. Перебрались на другую площадку — заново сложили. Таскают за собой сырьё, горючее, кирпич. Не — продукт. На «Святой Руси» не только «кочевые земледельцы», но и «кочевые углежоги» есть. И вот — известежоги. А с кирпичом не так. Кирпичные печки чуть сложнее, чуть дольше технологический цикл — стационарны.

Я, стремясь к качественному продукту, давлю «бродячие» печки. И нарываюсь на проблемы, которые предки мило обходят. Типа «сплошного отшлакования». С крошением внутреннего слоя в готовый продукт.

Вот одна из моих «старушек» — первых известеобжигательных печей — «дала дуба». Скоро и вторая повалится. Поэтому и поторапливаю с запуском новой «великанши».

Горшеня уловил, после ряда моих «наездов», что «как с дедов-прадедов бысть есть» — наказуемо. Вот и экспериментирует: добавляет угольный порошок, известь… Должен дойти до 1800 °C.

Тут ему подкинули «дерьма голубого» от Сенокрада. Он так обрадовался…!

Но вернёмся к извести. Полученную в результате обжига «гасят» в творильных ямах. Ямы предки копают здоровенные. У недостроенной церкви в Волковыске слой извести толщиной 1 м на площади 50 м2.

Смысл «творения» — «просто добавь воды». Раза в 2–3 больше извести. Если нужно «тесто». Если «пушонка» — 1:1. Температура поднимется так, что возможно не только кипение воды, но и возгорание дерева.

Холодную воду — подливать, смесь — помешивать. У меня подливают слабенький рассол — 0.5 % NaCl. Заметно ускоряет.

Держать температуру 60–80 °C. Чтобы — без перегрева, но — интенсивно. Для предотвращения перегрева, особенно местного (в толще кусков) — измельчение сырья, интенсивное перемешивание, установление оптимального количества воды, добавляемой мелкими струями.

Нет, уважаемый, ваша струя не годится — недостаточно холодна. И состав… на сахар проверялись?

«Оптимум» — пусть Горшеня с Фрицом ищут. А мельничку для измельчения мы поставили. И не одну. Нужно крошить исходный известняк в куски 40–50 мм, нужно перетирать негашёную «кипелку» до 1-10 мм. И это ещё не всё, что нужно растереть.

Коллеги, у вас «счастливое детство» было? — Значит, знаете как в пустую бутылку набивается карбид, прокладка из травы или ткани, заливается вода, пробка. Всё это — кинуть и ждать. Когда оно рванёт. Бахает громко. Хотя, конечно, «поджаренный» кислородный баллон — громче. И улетает дальше.

Дальше — «выдерживают».

«Если известь нужна для кладки — выдерживать не менее 2 недель. Известь для штукатурки выдерживается месяц».

Факеншит! Как в пивном ларьке — «Ждите отстоя пены». И это — на стройплощадке. А дело когда делать?

«Выдержка» влияет на «пластичность». Существенный прирост «пластичности» — в первые 24 ч выдерживания в насыщенном водой состоянии. Известковое тесто продолжает повышать пластичность до года.

При длительном затвердевании (десятки лет) известь на открытом воздухе входит в реакцию с углекислым газом, образуется карбонат кальция.

Последняя фраза в просторечии звучит так:

— Известковый раствор — сохнет годами.

Чуть иначе с «пушонкой»:

«Убеждаемся, что вода залила все слои, выдерживаем полученную смесь 36 часов в темном помещении… Храним около месяца в холодном, темном помещении — только при таком условии она приобретёт свои качества».

Эти «ценные указания» в «Святой Руси»… Про «творило» в Волковыске не забыли? Представьте как на площади в 50 квадратов организовано интенсивное помешивание, как воду добавляют… Но хранить в «холодном, тёмном помещении»… Над «творилами» даже навесов не ставят: пойдёт дождик — хорошо, меньше с реки вёдрами таскать.

Негодная технология даёт негодный продукт.

На что накладывается систематическая невнимательность «святорусских зодчих».

Я кого-то обидел? Типа: «тупые предки»? — Ну, извините.

Хотя… Вы думаете, что потомки сильно «острее»?

Мда… Извините ещё раз.

Для остальных — объясняю.

Глава 537

У извести есть «гидравлический модуль». Высокий модуль — известь «жирная». Низкий — «тощая» или «серая». Из чистого известняка — жирная, из известняка с глинистыми примесями — серая. Такая — схватывается во влажной среде. Её именуют «гидравлической», в отличие от жирной, которая «воздушная».

Русские строители строят на Руси. А не в Каракумах, например. Уже разница во влажности между Степью и Центральной Россией — бьёт по глазам. Из выгоревших степей Донбасса или Таврии возвращаешься в русский лес летом и видишь — джунгли. Всё вокруг растёт, шелестит и размножается. Потому что мокро. Строя в таком климате, необходимо чётко понимать способность раствора к схватыванию во влажной — не в воздушной — среде.

В древнерусских фундаментах, заложенных во влажную почву, нередко используется не гидравлическая, а воздушная известь. Наоборот, в стенах, где гидравлические свойства менее нужны, часто применена гидравлическая известь. Более того, в одном строении на соседних участках стены, находящихся в одинаковых условиях влажности, использована известь от воздушной до сильногидравлической.

Свойство на «Святой Руси» — просто игнорируют.

«Лепили храмы из дерьма не глядя».

Странно. Здешние строители — не шабашники. Не «наваял — убежал».

Они живут среди построенного их отцами и дедами, молятся в вот так сложенных церквях. Видят строения через годы и десятилетия, ковыряют швы, пытаясь понять и превзойти «славных предков». Хоть и медленно, меняют технологии в сторону улучшения, удешевления… Но «гидравлический модуль» — не замечают.

Причина? — Выбор сырья для извести делает один человек — «головник» «дружины». Которому на «гидравлический модуль»… его этому не учили. Накопления информации — нет, письменные источники по теме — отсутствуют. Мастера — «секретничают». Даже понимающий в «гидравлическом модуле» приехавший издалека «здятель» не будет объяснять — почему он выбрал вот такой, «грязный» известняк.

«Се — тайна велика еси», наследственность профессий, тайные знания великих предков… «Сopyright» без «copy» и без «right-а». Результат — барахло.

Неслучайно «Янки» начинает с бюро патентов:

«…первое мое государственное мероприятие, проведенное мною в первый день моего вступления в должность, заключалось в том, что я основал бюро патентов, ибо я знал, что страна без бюро патентов и без твердых законов, защищающих права изобретателей, подобна раку, который может двигаться только вбок или назад».

Не могу вспомнить отечественного попандопулу, который бы повторил Твена.

— Чё? Бюра патентов? Нахрен. Не наше это, не исконно-посконное.

— А наше?

— А наше — скоммуниздить.

Поэтому на Руси — именно «вбок или назад»? С отягчающими обстоятельствами: низкая интенсивность профессиональной коммуникации. Твои «авторские права» не украдут. Ибо — некому. Прохожему мужичку они и нафиг не нужны — не корова, не продать. А профи… попробуй сперва его поймай.

Ну и много ты своей единственной головой, хоть бы и «семи пядей во лбу», про «тощие извести» надумаешь? А стройка-то — дело тяжёлое. Дорогое, долгое, ответственное… Артель, семьи их, которым кормиться надо… За ошибку — и свои выскажут, и власти взыщут. Нет уж, давай лучше по старине, по традиции. А ежели что — на всё воля божья, отмолим.

Результат — падающие стены. «Не схватывается».

Как упала стена Мономахова собора в Смоленске при Ростике — я уже… Пренебрежение к «гидравлическому модулю» приводит в «Святой Руси» к регулярным обрушениям с человеческими жертвами.

Что не менее регулярно отмаливается. Хорошо, ежели заблаговременно. Барма и Постник, строители «Василия Блаженного» — не два человека, а один. Имя — Барма, прозван — Постником. За чрезвычайное, даже по тем временам, благочестие и боголюбие. Помогло: ни храм Покрова в Москве, ни кремль в Казани, им поставленные — в обрушениях не замечены.

Ошибка предков воспроизводится столетиями. Уже и в Московскую эпоху в качестве причины разрушения ряда храмов и башен упоминают некачественность строительного раствора.

Какой-то вековой глюк «святорусских» мастеров.

Это видно и в эволюции заполнителя строительного раствора — цемянки.

* * *

Цемянка применялась в Византии согласно древним традициям. В русских растворах XI в. — специально обожжённая и затем размолотая глина. В XII в. — мелкотолченый кирпичный бой.

Выгодно — позволяет с пользой употребить брак кирпича, даёт более крупные фракции заполнителя. Что уменьшает усадку при твердении и обеспечивает большую стойкость от растрескивания.

Но заменяя мелкие керамические фракции более крупными, теряют другое: способность схватываться во влажной обстановке.

Все растворы Киева XI — начала XII в. — известково-цемяночные. Отношение вяжущего к заполнителю 1:1–2:1. Что резко отличается от растворов 20 века, где 1:3–4.

В Полоцке — киевские составы. Пока не приходит Евфросиния. Строила, понятно, не она. Но так мозги строителям промывала…! В растворе храма-усыпальницы её монастыря песок доходит до 10 % заполнителя.

В Смоленске — цемянка и песок. Цемянка — 40–80 % заполнителя, песок — 15–40 %. Много крупной фракции: крупнее 1 мм — 30–40 %, гравий (более 5 мм) — 10–30 % всего раствора. Часто встречаются кусочки угля.

Как такое по стенке мастерками размазывали…? Поэтому у них слой раствора толщиной в кирпич?

Когда, в первой жизни, в растворе с моей бетономешалки каменщикам попадались камешки — они всегда высказывались. Нелицеприятно. Уши горели.

В новгородских растворах очень мало песка, глинистых частиц — 20 % заполнителя.

Иначе у суздальцев. Цемянки меньше 1.5 %. Примесь попала в раствор вместе с известью? Крошащийся от перегрева кирпич внутренних стенок печей?

Основной заполнитель — песок, 70–80, иногда даже 99 %. Извести во суздальских растворах около 80 %.

Это не 1:4, как в 21 веке, а наоборот — 4:1. Зачем?! «Кашу маслом не испортишь»?

* * *

Меня совершенно не устраивает «гидравлический модуль» того, что получается из здешнего чистого известняка. «Воздушка» мне мало нужна. Начали подсыпать местные мергели, глины пошли. Особенно хороши оказались серые городецкие.

Очень неприлично, на мой взгляд, выглядит «святорусский процесс творение». С его «непросто добавь воды» и долгим выдерживанием «в тёмном, прохладном месте».

Я уж не говорю, что это опасное производство. Проз. одежду выдаём, учим, но каждую неделю — у кого-то ожог.

Главное: ждать отвердевания раствора годами… «ох, господи, не доживу».

Мне бы какой-нибудь аналог клея «Момент»…

Не, не нюхать. Для основного его применения.

Если с фундаментами я могу оставаться в обще-святорусском русле, если с кирпичом, я, хоть и ушёл от плинфы, но «святорусский индустриальный» как-то похож на мой, то с раствором — полный отказ. Надо изобретать что-то своё. Ну, или уже давно известное, но в 21 веке.

Основой цивилизации 21 века является цемент. В прямом смысле: почти всё, что вы видите, имеет в своей основе этот искусственный материал.

«И на Марсе будут яблоки цвести» — возможно. Но только после того, как кто-то выложит бетонными плитами стартовую площадку, зальёт бетоном фундаменты пусковых, поставит бетонные блоки в основания зданий и сооружений…

«Хлеб строительства».

Совершенно нерусский продукт.

Факеншит уелбантуренный! Куда мы попали?! Нам «повезло» с климатом, при котором добывать «хлеб насущный»… «дашь ума». И — труда. Так и с этим, строительным «хлебом»… пролёт.

* * *

Сильно древние римляне (во II веке до н. э.):

«…получали пуццолановый цемент совместным размолом извести и вулканического пепла, прозванного пуццоланой (по городку Поццуоли на берегу Неаполитанского залива, где он был впервые обнаружен)…

Греки применяли… туф с острова Санторин. Пуццолановые цементы изготовлялись путем простой добавки пуццоланового материала к извести в качестве заполнителя».

Где мы, а где Везувий с Санторином?! Вулканический пепел, туф, пемза (не путать с Пензой!)… Ну нету у нас такого!

«В средние века было случайно обнаружено, что продукты обжига загрязнённых глиной известняков по водостойкости не уступают римским пуццолановым смесям…».

Всякие славные готы с вандалами — не знали, не знали… и забыли. Но сооружения оставались перед глазами. Превратились в каменоломни. В дворцах, банях, храмах и амфитеатрах — камень добывали. Всё угробить и растащить не смогли — много римляне построили. Ругали древних за крепкую кладку — ломать тяжело. Расковыривали, растаскивали… И додумались сами сделать подобное.

Сильно постепенно. За тысячу лет.

На «Святой Руси» — ни сырья, типа туфа, ни повсеместных примеров каменной кладки тысячелетней давности. Нет и такой уж острой потребности строить из камня. С деревом работать куда как приятнее. И проще. Веками.

Потом ситуация изменилась: в 1584 г. в Москве учреждён «Каменный приказ», который наряду с заготовкой строительного камня и выпуском кирпича ведал изготовлением извести. Появились производители сухих строительных смесей. Использовали биодобавки — бычья кровь, творог, яичный белок, кизяк…

Тема в какой-то момент стала настолько «горячей», что филологи утверждают, будто часть храмов «на крови» получила прозвание из-за добавки крови в цемент.

Сакральность пролития крови… Как папа Авраам сыночка зарезать пытался… жертвенный агнец… Это ж все знают!

«Пожар Московский» заставил сделать следующий шаг: 1825 г., Е.Г.Челиев «Полное наставление, как приготовлять дешевый и лучший мертель или цемент, весьма прочный для подводных строений, как-то: каналов, мостов, бассейнов, плотин, подвалов, погребов и штукатурки каменных и деревянных строений».

Челиев обнаружил: при обжиге в горне на сухих дровах смеси извести и глины до «белого жару» (1100–1200 °C) получается спёкшийся продукт, обладающий в измельчённом виде способностью твердеть в воде.

«Портландцемент получают при нагревании гашеной извести и глины… до температуры 1450 °C. Происходит частичное плавление, образуются гранулы клинкера. Для получения цемента клинкер перемешивают с несколькими процентами гипса и тонко перемалывают».

Название — от Джозефа Aспдина. В 1824 году он получил патент: «Усовершенствованный способ производства искусственного камня». Нагрел смесь хорошо подробленного известняка с острова Портланд и глины в кухонной печи (900-1000 °C), раздробил комок смеси в порошок, который затвердел при добавлении воды.

Продукт не был ни первым, ни лучшим. Ни, вообще, портландцементом: Исаак Джонсон создал «настоящий» портланд, применив обжиг при 1450–1550 °C.

* * *

Как-то очень… не героически получается.

Не-не-не! Героизма полно! И боевого, и трудового. Но…

Бряхимовский бой — эпизод по получению доступа к залежам известняка? Берсерки-нурманы — геологический инструмент для поиска месторождений огнеупоров? Сложные умственные построения по проникновению в замыслы противника, кровавый бой, отрезанная голова посадника Радила… — способ получить серые глины для изготовления «тощей» извести?

Мда… Ну, типа — «да». Я стараюсь всякий «героический подвиг» превратить в «ресурсное достижение».

Связка подвиг-ресурс — героично, романтично… и — прибыльно. Хотя я бы предпочёл без романтики. Футеровочные глины хоть с подвигом, хоть без — необходимы. А герой без футеровки… только для поговорить.

Нынешний мой поход, подавление «восстания жрецов», грязевой марш, размышления о популяциях миног, «огненный смерч» над «саблевидным мысом»… — вот и для этого тоже. Для запуска «известеобжигательной печи с выносными топками».

Сотни захваченных мятежников попадут в каторгу. Конкретно — вот сюда, ломать в карьере известняк.

Три параметра: состав сырья, температура обжига, тонкость помола.

Последнее… даже сильно «утончённые» дамы — не годятся. Поскольку критерий «тонкости» — «сито 008».

Вогнать основную фракцию в такое сито ручками… можно. Как шлифовать ручками базальт, чтобы насладиться видом мохнатых ножек царицы Савской.

Две железных трубы… Фиг бы у меня чего получилось, если бы не Прокуй, не наша «сверх-домница» и прокатный стан, не смерть Калауза и доступ к глыбовой каменной железной руде…

Поставлены горизонтально. Внутри — округлые гранитные валуны. В той, что выше по склону — покрупнее, во второй — поменьше.

Моя готовая уже «великанша» будет давать обожжённую известь. Извёстка тоже нужна. Но основная часть пойдёт в её «соседку». Эту — только начали. Она даст нам клинкер.

Или — «нет». В смысле: клинкер дадут обе.

Тут тонкость, которую я пока не знаю. Челиев смешивал с глиной известь. Гашёную или негашёную? У Аспдина — известняк. Джонсон — гашёную. Какой вариант лучше, как это будет на нашем сырье… надо смотреть.

Тут ещё много чего надо смотреть:

«Сырье… для портландцемента должно иметь 75–78 % карбоната кальция и 22–25 % глины. Такое природное сырье встречается крайне редко, поэтому заводы… работают на искусственных смесях…

Сырьём… служит слой известняка зеленовато-жёлтого цвета… Залегания цементного известняка располагается на глубину до 10 м. неравномерными слоями до 0,7 м. Из опыта геологоразведочных работ таких слоёв, как правило, четыре».

У меня здесь чистый белый. Будем искать. Точнее — уже ищем.

Другая, уже видная тема: перенос производства. Как только технология будет отработана — производство надо отсюда выносить. По экологии, топливу, воде. И — по людям.

Коллеги! Вам такое место — Гусь-Хрустальный — знакомо? Городка ещё нет. А вот речка Гусь — уже течёт. Прямиком в Оку. И лежат там рядом особенные тамошние пески. Не зря, ох не зря, идут по Мещере мои егеря, метя «грань селений русских». Туда перейдут стекольное и хрустальное производство.

Не зря я выбивал из Боголюбского Волжское Левобережье. Зелёный известняк мы там найдём, леса на дрова — полно. Речек достаточно, мельниц поставить — место найдётся. В 17 в. там их считали четыре сотни. Цементное производство — вынесем туда…

«Туда» — куда?! — Ещё не знаю. Но — узнаю. И сделаю.

Спокойно, Ваня. Сперва — отработка режимов.

«Для изготовления цемента используют известняк и глину 3:1… Соотношение должно быть точным, 0,1 % значительно влияет на свойства цемента. Изготовленную смесь… обжигают в течение 2–4 часов при температуре 1450 °C. В результате обжига получают крупные комья — клинкер».

Который будут молоть шаровые мельницы. Скорость вращения невелика. Нам тут не сильно к спеху. «Мели Емеля, твоя неделя». 10–30 об/мин. Можно водой крутить. Может, наплавную мельницу сюда по Оке подтянуть? А как оно на водяную пыль отреагирует? Хотя есть же «мокрый способ производства портландцемента»…

Надо проверить, подумать, сделать. И получить нормальный портланд.

А вот это, попандопнутые дамы и господа, революция. Потому что нигде в мире такого «искусственного камня» — нет. Никто с ним работать не умеет, свойств его не понимает.

Чисто например. Разные мафии имеют, в 21 веке, гадскую привычку совать ноги своих жертв в тазик с цементом и кидать в море. Привнести в этот мир подобный обычай могу только я. Поскольку все прочие материалы — схватываются медленно.

Да фиг с ним, с тазиком! Скорость работ, качество, производительность. Принципиально новые возможности. Железобетон…

Исключить обязательное «здятство» арок над оконными и дверными проёмами… бесконечное примастыривание опалубок, по которым выкладываются своды, строительные леса к ним, месяца ожидания «когда засохнет»… Или — кинул перемычку и пошёл дальше.

Нормально портландцемент твердеет за 25–27 дней. А не годами, как известковый раствор. Месяц и десятилетие… почувствовали разницу?

Почему-то попандопнутые коллеги не понимают остроту необходимости портланда для «Святой Руси».

В списке авторов изобретения — преимущественно англичане. Понятно — морская держава, постоянно нужно что-то в воде строить: причалы, волноломы, маяки… Но у нас-то та же самая забота! «Русь — от русла»! Почти всё население живёт на границе «зоны затопления». При подъёме воды в половодье на 10–15 метров построить что-то капитальное…

Не-не-не! Церкви, крепости — пожалуйста! Их на высотах ставят. А вот что-то полезное… Всё снесёт в первую же весну.

Мне нужны разные… гидротехнические сооружения. «Святая Русь» — речная страна. Лезть в воду — необходимо. А набирать что-то из дубовых свай или клетей… Можно. Но задачи мои растут. Как суваши психанули, когда их послали дубы валять по воле эмира… Мне так — не надо.

Вот получу я портланд… И чего? — А всего. Сыпется почти вся «святорусская» технология каменной кладки.

Сейчас это делают так.

Пара каменщиков работают одновременно с наружной и внутренней сторон стены. Выводят стену сразу на всю толщину. С обслуживавшими подсобниками — «звено». Звено строит участок стены — «делянку».

Чудовищная толщина стен и фундаментов — прямое следствие «пластичности» известковых растворов. «Не схватывается». И каменщики делают эту «кучу кирпичей» — толще. В надежде, то уж такое-то — не сильно расползётся.

Несколько звеньев одновременно ведут кладку участка стены — «захватку». На границах «делянок» — вставленные в кладку неполные, оббитые кирпичи. Завершив работу на одной «захватке», бригада переходит на другую. Оставленную кладку нужно чем-то прикрыть от дождя. Ставят навесы или, чаще, покрывают слоем раствора.

Когда бригада возвращается и ведёт кладку выше, поверх защитного слоя укладывает новый, на него — кирпичи. Получается двойной шов. Такие швы толще в 1.5–2 раза, верхний слой раствора в них тоньше, чем нижний, между ними иногда заметна тонкая гумусная прослойка, образовавшаяся между окончанием ведения нижней кладки и началом верхней.

За год поднимают стены на 4–7 метров. «Петра и Павла» в Смоленске — 6 м, «архангела Михаила» — 7 м., в соборе Киево-Печерского монастыря — 4–5 м.

1-2 этажа в год плюс сезон на фундамент? Типовая «унылая» советская кирпичная пятиэтажка — три-пять лет? А «сталинскую» высотку? К наступлению «торжества коммунизма»?

Здешний каменщик за день выкладывает около 0.88 м3 кирпичной кладки. Производительность «святорусских» мастеров в 1.5 раза ниже, чем в 19 в. И на порядок — чем в 20 в.

Первый скачок — смена кирпича, второй — переход на цемент. Сама-то технология, основные инструменты, организация процесса — не изменились. «Производительность» оборачивается «трудоёмкостью». Уже и постройка каменного Московского кремля в 60-х гг. XIV в. — не менее 1 млн. чел. дн.

Это — стены. Арки и своды выкладывают по деревянным кружалам и опалубкам. Которые опираются на деревянные подкосы или связи в верхней части здания, проходящие поперек храма.

В церкви Спаса-Нередицы в камере западной стены опалубка свода не убрана, уцелела вместе с деревянным кружалом.

Есть лишь один пример («Немецкая божница» в Смоленске), где купол выкладывали с лесов, опёртых прямо на землю.

Арки окон и сводики внутристенных лестниц выводят по кружалам, вытесанным из одной доски. Их ставят непосредственно на обрезы стен, что придаёт арочным проемам подковообразную форму.

Плоский потолок — вечная проблема. Можно вспомнить «лес колонн» в тронном зале древних персидских царей в Персополе, сожжённый Таис Афинской.

Каменные здания на Руси перекрывают сводами — «комарами».

Деревянные балочные перекрытия — только в теремах Смоленска и Полоцка. Стены теремов гораздо меньшей толщины, чем стены даже небольших храмов — арки не опереть.

Общая схема сводов одинакова: арки, соединяющие столбы и стены здания.

В центре — четыре столба соединены арками. Крестчатая форма столбов отражает назначение — служить опорой четырем подпружным аркам. Со второй половины XII в. часты не крестчатые, а квадратные столбы. Пяты арок опирают уже не на пилястры столбов, а непосредственно врезают в сами столбы. Если опорные столбы круглые, в верхней части завершаются квадратной плитой, выше которой крестчатая или квадратная форма (Спасский собор Евфросиньева монастыря).

Упрощённый («одностолпный») известный гражданский вариант — Грановитая палата: квадратный тронный зал площадью 495 м², перекрыт четырьмя крестовыми сводами, опирающимися на центральный столп. Конец 15 в. Марко Руффо для Ивана III.

Красиво. Только зачем мне эта красота на скотобойне? Коров и бычков перед забоем умиротворять? А не сделать каменным — сгорит.

Как горят старые каменные здания с деревянными перекрытиями… Высокие «печки», набитые сухими дровами… Ряды «безглазых» выгоревших каменных коробок после «работы» люфтваффе или их противников…

Поработав когда-то плотником, я хорошо понимаю и удовольствие от работы хорошим инструментом по «доброму» дереву, от сбивания опалубок или вытёсывания кружал, и бессмысленную трудоёмкость этих, одноразовых обычно, работ. Выкинуть их, хотя бы — сократить существенно, означает ещё и сокращение кучи вспомогательных операций.

Например: убрать «двойной шов», с прослойкой гумуса, после каждых семи рядов кладки. Не только ускорение строительства, но и очередной удар по «святорусскому» менталитету. Теперь — в стройке.

«Особенностью работы древнерусских зодчих является их стремление полностью завершить строительство каждого объекта, включая наружную отделку фасадов, не считаясь с тем, что к фасаду сразу же (или в следующем сезоне) будет приложена кладка уже намеченного к строительству следующего объекта — галереи, притвора, придела».

Забавно. В моё время за такое наказывали. Не выпустить концы кирпичей для «перевязи» — связки с кладкой следующего элемента — огрех, глупость.

— Ты чего, плана не видел? Иди, выламывай.

«Эта особенность заставляла исследователей ошибочно считать наружную галерею киевского Софийского собора пристроенной значительно позже, чем был возведен основной объем храма с внутренней галереей. В смоленском соборе на Протоке каждое слагаемое комплекса заканчивалось полной отделкой: его затирали обмазкой со всех сторон, хотя заранее знали, что здесь примкнет пристройка (нартекс, галереи, притвор, капеллы). Портал нартекса был выполнен полным профилем, хотя этого не требовалось, поскольку пристройка притвора давала вторые двери, отчего внутренние четверти портала нартекса пришлось сразу же заложить плинфой.

В Боголюбове все элементы ансамбля — переход из церкви, башня, переход во дворец — пристраивали постепенно один к другому, к уже полностью законченным отделкой фасадам, на которых был даже исполнен аркатурно-колончатый пояс. Казалось бы, застройка резного пояса безусловно свидетельствует о том, что постройка нового объекта не была первоначально предусмотрена. Но попасть на хоры собора можно было только через башню, а в ней уже изначала была сделана дверь для выхода на переход к дворцу…

Объяснение такому нерациональному приему строительства следует искать в своеобразной системе мышления людей средневековья, в их чрезвычайно специфическом отношении к понятиям целесообразность и экономичность».

Прочувствуйте это, коллеги.

Ваше понимание «хорошо» — аборигенам не нужно. Вы-то будете стремиться к «целесообразности и экономичности». А здесь это не принято. Будете настаивать — зашибут. И пойдут делать «аркатурно-колончатый пояс». Зная, что через год его сбивать придётся. Для вас — глупость, пустой перевод сил и времени, для них — норма, часть «святорусского образа жизни». И ваши проповеди типа «быстрее, дешевле…» — им просто неинтересны.

Как же всё это… коряво. Мало того, что инструменты и материалы средневековые, так ещё и мозги… такие же.

Я предупреждал, что люблю «делать из дерьма конфетку»? Что — «оптимизатор всего, чего ни попадя»…?

Тогда вы и сами поняли, что пришла пора шлакового цемента.

Это — общее название цементов получаемых совместным помолом гранулированных доменных шлаков с добавками-активизаторами (известь, гипс…).

Что радует — эта хрень получается безобжиговым способом.

Цемент?! Без прожарки?! Аспдин в гробу перевернулся! А зря: ведь всё необходимое — уже…

Сырьем для портландцемента служат глина и известняк. Глина содержит три окисла:

SiO2 — двуокись кремния (кремнезем)

Al2O3 — окись алюминия (глинозем)

Fe2O3 — окись железа.

Известняк — углекислый кальций CaCO3, который:

СаО — окись кальция

СО2 — двуокись углерода (углекислый газ).

При обжиге — глина и углекислый кальций разлагаются. Газообразное (СО2…), удаляется, оставшиеся четыре окисла образуют клинкер.

В процентах:

CaO — 63–67 %;

Al2O3 — 4–7 %;

SiO2 — 21–24 %;

Fe2O3 — 2–4 %.

Сравним со шлаком:

CaO — 30–49 %;

Al2O3 — 4,5–8 %;

SiO2 — 33–44 %;

Fe2O3 — 0,3–1 %.

Хим. состав доменного шлака близок клинкеру.

«Дерьмо» — шлак, отходы выплавки железа — почти «конфетка», почти столь необходимый мне качественный цемент.

Для «производства дерьма» имеем металлургическую домну. Итить меня колотить! Самую большую в мире! Которую мы хитро-транспортным путём обеспечиваем всем необходимым. И гоняем всё интенсивнее. Закрывая не только стремительно растущие потребности в железе собственно Всеволжских земель, но и потихоньку вытесняя местных железоделателей, например, на Оке. Или — на Волге. Или, к примеру, собирая посылку в Кауп…

Железо — применяем. А шлак — сваливают в кучу.

«Никогда не разбогатеет тот, кто не заглядывает задумчиво в мусорный бак» — мудрость нью-йоркского миллионера.

А мне и заглядывать не надо. Как мимо не иду — вот она. Куча. Лежит, воняет, дымится. Больше становится. Раздражает. Я ж — зелёный! В смысле: люблю родную природу. В разумных пределах, конечно. А тут такая… фе, бяка. И — растёт!

«Для того чтобы продать что-нибудь ненужное — нужно сперва купить что-нибудь ненужное» — золотые слова кота Матроскина следует понимать расширено. Не обязательно «купить» — вот, само собой преумножается. Не обязательно «продать» — можно применить.

Молотый шлак твердеет при затворении водой, но содержание СаО мало, активность низка. Прямое введение оксида кальция (извести) недопустимо, т. к. оксиды кальция, кремния, алюминия и железа находятся в шлаке в виде минералов сложного состава (трёх- и двухкальциевых силикатов, трёхкальциевых алюминатов и четырёхкальциевых алюмоферритов) и введение извести приведёт к нарушению минералогического баланса, что крайне отрицательно скажется на скорости нарастания прочности, стойкости в водах, экзотермичности.

Проблема решается гипсом (сульфат кальция), который вступает во взаимодействие с продуктами гидратации шлаковых минералов, что приводит к получению полноценного цементного камня.

Чего тут непонятного?! — Бери и… и гидратируй.

Кроме того, в смесь шлака и гипса вводится немного готового портландцемента для активации взаимодействия. В результате смешивания и совместного помола шлака, гипса и портландцемента образуется сульфатно-шлаковый цемент марки М400.

Применим для всех видов строительных работ, растворов и бетонов, искусственных каменных материалов, в морских и речных гидросооружениях, для подземных конструкций, находящихся в условиях повышенной влажности.

На 1 тонну цемента:

Рецептура № 1:

Шлак доменный — 800 кг;

Гипс технический — 150 кг;

Портландцемент М400 — 50 кг.

Рецептура № 2:

Шлак доменный — 700 кг;

Гипс технический — 250 кг;

Портландцемент М400 — 50 кг.

Рецептура № 2 позволяет получать цементы марки М600.

«Цемент марки 600 благодаря своей прочности называется „военным“ или „фортификационным“… Применяется для строительства военных объектов, таких как бункеры, ракетные шахты…».

* * *

Тут я должен остановиться. И отдышаться. А то слюной от восторга захлебнусь.

Я, видите ли, работал с таким материалом. Имею представление о том, как такой бетон ведёт себя при укладке в опалубку или арматурную решётку, как его уплотняют вибраторами…

Не-не-не! Это не тот вибратор! Не трогай! Ложь в зад! Да не в тот! На место положь! О-ох… эта нынешняя молодёжь…

Ещё знаю, как подобный материал — голубоватый «сталинский» бетон — выглядит спустя полвека. Когда фраза жены:

— Дорогой, я хочу эту картинку повесить. Правда, красиво? Вбей сюда гвоздик.

превращается в часы «трудового подвига» и выкинутые останки свёрл. И, естественно, в поток собственных комментариев о несовместимости умственных способностей и эстетичности восприятия…

Чего я, дурак что ли?! — Шёпотом, конечно…

То, что мы сделаем из этой смеси — не будет разрушено ни наводнениями, ни пожарами, ни нашествиями. Землетрясение 1230 года, когда по всей Южной Руси храмы падали — фигня. Все тумены Чингисхана не смогут уничтожить пристани или акведуки, построенные на «Рецептуре № 2». Загадить, забросить… пожалуйста. Развалить? — Как вандалы и лонгобарды Рим — тысячелетие.

Но это ещё не конец.

* * *

Шлакощелочные цементы марочностью М400 — М1200.

Обязательное требование к шлакам — наличие стекловидной фазы, способной реагировать со щелочами. Щелочной компонент — сода, поташ. Оптимум — содержание в готовом цементе 2–5 %.

Соду у меня делают. А поташа просто девать некуда! Он же тоже «из дерьма»!

Рецептура № 3:

Шлак доменный — 900 кг;

Сода кальцинированная — 50 кг (в виде водного раствора) или 80 кг (в сухом виде);

Портландцемент М400 — 50 кг.

Высокопрочные смеси (до М1200) образуются при замене в рецептуре № 3 кальцинированной соды жидким стеклом (Na2OвnSiO2) из расчёта 1 часть жидкого стекла на 2 части шлака.

Смешивание — в обычной бетономешалке, 10 минут при 50–60 об/мин. Шлак — влажность не более 0,7 %. При более высокой — подсушить любым доступным способом (под солнцем…).

Я же говорил — у нас всё есть! Гипс на Волге — в нескольких местах в зоне досягаемости. Жидкое стекло… калиевое из поташа… можем. А уж подсушить на солнышке…

Важнейший этап — помол.

Тут плохо:

«Процесс тонкого помола в традиционных измельчающих механизмах (шаровых мельницах…) является весьма энергоёмким (до 800 кВт электроэнергии на 1 т. размалываемого продукта)… КПД не более 7 %. Тонкость помола составляет 0,06 — 0,08 мм. Сульфатно-шлаковый цемент с такой тонкостью помола будет иметь марочность не более М200».

Как это грустно… Особенно когда размечтался…

А чего грустить?! Думать надо! И вспоминать…

Знатоки из 21 века предлагают «секретное»:

«Для достижения тонкости помола 0,02-0,04 мм… принципиально новый метод измельчения — высокоскоростное ударное нагружение материала».

«… высокоскоростное… ударное…». Я и слов-то таких не знаю…

Но знаю как делали «пороховую мякоть» (пороховую пудру) в 17 веке на Руси!

В 21 веке для приготовления пороха используют шаровые мельницы. Чего это стоит — см. выше про 7 % КПД.

В старину обходились ступами. Растирание было долгим — сутками. Перетирание 5,0 г смеси в небольшой фарфоровой ступке — 20 минут.

В результате получается тончайшая пыль.

«Смесь растирайте как можно тщательнее, от этого напрямую зависит скорость горения и, следовательно, качество пороха. Грубый порошок горит медленно. Смесь должна быть совершенно однородна… прижать пестиком и взглянуть на отпечаток, он должен быть совершенно гладким: никаких крупинок…».

Ручками такой помол… возможен. Без «принципиально нового метода измельчения». Но умные предки, не имея «800 кВт на 1 т.» после двухступенчатого помола шаровыми мельницами, ставили вертикальные каменные жернова. Сверху засыпали струйкой порошок с предыдущей стадии, снизу, на каменную площадку, сыпалось требуемое: «пороховая пудра», «тончайшая пыль».

Понятно, что между мельницами нужны сита, что последнее должно быть 0.02 — 0.04, что 80 % просыпавшейся фракции, как по ГОСТам… вряд ли. Но 40–60 % — получить можно.

«0,02-0,04 мм»… Для сравнения: толщина человеческого волоса 40-120 мкм. Половина толщины тонкого волоса… Прокуй, возясь с балансировкой турбин, имеет уже микрометры. До «лорд-канцлера» Модсли, которым в первом десятилетии 19 века измеряли с точностью до десятитысячной доли дюйма (- 3 мкм) мы не дошли. Задержались на обычной для гладких микрометров 21 века — шаг 10 мкм.

А М1200…, да хоть М600! Сыпани врагу в лицо и наплюй в очи… Человек — существо гидравлическое, 2/3 — вода. Если у него глаза зацементировались, то… Или — пол-стакана порошка бедняге в рот и дать запить… или в какое другое естественное отверстие…

По ГОСТу схватывание начинается через 45 мин и заканчиваться через 12 ч. Но если подсыпать гипса выше 3,5 %… плюхнуть соды… подогреть цемент при помоле… можно дойти до нескольких минут?

А вы говорите: «ноги в тазик»… Работать надо с качественным материалом!

«Стоят дворцы стоят вокзалы.

И заводские корпуса, и заводские корпуса.

Могу назвать вам адреса.

А без меня, а без меня тут ничего бы не стояло

Тут ничего бы не стояло, когда бы не было меня».

«Стояло» — здесь про «здания и сооружения». А то, про что вы подумали, и без меня у местных не худо стоит. Хотя, конечно, не столь твёрдо, как изделия из «фортификационного бетона».

Актуальность цемента возросла для меня скачком в тот момент, когда я «перешёл Рубикон». Хотя бы только в мозгах. Умозрительные рассуждения о «ЗБ» типа: «а вот хорошо бы…», начали разворачиваться в цепочку конкретных шагов. Производство цемента — один из них. Создаваемые возможности вызывали следующие примеры применения. Волго-Дон — из очевидного. Начатый при Петре Великом, проект был остановлен после того, как в ледоход снесло оголовье канала. Инженер-немец после этого тайком сбежал из России по паспорту своего слуги.

В голове закрутились и иные, нереализованные в РИ, проекты.

Я не могу строить большие высокие плотины, создавать водохранилища. Нет железных или асфальтовых дорог. Потом когда-нибудь… А пока — реки. И, как развитие речной сети — каналы.

Помимо каналов «волоковых», вроде «копанки» у Усвят, каналов дренажных, вроде моих в Пердуновке, воспоминания молодости об электронных устройствах с разными трактами отрицательной и положительной обратной связи, заставили подумать о совершенно отсутствующем в «Святой Руси» классе каналов — «обводных».

Идея напрочь отсутствовала на «Святой Руси», была потрясением для Боголюбского и многих других. Её реализация позволила решить тысячелетнюю(!) экономическую и, естественно — политическую проблему. Создав кучу новых. О чём — позже.

Были и некоторые другие… оказии.

Глава 538

Не прошло и года. В славном городе Кельне, в добром крепком доме, что располагался вблизи новых (1160 г. постройки) городских стен недалеко от монастырской церкви св. Пантелеймона, где похоронена императрица Священной Римской Империи Феофано, заменившая в роли супруги Отона Второго изначально предполагаемую царевну Анну, отправленную платой за помощь в жёны Владимиру Крестителю, трижды стукнуло дверное кольцо. Дверь бесшумно отворилась, пришедшего впустили. Никто из посторонних не видел, как у гостя забрали плащ с капюшоном, тяжёлую сумку, пояс с кинжалом, завязали глаза и, поддерживая под руку, повели внутрь.

Запутанные переходы, стёршиеся ступеньки каменных лестниц, привели к толстой, судя по звуку, дубовой двери. После семи ударов молотком старинная дверь, истошно скрипя петлями, отворилась. Гостя провели внутрь. Даже в повязке на глазах он ощутил мрачность большого пустого подземелья. Где-то вдали чуть слышно заиграла свирель. Ей грустно ответила арфа. Легкие покашливания, шёпот, шарканье ног свидетельствовали о присутствии вокруг немалого количества людей.

Повязку сняли, и гость увидел обширное помещение с низким потолком, поддерживаемым толстыми короткими колоннами кроваво-красного камня. Восковые свечи в высоких золотых подсвечниках очерчивали пятно света перед ним. Прямо перед ногами лежал ковёр. С весьма реалистически вышитым открытым гробом в разверстой могиле. Переливающиеся в свете свечей серебряные нити занавесей между колонн, с изображениями мастерков и молотков, линеек и наугольников, отвесов и уровней, звёзд Давида и глаз Гора, ограничивали пространство для ищущего по сторонам взгляда.

Напротив пришедшего, за ковром с вышитой могилой, стояли три резных кресла. Занимавшие их люди, в мертвенно белых масках и расшитых золотом и серебром мантиях с капюшонами, молчали. Наконец, средний из них протянул вперёд правую руку, ладонью кверху, и заговорил:

— Брат Фридрих, ты искал встречи с нами, и вот ты здесь.

— Я приветствую Великого Магистра Вольных Каменщиков, я рад видеть своих братьев по трудам на пользу и усилиям во благо. Идущих по путям, предначертанным великим мастером и учителем, строителем храма Соломона, мудрым Хирамом Аббифом.

И Фридрих Кельнерман (а это был он), указал кивком на гобелен за спинами магистров. Там были вышиты картины из жизненного пути великого строителя.

— Вот именно, — сказал грузный человек слева, — помнишь ли ты путь нашего основателя и вдохновителя, мудреца и пророка, величайшего из великих, заложившего краеугольный камень в здание нашего братства? Я напомню тебе, — продолжил он, не ожидая ответа.

Бедный Фриц тяжко вздохнул, попытался встать поудобнее, и приготовился внимать давно и неоднократно слышанной прежде истории.

Мастер-проповедник поднялся со своего места, огладил искусно завитую бороду, поколыхал выступающим из-под широкой мантии чревом, принял позу, подобающую провозглашателю сокровенных истин и открывателю сокрытых знаний, воздел вверх руку, прокашлялся и хорошо поставленным голосом с давно отработанными интонациями, принялся изливать повествование относительно событий двухтысячелетней давности.

— Опять. Что я узнаю нового в слышанном сто раз?! — уныло подумал Фриц.

Отнюдь. Новизна зависит не от рассказа, не от рассказчика, а от слушателя. В чём Фриц и убедился.

Хирам Аббиф был молодым человеком хорошего образования, художник, поэт и величайший фантазер. В Египте он принял посвящение в тайное общество и, после ряда страшных и тяжких испытаний, включая пытку жаждой в пустыне, пытку скорпионами в древних развалинах и пытку крокодилами в нильской воде, достиг степени мастера. Его не удовлетворяли пути самоуглубления и самосозерцания, ему хотелось найти достойное применение своим дарованиям, его манило строительство, он любил жизнь, мечтал о претворении в действительность тех чудес, которые открыла ему тайна посвящения.

Царь Тира, Хирам Первый Великий, не зря писал к царю Соломону:

«… я посылаю тебе человека умного, имеющего знания, Хирам-Авия, сына одной женщины из дочерей Дановых, — а отец его Тирянин, — умеющего делать изделия из золота и из серебра, из меди, из железа, из камней и из дерев, из пряжи пурпурового, яхонтового цвета, и из виссона, и из багряницы, и вырезать всякую резьбу, и исполнять всё, что будет поручено ему вместе с художниками твоими и с художниками господина моего Давида, отца твоего».

Аббиф был белокур, голубоглаз, строен, высок, силен, здоров, красив, честен, приветлив и одарён всеми талантами. Он родился среди кедров, кипарисов, высоких трав и светлых речных струй.

— Во врёт — подумал Фриц, — какие, нахрен, «светлые речные струи» в Тире?! Этот город лежит на острове, в полтыще саженей от берега, пресную воду доставляют на кораблях. Остальные «сокровенные знания» — такого же качества? И чего я раньше об этом не задумался?

На утренней заре Хирам смотрел, как просыпается живущее днем и засыпает жившее ночью. Как выправляются напряженные соками листья; как раскрывают глаза цветы, вздрагивая желтыми ресницами, как за любовью манящей и уклончивой гонится любовь настойчивая и настигающая.

Когда солнце восходило к зениту, все живущее склонялось долу и тяжко дышало, не зная, что земному светилу будет угодно испепелить, и что помиловать. Когда же само солнце увядало и на землю стекала прохлада — по всем злакам, кустам и деревьям пробегала игривым змеенышем улыбка радости и уверенности в завтрашнем дне. С вечерней зарёй просыпались цветы ночные, особенно ароматные; вылетали мотыльки, особо лакомые до редких медов и драгоценнейшей душистой пыли. Тогда же выныривали из логовищ звери с горящими глазами и пружинными мускулами.

Ночью небо зацветало звездами — и Хирам-посвященный читал по ходу светил и планет судьбу людей и царств. Он бродил среди звёзд, как по млечной аллее знакомого сада среди двенадцати цветочных зарослей. То, что вверху, как то, что внизу, единообразно создано по мысли Единого, придуманного человеком ради удобства и упрощения мысли. Создатель преклоняется перед своим созданием, как поэт слушает звуки лиры, считая их божественными. А так как нет ни начала, ни конца, ни рождения из ничего, ни ухода в ничто, и так как в вечном беге от истины к новой истине нет истины последней, то мысль и чувство человека подобны прорастающему зерну, совершенному растению и новому зерну, падающему в ту же землю, чтобы прорасти вновь и завершить круг вечного постижения.

— Не фига себе — удивился Фридрих, — так он что, атеист? «… по мысли Единого, придуманного человеком ради удобства». Или иудей? В единого бога в то время верили только иудеи. А в Тире были храм Мелькарта и храм Астарты. Хирам для местных — еретик и мерзость иноверная? Оба эти храма построены царём Хирамом. С участием тёзки? Так вот где Хирам-мастер ума-разума поднабрался! Молодой? Мы все когда-то были молоды. А годы ученичества в Египте, а строительство двух храмов в Тире? Белокурый, голубоглазый? «А отец его — Тирянин». С кем же его мамашка блуданула? Такой «белой вороне» в тех местах… мордобой без перерыва, сразу после первого кукареку.

Очень хотелось почесаться. Блохи в Германии совершенно озверели: едят беспрерывно. Но Фриц терпел, думая о своём, о профессиональном:

— Хирам-мастер был для жителей Тира ублюдком и еретиком. Интересно, а что конкретно он вставил Соломону из опыта отделки храмов Мелькарта и Астарты? Золотые огурцы? В смысле — фаллосы. Гранатовые яблоки? В смысле — каменные тестикулы? Символика морского бога в сухопутном Иерусалиме….. и воинствующей богини тотального плодородия с обязательной храмовой проституцией… в доме Иеговы… Забавно.

Аббиф обладал всеми достоинствами, которыми Господь награждает человека. Кроме одного: происхождения. Мул, порождённый похотью двух разных племён, кобылы и осла. А цвет волос и глаз вызывали толки о третьем… баране. Соседи в Тире, родня и отца, и матери, всегда относились к нему с презрением. Как к безродной собачонке, которая почему-то не сдохла сразу, а теперь скулит и просит объедков.

Лучше уж умереть от жажды в пустыне под палящим солнцем, наблюдая за сужающимися кругами стервятников, чем жить в жгучем презрении и злобе людей.

Но он выжил. Преумножив знания и умения свои, вернулся в родной город. Сограждане ценили вещи, сделанные рукой мастера. И плевали ему вслед. Он создавал шедевры для новых храмов. Ему платили. И — прогоняли.

Но однажды мастера позвали к царю. И Хирам-мастер услышал слова Хирама-царя:

— Шломо надумал построить два домика. Себе и своему богу. Говорит он:

«Вот я строю дом имени Господа Бога моего, для посвящения Ему, чтобы возжигать пред Ним благовонное курение, представлять постоянно хлебы предложения и возносить там всесожжения утром и вечером в субботы, и в новомесячия, и в праздники Господа Бога нашего, что навсегда заповедано Израилю. И дом, который я строю, велик, потому что велик Бог наш, выше всех богов».

Пожевал кусок рыбы, сплюнул в сторону. Подумал, глядя в письмо царя-соседа. Сплюнул ещё раз.

— Экий наглец. Как можно восхвалять его овечьего Адоная рядом с нашим Мелькартом, которому поклоняются многие народы по берегам всех морей. А уж с гневом Астарты… особенно — в критические дни… просто не сравнить. Мда… Шломо продаёт нам пшеницу и шерсть. Дорого. Надо бы сбить цены. Но… у него полторы тысячи колесниц и двенадцать тысяч конницы. Поэтому — пусть. Пусть они думают, что обдирают Тир до нитки. А мы сделаем так, что они сами вернут нам наше золото. С прибылью.

Двенадцать тысяч конных евреев… Казаки с пейсами… Потрясающее зрелище. Как, всё-таки, забавно изменился мир и народы в нём за какие-то два тысячелетия…

Царь Хирам плотоядно усмехнулся. Он — великий царь. Он умеет делать деньги. Точнее — он же царь! — он умеет давать своим поданным возможность делать деньги. А потом отбирает. На общее благо. В разумных пределах.

Он отогнал мух от тарелки, почесал ляжку и повелел:

— Ты пойдёшь к Шломо. И построишь ему… Ту хрень, которую он хочет. Ты будешь искусен и талантлив. И ни в чём себе не отказывай. Ты превысишь смету строительства втрое и впятеро. Соломон будет покупать у нас, в Тире. И мои богатства преумножаться. А его — расточатся. Иди.

Так и случилось, мудрейший Соломон перемудрил себя.

Вся его страна была выжата налогами досуха. Мытари отбирали у людей даже одежду, восемь городов отдал Соломон царю Хираму в обеспечение кредитов. А всего-то — один очень хороший архитектор и двадцать лет стройки.

Хирам-мудрый, Хирам-знающий, Хирам-всегда-творящий вышел с посохом из Тирской земли и пришел в землю противного царька Соломона, собравшего много кусков золота и меди, согнавшего в одно место стада мирных животных и толпы таких же людей, легко подчинявшихся окрику погонщиков. Хирам пришёл через пустыню, запылился, устал, одежда измята… Первым делом — выспался, а утречком омылся самой холодной водой, надел хитон египетский — и к Соломону.

Соломон толстый, губа отвислая. Он показал груды дерева, пригнанные с Ливана по волнам, кедры, кипарисы, сандальные деревья, золото в подземельях…

И Хирам сказал:

— Я тебе построю, царь Соломон, такой Храм, равного которому нет и не было на свете. Храм — не вечный, потому что вечного ничего нет; но такой Храм, что память о нем останется вечно.

С холма Хирам смотрел на людской муравейник: у каменных глыб и древесных стволов суетились кучки людей, хватая, толкая, подводя рычаги и машины, им, Хирамом, придуманные для поднятия тяжестей.

Движения каждого муравья были случайны, движенье всех их вместе предугадано и направлено волей мастера Хирама. Белым жаром сверкали свежетесанные камни, желтым румянцем ликовали доски, золотым солнцем слепил глаз металл.

Отупевшие от жары, от однообразной жизни подданные царя Соломона с удивлением и недоверием смотрели на работу Хирамовых учеников. Иной подходил и спрашивал:

— Как и чем обтесываете вы камни нужной величины и столь изумительной гладкости?

И хитрые рабочие, сделав из ладони створку раковины, шептали на ухо тупым дурням:

— То не мы, а чудесный червь шамир слизывает со строевых глыб всякую неровность.

— А где тот червь и велик ли он?

— Тот червь с ячменное зерно, и лежит он в свинцовом сосуде, наполненном ячменными отрубями и прикрытом шерстяным покровом. Видеть его нельзя. Он принесен царю Соломону орлом из рая, где хранился с вечера шестого дня творения. Только смотри — никому не рассказывай!

С радостью наблюдал Хирам, как кипит работа днем и как замирает, к вечеру. Только не затухает никогда огонь плавильных печей, и дым стелется над песками.

Тысячи строителей Храма выполняли единый план, никому из них целиком не известный. Ученики тесали камень, остругивали дерево и выливали в форму расплавленный металл. Обученные всем ремеслам подмастерья клали фундамент, подгоняя камень к камню, и возводили стены по чертежам мастеров, с которыми каждый день совещался сам великий мастер Хирам. Всякий рабочий делал свое — все вместе делали единое общее дело, радуясь невиданному доселе чуду строительства.

— Во бред, — подумал Фриц, — фундамент «кладут», если он кирпичный. Как на Волыни или нынче во Всеволжске. Тесать камень… Они про опалубки не слышали? Или если строить белокаменный цоколь, как у Покрова-на-Нерли. «В Иерусалиме на горе Мориа» — заливная пойма? Почему я раньше об этом не задумывался? И почему об этом не подумали братья-масоны?

Когда Соломон, покинув палату суда и расправы, расставшись с женами, коих было три сотни и первейшей из них была дочь самого фараона, и наложницами, коих было семь сотен и ни одна из них не была обойдена вниманием царя, выходил из покоев взглянуть на строившийся Храм Господен, Хирам показывал ему обкладку стен и ступени, и колонны с капителями, и золотых херувимов.

«Во Святом Святых сделал двух херувимов резной работы и покрыл их золотом. Крылья херувимов длиною в двадцать локтей. Одно крыло в пять локтей касалось стены дома, а другое крыло в пять же локтей сходилось с крылом другого херувима; равно и крыло другого херувима в пять локтей касалось стены дома, а другое крыло в пять локтей сходилось с крылом другого херувима. Крылья сих херувимов были распростерты на двадцать локтей; и они стояли на ногах своих, лицами своими к храму».

— Херувимы стояли лицом к храму. А задницами куда? К скинии? К богу? Интересно, Хирам контур херумских ягодиц циркулем рисовал или с натуры? А, факеншит, это ж иудеи, им ничего живого воспроизводить нельзя, «не сотвори себе кумира». Какую же абстракцию вставил в это место великий мастер? Шестиконечную звезду или треугольное око? — Пытался конкретизировать повествование Фридрих.

Ещё там были тысячи золотых огурцов и гранатовых яблок, и море литое, в десять локтей шириной, и царь подолгу стоял, разинув рот и развесив живот над волосатыми ногами, уверенный, что все это рождается его волей, чтобы веселить его и служить его богу. Он не знал, что Хирам разбросал повсюду блестящие игрушки, чтобы усыпить внимание царя и его слуг, и что подлинный Храм он строил не из дерева, камня и золота, а из человеческих душ, постепенно освобождавшихся от духовного рабства и возносившихся на высоты посвященного познания.

Многого не знал царь прославленной мудрости. Он не знал, что по единому слову Хирама, по его единому жесту, по единой букве, которую он начертит указательным пальцем в воздухе — все работники простым и привычным движением молотов, рычагов, отвесов, уровней, наугольников и циркулей опрокинут его царство и повергнут во прах тупых скотовладельцев, льстивых придворных, грубых солдат и ничтожного царька, кичливого профанской мудростью и мнящего себя царем царей. Соломон не знал этого — его уши были забиты серой лести, а глаза ослеплены блеском украшений. Под богатой обкладкой и игрой золота он не угадывал тайнописи видимых символов и связующей их великой идеи освобождения человечества от царей, жрецов, кощунственных молитв и кровавых жертв.

