Александр Валентинович Ледащёв

Редхард по прозвищу «Враг-с-улыбкой»

…Да когда же кончится этот бесконечный полет в никуда?! Стена ледяного воздуха, как ему казалось, неохотно расступалась навстречу, насмешливо свистела в ушах, страх исчез совершенно, осталось лишь… Да ничего не осталось. Мимо него вверх пролетали желтые теплые пятна, он уже не понимал, что это было, просто отмечал, как увиденное. Время внезапно кинулось вперед, стена воздуха резко разошлась и страшный, дикий, совершенно безжалостный удар сотряс его. Все исчезло. Больше не было ничего.

Совсем.

Редхард Враг и Лесной Шутник

1

«Даже в своих снах я вижу свою ненужность». Мысль была чужая, пришедшая откуда-то извне, не его мысль. Всадник тронул поводья, и конь пошел чуть быстрее. Начинало смеркаться, а он только-только подъехал к лесу. Ночевать в чаще ему совершенно не хотелось.

Всадник, о котором идет речь, очень прямо держался в седле. На голове его красовалась широкополая и очень высокая остроконечная шляпа, украшенная пряжкой зеленого металла, надвинутая на самые брови, а поднятый и застегнутый воротник его длинного кожаного кафтана, полы которого хлопали по его сапогам, скрывал лицо почти до самых глаз.

Сзади был приторочен какой-то длинный объемистый сверток, видимо, с вещами, а может, и с постелью путника.

С правого бока свисал длинный прямой меч в истертых ножнах, а с левого — нечто среднее между шпагой и стилетом вообще безо всяких ножен, на широкой перевязи. По своей длине и форме рукояти это была совершенная шпага, а вот четыре дола по всей длине оружия, делали ее клинок похожим на щепотку из четырех пальцев, сходящих к концу на иглу и расширявшихся по мере приближения к гарде, вздумай кто посмотреть на оружие не сбоку, а с острия.

В поводу он вел вторую лошадку, крупную, крепкую, прекрасно упитанную. Предназначалась она для перевозки поклажи, а потому вся была увешена тюками, коробами разной длины, узлами, узелками и свертками.

Так ехал он, погруженный в свои мысли, которые на поверку разбавлялись и невесть откуда пришедшими, машинально отмечая, что по обеим сторонам дороги, не отставая от него в скорости и стараясь сохранить незаметность, движутся еще четыре человека, пешие. Ему было глубоко наплевать — Ведьмин час еще не бил, а ни одна нежить не кинется в чужое время на путника, который ничем не нарушил пока законов леса.

Конь внезапно встал, остановленный чьей-то жесткой рукой. Всадник поднял глаза — прямо в лицо ему смотрел черный зрачок «огнебоя», однозарядного оружия, которое сам он недолюбливал из-за чрезмерного шума и грохота, возможности разрыва прямо в руках стрелка, а заодно из-за того, что его было слишком долго заряжать. Ствол «огнебоя» был так близко, что он видел даже крохотные раковинки по железу. Он успел бы, скорее всего, увернуться от выстрела. Но что, если «огнебой» заряжен «цепной» пулей — двумя кусками свинца, соединенными цепочкой или рублеными гвоздями? Да и движение в кустах словно бы говорило, что любое резкое движение может дорого обойтись. Он медленно закрыл глаза и так же медленно открыл, посмотрев, наконец, в лицо того, кто навел на него оружие. Лесники. Этого следовало ожидать, разбойники шумные «огнебои» тоже недолюбливают, да и стоит он очень дорого, а лесников ими снабжают за счет казны округа.

— Кто ты такой? Зачем ты едешь по лесу ночью? — это спросил кто-то из-за спины, голос был сиплый, простуженный, но очень суровый. Работа у лесников нервная, то браконьеры, то бандиты, то беглые преступники или рабы, куда более опасные, ибо привыкли в рабстве к людоедству, а самое главное — нежить, бич любого подразделения лесников, ибо поделать с ней они почти что ничего не могут, а вот за то, что творит нечисть, спрашивают с них. Так что нрав у них с годами становится ничуть не мягче, чем у тех же разбойников, а некоторые из них даже совмещают свое ремесло и разбой. Исходя из этого, злить эту публику без крайней нужды определенно не стоило.

— Меня зовут Редхард, по прозвищу «Враг нежити», — негромко ответил верховой, — я еду в селение Кривая Береза по приглашению бургомистра.

— Редхард Враг? — в голосе спрашивающего одновременно слышалась и недоверчивость и почти что детский интерес. — Покажи приглашение, уважаемый, только медленно!

— Мне некуда торопиться, — пожал плечами называвший себя Редхардом и медленно вытащил из рукава свернутое рулоном приглашение, с которого свисала свинцовая печать правления Кривой Березы, как смог убедиться тот, кто навел на Редхарда «огнебой». Редхард тряхнул приглашением, чтобы оно развернулось, и лесник мог ознакомиться с его содержанием.

— Да, — кивнул тот своим товарищам, вышедшим из кустов с обеих сторон дороги. Редхард не ошибся, всего их было четверо — крепких, рослых мужчин. — Это в самом деле Редхард по прозвищу «Враг нежити» и едет он в наше село.

— Лучше бы тебе заночевать у нас, Редхард, — сказал другой, — скоро ударит час Ведьмы и лес станет опасен даже для тебя. К тому же это будет неоплаченная опасность, — он усмехнулся.

Так же медленно Редхард повернул к нему голову.

— За честь и удовольствие для себя почту ваше предложение и принимаю его, — неторопливо сказал он.

2

Очень скоро четверо лесников и Редхард, которого редко, когда называли полным прозвищем — «Враг нежити», а обычно довольствовались коротким «Враг» добрались до скрытой в чаще избушки, сложенных из поистине необъятных сутанков, крытая не модной черепицей, а досками толщиной больше четверти, сложенными коньком. Не обошлось и без медвежьего черепа, глядящего в лес, конского хвоста и ставней, закрывавшихся, в отличии от ставней в обычных домах, позади окон — внутри жилья.

Избушка обнесена была частоколом в полтора человеческих роста, с толстыми, окованными, как и положено, железными полосами, воротами, смотревшими на юг. Ворота заскрипели, толкаемые изнутри еще до того, как спутники Редхарда успели в них постучать. В проеме показался пятый лесник, остававшийся, по обычаю, дома. Он не сказал ни слова и ничего не стал спрашивать, впустил во двор маленький кортеж и заложил ворота тяжелым брусом, тоже окованным железом.

Редхард быстро окинул взглядом двор своего неожиданного пристанища. К забору со всех четырех сторон, приставлено было по широкой лесенке, так, чтобы при нужде все четыре лесника могли смотреть или сражаться сразу на все четыре стороны, пока пятый караулил бы ворота. Был во дворе и колодец с длинным, кривоватым «журавлем», а земля была устлана деревянными шашками, что наверняка бывало очень кстати в осенние дождливые месяцы. Как раз заходил сентябрь, обещая, что скоро вся земля утонет в грязи. Стоял у стены и небольшой хлев, где властно похрюкивали свиньи, молча, ненавидяще уставился на чужого огромный волкодав степной породы, а лошадей Редхарда, за неимением конюшни, оставили прямо в крытом дворе. Редхард снял с лошадей седло и поклажу, заботливо накинул на каждую попонку, сунул подмышку какой-то тючок и, повинуясь жесту последнего лесника (остальные уже скрылись в доме) шагнул за порог, одновременно снимая свою высокую шляпу. Этого требовал обычай, этого же требовала обычная необходимость — дверной проем был невысок и шляпа слетела бы с его головы.

Редхард вошел в дом, прикрыл за собой дверь, не трогая засова и крюка, поклонился горящему у северной стены без окон, очагу и скинул с себя свой длинный кафтан вместе с перевязями меча и странной его шпаги. Плащ он повесил на колышек, вбитый в стену, на соседних уже висели плащи лесников. Шляпу свою он пристроил туда же. На колышек же повесил он свое оружие.

Под его длиннейшим кожаным кафтаном с длинным разрезом сзади, оказались в карманах кожаной сбруи, надетых поверх суконной куртки с высоким горлом, два трехствольных «огнебоя», без прикладов, само собой, а с удобными деревянными рукоятями и с более короткими, чем у «огнебоев» лесников, стволами. Лесники молча и понимающе переглянулись. «Огнебои» были из новых, с курками и кремнем вместо фитиля, как у их оружия, и стоили целое состояние. А уж трехствольный «огнебой» им довелось видеть впервые. Висели они стволами вверх, чтобы невзначай не выкатились пули или чем там они были у Редхарда заряжены.

Слева, на широком ремне, висел тяжелый, короткий тесак, видимо, служивший Редхарду ножом для повседневного обихода, как оно и оказалось.

Старший из лесников тяжело встал и запер дверь за Редхардом. Все, до часа Петуха, когда небо станет розоветь, дверь открываться не будет. Разве что дом загорится, да и то лучше стараться до последнего его тушить, чем открыть дверь в лесную ночь.

Редхард не поспешил присесть к столу, он так и остался стоять у двери, словно невзначай дав возможность себя оглядеть. Он был худощав, высок и как-то даже немного нарочито строен. Одет он был в уже упоминавшуюся куртку, длинные кожаные штаны, короткие сапоги с пряжками и шнуровкой по бокам.

У него было молодое, без складок и морщин, широкоскулое лицо, длинные, светло-русые волосы, лицо не пересекали вкривь и вкось обязательные, казалось бы, при его профессии, шрамы, лишь между бровями наметилась легкая складка.

И только глаза Редхарда резко дисгармонировали с молодым лицом. У него были глаза человека, который прожил эту жизнь всю, целиком, до последнего смертного хрипа, а она вдруг началась сначала.

Тем часом лесники уже накрывали на стол. Редхард положил на край столешницы и тот сверток, что принес с собой. Его развернули, так оказалась свежая зелень и вяленое мясо, горсть сушеных грибов с резким, но приятным запахом. Все это положили в варящийся кулеш и вскоре тот, кто кашеварил, поставил на стол котел, положил на огромное блюдо нарезанный крупными скибами хлеб и пригласил всех к вечере.

Редхард Враг, как и положен гостю, сел последним, за самый дальний от очага угол стола. Ели, по очереди опуская в варево ложки (каждый вооружился своей) и, держа под ней ломоть хлеба, отправляли в рот. Грибы Редхарда, зелень и мясо сделали кулеш необыкновенно вкусным, хотя любая спокойная вечеря в лесу — уже само по себе подарок и нечего капризничать, если приходится довольствоваться даже сухой коркой и горстью желудей. А уж если еще и повезло, как сегодня, то тогда только славить Вечно Добрых Духов и не зевать за столом. После того, как доели кулеш, кашевар убрал котел со стола и поставил на него шесть кружек и кувшин, судя по запаху, с пивом. Когда разливали напиток, Редхард прикрыл свою кружку ладонью, давая понять, что он это пить не будет и налил в кружку чего-то густо-синего из длинной, изогнутой фляги, которую достал из-под кафтана. По избе разлился сильный, терпкий аромат неведомых трав, Редхард залпом выпил налитое. Зрачки его на миг расширились так, что радужка совершенно пропала, потом сузились, как у разъяренного кота, а потом снова стали прежними. Что это было, он говорить не стал, а приставать к гостю с вопросами было невежливо. Редхард понимал, что людям, конечно, интересно, чего он пил, и он готов был ответить, если спросят, но сам вылезать с объяснениями не собирался. Так и не спросили.

После еды все закурили трубки, закурил и Редхард. Свою трубку он достал из кармана, просто, не поднося уголька к табаку, несколько раз сильно затянулся, и она задымила и зафыркала. Лесники со значением переглянулись, уверенные, что это с боем добытый артефакт, стоящий состояния. В чем-то так оно и было. Редхард незаметно ухмыльнулся, вспомнив белокожую, рыжую ведьму, дико, зло сдиравшую с себя одежду, готовую на все, страшную и жалкую в своей готовности — но она хотела жить, а ради этого готова была отдать все, что могла, хоть тело, хоть знания, хоть любую чужую жизнь.

— Покупная или с боя взята? — не выдержал, наконец, самый молодой лесник, показывая черенком своей огромной трубки на трубку Редхарда.

— А, это. Это заклинание «неугасимой трубки», — пояснил Редхард, — если я суну ее сейчас в карман (трубка фырчала и сыпала искрами), она сразу погаснет. Но когда я ее достану и пару раз затянусь, она снова будет куриться. В нее не надо ни досыпать табак, ни поджигать. А так как такое заклятие человек может наложить только на одну трубку, набитую тем или иным сортом табака, то мне повезло, что это была неизносная трубка черного дуба и самый дорогой табак к югу от Седых Гор. Я здорово экономлю на табаке.

— Ишь, ты! — восхитился обладатель хриплого голоса, запомнившегося Редхарду еще в лесу, когда лесники допрашивали его.

— Меня научила этому одна ведьма, в обмен на то, что я оставил ей жизнь.

— Так ты, выходит, не всю нежить бьешь?! — это возмутился самый молодой из лесников. Возмущение было искренним и глубоким, словно Враг только что плюнул ему прямо в душу. Редхард молча посмотрел ему в глаза и тот подавился новой фразой, которую готовился изречь и умолк.

— Та ведьма, — неторопливо продолжил Редхард, — не то изводила посевы, не то морила скот, не то воровала кур или детей, не помню. Но мы не сошлись со старостой в цене и поэтому я не убил ведьму. Но деньги тут не самое главное. В борьбе с нежитью, победив, я решаю, кому жить, а кому умереть.

— И ты всегда побеждаешь любую нежить? — недоверчиво спросил другой охранник, с одним глазом. Второй пересекал короткий, выпуклый шрам, раскинувший свои лучики по всей глазнице.

— Конечно, нет. Но пока я оставался живым, — с равнодушием человека, которому наплевать, вознесут его или же ославят на весь мир, сказал Редхард. — Например, с ведьмами из Веселого Леса (лесники скрестили пальцы и поплевали за левое плечо, что вызвало на губах Врага незаметную, как тень, улыбку) я бы связываться не стал. Разве что за очень большую плату.

— А если ведьма или другая нежить предложит больше? — ехидно спросил четвертый лесник.

— Если бы я не был вашим гостем, за такой вопрос я бы предложил сойтись на оружии, — без пафоса, все так же равнодушно, отвечал Редхард и лесник подавился слюной, закашлял. — Но гость не может поднять руку на хозяев, а потому я отвечу. Меня можно купить, но перекупить — невозможно. Если охотника на нежить перекупить, это станет его последней сделкой, после нее он не сможет уже побеждать. Таков закон, и я не слышал, чтобы он хоть раз не сработал.

— Да ты и так берешь столько, что я не понимаю, когда и куда ты их тратишь! — снова подал голос лесник со шрамом вместо глаза.

— Куда? — помолчав, спросил, казалось, сам себя, Редхард, — а ты представляешь, во сколько мне обходится каждая охота на нежить? На снаряжение? На опросы людей в округе? На покупку их помощи по нужде? Ты знаешь, сколько стоит шесть серебряных цепных пуль, с серебряной же цепочкой, для моих «огнебоев»? А сколько придется стрелять, знаешь? Так что не спеши считать мои деньги, их окажется меньше, чем ты думаешь и чем мне бы хотелось самому.

Помолчали и стали укладываться спать. Редхарду указали на широкую лавку у западной стены, тот поблагодарил, кинул в головы свой плащ, сняв его с колышка, чуть ослабил поясный ремень, чуть приспустил с ног сапоги, протерев их тряпкой и полулег — полуприсел, лавка торцом упиралась в стену.

Черный ворон вечерней зарею,

Вестник гибели, мора и глада,

Черный гость над молчащей землею,

Есть ли край, где тебе будут рады?

— негромко, как бы для себя, пропел Редхард, почтительно дождавшись конца вечерней молитвы на сон грядущий, которую вслух прочитали лесники. Это было начало старинной «темной» баллады и разве что охотнику на нежить годилась она в качестве колыбельной. Лесники переглянулись и один неуверенно молвил: «Не надо, не допевал бы ты ее, парень!»

— Да я дальше и не знаю. В этих строках все и сказано, к чему носить в голове больше? — усмехнулся Редхард.

Лесники улеглись, наконец, кто на лавке, кто на полу и вскоре избу огласил дружный храп умаявшихся за тяжелый день людей.

…Телепатема была настолько мощной, что Редхард вздрогнул от дикой боли в левой части лба. Казалось, в мозг быстро вошло шило, прокололо его до затылка и бесследно исчезло. Хотя нет. Не бесследно. Враг уже знал, что Лес идет к избушке и пришла пора действовать.

— Он здесь, — негромко сказал он. Моментально оборвался всякий храп.

— Кто? — так же негромко спросил старший из лесников.

— Лесной Шутник, — ответил Редхард.

Без суеты и шума, привычно и быстро пятеро лесников расхватали свои «огнебои». Два уставились в дверь, два — в окна в западной и восточной стене, пятый направил ствол на люк в потолке, ведший на чердак. С улицы бешено, зло загудел сторожевой пес. Лаять эта порода не умела, но гудела так сильно и низко, что будила все и вся в округе.

Редхард достал и свои «огнебои», но присовокупил: «Он пока не хочет нападать».

— Откуда ты знаешь? — снова вылез первым молодой лесник.

— Верь мне, — веско обронил Редхард и обстановка в доме чуть разрядилась.

— Это потому, что ты здесь? — снова спросил молодой.

Тень улыбки пробежала по губам охотника за нежитью, а может, то был блик от углей в очаге, кто знает. Не ответив, он подошел к окну, встав сбоку, и громко крикнул в закрытый ставень: «Я знаю, что ты здесь, Лесной Шутник!».

— Назовись! — бесшабашно, хрипловато раскатился ночной лес в ответ.

— Я Редхард, Враг Нежити, приглашенный в местное село. Думаю, что из-за тебя.

— Похоже, скоро будет весело, — так же лихо и хрипло, без тени опаски, крикнул Шутник. — Веселее станет в этом зеленом лесу!

— Лес уже заосенял, Лесной Шутник, — спокойно отвечал Редхард, — пора свадеб у твоего народа, верно?

Но лес молчал. Редхард чувствовал, что Лесной Шутник быстро уходил от избушки в чащу.

— Я его слегка озадачил. Он хочет подумать, а для этого ему нужно спокойное место, свободное от чужих мыслей. Потом он, видимо, постарается снова поговорить со мной, но уже один на один. А пока скажите — я прав? Он украл девушку, и бургомистр пригласил меня? — говоря это, Редхард убрал свои диковинные «огнебои» в свою сложную кожаную сбрую и снова прилег на лавке.

— Да, все так, — согласился средних лет крепыш со шрамом на лбу.

Редхард удовлетворенно кивнул и закрыл глаза. Через миг послышалось его сопение. Лесники с удивлением переглянулись — человек, только что, несколькими словами прогнавший подумать лихого, а подчас и свирепого лесного нежитя, спал так, словно не делал этого и не просыпался вообще с вечера.

Молодой лесник, почему-то рассердившись, бесшумно шагнул к двери и стукнул в нее прикладом «огнебоя». В следующий миг в лицо ему смотрели шесть черных дыр «огнебоев» Редхарда. Он взглядом спросил, что произошло и молодой лесник, красный, как рак, забормотал что-то, в чем слышалось «случайно» и «нечаянно». Редхард убрал свое оружие и снова засопел.