И кончил Хирам работу, которую производил в доме Божием: два столба, длиною по тридцати пяти локтей, и капитель на верху каждого в пять локтей. и две опояски венцов на верху столбов, и две сетки для покрытия двух опоясок венцов, которые на главе столбов, и четыреста гранатовых яблок на двух сетках, два ряда гранатовых яблок для каждой сетки, для покрытия двух опоясок венцов, которые на столбах. И подставы сделал он, и омывальницы сделал на подставах; и море, и двенадцать волов под ним.

И поставил столбы пред храмом, один по правую сторону, другой по левую, и дал имя правому Иахин, а левому — Воаз.

Любуясь двумя столбами, Соломон не знал, что истинное имя левого столба Красота, правого — Сила, и с ними в тройственном слиянии — Мудрость просвещённого строительства, воплощённая в лице великого мастера, сына вдовы из колена Данова.

Каждый играл свою игру. С теми картами, что сдала Судьба, с теми умениями, которая дала Жизнь.

* * *

— Мамочка, почему Соломон был такой мудрый?

— Потому, сынок, что у него было много жен и он со всеми советовался…

…

Бедный мастер Хирам — ему не с кем было посоветоваться. Ибо умные женщины избегают выходить замуж за ублюдков. Ему оставалось полюбить «революцию»

* * *

Царь Соломон исполнял заветы отца, восхвалял бога, объединял народ. Царь Хирам отбивал инвестиции в свои храмы, наполнял казну и ослаблял возможного противника. Говорят, что после визита царицы Савской и заключения торгового договора, Соломон получал 666 талантов золота каждый год. И всё это золото уходило в Тир.

А Хирам-мастер строил своё царство. Из людей. В котором ему не будут шипеть в спину, где он будет царём, а не не безродным ублюдком, смеском двух враждебных племён.

Хирам разделил всех рабочих на учеников, подмастерьев и мастеров, по степени их знаний и их посвященности в тайны строительного искусства. Им полагалась различная заработная плата, которая выдавалась по произнесении каждым слова его степени. Ученик не знал слова подмастерья, который не знал слова мастера. Тайна соблюдалась строго — за этим следили сами рабочие и мастер Хирам. Переход из низкой степени в высшую, от работы грубой к работе искусной, от ремесла к творчеству был делом общего сговора и проверки достигнутых успехов.

— Зарплату по паролю? В тайне от остальных? У нас за такое бьют, — думал Фриц, — верный способ поссорить людей, наградить любимчиков, придавить недовольных. Это что — братство трудящихся? А где публичность соревновательности? Где наглядность полезности самосовершенствования? Если плата за дело, то чего скрывать? Или дело настолько мерзкое, что и сказать нельзя? Конспираторы. Заговорщики. Причём здесь стройка? — Прикрытие подрывной деятельности. Подготовка переворота, формирование штурмовых отрядов. И как я этого прежде не замечал?

Тысяча прелестниц в гареме требовали постоянной заботы Соломона, справедливые решения в спорах между людьми, ставшие мудрыми притчами, занимали внимание, но в царе оказалось достаточно догадливости. чтобы сообразить: мастер Хирам, строитель Храма — опасен своим влиянием среди многих тысяч рабочих, занятых строительством под его руководством. Мудр был царь Соломон, особой ядовитой мудростью правителей. Желая знать всегда и все о действиях и намерениях мастера, царь избрал из среды верных троих вернейших, готовых пить кровь братьев своих и мясо их жевать, попросту говоря — шпионов, и научил их, как проникнуть в ряды близких Хирама под видом работников. И они стали каменщиками-учениками, а за усердие в работе были сделаны подмастерьями и узнали проходное слово подмастерьев, получавших плату у правой колонны Храма. Но мастерами они не стали, потому что не было в их помыслах чистоты, в разуме их света и в сердцах их творческой посвященности. И не была свойственна им готовность к жертвенной смерти.

Имена их — Юбелас, Юбелос, Юбелюм.

— «Рождённый ржать — летать не может». Царь обязан знать намерения своих поданных, а уж о действиях иностранцев на своей земле… Хирам не знал этого?! — продолжал удивляться Фриц, — Хороший строитель не означает хороший правитель. Умение резать гранатовые яблоки не есть умение резать яблоки адамовы. Сделать золотые крылья в двадцать локтей — потратить золото. А не приобрести его. Куда он полез?! Верно лысый Ванька говорил: «Беда, коль сапоги начнёт тачать пирожник». И вот это — наш отец-основатель! И эти люди, на его примере, вздумали учить меня жизни!

Три гнусных заговорщика прислонились за колоннами, чтобы подслушать слово. Жадным, завистливым глазом они подсмотрели семь совершенных точек касания, но священное слово великий мастер говорил и спрашивал на ухо. Получив свою плату, мастера разошлись из Храма, оставив учителя в одиночестве.

Хирам встал, выпрямился и взглянул на небо. Храм не был завершен крышей, светила ночи свободно и любовно озаряли работу вольных каменщиков. Хирам не знал усталости, — он был готов пройти отсюда в плавильню, провести ночь за чертёжной доской или посвятить ее размышлениям. Сняв свой рабочий кожаный передник, он направился к южному выходу.

И тогда из тьмы трусливой и гадкой походкой вышел ему навстречу подмастерье-заговорщик, прихвостень и слуга коварного Соломона, скрывая под передником тяжелую двадцатичетырехдюймовую линейку:

— Стой, Хирам!

— Кто ты?

— Я — Юбелас, подмастерье. Я устал ждать твоей милости. Я разуверился в путях познания, тобою указанных. Открой мне тайну, скажи мне мастерское слово!

Размахнувшись, Юбелас нанёс Хираму сокрушающий удар линейкой. Он метил в голову, но Хирам отклонился, и удар пришелся ему по ключице у самого горла.

Хирам мог бы защищаться, — но не мог преодолеть отвращения.

Фриц тяжело вздохнул.

— «Гнусный заговорщик с трусливой и гадкой походкой…». Ну какая же ещё может быть у заговорщиков походка? А Хирам? Разве не он обучил тысячи рабочих «простым и привычным движением молотов» опрокинуть и повергнуть во прах царство? Это ли не заговор? Соломон не сделал Хираму ничего плохого, он просто жил, так, как ему свойственно. Платил, предоставлял материалы и работников, а ему, за его же деньги… Или тут мания величия обиженного на весь мир бастарда? Хирам — не «гнусный» заговорщик, а «добропорядочный»? Со смелой и гордой походкой? Выплаты по паролю — финансирование боевиков? «Чистота помыслов» — вера пропаганде? — Работу-то они делали.

Одновременный скорбный вздох вырвался и из грудей множества присутвующих, ибо так было принято выражать печаль по поводу первого удара злобного негодяя, нанесённый любимому и великому учителю, истлевшему, вместе с негодяем, две тысячи лет назад за две тысячи миль отсюда.

Сдержав вопль боли, бросился Хирам к западной двери Храма, служившей общим выходом для всех рабочих. У самой двери перед лицом его блеснул медный наугольник, и дрожащий голос другого заговорщика дерзко оскорбил ухо великого мастера:

— Я Юбелос, подмастерье. Я слишком долго ждал и требую, чтобы ты открыл мне мастерское слово!

Хирам ответил твердо второму убийце:

— Раб и шпион Соломона. Я узнаю тебя, хитрый притворщик с личиной добряка и друга. Но мастером ты будешь не раньше, чем когда предательство и братоубийство будут признаны и объявлены верхом добродетели.

Страшный удар наугольника поразил Хирама в область сердца.

Хирам шатается. Хирам готов упасть. На высоком челе мастера капли холодного пота — сердце сейчас остановится. Почти без сознания он делает еще несколько шагов к восточной двери. Молодой и сильный, он мог бы спасти жизнь, выдав этим разбойникам мастерское слово, которое он может завтра же заменить другим. Немножко слабости, Хирам, и жизнь спасена!

У восточной двери перед ним вырастает фигура мрачного Юбелюма. Хирам угадывает требование третьего предателя. Слабеющим голосом он кричит:

— Никогда! Смерть лучше позора! Но ты ошибаешься, несчастный невежда: смерти нет, есть вечное возрожденье. В круге вечности ты никогда не будешь мастером!

Он падает, пораженный насмерть в лоб тяжелым молотком.

— Хирам учил людей «… движением молотов… повергнуть во прах» Соломона. И молоток прилетел в лоб ему самому. На Руси говорят: «не рой другому яму, сам в неё попадёшь». Но «вольные каменщики» не ходят по Руси, не знают таких простых мудростей. В отличие от меня, — думал Фриц, старательно удерживая скорбное выражение лица, давя улыбку превосходства знающего и повидавшего.

Последний убийца, подмастерье Юбелюм, не слышит окрика своих товарищей по злодеянию, спешащих скрыть труп убитого учителя. Он бежит, сжав виски руками, запинаясь за груды строительного мусора. Он потерял сабо, и осколки камней режут ему ноги. Он ищет, где укрыться от гнева верных братьев Хирама и от укоров совести. Он видит пещеру и бросается в неприветливую темноту. Пещера мала, и он прижимается к колючей и влажной каменной стене. С ужасом он видит горящие в ночи глаза собаки, подошедшей ко входу пещеры. Это животное выдаст его! И не своим голосом он кричит:

— Я не TОT, я не убийца, не раб и шпион Соломона. Я — Абибала, мирный труженик, отец семейства, усердный служака…

Праведный гнев и жгучее презрение блистали в глазах собравшихся, мобилизующим набатом звучал голос мастера-проповедника.

— Нет и не будет прощения изменникам, убившим величайшего мастера всех времён и народов!

— Смерть! Смерть!

дружно скандировали присутствующие. «Вольные каменщики» привычно утрачивали свои «воли», превращались в толпу, движимую лишь одной общей волей — убить, отомстить.

— Боже мой, — переживал Фриц. — Куда я попал?! Это — братья мои?! Злобные безмозглые болваны! Отомстить? — Кому?! Истлевшим две тысячи лет назад в окрестностях Иерусалима подмастерьям? Людям, которые, приняв присягу своему царю, исполняли её? Спасли свой народ, свою страну от бредней свихнувшегося на ущемлённом самолюбии агента соседнего царька? Отличившимся усердием в тяжёлой работе, но обойдённых повышением в силу каких-то идеологических представлений начальника о «чистоте помыслов», «света в разуме», «творческой посвященности»?

Услышанные за годы странствий по Руси, «крылатые фразы и афоризмы», подобно камешкам выскакивали из памяти, создавая тропу для мысли, подстёгиваемой эмоциями.

— «К пуговицам претензии есть?» — Так почему «зряплату» не повышают? Мордой не вышли? — Или учитель плох? «Помыслы», «свет», «посвящённость»… это ж не бурьян, который сам по себе произрастает, это результат научения. Хирам взялся учить и не смог. Вместо того, чтобы признаться в неудаче — «подвесил» ситуацию. Не объяснил, не изгнал, не научил… Да ещё в деньгах и карьере обидел. Что за «страусиная манера»? Если воткнуть голову в песок, то снаружи останется только задница. Что мы и наблюдаем.

Чуть успокоившись, Фриц сразу подумал о деньгах:

— Ни охраны, ни охранки. Там, случайно, те крылья золотые не спёрли? На строительстве часто воруют. Хотя… Соломон, зная свой народ, поставил, поди, охрану внешнего периметра.

Мысль об украденных двадцати локтях золотых крыльях, успокоила своей невообразимостью — и куда их деть?

Итак, — подводил в уме Фриц итоги нового осмысления многократно слышанной истории, — заговорщик из него никакой.«…ему было противно»… куда с такими замашками в правители?! Государь — «в крови по плечи, в дерьме по ноздри». В дерьме душ и дел человеческих. Яблочки из граната нарезать… да, нужен верный глаз и крепкая рука. Мудрость — не нужна. Та самая, «ядовитая мудрость» правителей. Которая была у Шломо и у Хирама Великого.

Фриц обвёл взглядом разгорячённые общим криком и общей ненавистью к давно покойным мертвецам лица «братьев».

— А нынешние… и яблока не вырежут толком. И вот такие люди запрещают нам ковырять в носу?

Глава 539

Старая шутка, услышанная как-то от «Зверя Лютого» за тысячи миль отсюда, добавила уверенности. Фриц почесал, где чешется, раздавил пойманную блоху, и шумно выбил нос.

— Брат наш, — начал Великий Магистр вытирая слёзы. Чувство единения, душевного слияния только что охватившее присутствующих, произвело неизгладимое впечатление на пожилого Магистра, заставило прослезится — Хирам, как вы знаете, не умер, но ушёл к Востоку Вечному.

— Чего? — удивился про себя Фриц, — Так его ещё и не убили?! Так об чём тогда весь этот сыр-бор? «Нет тела — нет дела». Факеншит! Почему я раньше об этом не думал?

— Ибо Великий Мастер, — продолжал, старчески шмыгая носом, Магистр, — пытался идти чистыми путями мистического созерцания. Он думал, что посвященный и его спутники, могут выйти на площадь и завоевать внешний мир. Но он не учел, что в мирских делах царь Соломон гораздо мудрее. Он любил жизнь для жизни, он мечтал о земном рае. Увы, это невозможно. Мы должны любить жизнь для смерти, ценить свой храм недостроенным, видеть блаженство в небытии и смиренном возрождении — в виде зерна, ростка и растения, которое расцветает, чтобы погибнуть.

— А вот фиг тебе! — совсем уже собрался сказать Фриц. Но вспомнил где находится и учтиво поклонился.

Магистр собрался с силами и тяжело поднялся с кресла. Высокая прямая фигура старого каменщика выросла меж двух светочей, стоявших за спинками кресел магистров, отбросила длинную чёрную тень на Фрица. Больные ноги делали тяжкие, медленные шаги, твёрдая рука согнулась в треугольник, — и вдруг, не в порядке обычая, без команды, только из почтения, сорок человек, стоящие вдоль длинных боковых занавесей, разом, в глубоком молчании, тем же жестом вздымают правые руки.

Позже, когда я читал это описание ритуала, присланное Фрицем, меня порадовало «в глубоком молчании». Хоть «хайль» не кричали.

От заката к Востоку шествует вольный каменщик ровным и упрямым шагом, опираясь на стучащую о плиты трость. Под его подошвами чередуются белые и чёрные квадраты, — как ночь сменяется днём, как зло побеждается благом в вечной борьбе Ормузда с Ариманом. С трудом, но и с неколебимым упорством, он одолевает ступени, семь ступеней символической лестницы, начертанной на полу зала, снисходя от non plus ultra della sapienza (крайняя степень мудрости), от очищающего душу познания законов, руководящих движением небесных светил, к Фрицу, к простому подмастерью. Пристален взгляд, которым он окидывает братьев, скользит по равнодушным, выискивает верных и стойких служителей и мастеров царственного искусства.

— Тебя долго не было, брат Фридрих. Не утратил ли ты чистоты помыслов, света в разуме, посвященности в сердце? Стремишься ли ты к знаниям, идёшь ли ты по пути добра? Верен ли клятве братства? Расскажи нам — где ты был?

— Я был на востоке. На том самом Великом Востоке, куда удалился великий мастер Хирам после нападения на него изменников. Удалился и пророс. Мастер Хирам был зерном. Из которого выросло растение, которое расцвело. Ибо государь, которому я служил последние годы, обладает великими знаниями. Он приблизил вечные звёзды к моим глазам, он научил меня строить не дома, но — города. Велики и удивительны его познания. Я же смог зачерпнуть лишь малую частицу той мудрости.

Лицо Великого Магистра напряглось. По рядам присутствующих прокатился ропот.

Бывало так, что братья исчезали на годы, иные путешествовали далеко, бывали и на Востоке, в Византии или в Святой Земле. Но никто из живущих не осмеливался утверждать, что видел сокрытое убежище мастера Хирама, ту страну обетованную, где «чудесный червь шамир слизывает со строевых глыб всякую неровность».

— Твои слова, подмастерье Фридрих, удивительны. И — дерзки. Докажи их.

— С готовностью. Моё доказательство будет очевидным, прежде всего, именно для вас, Великий Магистр. Ибо я прошу вас принять в нём участие. Но и все присутствующие смогут убедиться, что истина великого строителя приоткрылась мне. Пусть принесут сюда мой дорожный мешок, таз и ведро тёплой воды. А вас, учитель, прошу занять подобающее вашему высокому положению место.

Магистр снова уселся в своё кресло, Фриц, аккуратно обогнув ковёр с раскрытой могилой, подошёл и опустился на колени перед старцем. Он поместил тощие, в тёплых мягких сапогах с пряжками на лодыжках, ноги Магистра в таз и засыпал их голубовато-сероватой пылью из своего мешка, негромко объясняя присутствующим свои действия:

— Вы видите смесь. Большая часть её — простой речной песок, промытый и просеянный. Однако здесь присутствует вещество, которого не было и у самого Хирама во времена Соломона. Которого вообще не было в подлунном мире до прошлого года. Но сокровенные знания величайшего мастера мира возрастают. Использование этой смеси позволило бы закончить строительство великого храма лет за пять. При многократно меньшем количестве работников. Минутку.

Приподняв край мантии Магистра, Фридрих велел одному из мастеров осторожно подливать тёплую воду, а сам принялся старательно перемешивать образующуюся кашицу пальцами, одновременно осторожно массирую больные ноги старца.

— Это невозможно! Ибо сказал Соломон: не ничего нового в подлунном мире!

— Не странно ли, мастер-проповедник, что вы цитируете врага нашего? Но вы правы. И это тревожно, братья. Мы не ищем новых знаний. Мы лишь пытаемся узнать старое, сокрытое, утраченное. Но ведь даже великий мастер Хирам был довольно ограниченным человеком. Что он видел? Тир, Египет, Иерусалим… А Дамаск, Вавилон, Индия?

Высказанное утверждение звучало как богохульство, как оскорбление памяти величайшего из великих и мудрейшего из мудрых. Стоявший над Фрицом мастер едва не ударил его. Но мастер-проповедник отодвинул несдержанного своим необъятным брюхом и обратился к Фридриху довольно миролюбиво:

— Не бойся, брат мой, гнева человеков. Бойтесь одного всемогущего Творца. — Сказал толстяк спокойно и строго, входя в тон одушевления. — Никто один не может достигнуть до истины, только камень за камнем, с участием всех, миллионами поколений от праотца Адама и до нашего времени воздвигается храм Соломона, который должен быть достойным жилищем великого Бога. Ежели я знаю что-нибудь, ежели я дерзаю, сам ничтожный раб, то только оттого, что я есть составная часть великого целого, что я есмь звено невидимой цепи, начало которой пропадает в небесах. О каком «новом знании» говоришь ты? Оно — предвечно. Как и цель наша. Коя определена была еще до воплощения Сына Божия. Мастера нашего братства были у египтян, халдеев и древних евреев.

Как бы в душе своей ни смеялся Фриц, одновременно досадуя на себя и свою прежнюю веру в сей род масонских суждений, которые ему и прежде доводилось слышать, с упоминанием халдеев и таинств натуры, но с замиранием сердца слушал он напевный голос толстяка и уже не высмеивал его в мыслях своих, а верил тому, что тот говорил. Верил не тем разумным доводам, которые были в речи, давно уже знакомой и, отчасти, набившей оскомину, а верил, как верят дети, интонациям убежденности и сердечности, которые были в этой речи. Он верил тому дрожанию голоса, с которым толстяк выразил сожаление о незнании Фрицом истины, он верил этим блестящим глазам, состарившимся на том же убеждении, он верил тому спокойствию и жизнерадостности, которые светились из всего существа толстяка. Он верил той силе огромного общества людей, связанных веками одной мыслью, которой проповедник был многолетним представителем.

— «Леминги не могут быть неправы. Ибо их много. Так, в восторге от своей правоты, они и топятся», — вспомнились Фрицу мимолётные суждения своего прежнего начальника.

Равномерный голос проповедника убаюкивал. Мечталось уверовать и уснуть. Увы, замазываемая в этот момент пряжка сапога Великого Магистра уколола Фрица в палец. Он отдёрнул руку и глупо пососал палец. А проповедь продолжалась:

— Открыть профану таинство нашего ордена невозможно. Невозможно потому, что знание этой цели достигается только работами, медленно подвигающими истинного каменщика от одной ступени знания к другой, более высокой. Постигнуть все — значит постигнуть всю мудрость, коею обладает братство. Мы давно следили за тобой, несмотря на жалкое твое невежество и мрак, застилающий свет души твоей. Мы учили и растили тебя. Мы послали тебя на восток, в земли дикарей и схизматов. Так мы решили избрать тебя и спасти от самого себя. Что ты есть? — И толстяк начал излагать Фрицу всю его жизнь и его свойства ничего не скрашивающими прямыми и сильными словами. — Ты прошёл многие земли, ты видел десятки тысяч людей. Узнал ли ты об их нуждах, позаботился ли, подумал ли о том, в каком положении находятся их тело и душа, помог ли ты им, в чем состояла твоя прямая и священная обязанность, найти пути для достижения Царства Божия? Осушил ли ты слезы вдов и сирот; любил ли ты сердцем их хоть одну минуту? — Нет. Пользуясь плодами их трудов, ты предоставил их воле своекорыстных и невежественных людей.

Фриц уже совсем собрался прослезиться от неизбывного и безграничного чувства вины, уже и в носу его засвербило, как часто бывает перед приходом искренних и неостановимых слез. Как вдруг вспомнилось ему: «И эти люди запрещают мне ковырять в носу?!».

Скорбно склонив главу свою к коленям Великого Магистра, он продолжил старательно строить из быстро твердеющей кашицы возвышение вокруг сапог старца. Периодически ковыряя в носу для сохранения ясности мышления. Проповедь же над его головой лилась и лилась:

— Общество, отечество твое, дало тебе счастливейшее и высшее положение. Ты — вольный каменщик. Что есть выше в этом мире? Чем ты отплатил за эти блага? Старался ли ты в судах держать сторону правосудия или достигать близости к престолу царя для того, чтобы защищать правду и помогать ближнему? Нет, ты ничего этого не сделал, ты отдался самым ничтожным страстям человеческим. А когда несчастие, твоя болезнь, заставила тебя оставить братьев, когда одиночество твоё в дикой стране показало тебе всю ничтожность твоей жизни, ты обвиняешь не себя, а премудрого Творца.

— Что за хрень? — Удивился Фриц, уловив лишь часть сказанного. — Какое несчастье?! Это ж самая моя большая удача в жизни! Что я заболел, что отстал от артели, что «попал в лапы Зверя Лютого». Иначе бы я не научился, не сделал столь многое… Да я никогда не жил так хорошо, интересно, как в «дикой стране». Замшелые придурки! Знать — не знают. Но врут — как по-писанному.

Чуть скосив глаза, Фриц увидел, что, хотя мастер-проповедник обращается, вроде бы, к нему, но проповедь произносится для остальных, что он для этого потока сентенций — лишь малозначный информационный повод.

— Лучше бы он вместо меня кирпич поставил, — подумалось Фрицу, вспомнившему высказывания «Зверя Лютого»:

— О чём ты думаешь, глядя на кирпич?

— О женщинах.

— Почему??!!

— Я всегда о них думаю.

— Э-эх… Какие там были… красавицы. Да ты, поучатель, никогда в жизни не пробовал такого, чего мне Светана уделывала! И по сю пору мурашки бегают.

И, скрываю довольную улыбку, вызванную приятными воспоминаниями, Фриц снова склонился к сапогам Великого Магистра.

— Почему же мечтания эти не осуществились? — риторически вопросил толстяк, колыхая своим брюхом и обращаясь более всего к третьему магистру. — Я тебе скажу это, отвечая на тот вопрос, который ты мне сделал прежде. Ты сказал, что масонство учит тому же самому, чему учит и христианство. Христианство есть учение, масонство есть сила. Христианство не поддержало бы тебя, брат Фридрих, оно отвернулось бы от тебя с презрением, как скоро бы ты произнес те кощунственные слова, которые ты произнес сейчас при мне. Мы же не признаем различия вероисповеданий, как и не признаем различия наций, сословий; мы считаем всех равно своими братиями, всех тех, которые любят человечество и истину. Христианство не пришло и не могло прийти к тебе на помощь, а мы спасали и спасаем не таких преступников, как ты.

— Чего они мне шьют? Какое такое «преступление»? Неуплату членских взносов? — встревожился Фриц.

Но беглый взгляд в сторону показал, что над его головой магистры обмениваются мнениями по каким-то своим отношениям.

— Мы открываем многое, чего мы не знаем и не можем открыть неофитам. Вот оно, масонство.

И проповедник ткнул рукой в один из гобеленов.

— Человек должен стремиться быть центром. Стороны этого квадрата заключают все…

Удлинённый четырёхугольник означал видимый мир: запад и восток, север и юг. Вышитое рядом непознаваемое разумом — было включено в три грани Лучезарной Дельты: убегающие лучи возвращаются и образуют клубящуюся облачность.

Треугольник, в который вписан глаз, называют Лучезарной Дельтой, Глазом Гора. Символ провидения и божественного присутствия доступен масонам уже на первых степенях посвящения, когда происходит приобщение к божественному началу, погружение в вопросы веры и духовного познания.

— «Кирпич» придётся удлинить, — хмыкнул под нос Фриц, — я далеко на восток забирался. И подсветить сильнее — проистекать будет оттуда.

Между тем, мастер-проповедник, постепенно входя в раж, продолжал. Он говорил, что масонство есть учение мудрости, учение христианства, освободившегося от государственных и религиозных оков, учение, признающее в человеке первенствующими его способность совершенствования себя, помощь ближнему, искоренение всякого зла и распространение учения равенства, любви и знания.

— Я знаю, что это мои убеждения и что в этих убеждениях я нахожу сочувствие единомышленников, которым нет числа в настоящем, нет числа в прошедшем и которым принадлежит будущее. Только наше святое братство имеет действительный смысл в жизни; все остальное есть сон, — говорил он. — Вы поймите, братья мои, что вне этого союза все исполнено лжи и неправды, что умному и доброму человеку ничего не остается, как только доживать свою жизнь, стараясь только не мешать другим. Но усвойте наши основные убеждения, дайте нам руку, позвольте руководить собой, и вы сейчас почувствуете себя, как и я почувствовал, частью этой огромной, невидимой цепи, которой начало скрывается в небесах.

Братья ответили на призыв дружным ропотом одобрения.

— Разве я не чувствую в своей душе, что я составляю часть этого огромного гармонического целого. Разве я не чувствую, что я в этом бесчисленном количестве существ, в котором проявляется божество, что я составляю одно звено, одну ступень от низших существ к высшим? Ежели я вижу, ясно вижу эту лестницу, которая ведет от растения к человеку, то отчего же я предположу, что эта лестница, которой я не вижу конца внизу, она теряется в растениях, полипах. Отчего же я предположу, что эта лестница прерывается со мною, а не ведет дальше и дальше до высших существ.

— Не дай бог! — подумал Фриц. — Прорасти в бесплотного и… бесполого ангела? Б-р-р…

Риторические вопросы не требуют ответа, возражений тоже не последовало. Тогда, воздев руки в низкому потолку, так, что дорогая мантия встала колом на плечах и рельефно обтянула объёмное брюхо, проповедник воззвал:

— Господи великий! Помоги мне ходить по стезям твоим! Как то: 1) побеждать часть гневну — тихостью, медлением, 2) похоть — воздержанием и отвращением, 3) удаляться от суеты, но не отучать себя от: а) службы, b) забот семейных, с) дружеских отношений и d) экономических занятий.

— Господи, — беззвучно воззвал и Фридрих, обращаясь непосредственно к сапогам Великого Магистра, — когда ж наконец, кончится этот бред, когда можно будет заняться чем-то осмысленным? Теми же «экономическими занятиями»?

Мысль показалась еретической даже ему самому.

— Откуда у меня такое отношение к святому? К предвечному? К «с детства впитанному»? — Хотя понятно: всё Ванька лысый виноват. Но как же тоскливо переводить жизнь на такое… барахло. Хочу домой. Только… это ж мой родной Кельн! И где ж тогда мой дом?

А над его головой мастер-проповедник приступил к заключительному пассажу:

— Ясно различие бедного учения наук с нашим святым, все обнимающим учением. Науки человеческие все подразделяют, чтобы понять, все убивают, чтобы рассмотреть. В святой науке братства все едино, все познается в своей совокупности и жизни. Троица — три начала вещей — сера, меркурий и соль. Сера елейного и огненного свойства; она в соединении с солью огненностью своею возбуждает в ней алкание, посредством которого притягивает меркурий, схватывает его, удерживает и совокупно производит отдельные тела. Меркурий есть жидкая и летучая духовная сущность — Христос, Дух Святой, Он.

— Ну вот, — произнёс громко Фридрих, резко врываясь энергичным голосом в установившееся после сакрального «Он» молчание, вставая с колен и счищая с пальцев своих налипшие частицы раствора. — Поблагодарим брата-проповедника за прекрасную проповедь. Он успешно развлёк нас своим красочным повествованием. Теперь же обратимся к делу. Вы видели смесь, которую я принёс в высокое собрание. Вы видели, как я затворил её водой в этом тазике. Вы все хорошо знаете, как годами твердеют наши растворы, изготовляемые на извести. Полагаю, что и великий мастер Хирам также скорбел о медленности схватывания. Иначе бы ему не потребовалось двадцати лет для постройки Храма. Увы, Хирам не додумался до такого материала, который я нынче показываю вам. За время вдохновенного повествования нашего магистра-проповедника, мой раствор уже схватился, приобрёл довольную прочность. Достопочтенный Великий Магистр, соизвольте поднять ножку. Дабы продемонстрировать.

Двусмысленность последних фраз не была по достоинству оценена присутствующими. Ибо они, с видом величайшего изумления, проще — раскрыв рты и выпучив глаза, наблюдали за манипуляциями Великого Магистра. Увы, нога не вынималась. Магистр сорвал с себя маску, явив из-под белой ткани своё истинное, покрывавшееся красными пятнами, морщинистое лицо. Которое отнюдь не носило выражения сокровенного познания, безграничной доброты и стремления к высокому, но отражало сильнейшую душевную растерянность:

— Оно… тысяча чертей… Оно не отлипает! Сними!

— С удовольствием, господин Великий Магистр. Однако и вы сами, и многие из числа присутствующих, выражали прежде сомнения в истинности сообщаемых мною знаний. Я предлагаю любому из братьев разрушить это, столь неудобное добавление к обуви нашего Великого Магистра. И тем сравнить степень посвящённости в истину. Прошу, братья.

И Фриц сделал широкий приглашающий жест.

Несколько мастеров, из более молодых и рьяных, кинулись на выручку Великому Магистру. Увы, тазик, представляющий, по правде, невысокую бадейку, обычное деревянное ведро с сужающимся верхом, вовсе не собирался отдавать свою добычу. Послали за инструментами, но снова увы — с их помощью удалось лишь разбить саму посуду. Сам Великий Магистр всё более впадал в панику и утрачивал самообладание. Когда перед его носом начали махать молотком, пытаясь разбить камень меж его голеней, он издал уже не только звуки, но и запахи.

Фриц стоял чуть в стороне, любуясь общей суетой. Наконец, он вспомнил, что место подмастерья в собрании мастеров — по ту сторону ковра с могилой и перебрался туда. Возня у кресла Великого Магистра продолжалась, но утратила уже первый накал. Вместе с надеждой на успех.

Третий магистр, до сей минуты не проронивший ни слова, поманил Фрица пальцем. Тот радостно улыбнулся и ткнул пальцем в открытую могилу, изображённую на ковре — подмастерье, не прошедший ритуал умирания и возрождения, не может находиться среди мастеров.

Всего в масонстве существует три степени (именуемых также градусами) — Ученик, Подмастерье и Мастер. Сама степень мастера является входом в систему Высших степеней, коих вместе с первыми тремя — 33.

Третий магистр мотнул головой в сторону и отправился к боковой занавеси. За которой и встретился с Фрицом.

— Здравствуй Рудольф. Маску-то сними.

— Как узнал?

— По левой руке. А то я не помню ту драку с «павианами», с добрыми жителями Павии, в который ты потерял два пальца, но вытащил меня, истекающего кровью, из города.

— Э-эх… были времена… Ладно. Чего ты хочешь, Фриц?

— Всего, Руди. Прежде всего — уважения. Как хотел его и великий мастер Хирам.

Из-за занавеса раздался новый поток звуков. Особенно выделялся ставший вдруг визгливым голос Великого Магистра. Собеседники оттянули край ткани, посмотрели на вдруг усилившуюся суету возле кресел.

— Мда… Лучше бы ты «Говорливое Брюхо» так…

— Язык в камень? Как Экскалибур… Сдохнет. А я стараюсь… без пролития крови.

— Жаль старика. Тебя заставят снять эту… привеску.

— Вряд ли. Второй мастер, который мог бы это сделать, в двух тысячах миль к востоку. А призывов не бояться смерти я сегодня наслушался. Слышь, Руди, я прорасту как зерно! И буду колоситься! Только не знаю чем.

— Чертополохом, Фриц. Это твой стиль. Чего ты хочешь? Посвящения?

— Ага. В высший градус. Ещё — доступ ко всем архивам братства. Тебя — Великим Магистром. Ещё гарантирую всем… м-м-м… нуждающимся — убежище. И — поток заказов.

— Ух ты! И откуда такие возможности?

— Руди, твоя недоверчивость меня оскорбляет! Я — главный советник по строительству всей Саксонии. Ты меня понимаешь?

— Однако… Это меняет дело… И зачем тебе было это представление? Кстати, как ты это сделал?

— Сие — тайна великая еси. «Сокровенное знание». Не приставай. Старика я заберу с собой — тут у меня нет инструментов. Ты — остаёшься на хозяйстве. Поработаем, брат масон?

Они обменялись рукопожатиями и вернулись в зал.

Великого Магистра служители, подняв как бревно на плечи, отнесли в его покои. Где помыли, переодели и, на другой день, погрузили в барку, на которой Фридрих Кельнерман отправился в свой новый саксонский дом. Снять камень с ног старца удалось, но пережитое потрясение привело к тому, что ноги его отказали уже сами по себе. Впрочем, в выделенных ему комнатах он получал пристойный уход, слуги, временами, выносили его на солнышко. А мальчишки-писари старательно записывали бесконечные воспоминания о долгой и многотрудной жизни Великого Магистра.

Следствие одного из таких рассказов проявилось однажды в архиепископском дворце в Бремене в виде пропылённого монаха на взмыленном осле.

— Ваше Преосвященство, Ваше Преподобное Превосходительство! Всё пропало! Всех поймали!

Из рассказа монаха стало известно, что доверенный слуга герцога Саксонского Генриха Льва, давно уже работавший на епископа, был схвачен во время подслушивания в тайном ходе возле герцогской спальни. Никто, кроме этого слуги, не знал о ходе. Однако его поймали, допросили, используя какие-то невиданные пытки, привезённые с Востока. И, переходя от одного члена агентурной сети к другому, выявили и уничтожили почти всех осведомителей Бремена.

Бременско-Гамбургская епархия в эту эпоху является самым мощным центром миссионерства в северном и восточном направлении. Первый епископ Риги был, например, племянником очередного епископа Бременского.

Обидевшийся на успех службы безопасности высокородного соседа, епископ вовсе не оставил, но наоборот — усилил свои козни. И был, вскоре, обнаружен в своей спальне зарезанным своей любовницей. Которая свершив сиё злодеяние, тут же заколола сама себя. Что однозначно подтверждал кинжал, воткнутый в её сердце и удерживаемый её, уже хладной, рукой.

Зрелище двух обнажённых окровавленных тел произвело столь сильное впечатление на приближенных иерарха, что попытки старого служки указать на отсутствие пыли на одной из деревянных резных стеновых панелей, были проигнорированы. Бедняга вскоре куда-то исчез. А Фриц, разглядывая план очередного замка, доставленный ему из архивов «вольных каменщиков», бормотал себе под нос:

— Эту хрень строила та же команда, что и в Бремене. Так где же здесь потайной ход? Должен быть прямо в спальню…

Старый Великий Магистр оказался живуч. Не скоро в том подземелье в Кельне прозвучали слова ритуала:

— Замкнут герметический круг, исчерпаны силы вольного каменщика. Уходящего мастера сменяет новый, работа не должна прекращаться! Идя путями посвященных братьев, к познанию вечных законов Природы — да не уклонится новый мастер на ложные окольные пути увлечения профанного мира! Не для того пронесен через века свет масонского посвящения! Не для того великий учитель Хирам пал от руки невежд и предателей, не выдав им священного Слова!

Тогда же услышали древние подземелья и другую фразу, обращённую к бывшему подмастерью Фридриху Кельнерману:

— Душевнейше поздравляю вас с новым важным и почетным званием мастера. Мастера-распрядителя высшего градуса.

Германия кипела, дети, рождённые от немногих выживших, вернувшихся из Второго Крестового похода, выросли. Эти юноши наполняли собой города, замки и дороги страны. Они хотели славы и чести, золота и серебра, женщин и коней, земель и замков, жить, а не прозябать. И ради этого были готовы перерезать глотки своим соседям. Поток конфликтов, внутренних и внешних, нарастал. Трудно было найти князя или барона, который бы не посматривал на владения соседа с вожделением. А поверх булькающего варева Империи, разрастался главный конфликт этих столетий — конфликт между римским папой и германским императором.

Простолюдины вообще и «вольные каменщики» особенно, оказывались заложниками амбиций аристократов и клириков. Масоны были «плохими», если работали на «вероятного противника», они были «плохими» если работали «на тебя». Потому что уйдут и расскажут о твоих секретах, потому что могут сделать что-то плохо. И стены твоего замка развалятся от громкого смеха вассалов противника, подобно стенам Иерихона. А спросить будет не с кого. Содержать же строительные артели, обеспечивать их работой и оплатой десятилетиями… могли очень немногие.

Союз Фрица и Руди, возглавившего масонов, дал братству главное в том момент — убежище. Изгоняемые, преследуемые как чужаки, шпионы, масоны бежали в Саксонию. Часть из них получала работу здесь, от «главного советника по строительству», часть же, особенно — молодёжь, вдовы, сироты и многодетные семьи, отправлялись дальше — «к Великому Востоку», что в тот момент означало «на Святую Русь». Где они, не отсекаемые властями от местного населения, не подозреваемые жителями, церковью, властью во всех смертных грехах, не ограничиваемые собственными уставами, впитывали новые знания, делились своими. Постепенно становились частью моего народа, «стрелочниками». Иным из них, более одарённым, не связанным семейными и религиозными узами, открывался путь в «братство русских масонов», созданное некогда мною в Пердуновке. Они бывали удивлены отсутствием долгих ритуалов или изощрённых испытаний. К чему они? Лучшим из испытаний всем нам — есть жизнь.

Разобравшись со «святорусским здятством», найдя «голубые» огнеупоры, мы запустили производство «искусственного камня». Качественный и дешёвый цемент и кирпич позволяли резко увеличить объёмы строительства. Для чего потребовалось множество опытных, обученных каменщиков — «масонов».

Обмасонили «Святую Русь». И сопредельные страны, кто заплатить может.

«Военный цемент»? Ну что ты, девочка, таскать такое в такую даль… Показали — и хватит.

Часть 99. «Сначала я в девке не чуял беды. Потом…»

Глава 540

Я возвратился из «грязевого похода», от «стены пламени» над «саблевидным мысом». Заехал к своим известеобжигательным печкам. Порадовался прогрессу, подогнал мастеров, составил собственное мнение о состоянии дел… Кое-что надо подправить: тачек маловато, кирок добавить… С немногими спутниками проехал верхами последние вёрсты по Гребешку Дятловых гор, замечая производимые работы, некоторые недостатки, изменения к лучшему…

Многие работы в эти весенние месяцы останавливались: люди покидали город.

Всеволжск не похож на другие русские города. Не только отсутствием крепостных стен — и другие города начинаются с предместий, защищаемых часто лишь околицей, заборами да рогатками ночью поперёк дорог. А то и вовсе ничем не защищаемых.

Мой город, не удушаемый петлёй крепостных стен, застраивается «пятнами»: вот — известковый карьер, вот — печи, вот — склад готовой продукции, а вот — Окские хлебные склады. Сюда сгружают зерно, приходящее по Оке. И тут же — сушилки, веялки, разделяющие зерно, наплавная мельница для ежедневного помола, дальше, рядами по сухому косогору — ссыпные ямы. Ещё одна линия для подготовки семенного зерна с вымачиванием в солёной воде. И ещё одна — для зерна элитного, которое ручками перебирают.

Внутри «пятна» — «технологический узел», основное и вспомогательные производства, жилые зоны. «Рабочий посёлок»? Слободки? «Кузнецкий мост»?

Между «пятнами» — пустыри. Пространство сведённого леса, перепаханное, превращённое в выпасы и сенокосы. Скотины в городке много — надо подкармливать. Поддерживать на пустырях, да и в самих пятнах застройки, чистоту и порядок — не просто. Но — стараемся. Санитария и пожаробезопасность форева! Обилие приучаемых к порядку новосёлов даёт достаточно дешёвого простого ручного труда. Заодно и ума-разума набираются: нагадил неуместно — подбери и отнеси. Марш-бросок всей ротой для закапывания обнаруженного на ВПП окурка — не применяем. Поскольку — ни ВПП, ни окурков. Но — сходно.

Внешний периметр — контрольно-следовая полоса. Виноват: пожарозащитная. Вот мне только лесного пожара не хватает! Пашем, чистим. Обходим дозором.

«…море вдруг

Всколыхалося вокруг,

Расплескалось в шумном беге

И оставило на бреге

Тридцать три богатыря;

В чешуе, как жар горя,

Идут витязи четами,

И, блистая сединами,

Дядька впереди идет

И ко граду их ведет.

С башни князь Гвидон сбегает,

Дорогих гостей встречает;

Второпях народ бежит;

Дядька князю говорит:

„Лебедь нас к тебе послала

И наказом наказала

Славный город твой хранить

И дозором обходить…

Так увидимся мы вскоре,

А теперь пора нам в море;

Тяжек воздух нам земли“.

Все потом домой ушли».

Моря — нет, на Гвидона, который в младенчестве бочкам днища вышибал — я не тяну, лебедей с чешуйчатыми братцами… не имеем.

«Тридцать три богатыря,

Все красавцы молодые,

Великаны удалые,

Все равны, как на подбор…».

Сами таких рОстим. Огнедар, который эти патрули гоняет, седин для «блистания» ещё не вырастил. А остальное похоже: «Все потом домой ушли».

Главное отличие моего города — население. Оно — «кочующее». Есть на «Святой Руси» кочующие земледельцы, появились и кочующие горожане.

Основная масса — учащиеся. Разных форм и направлений обучения. Кого учат задницу подмывать, кого — заводы и города ставить. Кто к чему стремление и способности проявит.

Каждый год приходят сюда, после фильтрационных пограничных пунктов, множество людей. Учатся, меняют, по мере желания и соображения, моих и их собственных, образ жизни. И, в большинстве своём, отправляются дальше. Кто — сучкорубом на лесоповал, кто — плотником в новые погосты, кто — грузчиком на пристани. Некоторые остаются здесь в работниках. Отработав необходимое, просятся, обычно, в крестьяне. Других же, кто не проявил особых талантов, мы и сами подталкиваем.

Весна. Люди отправляются дальше. В городе, как в маршевом батальоне, остаётся только постоянный состав. Этих тоже обновляем. Но не столь массово. Их места занимают лучшие из пришлых.

Одним из следствий такого режима является особенность застройки: у меня мало частных домостроений. Много промышленных, складских, учебных… казармы, бараки, бани… А вот «частных усадеб»… есть. Но мало.

Поджидавшая уже дворня бегом приняла коней, лекари увели раненных, а я с остальными потопал в свою воеводскую баньку.

В предбаннике один из гридней таскал за ухо мальчишку-прислужника:

— Это што? Это почему? Всякое бабьё место заняло, доброму молодцу и помыться с похода негде!

На лавке аккуратно сложены два женских одеяния. Чёрных. Странно: монашеские цвета у меня мало кто носит.

— А чё нам бабьё?! Мы и с бабьём помоемся. И с мыльцем, и с удовольствие. Сща они нас так… сла-аденько. И попарят, и намылят, а мы им…

— Болтун. После сегодняшнего — тебе б только стоя не уснуть. Как коню в стойле. Ты глянь на соседа, не то что головку — и головёнку не поднимет. Да уж, ломанули мы ныне. Ежели у кого и встанет, так только у воеводы. Да и то…

Не то, чтобы это был вопрос. Но некоторое сомнение в моих способностях звучало. И — обосновано: последние трое суток мы непрерывно двигались. На обратном пути от Сарова не обошлось без… негораздов, пришлось повоевать малость. Сперва придурки за нами побегали, потом мы за ними погонялись. Ребята, и вправду, просто падают с ног. Им полчаса в тепле — сплошной храп будет.

А сам? — Сам… покачивает. В голове… туманно несколько. Но — огурцом. Беломышнутость моя… позволяет втрое.

С другой стороны — и спрос с меня больше.

Одна из причин, заставляющая моих парней выдерживать изнурительные марши — уверенность в моей беспредельной выносливости, в том, что командир не заснёт, не ошибётся, ничего и никого не забудет, не бросит… Репутацию надо поддерживать.

— Разоблачайтесь. Герои немытые.

Парни начали стаскивать себя вооружение и обмундирование, мгновенно теряя подвижность и говорливость, а я как был: в кафтане, мечах, сапогах… протопал из предбанника сквозь мыльню в парилку.

Темноватенько, жарковатенько, свечечка, ковшики… И две голые женщины, забившиеся на полке к дальней стенке. С вениками в руках. Одна… знакома. Едрить-кузьмить-выволакивать…

— Здравствуй, Софья. Что-то ты веник чудно держишь. Никак биться собралась?

Увидеть Софью здесь я не ожидал. А увидев — не обрадовался.

Не-не-не! Она — дама вполне… И с перцем, и с изюминкой. «Приятная во всех отношениях». Но — с высокой концентрацией подъелдыкивания и уелбантуривания.

* * *

— Софочка, если я соблазню твоего мужа, мы останемся друзьями?

— Нет.

— Мы станем врагами?

— Нет.

— А что же тогда?

— Мы будем квиты!

* * *

Понятно, что соблазнять друг у друга мужей мы не можем. Ввиду отсутствия оных. Она — в разводе по обету, я вообще… обхожусь как-то. Но мужчин соблазняем. Она — своими прелестями и хитростями, я — сытой жизнью и картинами «светлого будущего по-попандопульски».

Постоянное ожидание конфликта. Из-за людей, ресурсов, денег… власти. Я её не пускаю. К «кормилу». И постоянно чувствую невысказанную, но присутствующую мысль: «Мы будем квиты!».

У неё ничего нет! Кроме разума, души, тела… И это уже много. Я сам так начинал — понимаю.

Причём враждебность — отсутствует. Просто, по её мнению, моё дело — бежать в оглоблях, звенеть бубенцами и радоваться счастью. Счастью иметь в возницах её. Единственную и неповторимую.

Между нами, мальчиками… я бы не стал так уж сильно взбрыкивать. Но ведь правит не туда!

В конце прошедшей осени я отдал её в «экономки» марийскому кугураку Изергену Ипаю. Которого отправил в новый погост на границе с удмуртами. После порно-спектакля с её участием, который я устроил для единственного зрителя, для её старшего сына Изяслава Андреевича, отчего тот зарезался, она вела себя тихо. Но — не долго.

Потрясение от осознания своей греховности, приведшей к самоубийству её первенца, было пережито. А роль прислужницы какого-то местного вятшего, пусть бы и главного человека в поселении, не устраивала совершенно. Вместо тихой послушной работницы в дом, занятой повседневной готовкой, стиркой, уборкой… Ипай получил искушённую наложницу, мудрую советницу и безусловную госпожу.

Быстро пройдя все эти стадии женской карьеры, Софья заскучала.

Да, она подмяла под себя всё поселение. Лаской и хитростью, силой и положением своего мужчины, она управляла всем.

И, кстати, неплохо. Локальный конфликт с соседями был погашен мирно, посылать гридней не пришлось. Новосёлы перезимовали без потерь. Не потому, конечно, что Софья большая специалистка по выживанию в русском лесу зимой. Ипай, другие бывалые люди, куда лучше понимают в этом. Но она сумела организовать эффективный процесс заготовки припасов. Не допустила «впадения в зимнюю спячку» поселенцев.

* * *

Это — из постоянных проблем здешних человеческих коллективов. Холод, снег, темнота ограничивают мышечную активность потомков теплолюбивых обезьян, они меньше двигаются, норовят заползти в свои дымные берлоги, завернуться в тёплые шкуры, свернуться в клубочек… и — спать.

Для меня, с моими потугами к индустриализации, к непрерывным, не только круглосуточным, но и круглогодичным процессам — постоянная забота. Народу зимой в производствах больше, а выработка — меньше. Дремлют на ходу, ползают как сонные мухи.

Сходная проблема звучит у Ленина. Ругаясь по поводу какого-то неисполненного поручения, он пишет:

«Теперь это придётся делать зимой. Когда всё значительно труднее».

Позже, в ходе белофинской войны, медики отмечали высокий уровень психических заболеваний в Красной Армии — высока доля резервистов из Казахстана и Украины. Холода не были для них чем-то чудовищным, а вот длинные тёмные ночи…

Зимой крестьяне на «Святой Руси» спят по 10-12-14 часов. Дрыхнут, дремлют, кемарят… Подстраиваясь под природный цикл, под длительную темноту. Это хорошо — снижение мышечной активности замедляет обмен веществ, уменьшает необходимость в питании. Общая заторможенность, сонливость уменьшает активность умственную.

Затем приходят болячки. Из физиологических первейшая — цинга, из умственных — депрессия. Из социальных… — мордобой вплоть до убийств, беспорядочные сексуальные связи и вера в бога. Надо же хоть как-то развлекаться!

«Все пороки человеческие происходят от безделья» — Вольтер прав.

Но что делать в условиях безделья вынужденного? Когда из-за темноты и холода большая часть дел невозможны или чрезмерно затруднены? — Больше спать, дабы множество… «пороков» даже и в голову не могли придти?

Другие способы избежать этой «вынужденной порочности»?

Ну… — назад на пальму. В естественную биологическую среду хомнутых сапиенсом. Одна беда — пальм на всех не хватает.

Ещё… искусственное освещение и отопление. Когда чистенькие люди в тёплых авто по освещённому городу на вычищенных улицах… а не в тощем армяке, согревая пальцы дыханием, проваливаясь по колено в снег, из дымной полутёмной полуземлянки… ходят друг к другу в гости.

Русская элита будет столетиями обеспечивать себе искусственный свето-температурный режим:

«Но, шумом бала утомленный

И утро в полночь обратя,

Спокойно спит в тени блаженной

Забав и роскоши дитя.

Проснется за полдень, и снова

До утра жизнь его готова…».

Остальной же народ русский уменьшит свою зимнюю сонливость в индустриальную эпоху.

Ещё одна проблема попаданцев. Вляпнувшиеся сюда нуждаются в периоде термо-световой адаптации, обычно — три-пять лет. Треть этого времени — депрессия, дающая, порой, довольно вычурные последствия. В форме, например, кожных заболеваний. Потом это проходит. Не у всех.

Мои погосты больше марийских кудо или русских деревень в два-три двора — есть чем заняться и зимой. Но депресняк, апатия, тормознутость… Нужно было организовать, убедить, заставить… новосёлов шевелиться. Софье это удалось. Обязательные работы — исполнялись, необходимая «движуха» — происходила. Поселение вышло из зимовки жизнеспособным.

Прямо скажу — не все так благополучно проходят первую зиму. И роль Софьи в этом успехе я себе представлял, отчёты просматривал.

Откуда отчёты? — Связь с погостами — обязательное условие их существования. Ситуация: «заметено по крыши сугробами, оторвано от людей метелями» — избегаем. Если поселение надолго замолкает — сигнал тревоги.

Я, к сожалению, имею здесь уже примеры того, как мрут люди в таких «очажках жизни». Пожар, вспышка инфекции, мгновенно распространившейся в скученном населении, серия вроде бы случайных несчастных случаев, по типу «Законов миссис Паркинсон», мыши или белки, добравшиеся до припасов, волчьи стаи, стаи двуногих, нацеленных на убийство изначально, или дозревших после собственной голодовки…

Даже имея запасы продовольствия и топлива толпа вдруг вскипает, превращается в неуправляемое, хотя бы здравым смыслом, стадо, топчет и сжигает жизненно необходимые ресурсы. Так сожгли свои посевы античные гельветы, и Юлию Цезарю пришлось завоёвывать Галлию с Британией, становиться римским императором. Так топтала «Великая Армия» Наполеона склады с запасённым провиантом, панически спеша сбежать из нелюбезной России в столь же нищую, но — любезную Польшу.

Замкнутые общины — идеальная среда для размножения разного рода религиозных психов. Это я помню по «цаплянутой ведьме» со времён Пердуновки. Каждую зиму в малых поселениях вылупляется несколько «провозвестников высшей истины» в их, мелко-селянском, понимании. Но с вполне глобальным фанатизмом. Начинают с проповеди братства и богоизбранности. И очень быстро переходят к уничтожению несогласных.

Упустишь момент — свихнувшаяся община приобретёт монолитность. На основе общераспространённой ксенофобии и локальной просветлённости. Потом приводить к разумности… дустом.

Да они сами…! Сами жители! Вдруг взрываются какой-то поножовщиной, какими-то идиотскими сведениями счётов!

Я их понимаю: жизненное пространство — очень ограничено, уйти, отодвинуться — некуда, всё — нос к носу. Не так пукнул — враг смертный.

По сути: низкий уровень эндорфинов. Это лечится таблетками. Но в моих условиях… алкоголь? Опиум? — Угроблю народ, не надо. Раздражительность нарастает, всякая мелочь выглядит как проблема уровня «смысла жизни и сущности мироздания»… И у кого-то «сносит крышу».

У меня к этому добавляется религиозно-этническое разнообразие.

— А! Ты на моей сковородке свиное сало жаришь! Я из-за тебя в рай не попаду! Аллах отвернётся!

— Так ты крещение только для виду принял?! Изменник! Робяты! Бейте нехристя!

Бьют. Иногда и до смерти. «За веру, царя и отчество». В роли «царя» — я. Точнее — их понимание меня. Хотя мне, как я уже не раз… фиолетово.

* * *

Софья сумела обойтись без подобных… приключений. К весне Ипай начал странно чудить насчёт семян. Просил элитных огородных культур. Много. Словно вообще всю расчищенную землю решил капустой да морковкой засадить. Просматривалась «рука Софьи» — мужчины больше о яровых волнуются, огороды — женское занятие. Что-то они получили — на все «хотелки» у меня нет. Попутно возникли потребности по инвентарю. Похоже, добирать разные мелочи Ипай Софью и послал. Или — она сама напросилась. Выбивает фонды.

Бывает. Рынка-то нет.

Такой… снабженец в юбке. Точнее, нынче — без.

— Уф… Фу… А мы-то тут… Я уж решила… Как гомонить в предбаннике начали, ну, думаю, поганые город взяли. Мы ж прислужнику сказали, что б он никого не пускал. А тут… Да ты ж с похода! Хорошо ли хаживал, господин воевода? По добру ли дела твои сделалися?

— И сам цел, и люди живы. Так что — по добру. А у тебя тут что? Новой прислужницей обзавелась? Мелковата что-то. Ипай так оголодал, что и на такие кости соблазнится? Не ценишь ты своего мужика, Софья. Ну-ка покажи её.