Утром он проснулся раньше всех, бесшумно встал (даже сбруя его не скрипнула) и потянулся, потом достал ладонями пол, покрутил головой, словно стряхивая воду с волос. Бесшумно же подживил огонь в очаге и только после этого негромко, ровным голосом произнес: «Пора вставать!»

Лесники проснулись мгновенно, дом загудел голосами, дверь открылась, и пахнуло ранним сентябрьским утром, свежим до хруста. Редхард первым вышел из дома, проведал своих лошадок, задал им корма и вернулся в избу.

Завтракали вчерашним кулешом и снова Редхард отхлебнул чего-то из своей фляжки, и снова никто не спросил, что у него там.

После завтрака Редхард подошел к двери, поклонился очагу и хозяевам и сказал традиционную фразу, положенную перед уходом: «Крепких стен и спокойных ночей!»

— И тебе светлого леса и легкого пути! — отвечал самый старший, по обычаю, лесник. Улыбнулись друг другу на прощанье — и вскоре стук восьми копыт затих по дороге.

— Надо было дать ему в рыло из всех четырех «огнебоев» в лесу, когда мы его остановили, — внезапно с отвращением, зло сказал пятый, молчавший весь вечер и всю ночь, лесник, когда цокот копыт утих уже совершенно.

— Зачем?! — искренне удивился самый молодой из них.

Но пятый лесник не удостоил его ответом.

Далеко в лесу Редхард Враг криво ухмыльнулся.

3

— Ты можешь убить его? — жадно спросил староста, гордо подписавшийся в приглашении бургомистром, впившись в охотника взглядом. Несколько минут назад Редхард постучал в его дверь, после чего они долго и чопорно раскланивались, староста неуклюже, Враг же кланялся так, словно был на большом дворцовом приеме. От обеда Редхард отказался, но попросил чаю, староста приказал подать чаю гостю и вина себе и вот уже несколько минут они ходили вокруг, да около. Наконец, поняв, что Редхард в этом намного превосходит его, староста не выдержал.

— Да, — кивнул тот, продолжая смотреть на повисшую над Волчьим Торжищем (так в Кривой Березе звали ту часть леса, где пропала девушка) половинку луны — в селение он въехал с наступлением ночи, долго уговаривая открыть ему ворота, — могу. Но нельзя убивать без нужды.

— Как это — без нужды?! — возмущению старосты не было предела. — Он похитил дочь уважаемого человека! Он не человек, он лесное чудовище, он…

— Он Лесной Шутник, я знаю, кто это. Ей с ним будет неплохо, — говоря все это, Редхард неспешно отхлебывал из кружки чай, — ваши деревенские увальни неспособны достать мяса на стол даже двадцать раз в год. С ним она будет есть его каждый день. И она будет счастлива. Лесные Шутники любят один раз в жизни. Чтобы убить его, достаточно просто ее отнять. Только у вас это не получится, иначе он уничтожит весь поселок, убивая вас, дураков, до тех пор, пока вы не станете смотреть на вещи немного шире. А я не стану этого делать. Поселок, который откупился от Леса одной девушкой — немного найдется таких, поверь мне. У твоих односельчан больше не будет несчастий в лесу. Дичь будет попадаться чаще, а волки перестанут резать коров и овец. Трудно убить Лесного Шутника, но, если вы будете настаивать, я оберу вас до нитки, чтобы собрать необходимую сумму денег, обмануть меня не удастся, не заплатить — тем более. А потом вы получите порченую девицу, которую будете ненавидеть, ибо из-за нее вы попадете в еще большую нищету. Да и Лес не простит вам убитого Лесного Шутника. Лес же знает, что я всего лишь оружие, не более того. Подумайте. Хорошенько подумайте.

— Но это моя дочь! — прошипел староста скорее зло, чем горько. Редхард понял этого человека в первые же минуты после встречи. Гордыни у старосты достало бы на самого великого герцога, но трусость и глупость мешали ей развернуться.

— Сколько у тебя еще детей? — спокойно спросил Редхард.

— А с чего ты взял, что у меня есть еще дети, что она — не моя единственная дочь? — возмутился староста.

— Ты не ответил.

— У меня еще три дочери на выданье, похищенная была старшей. А теперь ты мне скажи, откуда ты узнал про них! — потребовал староста.

— Ни Лес, ни Лесной Шутник никогда не берут последнего. Могут забрать жизнь, но не обездолить ее. Или дадут обмен.

— Мне не дали обмена, — желчно сказал староста.

— Ты меня не слушал. Лесной Шутник дал огромный обмен, покой и достаток вашему поселку в обмен на одну девицу. Хотя какая она теперь девица, уверен, что Лесной Шутник и твоя дочь уже сыграли свадьбу. Давно ее похитили?

— Семь дней назад, — отвечал староста, посчитав дни на пальцах.

— Тогда еще нет. Тогда еще девица. Свадьба бывает только на девятый день, — равнодушно сказал Редхард. — Я могу взять с тебя плату за напрасный вызов, это семь золотых. Могу поговорить с Лесным Шутником, никаких зароков давать не стану. Но поговорю. Это обойдется тебе в семнадцать золотых. А если вы вздумали все же его убить, то это будет стоить деревне семьсот золотых, да и толку, как я уже сказал, выйдет немного.

— Семнадцать золотых за простой разговор? Да еще неизвестно, выйдет ли прок? — злобно пролаял староста.

— Простой? Отлично, старый хрен, — вдруг развеселился Враг. — Можешь сходить сам. Только идти надо сейчас, пока не кричал филин, найти Лесного Шутника, уберечься от его шуток и добиться разговора. Зато полностью бесплатно. Так как за свои похороны тебе платить уже не придется. Ну, как? Долго мне еще с тобой торговаться, когда ты сам не знаешь, чего хочешь?

— Хорошо, хорошо, — примирительно замахал рукой староста. — Семнадцать, пусть семнадцать. И ты в самом деле пойдешь сейчас в лес? — он посунулся к Редхарду через стол.

— Не сейчас. Чуть позже. Деньги я получаю вперед, — отвечал Враг нежити и отпил еще чаю.

— Посиди тут покудова, — проскрипел старик и ушел из горницы. Редхард налил себе еще чаю из блестящего чайника и успел выпить примерно половину чашки, когда староста вернулся и высыпал с тарелки, как и полагалось, если деньги давались вечером, на край стола перед Редхардом горстку желтых кругляшей.

Пересчитав деньги и проверив каждую монету, Редхард ссыпал деньги краем тарелки в свой кошелек, затянул завязки, проверил свои «огнебои» (староста так и впился в них глазами), посмотрел, не мешает ли что выходу клинков на свободу, накинул свой плащ, надел шляпу и неспешно, бесшумно вышел. Староста поспешил за ним, иначе Редхарда просто не выпустили бы за ворота. За деньги он не очень переживал — лошади Редхарда и его скарб оставались в его конюшне.

— Когда я вернусь, я постучу три раза, пусть твои люди откроют, даже если будет ночь, — бесцветным голосом, скрывавшим лютое напряжение, сказал Враг. — И вот еще что. Не ройтесь в моих вещах, пока я не вернусь, если не хотите, чтобы у вас отгнили пальцы, — и он мило улыбнулся, шагнул в проем оттянутой воротины и исчез в чаще. Староста судорожно перевел дух, когда воротина снова была закрыта, а засов — задвинут.

Враг же твердым шагом дошел до края леса, снял шляпу и четко, раздельно проговорил: «Я, Редхард по прозванию «Враг нежити», говорю, что ночью иду в лес не своей волею, а долгом, а долг мой в том, что надо мне поговорить с Лесным Шутником». Он снова надел шляпу и шагнул под тяжкие, просевшие под весом ночной темноты, еловые ветви и бесшумно пропал в лесу, как ключ исчезает в омуте.

Он шел довольно долго, но ничего определенного не искал, слегка насвистывая своего «Ворона», когда услышал дым костра. Не думая, свернул он на запах дыма и вскоре вышел на небольшую полянку. У небольшого костерка сидел некто. Редхард сразу понял, что это и есть Лесной Шутник, потомок древних веселых богов. Ростом он был головы на две выше высокого, надо напомнить, Редхарда, вдвое шире в плечах, могучие мышцы буграми покрывали его тело, не создавая, однако, ощущения неповоротливости, ноги оканчивались крупными копытами, а тело было густо покрыто длинной, блестящей шерстью. Тяжелые рога, напоминая бараньи, закручивались над его лбом, а желтые глаза с вертикальным зрачком равнодушно смотрели в огонь. Вернее, на прутики в огне — Лесной Шутник пек осенние яблоки.

— Так ты и есть Редхард Враг? Я думал, староста призовет из города тех дураков, что зовут себя «Охотниками за нечистью» и которые сроду не бывали в лесу, а прославились, удавив толпой какую-нибудь старуху-травницу, свалив на нее все горести последних лет. Но чтобы сам Редхард Враг удостоил мой лес посещением, — Шутник усмехнулся, покачал тяжелой головой и указал рукой против себя: «Садись!»

Редхард сел, распахнув полы плаща, в свете костра блеснули рукояти его меча и шпаги, а также тускло блеснула сталь огнебоев.

— Хочешь яблочка? — спросил Лесной Шутник.

— Нет, я не люблю яблоки, — улыбнулся Редхард. Лесной Шутник одобрительно хмыкнул и яблоки на прутиках стали тем, чем и были в самом деле — пузатыми грибами-одоленцами, которые, если такой грибок съесть, на сутки превращали мир в веселую цветную карусель, без ума, удержу и смысла.

— Ты пришел убить меня? — рассмеялся Шутник, не сводя глаз с Редхарда.

— Ты же слышал, что я сказал у леса, зачем спрашиваешь? Я хочу поговорить.

— О чем? — удивился Лесной Шутник, — я ведь все равно не отдам Герту обратно.

— Я хочу понять. Старосте я сказал, что Шутники любят одну всю жизнь, но не сказал, что порой озоруют и крадут девок ненадолго, возвращая потом обратно в… Не в том состоянии, что было раньше. — Редхард достал свою флягу и отпил из нее. Лесной Шутник принюхался.

— «Костяная лапница», — задумчиво сказал Лесной Шутник, — видать, работа твоя все же не столько денежная, сколько лихая, раз ты рискуешь пить эту отраву.

— По-разному, — улыбнулся Редхард и Шутник улыбнулся в ответ. Помолчали.

— Ты знаешь, что такое одиночество? — метаморфоза была моментальной. Лесной дух, ссутулив могучие плечи, смотрел на Редхарда грустно и спокойно. — Ответь, знаешь?

— Я знаю, — твердо отвечал Враг, — а знаешь ли ты? Что ты знаешь об одиночестве? Я дошел до того, что мне снится мое одиночество, я иду по огромным городам бесконечными улицами, совсем один, ко мне постоянно подходят люди, идут рядом, они говорят со мной, смотрят мне в глаза, обещают, что они надолго — и тут же пропадают, исчезают, уходят. Навсегда. А я все иду и иду. Я вижу этот сон каждую ночь. До пробуждения. Никаких перемен.

— Ты счастливее меня, — подумав, ответил Лесной Шутник. — Мне снится мертвый лес, где никто не подходит ко мне и стволы деревьев некогда зеленого леса валятся, как трава под косой, стоит мне подойти к одному из них. И так было много лет, человек. И тут я встретил в лесу Герту. И ты пришел уговорить меня?! — Шутник разъяренно вскочил, но тут же успокоился — Редхард стоял напротив и острие его странной шпаги застыло напротив вытянутого зрачка Лесного Шутника. Даже мельчайшей дрожи не было в шпаге.

— Да, признаю, ты мог бы меня убить, — Лесной Шутник облизал губы длинным, раздвоенным языком и сел. — Так убей и получишь свои деньги и девицу… Девицей.

— Я в третий раз повторяю тебе, потомок лесных богов. Я пришел поговорить. Я все услышал. Я ухожу. Старосте я обещал твое покровительство селению и скоту крестьян. Не выставь меня лжецом. Для меня это так же страшно, как для тебя — потерять твою невесту.

Лесной Шутник снова встал и протянул Редхарду могучую руку. Правую. Редхард, успевший убрать шпагу, ответил на рукопожатие. Ладонь Врага была сухой и холодной, корявая же лапа Шутника теплой и на ощупь напоминала молодую кору клена. Они молча расстались, Редхард шагнул в лес, а Лесной Шутник уселся у своего огонька, задумчиво усмехнулся и закрыл свои желтые глаза.

— Так что, староста, не удивляйся, если тебя с семьей позовут на свадьбу, — говорил Редхард вскоре встревоженному папаше, который трясся при мысли о том, что деньги плакали, а возместить их поклажей Редхарда не получится, — Лесной Шутник не отдаст Герту тебе (Редхард намеренно назвал имя, чтобы старик не подумал, что он протрясся пару часов под ближайшим кустом и вернулся), он ее любит. Как я понимаю, она его тоже.

С чего он это взял? Он не смог бы ответить на этот вопрос, но почему-то чувствовал какую-то теплую, спокойную уверенность, что порой охватывала его, когда он бывал прав.

— Милость Леса к лесному селению или одна порченая девка, — повторил староста, — да, ты прав, Редхард Враг, — величественно молвил он, на миг превратясь в полновластного владыку земель и людей.

— С тебя еще семь золотых, — спокойно ответил Редхард Враг и снова обратил полновластного повелителя в мелкого старосту забытой всеми деревни в глуши лесов.

— За что?! — староста был на грани удара, но Редхарду, после лютого напряжения в лесу, когда он удерживал мысленно гнев Лесного Шутника в рамках, одновременно слушая ночь, было наплевать.

— За вызов, — пожал плечами Враг.

— А-а-а-а! — староста простонал и скрылся, как привидение. Скоро он вернулся и, вопреки примете и обычаю, высыпал деньги Редхарду в руку, хотя до рассвета было еще далеко. Тот равнодушно скинул золото в кошелек, сосчитав монеты и проверив каждую, как и в прошлый раз.

— Я не верю в приметы, перечница, — сказал он и подлую улыбку старика, уверенного, что Редхарду теперь долго не видать денег, как стерло губкой, — я сам — примета.

— Какая? — глупо спросил будущий тесть.

— Верная. Там, где появляюсь я, становится меньше денег и больше покоя, — с этими словами Редхард лег на лавку, не обращая на старосту никакого внимания, и заснул.

Его разбудили с первыми лучами солнца, накормили скудным завтраком, чай принесли только после того, как он попросил чаю. До этого же на столе стояла крынка с водой.

Редхард вывел своих лошадей за ворота, проверил подпругу и вскочил на лошадь, почему-то боком, по-женски. Стража, любопытные и староста в недоумении переглянулись. А Редхард, демонстративно обстучал сапоги один о другой, отряхивая прах сего селения с ног своих, сел уже нормально и, не оборачиваясь, очень прямо держась в седле, поехал на восток. Вскоре до все еще стоявших у ворот крестьян донеслось:

Черный ворон вечерней зарею,

Вестник гибели, мора и глада,

Черный гость над молчащей землею,

Есть ли край, где тебе будут рады?

Крестьяне омахнулись пальцами и поплевали за левое плечо, не особенно глядя, куда, и кое-кому из них мигом позже досталось в зубы от оплеванных соседей.

Всадник с заводной лошадью исчез за поворотом дороги и крестьяне разошлись.

Редхард получает новое прозвище

1

Заказ не нравился Редхарду с самого начала. Он не мог бы объяснить — чем, но чем дальше, тем сильнее он ему не нравился. Не нравился уже тем, что работа предлагалась в Веселом Лесу, а в своем уме там было делать нечего сразу после четырех часов по полудню. Не нравился тем, что заказчики его искали по всему краю — как оказалось, во все крупные населенные пункты, куда он теоретически хотя бы мог бы заглянуть, были разосланы приглашения — одинаковые, вежливые, с тяжелой золоченой печатью в самом низу листа пергамента. Солидная была печать и намекала на сотрудничество с солидными людьми. Оплата тоже предлагалась более, чем достойная, но не заоблачная, что тоже вселяло, по идее, уверенность, что это вряд ли какая-то подстава. Словом, выглядело все по отдельности прекрасно — а вот вкупе просто не желало укладываться в пристойную картину. Он понял, что ему не нравится — слишком все было правильно, что ли, слишком хорошо. Веселый Лес, говорите… И задача не самая сложная — надо было добыть для публичной казни любую ведьму с окраин Веселого Леса, не требовалось лезть в чащу, но, но, но. Какое-то «но» мешало Редхарду по прозвищу «Враг нежити».

Но, подумав, он решил принять заказ. А потому на одном из листов он оттиснул свой большой палец на капле крови, выдавленной из булавочного укола на том же пальце за миг до того. Лист с подтверждением был упакован в легкую трубочку и почтовый сокол легко ушел в небо. Почтовых голубей давно никто не водил, так как была высокая возможность, что голубя просто съедят, и пропадет важное письмо.

Веселый Лес, Веселый Лес… Кажется, там водился, или ему приписывали, весь бестиарий Черной Пади, как называли люди свой мир. Да, это был целый огромный мир, без стран, без государств, с морями, реками, лесами, горными хребтами, бескрайними степями и горячими пустынями и централизованной властью, которая, как ни странно, не была чисто номинальной, порой ловко снимая головы возомнившим о себе графам и баронам. Но в целом, ее вмешательство в дела майоратов было почти незаметным, пока там, как было сказано, не начинали много мнить о себе.

Веселый Лес… Редхард задумался — не обратиться ли за помощью к своему приятелю, Ролло Огоньку, но передумал. Ролло уже старел и давно уже сулил осесть и заняться хозяйством. По завершению их последнего дела, Ролло повторил это в очередной раз и на этот раз Редхард поверил пожилому, украшенному шрамами, охотнику на нежить. Они простились и больше не виделись с тех пор, только порой Ролло слал письма, а Редхард (тоже порой) отвечал. Ушедший на покой охотник завел огромный фруктовый сад и торговал фруктами и саженцами. Скота он не держал, мяса тоже не ел, говоря, что и кровь, и мясо уже давно ему опротивели.

Жаль, что Огонек не с ним. У него было феноменальное, выше звериного, чутье на опасность. Вот бы кому недурно прочесть присланные Редхарду письма! Но и тут не получалось — если послать письмо Ролло, ответа придется ждать месяц, скорее всего. А сроки выполнения задания, оговоренные в письме, уже начинали торопить Врага ехать в сторону Веселого Леса, который, честно говоря, неплохо было бы переименовать в Покойницкую Чащу или Мертвец-бор.

Странно. Срок в письме. Словно его всеми силами торопили приехать. Но к чему такая спешка? Ведьм в Веселом Лесу хватит лет на пятьсот, а задание поймать и покарать одну из них — чистая показуха для селян. Может, просто обитатели Веселого Леса так измучили жителей городка, что бургомистру (а на сей раз это был настоящий бургомистр) просто необходимо было проявить прыть и смекалку во избежание бунта, в процессе которого первой полетела бы его личная голова? Вроде бы, сходится.