Ситуация, в моём понимании, довольно типичная — балансировка демографии. Элемент «выбивания фондов».

* * *

Осадить мужика на землю без «бабы и коровы» невозможно. Предполагая получить, в конечном счёте, устойчивое поселение, я, по мере возможности, стараюсь обеспечить и эти потребности новосёлов.

Чисто к слову. Флагман шведского флота начала 17 века корабль «Ваза». Перед первым выходом в море, экипаж упился и утопил судно прямо у причала. Потом его подняли, археологи покопались. Среди имущества нескольких сот утопленников, моряков и работников, найдены вещи трёх женщин. Одна — семейная дама в возрасте, жена боцмана, две другие значительно моложе и, судя по «дресс-коду», из числа «лиц с низкой социальной ответственностью».

При всем различии шведских моряков и моих новосёлов, есть сходство: многочисленное мужское сообщество в замкнутом пространстве, в опасном предприятии, с большим объёмом обязательного тяжёлого труда, в длительной изоляции.

Отправляя очередную команду поселенцев на новое место, их необходимо, на первой стадии, снабдить продовольствием, обмундированием, инструментом. И некоторым количеством женщин. Для исполнения обычных женских традиционных занятий — «гендерное разделение труда». Естественно — и для интимного обслуживания работников. Иначе друг на друга налезать начнут.

Я — не против. Как и весь русский народ аж до 20 века. «Хай живе хто с кем хочет». Кроме нескольких процентов аристократов и духовенства. Эти тоже… горазды. Но — не кошерно. Первых волнует проявление доминирования, вторых — несовпадение с этикой древних иудеев.

Однако оседлость от такого — не увеличивается, народонаселение — не прирастает.

«Честь государя в многолюдстве его народа» — Кто сказал? Соломон? — Верю. Следую. Честю.

Посылаем одну бабу на семерых мужиков. Как было в Петербурге первые полвека его существования. Поварихи, прачки, штопальщицы… Физические крепкие, жизнь повидавшие, немолодые. Или — отметившиеся разными несуразностями. Вроде ленности, дурного характера или мелкого воровства. За серьёзные дела — на каторгу. Но таких, по счастью, очень мало.

Начальствующие выбирают в контингенте наиболее им приглянувшееся — помоложе, посмазливее. А те и рады — уровень потребления выше, производственные нагрузки меньше. «По согласию».

«Выбери меня! Выбери меня!

Гражданин начальник! С нынешнего дня!».

Софья так к Ипаю и попала — «ложкомойка для головника». Сумела удержаться в этой позиции. И — прорасти. До статуса — «зам. по всём», «серый кардинал». Кардиналка.

— Мой-то — вас всех в кулаке держит. А у моего — я держу. И в кулаке — тоже.

После первой зимы потребности трудового коллектива меняются. Инструмента уже не надо — оставшегося, обычно, достаточно при изменении состава работ. Появляется нужда в инвентаре (плуги, серпы, косы, мотыги…), в семенах. В скоте — уже могут держать. Сперва — выпас, к осени — корма заготовят. Снижается потребность в продовольствии — сами больше кормятся. Растёт в соли — консервант, бочкотаре — ёмкости для хранения. И — в бабах.

Всё это прогнозируемо… статистически. Каждый такой коллектив — особенный. Иной вымер полностью — начинай всё заново. Иной отстроился хорошо, но, оставив пару-тройку семейных, рвётся целиком на новое место.

Тут Ипай уселся крепко. Вот и шлёт Софью привезти некоторое количество тяпок, гвоздей, вожжей, подойников… и самочек. На развод и для укоренения. Соотношение 1:7 создаёт проблемы, нужно двигаться к 1:1.

В этот момент, в первую весну — у поселенцев начинается «брачный период». Новосёлы, выбиравшие прежде «сделать бы жизнь с кого», в смысле — с тиуна, десятника, кузнеца… переходят к следующему вопросу: «сделать бы жизнь с кем». Кандидатки на роль этого «с кем» — должны физически присутствовать в достаточном количестве. «Любовь по фотографии» — отсутствует. Ввиду отсутствия самой фотографии.

Для обеспечения комплексности решения добавляем попа, лошадей, коров, овец. Поп отпоёт умерших за зиму, совершит освящение с водосвятием и обвенчает всех желающих. Из числа тех, кому баб хватило. А не-желающих… у нас не бывает. Поскольку бобыли домостроения не получают, топают дальше — следующий погост ставить.

На «Святой Руси» бобыль, как и «старая дева» — существа презираемые, больные, наверное. Их сторонятся. По общему мнению, такое несчастье — заразно.

Если на первой стадии заселения отправляем женщин пожилых, с опытом, то позже более молодёжь.

Во-первых, мужчины больше любят молодых. Почему-то.

Во-вторых, глупых. Почему-то опять.

Видать, каждый подсознательно надеется, что сможет научить жену уму-разуму по своему вкусу. А что она нитку толком тянуть не умеет, что у неё каждая вторая каша — подгорелая, что её стряпня в три года из него доходягу сделает…

«Большинство людей с бОльшим вниманием относятся к выбору пары сапог, чем к выбору жены» — так это результат наблюдений за английским лордами!

* * *

Выбор Софочки… Хозяйка из такой девчушки — никакая. Наложница — аналогично. «Мужчины — не собаки, на кости не бросаются». Будет «чернавкой». В смысле: все «чёрные работы» — её, и, поскольку таких много во дворе да в огороде, под солнышком, сама загорит до черноты.

Закономерно: кому — вершки, кому — корешки. Софья оставит себе «сладкое» — мужика и общее руководство. А дела домашние, тяжкие, грязные взвалит на эту… плоско-параллельную доску с бессмысленно хлопающими глазами.

Причём Софочка под венец идти не хочет. Она так промыла мозги своему Ипаю, что и тот сначала не стремился, а теперь и вовсе шарахается.

* * *

Софочка — бывшая инокиня. Приняла как-то постриг. Что ведёт себя несколько… не благочинно — бывает. Не самый выдающийся вариант: в эту эпоху в Англии викарий заехал как-то по делам службы в местный женский монастырь. И был жестоко бит пьяными монахинями. Мешал он им. Напиваться и безобразничать.

Что творится в мужских монастырях… Как из Константинопольской Святой Софии сделали публичный дом для священников и монахинь… Как патриарх Лука Хрисоверг запретил (законодательно!) православным священнослужителям содержать бордели и получать доходы от сводничества…

Однако идти инокине замуж…? — Дурная примета. На «Святой Руси» обще-понятная, обосновываемая отечественной историей.

Святослав-Барс привёз из первого похода в Болгарию знатную девицу из тамошнего монастыря. Своему сыну Ярополку в подарок.

Монашка? — Язычнику Святославу — пофиг. Он видит девку подходящих статей, пусть сынок порадуется.

Сынок, христианин по матери, по венгерской принцессе, «подарку» не «порадовался», а официально женился. По христианскому обряду. Новоявленная великая княгиня Юлия, вместо того, чтобы умиляться своим успехам в деле продвижения веры христовой на Русь, а себя лично — в высшую постель древнерусского государства, продолжала печалиться.

Ибо невесте христовой отвергнуть жениха небесного ради князя земного — грех неотмолимый.

Муж её тоже ощутил себя греховодником и впал в уныние.

Тут пришёл настоящий «греховодник» — братец Владимир. Которому — всё весело. Даже когда его нурманы подняли Ярополка «мечами в пазуху» — появился повод выпить. На тризне. А тоскующая гречанка-монашка-княгиня-вдова родила сыночка. «От двою отцю».

Дальнейшая судьба мальчика, объединившего в своём имени имена отца и деда, была грустна. О Святополке Окаянном сказано: «от греховного плод злой бывает». Про убийцу святых Бориса и Глеба на Руси знает каждый, им в церквах молятся. Знают и историю его матери. Поэтому взять в жёны монашку… хоть бы и бывшую… Обречь себя и детей своих на несчастья.

Марийский кугурак Изерген Ипай — из новообращённых. Русское православие понимает… очень настороженно — как бы чего ненароком не нарушить. Если бы Софочка сама к нему в постель не полезла, он бы и не настаивал — у начальства выбор есть. Но бывшая княгиня Суздальская просто не могла допустить, чтобы какая-то безродная шмакодявка ей бы указывала. А высшее место, место альфа-самки в стае хомнутых сапиенсов — под альфа-самцом. Пусть бы и без венчального обряда.

* * *

Софья поднялась с полка и что-то быстро шепнула девушке. Та смотрела на «тётушку» широко распахнутыми испуганными глазами. Она продолжала прижимать к груди веник, так что Софье пришлось его выдёргивать и стаскивать девчушку с полка за руку.

— Вот она… молодая ещё… чего смотреть… смотреть-то не на что… руки-ноги… ни сиськи, ни письки… ни оком окинуть, ни в десницу взять… давай-ка, мил дружок Ванечка, я тебе раздеться-разуться помогу… жарко-то тут в бронях-то… сейчас всё снимем-стащим… полежишь-погреешься, пропарим-умоем… уж я-то по тебе веничком пройдусь ласково, всякую мышцу-косточку разомну-распарю…

Софья, оставив свою подопечную, подскочила ко мне и стала теребить, стаскивая то портупею, то кафтан.

Умильная скороговорка меня несколько напрягла: явно какую-то каверзу пытается замылить. Заболтать, отвлечь.

Её тут вообще быть не должно, моя баня — не проходной двор. Но «тётушка» «статусы ровняет» — хвастает перед будущей служанкой и потенциальной конкуренткой за место на уде своего Ипая близостью к «особе императора». В смысле — воеводы.

Левел свой социальный, извините за выражение, «апает». Типа:

— Я тебе не абы хто! Воевода! Сам! Ко мне завсегда! Даже в своём тазике подмываться дозволяет.

Нарушение регламента — вот и подлизывается. Обслуга пустила по старой памяти — она долго у меня в прошлом году толклась. В таком… несколько непонятном статусе.

Слугам придётся… указать. Но как же чешется под лопаткой! Да что ж за грызло было у того комара, который меня так… уелбантуренно хакнул!

Я сдирал с себя вонючую, потную одежду, выворачивался из воинской сбруи, сбрасывая всё — то на пол, то на руки Софье.

Девушка вдруг глянула пристально: с левой стороны от лопатки на бок по моим рёбрам растёкся здоровенный кровоподтёк. Софья мгновенно уловила внимание:

— Ваня… Господи… Да где ж ты так? Да как же…

— Так. С коня упал.

— Ваня! Не лги! Ты ж… Тебя ж могли… А если тебя убьют?! А я куда?! А мне как?! Ваня, мне без тебя, без милости твоей… только в омут головой!

— Не ной попусту. Живой и целый. Чего это в омут? — У тебя Ипай есть, прокормит. И попомни — я никогда не лгу.

Абсолютная правда. Конь упал, я с него вылетел. Прямо под ноги двух здоровых придурков с дубинами. Которые коня-то и стукнули. Братья, вроде. Ныне покойные. Коня жалко. Хоть и местный, а — добрый.

Софья кинулась в соседнее помещение набрать воды, я тяжко уселся на лавку.

— Что глядишь, красавица? Помоги сапоги снять.

Девка, до того тупо, с полуоткрытым ртом, разглядывавшая меня, вдруг, кажется, вспомнила — где она и как она. Затрясла головой, судорожно ухватила веники и снова попыталась изобразить из них платье.

«Костюмчик из берёзы»… мрачновато. Дурная какая-то. Банной культурой… не владеет. Нерусская, что ли? Ну и ладно, попадёт к Ипаю — научится.

Вскочившая назад в парилку Софья, отставила в сторону полную шайку горячей воды и кинулась передо мной на колени, сразу ухватив сапог за пятку.

* * *

С этими верховыми сапогами всегда проблема. Они должны быть высокими: при движении отряда из под копыт впереди идущих коней летят здоровенные комья грязи. В пределе получаем ботфорты. Обувь всадника, помогающая длительное время находиться в седле: сапоги жесткие, практически не гнутся в коленях и щиколотках. По верху раструбы, закрывающие бедро.

Попробовал как-то. Красиво. Непригодно. У нас посадка в седле другая — согнутые колени. И в щиколотке сапог должен не болтаться, а сидеть плотно. Чтобы движение пятки и носка чувствовались чётко. Иначе конём без шпор управлять невозможно.

* * *

— Девица, что ли? Сапог снять с мужика не может.

Я кивнул в сторону прижавшейся к стене девушки.

— И жмётся, будто целка. Видно, с мужем в баньку никогда не хаживала. Ох, и будет Ипай её драть. Как сидорову козу.

Девка, от перспективы стать «козой» неизвестного Сидора, содрогнулась и собралась заплакать. Софья неопределённо помотала головой и потянула сапог.

Что-то тут странное происходит, что-то темнит моя «тётушка». Не могу вспомнить, чтобы Софья кидалась делать чужую работу, не углядев в том какой-либо особой выгоды.

— Погоди (это — Софье). Поди-ка сюда (это — девушке; реакция: отрицательно трясёт головой). У меня в дому принято, что слуги делают по хозяйскому слову. Надумала в услужение податься — привыкай. Моё слово здесь — закон. Ну. Сапог.

Как мне это надоело. Постоянно изображать из себя «собаку». В корабельном и в общечеловеческом смысле. Ведь говорю же по доброму, без лая и ругани! А они… выёживаются, кочевряжатся и, где-то даже, манкируют. Приходится цепляться на каждом шагу, к каждой ленности, бестолковости, неорганизованности…

«Отданный приказ должен быть исполнен. Иначе его не следовало отдавать».

А я тоже живой человек. Хоть и попандопуло. Я тоже устаю, хочу тишины, покоя. Конечно, гейзером и майзером приходится быть непрерывно. Но, может, я чуток прервусь? И что ж это был за комар, ежели у него такое грызло, что я до сих пор чувствую?

Ваня, перестань себя жалеть. Это непристойно. Пожалей девушку. Вот попадёт такая… недисциплинированная кожа с костями и глазами к Ипаю. И начнёт кугурак её… упорядочивать. Немилосердно, непрестанно и от души. А мужик, как я слышал, волю рукам… даёт. Что среди новосёлов в пограничьи… типично. Другие там не выживают.

Просто прикинь: пока лесорубу на трёх языках, не считая строительного, выскажешь, да аргументы его ответные — выслушаешь да осмыслишь, да убедишь его в обоснованности твоей точки зрения… а дерево уже упало. И стало одним лесорубом на земле меньше.

Или выгоню я эту сопливую дурочку. Просто так. Без снятия сапога. Придёт она к Ипаю. С навыком неснимания. Тот начнёт её строить, а эта, поскуливая и подвывая, начнёт оправдываться. Типа:

— А вот Воевода сам… от меня такого добиться не смог!

Это уже из серии про гос. измену. Неважно — правда или нет. Утверждение: «Воевода — не смог», хоть про что — прямой призыв к мятежу. В стае хомнутых сапиенсом альфа-самец должен мочь всё. Иначе — не альфа.

Изерген, само собой, девушке ряшку — отрихтует, причёску — уполовинит, съёмке сапог… выдрессирует. Но — запомнит. И при случае… построит ковы и выкует крамолы. А может — и нет. Будем проверять?

Глава 541

Меня сморило в тепле. Накатывала дремота. Давно не испытываемое чувство защищенности, безопасности. Своего дома…

Пришлось встряхнуть головой, оглядеть всё это… полуголое, в смысле — в вениках. В тёмном, мокром, жарком…

В смысле — в парилке. А не там, про что вы подумали.

Я притопнул неснятым сапогом. Софья, сидевшая на мокром полу, полуобернулась к девушке, что-то шептала и активно гримасничала, насупив брови. Даже кулаком по полу стукнула.

Наконец, эта… «сидорова коза в ближайшей перспективе» отлепилась от стенки, неловко, бочком подошла к нам, несколько мгновений недоуменно оглядывалась по сторонам, соображая — куда ж веники девать. Пока Софья чуть не силой вырвала их из рук.

* * *

Какой-то глюк. Веник в бане нужно держать или в руках, или в шайке с горячей водой. Это ж все знают!

На «Святой Руси» каждый человек, кроме совсем уж святых, моется в бане. Бани — семейные. Ещё не общественные, как будет в 17 веке, когда совместное мытьё мужчин и женщин на Руси — крайне возмущало и… возбуждало иностранцев. Напрочь забывших о распространённости собственных городских бань несколькими столетиями раньше. Когда в Брабанте, например, не было города без общественной помойки. О знаменитых банях Аахена, где Карл Великий устраивал массовые отмокания, собирая в одном бассейне сотни человек, весь цвет имперской знати.

«Банная культура» эволюционирует. В России в 18 веке помещик зазывает гостей в свою господскую баню. С банщиками-девушками. Причём секс — не фиксирован источниками, девушки реально парили. К концу 19 века наоборот — «Баня» Толстого тому пример. К концу 20-го для братков баня — синоним борделя, место случки. «Заодно и помоемся». Как в конце 18 века — для отечественных гомосексуалистов. Что понятно — едва ли не единственное место относительной чистоты мужчин.

Русские женщины, особенно с маленькими детьми, часто моются в печках. Удобно. Особенно зимой — ходить распаренными через двор не надо, печь всё равно греть — расход дров меньше. Протапливают, отмывают изнутри, застелив печной под плотной тканью, забираются внутрь. И намывают там. Кто — детей малых, кто — красу свою несказанную.

В 20 веке пришлось столкнуться с последствием такой персональной помывки. Женщина умерла от сифилиса. Довела себя до четвёртой стадии. Будучи человеком глубоко верующим, воспринимала болезнь как кару господню. К докторам не обращалась, платком заматывалась по глаза. Живя одна, очень замкнуто, в деревенскую баню не ходила, мылась в своей печке. Случайно внешние проявления углядела соседка — зашла соли позычить. Спасти уже не смогли.

В целом, с века 19-го, в России, в банях общественных, постепенно утвердился принцип половой раздельности. А в Северной Европе, наоборот — возобладала, для Руси — архаическая, традиция совместности. Унисекс. Из одного «уни». Что приводит в смущение российских дам.

Как-то «ихняя» фирма, где довелось служить, устроила корпоративчик. В бане. Главбух-туземка, дама предпенсионного возраста, сообщив двум моим соотечественницам-сослуживицам эту приятную новость, сразу принялась успокаивать:

— Вы не волнуйтесь, наши мужчины ничего такого себе не позволяют.

Потом несколько тоскливо вздохнула и добавила:

— И не могут.

Теперь уже мои соотечественницы, догнавшие по уровню восприятия данного явления западных европейцев образца 17 века, смущаются. От совместной помойки.

В «Святой Руси» всякий ребёнок вполне уже нагляделся на всевозможную обнажёнку к тому моменту, с которого «сколько себя помню». Всё давно знают, что «мальчики писают из трубочек, девочки из ничего, а Марьванна из большой рыжей мочалки».

Уже надоело, обрыдло и в зубах навязло. Как «Отче наш».

Не сильно разнообразно, зато — регулярно. Чтобы не знать на «Святой Руси» о сексе и о бане с подробностями (но без наворотов), при общем проживании большой семьи в одной избе — надо быть слепо-глухим идиотом.

А тут реакция… как у соотечественниц в немецкой бане. Где толпы туземного голого шарахаются, не обращая внимания друг на друга, как в уличном переходе в час «пик», по помоечной, или раскладываются, измученно потея, по полкам в парилках.

* * *

Девчушка никак не могла справиться с сапогом, бестолково дёргала в разные стороны. Пришлось отодвинуть и стащить самому.

А вы что думали? — В моём возрасте при обычных боевых растяжках сапог можно и зубами стаскивать. Хотя, конечно, по вкусу — гадость.

Софья по моему кивку потащила сапоги с прочими… портянками вон из парилки. Вот только этой вони здесь не хватает! В тепле — аж глаза режет.

В предбаннике вдруг загомонили мои гридни. Ага, судя по взвизгу и грохоту, кто-то, от сильно большого ума, вздумал Софочку ущипнуть. И был сшиблен с лавки. Зря я ей позволил мечи взять. Вдруг опять придётся баньку от кровищи отмывать…

Почему «опять»? — А вот был у меня давеча один случай… В другой раз расскажу.

— Ну. Чего сидим, куда глядим? Вон — мочалка, там — мыло. Не жмись малявка, давай дело делать. Приводить мужика в справное состояние. Хоть бы — в чистое.

Так, конечно, неправильно. Мыться надо в мыльне, а не в парилке. Но… жар тут нынче не сильный — бабы настоящего жара не держат, а главное — куда-то опять идти… сил моих нет.

Девка неловко взяла и покрутила мочалку, неумело намылила и, как-то неуверенно устроившись на полу возле моих босых ног, принялась их недоуменно рассматривать.

Да блин же! Попаданка, что ли?! «Гостья из будущего» — сплошное «не»! В простейшем, повсеместном, обще-свято-русском занятии — в бане! — не сечёт.

* * *

С ногами — аналогично.

Не-не-не! Я не про известное:

«— Це — жинкины ноги, це — мои, а це — чьи?

Слез, снова посчитал.

— Це — жинкины ноги, це — мои. Добре. Пиду до сеновалу».

Вид голых мужских ступней в некоторые времена в некоторых сообществах воспринимался как чрезвычайная непристойность. Но, факеншит! — здесь же «Святая Русь»! — здесь же почти всё население от снега до снега босиком ходит!

Не все. Пример: «Барышня-крестьянка». Барышня, задумав изобразить из себя крестьянку, довольно легко находит себе подходящее платье. И, как и положено крестьянской девке, босиком выскакивает во двор. Тут же ойкает и останавливается — колко. Приходится лапотки ей плести.

* * *

Точно — глюк. Я, конечно, знаю, что сам я — молодец. И ноги у меня красивые. Мне об этом сказывали неоднократно. Понятно — врут. Но приятно. А тут… изумление и полная растерянность.

«Красота — страшная сила». А уж моя-то… Чуть красивше крокодила — Аполлон. С отросшими ногтями. Ещё неделя и можно цокать. Как шпорами.

— Да не вози ты, а дави. Три сильнее!

Девка дёрнулась от моего окрика, отшатнулась. Я автоматом, как лягушка языком на пролетающую муху, махнул рукой, ухватил её за замотанное на голове полотенце…

Опа! Слабо сплетённая коса рухнула по её плечам русой волной.

— Ах! Нет! Нет! Мамочка!

Девка возопила. Устыдилась и воззвала.

Штатная реакция святорусского бабья — распущенные волосы даже и мужу показывать нельзя. Поз-зор! И — страшное бесчестие. Хотя девушки наоборот — голов не покрывают. Разница? Между девушкой и женщиной? — На мой, сильно утилитарный взгляд — не велика и скоропреходяща. Но здесь — другая жизнь, статусы и отношения. За нарушение — общее презрение, порицание и ущемление.

Опростоволосилась? — Можно топиться.

Как попаденки в этом выживают? Или попадонцы в обязательных бородах? — Не знаю. Я — лысый. Вообще.

В соседнем помещении что-то снова упало, дверь распахнулась и внутрь ворвалась разъярённая Софья. С моими мечами в руках. Точнее: с портупеей. Видать, держала в тот момент. Но осторожность… Я немедленно отпустил девку и толкнул Софье под ноги.

— Он меня…!

— Цыц! Дура!

Портупея у Софьи в правой. Но пощёчины она хорошо даёт и левой. Девка от удара отвалилась в сторону, хныча прижалась к лавке. Софья отложила портупею, присела над плачущей и стала успокаивать:

— Что ж ты орёшь-то, дурёха. Там, в предбаннике гридни воеводовы гуляют. А ну как услышат? А ну как кинуться господина свого выручать? Ну, полно, полно, я ж не со зла, осторожнее надо, тише…

Софья темнит. Что-то она задумала, и эта девчушка какой-то элемент очередной игры моей неуёмной «тётушки».

Почему девка не обрита налысо? У меня бреют всех приходящих на проживание. Причём, как я вижу, подмышки и лобок у девки голые. Но на голове — коса.

Это какой-то особенный заказ Ипая? Часть моих… служащих негативно относятся к короткостриженным женщинам. Я их… упорядочиваю, а они всё равно… относятся. Выбивать стереотипы красоты, «образцы прекрасного», «впитанные с молоком матери»… ну очень тяжело.

Откуда Софья такую взяла? Перехватила на фильтрационном посту? Отклонение от регламента: новосёлов бреют полностью в один раз — в первой бане. Целые клубы волосни собираются. И — в огонь. Ух, какой треск стоит! От кератина — в волосах, от хитина — в насекомых.

А тут — здесь лысо, здесь кучеряво… Непорядок. Придётся сыскать бракоделов. И послать… куда подальше Кудыкиной горы.

Факеншит! Две недели меня не было, и вот — живой пример нарушения гигиены! Ещё, не дай бог, и вошки найдутся. Или — гниды.

Я осторожно утянул к себе под руку «огрызки» и теперь внимательнее разглядывал два обнажённых женских тела. Забавно, в полутьме этого было не разглядеть, пока их ноги не оказались рядом. У обеих — одинаково чуть подвёрнуты внутрь мизинцы.

— Ну, ладно, мне тут кто-то помойку обещал. Хватит слёзы лить, давай мужика мыть.

Софья, швырнув полотенце будущей жене своего мужа, принялась энергично наяривать мочалками, изредка гоняя девку — подай-принеси, старательно намывая моё покусанное и покарябанное тело, умиротворённо воркуя:

— вдовица она, сирая, одинокая… потому и не девица, потому и волосы прикрывает… самая, для городка твого, подходящая… некуда бедняжке в белом свет податься… а сапоги сымать не умеет потому как нужды в том не было… а деточек у ей нету потому как господь покуда не дал… молода она, мира не знает… муж ейный был больной, потому и в баню с ним не хаживала… а сама скромница, умница, искусница, рукодельница, слова лишнего не проронит, всякую мужнину волю исполнит, глаз не поднимет, за ворота сплетни переносить — ни-ни…

Ещё чуть-чуть и должно прозвучать: «У нас товар — у вас купец». Меня сватают?! Она чего…?! Или свою речь перед Ипаем репетирует? А неплохо, напевно у неё получается.

«Если сокол к терему стремится…

Мы его опутаем девицей».

Конечно, Ипай… тот ещё «сокол». Пудов на восемь. Он к какому терему «стремится»? К собственному? В смысле «устойчивого руководящего положения во вверенном поселении»? Для мужчин в эту эпоху понятие «устойчивое положение» обязательно включает наличие наследников. Иначе — «лишай на берёзе», «перекати-поле».

Смысл тут глубокий. Ежели у человека есть наследники, то он стремиться своё имущество приумножить. Дабы было чего передать детям. В «имущество» входят, например, рабы. Или прижившиеся, «пришедшиеся ко двору», слуги. У них появляется «длительный горизонт планирования». «Будем тебе служить, господине. Как отцу и деду твоему служили». Система большого рода, клана становится более устойчивой и эффективной.

Для меня это проблема. Аборигены, даже не осознавая, ищут очевидного, законного «продолжателя». «А кто следующим будет?». А я и сам не знаю. Отчего возникает некоторая… турбулентность. Не к кому загодя подлизоваться. Это, безусловное, с точки зрения туземцев, несчастье — использую себе на пользу.

Как обычно у меня: «из дерьма — конфетку». Или, по-академически: превратить недостаток в преимущество.

Мне не нужна стабильная, в святорусском, в средневеко-феодальном духе, система. Мне нужно, чтобы община постоянно побулькивала и выплёскивала. Растерянность приходящих, происходящая от отсутствия очевидного «сменщика», заставляет их суетиться, дёргаться. Что позволяет выявлять и употреблять. Оптимальным образом.

Софочка наследника Ипаю…? — Похоже, уже — не… Вот она и подыскала своему мужчине — жену. Тощую, негожую. Не вызывающую душевной привязанности. Но — нарожает. Милый древний обычай, прабабушка Сара тоже так делала. Пока к ней, на столетний юбилей, её собственный «смех» не пришёл.

Для души — «тётушка», для наследников — «доска с глазами». «Семя — жене, любовь — любовнице». В церкви первая — госпожа, вторая — служанка, в дому — наоборот. Масса аристократических семейств в эту эпоху так и функционируют. Можно вспомнить последовательность фавориток французских королей чуть более позднего времени. «Прекрасная Франция» процветала.

Будут жить-поживать, да добра наживать. Втроём. Софочка — очень разумная женщина.

Эта схема, интуитивно предчувствуемая мною, была реализована. Не для Ипая и не так, как планировала Софочка. В другом месте, с другим персонажем. С дополнительными инструментами и результатами. Чего это стоило! В людях, деньгах, душевных волнениях и умственных усилиях! Но идея, базис для развития и расцвечивания — от Софьи. Сам бы я… додумался бы, конечно, но — позже.

Я, всё-таки, нашёл в себе сил выйти в мыльню, смыть мыло. Потом вернулся в парилку и завалился на застеленный домотканым ковриком полок. Парилка постепенно подсыхала и прогревалась.

Бабы о чём-то шушукались, прибрали шайки-мочалки. Софья притащила корчажки с маслами, начала смазывать мои побитости и потёртости. Накатывали усталость, дремота…

Очнулся от… приятных ощущений. Вполне определённого сорта во вполне определённом месте. Две русые головки, сблизившись друг к другу, шёпотом обсуждали мой «дар божий». Наглаживая и умащивая.

Удивительно: две взрослые побывавшие замужем женщины. Чего нового они могут увидеть? — Хотя да, «обрезание от самого Аллаха»… нетипично. Экзотический экземпляр. Ну и пусть их.

«За погляд денег не берём».

Ванька — эксгибиционист? — Не-а, Ванька — вусмерть замудохавшийся пофигист.

«Даже кошке можно смотреть на короля».

В конкретном случае: даже киске… На королька.

Судя по уверенным движениям, «дело» и «тело» взяла в свои руки «тётушка». Нашла «наглядное пособие». Несколько… не по статусу — использовать Воеводу Всеволжского в качестве муляжа какого-то погостного тиуна…

С другой стороны: «чем бы дитя не тешилось — лишь бы не беременело» — русская народная мудрость.

Опять же, Ипаю поучение: я тут баб твоих уму-разуму учил, старался, не покладая рук — благодарен будь, служи верно, слушайся кто по-опытнее в жизни. И в твоих бабах — тоже.

* * *

Временами я тоскую о несбыточном. Хорошо бы перетрахать всех женщин в моих землях. А лучше — мужчин.

Не-не-не! Не из задушевной склонности! Я, всё-таки, лесбиян — люблю женщин. Но надо бы. Мужей. Именно что не мальчиков, а взрослых. Самостоятельных, семейных… Брюхатых, бородатых… Бр-р-р. Но — хорошо бы. Поскольку эта половозрастная группа занимает в здешнем обществе в социальном, экономическом, политическом, военном… отношении доминирующее положение. Чтобы эти потомки бесхвостых обезьян с плешью во всю тело, следуя своим далеко предканутым и глубоко инстинктивным обезьяньим понятиям и стереотипам, признали во мне руководителя единственно понятного им природного типа — альфа-самец. И чётче исполняли прописанные для них инструкции и регламенты. А не занимались разгильдяйством, болтовнёй и несуразицей.

Увы, «бодливой корове бог рогов не даёт». Точнее — даёт, грех жаловаться Но до общественно-необходимого, общенародного уровня…

«— ВасильВаныч, а ты в масштабах всей республики… Могёшь?

— Нет, Петька, пока не могу. Подучиться сперва надо».

А пока приходиться косвенно — через мозги и души. Менее эффективно, чем прямое воздействие. Но — сразу многих.

«Лучше меньше да лучше». — Владимир Ильич! Вы неправы. У кого это «меньше» — «лучше»? Лучше — больше и чаще. Но… господь не дал.

* * *

Я разглядывал сквозь ресницы учительницу с ученицей, увлечённых «темой урока». И всё более ощущал свою «беломышесть». Ускоренную регенерацию в своём, только что промытом, согретом и уже отдохнувшем, в некоторых местах, теле.

В голове было… ватно. Острота ума… не острилась. Для этого надо выспаться и размяться. Но тело было уже готово к новым приключениям. Как специфически попандопулопинским, так и… общечеловеческим.

— Софья, чего-то там парни затихли. Видать во вторую парилку ушли. Сходи-ка, потри им спинки.

«Тётушка» как-то растерялась, замешкалась. Тревожно переглядывалась со своей «будущей сменщицей под Ипаем».

Пришлось нажать голосом:

— В доме моём принято исполнять по слову моему. Забыла?

Оттенок угрозы подействовал. Она подскочила, тревожно оглянулась на девку, потом решившись, плотно сжав губы, потопала на выход, захлопнув за собой дверь.

Стало тихо.

Тепло, темно, чисто.

Двое. Голые.

«Никогда не оставляйте молодую женщину наедине с мужчиной».

Этот «крик души» звучит в русской, европейской, да и в многих прочих культурах — тысячами лет. В английской классике — уже и в начале 20 века. А казалось бы — викторианские, примороженные… жентельменты с ихними ледями.

Общечеловеческое вечное мнение. Неизбежно вызывающее ожидания. Хуже нет обманутых ожиданий. О-хо-хо — придётся соответствовать. Тем более… и сам уже…

Девка, не поднимая глаз, сидела на краю полка. Не сдвинувшись, не пошевелившись. Только пальцы дрожат. «Дрожат», между прочим, именно там, где…

— Не так держишь. Не тем. Дай-ка руку. Не ту.

Она неуверенно протянула руку. Я взял. И дёрнул. Она ахнула и упала мне на грудь. Забилась, завозилась, заканючила:

— Не смей! Пусти! Не трожь!

Выворачиваясь, оказалась нос к носу со мной. И услышала спокойное, добродушное, не один раз уже мною сказанное в разных обстоятельствах:

— Ты — к Зверю Лютому в лапы попала. Что страшнее с тобой случиться может? От чего испуг более? Более — не с чего. Посему — бояться тебе уже поздно. Не бойся. Поняла?

Она перестала плаксиво морщиться, ошеломленно уставилась мне в лицо. Кажется — доходит. Хоть что-то. Продолжаем. Сеять «доброе, разумное, вечное»:

— Ежели ты с мужиком так доигралась, как со мной нынче, то далее пальцами держать — не надо. А держать надо — собой. Уразумела?

Она мгновение тупо смотрела мне в глаза. Потом начала краснеть. Бурно, быстро. Задёргалась, снова пытаясь вырваться, убежать. Пришлось прижать к груди. И, когда она чуть успокоилась, продолжить проповедовать, уклоняясь в теологию:

— Чему быть — того не миновать. Кому суждено сгореть — тот не утонет. Ты — бабой родилась. Тебе суждено… Как там в Библии — «и к мужу своему иметь влечение». Нынче твой муж — я. Имей. Желание, влечение, стремление. Твоё собственное. Ибо такова воля господня. Божий промысел. Изначальный и предвечный. Исполним же замысел Творца. Создавшего нас такими и даровавшего инструменты для вспомоществования Ему в Его, Высшего Разума, плане.

Тут я несколько впадаю в ересь: Высший Разум — это не про Бога. Спинозой несколько отдаёт. И прочими, вплоть до Робеспьера. Но девка, заворожённая моими афоризмами, силлогизмами и поглаживаниями по спинке, затихла. Я ухватил её под подбородок, потянул вверх, чтобы видеть её лицо. Она наоборот, закрыла глаза. Полагая, что раз ей этого здорового голого мужика, на котором она лежит — не видно, то его и нету.

— Ножку-то перекинь.

Не сразу, но исполнила. И сразу попыталась отыграть назад, ощутив своё чересчур открытое, чересчур раздвинутое состояние. Чуть прижатая рукой, поняв свою слабость, бессилие вдруг обречённо спросила, по-прежнему не открывая глаз:

— Ты… ты меня сейчас… пошибать будешь?

Волнение, страх и… покорность. Выученная беспомощность.

В эксперименте собак били током и не давали убежать. Потом, даже имея возможность перескочить барьер, собачки не убегали, а только жалобно скулили. Интересно, а чем на эту девчонку воздействовали? Электричества-то здесь нет.

Чем-чем… «Святой Русью».

«А пулемёты у вас заряжены, господа каратели? — Вот и хорошо. А то я со своей верёвкой пришёл…».

Ну уж нет. Мне так — не интересно. Выгоды в изнасиловании будущей жены Изергена Ипая я не вижу. Тупо тык-тык… Пусть так кролики… А я — человек. И звучу — гордо. И остальное… — тоже.

— Зачем — «пошибание»? Ты всё сделаешь сама. По собственному желанию, по божьему велению — «иметь влечение». Для радости Господа Бога нашего и господина твоего. Ну, и себя. По возможности. Дай-ка ручку.

Одной рукой, обхватившей её горло, заставляя смотреть мне в лицо, я чуть надавил на ключицы, так, что она сдвинулась вниз. Другой — взяв её тонкое запястье, всунул между нашими телами. Когда пальцы её коснулись моего… естества, давно уже… как ракета на пусковой — куда-то в зенит, по баллистической до Пентагона… она дёрнулась. Но моя рука удержала. И пальчики, сперва испуганно шарахнувшиеся, неуверенно прикоснулись, погладили, охватили…

Я продолжал радостно, несколько покровительственно, улыбаться в её испуганное лицо.

— А теперь — сама. Сама направишь. Сама налезешь. Так, чтобы мне понравилось. Постарайся. Сама-сама.

И я демонстративно отпустил её руку, чуть погладив на прощание запястье, вальяжно закинул руки за голову, продолжая самодовольно улыбаться.

— По языку нашему русскому, одевать — кого, а надевать — что. Давай-давай, молодица, учись. Собой одевать. Как шубкой соболиной — тёплой, мягкой, приятственной. И сама — надеваться.

«Нет на свете лучшей одёжи

Чем крепость мускулов и гладкость кожи».

И не только — своей.

* * *

Её неопытность в таких делах меня не удивляет. Повсеместное распространение христианства с его «раз — лежать и два — молча», со стремлением свести всё в миссионерскую позу, с непрерывным нравоучением и обличением греховности всего, кроме собственно впрыска-зачатия, приводит к тому, что процесс воспринимается как отвратительная, унизительная, для женщин — просто опасная, обязанность:

— Велено плодиться и размножатся. Исполнено. И чтоб ближайшие два года и на глаза не попадался!

Даже взрослые, вполне живые и активные женщины, при всякой инновации в этом поле впадают в смущение, а то и в панику. В лучшем случае — в ступор показной покорности.

Внутри — тело-то обезьянье — страсти клокочут. Как вода в закипевшем котелке. А снаружи — ни слова, ни жеста. Воспитание, общественное мнение, культурная традиция… И — «крышку сносит». Внезапно. По непонятному поводу, с непредсказуемым результатом. Чувствуешь себя дураком:

— Я ж ничего такого…

— А! Вы все…! Ничего не понимаете и знать не хотите…!

И понеслось. Эмоционально, от всей души — про равнодушных, бесчувственных, эгоистических, грубых… скотов.

Чисто уточняю: без двойного «т», не про шотландцев.

Среди приходящего контингента — насмотрелся. Иная аж горит вся. Но чуть тронь — вылетает автоматом не ею желаемое, душой и телом чувствуемое, а набор вбитых заготовок — «Нет! Нельзя! Грех!».

Когда одни чувствую одно, другие — противоположное, а третьи вообще — просто любопытствуют и только собираются, но все озвучивают одинаково — ощущаешь себя сапёром. На минном поле, в темноте, без инструмента: это что торчит — просто будильё или усики противопехотной «лягушки»?

Что это занятие двустороннее — вполне воспринимается телами. Даже и мозгами в спокойной обстановке. Но сила привычки… Посеешь привычку — пожнёшь судьбу. Такую… далеко не всегда счастливую.

* * *

— Ну, чего заснула? Никак решиться не можешь? Может, потеряла? «Слона-то я и не приметил». Давай уж.

Иной скажет — неоправданный риск! Возможны тяжкие телесные! Прогресс стоит, а Ванька-лысый даёт открытый доступ к лучшим и уникальным мозгам современности…

К мозгам, к мозгам, уважаемые коллеги. Ибо именно ими мы и интересны матери-истории. Ежели у кого они есть.

Но и доступ и к непосредственно и неразрывно связанными с ними частям горячо любимого тела — также.

«Пароли и логины» отдать какой-то… неизвестной девке?! С банными глюками. А если она чего-то открутит? Оторвёт?! Поломает?! Хакнет?!!

Вы ещё скажите — откусит.

«Волков бояться — в лес не ходить» — русская народная.

Сами посудите: я постоянно навязываю свою волю множеству людей. Часто — взрослых, самостоятельных, психически устойчивых, со сформировавшемся и затвердевшем, в их сознании, набором стереотипов. Навязываю ради продвижения инноваций, наведения элементарного порядка. Если я не могу убедить какую-то девчонку делать то, что я считаю нужным, к чему она, пусть и не осознавая, морально готова, то как я могу добиться толку от своих корабелов? Или — кузнецов? Или — известежогов?

* * *

— Слышь, Воевода. Иди-ка ты лесом, жуй-ка опилки.

— Злые вы все, уйду я от вас.

Мальчик Ванечка обиделся, расплакался и пошёл. Опилки искать…

Хрен вам всем. Не дождётесь.

Способность к продавливанию собственных решений, как и многие другие способности человеческие — тренируема. Как бег или поднятие тяжестей, память или музыкальный слух. «Спортивную форму» в этой области — следует поддерживать. И начинать надо с изживания страха. Опасения, нежелания общаться с незнакомыми, или малознакомыми, или неприятными людьми. С готовности к конфликту. С радости от него. Тогда вы сможете вывести противника в такую позицию, где он проявит свою глупость, вздорность, подлость… Когда ваша победа в столкновении мнений будет очевидна не только вам, не только сторонним наблюдателям, но и ему самому.

Вот правильный результат! Когда не вы, а он будет в бессильной злобе теребить своё «остроумие на лестнице», чувствовать себя слабаком, дураком. Ненавидеть вас. Но прежде всего — себя. Воспитывая сам собою, непрерывным уязвлением собственной гордости, многократным повторением в своём мозгу, в своей душе — собственного унижения, собственного провала — «бессильную ненависть». Которая сожрёт его изнутри язвой желудка или язвочками геморроя, превратит в пускающего слюни идиота инсультом, или перейдёт в ту самую «выученную беспомощность». Без всякого электрического тока с вашей стороны. Сам-сам.

* * *

Девка глядела на меня весьма сосредоточенно. Будто пытаясь найти в моём благодушном повествовании «зерно Гегеля». Но меня не видела — вся там. В пальцах своей ручонки, в случайных прикосновениях напряжённого, горячего, чужеродного… к бледной вялой коже своей тощей задницы. Наконец, она что-то к чему-то прислонила… и, даже, куда-то упёрла.

Положим, я знаю что. Чувствую. А вот куда? Вдовица сирая… должна, вроде бы, понимать…

Глава 542

Она с немалым удивлением уставилась на меня. Вероятно, ожидала некой мировой катастрофы. Падения небес, огненного дождя и великого потопа в одном стакане. Мор, глад, трус и трубы архангельские. Но — ничего не происходило. Некоторое неудобство — и всё.

Я старательно не шевелился, развлекаясь сменой выражений на её лице и веселясь в душе.

— Ну что? Не страшно? Я ж говорил: со мной боятся — не надо. Ибо — бестолку. И не больно. А почему? — А потому что сама. А вот если бы я тебя… вот такими граблями намозоленными… не видя, не чуя, не разумея… Слушайся Зверя Лютого — жить будешь веселее.

Я похлопал её по локотку, намекая на необходимость убрать ручонку, зажатую между нашими телами. Когда она исполнила и напряжённо замерла, стараясь не пошевелиться, не сдвинуться хоть бы на долю миллиметра, чуть надавил на её горло, на ключицы. Поглаживая и придерживая девкин крестец, успокоил фольком:

— На Руси говорят: «грех — в мех, благословение — в торбу». А ты гладенькая — меха-то нет. Стало быть, без греха.

Она постепенно, по миллиметру сдвигалась вниз. Ощущая усиление моего давления. И на своём горле, и у себя между ног. Мягкие ткани постепенно сжимались, сминались… Страх неизвестного, непривычного нарастал… хотя — вдовица же…

Нервы у неё не выдержали:

— Ах! Нет! Нет!

Панический рывок был рефлекторно погашен моим захватом. Придавил костлявый крестец. Ну, какой попался. Даже с некоторым избытком. Ну, извини. Она взвизгнула напоследок, ощущая наше несколько изменившееся… взаимное положение в пространстве.

«Проникновенье наше по планете

Особенно заметно вдалеке…».

А ощутимо — вблизи. Что может более «близко», чем «внутри»?

Интересно — а что они чувствуют? С той стороны? «На том конце замедленного жеста»?

У нас тут «жест»… ну очень замедленный. Я бы назвал его «проникновенным». Но это — мания величия. Полу-проникновенный — максимум.

С жалостливым выражением она начала проситься:

— Отпусти. Пожалуйста. Он у тебя… такой большой. Твёрдый. Не влезет. Порвёшь меня.

— Ты жмёшься. С испуга. Потому и больно. Я ж тебе говорил — не бойся. Не спеши, растянешься. Ты же баба, у тебя внутри человека целиком можно поместить. Перед рождением его. Расслабься. Отпусти себя. Отдайся. В волю мою. И всё будет хорошо.

Ну, типа — «да». Женский оргазм возможен только при полном отключении женских мозгов. У мужчин… мозги-то работают. Но уже мало чем управляют.

Несколько мгновений она непонимающе смотрела на меня, выбирая: то ли — расплакаться, то ли — драться, то ли — смириться. Вариант «добросовестное сотрудничество» даже не рассматривался. Потом закрыла глаза и, полагая, очевидно, что я её не вижу, поскольку она не видит меня, начала гримасничать, выражая свои ощущения и опасения, на каждом миллиметре своего сползания по мне. Или — моего проникновения в неё. Что, в данной конкретной геометрии — жёстко взаимосвязанные процессы. Насколько жёстко — сам чувствую.

Придётся Ипаю немелкий счёт выкатить. За предэксплутационную подготовку, обкатку и растяжку…

«Бонус от фирмы — скрытый тюнинг».

Она оперлась руками мне в грудь. Потом решила, видимо, что такая поза символизирует слишком большое её соучастие в происходящем — переставила ладошки на ткань коврика по обе стороны. И замерла. Уткнувшись носом мне в кость грудины. Почти не дыша. С плотно сжатыми веками.

Нашла чего-то? Услыхала? — Там, кроме стука моего сердца, ничего нет. Может, унюхала? — Так я, вроде, только что помытый…

Как-то мне это становится… скучно.

— Ты так спать собралась? Елозить-то когда будешь? А то баня выстынет.

Она понимала моё неудовольство, но совершенно не представляла своих возможных действий. Пришлось снова ухватить её за подбородок и, потихоньку поднимая над собой, привести к более вертикальному положению. Где она и замерла. Хлопая глазами, не видя меня — вся в себе.

Даже знаю где конкретно.

Что-то мне такое… «долговременное полупогружённое» состояние — удовольствия не доставляет.

«Ни — тпру, ни — ну», «ни богу — свечка, ни чёрту — кочерга» — русский фольк даёт массу описаний подобного. Не могу сказать, что «полупогружённость» есть основная форма пребывания русской нации… в разных областях деятельности… но, явно, встречалась часто — фольк фиксирует типовые ситуации.

Ещё: «ни — два, ни — полтора». Но здесь другой случай — ещё и «одного» нет.

Мне, как прогрессору-попандопуле, надлежит негативные типичные явления — изживать. Что я и сделал. Конкретно — двинул тазом. Своим, а не банным, если кто так подумали. А то надоела такая… «ни жива, ни мертва».

Она вскрикнула и снова «пала мне на грудь».

— Не надо! Пожалуйста! Больно. Режет внутри… будто ножом по живому.

Вот оно — многообразие жизни!

В Сарове мужички с мертвецов горелых блестяшки сымают, на Дятловых горах кирпичники затылки вокруг печек чешут, а я тут, в который раз, оглаживаю девку по спинке. И благостно увещеваю:

— Ты — глупая бестолковая дура. Тебе по-хорошему говорят. А ты доброго слова не слышишь, не разумеешь. Я тебе толкую: ты в лапах Зверя Лютого. Спасения какого, защиты — тебе ждать неоткуда. Всё. Ты одна. Вот как есть. Голая, слабая, бессильная. Что ж тебе делать? — Понять. Осознать. Почувствовать. Безысходность, безвыходность, безнадёжность. И измениться. В себе. Внутри себя. Все твои «хорошо» и «плохо» — здесь.

Я постучал пальцем по её маковке, торчащей у меня перед носом.

— Здесь — между ушами.

Она перестала хныкать, кажется — слушала.

— Я, Воевода Всеволжский, дал тебе волю. Не под себя положил, как нормальный бы мужик сделал, а на себя возложил. Да у всех баб на «Святой Руси» такой воли нету! Ты бы на лавке лежала да шевельнуться не могла! Даже вздохнуть — только по разрешению, ежели тушка на тебе приподнимется. А тут: дыши — не хочу. Быстрее или, там, глубже — сама, по своему желанию. В смысле — дышать. Но надо же и честь знать. Потрудится. Хоть бы в благодарность за такую милость. А ты — дура. Жмёшься, давишься. Ни себе, ни людям. Страх твой — тут, между ушами. Страх глупый, бессмысленный. Убежать, спрятаться, остановить меня — ты не можешь. Так чего ж ты боишься?

— Бо-ольно…

— Так ведь и боль твоя — от тебя же. От страха твоего, от нежелания. А Господь велел желание — иметь. Хочешь быть богу угодной — желай. Дави страх. Получай удовольствие. Или, хоть мне доставь.

Её неровное дыхание постепенно успокаивалось. Но я не спешил: человек — существо гидравлическое. А жидкостные системы имеют куда большую инерционность, нежели электрические. Мысли, иончиками по нейрончиками — уже скок-скок. А гидравлика, в соответствующих местах организма… как котёл на паровозе — только собирается.

Оставалось поглаживать и, не давая возникнуть глупым мыслям, проповедовать:

— Всё, что мне в голову придёт — будет с тобой исполнено. Ни силы, ни защиты от меня — у тебя нет. Твои «хочу» или «не хочу» — ничего не значат. Как же тебе жить? — Возлюбить. Ибо сказано: «возлюби ближнего своего». А кто более ближен, чем тот, кто уже внутри? Возлюби имеющего тебя. Овладевшего тобой. Своего господина, хозяина, владетеля. Твоё «хочу» — должно совпадать с моим. Твоё «хорошо» — то, что хорошо мне. Не сделать вид, не прикинуться, а чувствовать, думать так. Жить этим. Всей душой, всем телом. Ибо притворство, обман — видны. И — наказуемы.

Я осторожно, субмиллиметрово, двигался внутри неё. Она сжималась, вздрагивала. Но — всё менее напряжённо.

— Тебе больно? Если таково моё желание, то и боль твоя — твоя радость. Господин твой обратил на тебя внимание, хочет от тебя чего-то. Воплей каких-то, слёз, молений, коленопреклонений и подползаний… — сделай. В церкви же, пред доской крашенной, делаешь? Искренне, с радостью и умилением? Но ты не бойся — я людей мучить не люблю. Зубы выкрошить, нос на сторону своротить, глаза выжечь, руки ноги-переломать, кожу живьём содрать… груди и ягодицы у тебя отрезать, на костре поджарить и тебя же тем мясом кормить… мне противно. Не радует. Да и твой Ипай — муж добрый. Без этаких заморочек. Научишься его радовать — будешь как сыр в масле. А не сможешь… возлюбить, не сумеешь понять и вчувствоваться — будет тебе каждый день горе-злосчастье. Как в пекле у чертей под плетями.

Она, убаюканная моим неспешным повествовательным тоном, уже напоследок всхлипнула, прижимаясь щекой к моей груди. Даже жалко. И куда таких сопливок несёт? — Да, в общем-то, известно куда — в нормальную святорусскую жизнь. То-то Евфросиния Полоцкая предпочла в монастырь, чем в княгини.

Понятно, что придурков-садистов среди мужчин не большинство. Но — есть. А патриархальность, беззащитность и сословная наследственная иерархичность общества — к маразму подталкивают. «А вот не по ндраву мне». И — в морду.

* * *

Следует ли мне обратиться ко временам уже не родовых, а вполне цивилизованных нравов? К «России, которую мы потеряли»? К благородному и высококультурному «цвету нации» первой половины 19 века?

Типа:

Молодой дворянин не позволял сыграть крепостным свадьбу, пока лично не «испробует» невесту. Родители одной из девушек дали ему отпор. Барин повелел схватить их, приковать цепями и обесчестил дочь на глазах отца и матери.

Помещик Гагарин силой удерживал в своём доме 7 девушек, которых обесчестил. Князь был весьма ревнив и при любом удобном случае бил их кнутом.

Граф Визанур развлекался тем, что поселил крепостных девок в домики, выполненные в разных стилях: китайский, турецкий, индийский. Крестьянки были обязаны одеваться в национальные костюмы этих стран. Граф и сам облачался в экзотические одежды и «ходил в гости» к своим наложницам. Он любил красить голых крепостных белой краской и заставлял изображать античные статуи.

Эпоха Пушкина и Лермонтова, Жуковского и Карамзина. Все встречались между собой, раскланивались, на званных обедах за одним столом сиживали. Потом отправлялись по делам своим. Кто — создавать славу российской словесности или возвеличивать славу русского оружия. А кто — девок насиловать да мужиков в античность вгонять.

Коллеги, вы гадалками подрабатывать не пробовали? Мы ж, типа, знаем грядущее:

«Что ни предскажет кому: разоренье,

Убыль в семействе, глядишь — исполненье!

Черт у ней, что ли, в дрожжах-то сидит?..»

Вот и пришел Пантелей — и стоит,

Ждет: у колдуньи была уж девица,

Любо взглянуть — молода, полнолица,

Рядом с ней парень — дворовый, кажись,

Знахарка девке: «Ты с ним не вяжись!

Будет твоя особливая доля:

Малые слезы — и вечная воля!»

Дрогнул дворовый, а ведьма ему:

«Счастью не быть, молодец, твоему.

Всё говорить?» — «Говори!» — «Ты зимою

Высечен будешь, дойдешь до запою,

Будешь небритый валяться в избе,

Чертики прыгать учнут по тебе,

Станут глумиться, тянуть в преисподню:

Ты в пузыречек наловишь их сотню,

Станешь его затыкать…» Пантелей

Шапку в охапку — и вон из дверей.

«Что же, старик? Погоди — погадаю!» —

Ведьма ему. Пантелей: «Не желаю!

Что нам гадать? Малолетков морочь,

Я погожу пока, чертова дочь!

Ты нам тогда предскажи нашу долю,

Как от господ отойдем мы на волю!»

До этого «тогда» — семь столетий. И вести себя надо соответственно реальности. Нынешней, «святорусской».

Не-не-не! Чертей в пузырёк… пока не надо.

* * *

— Ну что, красавица, поняла? Полюбишь меня? Искренне. Душой и телом. Помыслами и пожеланиями. Радостями и печалями.

Я — пошутил. Чисто для её успокоения. Ожидал… какой-нибудь ответной улыбки. Но девка восприняла конкретно: упёрлась мне в грудь руками, осторожно, ожидая постоянно новой боли, приподнялась. Плотно сжав зубы, «смежив очи», она начала опускаться, надеваясь всё глубже. С решительным выражением лица, будто на амбразуру бросается… Ну, не грудью же!