Редхард отхлебнул чаю, осмотрелся. На этот раз он остановился в приличной гостинице, где обычно останавливались богатые торговцы или путешествующие дворяне, не успевшие до ночи попасть в родовые гнезда. Чай был превосходен, Редхард сделал себе заметку купить тут чаю перед отъездом, прислуга вышколена, пол чист, огонь горел в полную силу в камине. Ни пьяных криков, ни безобразных в убогости своей драк не было. Идеальное место подумать и спокойно отдохнуть перед новым делом. Ролло Огонек умер бы тут со скуки, подумал Редхард, он бы завыл еще в передней и убежал бы в самый громко гудящий кабак для грузчиков и возчиков. Он любил споры, шум и драки, любил крепко выпить и хорошо поесть, а в той обстановке, в которой сейчас сидел Редхард, ему бы кусок в горло не пошел, хотя и готовили тут отменно.

Что-то много нынче думается про Ролло. Что это, страх оказаться в Веселом Лесу одному? Страх? Редхард сморщился. Он не был самоубийцей, но страха был лишен почти начисто, болезненное бесстрашие его волновало Ролло, когда они работали в паре. Со временем он научился не лезть зря на рожон, а еще чуть позже — четко понимать, где рожон, а где нет, а где верное самоубийство.

Редхард пальцем поманил к себе симпатичную служанку, спросил, сколько с него. Кинул на стол серебряную монету, отказался от сдачи, дав тем самым девчонке на чай около тридцати медяков, почти половину стоимости своего ужина. Взял со стола чайник с жаровенкой и поднялся наверх, где были комнаты для гостей.

Он посидел у камелька в своей уютной комнатке с широкой кроватью. Странно. Он никогда не хотел иметь свой дом. Перекати-поле, он всегда рассчитывал на гостиницы, постоялые дворы, кабаки, дома добрых людей, но своего угла у него не было и не хотелось. Он долго, не мигая глядел в угли камелька, попыхивая своей изящной черной трубкой с чашечкой в виде головы смеющегося сатира (даже с маленькими рожками!), потом встал, сунул трубку в карман, проверил, заперта ли дверь, заглянул в шкап для одежды, посмотрел под кровать, подергал ставни. Скинул сапоги и кафтан и, не раздеваясь дальше, лег на спину, как можно выше пристроив подушки. Он полусидел на кровати. До рукоятей меча и шпаги тоже было рукой подать. Так спал по ночам Редхард по прозвищу «Враг нежити». Он задремал.

Окно с грохотом распахнулось, пламя прикрученной лампы мигнуло и чуть не сорвалось с фитилька. Враг открыл глаза — в ногах его, казалось, прямо из ночного полумрака соткалась фигура женщины умопомрачительной красоты. Она лукаво, хищно улыбнулась, показав ослепительно сверкнувшие в свете лампы, острые зубки и протянула руки в сторону Редхарда. «Ведьма» — автоматически отметил событие мозг охотника.

— Стой на месте, если не хочешь получить фунт серебра себе в сиськи, — грубость была настолько нарочитой, стремящейся согнать поневоле возникшее очарование, что ведьма даже на миг не рассердилась, а гортанно рассмеялась, расстегнула корсаж платья, обнажив две большие, крепкие и одновременно пышные, острые груди с большим, темным ореолом вокруг крупных сосков.

— Стреляй! — подзадорила она.

— Не бойся, с этим всегда успеется, — успокоил ведьму Редхард, — женской красотой меня пронять трудно, поверь мне. Хотя тебе это почти удалось. Но, думаю, если сдернуть с тебя личину, появившееся вызовет азарт только у вурдалака.

— А мужской красотой? — нечисть явно издевалась. — Я могу стать роскошным юношей! Какая пикантная подробность — враг нежити предпочитает мужские ягодицы! А может, не их, а…

— Ты все же решила проверить, выстрелю я или нет? — усмехнулся Враг. Он вскинулся на постели, оказавшись прямо напротив ведьмы и оба огнебоя ледяными горлышками прильнули к ее соскам.

— Я пошутила, — негромко сказала ведьма, — я знаю о тебе больше, чем ты думаешь и среди твоих пороков нет тяги к мужской любви. Я в самом деле много о тебе знаю. От твоего друга… — она примолкла и Редхард сильнее нажал на ее груди стволами «огнебоев».

— От какого друга? У меня нет друзей в этом мире, — спокойно сообщил он ей.

— Жаль. Тогда мы зря сожгли его фруктовый сад и похитили его самого. Хотя сжечь сад — это всегда красиво, особенно когда владелец уже предвкушает уборку урожая! — она гортанно усмехнулась. Молодое лицо Редхарда перекосило от бешенства, а глаза налились мертвой, ледяной зеленью.

— Ролло! — негромко взревел он.

— Да, мой юный Редхард Враг, Ролло Огонек ждет тебя в Веселом Лесу.

В следующий миг «огнебои» Редхарда упали на постель, а на шее ведьмы как бы сама собой петлей затянулась серебряная струна, возникшая в руках Врага казалось, ниоткуда. Редхард, на время лишив ведьму ее силы, ожидал увидеть ее настоящий облик — старой горгульи с бородавками, но лицо ее совершенно не изменилось, фигура тоже.

— За такие новости положена награда, — голос Редхарда был холоден, но вторая рука обвилась вокруг талии женщины, и он швырнул ее на кровать.

— Нет! Нет! — бешено шипела женщина, когда он задрал ее юбку почти к обнаженным грудям и рывком раздвинул ей ноги. Он знал, что для ведьмы мука плотская любовь человека, а те ведьмы, которые еще жили среди людей и таились, очень быстро изводили своих мужей, когда их силком выдавали замуж. Сатир, Лесной Шутник, да хоть Нежить — только не человек! И он прекрасно знал, что то, что он сейчас делает — не банальное насилие, а страшное, невыносимое унижение, которое может толкнуть ведьму даже на самоубийство.

Но что-то мешало ему. Нет, вопросы морали Редхарда волновали мало. Но что-то внутри него просто взвыло, протестуя и он не стал спорить. Ногой он сбросил ведьму с постели, растрепанную, в разорванном платье, в задранной юбке, гологрудую, вскочил сам, высунул ведьму головой вперед по пояс в окно и дал здоровенного пинка, от которого она с воем вылетела из комнаты. Когда он успел снять струну с ее шеи, чтобы не отрезать голову за всей этой акробатикой, не сказала бы и сама ведьма. О сохранности же ее ребер он беспокоился мало. Враг высунулся в окно, под ним медленно вставала в куче соломы, ведьма.

— Если тебе понравился я, как мужчина, то можешь прийти когда-нибудь еще раз, — усмехнулся Редхард. Я не убью тебя в Веселом Лесу. А это тебе за услуги — и вниз полетел медяк, сумма, в тридцать раз меньшая той, что он дал служанке на чай. Ведьма поймала монетку, поцеловала ее, что-то прошипела, сунула добычу за корсаж, оправила одежды и пошла, прихрамывая, со двора. Остановилась. Обернулась к окну.

— Почему? Почему ты… Именно так? — как бы против воли вырвалось у нее.

— Я так хочу. Этого достаточно для меня и должно быть достаточно для тебя. А теперь пошла прочь, пока не лишилась ноги или руки, — он навел на ведьму дула «огнебоя», возникшего в его правой руке и ведьма спешно пошла дальше. Но прежде, чем скрыться за углом, она остановилась и прошипела: «Мы еще увидимся, Редхард Враг! Обязательно, я обещаю тебе, я должна вернуть тебе твою… монетку!»

Редхард пожал плечами, запер окно, поправил постель и снова лег. Через миг послышалось его беззаботное сопение. Он крепко спал.

2

…От пережитого унижения и страха ей больше всего хотелось умереть. Но сначала убить его, Редхарда. Тут она, несмотря на снедавшую ее ярость, здраво оценивала свои силы и понимала, что Редхард или доведет начатое до конца, или попросту ее убьет. Или совместит и черт его знает, в каком порядке. Мысли путались. Она тщетно старалась взять себя в руки. Так. Она отдохнет, примет ванну, подумает, успокоится, вернется к сестрам и там они уже точно дождутся Редхарда. Тогда и придется ему отвечать сразу за все. Год назад, в лютой схватке, Редхард Враг убил Теофиллу, сестру старшей ведьмы Веселого Леса. Младшую и любимую сестру. Произошло это не в Веселом Лесу, а далеко от него, Редхард, скорее всего, даже не знал, на кого он поднял руку, но что это меняло?

Она подняла лицо к небу и вскрикнула от саднящей боли в шее. Провела пальцем по коже и посмотрела на него. Кровь. Струна Редхарда все же прорезала ее кожу. Теперь ей нельзя колдовать, пока не затянется рана. Пока не затянулся порез или рана, ведьме не стоит заниматься волшебством, как не стоит заниматься волшебством даже если ей просто пустили из носа кровь. Проклятье! До Веселого Леса придется добираться своим ходом! В ярости она все же пустила в ход волшебство, отправив послание сестрам в Веселый Лес. От усилия кровь побежала по шее тоненьким ручейком и она приложила к порезу платочек.

Еще с вечера, пока не закрылись лавки и лабазы, она купила трех коней, стоявших сейчас на конюшне на другом конце городка. Когда старшая велела ей купить коней, прежде, чем идти к Редхарду, она чуть не улыбнулась, за что получила оглушительную пощечину и присела в испуганном реверансе. Теперь кони оказались как нельзя более кстати.

Как же отомстить Врагу нежити? Что можно сделать такого, что свалят на шалости нечисти, пока самый известный на нее охотник дрыхнет в гостинице?

Ответ был, к сожалению, прост — никак. Но тут ей повезло — по улице, где уже почти не было прохожих, шла маленькая девочка. Она осматривалась по сторонам, явно что-то разыскивая.

— Что ты потеряла, малышка? — Ребба, так звали ведьму, присела перед ребенком на корточки. Внешний вид ее и ее красота сыграли ей на руку, как обычно — ребенок ничуть не испугался, а поведал, что ищет «Коня и подкову», веселый дом, где остался ее папа, отправив ее еще днем поиграть на реку. Но она уже наигралась, а папа все не шел и вот она ищет его сама.

— Видимо, папа еще не наигрался, — рассмеялась ведьма, — пошли, чудо, я покажу тебе этот дом. Ты ведь не боишься темноты? — с подозрением спросила она. С нарочитым подозрением.

Нет, девочка не боится темноты, она уже большая, она одна целый день просидела на берегу большой реки!

«Твоего папашу недурно было бы удавить, но мне его ублюдочность только на руку» — подумала Ребба и быстро втолкнула девчушку в какой-то небольшой сарай. Закрыла изнутри дверь и клыками впилась ребенку в горло, чувствуя, как уходит из той жизн и как силы возвращаются к ней самой. Оставалось дождаться ночи.

Когда пробил час Ведьмы и городок спал мертвым сном Ребба со своим ужасным грузом подошла к ступеням гостиницы, где остановился Враг, бережно, проследив, чтобы укус на шее бросался в глаза, положила на доски труп девочки и пропала в ночи.

Чтобы не привлечь к себе подозрений, она не пошла за конями, понимая, что коней, если и дадут, то запомнят, кому и в котором часу, а на воротах из городка ее просто не выпустят. Она бесшумно влезла в окно своего снятого с вечера номера (который покинула перед походом к Редхарду тоже через окно же), смяла и скомкала простыни на кровати, разделась и легла. На рассвете она позвонила в колокольчик, велела прибежавшей служанке подать кофе и печенье, быстро перекусила, шлепнула удивленную служанку по крепким ягодицам, расплатилась за постой и еду и уехала из городка, как только открылись ворота.

А в городке, разумеется, поднимался уже переполох. Труп ребенка на крыльце гостиницы нашла чернавка, вышедшая вылить помои и подняла дикий крик. Как и следовало ожидать, одним из первых к крыльцу поспел папаша несчастного ребенка, под утро вспомнивший, куда он отправил дочь играть и безутешно бегавший до того по берегу.

— В городе Редхард Враг, а вампиры убивают детей на порогах?! Не много ли ему платят?! — завыл папаша, уже наслышанный о знаменитом постояльце.

— Заткнись, мразь, — резкий голос послышался с крыльца и сквозь толпу протолкался Редхард Враг, в своей высокой шляпе и кожаном плаще. Папаша подавился гневным возгласом и оттого молча кинулся на Врага. Кулак его уже почти долетел до лица охотника, как оказался пойман в ладонь Редхарда. Редхард стиснул пальцы и папаша, заскулив, присел на корточки.

— Еще раз дернешься — сломаю кости, — бросил Редхард, отпустив отца и присев у ребенка, пальцами, как лапками паука, пробежался по лбу несчастной, по шее, опустился лицом к самой ее израненной шейке, принюхался и встал, отряхивая коленки.

— Это был не вампир. Ребенок убит в час Шакала, для вампира слишком рано. И ни один вампир, если не хочет, чтобы люди разорили все кладбище в его поисках, не убьет в своем городке и уж тем более, не бросит труп так нагло. Ее убили ведьмы. Ведьма Веселого Леса. Видимо, они дошли уже и сюда, — негромко обратился он к онемевшей и превратившейся в слух, толпе. — Я еду в Веселый Лес. Довольно. Слишком много о нем говорят, пора бы и поубавить поводов для слухов. Завтрак, чай, три фунта чая с собой в стеклянной банке! — крикнул он в дверь гостиницы и взбежал по ступенькам.

Вскоре он спустился вниз по ступенькам, где слуга уже держал в поводу его лошадей, привязал чембур к седлу коня, на котором ездил верхом и уехал, напевая свою любимую песню:

Черный ворон вечерней зарею,

Вестник гибели, мора и глада,

Черный гость над молчащей землею,

Есть ли край, где тебе будут рады?

«Видимо, нигде» — ответил он про себя на свою же песню. Выехав из города, он не торопясь ехал по дороге, временами спрашивая встречных, не попадалась ли им в пути женщина невиданной красоты, путешествующая верхом. Один крестьянин, возившийся в придорожном огороде припомнил такую, которую он видел сразу после того, как, значит, солнышко-то взошло. Расписывая фигуру и внешность всадницы, огородник так разошелся, что зажмурился и пустил слюни себе на бороду. Редхарду внезапно очень захотелось дать ему в зубы, но взамен этого он вознаградил мужика третью серебряного лярта и поехал дальше.

Веселый Лес… Веселый Лес — веселые песни, подумалось ему и он усмехнулся своей незаметной улыбкой. Кому-то до зарезу надо было отправить его в Веселый Лес. Кому? Да желающих, судя по всему, было навалом — бургомистр, ковен Веселого Леса, а может, вся окрестная нежить, а может, и не только окрестная, крови им он попортил немало, хотя и убивал не всегда. Но порой унижение страшнее смерти, а на это он, скажем правду, редко, когда скупился. И вчера он был готов овладеть этой красивой ведьмой просто для того, чтобы сломать ее, но что-то остановило его. Может быть то, что он никогда раньше не брал женщин силой, даже ведьм, они обычно сами предлагали ему себя, кто бескорыстно, а кто и спасая шкурку.

Редхард дождался полудня и свернул с торной большой дороги в лес, на тропинку, которая вскоре привела его на совершенно роскошную лужайку, с родничком, обложенным камнями и высокой, сочной травой. Он освободил лошадей от уздечек, чтобы не мешать им пастись, а сам уселся под раскидистой плакучей ивой, задымил трубкой, задумался. Он понимал, что ему, с двумя лошадьми, одна из которых нагружена его скарбом, ведьму, которая мчалась, он не сомневался, мчалась сейчас в Веселый Лес даже не о двуконь, а о треконь, если можно так выразиться, ни за что не догнать. Да и к чему? Он понимал также, что они все равно обязательно встретятся в Веселом Лесу. Она сама встретит его, хотя бы для того, чтобы затолкать его медяк, монету, которую платили шлюхам портовых притонов самого низкого пошиба, в глотку. Он улыбнулся и закрыл глаза.

3

…Стыда совершенно обнаженный Редхард не испытывал. Половые органы рептилии скрывались в особенных складках шкуры внизу живота совершенно, чтобы ему было, чего стыдиться. Он уже знал, что сделает, если ведьма, та самая Ребба из поселка, по глупости подойдет ближе. И просто молил небо в глубине души, чтобы она сделала это. Ему было уже наплевать, что произойдет потом. Да и какое могло быть у него «потом»? Светлое и радостное? Случилось худшее из того, что может случиться вообще, а для охотника за нежитью — тем более. А уж для Редхарда Врага! Постарайся выдумать что-то похуже, вряд ли получится. И ведь чутье предупреждало его. Да и пес с ним. Что плакать по убежавшему молоку? Этим он почти никогда не занимался, предпочитая решать проблемы, чем жалеть себя и винить мир или окружающих его.

А она, гордая, довольная, победительная, добившаяся своего, стояла на пороге, распахнув дверь.

— Что, мечта женщин, неужели ты больше не хочешь меня? Я не вижу, чтобы ты хотел! — издевалась ведьма, стоя, однако, пока что вне пределов того, чтобы он мог сделать то, что задумал. Руки и ноги его были прикованы к стене стальными кольцами, а шею удерживал стальной ошейник, тоже, в свою очередь, вмонтированный в камень и имевший острые шипы на внутренней своей поверхности. Потолок был где-то очень далеко вверху, а повыше по стенам были расположены галеркой балкончики, видимо, для того, чтобы зрители могли полюбоваться или самим пленником, или же тем, что с ним сделают. В том, что сделают обязательно, он не сомневался ни секунды, но пока что хотел успеть сделать хоть что-то сам.

Она двинула плечами и плед, в который она была закутана, сполз на пол, обнажив ее совершенно.

— Да, — ответил он, голос был низкий, шипящий, свистящий, нечеловеческий, — не хочу. Не та ты девочка, чтобы хотеть тебя всякий раз, когда видишь. Сказать по чести, не то, что «не всякий раз», а вообще никак. Я потому тогда тебя и отпустил. Насиловать такое… Это насилие над самим собой. Но есть один способ…

— И какой? — глаза девушки наливались бешеной, лютой яростью.

— Если ты подойдешь ко мне и тщательно вылижешь мне низ живота, видишь, там, где складки, то, если ты рождена под самой счастливой звездой, ты получишь, чего добиваешься. Хотя, конечно, я уже жалею, что тебя научил, — сказал сокрушенно Редхард. — Теперь тебя точно не отвадишь.

Не помня себя от ярости, ведьма шагнула вперед, поднимая руку с палкой, с которой и вошла в его камеру. Моментально пропустив между ног свой хвост, Редхард, со страшной силой воткнул его кончик, покрытый костяными чешуйками и напоминавший острие копья в обнаженную ногу ведьмы, которую та как раз выставила вперед, шагая к нему. Он метил в пах, но не дотянулся. И со всей доступной силой провернул свое странное, но, как оказалось, вполне эффективное оружие, на четверть вошедшее в плоть ведьмы. Хвост слушался его как рука или нога. Ребба взвыла и упала на колено, побежала кровь. Второй удар пришелся ей по предплечьям, и она сообразила откатиться назад.

— Да, девочка, — прошипел Враг-с-улыбкой, — не так уж это и просто — любить змелюдя.

На вопли ведьмы сбежалась охрана, но подойти к Редхарду не решились, просто потому, что он принадлежал старшей ведьме — мистре Удольфе.

Вскоре появилась и она, в сопровождении своих дуэний. Редхард прикрыл глаза. Она была слишком красива. И ему казалось, что это несправедливо. Почему, он и сам не знал толком, но временами он думал, что такая красота должна даваться лишь той, кто несет добро и свет, но случай слеп, а боги порой любят пошутить. И сияющая невероятной, ослепительной красотой, красотой, сотканной, казалось, из грез всех мужчин мира, мистра Удольфа была ему невыносима.