Я — замер.

* * *

Кто мне эта малолетняя «доска с глазами»? Ипайнутая жёнка? Но — живое существо. А я и правда — мучить кошек никогда не любил. Котят топить приходилось. По осознанной необходимости. Но наслаждаться звуками и видом страданий жертвы…

И ещё. Мне до сих пор удивительно видеть, как набор акустических колебаний превращается в слова, в понятия и идеи, в мысли и эмоции человеков. В действия. Меняя оценки действительности до противоположных.

Вот только что: «… сильный, державный, царь православный, царствуй на славу…». Все сто восемьдесят миллионов, по всей широтно-долготно протяжённой… А вот раз и — «Долой кровавое самодержавие!». Тоже — повсеместно и широтно-долготно.

Здесь — не империя. Только одна душа. Но ведь и сто восемьдесят миллионов — из таких, отдельных, состоят.

Кое-какое… бла-бла-бла. Можно в спектр частот разложить. А у них — мысли, эмоции… поступки. Часто — против их собственных непосредственных материальных интересов. Иногда — против даже самой жизни. «И как один умрём в борьбе за это».

Вот, только что, надеться на немелкий уд лысого здорового чужого мужика — ужас. Несчастие невыносимое. Дальше — только повеситься. А вот — доза акустики. И то же самое действие исполняется уже осознанно, целенаправленно, самостоятельно. Одно из возможных. В границах допустимого. В изменившихся только что границах.

Дальше, если повезёт, это же действие, те же движения будут восприниматься как желаемые, приятные, прекрасные… Если, конечно, Ипай не вытопчет ростки нового, чуть начавшие пробиваться в её душе, своим слоновьим брюхом.

* * *

Она съехала до упора. И удивлённо уставилась на меня.

— Что, не больно? Я ж говорю — растянешься. В голове у тебя, конечно… Но тело твоё женское само знает. Только мешать не надо. Учись, детка, пока я живой. А теперь давай потихоньку вверх. И не спеша — обратно. Попрыгаешь чуток, ещё и понравится.

Всё с той же замедленностью сапёра на проржавевшем боеприпасе, она начала подниматься и опускаться… Не, блин, совсем не мой темп. Пришлось запустить руку ей между ног. В поисках «бутона наслаждений». Бутончика…

Факеншит! Должен же быть! Ага… Будет страстной женщиной. Когда вырастет. Но-но! Стоять! В смысле — сидеть. А второй рукой — прижать пальцами её сосок… Это что?! Это — грудь?! В смысле — бюст?! Англичане правы, давая слову «bust» значения: банкротство, халтура, разорение, налёт полиции…

Что поделать, Ваня, «сегодня бог послал…» вот такое. Работаем… с «банкротством».

Управляемая моими настойчивыми пальчиками, девчушка постепенно разгонялась. Сделать ей «хорошо» я и не надеялся. Но, как известно: «счастье есть отсутствия несчастья» — счастливой она будет.

Тут дверь в парилку распахнулась и, о чём-то споря меж собой, к нам ввалилась гомонящая троица слегка поддавших гридней.

— Да ему-то чего… Эта… Оп-па… Нихрена себе… Ну, ты, воевода и здоров! Ну ты и… уелбантуриваешь!.. А мы как же? Нам бы тоже каку бабёнку… Сща Агафья тебе бабушку Сухоту для пропарки пришлёт. У той Сухоты зубьев во рту уже не осталося, а вот чем молодых дурней довеку успокоить… Проспорил. Видишь — Воевода с девкой балуется. А ты говорил — не сможет, не встанет.

— Не, не считается. Это девка на Воеводе скачет.

— Считается-считается! Ты приглядись — она ж не на Воеводе, а на уду его. Стал быть — есть на чём. Хотя конечно… тоща. Сильно облегчённый… доспех. Стёганный. Из одних стежков.

Мне эти… «выбросы мужского юмора» были не интересны: я был занят — девчушка сразу же при появлении посторонних попыталась спрятаться. Упасть на меня и там закопаться. Хорошо, что у меня ладони широкие — можно поддержать её, упёршись в грудь.

Виноват: в «разорение».

Она снова испуганно уставилась мне в глаза. Я, в который уже раз за этот вечер, успокаивающе улыбнулся ей. Типа:

— Спокуха, красава. Ты со мной. Больше того, я — в тебе. Остальное — щебет певчих пташек.

Факеншит! Прямо не помойка, а сеанс психотерапии! И всё ради какого-то Ипая… Но — надо довести дело до конца. И я несильно потянул её за соски вверх. Намекая на необходимость продолжения начатого движения.

«И что положено кому — пусть каждый совершит». Тебе нынче положено вверх-вниз. Совершай.

Не сразу, уступаю несильному, но постоянному давлению моих пальцев, она… совершила. И продолжила совершать. Восхождение. С нисхождением. И — обратно.

Привыкала. Втягивалась. Обживалась.

Оказывается — так бывает. И архангелы не вострубили своими трубами про приход Страшного Суда. Оказывается — возможно. И тогда… чуть-чуть… изменить напряжение мышц, чтобы… поудобнее.

Господи!! Стыд-то какой! «Поудобнее!»… И ничего не происходит… Можно откинуть косу за спину, а то мешает.

Мешает?! Кому?!! — Мне.

В чём?!!! — В вот этом… занятии.

Старательно, не глядя по сторонам, не оборачиваясь на впёршихся в парилку парней, не отрывая взгляда от моего лица, постепенно наливаясь жгучим румянцем, она, тем не менее, держала темп и амплитуду. Более того, пожалуй — неосознанно, она как-то развернула плечи, начала прогибаться, прижимаясь низом своего живота к коже моего, подрагивая полуприкрытыми ресничками.

Женщине свойственно стремление «выглядеть». Всегда, везде, в любой ситуации. Даже на смертном одре. Инстинкт, вбитый миллионами лет эволюции хомнутых сапиенсов. Эволюции, построенной на простом принципе — «секс в обмен на еду». Непривлекательные, «не выглядевшие» — сдохли с голоду, потомства не оставили. Ощущая себя центром мужского внимания, при этом — моей «принадлежностью», моим «имением», она была уверена в моей защите, и вела себя природно. Она — «выглядела».

Не манерничая, не придумывая, не осознавая, а значит — не стыдясь. Её чувство стыда, воспитанное в патриархальной, христианской, сословной культуре, после сегодняшних «пинков» с моей стороны, отступило.

Самочка альфа-самца может себе позволить подразнить более низкоранговых самцов. «Вы там, на галёрке. Подберите слюни. Пока не прогнали». Чисто инстинктивно. «Ничто человеческое нам не чуждо». И шимпанзёвое — тоже.

Парни… вперились. И — запыхтели. От восторга.

Под огнём трёх пар глаз молодых мужчин, используя в качестве опоры мою грудную клетку и ещё одну… часть моего тела, девка, продолжая наливаться румянцем, начала «загадочно» улыбаться и «томно» дышать.

Что произвело надлежащее впечатление на зрителей. Мне, из горизонтального положения, было хорошо видно, как вся троица постепенно переходила в… «боеготовое состояние». А ведь совсем недавно на ходу засыпали, «только бы головёнку до подушонки донесть».

Вот она, великая сила любви к прекрасному! Ибо что может быть для мужчины более прекрасным, чем женщина?

Счёт в банке? Должность в администрации? — Вы извращенец?

Один из «наблюдателей», десятник моих гридней, ощутил, наконец, некоторое «смещение центра тяжести» в собственном организме, и, будучи старшим по команде, вспомнил о вопросе, приведшим их сюда.

— Экхм… Эта вот… А можно и нам? Не-не! Не эту! Тама другая есть. А? Можно?

— Можно. По согласию.

— А ежели она — не…?

— Убеди, уговори, улести…

Представления не имею — чего нынче, после «потереть спинку» десятку молодых парней, хочет Софочка. И что из своих пожеланий она озвучит. Типа:

— Третий, пятый и девятый… в порядке живой очереди… остальные — смотреть молча.

Впрочем, заниматься изысканиями в глубинах бывалой дамской души, с применением арсенала психотерапии и тонкой эмпатии… мне нынче не интересно. Сама-сама. Будет сильно сопротивляться — гридни мои в доме не звери, рвать-ломать не будут.

* * *

Устав Церковный устанавливает статью за групповое изнасилование:

«Аще девку умлъвит кто к собе и дасть втолеку, на умлъвъници митрополиту 3 гривны серебра, а девце за сором 3 гривны, а на толочанех по рублю; а князь казнить».

В Уставе речь о девице. Софочка… отнюдь не «жемчужина несверлёная».

Другой вариант:

«Аще кто пошибаеть боярьскую дочку или боярьскую жону, за сором ей 5 гривень золота, а митрополиту 5 гривень золота; а меньших бояр — гривна золота, а митрополиту гривна золота; а нарочитых людий — 3 рубли, а митрополиту 3 рубли; а простой чяди — 15 гривен, а митрополиту 15 гривен, а князь казнить».

Снова — о жене или дочке.

Вдова или «пущеница» (разведённая, выгнанная мужем женщина) русским законом не защищаются. Софочке надеяться не на что. Кроме своей хитрости да изворотливости. Да ещё моей нелюбви к… к эксцессам.

Другой аспект:

«Аще кто еьблудит с чрьноризицею, митрополиту 100 гривень; а с животиною 12 гривень, а в опитемью вложит».

Что скотину и монашку по одной статье… Хоть суммы штрафов разные.

Гривна золота (весовая) примерно эквивалентна полусотне гривен кунских. Инокиня по стоимости эквивалентна «боярскую дочку и жену» из «меньших бояр» в сумме. Таков «святорусский ценник». В смысле — закон. В реале… Можно вспомнить характеристику московских монахинь иностранцем в 17 веке: «нечестные жонки… многие вельможи к ним наезжают… детей своих, от блуда рождённых, отдают в духовное сословие…».

Понятно, что за полтысячи лет, между «Уставом» и свидетельством, бывали разные… ситуации. В разных местностях, в разных коллективах. Но закон — есть.

«Жизнь многих людей в России была бы невыносима, если бы не повсеместное неисполнение закона» — есть и такое.

* * *

Митрополита надо мною нет, платить некому. Да и можно ли считать Софочку «чрьноризицею»? Она — расстрижонка, преступница монашеских обетов, «утратила связь с организацией».

Венчаться с Ипаем они не схотели. Это — их выбор. И их же — последствия такого выбора. Ипай обидится? — Его забота. Нечего было бабу в дорогу посылать. А ей самой наука. Это моя баня. И ей тут, без моего приглашения, делать нечего. Нарушение регламента должно быть наказуемо.

Хотя в данном конкретном… может воспринять как поощрение. Одурачит моих парней, сделает вид, что всё — против её воли. Типа: «и удовольствие получила, и без греха». А потом потребует компенсации. В какой-нибудь особо извращённой, подъелдыкивающей меня, форме.

Ну и пусть. Суд здесь — мой. А я «тётушку» хорошо знаю, обломаю, ежели что.

— Можно. Но без… членовредительства.

Парни, снова гомоня между собой, торопясь «занять место в очереди», вывалились из парилки, даже дверь закрыли неплотно, а я, отбросив надоевшие психологию с теологией, занялся физиологией. Ухватив эту… «на мне наседку» за бёдра, которых, по сути, нет, принялся активно… э-э-э… костюмировать. В смысле — надевать и снимать.

Женщины любят многократно переменить платье, собираясь куда-нибудь. Мужчины же менее внимательно к своему гардеробу. Налезло? Целое? — И ладно.

Девка перепугалась моей… активности. Но убедившись, что каких-нибудь… сдирания кожи, дробления суставов и выкалывания глаз — не происходит, продолжила сосредоточенно рассматривать меня.

«Это что ж мне за жеребчик такой… проказливый попался?».

Изучающей взгляд внимательных серых глаз несколько смущал. Но не в этой стадии процесса. Ибо — уже пофиг.

— Хор-рошо. Молодчина.

Я похлопал девушку по бёдрышку, блаженно потянулся.

— А теперь — пошли мыться.

Всё-таки, бедняжке досталось. Она чуть не упала, потеряв равновесие спускаясь с полка. Пришлось ловить мокрое скользкое тело. Снова прижатая к моей груди, она недоверчиво спросила:

— Я… я тебя удовлетворила? Сделала тебе… «хорошо»?

Блин! Отозвалась! Хоть вопросом. И я тут же рассыпался в комплиментах. По поводу того как у неё всё прекрасно. И душа, и тело, и снаружи и изнутри… И вообще: самое главное — «Учиться, учиться и учиться». Каждый раз, при всяком удобном случае… Когда следующий случай? — не знаю. Но — оставайтесь на линии, при первой же возможности…

Так-то, чисто утилитарно… пусть с ней Ипай разбирается. Чего-то особенного, запоминающегося…

В помоечной быстренько ополоснулся и оглянулся. Она, временами, морщилась, некоторые движения для её натруженного мною тела были, явно, болезненны. К подобной посадке, к «верховой езде» — не подготовлена. Вспоминая собственный «вестовой скок» этой зимой — могу выразить искреннее и профессионально компетентное сочувствие.

Что удивляло — спокойный вдумчивый взгляд.

Такое ощущение, что она спокойно пережила «упавшую» на неё новизну позиции, партнёра, публичности. Сумела воспринять реальность и мои наставления. Насчёт того, что «бояться уже поздно».

Обошлась без воплей и стенаний. Типа:

— Ах-ах! Сгубил-поломал! Жизнь мою несчастливую, красу девичью, несказанную…!

Интенсивный поток новосёлов, для которых приход во Всеволжск связан с изменением их повседневных норм и правил, представлений о «хорошо», «возможно», «прилично»… о самих себе — даёт такой поток стенаний и проклятий, что мы уже утратили способность реагировать на этот вопль «народной души». Просто акустические шумы. Раздражают, но несильно. Вот когда «а в ответ тишина» — сразу просыпаешься, начинаешь головой крутить: почему молчит? Жива ли?

Здесь девка оказалась… адаптивной. С эластичной, не закостенелой, не омертвевшей системой табу. Её этика смогла растянуться. Как и тело. Без чего во Всеволжске — не выживают.

Я — про этику, если вы не поняли.

Мне, конечно, льстит такой уровень переосмысления реальности под влиянием моих проповедей. Типа: я такие убедительные звуки издаю!

Но… это куда более свойство не меня, а конкретной личности. Реализм. Её собственный. Я же вижу, среди приходящих персонажей, немалое количество таких, до которых не доходит годами. И их приходится загонять «на кирпичики».

— Глянь-ка. Может, по жизни пригодиться. Такое умение.

Я приоткрыл дверь в предбанник и, когда девка подошла, поставил её перед щелью, поглаживая ей шейку и показывая очередное наглядное пособие. И то правда, я, что, единственный на всю округу экспонат?

В предбаннике на столе лежала голая Софочка с высоко задранными и широко разведёнными ногами. Между ними трудился мой десятник. Подбадриваемый поощрительными возгласами своих подчинённых, он, однако, не вполне соответствовал пожеланиям дамы. У нас на глазах Софочка уперлась пятками в крестец своего партнёра и, с комментариями типа:

— Давай-давай! Шевелись! Глубже! - принялась управлять динамическими параметрами процесса.

— Вот же… курва! - прошептал я в восхищении.

Педагогика форева! Очень познавательное, поучительное для будущей жены Ипая, зрелище. Не сомневаюсь, что Софочка организует подобное по возвращению в погост. И этой «доске с глазами» предстоит не визжать, плакать и панически убегать в чуланчик, а принять посильное участие в действе. Рюмочку поднести, рушничок подать — пот выступивший утереть. Может, ещё чего позволят… Софья, поживши среди византийщины в Кидекшах во времена Долгорукого, проявляла, временами недюжинную изобретательность.

— Она — моя мать, - почти неслышно отозвалась девка.

Я продолжал радостно рассматривать «настольный натюрморт», отмечая потёртость на левой ляжке десятника, сбоку. Парень на последнем этапе марша взял себе оружие раненного гридня. Видать, ножны второго палаша закрепил неверно… Чего это малявка сказанула…?

— Что?! Ты — кто?! Как звать?!

— Ростислава. Андреевна.

Я почувствовал, как она вся напряглась. Будто ожидая от меня удара. Не поворачиваясь ко мне, не сдвигаясь ни на шаг, спокойным, безэмоциональным голосом продолжила официальное представление.

— Вдова. Князя Вщижского. Святослава Владимировича. Прозываемого Магогом. Дочь. Андрея Юрьевича. Князя Суждальского. Который Боголюбский.

Глава 543

Чувство…

Вот стоит в загородке бык. Бычара. Жуёт жвачку, вспоминает летние деньки на вольной травке. Мимо проходит какой-то мужик-скотник. И бьёт кувалдой. С размаху меж рогов.

Не пробовали? Со стороны быка? — Я тоже. Но, чувствую — похоже.

М-мать…!

Полярный лис размером с синего кита…

Факеншит! Дурак — сам. Ведь всегда смеялся над молодёжной манерой: «секс не повод для знакомства», ведь учили же в детстве вежливости — сперва имя-отчества спроси, перекинься парой слов о погоде, поинтересуйся нофелетом…

Первая реакция, ещё не осознаваемая — мышечная. Я отдёрнул её в сторону и вскинул над лицом кулак…

Убить!

Уничтожить!

В щёль втоптать…!

Чтобы не было, чтобы сегодняшнюю ночь… вообще вычеркнуть… из жизни, из вселенной…

Мда… видать, я выглядел очень убедительно: девушка отшатнулась, падая попкой на лавку у стенки, сгорбилась, прижала коленки к груди и вскинула над головой руки. В инстинктивной и, очевидно, безнадёжной попытке защититься от внезапной вспышки беспричинного, безграничного бешенства, этого, только что довольно доброжелательного здорового лысого мужика.

Зрелище тощего, панически испуганного, безуспешно и бессмысленно пытающегося защититься, существа… бросилось в глаза. В последний момент. Удар остановить не смог. Чуть довернул. Попал в стенку.

О-ох… Хорошо, что у меня баня крепкая. А то мой приятель как-то, когда его жена довела своим нудением по поводу обмывания квартальной премии, тоже ударил. В последний момент понял, что убивать… не надо. Попал, в панельной многоэтажке, в перегородку между совмещённым санузлом и кухней. Потом его жена месяц молчала и подавала борщ в ванну.

Пососал костяшки пальцев, попыхтел над этой… недоразумением, сунул руку в бочку с холодной водой.

Мысли… Какие могут быть мысли при такой новости?!

Абзац подкрался незаметно. Вот он. Глубокий, как Марианская впадина, и широкий, как Русская степь. Всеобъемлющий.

Исправить, сделать бывшее небывшим — невозможно. Как-то… купировать? Заткнуть, замотать, утопить… Бестолку — утечка всё равно будет.

Трахнуть дочку Боголюбского…

«И над могилою моей — гори-сияй её… звезда».

Над очень скорой могилкой.

Хана ханская пришла. Кранты тебе, Ваня. Ты хотел умереть на женщине? Ну, сам-то… А вот дело твоё, труды-заботы, люди-человеки, прогресс с процветанием… убил. На девке. Точнее, по геометрии — под ней. Что ещё хуже. Но не существенно — отягчающих не будет, поскольку по основной статье… В пепел. На триста вёрст. Всему живому и неживому.

Вешайся, Ваня. Просто чтобы не присутствовать на своём ужасном конце.

Здесь «конец» в смысле — «финиш». Уточняю. На случай, если вы не про то подумали.

* * *

Как описать состояние человека, который старательно, с удовольствием от приятного и понятного дела, вычистил пистолет, вогнал обойму, передёрнул затвор, поднёс, весело улыбаясь, ствол ко лбу. Спустил курок. И — внезапное осознание:

— Ё-моё… Предохранитель-то снят… Что же это я наделал? Мне бы жить и жить. Делать, творить, радоваться…

Последнее мгновение. Пуля уже пошла. Поздно. Вот она. Из ствола вылетает. Ничего не изменить. Бздынь…

* * *

Линять, мочить, забашлять…

Увы, коллеги, никакие стереотипы из «мира старта» в этой ситуации — неприемлемы. А думать далеко продвинутыми мозгами 21 века… Не преувеличивайте своё самообладание — с требуемым уровнем не живут. При таком «само» скорость реакции в обычных ситуациях — недостаточна. Когда сороконожку спросили о том, как ей удаётся управлять таким количеством ног — она «само-обладнулась», задумалась и ходить уже не смогла.

Сработала накатанная уже здесь, в «Святой Руси», во Всеволжске… даже не заготовка — под такие дела никто сценарии составлять и накатывать до автоматизма не будет.

Сработал накопленный опыт. Средневековый. Кусками из других историй, эпизодов. Не в форме: вот я повспоминал, подумал, сравнил, оценил, запланировал, отдал приказ, проверил исполнение…

Фигня. Минут для «подумать» — есть. Но думать — нечем. Полное сотрясение. Не мозгов — мыслей. Все — в разные стороны. Потом отражаются от стенок черепушки и гасят друг другу. Поглядели бы вы на картинку интерференции с дифракцией! В моих мозгах. В ту минуту.

* * *

Обезьяна, свалившаяся с дерева, радуется:

— Были бы мозги — было бы сотрясение. А так — ничего.

Вот именно — «ничего». Одни ощущения.

* * *

Я глянул в щель приоткрытой двери. Процесс завершился. Софочка, благодушно отругиваясь, пыталась перевернуться и слезть со стола, обещая присутствующим «следующий раз». Когда и у них вырастет. Я шагнул на порог в предбанник.

— Кончил? (это — десятнику) Кляп. Ей. В грызло. Живо.

— Э-э-э… Но…

— Тебе помочь? Исполнить приказ?

Софочка сообразила быстрее. Сразу завопила, завозилась энергичнее, свалилась со стола. Снова заорала — стукнулась коленкой. Тут и мои «добры молодцы» проснулись. Навалились на неё гурьбой.

— Локти — вязать. На голову — торбу. На тулово — простыню. Живо.

Как же там, в Киеве, Степанида свет Слудовна приговаривала: на ручки, на ножки, на глазки, на ротик… У неё шесть рушничков получалось. Я чего-то забыл?

Софочка лягалась и кусалась. Ей, тайком от меня, хорошенько приложили по почкам. Начальство не увидело, а она успокоилась. Оглянулся в мыльню. Ростислава так и сидела поджав коленки, на лавке. Только глаза огромные смотрят.

— Эту — так же.

Она и не сопротивлялась.

Два увязанных куля под стенкой предбанника. Десяток взволнованных, сгорающих от любопытства юношеских рож. Оделся, затянул портупею.

Подумал.

Ничего не придумал.

Тогда…

— Ты и ты — со мной. Одевайтесь. Теперь — всем…

Как же так сказать, чтобы дошло…

— Того, что здесь было — не было. Запомнили? Не было здесь баб. Никаких. Понятно? Не было игрищ на столе и там, в парилке. Приехали. Погрелись. Помылись. Чуток приняли. Спать пошли. Всё. Кто что иное видел… не увидит более ничего. Из могилы… — света белого не видать. Кто сдуру сболтнёт… спьяну, на исповеди, под пыткой, на смертном одре…

Я переставал контролировать себя. Потрясение, как не раз бывало у меня, переходило в бешенство, в дрожание приподнимающихся губ над чуть выглядывающими кончиками клыков. По-волчьи, по-вампирячьи, по… по «звере-лютски».

Не знаю, что ребятам нынче помстилось. Но история о том, как я учил своего князь-волка хрипы людские рвать… среди народа ходит. Спать лягут — вспомнят. Бог даст — прочувствуют и последуют моему совету. Потому что иначе… умрут. Назвав, предварительно, те уши, в которые болтанули.

Ещё до заката следующего дня, невыспавшихся ребят подняли. И отправили на смену гарнизону на Казанке.

Жаль. Ребята толковые, походом проверенные. Но… уж больно «горячую» новость хватанули.

Десятник уверял, что они, де, ничего, всей душой… вот как бог свят… и вообще…

— Год там отслужите. Потом верну. И благодари господа, что… с головами.

За год один — погиб, один — умер. Двое покалечились, женились, перешли в гражданскую администрацию. Остальные получили повышения. И убыли к новым местам службы. Тема чуть утратила «жаренность», можно было с людьми уже… поспокойнее.

За порогом бани — глухая ночь. «Майскими короткими ночами…». Майская ночь достаточно продолжительна для того, чтобы связать петлю, сунуть в неё голову и выбить из-под своих ног табурет.

Висит Ванечка.

«Ничего не отвечает,

Только ботами качает».

Смерть повешенного длится около трёх минут. Поэтому им руки и связывают. У меня времени чуть больше. И прожить его надо так, чтобы не было мучительно больно. В те последние три минуты…

Мы топали через двор. Софочка мычала, толкалась, пыталась сесть на землю. Пара моих гридней, только что восторженно мечтавших с нею «поласкаться», постепенно зверели и, когда думали, что я не вижу, били её сапогами по босым ногам.

Ростислава в самом начале наступила на подол, слабо завязанная простынка с неё слетала. Теперь, светя в ночной темноте своим белым, недавно намытым и наслаждавшим меня, тельцем, семенила по тропинке, с вывернутыми назад руками, согнутая в три погибели, с торбой на голове, удерживаемая и направляемая моей твёрдой рукой.

Что-то подобное у меня здесь уже было. В «Святой Руси», в Смоленске. Тоже двор, ночь, голая женщина в сходной позиции. Там… была луна и тело побогаче. Радовало. А здесь… загрыз бы.

Топали мы недалеко.

— Здрав будь, Ноготок. Гридни, свободны.

— И тебе здравствовать, Воевода. Давненько бабья не приволакивали. Мои-то молодцы — аж заскучали.

— И ещё поскучают. Этих — в МКС.

МКС — сложившаяся во Всеволжске аббревиатура. Сболтнул Ванечка разок. А оно в народе прижилось. МКС — «место куда сажают». Не возражаю — похоже. У Ноготка так называют подземные одиночные камеры с дополнительной изоляцией. Космос.

— Ага… Режим?

— Вода, еда, одежонка, разговоры — нет.

Прогулки, помывки, больничка, передачки, свиданки, «звонок адвокату»… здесь — только «в интересах следствия».

— Вона как… Долго?

— До особого.

Ноготок внимательно посмотрел на голую, в торбе на голове, Ростиславу, полуголую, в порванной и слезшей простыне, мычащую из-под мешковины, Софию.

— Свихнутся.

— Божья воля.

Появившаяся пара подмастерьев палача ухватила Софью, я, за связанные локти, поднял с колен Ростиславу. И мы потопали.

На верхнем уровне у Ноготка архивы, кое-какие мастерские, комнаты отдыха. На втором — пытошные. Там уже полным ходом идёт процесс — исследуются подробности «восстания жрецов».

Как всегда — не хватает персонала. Особенно — сочетающих знание технических подробностей процесса и языка общения клиента. Так-то кнутом бить — есть кому. А вот спросить…

Минус третий, минус четвёртый… Пришли. Осмотрели.

Чистенько, метено. Пусто. Похоже, как меня в Киеве держали. Параша. Двойные двери. Хоть убейся об них — снаружи не слыхать. Сверху — технический этаж. С некоторыми… свойствами. Людей Бешеного Феди в этих помещениях обрабатывали эфиром, опиатами, акустикой…

Софочка дралась до последнего. Когда сорвали тряпки, вынули кляп, она принялась ругаться. В лучших традициях Степаниды свет Слудовны. Сколько лет прошло, а некоторых выражений я ещё… не вполне.

Вывернули бывшей боярышне, княгине, монахине, расстрижёнке, московско-литовской полонянке, «зам. по всём» в Ипаевом погосте… руки за спину, нагнули. И головой — вперёд. Пинком. В темноту. Похоже — предпоследнюю. Последняя в яме будет. Дверь — стукнула, засов — лязгнул. Потом — вторая.

Пока это происходило, Ростислава стояла у соседней камеры. Как поставили — лицом к стене. Молча, не шевелясь. Торбу с её головы я сам стащил. И кляп вынул. И руки развязал. Стояла совершенно безвольно, не сопротивляясь, никак не реагируя на мои прикосновения. «Выученная беспомощность».

Вот на что я купился! Вот чем она меня приманила! Падлюка! Так-то — смотреть не на что! Да мне любая даст! Да у меня такие раскрасавицы — только ждут! Чем же она меня охмурила?! В ней же ничего нет! Ну, дырка. Так такое же — у половины человечества! Только на Святой Руси — миллиона четыре!

Обман. Заговор. Волшба. Колданули, с-суки! Обмагичили, гадины! Приворотным зельем…

Ваня! С ума-то сходить не надо. Ты ж не пил никакого зелья.

Всё равно! Ведьма! «И руки её — силки дьявола»! Что-то в каменку кинули! Что-то в мазях было!

Было.

И есть. Глупость. В твоих мозгах.

Глупая самоуверенность, тупая расслабленность… Проще: сам — дурак.

Помощники Ноготка сунулись, было, ухватить и её. Вывернуть руки, нагнуть, вкинуть… Я остановил их. И тогда она, неотрывно глядя в стену перед собой в полутьме подземелья, скупо освещаемого скипидарным фонарём в руке Ноготка, негромко сказала:

— Я — твоя. В воле твоей. Господин.

И пошла. В дверь. В разверстый зев. Темноты. Подземелья. Могилы.

Двери — стукнули, запоры — лязгнули.

Без воды — неделя, без еды — два месяца. Максимум. Сойти с ума — индивидуально.

Выбирай, попандопуло. Способ уничтожения угрозы. Тебе, твоим людям, твоему обществу… Родине нашей!

И прогрессу всего человечества — само собой.

«Сначала я в девке не чуял беды.

Потом загрустил не на шутку.

На шее всё крепче сжимает петлю,

Хоть побыл-то с девкой минутку».

Достаточно ничего не делать, просто — не вспоминать. Свежие косточки скоро, неизбежно и закономерно займут подобающее им место в общей могиле…

Не вспоминать.

О собственной глупости, о собственном провале… О жгучем презрении к самому себе… Это ж так хорошо! Забыть.

Поддерживает самоуважение, оптимизм, работоспособность…

Только «вороны Одина» — не летают один без другого. И один из них — «помнящий».

Ваня, ты — идиот. Мир зависит от человека. А человек — от мира. Ты можешь забыть. Мир — нет. Опасность от помещения этих… «колец вечной жизни» в тёмные прохладные места хранения… только выросла. Хотя куда уж…

Факеншит же! Уелбантуренный четырёхмерно…

Переходим к следующим, технологически необходимым, шагам.

Одна беда: технология — процесс получения чего-нибудь. Результата. А я не знаю, какой результат мне нужен. «Чтобы не было»? — Так не бывает.

Думай. Ищи. Чего ты хочешь?

Уже ближе к утру, раскидавшись с неотложными делами, я добрался до постели. С Гапой. Она мгновенно уловила мои… некоторые ограничения в мужских способностях. Фыркнула и стала раздражённо завязывать скинутый, было, платок:

— Что, выдохся? Софочка с девкой еёной всю силу вытянули? На простую бабу уже ласки и не осталось?

— Гапа, если ты забыла, нас трое суток по лесам гоняли, спать некогда было.

— Ой, можно подумать, ты прежде после трёх суток выдыхался! Ясно-ясно, прежде у нас одна хитромудрая сучка была, теперь они в две п…зды с тебя силы тянуть будут. Тьфу! Два сапога пара! К старой б… ещё и молодая…ща!

Неприязнь между Гапой и Софьей мне известна. Сам поддерживаю. Раздражение от обманутых женских надежд — тоже понятно. Но здесь звучат и другие эмоции. Тревога? За себя? За меня?

Пришлось вернуть Гапу, расспросить о делах-подробностях, снять с неё платок… и всё остальное. И вообще: Гапа действует на меня возбуждающе. В некоторых местах. Потому что во всех других — умиротворяюще, умиляюще, обнадёживающе и радующе. Пока она улыбается — хочется жить. Во всём многообразии значений этого слова.

Позже, накинув уже платье, она, не глядя в мою сторону, произнесла:

— Ваня… ты поберегись. Эта… полонянка бывшая — змея подколодная. Ты её на груди пригрел, а она в любой миг укусить может. Теперь они удвух жалить начнут. Ведь обойдут, очаруют да одурманят! Козликом блеющим прыгать будешь. Эх, мужики, мужики…

Что напрягло — Гапа знала, что баба с девкой ходили в баню перед возвращением Воеводы.

Что порадовало — даже Агафья, которой по должности положено знать всё о всех, на моём подворье обретающихся, не знала истинной истории Софьи и Ростиславы.

Софью я притащил во Всеволжск сам. Её считали служанкой из богатого дома в Кучково. Захваченная московскими литовцами при уничтожении городка полонянка, выкуплена мною у поганых задёшево по моему, истинно христианскому, человеколюбию и для дорожных хлопот в одиночном сплаве по Оке.

Софочка легенду поддерживала, опасаясь засветиться перед Боголюбским, пришедшие позже с Кастусем и Елицей «московские литвины» — подтверждали.

Но как можно тайно для моих ближников притащить в город Ростиславу? Княгиню?! Пусть — вдову, пусть — из далёкого маленького княжества. Всё равно, такие особы — по одному не ходят даже в сортир. За полторы тыщи вёрст… скрытно от моих служб…

У меня — не гос. безопасность, а сетка рыбацкая — одни дырки.

Утром, качая спину в своём физ. амбаре, вытаскивая и роняя привязанные в тренажёре колоды, я нашёл время спокойно, равномерно продумать сложившуюся ситуацию. И прикинуть некоторые возможные продолжения.

Интрига выглядит очевидной. После того как она сработала и есть время подумать, объяснить уже случившееся.

Софью гложут две страсти: страх, что я выдам её Андрею.

Что он с ней сделает? — Я думаю, что ничего особенного. Посадит в тёмный холодный сырой поруб. До скончания века. Который (её век) кончится, вероятно, ближайшей зимой. Воспаление лёгких в эту эпоху не менее эффективно, чем палаческая секира.

Но ей представляются пытки и муки адовы. Я, в рамках моих представлений о Боголюбском, никаких гарантий дать не могу, она его куда глубже понимает. Может, и права.

Она ищет способ рассорить меня с князем, сделать наши отношения враждебными. Тогда любая его просьба не будет мною выполнена. Можно будет опасаться только меня. А со мной — надеется справиться. Обойти, задурить, глаза отвести, «оседлать»…

Это вторая её страсть: власть. Власть над людьми. Не над землями, полками, имениями, финансовыми потоками… — над конкретными, видимыми ею персонами. Не над толпами трудно различимых смердов и холопов, а над социально и визуально близкими. «Нагнуть» ближнего боярина — удовольствие. Заставить какого-нибудь посадника или воеводу плясать под свою дудку — радость.

«Что было для неё из млада

И труд, и мука, и отрада,

Что занимало целый день

Её тоскующую лень…».

Нет, «наука страсти нежной» не была для неё «кином». В смысле: «важнейшим из искусств». Да и не «из млада» присутствовало в ней страсть к «науке кукловода». Не родительский дом был причиной её стремлений, но дом мужа и свёкра — убийцы её отца. Та атмосфера, в которой она росла и взрослела в княжеской семье. То непрерывное давление противоборствующих партий, использующих её для достижения своих, достаточно примитивных, «подлых» целей. Тот цинизм, обман, лживость, с которым она сталкивалась в лице людей внешне уважаемых, почтенных, боголюбивых — заставляли её делать внутренний выбор. Годами. Сотни раз.

«Повторение — мать учения». Она — выучилась.

«Так — можно. Потому что — нужно». Она — усвоила.

В этом кубле Боголюбский, с его понятием о чести, с личной поразительной храбростью, с готовностью подставлять свою — не только чужую — голову, с умением воевать и, при том, со стремлением к миру, с последовательным, пусть и кровавым, насаждением порядка, закона, православия, культа Богородицы, по сравнению с Долгоруким, например, который просто хотел сесть Великим Князем, а пока пребывал в праздности, «любил мягких женщин и сладкое вино», выглядел «рыцарем света».

У неё перед глазами было два примера — отец и сын, свёкор и муж. И она выбрала. Третье. Своё.

«С волками жить — по волчьи выть» — русская народная…

Или оставаться глупой дурочкой, детородной машиной, послушной игрушкой в руках братьев, или самой научиться играть, управлять этими «пупками земли Русской».

Окружающие сами, последовательно, многократно разрушали её уважение к ним.

— Старше? Знатнее? Славнее? — А всё то же дерьмо скользкое.

Вблизи Андрея она вела себя достаточно осторожно — князь попытки манипулирования распознавал и наказывал больно. Хотя не всегда — история с побегом из Вышгорода тому пример. Но случаев разных перед глазами прошло великое множество, опыт кое-какой накопился.

Удар добровольно-принудительного пострижения в исполнении Бешеного Феди, епископа Ростовского, «пожар Московский», в котором погибли её родственники, последующие события показали, что, по сути, ничего кроме ума, хитрости — у неё не осталось.

Она хотела жить, хотела безопасности. И могла добиться этого — только получив власть.

* * *

Я нахожу в Софье немалое сходство с Людовиком IX:

«Имя этой страсти — власть. Та власть, которая проявляется не в виде короны, мантии и пышных титулов. А реальная, настоящая власть: возможность распоряжаться судьбами людей и управлять событиями.»

К цели… не гнушался идти разными, в том числе и весьма нечистоплотными средствами. Впрочем, король не был кровавым тираном…

Основным методом… был не террор, а виртуозное, талантливое, бесподобное коварство… Историки считают Людовика выдающимся дипломатом. А что такое дипломатия, как не умение обхитрить своих соперников?…

«Разделите своих врагов, временно удовлетворите требования каждого из них, а затем разбеи?те их поодиночке».

«Никто так не умел ссорить и разделять людей как французский король».

«Не верьте словам, верьте лишь тому, что вы видите своими глазами!».

«Они вам лгут? Хорошо. Лгите им ещё больше!».

Подобно королю, Софья не была увлечена «любовными приключениями». Да, она понимала толк в этом занятии. Но смотрела на любовников как на инструмент, влияния на неё они не имели.

Будучи сама женщиной, презрительно относилась к женскому полу, считая его «средоточием глупости».

Людовик XI делал исключение лишь для дочери Анны, которая слыла большой умницеи?: «Это наименее глупая женщина Франции, потому что ни однои? действительно умнои? женщины мне встречать не удавалось».

Софья видела «умную женщину» каждое утро, взглянув в зеркало. А вот свою дочь считала дурочкой. Пока жизнь, в моём лице, не заставила её переменить мнение.

Подобно королю, Софья была равнодушна к рыцарским доблестям. Турниры, охоты, поединки, «славные подвиги» и блюдение «дворянскои? чести» вызывали не просто скуку, а злую насмешку. Для вельможных дам этой эпохи подобное отношение к «идеалам рыцарственности» было чем-то исключительным.

Беда в том, что она знала — «под павлиньими перьями скрывается обычная куриная гузка». Большинство «славнейших» и «храбрейших» на ристалище, придя в опочивальню, да просто — допущенные к столу, превращаются в грязных пьяных скотов.

Вообще: что достойного она может увидеть среди этих… расфуфыренных петушков? По сравнению с её Андреем. Более храброго среди родовитейших? Более родовитого среди храбрейших? — Таких нет. А своего она знает. Всего. Включая потаённые мысли, сомнения и страхи.

Внешние атрибуты власти не интересовали короля. Филипп де Коммин вспоминал, что не раз испытывал чувство неловкости за своего монарха — настолько «неподобающе просто» тот был одет.

Софья, как всякая нормальная женщина, любила принарядиться. И муж обеспечивал ей материальные возможности. Но сам роскоши не любил. Увешаться цацками рядом со скромно одетым супругом? — Непристойно. А привлекать к себе внимание без него — просто опасно.

Софья неоднократно поражала меня способностью работать с деталями костюма. Вот она входит в общество. И сразу становится центром внимания. Какой-то платочек, украшение… работает якорем для любого, скучающе скользящего по залу взгляду. Всё её видят, стремятся подойти ближе, получить её благосклонную улыбку… Через полчаса — её нет. Детальку сняла, а то наизнанку перевернула. Её не видят. А она тихонько сидит в сторонке и всё примечает.

Деньги? Людовик был скуп. Но для полезного дела не жалел ресурсов. Золото его интересовало не само по себе, а как средство решения государственных проблем.

Сходно и Софья. Что странно. Уже в 19 веке Энгельгард отмечает у русских крестьянок «глупую жадность к деньгам». В 12 веке — скаредность прорывается и у русских князей.

Софья же, без расчёта трендов, балансов и роялти, ухитрялась совмещать кажущееся безудержное транжирство, умение «пускать пыль в глаза» и мгновенный переход в режим «сироты-сиротинушки».

— А на ужин у меня, бедной, окромя корочки чёрствой — и нету ничего.

И то, и другое игралось весьма убедительно. И правдой не было — считать деньги она умела. Бывали в её жизни периоды, когда необходимость кормить детей, свиту оборачивались унижениями… Повторять — она не хотела.

Да, такая женщина — нуждалась, могла и хотела власти.

Увы — женщина властвовать в патриархальном обществе не может.

Екатерина Великая плакалась своим гвардейцам:

— Да ежели бы я была в штанах…! Да вы бы все мне — и нах… не нужны были бы…!

В 18 века — были прецеденты. Но возвела императрицу на престол — гвардия. И ещё долго, пока общество цивилизовалось, ряд её фаворитов, почти до самого конца, обеспечивал не только любовные приключения, но и вполне видимую поддержку гос. структур, громкие победы российской армии и флота, славу «росского оружия».

Уже в конце века 20-го довелось слышать от чуть выпившей и расстроенной карьерными неудачами дамы ту же фразу императрицы Екатерины.

Уточню: дело не в свойствах женщин или правления. И то, и другое бывает разным. Дело в тысячелетнем на Руси общественном мнении: «кого е…ут, тот сам е…ать не может», «баба сверху — не бывает».

Аксиома. Часть святорусского, и не только, менталитета. «Это ж все знают».

Властвовать сама — Софья не могла. И не властвовать — тоже. Единственный путь — найти прокладку. Передаточное звено, хендл. Мужского пола. Подёргав за который — получаешь желаемый результат. Денюжки высыпаются, платье дорогое приносят, дружины скачут, вороги дохнут… А сама — живёшь и радуешься.

Власть — как условие «пребывания в числе живых». Возлюби то, что позволяет тебе жить. Тот рычажок, дёргая за который получаешь исполнение желаний. «Волшебная палочка», «лампа Алладина». Натирай её до блеска. Чтобы вылез джин. Который исполнит твоё повеление. Чтобы жить. Жить — хорошо, красиво, богато, счастливо…

Она — не могла жить без власти, и она — полюбила власть. Власть превратилась для неё в наркотик, в обязательный источник радости, удовольствия.

Эти хохмочки не всегда прокатывали с Боголюбским. Но Андрей уезжал надолго. По воле отца. Выражавшей часто волю его второй жены-гречанки или иной «юной прелестницы» стареющего князя, транслирующей пожелания её окружения. Софья оставалась одна. Под властью злобной, враждебной. И, для спасения себя и детей своих могла, по сути, использовать только неофициальную, основанную на межличностных отношениях, власть. Достигаемую не деньгами, должностями, вотчинами, «тенью кнута и призраком казни», но её собственными душой, умом, телом… И она добивалась успеха.

Недавний пример Ипая с её «воцарением» в дальнем погосте — лишь мелкий очередной эпизод. Да, всё в погосте делается по слову погостного тиуна. Только говорит он — её слова.

Главный во Всеволжске — я. Единственный способ получить здесь власть — «оседлать» меня. Каким бы я не был. Да будь я «хоть негр преклонных годов» — она попыталась бы меня подчинить. Любым способом, который ей доступен. Но возможности её ограничены. Не удивительно, что она попыталась применить самое эффективное женское средство — собственное тело.

«Тело как улика» — кино, тело как средство управления — повседневность.

Софья считается одной из самых красивых женщин «Святой Руси». За тридцать, невысокая, белокожая, сероглазая, с пышной косой, полногрудая, с широкими бёдрами, чуть полноватая («мягкая», «богатая»), с мягкими плавными движениями, она близка к эталону русской красавицы. Это дополняется весёлой, дружелюбной, живой манерой общения. Вкупе с навыками поведения княгини, образованием и соображением, жизненным опытом, связной интересной речью, светскими манерами, знанием этикета…

Увы…

Всё это было мне интересно. Но — не взахлёб. Другие заботы тревожили мою душу, занимали внимание. И — другие люди. Многое, чем она пыталась доказать свою ценность, своё первенство в доме, принималось и… откладывалось.

— При приветствии обязательно три шага? На каждом — поясной поклон? Интересно. Запишите. И отдайте в Посольский приказ. Нам здесь не надо.

Попытки поразить меня в постели — провалились, удивить манерами — смешили, благочестием — раздражали. Она не могла понять, почему она — княгиня, экс-жена самого Боголюбского! — для меня менее интересна, чем та же Агафья или Трифена.

То, что они ведут активный мирской образ жизни, не запираются в тереме, делают работу, мне и им интересную, нужную, важную, и этим не только интересны, но и приятны — не укладывалось в её умнющей головке!

Как всякий нормальный мужик, я люблю «распустить хвост», хвастануть перед дамами своими успехами. Послушать восхищённых «ах-ахов». Но не менее приятно услышать и их рассказы об их делах. И, часто — куда полезнее.

Для Софочки такое…

— Да ну, будто не мужик вовсе.

А уровень душевной «прозрачности» моих женщин, их честности, «не-подличания», столь для меня важный, ей казался просто бабской глупостью.

— Мужики — козлы. Им всем — только одного надо. Улыбнись ласково, глазками похлопай глупенько, прижмись невзначай, ножку, там, ушибла ненароком, прикинься слабенькой, восхитись его… мощью, умениями, силой… конями, соколами… чего ему любо. Он ещё пыжится, а не понимает, что уже уздечку принял, удильца грызёт, копытом бьёт… Норовит от радости поскакать. И ты его поводьями… потихоньку, но крепко… И вот он уж во весь дух несётся. Куда тебе надо. Чуть повод потянула — встал как вкопанный. С чего, почему? — А по его самого, соколика, решению. Ему и мысли нет — поводья баба подтянула. Откуда у жеребца-то мыслям быть? А то пятками чуть прижала — как стрела полетел. Куда, для чего — и знать не знает. Иной и запалится. От старания наезднице своей услужить. Пал, сдох. Жаль, конечно. Надо нового искать. Жеребчика. Они ж для того господом богом и сотворены. Чтобы ту, кто их оседлает, домчать. Куда ей надобно.

«Вить из него верёвки» — русский народный фразеологизм. Софочка — опытная «верёвочница». Не только узду сплетёт, да ею взнуздает, так ещё и плётку выплетет. И ею же — настёгивать станет. Талант.

Не надо преувеличивать: такие утверждения в вот таких формулировках на «Святой Руси» звучат вовсе не в каждом тереме. Но у Софьи свой, достаточно особенный, жизненный опыт.

Не следует переоценивать и «теремность». В «Святой Руси» есть женщины из высших сословий, которые серьёзно участвуют в общественной жизни. Я уже вспоминал жену Изи Давайдовича или двух дочерей новгородских посадников, ставших княгинями и проведших жизни свои отнюдь не «спрятавши за печкой».

Былинных богатырей Добрыню Никитича и Василия Буслаевича — матери их не только рожали, но и спасали. Не останавливаясь и перед публичными мероприятиями типа «вдовица сирая со служаночкой побили мужей лучших новогородских во множестве».

Так — бывает. Но — не кошерно. Правильно: киндер, кюхе, кирхе (дети, кухня, церковь). Патриархат.

Честно говоря, дети и кухня, даже и без церкви, полностью съедают всё время. А есть ещё домоводство. Которое в больших усадьбах превращается в многоотраслевое промышленное производство. Общение высокородных дам, доходящее до уровня национальных СМИ и гос. пропаганды…

«Ночная кукушка — всех перекукует». Поработайте ночным «серым кардиналом» хотя бы в масштабе захолустной вотчины — ни на что сил не останется. Не от трудоёмкости или масштабности самого… события. От интеллектуальных и эмоциональных усилий. Не считая физиологических. Отход-подход, подготовка-реализация… А от этого, бывает, ещё и дети родятся. Неоднократно. Кормить-ростить — можно рабам повелеть. А вот выносить-выродить… сама-сама.

И где на такое житьё-бытьё слабых женских сил набраться?

Такой образ жизни был ей привычен и понятен. А здесь… Произошедшие после её прибытия во Всеволжск скандалы показал всю её от меня зависимость и мою… «не-осёдлываемость».

Свою безуспешность в деле «взнуздывания» Воеводы Всеволжского она отнесла исключительно насчёт своего возраста. Ну не ума же!

И вот этим, изощрённом в интригах, вываренном в десятилетиях цинизма и беспринципности Кучковичей и Рюриковичей, умом она нашла решение.

Мы с ней в этом похожи: берём существующие детали, комбинируем, складываем по-новому… Не сколько ломимся через бурелом препятствий, сколько пользуемся уже сложившимися обстоятельствами. Где-то жёрдочка через болото упала, где-то в стенке дырка была. А мы чуть подвинули, чуть расширили…

Глава 544

Тут нужно чуть вернуться назад.

Пока я «воевал с призраками собственного прошлого и святорусского настоящего» в Луках, на «Святой Руси» случилось событие, которое позволило «воевать с призраками будущего»: в феврале 1167 года умер князь Вщижский Магог.

Сердце юноши, не выдержав нарастающего гигантизма тела, разорвалось.

Следствием этого печального, хотя и незначительного, с точки зрения мирового прогресса всего человечества, события явилось, в моей АИ, изменение судьбы Священной Римской Империи Германской Нации. И прочих там всяких… западных, южных, северных и восточных.

Какая связь? — Прямая. Всё в мире связано со всем. Только надо найти эти ниточки. Или — сплести. И видя их — «правильно» подёргать. А уж кому, как не попандопуле, «Зверю Лютому» — связывать и развязывать, сплетать и разрубать?

— Магог… Вщиж… Кто это? Где это? — Не знаю, не ведаю. Хрень какая-то.

Точно. В рамках школьного учебника истории… «не ведаю». Только я — не в учебнике, я тут — жизнь живу. То, что через восемь веков выглядит как малозаметная давно высохшая тля на сучьях дерева Иггдрасил, для меня здесь — живой человек. Только что был.

Магог умер. Тело его торжественно погребли под полом храма, построенного масонами Барбароссы, присланных Андреем Боголюбским. Там, спустя столетия, археологи найдут княжеские останки.

Прервалась ещё одна ветвь славного древа рюриковичей. Княжество Вщижское прекратило существование, удел вернулся под власть черниговских князей. Гамзила обязательств своих перед сыновьями покойного дяди (Свояка) не исполнил — доли им в наследстве Магога не дал. Отчего намечалась уже война, но Ростик, Великий Князь Киевский, ратуя о мире и зяте, «примирил ссору».

Действия князей, последовавшие за смертью Магога — описаны в летописях. Но есть персонаж, весьма причастный к произошедшим событиям, но в летописях не упоминаемый.

Юная вдова отвела сороковины по смерти мужа и собралась, было, в дорогу. Оставаться в семье покойного супруга, а конкретно — у Гамзилы «в запечке», не захотела, решила вернуться в родительский дом.

Не ново: её свекровь, ни разу в жизни не виданная княгиня Ольга, десятилетием раньше сходно сбежала из-под власти тогдашнего Черниговского князя Изи Давайдовича в Степь к хану Башкорду.

«Лучше к поганому в юрту, чем к этим в чулан».

«Культурная традиция», заложенная основателем рода, Гориславичем, двоюродным братом Мономаха, «нехорошо» державшего у себя в плену вдову, невестку Мономаха, после убийства её мужа в бою под Муромом.

За восемь лет супружества женщина не обзавелась ни детьми, ни сколько-нибудь великими богатствами. Раздел имущества, произведённый братом Гамзилы — присланным во Вщиж Ярославом, и его боярами, вполне достойных по жадности своего господина, был просто грабительским.

Новгород-Северский князь Олег, взбалмошный сын безбашенного Свояка, бывший зять-фехтовальщик Долгорукого, нынешний зять Великого Князя Киевского, ущемляемый в наследстве, выразил своё неудовольствие действиями родни. На том дело и закончилось — грабёж вдов-княгинь в эту эпоху входит в обиход русских князей. Приглашение «пограбить вдову» от черниговского епископа Антония — я уже…

Споры и ссоры, переписка с Черниговом и Новгород-Северским заставили вдовицу несколько затянуть свой отъезд. Наконец, с непрерывно уменьшающейся, разбегающейся в поисках более «хлебных мест» свитой, двинулась она санями в дорогу.

Едва поднялись они по Болве, Неручу, до речки Волок, с тем, чтобы через селение с таким же названием перетащиться в Ресу, пройти пока ещё весьма густой Серенский лес, спуститься в Угру и далее в Оку, как пришли оттепели, дороги рухнули.

Княгиня принуждена была ожидать в приречном селении, в городке Корьдне, что стоит с древних, ещё до-славянских, времён при впадении речки Коринки в Ресу, упоминаемом Мономахом в рассказе о первом походе его на Вятичей. Провести едва ли не месяц в крестьянской избе, в сырости, грязи и неустроенности.

Смерть мужа, внезапное, хоть и давно предвиденное, вдовство, имущественные ссоры с холуями жадноватых родственников, наконец — бесконечное ожидание в сырых мартовских туманах, удручали её чрезвычайно.

Её — Ростиславу Андреевну.

Единственная дочь Андрея Боголюбского была выдана замуж семи лет отроду. Я описывал подробности этого бракосочетания: как вывалился из Болвы в Десну «свадебный поезд» с суздальскими и муромскими полками, как перекрыли «поезжане» дороги осаждавшим Вщиж дружинам русских князей…

И случился — брак. Династический.

Боголюбский получил на Десне союзника. Годы мира, установившегося после этого на «Святой Руси», есть, в немалой степени, результат этого союза. Свояк, добившись от Магога феодальной клятвы — «почитать в отца место», лезть в верховья не желал. А Ростик, хоть и тянул руки к Залесью, хоть и поддерживал Рязань против Суздаля, но без Свояка ломиться по Десне — не рисковал. Отчего все и помирились.

Боголюбский строил в Залесье храмы и Золотые ворота, Ростик умиротворял Русь и гонял степняков. Все занимались полезным делом вместо обычного безобразия предшествующей междоусобной войны. Просто потому, что на «дороге» стоял невелик городок, а в городке сидел юный князь очень большого роста. Который — «не нашим, не вашим», а сам себе «на уме». Точнее — на семилетней девочке.

Тут у меня снова выносит мозг. От тяги коллег и коллегш к попадизму. Без осознания — куда они вляпнуться намылились.

Куда-куда? — В средневековье.

Понимаете ли вы, коллеги, что «Святая Русь», по вашему, непредвзятому и непрофессиональному мнению — страна педофилов?

Попробуйте переварить это утверждение.

Оно — ложное.

Не по фактам, а исключительно по вашей этической оценке этих фактов.