— Глупая курочка! — чуть подняла голос Удольфа, — твой счастье, что он не обезобразил тебе лицо или не лишил глаза. А теперь знай, что слизь, которая выделяется при ударах когтей или хвоста, при укусе змелюдя, не даст моему волшебству убрать шрамы бесследно, против этой отравы нет средств, она много старше любой человеческой магии.

— Краткая лекция о змелюдях, прочитанная в ведьминой берлоге ведьмой-самоучкой змелюдю, — раздалось шипение Врага-с-улыбкой. Он засмеялся. Удольфа рассмеялась в ответ, словно рассыпав горсточку хрусталя по серебряному подносу.

— О тебе я тоже не забыла, мой злобный пленник, о, нет, не волнуйся, свое ты получишь! — пропела она, пока дуэньи перевязывали скулящую от боли Реббу.

— У тебя что — тоже необоримое желание моей любви? — осведомился Редхард, прекрасно понимая, что второй раз ему уже не повезет. Понимая, а потому говоря просто так, вслух, только для того, чтобы добавить хоть чуть горчички в сияющую улыбку Удольфы.

— О, нет, мой злобный друг. Не хочу я даже твоей любви. Но люди, те самые люди, которых ты защищал, думают, что ты добр и справедлив, а на самом деле ты злой, нехороший человек! Как долго теперь Реббе придется обходиться без колдовства, ты не подумал? — в голосе ее слышался нежнейший, как шелест слепого дождя по листве, укор. Редхард расхохотался и плюнул в нее. Не попал. Улыбка медленно сошла с ослепительного лица ведьмы.

— Принесите сюда длинный прут, жаровню и альфавиллу, — приказала она страже. Те молча исчезли за дверью, почти моментально вернувшись с длинным прутом, с поперечной широкой планкой на конце, отчего приспособление немного смахивало на швабру, двое с трудом внесли набитую (когда только успели, подумал Враг) углями жаровню, а третий внес длинный деревянный ящик дорогого дерева, который поставил на пол, откинув для того специальные ножки. В нем оказалась, на первый взгляд, куча железных обломков, как показалось врагу.

«Напоят расплавленным железом или что еще выдумают? Только бы не сожгли глаза» — думал Враг-с-улыбкой. Мысли часто становятся делами, порой даже чужими и он усилием воли подавил эту мысль.

— Что такое «альфавилла»? — спросил он. Лишь бы не молчать.

— А, да. Извини, я не подумала, что ты не знаешь этого. Это набор литер, железных литер, которые собираются в нужное нам для того или иного клейма, слово. Они вставляются в эту железную поперечину, раскаляются и прижимаются к коже. Прости. К шкуре, в твоем случае, — спокойно, как на чаепитии, поведала Редхарду Удольфа.

— Ясно. И что вы думаете на мне написать? Молитву от злых духов и ведьм? — спросил Враг. Голос, который шел из его рта, был ему все еще очень непривычен, но, как ни дико бы это звучало, начинал нравиться, свой всегда казался ему слишком чистым и высоковатым, несмотря на постоянную трубку.

— Нет, милый, нет. Кто же портит сюрприз? — искренне удивилась ведьма и что-то шепнула тому, кто принес «альфавиллу». Тот поклонился, выбрал неспешно несколько литер, прикрепил их, как и обещали Редхарду, к поперечине и пристроили конструкцию в угли.

— Пока мы ждем, может, ты хочешь что-то еще спросить? — вежливо спросила Удольфа.

— Да. Чайку бы. И трубку, — проговорил Редхард равнодушным голосом.

— Извини, это чуть позже, — совершенно серьезно отвечала Удольфа.

Наступило молчание. Тянуло запахом окалины, горящим углем, шипел сыроватый воздух каземата, а над головой Редхарда переговаривались возбужденно собравшиеся зрители.

— Готово, госпожа, — раздался писклявый голосок палача, следившего за нагреванием «альфавиллы».

— Ничего не хочешь мне сказать перед этим? — Удольфа указала длинным белым пальцем на орудие пытки. — Мне или, может быть, Реббе?

— Отчего же, хочу. Если бы ты понимала, что такое мужская любовь, что такое зов плоти, то ты бы бросила всю эту ораву недоумков, вышла замуж за достойного пастуха или золотаря, и счастливо жила бы с ним, рожая детей, а потом пестуя голозадых внуков. Били бы тебя редко, только по праздникам, да и то только под пьяную руку, ты бы червем копалась в огороде, а ночью… М-м-м… Не опишу, нет. Что ты теряешь? Подойди ко мне, подойди, и я своим хвостом дам тебе примерное представление о том, про что говорил. Я засуну тебе его меж ног так, что он выйдет через твои костлявые ключицы, низкая ты, смешная, уродливая душой и рассудком, мразь, — спокойно проговорил Редхард.

Лицо Удольфы, несмотря на ее мастерское владение собой, на миг исказила такая гримаса, что Редхард убедился — люди и вправду имели в своих предках змелюдей, таких, каким был он сейчас. Но ведьма моментально взяла себя в руки и усмехнулась.

— Редко я более верно и подходяще к случаю складывала литеры в слова, которые мы выжигали, чем в этот раз, — сказала она и махнула рукой.

Держа прут за самый конец и стоя от Врага-с-улыбкой как можно дальше, палач поднял свое орудие и раскаленные буквы впились Редхарду в правую щеку, прошли тонкий роговой слой, кожу и уткнулись в кость.

В жизни Редхарду часто приходилось испытывать боль, но ему или удавалось поквитаться, что отчасти, как вы знаете, ее умаляет, или же, если она происходила от причин природных, слепых, была возможность как-то ее усмирить, исцелить. Стерпеть, самое главное. Здесь же, в склепе под землей, среди ведьм и тупых их рабов, Редхард, обращенный в змелюдя, предка человека, о чем помнили только ведьмы, а люди забыли, обнаженный, прикованный к стене, в перекрестье десятков глаз, обращенных на него (в коридоре и на галерке сверху толпились ведьмы, оборотни, вампиры и прислуга), проигравший, не сумевший спасти единственного своего друга, старика Ролло, здесь, в каменном мешке, который могли в любой момент и завязать, говоря фигурально, над его головой, Редхард не вынес и, дернувшись, вгоняя шипы ошейника себе в шкуру, вцепился зубами в прут, на котором держалась планка с литерами и дико взревел. Рванулся так, как не рвался никогда, даже тогда, в тот раз, когда оборотень Синего Пруда кинулся ему на спину и сжал в железных объятиях.

…Змелюди обладали невероятной для человека силой, толстыми костями и грубой, жесткой шкурой под костяными чешуйками. От рывка Врага-с-улыбкой из стен, в местах, где крепились его кандалы и ошейник, посыпалась известь. Он рванулся еще раз, еще, еще, не выпуская прута из зубов. Палач, бросив свое приспособление, вырвался из камеры, остальные тоже, давясь в дверях, рвались в коридор. Одна лишь Удольфа осталась стоять, где стояла.

Сталь оков пересилила. Редхард, ободравший шкуру на руках, ногах и шее, с лицом, пылавшим адовой болью, рыкнул в последний раз, выплюнул палку с литерами и утих.

— Я испытала судьбу слегка, Враг-с-улыбкой, — пропела Удольфа, быстрым движением подняв палаческий инструмент. — Она по-прежнему мирволит ко мне.

Пошла к двери, одновременно легкая и статная, царственная, непередаваемо красивая.

— Стой, — прошипел Редхард, — стой, Удольфа. Так нельзя.

Та, с совершенно искренним, веселым изумлением, обернулась к нему.

— Нельзя? — попробовала слово на вкус, отвергла, — мне? Мне можно все.

— Нет, этого нельзя даже тебе! — каждое слово давалось мучительно больно, раны на щеке текли сукровицей и тем, что служило змелюдю кровью.

— Чего же это? — с удивлением спросила Удольфа.

— Ты обещала сюрприз, а где он? Ткнули в меня железкой и разбежались, как крысы? И это что, по-твоему, сюрприз, на который способны ведьмы Веселого Леса? Тьфу!

— Чего тебе еще надо? — на долю мига слегка растерялась Удольфа.

— Зер-ка-ло! — раздельно, по слогам, произнес Редхард, словно говоря с полной дурой, да еще и иностранкой со слабым владением языком.

Удольфа рассмеялась. Она смеялась взахлеб, от души, прислонясь к дверному косяку и, не в силах побороть хохот, махнула прислуге рукой. Когда те уже вернулись с большим зеркалом в тяжелой раме, она уже взяла себя в руки и повторила: «Нет, не было удачнее и вернее сложенных литер в этом замке! Сейчас ты в этом убедишься. Покажите ему зеркало, но не подходите близко, боюсь, что он может оказаться слегка не в духе!»

Из зеркала на Редхарда смотрело его новое лицо. Голова ящерицы, разве что не плоская, а более вытянутая вверх, с широким лбом, с глубоко проваленными, светящимися мертвенным голубым цветом, глазами, ртом от уха до уха, костяным гребнем на макушке и костяным же подобием бакенбард, воротником уходивших назад. Роговая шкура его имела темно-бурый цвет и сейчас, в свете факелов, поблескивала.

Носа, разумеется, не было совсем, только две узкие, длинные ноздри, прикрытые сверху складочками кожи.

Редхард высунул язык, словно дразнясь и поразился, как тот помещался во рту и не мешал, несмотря на наличие, как он уже успел обнаружить, пяти рядов острых, игольчатых зубов спереди и могучих коренников в глубине рта, явно способных перекусить кость. Язык был длиннющий, темно-лиловый и, приди Врагу-с-улыбкой такое желание, он без труда вылизал бы себе глазницы.