Все взрослые туземцы, цвет и соль нации — сношают несовершеннолетних. Среди десятков миллионов людей, живших эти века на этой земле едва ли найдётся миллион тех, кто совершил первое соитие в «кошерном», по вашему и УК РФ мнению, возрасте.

Почти все мужчины в десятках поколений наших предков — контингент ГУИНа по сексуальным статьям? Тысяча лет истории России — история государственной, общественной, общепринятой… педофилии?

И вы стремитесь туда попасть?! Это ваша мечта?!

Следует ли мне снова вспоминать слова графини Ростовой, обращённые к дочери её Наташе: тебе скоро шестнадцать, я в твоём возрасте уже была замужем. Или нянюшки Татьяны Лариной: мне было тринадцать, мой Ванюша ещё моложе. Пушкинскую издёвку: родители вывезли её на ярмарку невест в 13 лет под видом семнадцатилетней. И продолжали делать это десять лет. Шекспировское: «Видала я в Вероне и моложе матерей…».

Так — везде. Во всём этом мире. Это — норма. И для вас — тоже. Если вас угораздило вляпнуться в прошлое человечества.

— Следует ли мне ожидать упрёков в попытке замазать славное имя «Святой Руси» обвинениями в педофилии?

— Да.

— Будут ли такие упрёки обоснованы?

— Нет.

Ибо упрекающие не знают смысла произносимых ими слов. А прочитать словарь — не в состоянии.

Обратимся к определению:

«сексуальное предпочтение детей (мальчиков или девочек, или и тех, и других), как правило, допубертатного или раннего пубертатного возраста…».

«…в массовом употреблении термин нередко ошибочно используется применительно к сексуальному влечению не только к детям допубертатного и раннепубертатного возраста, но и вообще к лицам, не достигшим совершеннолетия».

Это «ошибочно» и заставляет часть «благожелательной публики» выше подпрыгивать и ширше побрызгивать. Разными кипящими жидкостями внутреннего производства.

1. «Брачный возраст».

«Совершеннолетие» и «минимальный брачный возраст» — два разных понятия. Комбинируются в человеческих сообществах самым причудливым образом.

Законодатель РФ их объединяет.

В США, где совершеннолетие с 21 года, двaдцaть пять штaтoв вообще нe уcтaнaвливaют минимальный брачный вoзpacт. Нa Aляcкe и в Ceвepнoй Kapoлинe мoжнo c 14. B Hью-Гэмпшиpe — 13 лeт для дeвoчeк и 14 — для мaльчикoв.

В Польше брак — с 18 для мужчин и с 16 для женщин. При равенстве в совершеннолетии.

Если вашей жене-полячке 16 — вы «педофил». В РФ. В рамках УК и общественного сознания.

В Китае брачный возраст: 20 лет для женщин и 22 года для мужчин. Если вашей жене 18 — вы «педофил». В КНР.

Китайский законодатель в 21 в. считает, что к этому возрасту люди могут стать достаточно самостоятельными в эмоциональном и в материальном плане, сделать осознанный выбор. При том, что совершеннолетие — в 18. Выбрать главу государства, защищать Родину — годен. А жену — нет.

2. Совершеннолетие.

Понятия «несовершеннолетние» почти всю историю человечества не было.

Существенной фазы развития вашей личности — у туземцев нет. Часть вашей жизни, вас самих — отсутствует. Как с печенью:

— Печень? — Не, у нас такого нет. Не выросло. А зачем?

Китайское «люди могут стать достаточно самостоятельными…» в истории человечества — недавняя выдумка. Человек в средневековье — любой, в любом возрасте — не может быть самостоятельным. Выбор осуществляет не человек (он/она), а семья, клан, племя.

Римское право, и выросшее из него каноническое, определяло брачный возраст с 12 лет. Есть — взрослые, младенцы, дети.

В день Симеона батюшка

Сажал меня на бурушку

И вывел из младенчества

По пятому годку,

А на седьмом за бурушкой

Сама я в стадо бегала,

Отцу носила завтракать,

Утяточек пасла.

Потом грибы да ягоды,

Потом: «Бери-ка грабельки

Да сено вороши!».

Все, кроме младенцев, несут, в рамках своих гендерных и социальных свойств, полную ответственность за совершаемое. Это отражено и в нормативных документах.

Пример: Нифонт, епископ Новгородский, обсуждает с попом Кириком разные повседневные актуальные церковные дела Новгородской епархии середины 12 века. Типа:

«А вот, владыка, если женщины больше всего кланяются до земли в субботу, и говорят, что за упокой кланяемся?» «Запрещай — сказал — это делать. В пятницу после вечерни не давай кланяться, а следует в воскресенье после вечерни».

И, среди прочего, волнующего пастырей:

«Я сказал ему, а если дети лезут друг на друга, не понимая? В этом, сказал он, мужскому полу до 10 лет нет греха, а о девицах не пытай, могут и раньше испортить себя — таковы у нас юнцы».

Нифонт использует понятие греха. Что есть признак взрослого, отвечающего за свои действия, человека. В терминах УК РФ 21 века — «совершеннолетний». С 10 лет. До этого — «дитя невинное».

«Вопрошание Кирика» оказалось настолько актуальным для Руси, что его веками переписывают, кусками включают в другие обязательные к исполнению нормативы типа «Кормчих книг».

Другая сторона — эмоциональная. Лермонтов:

«Кто мне поверит, что я знал уже любовь, имея 10 лет отроду?

Мы были большим семейством на водах Кавказских… К моим кузинам приходила одна дама с дочерью, девочкой лет 9. Я не помню, хороша собою была она или нет. Но ее образ и теперь еще хранится в голове моей; он мне любезен, сам не знаю почему. — Один раз… я вбежал в комнату: она была тут и играла с кузиною в куклы: мое сердце затрепетало, ноги подкосились. — Я тогда ни об чем еще не имел понятия, тем не менее это была страсть, сильная, хотя ребяческая: это была истинная любовь: с тех пор я еще не любил так. О! сия минута первого беспокойства страстей до могилы будет терзать мой ум! — И так рано!.. Надо мной смеялись и дразнили, ибо примечали волнение в лице. Я плакал потихоньку без причины, желал ее видеть; а когда она приходила, я не хотел или стыдился войти в комнату. — Я не хотел говорить об ней и убегал, слыша ее названье (теперь я забыл его), как бы страшась, чтоб биение сердца и дрожащий голос не объяснил другим тайну, непонятную для меня самого. — Я не знаю, кто была она, откуда, и поныне, мне неловко как-то спросить об этом: может быть… не поверят ее существованью — это было бы мне больно!.. Белокурые волосы, голубые глаза, быстрые, непринужденность — нет; с тех пор я ничего подобного не видал… потому что я никогда так не любил, как в тот раз… в 10 лет… о эта загадка, этот потерянный рай до могилы будут терзать мой ум!.. иногда мне странно, и я готов смеяться над этой страстию! — но чаще плакать».

Коллеги, а как у вас этим делом? Я про Лермонтова, а не про то, о чём Нифонт.

Понятно, что такой уровень эмоционального развития, каковой выказывает Михаил Юрьевич, не каждому даётся. Что чувства человеческие, подобно органам телесным, нуждаются в правильной тренировке, и не все такое проходят. Кому — не повезло, кому… просто не дано.

3. Пубертат.

Ещё одно слово, частенько используемое в бытовом сознании. В истории человечества, кроме пары последних веков — отсутствует.

Ме-е-длено.

На Руси нет «пубертатного возраста».

Т.е. «процесс изменений в организме подростка, вследствие которых он становится взрослым и способным к продолжению рода» — есть. А социального явления — нет.

Коллеги, сочувствую. Переживания, составляющие часть формирования вашей личности, аборигенам просто не понятны.

Хуже: и ваши потомки вас тоже не поймут — понятие и в 21 веке «плывёт» по существенным деталям.

«Этап подросткового возраста включает в себя четырнадцать лет: от появления первых вторичных половых признаков в 9-10 лет до формирования социально зрелого члена общества примерно в 24 года. Еще недавно возрастные рамки были уже: от 14 до 19».

Ваше будущее — толпы пубертатных особей обоего пола с «калашами» на бронетехнике, в кабинах «пятого поколения» и на пусковых «гиперзвуковых». «Онижедети» в роли электората.

«Пубертатного возраста» нет у стайных животных. Можешь плодиться и кормить себя, свою самку, детёнышей? — Взрослый.

Так откуда же…?!

Издалека. Вспомним о бедной трехлетней самочке австралопитека Люси, которая упала с дерева три миллиона лет назад в Эфиопии. Отчего и умерла, оказав неоценимую услугу антропологии.

«Некоторые особенности строения стопы трёхлетней девочки свидетельствовали о том, что большую часть времени она вела древесный образ жизни… у афарских австралопитеков не было ни огня, ни каких-либо других средств защиты от хищников, молодым особям надёжнее всего было вести преимущественно древесный образ жизни… анатомическое строение нижних конечностей детёнышей A. afarensis отвечало их потребностям в безопасности. И только повзрослев, гоминиды могли без опаски перемещаться по земле».

Здесь «пубертат» соотносится не с социальной или сексуальной зрелостью. Но со зрелостью анатомической — «строение нижних конечностей»

Что-то рвануло в Северной Атлантике и Африка начала разваливаться. Циклоны приносили достаточно для леса влаги только до Рифтовой долины. Восточнее — всё усохло, деревья — кончились, обезопаситься — негде.

А когтей и клыков? — Выросло. У павианов. С тех пор они и не изменились.

Остальные…? — Выживали только умные. Отчего размеры мозгов начали расти. Умный даёт такое же умное потомство (ну-у… типа…). Которое убивает самок. Своим рождением — большая голова не проходит родовыми путями.

Эволюция побежала решать эту проблему сразу несколькими дорогами.

Сами обезьяны прибавили в росте. Соответственно — пути стали шире. Черепушка у новорожденных встала домиком: кости черепа складываются бутончиком как лепестки розы, а уж потом… Долго не зарастающий родничок на черепе ребёнка — место соединения костей.

Для выживания наиболее ценны верхние, более поздние слои коры головного мозга. Они растут уже внутри твердеющего черепа и является объектом анекдотов. «Извилина — одна. Да и та — от фуражки». Складки поверхности, позволяющие увеличить количество клеток в этих слоях.

Такое развитие главного средства выживания требует особого явления — длительного младенчества, периода заботы и обучения.

Волк в год — взрослая особь, жеребёнок через час после рождения — может скакать рядом с матерью, шимпанзе к трём годам — законченная личность, ничему уже не может научиться.

Человеческий детёныш становится автономным после четырёх лет. До этого он не выживает без постоянной поддержки стаи, семьи. До этого он учится. Учится жить.

С этого возраста, с пяти-семи лет, начинается трудовая деятельность у детей в «Святой Руси». Понятно, что далеко не всякую работу такая особь может исполнить. У Энгельгардта десятилетний подпасок способен зарядить фузею наполеоновских времён и направить в сторону волка. Он ещё маленький — не может удержать ружьё на руках. Но может положить на ветку. И бабахнуть.

В 12–14 лет следующий шаг — половое созревание. Весь в прыщах? — Годен. К жизни. В которой главное — кушать.

Ситуация начала меняться после «краха равенства» — социального расслоения человеческих сообществ.

В классовом обществе чтобы «кушать» в некоторых группах — нужно учиться дальше. Жрецы, аристократы, ремесленники. И потомки родственников девочки Люси, вслед за «отложенным рождением», реализуют «отложенную взрослость». К длительному «младенчеству биологическому» добавляется всё более длительное «младенчество социальное».

В совейском фольке разница между биологическим и социальном созреванием выражалась, например, фразой:

«Люблю я комсомольцев. Вони робят як диты, а пьют та гуляют як доросли».

«Пить и гулять» хомнутое сапиенсом тело уже годно. А оценить «социальные последствия» своих действий — мозгов не хватает.

Будем точны: оценить последствия своих действий не могут и многие люди более старшего возраста. Дело не в мозгах — в социуме. Который нормальными сапиенскими мозгами — не просечёшь.

«Умом Россию не понять…». И не только Россию.

Стаи стали великоваты, структуры усложнились — учиться надо. А без понимания и предвидения совать что-то куда-то… Палец во фрезерный станок, например… У обезьян таких проблем не было, мозги на это не заточены.

Коллеги, если уж вы вляпнулись в эти времена, и вам, по «политической необходимости», приходиться лезть на малолетку, то не воротите нос, а извольте исполнять «супружеские обязанности». С последующей обязательной демонстрацией самцового удовлетворения от разрывания девственной плевны и подтверждающих этот жизненный успех простыней.

Иначе вас не поймут. Все. Весь наш народ святорусский! Начиная с малолетки-супруги. «Я ему не понравилась! Он мною брезгует!». После чего вам придёт конец. Вероятно — мучительный. И прогрессу всего человечества, само собой.

Разобравшись с «несовершеннолетними», коих здесь просто нет, обратимся к детям — к лицам, не достигшим 12 лет по римскому (и российскому) праву.

Для прояснения и понимания рассмотрим же священные и достоверные кадисы. Например: Сахих аль-Бухари. Хадис N 3894:

Сообщается, что 'Аиша, да будет доволен ею Аллах, сказала:

«Мой брачный договор с Пророком, да благословит его Аллах и приветствует, был заключён, когда мне исполнилось шесть лет. Потом мы приехали в Медину и остановились (в квартале) бану аль-харис ибн хазрадж. После этого я заболела, и у меня выпали волосы, а потом они снова отросли. (Однажды, когда) я качалась на качелях вместе с моими подругами, моя мать Умм Руман пришла ко мне и громко позвала меня, а я подошла к ней, не зная, чего она хотела. Она взяла меня за руку и привела к дверям дома. Я тяжело дышала, а когда моё дыхание стало успокаиваться, она взяла немного воды и протёрла мне лицо и голову, после чего ввела меня в дом. В этом доме находились женщины из числа ансаров, которые стали говорить: „(Желаем тебе) блага, благословения (Аллаха) и удачи!“ И (моя мать) передала меня (этим женщинам), которые приготовили меня (к свадьбе), а утром пришёл Посланник Аллаха, да благословит его Аллах и приветствует, и (моя мать) передала меня ему, а было мне тогда девять лет».

Эти слова подтверждаются также хадисами NN 3896, 5133, 5134, 5156, 5158 и 5160. Этот хадис передали аль-Бухари 3894, Муслим 1422, Ибн Маджах 1876, Ибн Хиббан 7097.

Что же мы видим в словах Айши, да будет доволен её Аллах? — То, что в исламе нет педофилии. Пророк Мухаммад, мир ему, женился на 6-летней Айше, когда ему было 54 года. Когда ей исполнилось 9 лет, пророк использовал Айшу как женщину.

Как я слышал, спустя почти полторы тысячи лет торжества истинной веры, появились некоторые… не побоюсь этого слова — исследователи. Которые в своей безмерной глупости осмеливаются намекать, что Айша была старше. Отступники, еретики, и изменники! Как смеют они утверждать, что Сунна, вторая по святости книга после Корана, содержит ложь?! Они умрут! И злобные дэвы будут бить их горящими вениками в аду!

Через 9 лет Айша овдовела. Мухаммад умер на её руках.

Пророк говорил: «Айша превосходит всех женщин так же, как сарид превосходит все блюда». Сарид — излюбленное блюдо арабов, суп с накрошенным хлебом.

Пророк Аллаха знает как нам жить. И 2 миллиарда мусульман живут по закону Аллаха. Используя сообщённые в хадисах события из жизни пророка, мир ему и благоволение Аллаха, в качестве проявления высочайшей мудрости и истинной праведности.

«Сделать бы жизнь с кого?…» — Вот с него, с Пророка, да благословит Аллах дела и слова его.

Итак, были совершены обряды, принятых в оазисах Счастливой Аравии среди тамошних племён в 7 веке от РХ: сговор, сватовство (хитба), передача невесты в дом жениха (зифаф), свадебное торжество (урс, валима).

Был уплачен махр (он же — калым).

Махр определяется во время хитба по соглашению сторон. В случае вдовства или развода по требованию мужа (таляк) махр остаётся у жены. Махр выплачивается непосредственно жене и является частью её собственности.

«Передается от 'Аиши, да будет доволен её Аллах, что Посланник Аллаха, да благословит его Аллах и приветствует, сказал: Поистине, благословенна та женщина, чья помолвка была легкой, чей брачный дар был легким, и которая быстро беременеет».

Её махр был лёгок. Ибо её отец Абу Бакр, брат Пророка, один из успешнейших купцов Мекки, дал Посланнику Аллаха пятьсот дирхемов в долг. Чтобы Пророк смог отдать их шестилетней девочке — собственной племяннице.

Были приглашены свидетели.

Свидетелями на свадьбе могут быть либо двое мужчин, либо мужчина и две женщины (в исламе голоса двух женщин приравниваются к одному мужскому). Всеми свидетелями женщины не могут быть — такой брак считается недействительным.

Прошло три года и состоялась «первая брачная ночь». Которая, судя по словам Айши, была не ночь, а утро («утром пришёл Посланник Аллаха…»).

И это правильно. Ибо ночью люди спят. Между тем, факт «первой брачной ночи» (по маликитскому, например, мазхабу) должен быть засвидетельствован двумя мужчинами, в противном случае договор о браке аннулируется и объявляется о разводе без права возвращения.

Попробуйте представить процесс в подробностях. Глазами очевидца. Вашими глазами, коллеги.

Вот солнце. Оно светит. Вот девочки восьми-девяти лет, второй-третий класс. Подружки весело качаются на качелях. Активная физкультура на свежем воздухе. Вот во дворик вышла мать одной из них и позвала дочь. Вот ребёнок, раскрасневшийся от игр, послушно подбегает к матери.

Всё. Детство кончилось. Пошли.

Коллеги, вы мечтаете видеть это? Принимать в этом участие? В какой роли? Или хотите немедленно прекратить такую «милую», «древнюю», «священную» традицию? — Тогда вам придётся убивать. Её носителей. То есть — всех взрослых мужчин и женщин. А дети, в подавляющем большинстве своём — умрут сами.

«Что хорошо для Форда — хорошо для Америки».

Подобный «империализм» — ваша мечта? Вы уже сделали свой «Форд Моторс»? — Делайте. Если получится, лет через тридцать, ваше мнение будет иметь значение. Среди прочих. А до тех пор… живите свою жизнь… в этом во всём.

Чтобы вляпнуться в подобную ситуацию вовсе не обязателен «пролёт по дереву Иггдрасил». Достаточно полёта на самолёте. Выберите случайным образом пункт назначения, оставьте в аэропорту в камере хранения атрибуты вашего прежнего существования — деньги-документы-мобильник-шмотки, отойдите от туристической зоны на сотню вёрст… С немалой долей вероятности вы попадёте в сообщество хомнутых сапиенсов, в котором ваша этическая система будет… несколько травмирована. Своим отличием от этики аборигенов.

Вы стали чуть-чуть попаданцем. Как я. Только у меня — нет ячейки со шмотками, нет обратного билета…

Три пути попаданца: убивать (носителей традиции), смириться (с традицией), проповедовать (отказ от традиции).

Первый путь — кровав, второй — омерзителен, третий… «жаль только жить в эту пору прекрасную уж не придётся ни мне, ни тебе…».

Остаётся четвёртое — смешение трёх первых. Кроваво побулькивающее дерьмо со светлой перспективой. С вашим участием.

Доели «свадебного барана», покачались на качелях, умыли лицо и приступили. К исполнению супружеского долга. Мужчина предпенсионного возраста залез на второклассницу в присутствии двух дееспособных мужиков.

Последняя фраза ошибочна дважды. Ибо пенсий в тех местах в те времена не платили. Не как в РФ — до 65, а вообще. Да и школьниц — не было. Ибо не было школ для девочек. Хотя Айша, как известно, выросла в умную и образованную женщину, не лишённую дара стихосложения.

Всё — в восторге.

Пророк — подтвердил следование по пути Аллаха. «Плодитесь и размножайтесь» в разных формулировках присуще всем религиям.

«Размножиться» «правильно» — Пророку не удалось, сыновей у него не было. Уверен, что такова была воля Аллаха. Ибо даже волос не упадёт с головы человека мимо попущения Всемогущего, Милосердного.

Девочка, ощутив в себе член и семя Пророка, возрадовалась и возблагодарила Аллаха за выпавшее на её долю счастье. «Ведь я этого достойна». Ибо — приобщилась. Формулировки типа «и станут муж и жена — одно тело» повсеместны. Стать же частью тела Пророка, хотя бы — вместилищем части его… высочайшее счастье.

Зависть, восхищение, преклонение… явленные девятилетней девочке со стороны взрослых и уважаемых женщин из числа ансаров Пророка, приуготовлявших её к сношению с провозвестником высшей и последней небесной истины, доставили ей немалое удовольствие и наполнили душу радостью.

О почтеннейшие из правоверных! Чьи бороды седы, а мозги наполнены Кораном и Сунной! Дозволено ли мне будет дать совет тем из вас, кто испытывает неизъяснимое наслаждение совокупляясь с юным телом женского пола, ещё не достигшего и собственного десятилетия? Одухотворённых стремлением идти по пути, начертанному Аллахом и выраженных в деяниях Пророка Его?

Вот что я сказал бы вам раньше:

— Поезжайте!

Не как Паниковский — товарищу Бендеру:

— Поезжайте в Киев!

Отнюдь. Поезжайте в Татарстан. Ибо в этой части нашей Родины Семейный Кодекс, принятый в декабре 2008 года, утверждал: «В виде исключения при наличии особых обстоятельств может быть разрешено вступление в брак лицам, не достигшим возраста шестнадцати лет». То есть — нижняя граница вовсе не устанавливалась. Особые обстоятельства — это… «обстоятельства, которые могут быть признаны особыми». Формулировка может толковаться весьма широко. Чем, скажем, национальные традиции не «особые» обстоятельства?

Другая благословенная земля, где чтут Пророка и следуют его законам и примерам — Башкоркостан. Там тоже не была законом установлена нижняя граница возраста брачующихся.

Если бы вы своевременно поехали туда, то ваше стремление уподобиться Пророку в его детско-сексуальных практиках, не были бы сопряжены с тревогами по поводу нарушения УК РФ.

Увы, всё приходит в упадок. И даже почитание Аллаха. Среди глупых и безнравственных людей, нагло ставящих свои выдуманные «федеральные законы» выше небесного, последнего, высшего законодательства.

Поэтому ваши расходы возрастут многократно. На поездку в Пакистан, например. Где обычай, называемый вани, используется для погашения неоплаченных долгов путём выдачи замуж девушек. Средний брачный возраст в таких сделках — девочки от 5 до 9 лет. Или в Нигерию, Кению, где минимальный брачный возраст для девушек определён в 9 лет. И, конечно, 25 штатов США ждут вас.

В других же местностях… Но какое значение имеет для вас, истинно правоверных, суждения каких-то гяуров и кяфиров? Даже и наказание, будучи наказанием за следование по пути Пророка, возвеличит вас и поспособствует. Попаданию в рай, конечно. А уж там-то… семьдесят девственниц… без перерыва… с утра до вечера… до скончания веков…

И будет вам счастье. Посмертно.

Итак повторю: в исламе нет педофилии. Как и в христианстве или иудаизме. Ибо религия составляется и распространяется среди людей нормальных. Не страдающих болезнями и расстройствами.

По десятому пересмотру (МКБ-10) Международной классификации болезней педофилия относится к классу V — психические расстройства и расстройства поведения.

Болезнь — отклонение от нормы. Расстройство поведения. Здесь — не болезнь. Ибо — норма.

Понятно, что у Пророка, да благословит его Аллах и приветствует, были ещё и отклонения: у нормальных людей не звучит в голове десятилетиями голос архангела Джебраила.

Похоже, что и сам Джебраил был, в этом случае, несколько неадекватен. Начинать с команды «Коран» («Читай»), обращаясь к неграмотному человеку… Дальше должно было быть явлено чудо мгновенного усвоения грамотности. Но… или субъект оказался методически несостоятелен, или объект был настолько непригоден, что и архенголоидности «гласа божьего» оказалось недостаточно.

Отметим, что часть профессионалов полагают, что педофилия есть специфический социальный конструкт нашего общества, где запрещены сексуальные контакты между детьми и взрослыми, а в обществах, где такие контакты считались нормой, употребление термина «педофилия» некорректно.

Коллеги, вы уже поняли, что вляпнулись в общество, где «употребление термина некорректно»? Что здесь «все так живут»?

«Здесь» — везде и всегда. Всё человечество раньше 19 века. Только распространение англосаксонского протестантизма и российского большевизма, с их втягиванием женщин в сферу промышленного производства, с появлением у них собственных источников существования, создало предпосылки для «женской половой свободы». Материальный фундамент слова «нет».

Иначе:

— Вон пошла! И — сдохни! От голода.

Посмотрите на ситуацию Айши и Мухаммеда с позиций УК РФ, его статей 131–135. Вы увидите, что всякие рассуждения об изнасиловании, развратных действиях или растлении — не могут быть применены.

Нельзя, например, пытаться навесить на Пророка статью 131 УК РФ, часть 4, пункт б): «от 12 до 20 или пожизненно». Можно ли считать насилием — общественное мнение? Опасение вызвать неудовольствие папы и мамы? Советы старших? Восхищение подруг? Религиозный угар и экстаз?

«По согласию». Всеобщему и восторженному.

Ваше мнение, ваше этика — сиюместна и сиюминутна. Ей соответствует, более-менее, свод законов РФ. Но и ваша этическая система, и законодательство — меняются. Прямо на глазах вашего поколения. То, что было «плохо» тридцать лет назад, например: «частная предпринимательская деятельность» — уже таковым не является.

Так почему же вы считаете, что ваше сегодняшнее «ах какая гадость» было «правильно» в средневековье?

Иной уровень материального производства порождал иные общественные отношения. И — иные системы ценностей. В которых, например, каннибализм («съесть печень врага») — цель, гордость.

Вляпнувшись сюда вы можете проявить свою этику. И — сдохнуть. Как советуют дону Румате его коллеги. Можете помалкивать. «Молчание знак согласия». Вашего. Или, зарыдав и озлобившись, бежать «в горы, в пустыни, в пещеры». В надежде собрать там единомышленников, открыть им истину… И мечтать о том, что когда-нибудь… появится какой-нибудь «Миланский эдикт». И ваше представление о «хорошо» восторжествует. Кое-где. На какое-то время. Сильно потом.

Юридически же основа невиновности Мухаммеда перед УК РФ состоит в утверждении законодателя (примечание к ст. 131): лица моложе 12 лет в любом случае должны признаваться находящимися в беспомощном состоянии. Так как, по мнению законодателя, они не могут понимать характер и значение совершаемых с ними действий.

Однако не исключается признание отсутствия беспомощного состояния у малолетней потерпевшей, имеющей «достаточную степень осведомлённости о социальной сути половых отношений».

Айша имела «достаточную степень осведомлённости». И «социальная суть» — «действующая жена» Посланника Аллаха — соответствовала её желаниям.

Она была, безусловно, в «беспомощном состоянии». В том смысле, в каком беспомощен всякий ребёнок в обществе патриархальном, как беспомощен всякий уверовший, перед пророком своей веры. И это — норма.

В патриархате (это откуда «источники и скрепы») полноправными членами являются главы кланов. В несколько меньшей степени — главы семей. Остальные — одинокие мужчины, женщины, дети — беспомощны по определению. Данном нам по воле Аллаха, Христа или иного… держателя небесной справедливости.

Это слабо связано с возрастом человека. Куда более — с «возрастом» общества. Вот как раз сейчас, в 12 веке, римско-католическая церковь начала позволять женщинам старше 25 лет самим выбирать себе мужей. И несколько смягчила свою позицию в отношении «тайных браков». Что в следующих столетиях в Европе воспринималось… неоднозначно.

В России…? Брак без родительского (опекунского) благословения…? — Описан, например, Герценом в «Былое и думы». Герцену повезло — вменяемый архиерей попался.

* * *

Боголюбский, выдав семилетнюю дочку замуж, не нарушил СК РФ. Ибо ни СК, ни РФ — нет. Зато есть «особые обстоятельства» — гос. интересы. Суздальское княжество суверенным государством не является — часть «Святой Руси». Но, поскольку возможности для междоусобиц уменьшились, то гос. интересы — удовлетворены.

Глава 545

«Свадебный поезд», возглавляемый двенадцатилетним старшим сыном Изяславом пришёл во Вщиж. Где братик, представляя особу папочки, отвёл сестрицу в церковь для венчания с четырнадцатилетним князем Святославом Владимировичем. Который Магог.

Все радовались. Князь и жители — избавлению от страданий и опасностей осады. Княжич — удачному исполнению своей первой княжеской миссии. Княжна — повышению своего социального статуса. Осаждавшие город дружины — завершению похода. Митрополит Федор, только что этим летом прибывший из Константинополя — умиротворению паствы и росту морального авторитета святой церкви нашей. И своего авторитета — тоже.

Многие в детстве завидуют взрослым. Их свободе и возможностям. Не могу вспомнить ребёнка, который бы сказал:

— Я хочу остаться маленьким.

Другое дело, что у части взрослых потом появляется мечта «вернуться в детство». Впасть.

«Куда уходит детство,

В какие города.

И где найти нам средство,

Чтоб вновь попасть туда…».

Это — «взрослая песня». Дети из детства — торопятся выбраться.

Вот и Ростислава стала «как большая». Её переодели в наряд замужней женщины.

К слову: в средневековье нет детской одежды. Обычный дресс-код конкретной социальной группы, только размеры меньше. Детей сажают за общий стол. И наливают «как большим».

Отритуаленные по святорусскому княжескому обряду, «молодые» были препровождены в опочивальню. Где и обнаружилось, что «молодой» не совладал с «чашей отца своего». Я про этот «тазик» уже говорил, в Эрмитаже лежит.

Подобно известной истории, случившейся раньше в Палестине, где прозвучало: «Господи! Да минует меня чаша сия»… «тазик» — не миновал.

После чего…

* * *

Юрист второй половины 19 века утверждает:

«если бы жена и сопротивлялась его [мужа] желанию и он употребил насилие для удовлетворения, он всё-таки не может быть наказан как изнасилователь на том основании, что совокупление есть конечная цель брака, и женщина, вступая в супружество, тем самым отрекается в отношении мужа от права неприкосновенности».

В 12 веке таких изысканных формулировок не используют. Да и Магог не соображал настолько, чтобы что-то формулировать. Кроме: «Молчи, дура»

Чисто для справки. Древние кодексы, и «Русская правда» в том числе, устанавливают наказание за изнасилование. Но смысл понятия совершенно иной. В патриархальном обществе защищается право собственности конкретного мужчины на конкретную женщину. А отнюдь не то, что декларируется в 21 веке:

«Основным непосредственным объектом изнасилования является половая свобода (право по своему выбору вступать в половые отношения с определённым партнёром)».

Сравните с Десятой заповедью:

«Не желай жены ближнего твоего, и не желай дома ближнего твоего, ни поля его, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ни всего, что есть у ближнего твоего».

Женщина есть часть имущества. В ряду дома, полей, рабов, скота. Нельзя ездить на чужом коне без спросу. На чужой бабе — аналогично.

О какой «половой свободе» может идти речь в «Святой Руси»?

— Хочешь половой свободы? — Курва. Проваливай. Ищи дурака, который будет кормить тебя.

Это — мягкий вариант, «ныне отпущаеши». Более простой — в морду. Ещё: порка в нескольких вариантах — «ума вложить», «шкуру спустить» или яма — «пущай охолонёт».

Пожалуй, чётче всего подробности этой позиции выражены в первоисточнике, в нормах Ветхого Завета: при изнасиловании женщина не каралась смертной казнью, если это было в поле и «отроковица обручённая кричала, но некому было спасти её» — побивали камнями только насильника. Если же не кричала или это было в городе, где кто-нибудь должен был услышать её крики, то это не изнасилование, а блуд, что наказывалось смертью обоих.

Понятно, что неизбывное стремление потомков широконосых обезьян к промискуитету, периодически прорывается. И давится. Например, в форме «большого женского обрезания» в исламе — профилактически, или, как я видел у утопленницы на Верхней Волге, берёзовым колом, по факту.

И случилось во Вщиже… В исламе это называется «никах», в Европе — консуммация. На Руси используют часто эвфемизм «первая брачная ночь».

«Ночь прошла. Ночь прошла.

Снова хмурое утро…».

Утро было солнечное, невеста — зарёванная.

* * *

Вариант во Вщиже — «мягкий», благостный — все живы. Несколько раньше один из английских королей изнасиловал семилетнюю(!) инокиню(!) насмерть(!). Его тут же отлучили от церкви: с «невестами христовыми» так… — не кошерно. Король покаялся, помолился, заплатил. Получил прощение. Ибо сказано: один раскаявшийся грешник приятнее Господу, нежели десять праведников. Повторил ли означенный король процедуру ещё девять раз, для достижения допустимого баланса по критерию «приятнее Господу» — мне неизвестно.

Простолюдины соотносят брак с работоспособным возрастом. У аристократов женщинам работать не надо. Их дело — рожать наследников.

«Кабы я была царицей,

Третья молвила девица,

Я б для батюшки-царя

Родила богатыря».

Впрочем, и это не всегда важно. Военно-политический союз. Сделка. Здесь и сейчас.

Всякая сделка имеет определённый ритуал, подтверждающий её исполнение. Посылка цифрового сертификата, автограф под документом, отпечаток пальца или прикладывание печати… На Руси в торговле — рукобитие. В брачных делах — исполнение супружеского долга. С публичной демонстрацией простыней. Иначе…

— Договор юридической силы не имеет — отсутствует ваша подпись.

В таких ситуация невеста — не человек, а символ. С которым должен быть исполнен оговоренный ритуал.

— Вот икона Богородицы — её надо носить. Вот новобрачная — её надо сношать.

Мнение, возраст, внешность… не существенны. Как не имеет значения формат листа бумаги, на котором написан договор. Важно — наличие подписей.

Часть дам из 21 века, интересующихся кое-как историей, испытывая крайнее неудовольство от несовпадения их представлений о «хорошо» и описанной в источниках повсеместной средневековой «педофилии» в исполнении «храбрых рыцарей», «благородных вельмож» и «мудрых правителей», не учитывающих их (дам) точку зрения на «минимальный брачный возраст», имеют манеру утверждать, что всё это — неправда.

— Ну это же нехорошо! Это же скотство! Мы такое не позволим!

Увы, мнение любых, безусловно приятных во всех отношениях дам и не-дам, из 21 века, в 12 — никого не интересует.

А вот если вас угораздило вляпнуться в средневековье, то… По анекдоту:

— Анка ест селёдку. Значит…

Никто вашего восемнадцатилетия в России (или двадцатилетия в Китае) — ждать не будет. Более того, если вы, всё-таки к семнадцати остались девицей, то — «старая дева». Объект насмешек, унижения. И насилия. Если нет рядом мужчин, которые вынуждены вас защищать. Порой — ценой собственных жизней. Подставлять свои головы ради родственницы-дуры… кому-то охота? — Куда лучше, а часто — и прибыльнее, взвалить обязанность защиты и прокормления на её мужа.

В разных вариантах звучит в русском фольке:

— Пропили меня батюшка с братьями. Выдали замуж за постылого.

Или в песне:

— Матушка! Матушка!.. — Дитятко, милое… Что ж, господь с тобою.

Но даже и имея защиту родного семейства, перестарелая девица и в собственном доме превращается в парию, в «козлу отпущения».

— Я же умная!

— Ты дура корявая. Тебя даже замуж выдать не удаётся!

— А я не хочу!

— Вот и есть — дура. Придётся в монастырь сдать.

Вот примерно так, но — своей волей, сбежала в двенадцать лет из-под венца, тайком, обманом любимых и любящих родителей, Евфросиния Полоцкая. Чего она натерпелась в первое десятилетие своей самостоятельности… зарабатывая на пропитание перепиской текстов в холодном закутке собора, пускаемая туда лишь из милости пресвитера…

Редчайший случай. Дух Мономаха и Чародея в одном теле. Уникальное сочетание ряда особенностей нескольких личностей. И общественно-политических деталей в Полоцком княжестве, «здесь и сейчас».

Какие-то ваши интеллектуальные свойства…

— А я знаю как порох делать!

— Порох? Интересно. Ложись и ляжки раздвинь.

— Но я…

— Потом расскажешь. Про этот твой… потрох.

— Я буду драться!

— Дерись…

И, приходя в себя после потери сознания от удара по голове, например, нагайки с утяжелением, выплёвывая выбитые зубы и ощущая размеренные толчки внутри себя, услышать:

— Зря зубья выкрошили. Ежели ей личико прикрыть, то ещё разика два-три…

Есть, среди современниц в 21 веке, прекрасные бойцы. Великолепно владеющие клинковым оружием или рукопашным боем. И это не имеет значения. Как, впрочем, и для мужчин.

Драться можно с врагом. С одним, двумя, десятью. С обществом? С народом? Достаточно истребить полпроцента и можно жить? Здесь полпроцента населения — полста тысяч душ. Вы готовы? Взять на себя роль Джека Потрошителя национального масштаба? А потом радоваться, глядя как умирают с голоду вдовы и сироты убитых вами? Вы же лишили их кормильцев. Ради чего? Десятки тысяч людей, ваших предков, должны умереть ради вашего личного права свободы выбора сексуального партнёра?

А потом? — На место убитых вами «полста тысяч» придут следующие полста. Уже с опытом. Со знанием о ваших возможностях. И чётким пониманием необходимости вашего уничтожения. И — убьют. Дымом пустят. Как Змея Горыныча. Может кто-то думает, что Русь «добрынями» оскудела?

У вашего тела есть здесь социальная роль. Задаваемая от рождения. Роль — бабы. Холопки или смердячки, купчихи или поповны, боярышни или княжны. Эти роли чётко определяют вашу жизнь. Брак, дом, дети. Вполне определённых типов. Отклонение — кара господня за грехи.

Выскочить из этого…? — Можно. Варианты: инокиня, содержанка, проститутка, нищенка. Ну, или смерть в безоблачном детстве.

Иногда утверждают, что брак заключается пусть и в раннем возрасте, но исполняется по достижению зрелости.

Первое: «зрелость» у здешних женщин приходит с первой менструацией. По каноническому праву — с 12 лет. Пятиклассница? — В койку!

Второе: для аристократической сделки это несущественно.

В договоре может быть прописано «особое условие» — «отложенное исполнение». Типа: помолвка — завтра, секс — после победы. Так женили Ивана Третьего Великого на тверской княжне Марии Борисовне. Княжичу было шесть, невеста — на год старше. Цель — союз ослеплённого московского князя Василия Тёмного с тверским князем Борисом.

Какая любовь?! — Политика! Под угрозой уничтожения всей семьи.

В 12 лет Иван Великий венчается со своей суженной. И вскоре рождается дочь Александра, прожившая инокиней долгую жизнь.

Такая отложенная форма — оформленное согласие высоких договаривающихся сторон.

— Ваньку Горбатого, вернее всего, убьют. Так к чему дочке вдовий плат примерять?

В христианстве — четырёхходовка. Помолвка-венчание-секс-рождение сына.

Помолвка. Имеет, прежде всего, характер хозяйственной сделки. «Рукобития». Именно этот термин звучит в новгородских грамотах. В 19 в: «Во многих местностях России молодые начинают жить вместе после помолвки». Будет ли секс и хозяйственное отделение новой семьи после помолвки — решают родители молодых.

Венчание. Церковный ритуал, призывающий благословение молодой семье, свидетельство бога.

Бывает вариант «брак по доверенности» — жених приехать не смог, его особу в церкви представляет доверенное лицо. Так представлял Всеволод Большое Гнездо сына своего Константина. «Представитель» тринадцатилетнюю жену сына до сына не довёз, сам… «подженился». После последовавшей ссоры отец с сыном не встречались, а в Залессье отменили введённый было (для наследования Константином) майорат.

Консуммация.

Обычный ритуал бракосочетания завершается приведением молодых в спальню, их раздеванием перед толпой сопровождающих, готовых засвидетельствовать под присягой — они, те самые, укладыванием молодых в общую постель.

«На кровать слоновой кости

Положили молодых…

И оставили одних».

Пушкин, описывая свадьбу Руслана и Людмилы, чуть лукавит. Остаться «один» аристократ не может никогда.

Твен говорит о том, что у Янки была куча слуг, но когда их надо было позвать — приходилось вставать и идти за ними.

Это — ленивые, плохо обученные слуги. Которые своего хозяина не бояться и не уважают. Хороший слуга — как суслик в степи — его не видно, но он есть. Щёлкнул пальцами — чего изволите?

Всякое слово, движение, вздох… подслушивается, подсматривается, комментируется и переносится.

И это правильно — тут исполняется условие межгосударственного… договора. Никаких сомнений в полной ратификации соглашения у общества быть не должно.

Если исполнения не было — брак недействителен. Так разводились королева Марго с Генрихом Наварским. Основание: за двадцать семь лет брака они ни разу не спали в одной постели. То, что Маргарита воевала со своим мужем, долгое время была любовницей Гиза, сидела в плену у мужа, принимала роды у его любовниц, активно и очень доброжелательно принимала участие в воспитании его бастардов…

Супружеские обязанности не исполнялись? — Все свободны.

Об-брачувались. Всё? — Отнюдь. Брак признаётся недействительным (ничтожным) в случае бесплодия (вина возлагается на женщину). Или, реже, при отсутствии сыновей. Или при рождении мальчиков, но их смерти в младенчестве.

Функционал. Утилитарность. Дому нужны наследники. Народу нужна непрерывная линия наследственных правителей.

Вам, лично, неинтересно знать какой именно мужик вашу королеву растопыривал? — Вас заинтересуют. Пожаром вашего дома в очередной династической войне на вашей земле.

Как такой, общественно-полезный, традиционно обязательный порядок введения очередного соглашения в действие, переносится на реальных людей?

Чисто к слову. Дижон, пару столетий позже. К ступеням кафедрального собора приходит хорошо одетая девятилетняя девочка. И начинает громко плакать. Сбегаются горожане и участливо интересуются:

— Кто обидел тебя, прелестное дитя?

— Батюшка мой, герцог Бургундский. Замуж меня выдать хочет. А женишок-то — поганенький. Не хочу-у-у!

Возмущённый горючими слезами премиленького ребёнка, народ Дижонский топает к своему герцогу. Где и выговаривает своему сюзерену и господину:

— Ай-яй-яй. Нехорошо.

Герцог чешет в затылке.

— И то правда. Поганенький? Как-то не обращал внимания. Как же обосновать-то…? — А! Невеста маловата! Жениху — отказать.

В самом деле — второклашка. Куда такую… супружеский долг исполнять?

Такую, которая сама, без денег, войск, вассалов и советников, просто уместно исполненными слезами и стенаниями, довела народ Бургундии едва ли не до восстания. Остальные её сверстницы плачут молча.

Проходит два года. И четырёхклассница — уже взрослая! выходит с восторгом за другого жениха, которого подогнал заботливый родитель.

Позже эта девчушка станет одной из ключевых фигур в развязывании Столетней войны.

Перебирая хроники этой эпохи я нахожу едва ли не единственный случай, когда замуж идёт девица аж двадцати двух лет.

Софья, старшая дочь Вальдемара Великого, короля Датского. Брак неравный, ущербный. Дочь короля становится женой кое-какого графа Веймар-Орламюнде. Но… перестарок, «с паршивой овцы — хоть шерсти клок». Причина — в той жесточайшей междоусобице, которая шла в Дании. При которой Вальдемар не мог не только равного по статусу жениха дочке сыскать, но и вообще — не знал будет ли он сам по утру жив.

В моей АИ Вальдемару не пришлось подавлять восстание датских графов при коронации своего восьмилетнего сына, вводя наследственное правление. Принцы не рискнули. А принцессе Софье не пришлось тосковать в долгом девичестве.

Нормально же здешняя «педофилия» выглядит так.

Герцог Саксонский Генрих Лев в январе 1168 года берёт в жёны дочь Генриха Плантагенета Короткий Плащ — Матильду. Через два года после предшествующей помолвки двенадцатилетнюю девочку привозят в Саксонию, где и венчают с почти сорокалетним Львом.

Для Льва — вторая жена, у него — постоянная любовница, уже родившая ему признанную им дочку, есть ещё там… некоторые. Брак совершён. На небесах и на земле.

И, между сорокалетним мужчиной и пятиклашкой, вспыхивает любовь. Не преступная — они законные супруги, но яркая. Составившая для них тридцать лет счастья. И основание для нескольких столетий катастроф Германии и Италии.

Малолетка оказалась хваткой. Через четыре года, в отсутствии мужа, отправившегося в Палестину, родила дочку, организовала оборону столицы, отразила нападение трёх соседей-феодалов. И поссорила мужа с императором.

Притом, что сам брак был задуман Барбароссой и предполагал, изначально, и вторую свадьбу — его сына с другой дочерью Плантагенета.

Алиеонора Аквитанская, побывавшая и королевой Франции, и королевой Англии, успевала не только менять королей в качестве мужей, скакать, во главе отряда амазонок, по пустыням Палестины, поднимать мятежи, но и исправно рожать детишек в достаточно количестве. Её сын Ричард Львиное Сердце пытался выдать ещё одну сестричку, уже разведённую к тому времени, за брата Салах-ад-Дина (эпизод Третьего Крестового похода). Не срослось.

Позже Фридрих Барбаросса надумал воевать с отцом Матильды, готовил поход в Нормандию.

Политика изменилась. Но «жена не рукавичка, с белой ручки не стряхнёшь и за пояс не заткнёшь». Особенно — такую. В отличие от предыдущей, с которой пришлось расстаться… и по политическим мотивам тоже.

Отказ Генриха Льва в 1174 году отправиться с императором в экспедицию против отца Матильды привёл к провалу похода. Фридрих обвинил в этом Генриха и заявил, что имперский закон стоит превыше всех других законов.

Барбаросса говорит, видимо, о конфликте между обычной феодальной клятвой и древней традицией, по которой тесть приравнивается к «отцу».

Это традиция весьма живуча. В русской истории хорошо выражена в половецкую эпоху. Русские князья берут в жены ханочек. Признавая, тем самым, верховенство степных ханов. Но не выдают дочерей в Степь — ханы подчинения не принимают. Это приведёт русские полки на Калку: хан Котян Сутоевич приехал к князю Мстиславу Удатному в Галич и попросил помощи против монгол. Зять просьбу тестя исполнил.

Но вернёмся в Германию. Точнее — в Италию. Знаменитое свидание Фридриха и Генриха на озере Камо.

«Хождение в Каноссу» — эпизод известный, архетипический. Император Германский Генрих IV ползёт на коленях, по обледенелым камням зимней дороги, во власянице, к воротам Каноссы — крепости, в которой сидит его противник, Папа Римский Григорий VII. Три дня. Каждый день.

Прошло сто лет. И другой император, Фридрих Барбаросса, встал на колени перед своим двоюродным братом Генрихом Львом, герцогом Саксонским.

— Помоги, брат! Ломбардия бунтует. Дай войск и денег.

Но… «ночная кукушка всех перекукует». Генрих — не дал, Фридриха разбили так, что чудом остался жив. Его искали по деревням, перекрыли перевалы. Он выбрался. И отомстил «братану» — отправил в ссылку. Матильда, отказавшись от предложенных ей императором владений («вдовья доля»), поехала в ссылку за мужем. «Декабристка».

Позже супруги вернулись в Саксонию. И через несколько лет Генрих Лев угодил под новую опалу. За отказ идти с Фридрихом в крестовый поход. И снова жена поехала с ним.

Саксония, волей императора, была разделена на десяток светских и церковных княжеств. Другие владения Вельфов (Тоскана, Бавария…) куплены Барбароссой и переданы иным семьям. Историки отмечают, что фрагментарность империи возросла и, после смерти Барбароссы, послужила одной из причин консервации феодальной раздробленности. Завершившейся лишь с Бисмарком и созданием Новогерманской империи. И Гарибальди с созданием королевства Италия.

Генрих Лев пережил и жену, и императора. В 65 лет, на зимней горной дороге он упал с лошади, через полгода умер. Он скончался в 1195 году, пожелав упокоиться по правую руку от жены, чтобы «спать рядом с ней как в жизни, так и в смерти». Саксонцы любили Матильду как «самую религиозную женщину, чья память почитается перед Богом и человеком, чьи добрые дела и милый характер усиливали блеск королевского рода, из которого она происходила; женщина с глубоким благочестием, с чудесным сочувствием к страждущим, раздававшая большое количество милостыни и молитв».

Как видно, и такие… «пятикласницы» могут быть любимыми жёнами и «женщинами с глубоким благочестием».

Судьбы этих людей изменились под моим влиянием. Точнее — под влиянием событий, которые произошли от моего присутствия «здесь и сейчас».

Дипломатически решение Боголюбского оказалось эффективным — восемь лет мира на «Святой Руси». А психологически? В смысле душевных переживаний высокоблагородной дамы? Государыни, княгини, жены… Ставшей женщиной, не став девушкой. Ставшей взрослой, будучи ещё ребёнком. Ей бы в куклы играть, а надо ответ держать. За устроение в немалом хозяйстве княжеском, за исполнение обязательных ритуалов в церкви ли, перед гостями ли. За судьбы людей, ей, княгине, подчинённых…

Кого это волнует?

Супружеская жизнь княжеской четы происходила в соответствии с клинической картиной прогрессирующего заболевания супруга:

«Жалобы на головную боль, общую слабость, снижение памяти, изменение внешнего вида, ухудшение зрения. Темпы роста ускоряются. В начале заболевания рост скелета относительно пропорциональный, позже могут укрупняться черты лица, утолщаться плоские кости, увеличиваться нижняя челюсть, промежутки между зубами, размеры кисти и стопы. Кожа головы утолщается, голос становится низким. Избыточно развитая в начале болезни мускулатура атрофируется, нарастает мышечная слабость. Нарушается функция щитовидной железы, половых желез, надпочечников, возможно развитие сахарного диабета».

Всё — в условиях православия, которое объясняет болезнь не нарушениями функционирования передней доли гипофиза, а божьей карой. За грехи матери, например, сбежавшей к поганому хану в Степь. В качестве лечения предлагается пост, молитва и «сходить по святым местам».

Надо, отметить и другие, поведенческие, особенности заболевания: «страдают инфантилизмом, половое влечение снижено…».

Это свалилось на плечи девочки-младшеклассницы. Она оказалась старшая в дому после супруга, который несколько… нездоров. А других, старших родственников или родственниц — нет, только слуги. Причём иным из них и доверять-то нельзя! Слишком интересен этот городок соседям-владетелям. Готовым не худо доплачивать к официальному княжескому жалованию.

Наконец, «счастливая супружеская жизнь» — закончилась. Муж-урод умер прямо на ней, едва не задавив своим огромным, невыносимо тяжёлым, ещё судорожно дёргающимся, хрипящим и уже быстро остывающим, телом.

Пытался реализовать столь редкое для него в последние годы «половое влечение». Сердце не потянуло гигантское тело в фазе «любовной судороги».

Понятно, что слуги немедля разнесли подробности. В своей интерпретации. Так, что приехавшие делить имущество бояре позволили себе даже и спрашивать. О таких вещах, о которых приличная женщина просто и говорить не будет. Позволяли себе намёки чуть ли не на… на мужеубийство! И всякие иные гадости предполагать осмеливались!

Понятно, что Ростислава кинулась из Вщижа сразу же, бросая и имение, и права свои, едва лишь возможность появилась.

Вынужденное заточение в бездвижности на волоке в Окскую систему, заставило её заново переживать и события восьми лет жизни замужем, и оскорбления первых недель вдовства. Растравив свои прежние душевные раны, она от отвратительного прошлого обращалась к безысходному будущему.

Её ждала «жизнь за печкой» или, более вероятно — монастырская келья. Вдовы-княгини на «Святой Руси» — замуж не выходят.

Позади — враждебные родственники мужа. Впереди — суровый отец. Который и отдал её этому уроду. Неизвестно откуда взявшаяся иностранка-мачеха. Чуженинская хозяйка в родном отеческом доме. Сучка булгарская, похотью очаровавшая отца, занявшая место матери.

Мать.

Да, Улита (Софья) Степановна Кучковна была для Ростиславы единственным светлом пятном. В памяти, в жизни.

Софья, имея, к рождению Ростиславы уже двух сыновей — гарантию её «пребывания во княгинях», могла позволить себе быть доброй к единственной дочке. Конечно, дружбы между взрослой женщиной и маленькой девочкой не было. Но, пусть и не любовь, но приязнь матери к своему ребёнку — существовала.

«Доброжелательное равнодушие» — основная характеристика отношения родителей к детям на «Святой Руси».

Ростислава любила мать. Как и положено маленькому ребёнку любить центр своего мира. Просто за то, что она есть, что к ней можно прижаться, что она может порадовать лаской или подарком. Защитить. От нудной няньки, от страшной грозы, от жужжащего шмеля. Просто пофукать на разбитую коленку.

До Ростиславы доходили известия о пострижении матери в инокини, уходе в монастырь. Общая уверенность в её гибели при «пожаре Московском». Со всеми подробностями, какие только может придумать народная молва. Она оплакала родительницу. Но сил горевать не было: Магог последний год мучился острыми болями в суставах и постоянной сухостью во рту (результат контринсулинового действия гормона роста) — приходилось постоянно быть с ним и, как и положено жене, богом данной, подавать питьё и вытирать мгновенно выступающий по всему его длинному телу пот.

Глава 546

Моя «безпека» — «сеть дырявая». Но ругаться на них бессмысленно. Система рассчитана на определённый набор ситуаций. Что-то новое, ни на что не похожее… Не работает.

Бюрократические системы сродни «искусственному интеллекту»: покажи ситуацию, объясни требуемую реакцию — будет желаемый результат. Без этого, «сама-сама»… нет. И, обычно — это хорошо.

Инициатива чиновника допустима в рамках должностных инструкций. От бюрократа не требуется самостоятельности, изобретательности, чувства справедливости… Его дело — исполнять закон.

Хорошо исполнять хороший закон — ни на что другое сил не остаётся.

В этой истории — нарушения закона не было.

Едва доставив «банных дам» в МКС, я пошёл «пинать» своих безопасников. Уже к следующей ночи мне была представлена вся картинка. Отчасти — потому что связь работает. Отчасти — потому что никто не запирается. И моего… м-м-м… волнения — даже не понимают.

— А мы чего? Мы ж ничего… Иль оно заборонено?

Последовательность событий выглядит так.

В ноябре прошлого года я посылаю Изергена Ипая и Софью в погост. Время позднее, холодно, погост невелик. Но интересен своим географическим положением. Зимой мы его расширяем. Санными обозами подкидываем людей, продовольствие, оснастку. Оттуда, если удастся помириться с удмуртами, пойдём дальше по Вятке.

Для поддержания миролюбия — посылаю попа, для контроля интересного направления — ставим телеграф. И поп, и мальчишки-телеграфисты — постоянные гости в доме погостного тиуна. То есть — за столом у Софьи.

Мальчишки — в ней души не чают. Сироты из приюта, они тоскуют по родительскому участию, по любви материнской. И обнаруживают это в Софье.

Мамку нашли.

Повторю: ни какого секса, смерти, пыток, денег, карьеры… Возможно, для моих современников, выращенных телевизором, полагающих цель жизни в повышении уровня потребления материальных благ, такое — душевное общение как ценность высшая — покажется странным. Здесь душевный умный разговор — главный отдых, редкое и ценимое счастье.

Оно и в 21 веке так, только не все про то знают.

Доброе слово, ласковое внимание. И они готовы за неё «в огонь и в воду». Но ничего такого она не требует. Потому что всё делается само собой. По инструкции.

По сети гоняют кучу информации. Не только мои «указивки». Публичная информация передаётся связистами местному начальству — погостному тиуну. Который доводит её до подчинённого населения.

Зачем? — Факеншит! Вы что, такое слово — «политинформация» — не слышали?! А — партхозактив, профсобрание, корпоратив…?

Коллектив должен периодически собираться, люди должны общаться друг с другом и с начальством. При любых формах собственности. Если это не делается в рамках официальной структуры — появляется структура неофициальная.

Можно выскочить из штанов, но не из принципов функционирования обезьяньей стаи.

Умный начальник может в таком собрании услышать умные мысли. И применить к своей и общей пользе. Выявить неформальных лидеров и продвинуть их так, чтобы они не стали ему оппозицией, уловить назревающие конфликты и купировать их. Просто понять собственные ошибки.

Самим работникам нужно высказаться, оценить друг друга, понять своё место в общей картине «трудовых свершений».

Коллектив становится более сплочённым, связным. Отчего производительность труда возрастает.

Это — азбука. На уровне отдельного коллектива.

Но мне мало повышения связности внутри конкретной общины, мне нужно, чтобы люди ощущали себя частью много большей общности. Не — «деревни Гадюкино», а народа «стрелочников». Чтобы постоянно чувствовали — Родина о них помнит, Воевода о них заботиться. Они не брошены сиротками, до которых никому дела нет, в занесённых снегом лесах, а часть «трудового народа». И ежели что — под присмотром и при поддержке.

«Простой рабочий человек

Нуждается в еде,

Но борется не за кусок —

За счастье всех людей».

Борьба за «всехное» счастье — поддерживает и интенсифицирует. Коррелирует с родовыми и христианскими ценностями.

Более интенсивный, чем в одинокой полуземлянке в лесу, информационный поток воспитывает информационный голод. Как великое множество мужчин в советские времена, придя с работы, не заваливались спать, а садились читать газету, помните?

— Комунякскую прессу?! В «Правде» нет известий, в «Известиях» нет правды!

— А пофиг. Сперва — информационный голод утолим. Потом… туалетной бумаги — тоже нет.

Альтернативы…? — Спать по 12 часов в сутки. До чирьев по всему телу. Или сплетничать о соседях. До… аналогично, но — по языку.

Ещё, конечно, можно изучать. Например — фарси. Но Воевода учителей не прислал. А чему другому… как-то не хочется.

«Лень-матушка поперед нас народилася» — русская народная.

Способность воспринимать новую информацию — тренируется. И, укрепившись, требует ещё. Синапсы хомнутых сапиенсом нуждаются в непрерывном массаже. Хоть чем. А то — отмирают за ненадобностью. Тогда приходят Склероз с Маразмом. И прочие… нехорошие.

«Массаж» отдаёт в конкретные социальные явления.

Напомню: вокруг моих поселений — леса. Туда можно уйти с концами. Мы таких ловим, двигаем границу, у беглецов куча проблем: где бабу взять, корову пасти, туземцы злые, «крокодил не ловится, не растёт кокос». Но, помимо «голода телесного», который люди бывалые в состоянии удовлетворить и в лесу, возникает «голод душевный» — а поговорить-то и не с кем.

Те две-три-пять морд, с которыми ты ушёл, за несколько недель непрерывного общения… обрыдли до тошноты, сорок шестой раз выслушивать рассказ о поносе соседа семь лет назад при ловле осетра руками… «вбив бы гада». И звучит:

— Мы тут… в лесу сидим. Волю свою, типа, лелеем. А в погосте, поди, наши у самовара… новостей слушают. Слышь, сосед, а правда, что у тунисского бея на носу шишка?

Иные от такой тоски сами из леса выходят. Как несколько лет выходили из лесов русские крестьяне, спрятавшиеся в чащобах в Смутное время. Возвращаясь «в крепость», к помещикам.

Три составные части подобных «инфо. часов», проводимых в каждом моём поселении:

1. Основная часть — собственные дела-делишки. Кто сколько деревов навалял, кто какую глупость сморозил, меню на следующую неделю для общей кухни…

2. Обще-Всеволжская информация. Где и почему погост волки съели, где новый поставили, почём нынче овёс, какие новые кожи кожемяки делать начали…

3. Зарубежные новости. Чисто для общего развития. Удар у лесоруба от этого знания не улучшится. А вот извилины — чуть пошевелятся. Это ж человек, а не лунный муравей от Герберта Уэллса — отработал и спать. До возникновения новой общественной в нём надобности.

Вщиж от нас далеко. Но не «терра инкогнито». Купчики проходящие, наряду с прочими Черниговской земли новостями, моему фактору на западном краю Рязанской земли сказали. Тот поработал ньюсрайтером, и, по итогам брифинга, слепил дайджест. Который запулил баззерам. По ретрансляторам. Без руоминга.

А чего? — В этом секретов каких — нету. Переполнения каналов не случается, а поддерживать уровень трафика необходимо. Иначе у сигнальщиков квалификация падает.

На другом краю земли, на крайнем востоке моих владений, другие связисты притащили Изергену очередной… пресс-релиз.

— Во. Глянь чего в свете белом делается.

Изерген, на очередном собрании, обсудив необходимость снижения потребления муки и возможность увеличения потребления рыбы — ловиться хорошо, промежду прочим объявил:

— А ещё с Черниговщины сообщают: князь Вщижский волей божей помре. Молодой ещё был. Упокой, господи, его душу.

Все перекрестились и пошли новую кадку квашенной капусты пробовать.

Из тысяч людей, до которых была доведена эта новость, лишь я да Софья могли иметь по этому поводу какие-то переживания. Я — потому что во Вщиже бывал, нас там побить хотели. Но я болтался в Луках. А вот Софья…

Не думаю, что Софья сразу кинулась составлять детальный план. Просто известие о вдовстве дочери, помимо чисто материнского желания увидеть своего ребёнка, вызвало ещё одно… даже не мысль, скорее — инстинктивное чувство: ещё одна возможность… ещё один кубик… для чего-то.

Из прежних застольных бесед с погостным попом она знала, что у того есть родственник, из этих же потомственных муромско-рязанско-черниговских попов, который служит в Коломне. Большого ума человек.

Мотивируя тем, что Изерген очень трепетно относится к ритуалам православия, она интересуется у своего попа:

— Можно ли резать в воскресенье скот, если необходимо, или птицу?

На что поп вполне корректно отвечает:

— Воскресенье — чистый и праздничный день, чтобы идти в церковь и молиться, так пусть дела не будут этому препятствовать. А чтобы резать в воскресенье что нужно — нет беды, ни греха, если будет простое воскресенье или праздник, или гости, или что иное — не возбраняется.

Софочка радуется:

— Слава те, господи, не согрешила!

Но просит уточнить:

— Ты у твого родственника спроси. На всякий случай. А то у нас тут олешек пойманный в загоне ходит. Не скот, не птица… Удмурты в гости придут — зарежем. Дозволено ли?

Погостный поп в Софье — тоже души не чает. Не в смысле… как вы подумали, а по христиански: праведная дщерь церкви нашей. Всегда и поклонится щедро, и в делах помощница, просфору, к примеру — кроме неё никто…

«Просфоры следует печь такой женщине: чтобы не блудила, и была бы чиста».

Софочка, конечно, с Ипаем невенчана живёт. Но других тут нет. А они — как муж с женой… И насчёт чистоты… Как у Софочки месячные — вся община без евхаристии. Тело Христово не претворяется. Ибо не из чего.

Нифонт советует Кирику купить новые просфоры на торгу. У нас тут… не окрестности Новгорода — купить негде.

Конечно, есть и неосвященные просфоры — на них можно совершать проскомидию на второй неделе после выпечки. Но кому ж охота чёрствым хлебом причащаться?

Софочка порхает мотыльком. По темам в беседе застольной. И, в какой-то момент, «к слову», выдаёт:

— Жалко вдовицу сирую. Княгиню-то Вщижскую. Уж она-то молода-молодёшенька, одна-одиношенька. Некому вдовицу утешити. Слово доброе сказати, слёзыньки горькие утерети.

Поп, уполовинивший ведёрный самовар, благостно отдувается:

— Ничо, мир не без добрых людей, и тама отцы духовные есть, поуспокоют душу юную, поддержку дадут, поучение уместное…

— Не скажи, не скажи, батюшка. Вдовица-то княгиня. Ей бы вровень утешальника найти… утешальницу. А! Есть же! Княгиня Рязанская. Добрейшая, как я слыхивала, женщина. Даром что немецкого племени. Точно! Вот она-то слёзоньки вдовице новоявленной и утрёт мягенько. И княгиня, и с умом-возрастом, и душа добрая… Ты, как родню-то свою спрашивать про олешка будешь, отпиши — пусть посоветует в Рязань-город идти. Глядишь — и доброе дело получится. Господь с нас за заботу о вдовице безвинной пару-то грехов и спишет.

Сколь много ненужных, несуразных дел совершается на Руси просто от безделья. Чехов, формулируя подобное утверждение, имеет ввиду времена куда более поздние. Но и нынче, из лучших побуждений, в намерении сделать «благое дело», люди творят… разное.

Поп совет Софочки родственнику своему — отписал. Телеграф — передал.

А чего ж нет? Основной в послании технологический вопрос: олешек — скотина или птица?

Почему барка с Вщижской вдовой от Коломны пошла вниз по Оке, а не вверх в Москва-реку? По совету Софочки, переданному ею через одного попа другому?

Пребывая в растерянности, Ростислава не могла ничего решать. Ближники её тоже не имели ясной перспективы. Гребцов на барке мало, против течения не выгрести, посадник Коломенский всеми силами увиливает от необходимости давать людей — весна, все огрехи, снегом прикрытые, нынче вылезли, мужики к севу готовятся, одно межевание чего стоит… А прямого приказа нету.

Запросить приказ? — Посадник… очень не рвётся. А княгиня — смысла телеграфа не понимает, хотя вышки видит.

— Пойдём-ка вниз. А там… Князь Рязанский Живчик дочери друга и господина своего поможет, даст людей, вода спадёт и по Клязьме…

Кроме всего прочего, Ростислава боялась встречи с отцом. Вроде бы вины её в смерти Магога нет. Но давние, важные расчёты Боголюбского на Вщиж, на то, что с Десны вороги не придут — провалились. Для Андрея дочь… конечно дорога. Но государственные дела дороже. Утешения Ростислава не ждала. А ждала пострига да кельи монастырской. При более-менее резких словах отца. Впереди маячил заруб.

Разница между зарубом и порубом — в добровольности. В первый — своей волей идут. Или тем, что «своей» — названо будет. А так-то… яма.

В Боголюбово княгиня и спутники её — не торопились.

Софочка, узнав у связистов, что барка Вщижская скатывается по Оке, убедительно показала Ипаю, что погосту для развития — много чего не хватает. Всяких мелочей, одного-другого-третьего… И убедила отправить её во Всеволжск.

— Я ж там служила! У самого Воеводы на подворье жила! Меня ж там знают-помнят. Всякие ходы-выходы…

Ипай отправил её, с подарками, с оказией в столицу. Где умная Софья не попёрлась на воеводское подворье — там дело быстро бы дошло до Агафьи или Ивашки, а остановилась у одной из своих знакомых.

Бабы замуж выходят, детями обзаводятся, живут с мужьями своими где тем указано. И своих давних знакомых, по делу приехавших, с радостью принимают.

Связисты с погоста просили своих коллег в городе помочь «доброй женщине». А та ещё и подарки привезла.

Не-не-не! Не шкурки. За шкурку без казённого клейма — можно запросто в каторгу загреметь.

— А вот мёдок. Прошлогодний, удмуртский, лесной. Особенный! Духлявый! Чтобы жизнь послаще была. А вот травка. Заварить и пить. Ну… дело-то ваше молодое. Чтобы и бабам с вами слаще было…

Среди прочей, чисто из уважения, беседы:

— А вот, помнится, княгиня Вщижская… Из Рязани баркой идёт? В Муром, поди? А когда? Ах, бедняжка, такая молоденькая, а уже… ну, бывайте, добры молодцы, служите хорошо.

Движение плав. средств отслеживается. Тайной для моих насельников не является. Иная каждый день заявляется:

— А мой-то… на такой-то лодочке… нынче где?

Есть ограничения по информации о воинских караванах, есть — по особенным торговым. Но тут… какая-то левая барка… Добрая женщина, чисто из сочувствия… А что? Это секрет?

На моих землях нет разбойников. Это, отчасти, следствие «информационной открытости». Когда подобный ватажок заявляется — аврал. Поднимаются и сыскари, и егеря, и войско, и корабельщики. И Всеволжские, и местные. Сыск идёт до полного уничтожения.

Вот грабанули лодочку. По следам — десять шишей. Пока всех десятерых не сыщут — не остановятся. Вместе с общиной, из которой они стартовали. И мне плевать — в каких землях они шарахаются. Тем более, что и Боголюбский, и Живчик со мною в этой теме солидарны. А новгородским… им бегать далеко. Да и на Сухоне у меня уже погосты ставят. Нынче Чарджи по Костроме пройдётся… выкинем эту дрянь ушкуёвую за Ладогу.

* * *

Секретить что-то без необходимости от своих — не хочу. В совковые времена нагляделся. Всем понятно, что безопасники при профилактике роняют авторитет власти и выглядят придурками.

— Пройдите через магнитную рамку.

— А вы чего, так не видите, что я не террорист? Ну, тупые.

* * *

Барка приходит в Муром. Город — рязанский, посадником — Илья Муромец. Который на мои дела нагляделся, порядки знает:

— В Клязьму вам не пройти. Только поселенцы да караваны с его, «Зверя Лютого», грузом.

— Ап-ап… Да я, да мы… Сама! Княгиня! Дочь самого!

— А ему пофиг. Нет, ежели Андрей Юрьевич сам… Шли гонца в Боголюбово. Может, князь Андрей и попросит… Или — давай назад к Коломне… А то можно тем же Гусём… а далее — конями…

Не надо иллюзий из серии «про свободную торговлю». Я ухватил перекрёсток дорог. Самим ГБ построенных! И никого через него пускать не собираюсь. Какая монополия более естественна, чем географическая?

— Притащил чего? — Продай моим людям. За пол-цены. И у них же — купи. За — две. То, что с другой стороны такой же бедолага чуть раньше притащил, точно также продал и моими уже для тебе перевезено. А разница, «два процента» — в мою казну. Не хочешь? У нас — воля вольная. Тебе в Персию? — Вон Донская Переволока. Семьдесят вёрст боя с кыпчаками. Хочешь северного товара? — Вон психованный Новгород. Там, как раз, они снова друг друга режут. Сходи. Глядишь, и тебе чего обломится.

— Да мне только мимо пройти!

— Проходи. Мимо. Вокруг. Вон Коломна с Волоком Ламским — на Волгу, вон Рязань с Пронском — на Дон.

— А ежели насквозь?

— Без проблем. Мыться-бриться-клизмоваться. Всё своё — долой. Через шесть лет — воля вольная.

Ростислава молчит, плачет и молится. Свита её… из одних дыр. Вщижские ещё на Ресе отвалились. Из суздальских… Кто поумнее да по-разворотливее — уже убежал. У Живчика в Рязани задержался, в вотчинку отпросился, больным сказался… Идти к Андрею на глаза «под горячую руку»… лучше позже, как гроза пройдёт.

Иона, пресвитер Муромский — вдовицу-княгиню утешает. Только… слёз вытиратель из него — как из напильника.

Тут как-то по утру, на том дворе церковки Богородицкой, где я древние дирхемы выкопал, подходит к княгине женщина, по глаза в платок закутанная, и говорит негромко:

— Здравствую доченька. Не узнаёшь? Матушку свою родную.

Тут, конечно, положено описать глубокий обморок юной красавицы, павшей от столь нежданного известия прям на руки горячо любимой маменьки. Не пропустив, особенно, нежно трепещущие длинные ресницы и высоко вздымающуюся юную грудь.

Увы, пока корсеты «в народ» не пошли — русские дамы в обморок не падают. Да и вздыматься у Ростиславы ещё нечему.

Откуда Софья в Муроме? — Я же говорю: «вить верёвки» для неё рефлекторно.

Погуляв по Всеволжску, порешав кое-какие погостные дела на невысоком уровне — к ближникам она не суётся, Софочка засекла Фрица.

Весна, «главному архитектору» надо ехать в Муром — стройку инспектировать. Разгонная «Ласточка» уже под берегом стоит.

— Господин Фридрих, а не подвезёшь ли до Мурома. А то дела… Ипай мой… для погоста надо бы…

Аргументы не важны. Она могла бы просто мурлыкать.

Фриц — от русских красавиц… выключается. Млеет, на лице улыбка идиотская. Хорошо — не писается.

«Ты — не говори, ты — просто ходи. Туда-сюда…».

Даст — хорошо, не даст — потрогаю. И это — нет? Тогда буду любоваться. И радоваться.

Мой запрет трогать Софью — он, естественно, забыл. Но та сама напомнила. Уже на кораблике. Типа: Воевода гневен будет. Ну и ладно — сел на палубу, щёку кулаком подпёр и балдеет.

Специфическая реакция иностранного организма. Мы-то как-то пригляделись, глаз замылился. Не понимаем — с какой красотой рядом живём. А он — архитектор, ему положено. Остро чувствовать прекрасное. Вот он и… заострённо млеет. Эстет, однако.

Пока Фриц в Муроме строит строителей, Софья встречается с дочкой. Тайно.

— Мама! Но как же…?! Ты же в Кучково погибла! Ты же сгорела в том пожаре! По всей Руси сказывали! Как я тогда плакала… Я ж за тебя сорокоуст отстояла!

— Бог милостив, вывел. Нынче обретаюсь тайно во Всеволжске. Поедем, доченька, покажу тамошнее житьё-бытьё. Разговор у меня к тебе есть. Такой… длинный. Поехали, лодочка у берега стоит. Невиданная. Покатаемся. Дней несколько.

— Но как же..? Вещи мои, люди…

— Вещи тебе без надобности. Что есть на тебе — того довольно. А людям… отпиши. Ушла-де, в скит молиться, не ищите. Как душу успокою — сама приду.

Ростиславе это всё — встреча с умершей, как было объявлено, но оказавшейся живой, матерью, тайный побег, бермудина летит по Оке… будто после долгой тяжёлой болезни первый раз на двор в майский день вышла, полной грудью вздохнула. Жизнь-то, оказывается, продолжается.

Тайна для любого юного организма — сущность привлекательнейшая, восхитительнейшая.

— Скоро устье Теши. Не соблаговолит ли Софочка со спутницей своей в каюту спуститься. А то… лишние глаза могут лишнее узреть.

Похищение? Тайное, загадочное… Но похитители галантны и иностранны. А главный среди них — её родная мать! Выжившая чудом!

Удивительны дела твои, господи…

Почему не было досмотра? Потому что кораблик везёт одного из моих ближников. Их тормозить нельзя, их час — дорог. Почти так же как и мой собственный.

Софочка привозит Ростиславу в город, приводит на подворье своей товарки по швейному производству. И запирается с дочкой в погребе. Где и открывает ей правду. Целые сутки.

История с Изяславом не прошла даром. Она сама, со своим набором аргументов, выдаёт дочке тайну её рождения. Стремясь опередить меня, Андрея. Формируя у доченьки «правильный» «start point» — исходное представление, «первый взгляд».

Сам факт не меняется. Но, будучи правильно поданным, в иной трактовке, не несёт столь разрушительного эффекта.

— Я — не виновата, меня заставили. Силой. Ты-то уж возраст вошла, знаешь как это… Тебя-то, доченька, саму-то… муж твой, урод законный… сколько раз…

Упирает на то, что жизнь ребёнку дала:

— Господу богу молилась чтобы не родить. Но плод извергнуть… тебя убить… не смогла. Будто голос какой сверху: доноси, выроди. Доченька родится. Единственная, любимая.

Обе нарыдались вволюшку.

Ростислава, потрясённая открытием о самой себе, о своём происхождении, и просветлённая искренней исповедью, покаянием матери перед ней, сама только недавно потерявшая если не цель жизни — цели у неё не было, но устойчивый образ существования, тянется омытой слезами душой к матушке.

— Что ж нам теперь делать? Как же жить после этого?

И получает однозначно формулируемый ответ:

— Спасаться. От гнева Боголюбского. Сама жить не хочешь — мать родную спаси.

— Да как же?! От отеческого гнева…

— Он тебе не отец! Чужой злой мужик! А защититься от него — другим таким же надобно. Клин клином… — сама знаешь. И такой есть. Воевода Всеволжский, Зверь Лютый.

— Ой! Страх-то какой… Да и как же…

— Соблазни. Улести. На крючок посади. На его собственный «крючок». Подчини. А я… старая, глупая, слабая… Я бы и сама, да немощна стала. Годы своё берут. Сколь сил своих я на тебя положила, ночей над колыбелькой не спала, как болела ты — ко всякому вздоху прислушивалась…

У Ростиславы не осталось ни отца, ни мужа. Кроме матери — никого. Для людей русских она — дитя разврата, отрыжка похоти. Впереди — ничего хорошего. Одни ущемления да унижения. Жить — незачем. Одно есть, один долг — перед матерью. Которая ей жизнь дала, в свет белый выпустила. Не вытравила плодом бездушным бессловесным, не заспала, или иначе как, дитём бессмысленным…

* * *

Интересно сравнить реакцию Ростиславы с реакцией брата её Изяслава.

Изяслав пришёл во Всеволжск «на подъёме». Любимый сын славного князя, сам уже витязь, в поход победоносный ходил, поганых бил, дела княжеские делает не худо. Общепризнанный наследник, продолжатель. «Рыцарь света» въезжающий на белом коне в «град сияющий». Позади — «хорошо», впереди — «ещё лучше».

И вот, посреди радостного восхождения, на какой-то мелкой кочке — удар. Да не ниже пояса, а в самое сердце.

Он не «рыцарь света», а «порождение тьмы». Придя к цели своей, к «граду сияющему», он, управляемый самим диаволом, превратит подобие «вертограда божьего» в клоаку, в гноище смердящее. Ибо такова его, Изяслава, природа.

«Час зачатья я помню неточно…»

Но именно тогда «враг рода человеческого» и овладел. Душой ещё нерождённой.

Здесь, в «Святой Руси» нет «свободы воли», здесь — наследственно.

«Родился баобабом ты?

И будешь баобабом.

Тыщу лет. Пока помрёшь».

Пока он сын Боголюбского — княжич, «рыцарь благородный». Поняв, что «от нечистот похоти» — ощутил в себе «сатану воплощенного». Не нынче, но вскоре и неизбежно.

Так человек в 21 веке, узнав о собственной неоперабельной раковой опухоли, меняет свой взгляд на жизнь.

У княжича — хуже. Он — заразен. Опасен. Для окружающих, для близких, для «света воссияющего».

Это было неожиданно. И от того — особенно больно. И Изяслав сделал свой выбор.

Ростислава находилась в противоположном состоянии. Прежде — было «плохо», будет — «ещё хуже».

Откровения Софьи легли в её душу без сомнений — как объяснения её несчастливой судьбы. «Кара господня». Заслуженная, закономерная. «Так и должно быти». Она — «излившиеся нечистоты похоти», она — безродная, беспородная дворняжка. Которую каждый имеет право пнуть сапогом походя. Потому и несчастливый брак с мужом-уродом, потому и обиды при разделе наследства, и вообще… На ней — метка «Князя Тьмы». Она — «сосуд с мерзостью». Нормальные люди, живущие в обычной смеси греха и праведности, печати сатанинской на ней не замечают, но чувствуют. Потому и гнобят её жестоко. Справедливо. За дело. За грехи её матушки.

Изяслав жил активно, деятельно. Изменение знака сущности означало для него появление могучего врага тем делам, в которые он душу вкладывал. Измена. «Я-завтрашний» — предатель «я-вчерашнего». Убить изменника, убить себя — избавить Залессье от грядущего слуги «Князя Тьмы» в княжеском корзне.

Ростислава существовала тихо, незаметно. Была мышка белая, стала мышка серая… Самой-то мышке — горько. Но миру божьему — невелик урон.

Вот почему, наплакавшись с матушкой, нарыдавшись и настрадавшись, Ростислава приняла план родительницы своей: поссорить Воеводу с Суздальским князем. Обольстить, соблазнить, «оседлать»… хорошо. Нет — подлечь, надеться, отдаться. Лаской ли, таской ли, а всунуть воеводов «жезл вечной жизни» в её «кольцо бессмертия». А дальше… что Бог даст. Но уж без Андрея. От которого ни «курве изменнической», ни ей, Ростиславе, «курвиной дочке», ничего доброго ждать не приходится.

Такое умозрительное согласие не избавило её от растерянности, от испуга при первой встрече. Но не допустило паники, истерики. Она была морально готова, сжилась с мыслью о неизбежности совокупления со «Зверем Лютым».

Мда… не моя душеспасительная проповедь, а жаркая исповедь Софочки были причиной того спокойного, вдумчивого взгляда, которым она удивляла меня в бане.

Узнав о моём приближении к городу — окрестности просматриваются и весть была получена часа за два, Софочка отправляется с дочерью в баню. Именно в ту, где я обычно отмокаю после походов. И устраивает… нежданное интимное свидание.

Рискованно. Могли нарваться серьёзно. Но она рискнула.

Софья подкладывает под меня свою дочь. Анонимно. Зная, что на меня родовитость, аристократичность, знатность… не действует, она устраивает мероприятие не только «без галстуков», но и без одежд и имён. Ну, отъимеет воевода безымянную служаночку — кому какое дело?

А поутру она предъявит мне княгиню Вщижскую.

Дальше отрабатывается «двойной захват»: Воевода млеет от восторга, безостановочно трахает дочку, а её матушка, с такой же регулярностью, «трахает» мозги Воеводе. Бобслей «двойка». Все при деле. Молодая — раздвигает ноги, старшая — рулит по ушам, я — работаю «бобом». Приём — накатанный человечеством в сотнях поколений и народов. Меня так Светана пыталась уже и здесь, в Рябиновке, «оседлать».

Другой вариант: не понравилась. Ну и ладно. Но отношения с Андреем испорчены безвозвратно. Власть — не получена, это — ещё будет «темой для обсуждения», а вот безопасность — обеспечена.

Отношение Боголюбского к его бывшей и её детям… противоречиво. Они — его семья, часть его жизни, его души. Вычеркнуть, забыть — он не может. После смерти старшего — Изяслава и ухода в православие младшего Глеба, особенно чувствителен к событиям в их жизни. Любое моё вмешательство в их судьбу будет воспринято враждебно.

Любое.

Часть 100. «А загляни-ка в глазки к ней. Увидишь…»

Глава 547

Мда…. Влетел я не хило. Вот же… «тётушка»!

Считаем варианты.

Я оставляю Ростиславу во Всеволжске.

Кем? — Например, наложницей.

Скандал национального уровня:

— Ванька-лысый Андреевну еб…т! Андрея — ни в грош не ставит!

Андрею доносят, он… приходит в бешенство. Хотя — почему «приходит»? Это — из его нормальных состояний. Спит, ест и «бешенеет».

Оставляю её… да хоть инокиней. Опять «в морду»:

— Ванька-то… отца не спросивши, вдовицу убогую у себя в келью загнал. А Андрей-то самовольство такое вытерпел. Староват стал князь Суздальский.

И, при всеобщей убеждённости, что у княгинь фардж… вызолочен и инкрустирован рубинами с изумрудами… такие слухи пойдут…! «И — постриг, и — поимел…». С деталями и подробностями.

— Слыхал, куме?! Андревна, невеста христова, прости господи, тройню родила! Зверят лютеньких.

— Вот же бл…

Быстренько отправить её к отцу? Настоятельно посоветовав помалкивать…

Андрей дочку расспросит. Спрашивать Андрей умеет — и дыба не потребуется. Та ему всё подробненько расскажет. Со всеми оттенками и нюансами. Да за одну позицию противоестественную…! О-ох…

Вот же… кобра! Это — про Софью. После совместной парилочки… И плевать, что «по согласию». Бабское согласие — значения не имеет. Только ей хуже будет. Да и мне… Не просто «обладнул», а ещё и «соблазнил». Змей плешивый, сатаноидный.

И об чём нам с ним потом разговаривать? Нынче мне голову срубить или завтрева?

Остаётся… Две сразу… Смерть от несчастного случая? Утонули-угорели… По дороге? — Слишком много рисков, условий, неопределённостей.

Типа: приехали они к Лазарю на подворье, в баньку сходили, и там… дуба дали. Синхронно? — А ещё упокойники где? А куда прислуга смотрела? А почему не прямиком в князю?…

У Лазаря в дому — жена молодая. Со служанками. Которые языками… лучше бы они так двор подметали.

Андрей достаточно меня знает, сразу заподозрит. Докопается или нет… «но осадочек — останется».

«Жена Цезаря должна быть выше подозрений!». А уж Воевода Всеволжский…!

Фактор времени: Андрей скоро узнает, что Ростислава — в Муроме, что она ушла в лес, в скит, богу молится. Где? С кем? Возвращать её надо в Муром. Это-то, положим, можно сделать корректно. Но потом она приходит в Боголюбово, Андрей её спрашивает. И узнаёт про наши банные игры.

И — про пребывание Софьи «в числе живых».

Вот это — самая главная тайна, самая «болевая точка» Боголюбского. Её существование, возможность «авторитетно» сообщить «благожелательной публике» тайну происхождения его детей. Факт того, что он — рогоносец-рецидивист.

«Урата чести», «потеря лица».

Он бы сам, может быть, при таких делах, ушёл бы в монастырь. Но ведь и передать-то дела некому! Удел, княжество… всё в распыл пойдёт. Порушится, повалится.

Его первая реакция — «отдай». Живой или мёртвой.

Вторая: почему раньше не доложил? Что у тебя в хозяйстве такой «подарок» обретается.

Моё: «а ты не спрашивал»… — хорошо в суде. С «соревновательностью сторон».

В его суде, где он «судит сердцем»… Как минимум, утвердится в мнении, наверняка возникшем ещё после моего Великолуцкого провала: «Ванька или — дурак, или — изменник». С нарастающим превалированием второго.

Итого: отправить к Боголюбскому — нельзя, оставить здесь — нельзя. Во всех вариантах я получаю гнев «Бешеного Китайца», смертельный конфликт. Который ничем, кроме смерти Андрея, остановлен быть не может.

Ничем.

Какие там производительные силы с производственными отношениями?! Есть взбесившийся самец. Которому всё по… Вот именно по туда. И мы с ним так потопчемся по Залессью… «Стена пламени» над каждым городом… Как над Саровом стояла. Монголы сюда не пойдут. Ибо — незачем.

Факеншит. Уелбантуренный сословно-духовно-генетически.

Соответственно, Софья становится оружием. «Дамокловым мечом» над головой врага. И я её не отдаю. К чему она и стремилась. И буду вынужден Суздальского князя… нейтрализовать. О чём она и мечтает.

Безопасность и месть. Моими руками. Цугцванг. Умница!

И чего теперь делать? — А позавтракать. Вон уже, Ивашко встревоженный идёт — чего это Воевода на тренажёре завис, таскает и таскает, надорвётся, однако.

Наверное, я убил бы их. О том, что Изергенова баба Софья и бывшая княгиня Улита Степановна Кучковна — одно лицо, знал только я. О том, что княгиня Вщижская Ростислава Андреевна инкогнито явилась во Всеволжск могли догадаться несколько человек. Посадник Илья Муромец, например. Разумно было организовать что-то типа: пошли баба с девкой в баню да угорели. Анонимно.

Девка — не девка, а княгиня? — Жаль, не знал, а то принял бы по этикету. Дочь Боголюбского? — Мои соболезнования. Эксгумацию проводить? Для перезахоронения в подходящем, особо почитаемом, храме. — Почему во Всеволжске оказалась? — Может, кто какого-нибудь святого человека присоветовал? У меня нынче множество юродивых обретается.

Их спасла мелочь, случайность. И, конечно, моя необуздываемая «жаба»: не люблю терять людей выдающихся.

За время моего отсутствия накопилась куча дел.

Совещание с мостовщиками. По «Русской Правде» так называют строителей мостов. Тема на Руси вообще и ныне у меня во Всеволжске — весьма актуальная. Надо создавать отдельное подразделение. Видимо, у Терентия в Городовом приказе.

Выслушали мнений, обсудили позиций, приняли решений. Организационного и технического толка. Здесь, в низовьях Оки и на Средней Волге делать мосты наплавные, на плашкоутах, как был Дворцовый мост в Питере до 1915 года. Каменные…? — Когда пойдёт «военный» цемент.

Фриц продемонстрировал четыре варианта наплавных мостов. На якорях, на утопленных сваях, на верховых сваях и на береговых канатах. Выбрали второй, как основной. С двумя подвариантами разводных пролётов — судоходству нельзя препятствовать. Нужны материалы и оснастка. Дубы у меня есть, но мало. Придётся заготавливать и, соответственно, сажать. Втрое — дерево полезное, посадки надо расширять.

О-ох… тут только тронь… Необходимое скорое присоединение Мордовии позволит расширять лесопитомники. Рост — взрывной. И по площадям, и по номенклатуре. Единичные делянки с грецким орехом, шелковицей, шиповником… Недостаток катастрофический. По плодовым… — «плачь, мальчик, плачь». А растут деревья… неторопливо.

Лесопосадки — ещё и необходимость ломать людей. Крушить комплекс «святорусских» стереотипов. Большинство моих насельников — «лесные крестьяне». Они всю жизнь, «с дедов-прадедов», деревья рубили, сжигали, выкорчёвывали, вываливали, сводили… уничтожали. А теперь им — посади и вырасти…

— Слышь, Воевода, может мне ещё и тараканов в дому развести?

— Будет нужда в тараканьем мясе — будешь разводить. По моей воле, по моему приказу.

Через несколько лет мы серьёзно пошли в Степь. Элементом чего была «лесная политика». С наказанием за порубку леса. Любого дерева, а не только бортного, как по «Русской Правде». С пониманием как и чем залесить верховья оврагов, не допустить разрастания эрозии почвы, избежать образования аналогов «Пустыни Донбасса» или «Голодной Степи».

Утвердили три типовых проекта мостов малых. Весьма актуально — устья Волжских и Окских притоков нужно перекрывать корректно.

Тема тоже… острая. По мостам в устьях ходят бурлаки. Это не просто местные туда-сюда таскаются — магистраль. Но — заливные поймы. А, к примеру, перекрыть устье Костромы от города до того холма, на котором монастырь поставят да Романовы спасаться будут… хотя деревянный мост в начале 20 века там был…

Мостовщики разошлись, Фриц отчитался о делах Муромских. Там… в большой стройке всё «слава богу» никогда не бывает. Уже в конце, уставший от длительной говорильни, выдаёт:

— Я, когда с Мурома возвращался, подвёз Ипаеву Софью с девкой. Ежели у тебя, Воевода, каких особых планов нет, то отдай девку мне. Пользы больше. А Ипаю другую молоденькую наложницу найти — не забота.

Факеншит! Я ещё только-только… а Софочкины игрища — уже аукаются.

Тут «аукнулись» более старые дела, не Софочкины.

Сразу мысли по поводу, подозрения всякие: Фриц знает кого он «подвёз»? Он — в деле? Какую игру играет? Софочка его захомутала и к измене склонила?

— Девка? Что за девка? У тебя ж есть. Или уже обе на сносях?

— Не, не для того. Мне помощник нужен. Грамотный. Чтобы по-нашему, по-немецки, хоть как-то. Беня ж привёз манускрипт по строительству. Ты велел перевести. Я начал, но времени нет.

— А девка причём?

— Так она малость в германском наречии понимает. Именно — в нашем особенном, в масонском.

Каждая область профессиональной деятельности обзаводится собственным жаргоном. «Поменяй камень на матери» — из компьютерного. Отмостка, вымостка, стяжка — из строительного. Понятно, что у масонов — профессиональных итало-германских строителей — куча таких словечек.

— Откуда такая понимающая взялась?

— Из Вщижа. Ну, ты ж знаешь. Наша артель построила Боголюбскому собор во Владимире и пошла к зятю его во Вщиж. Я-то приболел, отстал. Потом у тебя остался. А мои сотоварищи там ещё такие печки поставили. В княжьем тереме с трубами на три этажа. Девка там жила, чего-то слышала, с кем-то говорила. Товарищей моих прежних знает. Детские-то мозги пустые, переимчивые — вот слов-то и нахваталась. Посажу перевод делать — всё быстрее пойдёт.

— Ты ей сходу брюхо надуешь и никакого толку не будет.

— Э, Воевода, одно другому не помеха. Будет у тебя через год и книжка, и маленький «стрелочник».

— Ладно, подумаю. Иди.

Понятно, что я ничего менять не стал. Пришедший Точильщик получил приказ подготовить исполнение сценария «угорели в бане». Но… кроме цинизма и интриганства Софьи, начала обретать плоть душа её дочки.

Странное выражение: «душа стала обретать плоть». Не «доска с глазами», а человек с свойствами. Включая вот такое, у меня редкое, хоть какое-то владение немецким.

Другое — её «выученная беспомощность». Для тоталитарного лидера, каковым я являюсь, такое свойство в окружающих — наркотик.

Это ж так удобно! Прикажи повеситься — и верёвку свою принесут. Все со всем согласны. «И говорят в глаза: никто не против — все за». Вынужденный постоянно навязывать людям свою волю по самым разным поводам, я не имел сил и времени объяснять, уговаривать…

Свойство необходимо, оно позволяет ускорить процесс внедрения инноваций, изменения общины. Другая крайность: «куда не глянь — везде оскал звериный» — вовсе не привлекает.

Однако, система разрасталась. Я уже не успевал везде. И когда люди в моих погостах просто сидели и терпели, ожидая моего приказа, а не шли и делали по своему решению… получалось скверно.

Оптимальный баланс между покорностью, беспомощностью и самостоятельностью, инициативностью — постепенно смещался. Не везде, не всегда, не для всех. Но на смену «управления приказами» приходило всё больше «управление целями». Для этого требовалось вывести подчинённых из состояния «выученной беспомощности».

Вот девка. Пример. Пробуй.

* * *

Для прогресса нужен оптимизм его участников.

Мы сталкиваемся, по жизни, с разными событиями, условно — с хорошими и плохими. Для оптимиста хорошие события закономерны и более или менее контролируемы им самим, а плохие — случайны. Для пессимиста, наоборот, плохие — закономерны, а хорошие — случайны и не зависят от его усилий.

«Выученная беспомощность» — это выученный пессимизм.

Конечно, лучше реализм. Но это — редкость. Да и не всем нужно быть оптимистами. Если вы президент корпорации, то вице-президент по развитию и начальник отдела маркетинга должны быть оптимистами, а главный бухгалтер и шеф безопасности — пессимистами. Главное — не перепутать.

В 21 веке представление о выученной беспомощности перевернулось с ног на голову. Не «беспомощность» является выученной, а, наоборот, контроль. Беспомощность — стартовое состояние, которое преодолевается за счет усвоения идеи возможности контроля.

В процессе эволюции животные становятся более развитыми, появляются возможности распознавать угрозу на расстоянии. Развиваются поведенческие и когнитивные навыки контроля. Возникают способы избегать негативных воздействий разных явлений.

«Прогресс есть удаление от смертельных опасностей».

Префронтальные зоны больших полушарий отвечают за механизмы, которые связаны с преодолением негативных эффектов от непредвиденной ситуации, обеспечивают формирование надстроечных структур, позволяющих вывести регуляцию реакций на новый уровень.

Префронтальные зоны — возникли, «хард» — есть. «Предустановка» — произведена: реакции австралопитека заложены генетически или в процессе обучения младенца. Но социум усложняется. Усложняются и опасности, и реакции на них. Обезьяне огонь — всегда плохо. Человеку… смотря какой. Источник тепла, света, вкусной «полупереваренной» пищи.

Функционал «контроля» не догоняет «опасности». Появляется тотальное решение: «На всё воля божья», «Аллах акбар» — ГБ как персонифицированный источник гадостей. И он же — средство контроля. Универсальная потусторонняя палка, которой можно отбиться от внезапно всунувшегося пещерного медведя.

Не только в эволюции, но и в индивидуальном развитии выработка контроля крайне важна. При воспитании ребёнка необходимо помогать устанавливать связь между его действиями и результатами. Это можно делать в любом возрасте в разных формах. Принципиально важно, чтобы он понимал, что его действия на что-то влияют в мире.

Вера в ГБ это «на что-то влияют» — давит. Ты — прах. Иншалла.

* * *

Ростислава выросла в православии. Если бы пастыри на «Святой Руси» добирались до каждой души и истово исполняли свой долг, то были бы «люди русские» восьми-миллионно-головым стадом баранов. Пасомой паствой. Так не происходит, но юная княжна получила полную дозу веры Христовой.

Дальше — индивидуальные особенности.

Боголюбский, при всём его горячечном православии, не мог принять полностью. «Подставь вторую щёку», «возлюби ближнего своего».

А если «ближний» — сволочь? — На плаху!

Бешеный темперамент князя, амбиции, ум, знания — не позволяли ему перейти в «выученную беспомощность». Он имел «возможности распознавать угрозу на расстоянии», часто шёл ей навстречу, пусть бы — в форме сумасшедшей кавалерийской атаки. И — добивался успеха. Развивая свои «поведенческие и когнитивные навыки».

Для меня Боголюбский ассоциировался с тяжёлым полуторником. Смертоносный, прямой. Попадёт — смерть. Не убьёт сразу — отодвинется и снова ударит.

Софья — родилась оптимисткой. Православная проповедь «выученной беспомощности» не оказала на неё влияния. Отчасти — просто по доле эндорфинов в крови, задаваемой наследственно, отчасти — из-за положения старшей и любимой дочери владетеля Кучково. Она не жила под гнётом непрерывного потока неизвестно откуда валящихся бедствий.

«Бог терпел. И нам велел» — слышала постоянно. Сама повторяла, молилась о ниспослании, даровании и прощении. И тут же, едва поднявшись с колен, выкидывала из головы напрочь саму идею терпения и связанные с ней неразрывно — «случайное счастье», «нежданное наследство», «выигрыш в лотерею». Из двух вариантов: «сама сделала» и «вдруг подарили» она выбирала оба. Радовалась подаркам и умела их добиваться.

Казнь отца была, конечно, катастрофой. Но замыкаться на несчастиях — ей не свойственно. Бесконечно расчёсывать вавку, безудержно проливая горючие слёзы… не её. И тут же на неё свалилась редчайшая удача — брак с князем. Третья боярышня, ставшая княгиней за всю историю «Святой Руси».

Задержка с беременностью, перспектива развода… Опасность. И немедленно решение, способ преодолеть эту опасность — изменить мужу. Дальше — чисто технологически: как, когда, с кем…

Она ассоциировалась в моём сознании с дамасской саблей. Не с классическим прямым арабским клинком в ладонь шириной, а с тонким, очень гибким… и очень острым. Ничего не сделала, просто мимо прошла. А у тебя голова отвалилась и покатилась. Ты ещё ничего не понял, а уже мёртвый.

Ростислава не обладала ни бешеным темпераментом Андрея, ни безграничным оптимизмом Софьи.

Как княжна она получила с младенчества полную дозу «выученной беспомощности» в форме христианской проповеди. Да где ж ещё и виться-то лучшим проповедникам, как не на княжьем дворе? «Моление Даниила Заточника» — просто пример:

— Княже! Денег дай! А я тебе так вычурно совру — никто так не сумеет!

Потом — поток внезапных, от неё никак не зависящих «негативных событий»: переезд на чужую сторонку, свадьба с пьяным изнасилованием, болезнь мужа…

Предполагаю, что именно появление жены, подростковый секс, и сбило настройки гипофиза Магога, погнало его тело в безумный, чудовищный рост. Об этом здесь не говорят, но… не считайте предков дураками. Как только они перестают всё сваливать на ГБ, так вполне обнаруживают причинно-следственные связи в реале. Или, хотя бы, делают о них разумные предположения.

«Выученная беспомощность» естественно, при первой же возможности, разворачивается в поиск кумира, спасителя, хозяина. Наполненный страстной надеждой:

— Господин! Защити меня! Я вся твоя! Только не надо больше… так.

При отказе — уныло-равнодушное:

— Что воля, что неволя — всё едино.

И можно снова… А она будет только тихонько скулить. Как те собачки в загоне под током.

Душа Ростиславы не связывалась в моём воображении ни с каким оружием. Скорее… с заброшенным недостроем.

Есть кое-где фундамент, оплывшие пустые котлованы, куски поставленных стен, осколки стекла, штабель кирпича, сгнившие наличники и двери, мусор — строительный, бытовой, природный, дерьмо — человеческое и скотское, бурьян клочьями, крапива…

Душа пятнадцатилетней женщины. Княгини, вдовы. Теперь — ещё и ублюдки. Ублюдочницы? Бастардини? Как это правильно в женском роде? «Курвиной дочки»?

Захламлённый пустырь личности… замусоренная душа…

«Делать из дерьма конфетку — моё хобби». А тут — отнюдь не «дерьмо».

Способность быстро учиться… «Развиваются поведенческие и когнитивные навыки…». Готовность воспринимать новый реал, меняться… Как она тогда моих парней дразнила… Отсутствие истерики… Целенаправленно, сосредоточенно «не-грудью» на «не-амбразуру»… Были моменты паники, но — могло быть много больше и тяжелее… Попытка заступиться за единственного родного её человека, за мать. Когда я ту курвой назвал. Могла бы и промолчать… Разумный взгляд серых глаз… в «острых» для неё ситуациях. Чуть больше «сапиенса», чем в обычных «хомо»? И вот — иностранный язык. Что весьма… не типично. Иной опыт. Хотя бы просто — вид иных вещей, иных людей…

И что мне с этим «недостроем» делать?

Строительные ассоциации вызывали в памяти картинки из прежней жизни, вид и звук ревущих тяжёлых бульдозеров, срывающих, сносящих накопившийся мусор, очищающих площадку «до голого материка», звон и грохот копров, вбивающих железобетонные сваи в неподатливую, вздрагивающую от равномерных ударов, землю. И удобное, изящное здание. Поднявшееся на месте недавней помойки.

Как это сделать стройкой — знаю. А вот с душой человеческой… Для начала — «бить шурфы». А там… по обнаруженным свойствам.

И я пошёл. В подземелье к Ноготку. Выяснять подробности «залегания» и «промерзания».

Глава 548

Взвизгнул засов, стукнула дверь. Она сидела на земле у стены, плотно обхватив коленки руками, повернув ко мне лицо. Измученное, с ввалившимися глазами, с растрёпанной косой. Подслеповато щурилась на свет скипидарного светильника, принесённого мною. После суток темноты — на свет смотреть больно. По себе знаю.

Её трясло. Тело била неостановимая дрожь, стучали зубы, дрожали пересохшие, обмётанные белым, губы.

В подземельях холодно. По себе знаю.

Вспомнился мне киевский застенок. Тогдашний «космос». Мой панический, невыносимый ужас.

Мне было хуже — я ничего не понимал, был совершенно не готов. К «Святой Руси». К системе. К рабству. К собственному состоянию «двуногой скотинки».

И — дольше. Оставить её здесь ещё на пару дней? Чтобы «дошла до кондиции»? — Фактор времени. Боголюбский… Степанида свет Слудовна поторопила тогда, семь лет назад, Саввушку. И вот я здесь. Воевода Всеволжский. Живой и при делах. А могли вбить мне эту… «выученную беспомощность» аж до донышка души.

Она — не я. В неё это свойство вбивали всю её жизнь, каждый день. Всей «Святой Русью».

— Ты сказала: «Я — твоя. В воле твоей. Господин». Не передумала?

Она попыталась ответить. Горло отказало — только хрип. Сухо здесь. Испугалась, что я не пойму, или пойму не так. Нервно затрясла, замотала головой. Отрицательно. И остановилась. Спрятав лицо в колени и тревожно кося поверх них глазом.

— Ты хочешь отдать себя? В мою власть? В рабыни? Стать орудием говорящим? Скотинкой двуногой? Моей вещью? Исполнять любую мою волю? Превозмогая свой страх. Свою боль. Даже и ценой жизни своей. У тебя не будет иной цели, чем услужить мне? Иной заботы, чем забота о благе моём?

Она снова трясла головой. Теперь утвердительно.

— Ты понимаешь, что я — «Зверь Лютый»? Что отдавшись мне ныне, ты никогда не выйдешь из моей воли? Ты никогда не станешь свободной. Ни на этом свете, ни на том. Это — навечно. Над тобой более не будет ничьей иной власти. Отца или матери, епископа или князя, бога или диавола. Только моя. До скончания веков.

Она снова трясла головой соглашаясь. Понимает ли? Осознаёт ли? Или просто измученно-автоматически… «отстань придурок»?

* * *

— Знаешь ли ты, что тебя ожидает? Холод, голод, ненависть, насмешка, презрение, обида, тюрьма, болезнь и самая смерть? Отчуждение полное, одиночество?

— Знаю. Я готова. Я перенесу все страдания, все удары.

— Не только от врагов — но и от родных, от друзей?

— Да… и от них.

— Знаешь ли ты, что ты можешь разувериться в том, чему веришь теперь, можешь понять, что обманулась и даром погубила свою молодую жизнь?

— Знаю и это.

Что-то из меня опять русская классика выпирает. Тургенев, стихи в прозе. Как в школе учили — близко к тексту.

Только… как бы это по-мягче… Тургеневской барышне есть что терять. А Вщижской княгине… «ненависть, насмешка, презрение, обида…» — уже. Изначально. Просто по факту её зачатья. «Холод, голод, тюрьма…» — а мы где сидим? «Удары от друзей»… — о ком вы?

Она — уже. Обычным течением жизни, своей и святорусской, вынесена за тот порог.

«— Дура! — проскрежетал кто-то сзади.

— Святая! — принеслось откуда-то в ответ».

Здесь — ни то, ни другое. Здесь — жертвенность безысходности, «выученная беспомощность».

А вот дальше… По Беллману: «уж не знаю как ты сюда вляпался, но если дальше пойдёшь оптимально, то это и будет твоим наилучшим путём…».

* * *

— Я не требую клятв. Ибо следую словам сына божьего: не клянитесь. И пусть будет ваше да — «да», а нет — «нет». Твоё слово?

Она попыталась ответить, поперхнулась, закашлялась. Испугавшись что я пойму эти хрипы как отрицание, задёргалась, схватилась за горло, стала бить себя кулачками в грудь. Увидев, что я не двигаюсь, не ухожу, оставляя её одну, здесь — в «космосе подземелья», чуть успокоилась, и хрипло, сдерживая кашель, произнесла.

— Да.

И снова зашлась, багровея от попыток вздохнуть, дышать.

Отдышалась, отплевалась. И, снова пряча лицо в колени, спросила:

— Что ты… сделаешь со мной?

Интересна форма вопроса. Служанки спрашивают: «что мне делать?». В смысле: какие работы исполнять? Наложницы: «как встать или лечь?». А здесь… Любопытство овцы на скотобойне? Привычка к собственной объектности? Не путать с объективностью.

— Всё. Всё, что пожелается моей левой пятке. Выпотрошить, освежевать, зажарить. Целиком или по частям. Как мне вздумается. Ты же не будешь возражать, если мне захочется попробовать на завтрак… твой мозг. С грибным соусом?

— Н-не буду. Господин.

Реакция — нулевая. Паники нет. Чуть тормозит. Не верит? Доказывать реальность возможности? Отсутствие воображения? Слишком сильная усталость? Только сглатывает. От нервов? От сухости воздуха?

— Тебе предстоит исполнять все мои… повеления. Неисполнение… наказывается. Убежать, спрятаться, защититься — ты не можешь. Но у тебя есть… способ. Избежать боли.

— К-какой? Господин.

Горло у неё сорвано. Вроде бы и не кричала, а хрипит как пропитой грузчик.

— Заслужить. Милость. Благоволение. Хозяина. Меня. Если ты будешь мне… интересна. Приятна, полезна то… то будет неразумно… мучить тебя. Просто так, для забавы. Разве что — по делу. Ты понимаешь мои слова?

— Д-да. Господин. Я… я постараюсь быть… как ты пожелаешь. Чтобы… было неразумно… только… я не умею, не знаю… как стать… приятной… я ещё никому… не была… интересной.

Класс! Самообладание на грани истощения.

* * *

Истощение сил физических приводит, сперва, к утрате контроля над эмоциями: истерика, паника. Следующая фаза — отсутствие сил и для самих эмоций: тупость, апатия. Видно по характеру плача: «слёзы громкие, разнообразные» переходят в «слёзы тихие, неостановимые». Между этими двумя фазами есть, не у всех, узкая зона, когда человек может направить остатки сил на управление слабеющими эмоциями. Часто именно это называют самообладанием, стойкостью. «Умираю, но не сдаюсь». Если, конечно, умираешь долго, постепенно слабея.

* * *

— Ты знаешь — кто твой отец? Мать сказала?

— Д-да.

Факеншит! Каждое слово — клещами вытягивать?

— Кто?

— Дядя. Якун Степанович.

И вдруг вспышка. Быстрая, страстная речь:

— Она не виновата! Её заставили! Один раз!

Оп-па… А тут у Софочки прокол. Не всё она дочке рассказала. Стесняется она. Посиснивается.

Три оставшихся привязанности, три фрагмента фундамента души: мать, отец, бог. Сносим. «Бульдозером правды».

* * *

«Сила дьявола не во лжи. А в правде. Дьяволы не лгут. И в этом суть не их слабость, а их сила. Ничто так не может смутить разум, как клинок правды, который нанес свой удар. Но называя слугу Тьмы — отцом лжи, вы будите правы. Ибо правда, высказанная в нужный момент, как бы истинна она ни была, способна привести того кто слушает Тьму, к ложным выводам и погубить вашу душу».

Забавно. Если «правда» — истинна, то она и есть «истина». Из истины можно сделать выводы. Верные или ложные. Из лжи — только ложные. Если вы вывели из истины ложь, то беда не в истине, а в вашем «выводилове». Это — лечится. Обучением. Советом. Опытом. Если вы предпочитаете делать выводы из лжи — это не лечится. Такое называется по-разному: идеализм, фанатизм, романтизм, идиотизм… Если истина способна погубить вашу душу, то ваша душа соткана из обмана. Ложная душа. И с этим вы собираетесь явиться к престолу Всевышнего? В надежде на «Царствие Небесное»?

Не держите Господа за лоха.

* * *

— Твоя мать — курва. Блудодейка, шлюха, давалка… Как и принято у таких… сучек блудливых — она врёт. И про «один раз» — тоже. Всё её дети — от разных мужчин. И ни одного — от законного, богом данного, венчанного мужа. Твой кормилец, князь Андрей, воитель славный, правитель мудрый, праведник христианский, муж добрый… Он — муж обманутый. Слабак, лопух, слепой дурень. Рогоносец. Ни храбрость, ни мудрость, ни вера не защитили его от… от этой змеи ядовитой, от матушки твоей.

Она молчит. Только вжимается сильнее лицом в коленки, только сжимает коленки сильнее руками. Мои слова, подобно плети палаческой, хлещут её душу. Но… «Мужнина честь» женщинами воспринимается несколько… отстранённо. Да, конечно, ай-яй-яй, как нехорошо, а поподробнее?… да что ты говоришь! стыд-то какой… бедненький, как ему с этой стервой… сам дурак — бачили очи шо купували…

* * *

В эволюции самец стремиться распространить свой набор генов. Наиболее широко. А самка — хорошо кушать. «Секс в обмен на еду». В сочетании с необходимостью длительного ухода за потомством это дало, у хомнутых сапиенсом, ограниченную моногамию. Сильно ограниченную.

Цели самки и самца одинаковы — квартет базовых инстинктов. Но пути удовлетворения этих инстинктов, взаимный вес, формы выражения, границы допустимости…

* * *

Я могу уменьшить её уважение к князю Андрею, ослабить надежду на его защиту, но ни «влезть в его шкуру», ни «плевать ему в спину» — она не будет. Слишком велика разница между само- и мироощущениями пятнадцатилетней девчонки-вдовы и пожилого мужчины, воина-государя.

Что ж, перейдём к родительнице. И я спокойным размеренным тоном сообщил Ростиславе о Софочкиных подвигах. Начиная со свадьбы с видом на окровавленную плаху во дворе усадьбы, где только что покатилась голова Степана Кучки, дедушки моей собеседницы. Вспомнил судьбу противника Мономаха, казнённого Хадоги. И роль Кучковичей в этом деле. Упомянул многократность мерзости измены Софочки мужу и государю. Подчеркнул противоестественность, греховность инцеста. Красочно описал процедуру зачатия самой Ростиславы. Софью и Якуна я видел в Кучково — могу наполнить рассказ правдоподобными подробностями, характерными мелочами поведения, внешности.

— И вот ты здесь, передо мной. Малолетняя шлюшка во втором поколении. В ряду поколений рода изменников и предателей. Порождение сатаны. Не только с момента рождения, но даже с мига замысла о соитии. Олицетворение похоти, выражение противоестественного разврата. Мясцо, пропитанное зловонием преступления и смрадом греха в каждой частице своей. Сотворённое из лжи и выращенное в обмане. Бедствие, выпущенное в мир божий «Врагом рода человеческого». Для совращения, искушения и погубления душ христианских. Каждый день на Святой Руси тысячи тысяч голосов повторяют: «не введи нас в искушение, избавь нас от лукавого». Это про тебя. В тебя — не введи, от тебя — избавь.

Она продолжала сидеть у стенки, сжавшись под словами моими. Из остановившихся, даже не закрываемых серых глаз её текли слёзы.

Интересно — она меня вообще слышит? Или так… «звуки му».

— Ляг. На спину.

Слышит. Не кричит, не рыдает. Даже не скулит. Чуть всхлипывает при дыхании. Хорошо же её выучили. Беспомощности.

— Покажи. Как ты… под Магогом своим.

Мда… Низкий уровень сексуального влечения был следствием не только гормональных изменений в организме покойного.

— Ну и куда он тут… всовывал?

Тоненький вздрагивающий пальчик неуверенно ползёт по бедру. Указывает ответ. На мой идиотский вопрос. Отчего ещё страшнее. Стыднее. Непонятнее.

— Дырка. Ты — дырка. Ты думаешь, что ты человек. А ты — просто отверстие. С каёмкой. Как бублик. Ноги — чтобы отнести на случку. Руки — чтобы распахнуть пошире, голова, чтобы кормить, не дать ссохнуться. Брюхо — поганое ведро. Вместилище нечистот похоти. Всё это — ободочек. А суть твоя — дырка. Бесом вожделення преисполненная. Это — твоя судьба, промысел божий, твоё предвечное предназначение. Инструмент диавола. Сосуд мерзости. Все мысли твои и чувства, страхи и желания — там. Цена твоя — не в том, что ты есть, а в том, чего у тебя нет. В отсутствии. В отверстии. В пустоте и темноте. В мраке адовом внутри тебя, где невидимые чудовища алчно поджидают души слабые и глупые.

Это я круто загнул. Почти по Декамерону. Правда, там парень, проинформировав девушку о наличии у неё «ада», тут же предложил загнать туда своего «чёрта». Чем молодёжь и занялась к взаимному удовольствию.

И насчёт тьмы… Можно подумать, что у кого-то во внутренностях газосветные фонари иллюминацию устраивают.

— Твой отец — тебе не отец. Не жди от него помощи, не надейся. Твоя мать — курва. И — стерва. Она, поди, жалобно рассказывала о своей любви к тебе, к единственной, желанной, долгожданной, родненькой… Так? Заманила сюда, в мой город, привела в мою баню. Бросила на съедение «Зверю Лютому». Мало — не подержала, не сама насадила. Тебя. Деточку. Сиротинку беззащитную.

— Она… моя мать.

Оп-па… А девочка крепче, чем кажется.

— Такая матушка — хуже ворога. Восприяв мерзость похоти от брата своего, приумножила и извергла тебя из чрева, нечистотами наполненного. Яблоко от яблони недалеко катится. Вот и ты… подкатилася. От пинка родительницы. Разве любящая мать отдала бы дочь свою единственную за такого как Магог? Разве не исполнила бы всё возможное и невозможное, чтобы спасти тебя от… от такого? — Нет. Ты для неё — отрыжка похоти. Мусор. Выкидыш. Ветошь протирочная. Грязь смердящая. Ибо она знает — кто ты, из чего ты. Если ей будет выгода — она тебя и волкам в лесу скормит, в печи горящие кинет.

Молчит. Не возражает и не соглашается. Ещё раз. «Бульдозером».

— Ты думаешь о ней как о матери, как о защитнице. А она — стерва. Дитя собственное для неё — просто кувалда. Которой удобно бить окружающих. Чтобы добыть себе… платьев дорогих, блестяшек разных. Себе. Не тебе. Она предаст и продаст тебя. Как предала отца и мужа. Не жди от неё защиты.

— Я… я знаю.

Нефига себе! Это меняет моё представление о ролях, об отношениях в этой паре.

— Тогда… Почему же ты согласилась, почему пошла? Соблазнять Воеводу Всеволжского. Она же обманывала тебя!

— Всё равно.

«Что воля, что неволя…». «И жизнь уж нас томит…».

Ломать — ничего не надо. Уже…

* * *

Эти люди очень ценят своих предков. И мало — себя. Личность — ничто, род — всё.

«Мой предок Ратша мышцой бранной

Святому Невскому служил…».

С высоты такого аристократизма, шестивековой родословной, можно и ёрничать:

«Но я… Я — мещанин».

Наследственность, «кровь» распространяется на всё. Не только на имущество, но и на положение в обществе, правила поведения, границы допустимости… На саму себя. Ты то, чем были твои предки. «Что было — то и будет. И нет ничего нового под луной». Предки — сволочи, преступники, развратники, изменники — и ты такая же. Стать иной — невозможно. «От осины не родятся апельсины».

Наследственная аристократия, родовая честь… Княжна Суздальская — одна манера поведения, мышления. «Плод греха» — другая.

Но человек-то не изменился! — Изменился. В мелочи, в собственных представлениях о предках своих. Стоило только выбить эту детальку виртуала, чуть изменить её взгляд на происхождение — бессмысленность жизни, готовность к смерти.

«Мелочь» — да. Для меня. Для законченного эгоцентриста. Для «нелюди». Люди — думают как она.

* * *

Правда ли это? Или просто слова измученной женщины? «Зануда — человек, которому легче отдаться, чем отказать»?

Проверяем. «Опыт — критерий истины». Включая и опыт с человеками. Без фанатизма и необратимых, но… сурово.

И главное — так «угореть» их или…

«Или» — что?! Какой бы она не была — эта парочка, их просто «пребывание в числе живых» представляет смертельную опасность! Для моего города, для прогресса! Для Родины! Для всего человечества!

И для меня лично…

Хочешь безопасности, Ванюша? — Сдохни их! Логика же! Целесообразность же ж! «Мёртвые сраму не имут». И прочих действий… не совершают.

— Ты знаешь что это?

Я вытащил из кармана небольшую дугообразную железку.

— Это — холопья гривна. Рабский ошейник. Знак твоего униженного состояния. Орудия говорящего. Моего имущества. Приложить к шее. Вот так сдвинуть. До щелчка. Снять — невозможно. Навечно. Хоть в могилу — а с ним.

Кинул на землю между нами.

— Возьми. Надень. Сама. Если хочешь. Это твоя последняя «своя воля». Потом — неволя.

Она несколько неуклюже перевернулась, подползла на четвереньках к куску металла. Несколько мгновений рассматривала. Как будто змею ядовитую. Потом уселась на пятки, извечным женским движением мотнула головой, откидывая рассыпающуюся косу, шмыгнула носом и, приложив ошейник к горлу, сдвинула концы. До щелчка. Посидела, глядя в пол. Вскинула измученные глаза:

— Вот я. Господин.

— Хорошо.

И вправду — хорошо. «Угорание в бане» со смертельным исходом… нет, не отменяется. Но — откладывается. И ещё — я был прав, предложив Ноготку наше… её участие в сегодняшнем представлении. Заодно и проверим.

— Вытяни руки. Это — браслеты. Наручники.

Щёлк-щёлк. Великоваты. Сойдёт — маленькие были бы хуже.

— Зачем? Я и так в воле твоей. Господин.

— Ты — да. Душой, разумом. Тело твоё — нет. Ты можешь… испугаться. Ненароком. Этого — не надо. У тебя отныне нет иного страха, чем страх перед моим неудовольствием. Мор, глад, трус, трубы небесные, печи адовы… Не страшны тебе. Ты — в лапах «Зверя Лютого». Уже. У тебя отныне нет чести, стыда, совести. Иначе, чем за дела твои передо мной.

Бесстрашна и бесстыдна. А как иначе, если стыд есть страх? Страх перед общественным мнением. Перед друзьями и близкими. Перед собственной совестью, несущей прежнюю этику, былые представления «о добре и зле». Перед сносимыми ошмётками недостроя на пустыре души.

— Сейчас ты сослужишь мне службу. Телом. Простенькую.

Усталый, чуть презрительный, всё-всё понимающий вздох. «Все вы, мужики…». Мои намерения — просчитаны и согласованы. Сейчас кормой разворачиваться начнёт или на спинку отвалится. Э-эх, девочка… Я же — «Зверь Лютый», я ж «не от мира сего». Кабы меня всегда так легко было просчитать — меня уже давно бы… закопали.

— Ты. Должна. Не бояться. Понятно?

Слышит. Воспринимает. Во как затряслась. От страха перед чем-то… непонятным, не… непредставляемым.

— Не трясись. Ты — вещь. Приспособление. Лаптю ношенному даже и перед последним костром — дрожать не положено. Руки на затылок. Встала. Пошла.

Я рывком поднялся. Как-то вспомнилась Саввушкина выучка насчёт «перетекания на коленях».

Забавно: это стало одним из элементов моих боевых тренировок, применяется Артемием при подготовки новиков. Перетечь и встать, перетечь и упасть, перетечь и откатиться.

И, всегда, убить. Врага. Неготового к атаке из этой позиции.

Человек коленопреклонённый — человек смирённый. Смирный, смирившийся, покорный. Выученный беспомощности. «Это ж все знают!». Иного и не ждут. Потому и встречают смерть свою в… в недоумении.

Цена? Что дороже — преклонить колена и увидеть смерть врага или стоять до последнего, видя гибель соратников? Кабы от этого действа вороги мухами дохли — я б отсюда до Иерусалима на коленях сползал.

А вот у девочки навыка нет. Отвела сцепленные запястья на затылок и неуклюже, теряя равновесие, попыталась встать. Поменяй порядок, жертва разврата! Не, не доходит. Пришлось ловить. И нагибать. Как и положено ходить в моих МКС.

Ноготок уже довольно давно сопел за дверями, заждался.

— Эту? Может… у нас такие… ну… пофигуристее есть.

— Эту. Веди.

Голая Ростислава только пыхтела, удерживаемая мною за сведённые на затылке застёгнутые запястья, согнутая до уровня моей опущенной руки.

Недлинный зал в подземелье. С двух сторон деревянные дощатые стены. По углам — стойки с счетверёнными скипидарными светильниками с отражателями. Отражатели развёрнуты от нас, под углом в стены. Посередине под потолком — толстая балка. Привязываю к цепочке наручников ремешок, вывожу девушку в середину зала.

— Стань здесь. Подыми руки.

Привязываю вскинутые руки к потолочной балке.

— Сейчас ты увидишь… зверей. Если до тебя доберутся… порвут на части.

— Г-господин… я же… вся твоя… н-не надо меня… в-волкам…

— Волкам? Х-ха… Волки — дети. Против этих. Ты клялась служить мне? Служи. Ничего не бойся. Просто стой. И держи рот закрытым.

Подручные палача зажигают светильники и откатывают стены. Собранные из деревянных панелей, они легко уходят в стороны. Открывая «зрительные залы» — два симметричных «обезьянника» — пустые помещения, отделённых от коридора толстыми вертикальными железными прутьями.

«Пустые» — от вещей. Но не от людей. В каждом, примерно, по два десятка голых самцов. Нашего биологического вида. Хомнутые… чем-то.

Злые, раздражённые несвоевременной побудкой, ярким светом, отсутствием вчера кормёжки. И возбуждённые зрелищем юной женщины, подвешенной за руки. Абсолютно обнажённой, абсолютно беспомощной, абсолютно… бабой! В метрах четырёх от железных прутьев. Через которые всё видно! Но… не дотянуться. Чуть-чуть.

Вчера в город пришли две группы… контингента. Одна — мятежники из Сарова, другая — шиши из Костромы, взятые Чарджи при умиротворении края.

Первые — убийцы, изменники, фанатики. Вторые — убийцы, насильники, воры. И — их пособники. Разных степеней участия.

Раскалывать их поштучно, выбирая из общей толпы случайным образом — трудоёмко, долго. Но стаи ещё не стабильны, ещё формируются в ходе пересылки. Складывающиеся иерархии пока слабы и конфликтуют между собой. Если спровоцировать столкновение амбиций — будут обиженные. И проявятся лидеры. Стая перестанет выглядеть кучей однородного материала. Станет понятнее, с кем и как Ноготку следует работать в первую очередь. Для большей эффективности.

Вариации выявления того, что Макаренко в Куряже называл «социальным клеем»:

«…Бродил по спальням и я, захватив с собою Горьковского в качестве измерительного инструмента. Нам нужно было, хотя бы на глаз, определить первые признаки коллектива, хотя бы в редких местах найти следы социального клея. Горьковский чутко поводил носом в темной спальне и спрашивал:

— А ну? Какая тут компания?…

В некоторых местах мы ощущали и слабые запахи социального клея, но склеивалось вместе не то, что нам было нужно».

Здесь тоже — «не то что нужно». Главное: «снаружи» не видно «ху из ху». Станет видно. Жизнь заставит, нутро вылезет… Сейчас.

От эрзя нужны зимницы, в которых предполагали прятаться мятежники. От шишей — «адреса, пароли, явки», маршруты и даты караванов, местные контрагенты ушкуйников. Задержки в получении информации по обоим направлениям обернутся гибелью моих людей в тех местах.

Отсюда — провокация «на самочку». Чисто — «на посмотреть». Уже достаточно для проявления перспективных… особей.

Другой вариант — «на хлеб». В развлекательном варианте описан у Буджольд в «Границах бесконечности».

В реале — использовался охраной германских концентрационных лагерей советских военнопленных. Охранники кидали куски хлеба перед голодными людьми вблизи выгребной ямы. Мечущаяся толпа сбивала кого-нибудь из пленных в дерьмо. Людей отгоняли выстрелами и веселились глядя на тонущих.

Нам на подобные забавы… времени нет. Мы — работаем.

Хмыканье, фырканье, ворчание в «обезьянниках» затихло. Народец начал приближаться к решёткам. Прищурено присматриваются — им плохо видно против света. Женщина. С полураспущенной косой. Молодая. Но уже… здесь такие по одному-два ребёнка имеют. А эта, явно, ещё… может даже и нетронутая…

Голая! Одна! Привязанная!

Так охотники крокодилов ловят. На привязанного козлёнка. И не только крокодилов. И не только на козлят. Почти все — охотились с живой приманкой, всё знают. Но… инстинкты бабуинов, гамадрилов, павианов и вообще — гиббонов… А опасности-то… какая опасность?! От разглядывания привязанной беспомощной самки?

Человек — сам себе враг. Смерть неминучая. Это я понял ещё в киевских застенках. Просто — по природе своей.

И наши «зрители» принялись это старательно подтверждать.

Наиболее «реактивные» выдвинулись к решёткам. «Отмычки», «шуты». Аж подвывают от предвкушения. Начали подманивать:

— У-тю-тю… Сл-а-аденькая моя… Не бойся, не бойся… мы сща тебя… чуть-чуть…

Ростислава при первых звуках, характерных умильных интонациях — рванулась в сторону. Но — недалеко. Вот, собственно, для чего и нужны наручники.

И с другой стороны — пошла аналогичная акустика. Улещивают на двух языках. На трёх — слышен и тюркский.

Внешняя соревновательность — хорошо. Лакомый кусочек, к которому тянутся чужаки — подгоняет самцов в обеих стаях.

Девушка закрутилась на месте, пытаясь как-то… прикрыться, встать как-то… менее привлекательно. Но повернувшись спиной к одним, она подставляет под взгляды и комментарии самцов свою попку, пока другие оценивают её… «банкротство».

Плотность зрителей в первом ряду у решёток увеличивается. Два сплошных ряда вжимающихся между прутьев похотливых морд, жадненьких, тянущихся к ней рук, поедающих её заживо глаз. Атмосфера накаляется. Поток умильных речей резко контрастирует с двумя рядами… наглядных подтверждений самцовости присутствующих. В сильно воздвигнутом состоянии.

«Патока» приманивающих слов ещё продолжается. Но самцы, кажется даже не осознанно, переходят от акустики к моторике — начинают трясти прутья решётки. И обнаруживают… неуспешность такого инстинктивного действия. Эмоции выразить можно. А вот приблизиться к желаемому объекту… увы.

Они не могут преодолеть препятствии, она — сойти с середины коридора. Никак. Павианы начали бы грызть прутья. У хомнутых — челюсти слабоваты. И от «патоки улещивания» обе стаи переходят к «яду ненависти». Ненависти к ней, к беззащитной и беспомощной женщине. К предмету своих вожделений. Недоступному.

«Видит око, да зуб неймёт», «близок локоть, да не укусишь» — эти русские народно-стоматологические мудрости дантистами не лечатся.

Пошли оскорбления. Тут полегче — Ростислава понимает выкрики только с одной стороны. От наших, извините за выражение, соплеменников. Да и эти… высказывания… в общем рёве возмущённых самцов…

* * *

— Микола! Гля кака баба! Ты её…?

— Ни. А ты?

— И я — ни. Вот же бл…дь!

* * *

Слова… ничего не меняют. Кроме нарастающей, само-закипающей злобы. «Вбив бы гада»… но нечем. «Обезьянники» — пусты, «пациенты» — голы. Начинают плеваться. Далековато. У большинства не долетает. Но есть особо талантливые, в этой части, особи.

О! Интересно: какого-то дальнобойного тощего сопляка, явную омегу, тащат в середину линии, поближе к цели. Расталкивая куда более уважаемых, матёрых мужиков.

— Он попадёт!

Уже нет — «ствол» раскровянили. Приложили. Мордочкой об решётку. Нечего не своё место занимать. «Не по чину».

Вспышка насилия на одной стороне, вспышка, с несколькими рефренами мордобоя — с другой. Хорошо — Ноготку завтра по фингалам легче будет отбирать «кандидатов на собеседование».

Кроме слюноотделения у хомнутых и прочих обезьян есть и разные другие… отделения.

«А сейчас наш клоун Вася обосс…т девятый ряд. Зрители восьмого ряда могут наблюдать радугу»

Профессиональных клоунов, с компетенцией брандспойта… дикие люди, что возьмёшь.

О! Есть и сообразительные индивидуумы. Сообразили насчёт «разгрузки чресел молодеческих». Демонстративно. С чувством глубокого удовлетворения. Само… Нет, общество возражает. Традиционное табуирование оказывается сильнее здравого смысла. В отличие как у негров в Нгоро-Нгоро. Могли бы сбить концентрацию гормонов в собственных мозгах… или что там у них в верхней полусфере.

Инициативников бьют. А вон одного потащили внутрь «обезьянника» и поставили… в качестве жено-заменителя. С другой стороны… горделивая демонстрация чисто самцовой случки для недоступной сучки. Большой самец рейтинг зарабатывает. На всякий случай — а вдруг повезёт добраться и до бабы.

Стаи расползаются по свои залам. В глубине — кого бьют, кого… наоборот — любят. Но неуёмных у решёток ещё порядочно. И они переходят к… к предвосхищению Салтычихи.

Та, в конце своей долгой жизни, сидела в келье за решёткой. Когда появлялись посетители посмотреть — «живая легенда» метала в них свои фекалии. Пребывала она в таком состоянии лет семнадцать. Натренировалась… Как охотник — белке в глазик.

Здесь охотники есть. А вот такого навыка нет. Мажут. В смысле — промахиваются. Неприятно, конечно. Но по сравнению с традиционным иудео-христианско-мусульманским побиванием камнями…

Пожалуй, мы их слишком хорошо кормим — боезапас должен был быстро кончиться. А они всё ещё… тужатся.

Некоторые «снаряды» улетают на другую сторону, в другой «обезьянник». Пошла «арт. дуэль». С переменным успехом. Вот один из шишей не вовремя открыл рот. И получил. И выразил неудовольствие путём оплеухи своему соседу.

«А что делать?! Что делать-то?!».

А тот ответил! Хотя, по виду, шестёрка. За него вступились. Свита одного из «прорастающих» лидеров. А свита другого — против. И остальные подтянулись. А с другой стороны? Какой-то псих с фанатично горящими глазами пытается выковырять глазик у здорового мордоворота. Которого держат трое из свиты ветхого старичка.

Старичок — карт? — Изолировать. Но работать с ним… вряд ли. Псих — адепт? Имеет смысл отделить и вогнать в депрессию. С чертовщиной.

Жаль, у нас нет средств регистрации видео. Потом бы прокрутили, проанализировали. А так… ребята Ноготка ведут наблюдение. Освещение хорошее, «мёртвых зон» нет, широкие ошейники с номерами на особях способствуют идентификации. Но решать — что важно, что нет — приходится сразу. Судя по той стопке исписанных листов, которую я вижу у писаря, стенографирующего доклады одного из наблюдателей… пора остановиться — материала собрано достаточно. Надо ещё оставить время на аналитику. Затягивать с переходом к активной обработке нельзя — отношения в формирующейся стае «сгнивают» со скоростью сгнивания банана.

— Ноготок. Пора завязывать.

— Погодь. Тама вона… Парочка — третьего… А, бить начали.

Ноготок командует, служители откатывают на место стеновые панели. Отсечённые от зрелища и света стаи воют, рычат, вопят. И начинают успокаиваться. В коридоре гасят лишние светильники, приступают к уборке разного… выделенного. А я топаю к девушке, которая была «спусковым курком»… «центром кристаллизации»… всего этого… цунами страстей.

Полчаса в эпицентре… негативных эмоций. Я ожидал обморока, истерики. Нет. Только очень замучена.

* * *

«Так это из-за „ванны“! — только сейчас понял курсант Пиркс…

Меня послали сюда только потому, что доктор гарантировал, что я не сойду с ума».

Интересно, сколько моих коллег — попадавцев и попадевцев — не уписылись бы в подобной ситуации? Без гарантии удачного завершения. Без понимания целей и продолжительности происходящего. В непрерывном ожидании крушения решёток. С единственной слабой надеждой. На злобного, лысого, чужого, непонятного мужика.

* * *

— Я говорил — тебе уже нечего бояться. Твой страх — ослабляет тебя. Ты зря дёргалась.

Видит, слышит. Говорить…? Очень плотно сжатые губы. Не разлепить. Знакомо. Так бывает, когда долгое время запрещаешь себе разговаривать. Про это — я уже…

Отвязываю от потолочной балке и, на вытянутой руке, чтобы не замарать кафтан, веду её к выходу.

— Здравствуй, Цыба. Вот тебе… служанка. Звать… Ростя. Помыть-побрить. Двух часов хватит? Спать — не давать. Принимай.

Глава 549

Цыба — ещё одна моя забота. Болезненная.

«Мы в ответе за тех, кого приручаем».

Ещё одна жертва подросткового секса. Только — крестьянского и родственного. Двоюродные братики постарались «залезаючи». Примерно как у Нифонта сказано. В голодный год продали её в Пердуновку.

Она попала мне в руки, как-то ожила, отъелась, осмелела. До такой степени, что выпросилась в караван, который привёз мою хоругвь после Бряхимовского боя. Смелость оказалась вознаграждена — раненый боярин Лазарь, которого она выхаживала, «воспылал любовью» и предложил мой холопке и наложнице пойти за него замуж.

Такое на «Святой Руси» — редкость даже более редкая, чем брак Кучковны с Боголюбским.

Кирик вопрошает у Нифонта:

«Сказал ему: а вот владыка, некоторые заводят явных наложниц, и рожают детей, и живут, как со своей женой, а другие тайно со многими рабынями — что из этого лучше? Не добро — сказал он — ни то, ни другое».

Владыко Новогородский осторожно формулирует: «не добро». Без определения «грех» и наказания «епитимья».

Многие в «Святой Руси» живут в блуде, иные — с целыми гаремами. Но наложниц под венец не водят. А вот Лазарь не такой, Лазарю нужно «всё по правде».

Страстей разных было…! Как и положено в таком возрасте.

«Кто смолоду не перебесится — тот к старости с ума сойдёт» — русское народное наблюдение.

Мезальянса я не допустил: Лазарь был мне нужен в качестве посла в Боголюбово. А с такой женой… заклюют. Но соблаговолил и дозволил. Поехать вместе и жить в любви, согласии и грехе. В смысле — невенчанными.

Цыба проявила недюжинную изобретательность: удручённая нищетой своего мужчины и постоянными наездами туземцев, устроила аферу с ленточками из своей юбки в качестве пропуска для транзита товаров.

Очень хорошо получилось: Лазарь — долги выплатил, я — Клязьменский караван грохнул, Боголюбский — в своих ворах малость разобрался. Но девушку пришлось спешно забирать во Всеволжск — в Боголюбово не уберегли бы.

Чуток времени прошло — её мил дружок жениться собрался. Не на холопке-смердячке, что есть, безусловно глупость и всея «Святой Руси» поношение, а на ровне — дочке Суздальского окольничего. Князь Андрей, Лазарь, матушка его… все «за». Одна Цыба… всё понимает, но…

Зимой, перед моим вояжем в Луки, упросила меня отвезти её в Боголюбово. Напоследок посмотреть на «мил дружка».

Ага. Сама посмотрела и себя показала.

У Лазаря вновь «снесло крышу» от конфликта между «правильно» и «хорошо». Между «боярская честь», «венчальный обряд» и желанной женщиной. А Цыбе… «однова живём», «ныне — как в последний раз».

Серия скандалов. «Пикантных». С привлечением родственников невесты, туземных пастырей и, что особенно скверно — матери Лазаря боярыни Рады.

«Мальчишник» с участием Цыбы вылился в событие… о котором ещё неделю судачили кумушки, непрерывно краснея.

Наконец — венчание, свадебный пир, брачная постель и… фиаско. Лазарь — не смог. Поскольку Цыба все силы из него высосала.

«Высосала» — не аллегория, а конкретный эпизод скрытного применения «русского поцелуя» в жёсткой форме в ходе завершающей фазы свадебного пира. Как она так умудрилась…? Как я говорил, очень сообразительная, изобретательная и… искушённая женщина.

«Муж должен выходить из дома с полным желудком и пустыми яйцами» — многонародная народная мудрость.

Тут — и не муж, и не из дома, но…

Невеста — «вся рыдает на Верху». «Он мною брезгует! У него на меня… Не встаёт! У-у-у…!».

Нормальная реакция благородной святорусской боярышни. Которая, конечно, не пробовала, ни-ни… Да вы что?! Как же можно?! Но описания слышала «с тех пор как себя помню». Дети видят и слышат много больше, чем думают взрослые. А уж служанки… если бы они своими языками шубы выколачивали — моль на Руси вовсе перевелась бы.

* * *

По древним славянским языческим обычаям новобрачная должна после такого утопиться. У нас, слава богу, уже христианство — не обязательно. Но неспособность супруга исполнить свой долг — однозначно воспринимается как порченность невесты.

Московский князь Семён Гордый как-то (в 14 в. в РИ) женился на смоленской княжне. Всё хорошо — и юна, и красива, и приданое, и союз с её папашкой, но… не смог. Говорят: редкая форма аллергии. На запах конкретной женщины. Свежей могилой, де, пованивает. Отправил назад к отцу. Скандал был…!

* * *

Молодая — плачет, родня её выражает… неодобрение. Лазарю.

Рада укоризны сыну от посторонних не выносит. «Убью паскудника. Но — сама». Крики, ругань…

— А где хрен этот?! В смысле — супруг свежесделанный.

— Дык… он же жь… у ентой в чулане…

Свара получилась знатная. Там бы её и убили. Забили бы до смерти. Но Цыба нацепила «холопскую гривну». С моим клеймом — «лист рябиновый». Как её бить начали — сдёрнула платок и, показывая на шею свою, возопила:

— Убивают! Имение «Зверя Лютого» рушат!

Тут Резан и другие там… малость охолонули. Вспомнили — кому они служат. И как хозяин взыскивает за недосмотр в части сохранности мат. ценностей.

Её отправили с обозом во Всеволжск. Лазарь плакал у саней, Рады скрипела зубами на крыльце, молодая жена заливалась слезами в светёлке. Одна Цыба молчала. Наплакалась уже в дороге, втихомолку.

За время дороги в её голове сформировалась нетипичная для средневековой русской бабы позиция: «они все — сволочи».

Они:

А) вятшие

Б) мужчины.

Меня, почему-то, она не относила ни к первому, ни ко второму множеству. Обидно? — Нет. Как-то… пофиг. Я и так-то… нелюдь.

* * *

«Нетипичная», потому что феминисток здесь нет. Гендерное разделение труда, разные социальные роли, исключают возникновение прямой конкуренции между мужчинами и женщинами. Традиции, в которых все выросли и почитают за «хорошо», «справедливо», исключают «обманутые ожидания».

Не ответила быстренько мужу на вопрос — получила по уху. Что и описано у Некрасова применительно уже к 19 веку. Так за дело же! Так и должно быть!

Вообще, в обществе «припавшем к истокам» и «скреплённом скрепами», при доминировании общепринятых традиций — хоть каких, массовый негатив — классовый, национальный или гендерный — не возникает. Ни у тех — кто бьёт, ни у тех — кого бьют. «Так спокон веку заведено».

* * *

Вернувшись в город в растрёпанных чувствах и озлобленном настроении, Цыба грубо заблудила. Но жила-то она на моём подворье. Гапа… высказалась. Насчёт борделя на вверенных территориях. Чётко сформулировав: где Цыбу ждут с такими замашками. Та — устрашилась. И нашла выход — перебралась к «сказочникам» Хотена.

Возить женщин по «Святой Руси» — опасно. А вот работать с ними по месту — необходимо. В том числе, и в горизонтальном положении.

Простой тык-тык — конечно, могут… А вот отход-подход, притопы-прихлопы, учтивые речи и уместные движения…

Да не только у того места, про которое вы подумали!

Цыба имела опыта по-более большинства приходящих селяночек. Знала о некоторых, привносимых мною в традиционный святорусский процесс… разнообразиях. Обладала способностью учиться. И — учить. При всей её весьма сдержанной манере поведения и несколько «потустороннем» виде.

Вокруг неё быстро сформировалась небольшая группа «добровольных наглядных пособий» для курса «науки страсти нежной». С выподвывертами. И растущим, по запросам пользователей, репертуаром. Отнюдь не исключительно постельным. Любимый номер Цыбы состоял в том, чтобы одеть молодого неука в боярское платье и поиздеваться над ним. Что уже… крайняя непристойность.

Её «академия амурных дел» (название — моё, ни академий, ни амуров на «Святой Руси» нет) пользовалось популярностью. Как у мужской, так и у женской части населения. Молодкам же тоже интересно — как правильно себя вести. Чтобы не сбежал к более… продвинутой.

Хотен её то ругал, за помехи в творческом процессе, то умильно щурился на солнышко, лепеча:

— Да не… пущай… оно ж… жизня-то того…

Стаи хомнутых сапиенсов ведут себя однообразно: «баба с выбором — мужики с кровью». Цыбу надо или гнобить, или наоборот — поднимать, давая ей серьёзное дело.

Вот и посмотрим.

…

На дворе ночь. Часа три. Хорошо бы поспать. Это у меня уже… пятая ночь без сна. Придётся потерпеть — накопилось куча бумаг, которые ждать не могут.

Через два часа, в очередной раз окатившись холодной водой и тщательно промыв уши — вновь в подземелье.

За годы блуждания по «Святой Руси» у меня собралась коллекция… способов обработки психик. Бедолаг, попавших мне в руки.

В первой жизни такого опыта не было — опасно да и не нужно. Там все люди. Здесь… я один такой. «Нелюдь». Так что… применяем. Наработки.

Подземная часовня подготовлена. Нет, не под «чёрную мессу». Но… декорирована. В чёрно-красной гамме. Суровый тёмный лик Спаса. В окладе с кровавыми рубинами. Свечи чёрного воска. Кстати — угольный порошок очень способствует. Багровые полотнища по стенам. Овал чёрной ткани входом во мрак в восточной стене. Прямоугольник чёрного атласа на алтаре. Как раскрытая бездонная могила.

Меняю костюмчик. Полноценный Ноо из традиционного японского театра — не потяну. Должны быть музыка, танец, драма. Но некоторые характерные черты: условность декораций, маски, костюм без бытовой конкретности… Пробуем.

Цыба ввела девушку в плаще с капюшоном. Несколько театрально сорвала с неё одежду… Ах-ах…

Фигня. Наши потуги оценены не были.

Никакая. Только ресницы изредка дёргаются, судорожно пытаясь открыть глаза. Зрачки не фокусируются, закатываются. Помыта, обрита. Голая голова на голом теле. На тощей шейке. Так она выглядит моложе. Ещё моложе. Дальше — грудной младенец.

— Ложись.

Пытается забраться на алтарь. Промахивается рукой и бьётся лицом в атлас. Даже не плачет — слишком устала. Только чуть скулит на выдохе.

Пока Цыба отчитывалась шёпотом, Ростислава улеглась. И засопела.

Факеншит! Я так старался! Декорации строил, сценарий продумывал, костюмчик вот… А она улеглась и посапывает. Во, ещё и всхрапывать начала!

Прогресс всего человечества! Моя голова и Всеволжск в целом! А ей пофиг — девушка устала.

Цыбу отпустил, а самому пришлось ждать. По счастью, фаза глубокого сна у хомнутых сапиенсом не длится долго. Когда под тонкими веками пошло движение глазных яблок — «включил акустику», погнал псалмы.

Я так когда-то с боярыней Аннушкой в Смоленске работал.

Аннушка — умница, родила Потане двоих детей, третьего носит. Нормальная добронравная хозяйка. Дом свой держит крепко, пока её мужа непрерывно носит по сёлам и весям моей земли. Ещё успевает и в делах моих помогать — хорошая портниха, многие мои костюмные нововведения с её лёгкой руки начинались.

Без преувеличения — достойна монумента во весь рост. Первая женщина в мире(!), которая начала реализовывать три вида карманов — накладные, врезные и потайные. На полтыщи лет раньше всего человечества! С моей подачи, конечно, но… Остальные, даже услышав мои пожелания и объяснения не могли переступить через себя.

«Так — не делают! Это ж все знают!».

Хоть и не сразу, а получилось и с Ростиславой. Тут ведь надо не «погрузить в гипнотический сон», а перевести из обычного сна в транс. При таком уровне нервного истощения перципиента… возможно.

* * *

В художественных описаниях сеансов гипноза часто используются образы из видеоряда. Типа: «Я нырнул в мрачные глубины её подсознания» или — «навстречу ринулись стаи мерзких стервятников его детских страхов». Всевозможные «грозовые тучи подростковых комплексов» и «пылающие пожары неудовлетворённых страстей».

В реале всё менее выразительно. Моторика — отсутствует. Если пациент начал шевелить пальцами без команды или мотать головой — это не признак его/её страстей, а показатель низкой квалификации индуктора. Мимика — два-три выражений лица. Смазанных и затянутых, запаздывающих по времени. Интонация, модуляции громкости — на минимуме. Пожалуй, больше говорят задержки в ответах. Даже дыхание и сердцебиение можно стабилизировать. Если вы этим озаботились. Единственное, что относительно самостоятельно — глазные яблоки под веками.

Вопрос-ответ. Чисто вербальное общение. Вроде мейла или чата без смайликов. Наукообразную фразу не построишь: ёмкость оперативной памяти у хомнутых… пока до конца дослушают — начало забыли.

Главное — эквивалентность словарного запаса и понимания. Почему иностранец-хирург — нормально, а иностранец-гипнотизёр — нет? Потому что понятия, вкладываемые индуктором и перципиентом в конкретные звуки должны совпадать.

Утверждение: «я — ворона» должно быть понято не как стремление летать и каркать, а как оценка собственной ошибки. Хотя в других культурах… возможны варианты. Про «кукушку трупа» — я уже…

Второе заблуждение — «вот тут она всё и сказала». Она сказала то, что, по её мнению, составляет ответ на ваш вопрос. Типа:

— Изменяли ли вы мужу?

— Нет. Двенадцать раз — разве это измена?

Вспомните искреннее изумление и возмущение Элен Безуховой:

— Да при таком муже и не завести любовника?!

Впрочем — тайны меня не интересовали. Кроме одной. Какая она? Сама. Что думает, чувствует, ценит…

* * *

— Ты помнишь себя маленькой?

— Да.

— Самое-самое первое воспоминание?

— Весна. Солнце. Тепло. Трава. Зелёная. В ней — голубой цветок. Я бегу по траве, наклоняюсь к цветку. Оттуда вдруг вылезает шмель. Большой. Чёрный. Жужжит. Басом. Кружит перед лицом. Садится на плечо. Ползёт. К шее. Страшно. Вдруг тень сзади слева. Большая. Сразу — прохладно. Шмель пожужжал и улетел. Я смотрю на своего спасителя. Против солнца — не видно лица. Просто — мужчина. Большой. Сильный. Добрый. Спас меня. От шмеля.

— Кто это был?

— Н-не знаю.

— Ты видела его позже?

Пауза с ответом. Неуверенное слабое шевеление тонких белых пальцев по чёрному атласу.

— Н-нет. Д-да. Сегодня. Я стою. Среди зверей. Шмелей. Их много. Злые. Страшные. Тянутся. Жужжат. Хотят укусить. Ужалить. Вдруг — темнеет. Тень. Эти… злые — затихли. Улетели. Потому что пришёл мой… снова, как тогда… спаситель. Защитник. Большой. Сильный. Добрый. В-ванечка.

Последнее слова звучит… неуверенно. Будто оно впервые произнесено вслух, впервые голосовые связки, язык, губы… собрались, осмелились сложиться так, чтобы выдохнуть это имя.

…

Два часа. Вопросы-ответы. Уточняющие вопросы, более детальные ответы.

Попытки запустить цепочки свободных ассоциаций — срываются на втором-третьем шаге. Тупая? — Нет. Очень измучена. Факеншит! Уже и наполненность пульса падает!

Пришлось остановиться. Пусть спит. Завернул в плащ, взял на руки. Ну и куда её? Назад в МКС? — Нафиг! Жалко. Разбудил прикорнувшую в прихожей Цыбу. Выдал первичные инструкции. Сдал девушку под присмотр.

Снова — бегом. Солнце встало, люди проснулись, пошла… орг. работа. Совещание с моими металлургами. Чёрными и цветными.

— Изя… Где Изя? Ты видел образцы иберийской бронзы? Что скажешь?

— Э… с одной стороны нельзя не признать… с другой стороны нельзя не признаться… Ежели вам хочется много, то «нет». А ежели один фигурный болт, то, таки, «да»…

Об иберийской (берилливой) бронзе… Плавили её когда-то. На Иберийском полуострове. Уже с тыщу лет не делают. А вещицы по миру ходят. Вот пару чаш с Саксина притащили. Есть у меня мысли по поводу. Пружинит она хорошо.

Позже.

И др. и пр. Светлое время суток трачу на общение с людьми. Основной, для «Святой Руси», канал получения и распространения информации.

Коллеги, вы можете говорить по 12–16 часов в сутки? Я не про мозги — гортань выдерживает? — Тренируйте. Непрерывный «словесный понос», кристаллизованный (в части идей) и адаптированный (в части туземцев) — главный инструмент прогрессора. Попаданец может и помалкивать, прогрессор — всегда болтун. Иначе ваши идеи будут доходить до населения с задержкой, с искажениями. Что приводит, в конечном счёте, к необходимости больше убивать. А ведь могли бы и просто объяснить…

В послеобеденном затишье, в минуты короткого отдыха, на грани дрёмы, в мозгу вдруг всплыло:

«Чтоб в смертный час рассудок и душа,

Как в этот раз, друг другу

улыбнулись…».

Ваня. что ты выёживаешься? Вихляешься и выпендриваешься? «Жребий брошен, Рубикон перейдён»! Ну и фигли тут шелупоньевые мансы строить? Боязно дитятке, перепужался бедненький? Штаны-то ещё сухие?

«Так жить нельзя. И вы так жить не будете» — так? А это «так» без Боголюбского не провернётся. Или жить в стыде и в башне из слоновой кости, или дело делать.

Значит — мириться с Боголюбским. Хотя мы пока ещё не ссорились.

«Префронтальные зоны» у меня выросли? — Тогда — вперёд. Устраняя опасности упреждающе. Когнитивно и поведенчески. Типа кавалерийской атаки. Иначе, даже пережив этот кризис, буду всю жизнь сам себя уговаривать: а жо поделаешь… выше головы не прыгнешь… да кто ж знал… все так живут… не мы таки — жизнь така…

«Кто хочет — делает. Остальные объясняют почему это ненужно и невозможно».

Факеншит! Я почти всю первую жизнь занимался разработкой того, о чём «остальные» уже аргументировано высказались, убедительно доказали. «Этого не может быть, потому что быть не может». Верю. Но если мне нужно…

Мне — нужно.

Значит — можно.

Дальше — технические подробности. Конкретно с Боголюбским… Хватит страусить! Нужен — «катарсис». Не «консенсус» — мы слишком разные. Но — ясность.

Тогда… надо идти в Боголюбово. Фейс-ту-фейс. Морда к морде.

Страшно. Рискованно. «Покатилась моя голова…». Но — неизбежно.

Факеншит! Улыбайтесь! «Рассудок и душа». Я же предупреждал — обхохочетесь. Под топором.

Тогда…

Идти — с чем-то. С каким-то предложением. Столь… необычным, что оно перекроет и мою… волатильность в отношении Софьи, и неосторожные игры с Ростиславой, и предположения об инциденте в Луках, и… и вообще — выбьет Андрея из его дихотомии: убить женщин и плакать или не убить и тоже плакать.

И, что важнее — меня самого избавит от такого же выбора. Особенно болезненного теперь, когда «её душа обрела плоть».

И чтоб принесло дивиденты! Каждый подвиг должен быть основанием для успешного гешефта! Например, в форме доверия и уважения Суздальского князя. Выраженных в территориальных, налоговых, режимных… благосклонностях.

«Всё тайное рано или поздно становится явным».

Это — наша общая с Андреем проблема. У него «тайна» — похождения Софьи и происхождение его детей. У меня — игры с Ростиславой и моё участие в выживании Софьи.

«Тайн» — не будет. Когда-то. «Рано или поздно». Нельзя скрыть «тайну» — «навечно». Но можно до «очень поздно». Единственный способ обеспечить секретность «тайны» — сделать её невидимой, отсутствующей, неинтересной. «Тайное» не станет «явным», пока никто не знает о его существовании.

Кажущийся простейшим способ — устранение носителей «тайны». Увы, сам факт «устранения» привлекает внимание. А мозгов в этом мире хватает. Будут сформулированы все возможные предположения о причинах «устранения». Включая истинные. А «неопровержимыми доказательствами» — здесь не заморачиваются. Достаточно общественного мнения, народной молвы. Правдоподобности. В рамках святорусского мышления.

Итого: для сохранения нашей с Андреем «таинственности» нужно найти последовательность публичных действий, которые, с учётом искажений «народной молвой», исключат возникновение внимания к «секрету». И убедить в этом Боголюбского.

Факеншит. Мда… Уелбантуренный, однако.

Думай, Ваня. На твою плешь пора уже новую косыночку повязывать — вот повод заработать.

Что потом? Да ты, девочка, и сама знаешь. В книжках читала, от людей сведущих слышала.

Про любовь? — Всё бы тебе про страсти и измены… «Таланы и поклонники», «гордость и предубеждения», «гении и злодейства»… А послушай-ка, красавица, про чисто мужскую любовь. Вообще без женщин. Фи? — Это, детка, зависит от твоего понимания слова «любовь».

Глава 550

В мае 1170 года от Рождества Христова в славный город Санс, что упоминается ещё Юлием Цезарем в его «Записках о Галльской войне» под именем Агединк, по реке Йонне вверх, пришли несколько торговых кораблей. Йонна, в ту весеннюю пору, была полноводна, и купцы без особых забот пристали у подножия холма на правом берегу, где стоит город.

Перекрестившись на церковь Святого Маврикия, чернокожего покровителя торговли, что торчала напротив, на островке посреди реки, гости отправились вверх, по улице, естественно — Гранд Рю, «к Этьену». Среди прибывших, по большей части жителей соседнего Намюра или Парижа выделялась группа светловолосых северян.

— Нормандцы? Немцы? Даны?!

Викинги осаждали Санс в 886–887 годах. Получив огромные отступные от Карла Лысого и разрешение на разграбление Бургундии, они прекратили осаду Парижа и двинулись дальше вверх по Сене в Йонну. Санс — самый северный город Бургундии. Прошло почти три столетия, но память о тогдашней, пусть и безуспешной, полугодовой осаде — жива.

— Нет, русы.

— Новая напасть! Помилуй нас, господи.

* * *

Городок, несмотря на древность и славность, выглядел… не очень. Ни трёхэтажного дворца архиепископа, ни синодального дворца ещё нет.

А вот собор Святого Стефана, которого здесь называют «Этьеном», уже стоит. Строился одновременно с базиликой Сен-Дени, но построился раньше. Местные говорят — первый кафедральный собор Франции в готическом стиле. Свеженький — освящен шесть лет назад.

Аборигены произносят «Сен-Этьен» с придыханием. На пришлых смотрят презрительно:

— Деревенщина! Настоящий красы не видывали! А мы-то… каждый день божий возле святости обретаемся.

Они правы: внутри — невероятно просторно и светло. Архитектор, следуя Сугерию, выстроил храм с стрельчатым сводом.

В 1130 году собор начинался как нормальный, романский. Строили его без аркбутанов (добавили позднее), профиль здания — относительно широкий и приземистый. А заканчивал его, уже в готике, Уильям Санский. Потом (в РИ) он же перестраивал клирос Кентерберийского собора.

Внутри — скульптуры, барельефы со сказочными существами и сценами из Библии. Знаменита маленькая головка, выглядывающая между колонн в нефе. Кто это — неизвестно.

* * *

Пришедшие купцы посетили сей дом божий, поклонились богатыми дарами в форме вязанки толстых восковых свечей, привезённых из далёкой и загадочной «Святой Руси», и рассматривали пресловутую «голову подглядывателя», когда один из прислуживающих в церкви монахов, получивший уже денье вперёд, подвёл к ним немолодого человека в скромной одежде небогатого каноника.

— Почтенные, вы просили указать вам достославного Фому Бекета. Он перед вами.

Монашек принял вторую половину платы и удалился. Один из купцов, коренастый, круглоголовый, с загорелой лысиной, окаймлённой коротким седоватым ежиком, недоверчиво осмотрел собеседника, отметил несколько больной вид с опухшими глазами и нездоровым цветом лица.

— Мы рады видеть всемирно известного и во всех странах христианских прославленного архиепископа Кентерберийского. Это огромная честь для нас.

«Ёжик» дёрнулся вверх-вниз в коротком резком кивке без сгибания спины. Также, единообразно и синхронно, изобразили поклон и его спутники. Бекет начал наливаться нездоровой краснотой.

— Не слишком ли много ты позволяешь себе, иудей? Ты опоганил своим присутствием христианский храм, оторвал от дел пастыря, да ещё нагло позволяешь себе не склонять главы, отделываясь каким-то… дёрганьем. Будто надоедливую муху отгоняешь!

Пара церковных служек остановилась в отдалении, с живейшим интересом прислушивались к начинающейся ссоре.

— Увы, экселенц, вы несколько неправы. Таки чуть-чуть. Как у комара. Но — не. Я — христианин. Православный.

И Беня (а это был он) вытащил из-за пазухи здоровенный серебряный восьмиконечный крест (специально тяжёлую хрень на шею нацепил!) и покачал перед носом архиепископа.

— О, боже! Час от часу не легче! Схизмат! В храме Святого Этьена!

И Томас Бекет осенил себя троекратным крестным знамением. Его визави подумал. И повторил жест вместе со своими спутниками. Не вдаваясь в душевные переживания опального иерарха, Беня погнал домашнюю заготовку:

— Я безусловно извиняюсь и нижайше прошу снисхождения Вашего Святейшего Превосходительства. За несгибаемость своей спины. Увы, сия форма склонения главы нисколько не исходит от моего невежества или, не дай бог чтобы вы так подумали, от пренебрежения славнейшим из ныне живущих иерархов Римско-Католической церкви, превзошедшего силой своего духа, твёрдости в вере и ревности к славе и процветанию любимой дщери Христовой, возглавляемой наместником святого апостола Петра на земле, самого Бернарда Клервосского, коий тридцать лет назад в сих стенах предал анафеме проклятых еретиков Пьера Абеляра, Арнольда Брешианского и прочих нечестивых катаров.

И Беня широким жестом обвёл рукой интерьер «Святого Этьена».

* * *

Сравнение с великим Бернардом, человеком безусловно святым, хотя пока ещё и не канонизированным, вдохновителем Второго Крестового похода, инициатором создания ордена Тамплиеров, учителем римского папы, называвшего своего тиароносного ученика: «нищим из навозной кучи», польстило Бекету.

Вспоминать, что именно «Неистовый Бернард» добился разрешения крестоносцам воевать против ободритов и поморян, что его пламенная проповедь в Кракове была первым общеевропейским призывом к крестовому походу против русских, и чуть не сорвала союз христиан против язычников-ятвягов, что ему принадлежит формула «крещение или смерть», ставшая неотъемлемой частью не только булл Святого Престола, но и частью менталитета Западной Европы на столетия. Применяемая в отношении язычников, православных, мусульман… катаров, гуситов, гугенотов, баптистов… Сейчас это — неуместно.

* * *

Беня, выдав столь завёрнутую, давно подготавливаемую фразу, попытался вспомнить: «об чём это я?». Вспомнил. И продолжил:

— Смилуйтесь, ваше Святейшество, ибо запрещено нам, под страхом смерти, склонять спины свои перед любым человеком, сколь бы высоки слава или положение его ни были. Лишь перед могилой и святыней дозволено пребывать нам согбенными. Таковы обычаи наши.

— Дикари. Схизматы. Припёрлись из пустынь лесных, куда и свет слова Христова едва доходит. Но и там известны дела мои, — обрадовался в душе Бекет.

Уже более спокойно он поинтересовался:

— Что за нужда привела почтенных купцов в столь далёкие от родных мест земли? Кстати, ты откуда, сын мой?

— Из Всеволжска, святой отец.

— Все… вюоло… жеэска… Совершенно варварское название. Язык доброго католика должен свернуться узлом, что произнести подобное.

— Зовите меня просто Беня из Владимира, Ваше Преосвященство. Цель нашего путешествия — обычные торговые дела. Но сюда мы попали именно из-за вас. Ваша слава столь велика, что мой государь, Воевода Всеволжский, повелел принести вам дары.

И купец начал, было, выкладывать на скамейки поблизости содержимое сумок, принесённых его спутниками.

— Постой. Пожалуй, я приглашу вас в своё скромное жилище. Это недалеко. Не следует возбуждать зависть видом ценностей.

Беня кивнул. Некоторые сложности, возникшие в последнее время между примасом Галлии и Германии, архиепископом Санса и беглым архиепископом Кентерберийским, вынужденным, из-за преследований его братьев-цистерианцев в Англии и Нормандии со стороны Генриха II Плантагенета по прозвищу «Короткий Плащ», короля Англии, герцога Нормандии, Гаскони и Аквитании, графа Анжу, Мена, Тура, Пуату и прочего, покинуть Париж и перебраться в Санс, были широко известны.

Двухэтажный дом, в котором квартировался Бекет, производил снаружи вполне солидное впечатление. Однако внутри на всём лежала печать не только временности проживания изгнанника, готового, уже шесть долгих лет, в любой миг оставить тихую гавань и бежать далее от гнева своего прежнего покровителя, личного друга, короля и противника, но и мета бедности, маскируемая, отчасти, аскетизмом, ставшим неотъемлемой чертой характера великого человека.

* * *

Говорят, что Томас (Фома) Бекет был простолюдином. Это не так. Его отец родился в семье рыцаря, но двинулся не по военной линии, а по коммерческой. Торговал тканями, скупал недвижимость в Лондоне. Постарался дать сыну хорошее образование. После грамматической школы в Лондоне юный Томас отправился в Париж. Однако знаний в Сорбонне получить не успел — отцовские дела пошли хуже, юноше пришлось вернуться в Англию, подрабатывать писцом.

Сменив несколько мест, он оказался в доме тогдашнего архиепископа Кентерберийского Теобальда. Тот приметил смышленого юнца и стал давать ему ответственные поручения. Выполняя одно из них, Томас посетил Рим. В Италии он задержался на несколько лет, прослушал курсы канонического права и риторики в Болонском университете. Этого хватило, чтобы Теобальд в 1154 году назначил 35-летнего Бекета архидьяконом в Кентербери. Должность не требовала пострига, но придала большой вес в церковных кругах. Вскоре Бекет познакомился с двадцатилетним Генрихом Плантагенетом.

В Англии тогда заканчивалась гражданская война. Мать Генриха Матильда более полутора десятилетий оружием доказывала свои права на престол деда Вильгельма Завоевателя. Её двоюродный брат Стефан Блуаский после смерти своего единственного сына согласился признать наследником племянника. В октябре 1154 года Генрих II стал королём. Юный монарх деятельно взялся за наведение порядка в стране, разорённой войной. В ослабленном государстве усилившиеся бароны понастроили замки, представлявшие угрозу королевской власти.

К концу правления Завоевателя в Англия было две сотни баронов, возглавлявших четыре тысячи рыцарей. После гражданской войны, только незаконных замков было больше тысячи.

С сепаратизмом Генрих развернул яростную борьбу. Ему требовались люди, и архиепископ Теобальд представил ему своего помощника. В январе 1155 года король назначил Томаса канцлером. Начальником маленькой конторы с двумя писцами. Но уже через несколько недель в службе было более полусотни писцов. Канцелярия короля вела активную переписку со всеми крупными феодалами королевства, с соседними владетелями, включая Папу Римского. Доводила новые законы и указы до населения, готовила проекты правительственных решений.

Бекет вёл роскошный образ жизни. Он держал открытый дом в Лондоне, где ежедневно обедали несколько десятков вельмож. Одевался у лучших лондонских портных, его роскошные одежды резко контрастировали с одеянием короля, которому всегда было наплевать на свой внешний вид. Собственных земель у Бекета не имелось, доход он извлекал из своей должности. Генриха это не смущало. Главным для него было то, что дело делалось, а коррупция в Англии XII века — вполне естественна.

Канцлер был незаменимым помощником короля, неутомимым в делах, способным выполнить любое поручение. В 1159 году Генрих вдруг поручил Бекету командование войсками, воевавшими во Франции за Тулузу. «Столоначальник» неожиданно для всех прекрасно справился с поручением — Тулуза пала.

Когда разгорелся конфликт между королём и недавним благодетелем Бекета архиепископом Теобальдом, канцлер однозначно поддержал монарха и добился взимания налогов с церковных земель.

В 1161 году умер Теобальд, и Генрих решил сделать главой английской церкви своего канцлера. Это вызвало яростное сопротивление духовенства — все понимали, что Бекет станет жёстким проводником королевской воли, направленной на сокращение церковных привилегий. Под давлением короля 23 мая 1162 года собрание английских епископов избрало Томаса Бекета архиепископом Кентерберийским. 3 июня он принял постриг и стал главным представителем бога в Англии. Король торжествовал — теперь-то они с Бекетом быстро прижмут всех попов.

Но что-то пошло не так.

Через пару недель в комнату 7-летнего принца Генриха Молодого, который, пока отец воевал во Франции, формально управлял страной, вошёл босой Бекет, одетый в простую рясу, и со словами, что новый сан не позволяет ему исполнять обязанности канцлера, отдал мальчику государственную печать. По Лондону поползли слухи: Бекет питается только чёрствым хлебом, носит под грубой рясой власяницу, выкинул из дома всю мебель и спит на простой скамье, ежедневно приглашает к столу по 30 нищих, собственноручно моет им ноги и раздаёт милостыню.

Слухи подкреплялись фактами. Вместо лишения монастырей привилегий, опытный крючкотвор Бекет приказал пересмотреть все судебные дела за последние сто(!) лет, связанные с отъёмом монастырских земель. Неожиданно для себя церковь стала еще богаче, чем прежде.

Генрих срочно вернулся в Англию. Попытка примирения не удалась — новый архиепископ считал себя равным монарху. Конфликт усиливался: Бекета поддержал народ, для которого церковь и бог были единственными защитниками от государственной машины. Отстаивавший церковную независимость архиепископ вдруг стал народным святым — стали распространяться слухи о его чудесах.

* * *

Спутники Бени, негромко переговариваясь на своём варварском наречии, без суеты, но энергично отодвинули немногочисленных слуг хозяина, стёрли пыль со стола и лавок и, по кивку «ёжика», начали раскладывать дары:

— Позвольте предложить высокому вниманию Вашего Святейшего Превосходительства. Мой господин счёл возможным послать вам в дар вот эту драгоценную шкатулку из слоновой кости. Резьба, выполненная лучшим мастером далёкого города Дели в Индии, изображает лозы и лианы, пальмы и кипарисы. Мой господин выражал надежду, что вам будет удобно сохранять в этом изукрашенном ларце нечто, дорогое вашему сердцу. Льщу себя надеждой, что отныне и в вашем сердце найдётся уголок для благожелательного отношения к господину моему, Воеводе Всеволжскому. Нынче же в ларце находится несколько безделиц, исполненных нашими мастерами из почти неизвестного в христианских землях сорта хрусталя. Взгляните: вот Иисус в терновом венце, Богоматерь с младенцем на руках…

Подарки были разнообразны. Слуги Бекета в изумлении раскрыли рты и восторженно вздыхали при появлении каждой новой невиданной вещицы. Тесьма с пластинками «твёрдого золота». Такую тесьму можно нашить на тулью шляпы или на обшлага рукавов. Яркое блюдо с двумя кубками из «деревянного золота», ещё один ларец, отделанный пластинками рыбьего зуба и наполненный «камнем китайской жизни»… Бекет шёл пятнами — такое богатство позволит ему не только выплатить, наконец, накопившиеся долги, не только вытащить из городской тюрьмы, попавшего туда за чрезмерную горячность в беседе с магистратом, одного из своих людей, но и утереть нос местному архиепископу. А то заладил: «Я — примас Галлии и Германии! Я — примас…!». Тьфу!

— Монсеньёр! Мы наслышаны о вашем удивительном жизненном пути. Мальчик, родившийся в Чипсайде, ставший богатейшим и влиятельнейшим вельможей Англии… Такой человек просто не понял бы меня, если бы я не преподнёс вам наш, настоящий, исконно-посконный, русский подарок.

Беня вытащил из баула и встряхнул перед потрясёнными зрителями целое состояние — манто из соболей. Далеко не все даже из высших аристократов Европы могут позволить себе такую драгоценность.

Такие вещи не нуждаются в громких расхваливаниях. Кто понимает — тот видит. Бекет был в эту эпоху едва ли не единственным англосаксом, кто понимал в таких вещах.

Купец чуть покачал вещь в руках, позволяя зрителям оценить мягкий, переливающийся, отдающий глубоким, не нуждающимся в назойливой демонстрации, богатством, блеск меха. Чуть сдвинул шерсть, показывая оттенки подшерстка, нежно погладил рукой, вызывая, даже не осознаваемое присутствующими, ощущение тепла, мягкости, уюта…

— Позвольте, милорд.

Беня обошёл стол и накинул на плечи беглому архиепископу манто.

— У меня было похожее. Когда я был канцлером, — чуть слышно произнёс Бекет, осторожно поглаживая столь редкий и прекрасный мех. Но, — голос его отвердел, — сиё есть искушение мирской суеты! Ныне, во дни, когда церковь наша христова пребывает в гонениях и ущемлениях, когда ослеплённые блеском золота, вот таких богатств и роскошеств, владыки земные умаляют силы христовой братии, заступников за грешников перед престолом Высшей Силы, носить таковые одежды…

Бекет пытался снять манто, но Беня чуть придавил мех на его плечах. Да и сам Бекет, хоть и высказал мнение, но в глубине души боролся с искушением оставить эту прекрасную вещь себе.

— Ваш давний друг и нынешний противник, король Английский Генрих имеет прозвание «Короткий плащ». В грядущей, в скором времени, вашей встрече с ним не послужит ли эта прелестная вещица ещё одним аргументом для примирения? Показывая сходством покроя — возможность взаимопонимания, а великолепным редкостным материалом — ваше, Ваше Святейшее Превосходительство, величие духа?

Бекет резко развернулся, чуть не уткнувшись носом в пуговицу кафтана торговца:

— Какая встреча? Откуда ты знаешь? Тебя послали? Ты был в Руане?

Стремительно вырвавшийся поток вопросов смутил самого Бекета. Утрата самообладания вполне показывала степень внутреннего напряжения беглого архиепископа в тянущемся уже шесть лет противостоянии с королём.

— Да, монсеньёр. Конечно, мы были в Руане. Ибо как иначе подняться по Сене от моря? Нет, милорд, меня не послали. Кто я для людей короля? И я — не знаю. Но… если купец хочет остаться живым в дальнем походе… а уж получить прибыль… Нужно нюхать воздух. Воздух Руана намекнул мне… что через пару месяцев Ваше Святейшество пригласят на встречу. С Их Величеством. Для примирения.

Беня неопределённо пошевелил в воздухе пальцами.

— Я… так думаю.

— Это важная для меня новость, Бенджамин из… из оттуда.

— Я рад, что сумел угодить столь великому человеку.

Беня глубоко вздохнул. И перешёл к самому важному:

— Надеюсь, моя скромная просьба пусть и покажется необычной, также как и эти подарки и принесённые мною новости, но не вызовет досады Вашего Преосвященства.

Томас мгновенно напрягся — опять попрошайка. Будет канючить денег, рекомендаций, благословения в каком-нибудь глупом, а то и дурном деле. Хотя… это ж иудей… или схизмат…? Зачем ему благословение католического епископа?

— Эти юноши, — Беня показал на двух парней из своих спутников, — очарованные рассказами о Вашим жизненном пути и просветлённые вашей святостью, подвигами во имя стремления к подножию Престола Небесного и установлению Царства Божьего на грешной земле нашей, упросили меня умолять вас взять их в слуги к вашей милости. Они сильны, понятливы и молчаливы. Они будут достойными спутниками Вашему преосвященству и в дни несчастий, и годы грядущих успехов.

Бекет с сомнением рассматривал молодых людей. Два одинаковых лица. Братья-близнецы. Высоки, светловолосы и светлоглазы. Широкие плечи. Свободная стойка, свойственная богатым купцам и благородным рыцарям. Он сам — сын дворянина, ставшего купцом. Осанка, вбитая в детстве старым рыцарем, другом отца, оставалась с ним и в годы службы архиепископу Теобальду, и в годы дружбы с королём, и при встречах с Папой Римским.

— Воины? Грамотные? Католики?

— Они умеют пользоваться мечом и луком. В конном копейном бою… лучше бы сперва подучить. Владеют германским и славянским наречиями. По гречески — читают. Латынь… есть большое пространство для совершенствования. Вероисповедание — греческое. Труд приведения этих юных душ в лоно святой римско-католический… Они будут счастливы называться крестниками Фомы Бекета.

Уловив нерешительность архиепископа, Беня тяжко вздохнул:

— Я готов заплатить. Серебром. За их пребывание вблизи вашей милости. Как за пеших воинов — по пенни в день. Один год.

Бекет дёрнулся как от удара. Ему ли, оставившего все блага мирские после принятия сана, возжелавшему всей душой своей — очищения святой церкви от стяжательства, сребролюбия, скаредности, торговаться с каким-то иудеем о сребрениках? Требовать платы за «приведение душ в лоно»? Он обвёл взглядом заваленный подарками стол, ощутил на плечах мягкое тепло соболиного манто…

— Как их зовут?

— Хугин и Мунин. Если Вашему Святейшему Превосходительству будет угодно, они с радостью примут новые имена по воле Вашей Светлости.

На другой день, продав десяток круглых стеклянных зеркальц и сотню бусин, Беня и его спутники отправились дальше. А молчаливые Хугин и Мунин приступили к службе в свите беглого архиепископа Кентерберийского.

Сперва им поручали наиболее тупую, тяжёлую и грязную работу. Которую новички выполняли без ропота. Когда же случилось убедиться в их бойцовских навыках, то стали более использовать в качестве охранников и телохранителей. Их стремление к латинской грамоте и католической вере вызывало уважение Бекета, и всячески им поддерживалось. Бывшему канцлеру постоянно не хватало грамотеев. Близнецы — грамотные, молчаливые, умелые, нетрусливые и, что было понятно всем — абсолютно неподкупные из-за их чужести, стали его постоянной тенью.

В июле в Санс прибыл гонец короля Генриха. «Короткий плащ» стал «кротким». Коронация в июне 1170 г. в Йорке старшего сына — Генриха Молодого — королём Англии (коронация наследника при живом правителе — распространённый приём в Средневековье), проведённая архиепископом Йорка и епископами Солсбери и Лондона, обострила конфликт: традиционно процедуру исполняли архиепископы Кентербери. Иное — некошерно.

Бекет подал жалобу неоднократно предававшему его союзнику и руководителю — Папе Римскому Александру Третьему. В тот момент Папа чувствовал себя достаточно уверенно и позволил себе поссориться с Анжу. «Короткому плащу» погрозили интердиктом.

«Плащ» испугался, и 22 июля 1170 года Генрих II и Томас Бекет встретились в Нормандии. Произошло полное и искреннее примирение: архиепископ-изгнанник преклонил перед королём колени, а тот, прощаясь, лично поддерживал стремя Бекета. Бывшие враги договорились, что архиепископ заново коронует Генриха Молодого, а король накажет епископов, поносивших Бекета.

Конфликт улажен? — С такими персонажами…

Томас вернулся из изгнания с триумфом: его и лодку, в которой он высадился на берег, восторженные богомольцы несли на руках до Кентербери.

Решение Папы касалось лишь легальности процедуры коронации. Однако Бекет взялся взыскивать за всё. Отлучение накладывалось им на других иерархов, поддержавших семь лет назад Кларендонские конституции. На чиновников, исполнявших свой долг согласно королевским законам, на владельцев конфискованнго у Бекета, «за растрату и измену», имущества. На «добросовестных приобретателей» поместий, отобранного королём у церкви. Включая и ту недвижимость, которая была взята в казну по его собственным решениям в бытность канцлером…

Церковь, мелкое дворянство и народ — пребывали в восторге. По стране распространялось предвкушение Великой Справедливости. Когда «праведники будут вознаграждены, а грешники низвергнуты».

Церковь, очистившаяся от корыстолюбия, устремившаяся к истинному учению Христа, к братству, любви и справедливости, независимая от короля, не сдерживаемая мирскими законами, казалась им путём к «светлому будущему», к «Царству Божьему на земле». А Томас Бекет, сменивший роскошь вельможи на рубище монаха-аскета, возвратившийся победителем на кафедру Кентербери — маяком на этом пути.

Ещё до возвращения на родину Бекет направил в Англию своих гонцов, которые публично, во время церковной службы, вручили трём прелатам, участникам незаконной коронации, архиепископские письма об отлучении их. Все формальности были соблюдены: анафема была объявлена отлучаемым при свидетелях и в стенах церкви. Епископы были в шоке.

В декабре он отправился в Лондон, чтобы короновать Генриха Молодого. Архиепископа сопровождала огромная толпа, состоявшая не только из крестьян и монахов, но и отряда вооруженных рыцарей. Это вызвало подозрение у лондонских чиновников, они не пустили Бекета в столицу.

В Нормандию к королю неслись панические донесения. Неудавшийся визит в Лондон был раздут чуть ли не до народного восстания.

* * *

Две идеи в разных комбинациях и пропорциях существуют в эту эпоху в головах людей. Идеи просты и не новы:

1. Моральное очищение церкви.

2. Светская власть церкви.

«Чистота и Власть». Два параметра дают четыре исхода. Католики выбрали «Власть Грязи» — цезарепапизм победил. Что неизбежно вызвало появление катаров и гугенотов, Кальвина и Гуса, лютеранства и баптизма. Европа выстрадала протестантизм.

Некоторые мыслители, подобно Пьеру Абеляру, не осознавали сущности выбора, пытались перевести конфликт в плоскость дискуссии между «аристотелизмом» и «платонизмом».

Абеляр утверждал, что единственными источниками истины являются диалектика и Священное писание. По его мнению, даже апостолы и отцы Церкви могли заблуждаться. Любая догма церкви, не основанная на Библии, могла быть ложной. Абеляр утверждал права свободной мысли, ибо нормой истины объявлялось мышление, которое не только делает понятным для разума содержание веры, но приходит к самостоятельному решению.

Полная хрень! Философия! Болтовня!

Увы… «Свобода мысли» неизбежно приводит к краху власти, основанной на вере.

Вы веруете? — Вам придётся убивать думающих.

Ученик Абеляра — Арнольд Брешианский — реализовал «болтовню» в реальной политике. Просто — «обратимся к определению».

В Брешии, будучи священником, возглавил борьбу горожан против сеньора-епископа.

— У Иисуса были апостолы. У апостолов были епископы. Но никто из них не был сеньором!

II Латеранский собор (1139) лишил Арнольда должности и изгнал из Италии. Позже он оказался в Риме, жители которого в 1143 году восстали против своего сеньора-папы и провозгласили республику.

Не занимая постов в руководстве республики, Арнольд стал её фактическим руководителем и идеологом, главным врагом папы, изгнанного из города. В 1155 году, через четыре дня после наложения на Рим интердикта, римский сенат выслал Арнольда. Он бежал на север Италии, попал в плен к Фридриху I Барбароссе, двигавшемуся на Рим. Был выдан папе Адриану IV и 18 июня 1155 года — казнён. Повешен, затем тело сожжено, а пепел брошен в Тибр, чтобы останки не почитались его многочисленными приверженцами.

А всего-то: «духовные лица не должны обладать богатствами и светской властью».

Арнольд обвинял папу, епископов, аббатов в роскоши, разврате, потакании грабежам и убийствам, симонии. Идеалом его было первоначальное христианство, бедная, но непорочная церковь.

За это убивают.

Другой вариант реализовывали в Клюни.

Движение возникло как протест против падения нравственности духовенства. И — против вмешательства светских властей в церковную жизнь. Решение? — Строгое соблюдение устава Бенедикта Нурсийского; длительное и торжественное совершение литургии, строгое соблюдение распорядка молитв.

Лидеры Клюни тоже осуждали симонию, требовали строгого целибата духовенством… И — освобождения монастырей от власти светских сеньоров и епископов.

В XII в. клюнийская конгрегация состояла из тысячи монастырей. Строго централизованная, независимая от светских и местных духовных властей, конгрегация была мощным орудием папства как в укреплении его власти в церкви, так и в борьбе со светской властью.

Бернард Клервоский стремился к очищению церкви. Как и Арнольд Брешианский. Ибо «бордель править не может». Но — правит: «падение нравственности» — основная форма существования церкви в эту эпоху.

«Рим! И беднякам

Глодаешь плоть не ты ли?

Горе им, слепцам!

Ты их ведешь к могиле.

…

Рим! Мне невтерпеж

Все дожидаться срока,

Скоро ли падешь

Ты, чудище порока,

Скоро ль в ад пойдешь,

Покаранный жестоко!

Господи, вонми!

Сжалься над людьми,

Грозно устреми

На Рим святое око,

Власть его сомни!».

Эти слова будут написаны через несколько десятилетий.

Клюнийцы, кроме «очищения», хотели «власти». Мирской. Не себе — Святому Престолу. Им это удалось. Семейство Борджиа — один из результатов. Потом пришёл Лютер. И потомки сторонников Арнольда и катаров выбили потомков сторонников Бернарда и Бекета из храмов и из власти.

* * *

Бекет выходил за рамки буллы папы и соглашения с королём. «Превышение полномочий». Но кто может ограничить «глас господень»?

Узнав о происходящем в Кентербери, находившийся в Нормандии Генрих II гневно воскликнул:

— Каких же ничтожных трусов и предателей я кормил и призрел в моём доме, что они позволяют подлому попу оскорблять их господина?

Четверо рыцарей (Реджинальд Фитц-Урс, Хьюг де Моревиль, Уильям де Траси и Ричард ле Бретон) восприняли слова короля и немедленно отбыли в Кентербери.

Не только упрёк в трусости или стремление выслужиться двигали рыцарями. Ричард ле Бретон, бывший ранее на службе у графа Гийома, нанёс смертельный удар Бекету со словами:

— Получай, во имя любви к моему господину Гийому, брату короля!

* * *

В 1162 году Генрих II решил организовать брак самого младшего брата Гийома и Изабеллы де Варенн. Изабелла, недавно овдовевшая после смерти супруга Вильгельма Булонского, была самой богатой невестой Англии. Для женитьбы Гийома на вдове своего троюродного брата, коим являлся Вильгельм Булонским, требовалось разрешение Папы. Против выступил Бекет, свадьба сорвалась. Непримиримость архиепископа в этом вопросе стала одним из первых столкновений с королём.

Гийом вернулся в Нормандию, вскоре скончался. В смерти обвиняли Бекета, разбившего сердце юноши своим отказом разрешить женитьбу на возлюбленной.

* * *

На Рождество 1170 г. четыре рыцаря прибыли в Кентербери. Оставили оружие под сикомором у входа в Кентерберийский собор и отправились искать архиепископа в его дом.

Нормальные пацаны, собрались, типа, перетереть делишки с потерявшим края меном. Увы, чувак в митре оказался козлом вонючим — базарил не по понятиям. Вспоминал за нафталин, разгон давал, боба да сороку за бабло не считал… Возомнил себя, понимаешь, святым и избранным. Пальцы веером, зубы шифером, головёнка домиком. Ему сам король, рог зоны, чел в большом авторитете, советует без напряга. А этот… свистит кенарем, фуфло толкает. Отморозок на всю голову.

Рыцари, взбешённые неудачной беседой, в гневе выскочили из дома, Бекет облачился и пошёл служить рождественскую вечерю в собор.

«После того, как монахи повели Томаса через двери церкви, четыре вышеупомянутых рыцаря последовали за ним быстрым шагом. Когда святой архиепископ вошёл в собор, монахи, прославляющие Бога, оставили вечерю — которую они уже начали — и побежали к своему отцу. Они поспешили закрыть двери церкви, чтобы не дать врагу убить епископа, но тот повернулся к ним и приказал открыть двери.

— Неправильно, — сказал он, — что молитвенный дом, церковь Христа, должен стать крепостью, поскольку, хотя он и не закрыт, он служит укреплением для Его народа; мы победим врага скорее страдая, чем сражаясь — и мы начинаем страдать, а не сопротивляться.

Безотлагательно кощунственные люди вошли в дом мира с обнаженными мечами; один только их вид, а также грохот оружия вызвали немало ужаса у присутствующих. Рыцари приблизились к растерянным людям, которые наблюдали вечерю, но к этому моменту побежали к смертельному зрелищу, в ярости воскликнули:

— Где Томас Бекет, предатель короля и королевства?

Никто не ответил, и они громче закричали:

— Где архиепископ?

Не поколебленный, он ответил на этот голос, ибо сказано: „Праведники будут подобны смелому льву и свободны от страха“. Он спустился со ступеней, к которым его подвели монахи, которые боялись рыцарей, и сказал:

— Вот я, не предатель царя, а священник; зачем ты меня ищешь?

И Томас, который ранее сказал им, что он не боится их, добавил:

— Здесь я готов страдать во имя Того, Кто искупил меня Своей кровью; не дай Бог мне бежать из-за ваших мечей или что я должен отойти от праведности.

С этими словами — у подножия колонны — он повернул направо. С одной стороны был алтарь Пресвятой Богородицы, с другой — алтарь святого исповедника Бенедикта.

Убийцы преследовали его и требовали:

— Верните к причастию тех, кого вы отлучили, и верните на должность тех, кто был отстранён.

На эти слова Томас ответил:

— Не было покаяния, поэтому я не освобождаю их.

— Тогда вы, — сказали они, — теперь умрёте и будете страдать от того, что заслужили.

— И я, — сказал он, — готов умереть за моего Господа, чтобы в моей крови церковь обрела свободу и мир; но во имя Всемогущего Бога я запрещаю вам причинять боль моим людям, будь то священнослужитель или мирянин, в любом случае.

Славный мученик добросовестно действовал для спасения своих людей и благоразумно от своего имени, чтобы никто из близких не пострадал, когда он поспешит ко Христу. Было уместно, что воин Господень и мученик Спасителя придерживался Его слов, когда его искали нечестивые: „Если это я, которого ты ищешь, позволь им уйти“.

Быстрым движением рыцари возложили на него кощунственные руки, грубо обращаясь с ним и таща его за стены церкви, чтобы там убить или унести в качестве заключённого, как они позже признались. Но было невозможно легко отодвинуть его от колонны, он смело толкнул одного из рыцарей и назвался его покровителем, сказав:

— Не прикасайся ко мне, Райналдус, ты, кто обязан мне верой и послушанием, ты, кто глупо следует за своими сообщниками.

Из-за отпора рыцарь внезапно возгорелся ужасной яростью и, обнажив меч против священного венца, сказал:

— Я не обязан вам верить или подчиняться вам, в том, что противоречит верности, которой я обязан моему лорду-королю.

Непобедимый мученик — видя, что настал час, который положит конец его жалкой земной жизни, и уже обещая Богу быть следующим, чтобы получить венец бессмертия — с изогнутой шеей, как будто он в молитве, посвятил себя и дело своё — Церкви, Богу, Святой Марии и благословенному мученику Святому Дени.

Он едва закончил говорить, когда нечестивый рыцарь, опасаясь, что Томас будет спасён людьми, внезапно обрушился на него и, сбив вершину митры, ранил жертвенного Агнца Божего в голову.

Вот простота голубя, вот мудрость змея в этом мученике, который представил свое тело убийцам, чтобы держать свою душу и церковь в безопасности; и при этом он не разработал уловку или ловушку против убийц плоти, чтобы сохранить себя, потому что было лучше, чтобы он был свободен от этой природы! О достойный пастух, который так смело настроился против нападений волков, чтобы овцы не могли быть разорваны на части! И, поскольку он покинул мир, мир, желая одолеть его, неосознанно возвысил его.

Получив ещё один удар по голове, он оставался твёрдым. Но с третьим ударом поражённый мученик согнул колени и локти, предлагая себя в качестве живой жертвы, говоря тихим голосом:

— Во имя Иисуса и защиты церкви я готов принять смерть.

Третий рыцарь нанёс тяжёлую рану упавшему; ударом он разбил большую митру, отделённую от его головы, так что кровь побелела от мозга, и не менее мозг покраснел от крови; это преобразило внешний вид церкви цветами лилии и розы, цветами Девы и Матери и жизнью и смертью исповедника и мученика.

Четвёртый рыцарь отогнал тех, кто собирался ударить ещё, чтобы другие могли закончить убийство более свободно и смело. Пятый — не рыцарь, а священнослужитель, вошедший с рыцарями, — положил ногу на шею святого священника и драгоценного мученика и (это ужасно сказать) разбросал мозги с кровью по полу, восклицая остальным:

— Мы можем покинуть это место, рыцари, он больше не встанет.

Во всех этих невероятных вещах мученик проявил силу и настойчивость. Ни его рука, ни одежда не указывали на то, что он был против убийцы — как это часто бывает в человеческой слабости; и когда он был поражён, он не произнёс ни слова, и при этом он не издал ни крика, ни вздоха, ни знака, сигнализирующего о какой-либо боли; вместо этого он держал неподвижно голову, которую он наклонил к обнажённым мечам.

Когда его тело, смешанное с кровью и мозгом, лежало на земле, словно в молитве, он поместил свою душу в лоно Авраама. Поднявшись над собой, без сомнения, из любви к Творцу и всецело стремясь к небесной сладости, он легко перенёс любую боль, какую бы мог причинить кровавый убийца. И как бесстрашно, как самоотверженно и мужественно он предложил себя для убийства, когда стало ясно, что для своего спасения и веры мученик должен бороться за защиту других, чтобы делами церкви можно было руководствоваться в соответствии с ее отеческими традициями и указами».

Таково описание очевидца событий 29 декабря 1170 года, приключившихся в Кентербери в РИ.

Анализ этого свидетельства позволяет выделить несколько мелочей. Вроде толпы зевак, испуганных, но стремящихся посмотреть поближе само убийство, соучастие местного диакона, который «разбросал мозги с кровью по полу», странную для 21 века эстетику, где разлетающиеся капли крови и сгустки мозга сравниваются с «цветами лилии и розы, цветами Девы и Матери». И, пожалуй, главное: Бекет «перегорел».

Шесть лет изгнания он противостоял силой своего духа силам короля. Он — победил. Не только восстановил справедливость в отношении трёх епископов — нарушителей традиции, но и отомстил — наказал всех, кого смог вспомнить, кого считал врагами себя лично или святой церкви.

«Момент истины», «пик жизни».

Что дальше?

Дальше — подобного не будет. Обычный для героев выбор — миг вознесения или длительная мелочная жизнь. Тяжкая работа по построению «Царства Справедливости» вот на этой грешной и грязной земле с вот этими грешными и суеверными людьми.

Бекет выбрал первое.

В предыдущий день Бекет прочитал рождественскую проповедь на тему «Смерть епископа Альфреда от рук датчан». В конце пророчески заметил: «И скоро будет еще одна смерть». После этого он предал анафеме маршала Кента Реджинальда де Брока, прославившегося притеснением крестьян и захватом монастырских земель.

Де Брок командовал королевскими солдатами, прибывшими в Кентербери для обеспечения порядка во время Рождества. Попал на глаза — получи. Но ничего сравнимого с победой собственного духа над королём Англии, в дальнейшей жизни его не ждало. Так зачем такая жизнь?

Он целенаправленно, хотя, вероятно, и неосознанно, шёл к смерти.

Так — в РИ. В моей АИ…

Совершеннейшая мелочь: после первого удара по голове святого мученика «всецело устремившегося к небесной сладости», к рыцарям подскочили два, «одинаковых с лица», светловолосых молодых человека в монашеских одеяниях. И, выдернув из широких рукавов сутан короткие клинки, вонзили их в спины «подлым убийцам».

Не ожидавшие сопротивления от мирных монахов и робких горожан, двое рыцарей были убиты на месте. Двух других обезоружили и вытолкнули в толпу прихожан, собравшуюся уже на паперти собора. Известие о кровавом нападении привело толпу в крайнее возбуждение. Рыцарей буквально разорвали на части.

Слухи о незваных и опасных визитерах уже просочились в город, толпы жителей бросились к стенам собора. Народ пытались не пускать солдаты. Однако справиться с людской массой не удалось, и сотни людей стали свидетелями попытки убийства у алтаря.

Теперь эти люди во множестве накинулись на солдат короля. Маршал и его офицеры были убиты, солдаты же братались с народом. В этот момент прозвучал призыв:

— На Лондон! Сделаем Англию Царством Божьим!

Множество людей, мечтающих об отмщении соратникам подлых убийц, и вообще — «им всем», тут же ночью двинулись на Лондон. Путь был знаком: месяц назад они, с Бекетом во главе, неудачно ходили туда короновать Генриха Молодого.

Бекет страдал от раны, но «дело его жило». Когда-то король назначил его канцлером. Теперь подобная служба снова складывалась вокруг него. Два брата-близнеца, предпочитавших помалкивать от, как они говорили, недостаточного знания местного наречия, выслушивали множество людей с горевшими священным огнём глазами, и находили им подходящее применение. Сотни добрых католиков мечтали приобщиться к чуду спасения «драгоценного мученика» и послужить «благословенным спасителям». Десятки гонцов были посланы в города королевства с извещением о подлом нападении и призывом очистить церковь и землю от подобных мерзавцев. В стране начали изгонять противников архиепископа. То есть — сторонников короля. Попутно сводили и старые, ещё времён Стефана Блуаского, счёты. Пролилась кровь.

К Лондону Томас Бекет был привезён во главе многотысячных толп. Святой священник был весьма ослаблен раной, лечением, которое, по обычаю здешних мест, состояло в немалой части из кровопускания, и зимней дорогой. Королевские чиновники вновь попытались не пустить архиепископа в город, но Генрих Молодой, узнав об удручающем состоянии своего учителя и воспитателя, сумел выскользнуть из города и явился в лагерь «добрых католиков».

* * *

В бытность Томаса канцлером, монарх поручил ему воспитание своего сына. Канцлер оказался хорошим педагогом. Наследник говорил, что получал от Бекета больше отеческой любви за один день, чем от родного отца за всю жизнь. Позже воспитанников у канцлера прибавилось. По поручению короля в 1158 году он съездил в Париж, где сосватал для трехлетнего принца только что родившуюся невесту — дочь Людовика VII Маргариту. В 1160 году двухлетнюю суженную с почестями доставили в Лондон, и она тоже попала под обаяние долговязого (180 см) воспитателя. Привязанность к Бекету сохранялась у Генриха Молодого и Маргариты всю жизнь.

* * *

После побега принца в лагерь осаждающих, лондонцы прекратили сопротивление. Толпы сторонников Бекета ворвались в город и принялись уничтожать противников «святого священника». Начались погромы и пожары. Люди короля бежали, спасая свои жизни.

Движение, возглавляемое принцем и архиепископом, стремительно разворачивалось в народное восстание. С неопределёнными целями: «за всё хорошее, против всего плохого». Накал предполагалось несколько сбить спешным проведением новой коронацией Генриха Молодого.

Результат оказался противоположным. Теперь перед каждым встал вопрос: присягать ли новому-старому королю? В отличие от коронации полугодовой давности, новая прошла без участия «Короткого Плаща» и против его воли. Новая коронация есть лишь более корректное ритуально подтверждение предыдущей? Или Англия обрела нового монарха? Не будет ли присяга Генриху Молодому Королю изменой присяге Генриху Короткому Плащу?

На банкете после коронации полгода назад, Генрих-отец прислуживал сыну и заметил, что это редкая честь, когда тебе прислуживает сам король. На это младший Генрих ответил, что сыну графа пристало прислуживать сыну короля.

Большую свинью подложил Бекет своему сюзерену в лице его сына.

Вот такой парень стал королём. Боже, спаси Англию!

Впрочем, большинство жителей не заморачивались юридическими сложностями, а просто резали соседей и строили «Царство Божье».

— А зачем нам короли? У нас же есть «священный священник».

Генрих-отец попытался срочно отправиться в Англию. Увы, январь — не лучшее время для путешествий в водах Ла-Манша.

Взбешенный Генрих попытался повторить своё решение шестилетней давности — вновь объявил бывшего друга изменником и потребовал от верных ему епископов приговорить упрямца к смертной казни. Те колебались. Ибо теперь обвинение в измене следовало предъявить и сыну короля. Который сам уже дважды коронован королём Англии.

«Дистанционное управление» — посылка гонцов с грамотами — эффекта не возымело. Всё должны были решить мечи.

В Нормандии снова, как во времена Бастарда Дьявола (Вильгельма Завоевателя), как в молодые годы Генриха II, собирали флот и готовили «армию вторжения». Генрих Молодой Король красовался перед народом и молился на своего наставника. Бекет молился богу и призывал народ на защиту «святой церкви».

В апреле нормандцам удалось высадиться на острове. «Короткий плащ» имел около трёх сотен рыцарей и две тысячи пехоты. До самого конца он надеялся на примирение с сыном и с давним другом. Увы, Бекет уже видел в видениях Деву Марию, Святого Дени и Майкла Архангела.

Противники столкнулись на холмах у Доркина. Бекет понимал, что его огромная армия, чуть ли не пятикратно превосходящая числом континентальную, может только стоять. Однако новый-старый король Англии Генрих Молодой, полагал иначе. Ему было 15 лет и он жаждал славы.

Ученик Бертрана де Борна, годами жившего с ним и братьями-принцами в одном замке, ежедневно обедавшего за одним столом, Молодой Король был вполне пропитан провансальской лирикой «куртуазной радости» в духе де Борна — не любовное упоение при созерцании Дамы, а любовь к войне, которая есть истинная радость и главная сердечная привязанность рыцаря:

«Люблю я гонцов неизбежной войны,

О, как веселится мой взор!

Стада с пастухами бегут, смятены,

И трубный разносится хор

Сквозь топот тяжелых коней!

На замок свой дружный напор устремят,

И рушатся башни, и стены трещат,

И вот — на просторе полей —

Могил одиноких задумчивый ряд,

Цветы полевые над ними горят.

Люблю, как вассалы, отваги полны,

Сойдутся друг с другом в упор!

Их шлемы разбиты, мечи их красны,

И мчится на вольный простор

Табун одичалых коней!

Героем умрет, кто героем зачат!

О, как веселится мой дух и мой взгляд!

Пусть в звоне щитов и мечей

Все славною кровью цветы обагрят,

Никто пред врагом не отступит назад!».

Генрих Молодой был «зачат героем». Теперь в юношеском мозгу пылало желание «умереть героем». А церковь, Англия? — Это всё так мелко! Главное — «веселится мой дух и мой взгляд!».

«Молодой Генрих был единственным из своей семьи, кто был популярен в свои дни. Верно также, что он был единственным, кто не продемонстрировал ни малейших признаков политической проницательности, полководческого таланта и даже просто ума… Он был великодушен, милосерден, учтив и обходителен, воплощение щедрости и благородства. Он также был глуп, тщеславен, легкомысленен, пустоголов, некомпетентен, недальновиден и безответственен».

Короче — законченный рыцарь.

Генрих-сын увидел с холмов стяги Генриха-отца. И тут же поскакал в атаку. «God and my right!».

Наконец-то «сын короля» покажет «сыну графа»! — Что покажет? «Мать Кузьмы»?

Его рыцари последовали за ним. Толпы горожан и крестьян, взявших в руки оружие впервые в жизни, «во славу Бога и Бекета», кинулись следом.

Атака английской конницы закончилась катастрофой. Молодой Король погиб — упал вместе с конём и был затоптан.

«Нам не избыть унынья и тоски,

Ушла любовь — и радость ей вослед,

И люди стали лживы и мелки,

И каждый день наносит новый вред.

И нет уж Молодого Короля…

Неслыханной отвагой он горел,

Но нет его — и мир осиротел,

Вместилище страданья и печали»

В моей АИ повод у де Борна для написания этих стихов появился несколько раньше, чем в РИ.

«Добрые католики», попав под удар нормандских рыцарей, побежали. Бекет пытался остановить панику. И был зарублен кем-то из бегущих. Избиение «христова воинства» не прекратилось и с наступлением темноты. Уже ночью, объезжавший поле в поисках тел сына и прежнего друга, Короткий Плащ был смертельно ранен стрелой, прилетевшей из темноты.

Убийство стрелой неизвестного автора — не новый эпизод среди смертей королей этого острова.

Стрелок одним удачным выстрелом обрушил целую империю — «Империю Анжу».

* * *

Огромное объединение земель, от Шотландии до Пиренеев, весьма разнородных в юридическом, экономическом, даже — языковом плане, держалось на личности. На Генрихе II. На его браке с Алиеонорой Аквитанской. На приобретениях, совершённых его предками брачным или военным путём.

Если бы его брат Жофруа VI сумел, как он и пытался, поймать Алиеонору, бежавшую из Парижа от своего экс-супруга в мужском платье, то «Империя» бы не сложилась. Если бы Генрих, довольно заботливо относившийся к своим сыновьям, пошёл у них на поводу, выделил каждому долю, как они и начинают требовать в эти годы — «Империя» развалилась.

В РИ в марте 1173 г. Генрих Молодой потребовал реальной власти над одним из его «владений». Генрих II отказал. Генрих Молодой бежал ко двору Людовика VII, вскоре к нему примкнули братья Ричард и Жоффруа, а Алиенора возглавила мятеж аквитанских баронов. Баронские мятежи вспыхнули в Англии и Бретани. На север Англии вторглись шотландцы. Генрих II нанял наёмников и стал бить своих противников по отдельности. При попытке бегства в Париж Алиенора попала в плен к мужу, где провела 12 лет. В сентябре 1174 г. мятеж был подавлен.

Этот кризис уже созрел. Смерть Бекета (в РИ) лишь оттянула его на пару лет, снизила остроту, не добавляя оттенка религиозного фанатизма.

В моей АИ… В мае 1171 года Генрих Короткий Плащ был привезён в Руан и похоронен в кафедральном соборе.

* * *

Аквитанские аристократы реализовали, наконец, свой давний план: поймали Алиеонору, отвезли её в Бордо и, собрав регентский совет, стали править от её имени. Ричард, которому должна была, по мнению покойного батюшки, принадлежать Аквитания, оказался в Нормандии, среди враждебных баронов. Следующий сын — Жофруа — стал герцогом Бретани. Хотя вопрос — кто там главный, при наличии достаточно успешной местной династии — чёткого ответа не имел. Совсем маленький Джон оказался графом Анжу. И тут же туда влез Филипп Французский.

Стаей голодных волков кинулись благородные сеньоры рвать наследство погибшего соседа. Такова обычная манера в Средневековье. «Великую Бургундию» после гибели Карла Смелого «разобрали» за полгода.

Здесь и «волки» помельче, и «кусок» великоват.

В Англии же продолжалась «священная война». Бароны вовсе не собирались возвращаться «под сень королевской власти» в формате любого из сыновей покойного короля.

Но и их противники не имели, после гибели Бекета и двух Генрихов, яркого лидера. И тогда круг недавних приближенных архиепископа, «канцелярия канцлера», осознавая свою слабость и приближающуюся гибель в пламени новой гражданской войны, позвал в Англию другого харизматического пастыря — Абсалона, епископа Роскилле.

Чья это была идея? — А ты не догадываешься? Хугин и Мунин летают над миром, а потом орут в подставляемые уши…

Ничего нового: варяга Рюрика призывали на Русь для наведения порядка. Почему бы для того же не позвать в Англию датчанина Абсалона?

* * *

Абсалон — основатель Копенгагена (в РИ), вдохновитель и участник первых крестовых походов против прибалтийских славян. Потомок данов-викингов, из знатной зеландской семьи Виде. Друг детства и ближайший сподвижник объединителя Дании короля Вальдемара I Великого. Сторонник расширения Дании, сильной центральной власти и союза с Римом.

Яростный проповедник, последователь «Неукротимого Бернарда», власти Святого Престола, уговаривавший Вальдемара отринуть вассальную клятву императору и присягнуть Папе.

Спаситель Вальдемара в «Кровавом пире в Роскилле».

9 августа 1157 года в Роскилле был пир в честь примирения трёх датских королей. Из Сконии, Зеландии и Ютландии. Двоюродные-троюродные братья, навоевавшись между собой, собрались договориться о разделе земель.

«И могли бы жить…».

Во время празднества король Свен незаметно вышел из залы, а его люди напали на остальных участников пира. Король Вальдемар, несмотря на ранение, сумел убежать, король Кнуд был убит.

Свен высадился в Ютландии, однако на сторону Вальдемара перешли люди Кнуда. 23 октября 1157 года на пустоши Грате южнее Виборга состоялось сражение, войско Свена было разбито. Бежав с небольшим отрядом, король увяз в болоте, потерял коня, бросил оружие, мешавшее идти, но, окончательно обессилев, отказался двигаться вперёд даже с чужой помощью. Его захватили мародёры из местных крестьян, опознали и решили выдать Вальдемару, но неожиданно один из мужиков выхватил топор и отрубил Свену голову. Тело бывшего короля было похоронено неподалёку без всяких почестей.

Абсалон во многом схож со «священным священником» Бекетом. Однако есть недостаток — не англичанин, не нормандец — датчанин. Но появление его именно в Йоркшире было подобно появлению Бекета в Дувре.

Северная Англия — «область датского права», «Денло».

Не только законы, но и социально-экономическая система здесь выглядела иначе: подавляющее преобладание свободного крестьянства. В других регионах Англии доля свободных керлов ещё к XI веку резко уменьшилась.

Свободные земледельцы Денло — потомки колонистов-скандинавов, осевших на восточно-английских землях. Сохранилась и прослойка англосаксов, которым договором 886 года было гарантировано равноправие. Денло было процветающим регионом: скандинавские переселенцы превратили пустоши и леса в пахотные земли, несколько усовершенствовали сельское хозяйство.

«Свободные и сытые» — они раздражали королей и баронов. Были достаточно обеспечены, чтобы купить или сохранить оружие своих предков. Помнили, что их прадеды — воины Кнута Великого. Прошло всего полтора столетия с тех пор, как им принадлежала вся страна, они даже говорили на ином языке.

Из прочих особенностей — довольно флегматичное отношение к церкви, общее для скандинавов. Впадать в истерику по поводу: сколько шипов было в терновом венке Иисуса — им не свойственно.

* * *

Возня «бекетистов» и «роялистов», толпы южан, чего-то вопящих про «священного священника», раздражали. Но не более. Тут явился Абсалон. Который быстро сориентировался и добавил к призывам Бекета о «вящей славе господней» лозунги о возврате «к доброй старине». К исконно-посконному датскому праву.

Все реформы от «Книги Страшного суда» Завоевателя до ассизы «О незаконном владении имуществом» Генриха II — выкинуть. Массе сокменов (лично свободных земледельцев), за последнее столетие попавших в виланы, получить назад свои наделы. А потомкам нормандских сподвижников Вильгельма Завоевателя, наделённых феодами во время кровавой карательной кампании по «Опустошению Севера» 1069 г, «дать по шапке».

Подобные проповеди вызывали воодушевление у одних и ненависть у других. Столкновения усиливались, проливалась кровь. И тогда Абсалон призвал на помощь друга детства, короля Дании, Вальдемара.

Правнук Мономаха, посмертный сын святого Курта Лаварда, «короля ободритов», рождённый и крещённый на Руси, был человеком во многом подобным Генриху II. Умный, энергичный, весёлый, прагматичный, храбрый, он, однако, не имел склонности к авантюрам, к внезапной перемене настроения — «культурной традиции», свойственной Анжуйской династии.

Датское королевство выставляет в эту эпоху 1100 кораблей (около 40 тыс. воинов) ополчения для защиты своих берегов. Это, примерно, пятая часть взрослого мужского населения страны. Численности жителей Дании и Англии примерно равны — чуть больше миллиона душ.

Вальдемар не созывал общенародного ополчения. Но и десятой доли оказалось достаточно.

Прибыв в Англию, он действовал одновременно решительно и осторожно. Прежде всего им были заняты все центры в «Серебряном полумесяце Нортумбленда». Уже к зиме приток серебра обеспечил финансовую устойчивость его предприятия. И существенно ограничил возможности любых его противников. Отменив разнообразные нововведения последних полутора столетий, пообещав возврат к благословенным давним временам, он склонил на свою сторону сердца местных жителей, которые с радостью вступали в его армию. К весне следующего (1172) года он занял Лондон, и провозгласил себя королём Англии. Не по праву силы, но по праву своего происхождения от Кнута Великого (от его сестры Эстрид), датского короля Англии, по отцу, и последнего англо-сакского короля Англии Гаральда II Годвидсона, павшего под Гастигнсом (от дочери последнего — Гиты Уссекской, жены Мономаха), по матери.

Датско-сакская династия против нормандско-анжуйской.

Конечно, куча смутьянов сразу завопили:

— Родство дальнее! Есть более близкие, более законные родственники погибших королей!

Однако единой, общепризнанной авторитетной фигуры — у них не было.

* * *

Сходно с ситуацией после расстрела Николая II и цесаревича — при всей многочисленности Дома Романовых, найти объединительную фигуру монархисты так и не смогли. Столетие взаимных свар продолжилось уже и в третьем тысячелетии.

* * *

Потребовалось ещё два года боевых действий, прежде чем вся страна оказалась под властью Вальдемара. Одним из эпизодов было убийство Абсалона фанатиком-патриотом. Патриотом «свободной Англии» под Нормандским владычеством в форме Анжуйской династии. Помимо зачистки нормандской и, шире, континентальной, аристократии, смерть Абсалона имела и другое следствие: Вальдемар ввёл в действие пресловутые Кларендонские конституции.

Что означало: церковь облагалась налогом; духовные суды могли судить только духовных лиц; уголовные дела духовных лиц рассматривались светскими судами.

«7. Никто, кто держит непосредственно от короля, и никто из его слуг домениальных не будет подвергаться отлучению от церкви и земли никого из них не будут объявляться находящимися под интердиктом, если предварительно об этом не будет сделано представление государю-королю…

12. Когда будет становиться вакантным архиепископство или епископство, или аббатство, или приорство на домене короля, оно должно поступать в руки короля, и он будет получать с него все доходы и поступления как с своих доменов. А когда придет время позаботиться о церкви, государь-король должен дать повеление высшим сановникам церкви, и в капелле самого государя-короля должно произойти избрание с согласия государя-короля и по совету духовных лиц королевства, которых он позвал бы для этого. И здесь же избранный принесет феодальную присягу и клятву верности государю-королю как своему сюзерену о жизни своей и о членах и о чести своей земной без ущерба для своего духовного звания прежде, чем будет посвящен в сан».

Бекет в гробу перевернулся.

Чуть позже подобные законы были введены и в других владениях Вальдемара.

Тут уж в гробу переворачивался Абсалон.

Гибель королей, смута в правящей семье, раскол общества позволили Вальдемару подчинить Англию.

Другой причиной успеха было отсутствие конкурентов: континентальные монархи были заняты делёжкой «Империи Анжу».

Третье — поддержка, которую оказало население Денло своим «братьям по крови».

И, наконец, походы Вальдемара были бы невозможны, если бы не прочный тыл на Балтике. Обеспеченный, в некоторой части, и моими скромными усилиями. О чём — позже.

За прошедшее, со времени гибели «последнего викинга» Харальда Хардрады, столетие, на берегах северных морей многое изменилось. Да и сам Хардрада викингом уже не был. В исландских сагах XIII века викингами называли людей, занятых грабежом и пиратством, необузданных и кровожадных. Хардрада же шёл не в вик, не грабить, а возвращать законное владение, Англию.

Так же — восстановление законных прав на принадлежащую ему недвижимость, смотрел на свой поход и Вальдемар. Не набег, а родственники делят имущество.

Если в Англии после появления датчан накал войны быстро спал, то на континенте сыновья Гериха II бурно сцепились между собой. Соседи — присоединились. Граф Тулузы вспомнил недавние обиды вокруг Коньяка (это — графство и город) и двинулся в Аквитанию. Тулузу поддержал Арагон. Против которого немедленно выступила Кастилия — Генрих II обещал кастильцам Гасконь после смерти своей жены. Париж хотел Мен, Бургундия — Париж… А восточнее маячил Барбаросса. Он годами выбирал между Плантагенетами и Капетами. Теперь пришло время «порешать вопросы».

Барбаросса, будучи человеком прагматичным, тем не менее ощущал себя продолжателем дела Карла Великого. Мечты о восстановлении империи Каролингов, о построении «единого христианского дома», о себе, как о «мече божьем» — ему свойственны.

Следует, вероятно, напомнить, что, помимо императорской короны, он носил три королевских. Король Германии — коронация в Аахене, король Италии — железная корона лонгобардских королей (не железная, на голову не налезает) в Павии. И — король Бургундии, Арль. А Бургундий нынче две: графство в составе империи, и герцогство в составе Франции. Надо бы объединить… Когда французам это удалось в 14 веке — они наплакались.

Но главная забота Барбароссы на западе — Савойя. Западные проходы в Италию. В тыл вечно мятежной Ломбардии. И пока Плантагенеты и Капеты режутся в Анжу, имперцы двинулись на Гумберта III Блаженного, графа Свойи, сторонника Папы Александра III. Бог с ней, с той Ниццой. Но Мон-Сени — это важно.

Что, девочка, забавно? Ты хотела «про любовь». Вот тебе «чисто мужская любовь». Совсем без женщин.

Бекет — любил Бога. Как и положено истовому христианину и пастырю. Молодой Король — любил Бекета. Ярко, сильно. Как любит воспитанник своего наставника. Де Борн любил Молодого Короля. Как любит поэт своего юного талантливого ученика. Абсалон любил веру, родину, соплеменников. И в Англии — тоже. Вальдемар любил Абсалона, снисходительно терпел выходки своего «друга детства» и с удовольствием принялся помогать ему в Денло. Народ Англии любил бога, Бекета, Генриха Молодого. И — «хорошо бы покушать».

Среди прочего — два молодых человека. Братья. С братской любовью. В нужном месте в нужное время. Просто помешали паре ударов мечей. Выплеснувших конкретные мозги из конкретной черепушки.

Разные вариации душевной близости, эмоциональной привязанности. Отчего одна империя — Анжуйская — развалилась. Другая — Датская — начала складываться.

А всего-то… Какой-то Магог (а хто ето?) в каком-то Вщиже (а гдей ето?) помер. И «Зверю Лютому в лапы» навязали «доску с глазами». У которой вдруг «душа обрела плоть». В моих глазах. И пошла очередная «задача белой мыши» — «поиск выхода в лабиринте». В наборе ограничений и возможностей конкретного места-времени-обстоятельств.

Всё остальное аборигены сделали сами. Они этого хотели, они были к этому готовы. Потому, что один человек являл своему ученику «много отеческой любви» каждый день.

Дальше? — Детка, откуда я могу знать, что будет в этом мире дальше? Как люди сделают, так и будет.

Могу только предполагать.

Ричард Генрихович Плантагенет — не станет Львиным Сердцем, Третий Крестовый — не случится. Принц Джон — не станет Иоанном Безземельным. Некому будет подписать Magna Charta Libertatum, Великую хартию Вольностей.

Нормандские короли регулярно выдавали своим английским поданным подобные «хартии» — регламентный способ усидеть на троне. У датских королей такой манеры нет.

Завоевание Ирландии, начавшееся при «Коротком Плаще», вероятно продолжится — некуда девать безземельных рыцарей. Да и датчане вспомнят успехи викингов на «Зелёном острове» вроде основания Дублина.

Объединение Англии и Скандинавии под одной короной приведёт к более раннему движению европейцев в Северной Атлантике. Путь известен: поселения викингов в Гренландии ещё в силе, поддерживают постоянную связь с родственниками в Норвегии.

К этому как-то добавятся дела Мадока Гвинедла в Огайо.

Северный, норманско-кельтский путь за океан начнёт полноценно функционировать на столетия раньше южного, иберийского. Будут искать не Эльдорадо, а рыбные ловы, богатые пастбища, тучные пашни… Другие люди, с другими навыками в руках и идеями в голове. Не идальго, а бонды.

Избыток населения, не сдерживаемый указами христианнейших монархов — «на новые земли — только благородных кастильцев», будет утекать за океан с иными последствиями, в иных формах. Снижая демографическое давление в самой Европе. Давление на Восток — «дранг нах остен», давление на юго-восток — крестовые походы, давление внутри — рост городов. «Чёрная смерть», «Столетняя война», гвельфы и гиббелины… Людей не будет выдавливать, подобно червячку фарша из мясорубки, во взаимную резню, прогресс и демократию.

Разница в технологическом уровне между туземцами за океаном и новосёлами не будет столь велика. Конечно, каменный томагавк не соперник стальному мечу. Но не сравнить с пороховым мушкетом.

Время. У туземцев будет время ознакомиться со свойствами железного оружия, перестать бояться «собаки белого человека» — лошади и «мухи белого человека» — пчелы.

Придётся новосёлам как-то… интегрироваться. Пожалуй, не до уровня манданов. Ближе к варягам на Руси.

Именно в это время (в 1168 г) ацтеки появились в Анауаке, долине Мехико. Теночки-ацтеки — безземельные скитальцы, числом в тысячу человек. В густонаселенном регионе у них такая незначительная роль, что их появление на берегах озер прошло совершенно незамеченным. Пока.

Говорят, что по Великим Равнинам бродит мудрый Гайавата, передавая туземцам слова великого миротворца Деганавиды

Будут построены города и королевства, придуманы саги и эпосы. Будет масса интересных деталей, эпизодов. Удивительное смешение личных свойств конкретных персонажей и общественно-социальных закономерностей.

Жаль. Я этого не увижу. Это — на поколения, столетия. Но начало — здесь. Девочка-вдовица. Отдавшаяся мне душой и телом. Которую мне захотелось не убивать.

Что случилось с ней? — Много чего. Позже расскажу.

Для меня, в тот момент, все эти события были маловажны. Далеко это всё. Но отвлечение датчан в Англию позволяло изменить ситуацию на Балтике.

Снова — это не было моим «жгучим личным желанием». Но разрешение кризиса во Всеволжске, подстроенного Софочкой, дало вот такой результат. Что создавало новые возможности.

Content

Бирюк В
ОБМАСОНИВАНИЕ

Часть 97. «Хугин и Мунин над миром все время…»

Глава 529

Глава 530

Глава 531

Глава 532

Глава 533

Глава 534

Часть 98. «Здесь ничего бы не стояло. Когда бы не было…»

Глава 535

Глава 536

Глава 537

Глава 538

Глава 539

Часть 99. «Сначала я в девке не чуял беды. Потом…»

Глава 540

Глава 541

Глава 542

Глава 543

Глава 544

Глава 545

Глава 546

Часть 100. «А загляни-ка в глазки к ней. Увидишь…»

Глава 547

Глава 548

Глава 549

Глава 550