Шея была мощной, но не короткой, трапециевидные мышцы были чрезмерно развиты, но не по-человечески, а напоминая толстый, витой канат, такие же могучие мускулы, такого же «канатного» типа облегали его грудь, руки и ноги.

В плечах он, для своего роста, был не особенно широк, а ростом был повыше себя прежнего почти на четверть. Пальцев на руках и на ногах было по четыре, меж ними красовались нежно-красные, в черную крапинку, перепонки.

Рельефных, «кубиками», как у атлета, мышц на его животе не было, вместо них были два продолговатых вала, плавно расширявшихся к паху.

Пальцы на ногах и на руках оканчивались короткими, но острыми, крепкими когтями.

А на правой щеке, навсегда врезанные в его плоть красовались четыре невероятно четкие для клейма литеры, складывающиеся в слово «ЗЛОЙ» на Общем языке.

— Нравится? — усмехнулась Удольфа.

— Я не могу рассмотреть своего мужского достоинства в присутствии неприятной мне женщины. А так, конечно, хорошо. Кстати, ты обещала мне еще чаю и трубку, после сюрприза. Неужели ведьма может обмануть?!

— Принесут через минуту. Тебе еще что-то нужно? — участливо спросила Удольфа, прежде, чем дверь захлопнулась.

— Оставьте зеркало здесь. Нужно же мне хоть одно приятное лицо возле меня.

— А жаровню? — издевательски спросила Удольфа. Она знала. И он знал, что она знает — змелюдь прекрасно переносил любую жару, но не выносил холода, он уже чувствовал, что костенеет.

— На кой ляд? — искренне спросил Редхард. — Тут и так дышать нечем. Вынесите ее отсюда.

И жаровню вынесли.

А жаль.

…Удольфа не обманула Врага-с-улыбкой. Через несколько минут на подносе внесли чай и его трубку. Принесший это человек замер на пороге, явно боясь подходить к змелюдю, уже покалечившего одну из ведьм, будучи прикован к стене.

— Иди ко мне, дурень. Я не дотянусь до чашки, — прошипел Редхард. — Или дождемся Удольфу, и я скажу, что ты не выполнил ее приказа? Я не трону тебя, обещаю.

Слуга слегка приободрился, но большого подъема, признаться, не выказал. Он медленно приблизился к Редхарду, слегка наклонил голову и прошептал: «Удольфа велела напоить тебя твоим чаем, так как она не спросила, какой ты любишь, мы взяли из твоего запаса».

— Пои, — согласился Редхард, и слуга расторопно напоил его чаем из подобия соусника с длинным носиком, что для змелюдя, с его жесткими губами, было удобнее, чем из чашки. Трубку же он просто вставил Редхарду в зубы. Покурив, Редхард сказал: «Повесь мне трубку на шею так, чтобы я мог достать ее языком, если снова захочу курить. Не бойся, на эту мелочь Удольфе наплевать». Слуга повиновался и ушел. Редхард снова осмотрел себя в зеркало, полизал ожоги, что слегка умерило боль. Обо всем остальном, о том, что было, о плене, о Ролло, о дальнейшем он запретил себе думать. Всему свой черед.

В глазах потемнело, и он рухнул во тьму, успев понять: «Чай. Что-то было в чае».

Когда он очнулся, то понял, что ведьмы просто уяснили урок — его хвост был намертво закреплен в стальном обруче, вбитом в пол, пока он спал.

Редхард растянул рот в жуткой усмешке, обнажив бесчисленные зубы. Кажется, он тут надолго.

Он опустил тяжелые, морщинистые веки и задумался, вспоминая…

Он пробрался в подземелье Дома Ведьм слишком легко, стоило это лишь одного тихо удавленного стражника. Ни охотничьих нетопырей, ни заговоров на дверях… Сельский амбар сложнее обокрасть. Расслабились или засада?

Он удвоил, утроил, удесятерил осторожность, он замирал при каждом шорохе, с запястья его свисала удавка, в руке он держал нож, а на другом плече нес он труп удавленного стража и потайной фонарь.

Все ниже и ниже шла лестница. Слишком чистая, как он вспоминает теперь. Слишком легко поддался отмычке замок, а точнее, слишком смазан и ухожен был замок и петли.

Ролло он нашел в седьмом от входа каземате. Это была последняя камера в коридоре, который шел от двери, дальше следовал небольшой зал, от которого, как от центра паутины, разбегались нитями во тьму коридоры и туннели.

Друг его сидел на деревянной лавке, подперев кулаком голову и смотрел в стену. На плечи его было наброшено какое-то тонкое, драное одеяло. Редхард успел рассмотреть все это в окошечко, прорезанное в двери камеры Ролло и перекрещенное решетками.

Замок поддался отмычке и Редхард вошел в камеру. Ролло равнодушно повернул к нему голову и, узнав, застонал, как от смертной боли, застонал искренне, по-настоящему. Что с ним сделали, подумал Редхард. Он прекрасно знал этого человека и знал его стойкость к боли.

— Духи темного мира, Редхард! — просипел Ролло в отчаянье, — я думал, что ты достаточно жесток, чтобы не клюнуть на эту слюнявую муть — спасение бесполезного старого дурака! — Редхард видел, что Ролло говорит правду и понял, что в этом мире у него и в самом деле есть друг.

— В сердце даже самого жестокого человека есть маленькая, потайная и опасная для него комнатка, — пожал плечами Враг.

— А труп-то тебе на кой?!

— Вставай, старый хрен, причитать будем потом. Дуэтом. Труп положим вместо тебя, так что отдай ему это свое роскошное одеяло, — быстро скомандовал Редхард. Ролло повиновался. Редхард, подоткнув усопшему одеяло, протянул было Ролло свой меч, но тот молча показал ему ладони — пальцы были отрублены, что называется, под корешок.

— Иди за мной, быстро, — приказал Враг и, заперев дверь, шагнул в сторону выхода. Ролло замешкался на миг. Редхард обернулся и глаза его помертвели.

…Огромное, с хорошего рысака величиной, чудовище, мерцая лысой красно-зеленой кожей, покрытой лишаями размером с тарелку и гнойниками с яблоко величиной, распространяя запах мертвечины, словно вылилось из тьмы туннеля за спиной его единственного друга. Стрелять Редхард не мог, «огнебои» его были заряжены «цепными» пулями и он непременно угодил бы в Ролло.

— Ролло, сзади шайтар! — он узнал эту мразь, с такими он уже имел дело.

Ролло действительно постарел. Он не успел ни толком обернуться, ни прыгнуть вперед, когда омерзительные, колоссальные челюсти шайтара раздавили ему голову, как ягоду клюквы. В следующий миг страшный грохот из шести стволов двух «огнебоев», слившись с воем Врага, прокатился по туннелям и катакомбам Дома Ведьм Веселого Леса. Искромсанное тело шайтара рухнуло на тело Ролло, а на Редхарда сверху в тот же миг упала тяжелая шелковая сеть. Еще одна. Еще. Еще. Сети с грузиками падали и падали, а из боковых коридоров спешили к нему вооруженные служители ведьм Веселого Леса. Тяжкий удар обрушился ему на голову и все померкло.

Враг-с-улыбкой скрипнул своими бесчисленными зубами и открыл глаза.

4

…В городок Редхард въехал во второй половине дня, в час Неба. До заката было далеко и Редхард надеялся, что общение с бургомистром времени займет немного, успеется и побродить по городку, кстати, довольно большому, чистенькому и аккуратному, а может, и поговорить с людьми. Дома и улицы словно были отбиты по нитке, ровными рядами стояли лабазы, склады попадались только на окраинах, хотя во многих городах и побольше этого Редхарда встречал полную строительную неразбериху. Но тут все было не просто аккуратно, а даже, скорее, чопорно. И при этом, совмещая несовместимое, очень уютно.

По мощеной булыжником («Еще один признак хорошего достатка» — отметил Редхард) улице, Враг проехал к центру города, рассудив, что ратуша может быть в таком правильном городке только там. Так оно и оказалось, а пока он любовался ухоженными домиками, крытыми черепицей, с обязательным цветником перед заборчиком, выходящим на улицу. Внезапно он понял, что и стены домов, и заборчики (очень, кстати, невысокие заборчики), выкрашены в один цвет. Низкие заборы удивили его. Город жил в страшном соседстве с Веселым Лесом, как ни крути. Может, жители просто понимают, что ведьму или какую иную нежить забором не остановишь, а потому и не тратятся на лишние доски? Может быть, и так. А может быть… А что может быть? Отвечать на вопросы, возникающие в голове, было рановато, пока Редхард буквально впитывал новое место. Обдумывать свои наблюдения и впечатления и делать выводы он будет позже.

Встречавшиеся горожане кивали Редхарду, как старому знакомому и он отвечал приветливым кивком, поднося два пальца к полям своей высокой кожаной шляпы.

Городок был прекрасен, чист, ухожен, аккуратен, разумно выстроен. И низкие заборчики тоже могли иметь самое простое объяснение. Сам городок был обнесен высокой каменной стеной, с зубцами, башнями, бойницами и совершенно непробиваемыми воротами. Рассуждая здраво, строить вокруг дома частокол смысла не было — если уж какой-то враг сумеет миновать ворота с усиленным и, Редхард отметил это, хорошо подготовленным караулом, или же махнет через стену, утыканную железными заостренными колышками по всему периметру, миновав солдат, прогуливающихся по стене, то забор уж точно не спасет.

Но в какую копеечку влетела эта стена, солдаты и сам городок с его чудными улицами и обязательными, часто встречающимися фонтанами! Редхард пожалел, что мало что успел узнать про город, куда поехал. Может, тут разработки золота или серебра? Или, например, драгоценных камней? Нежить и нечисть всегда любила селиться возле богатства, а потому Редхарда часто приглашали на различные рудники — унять свирепых карликов-златокопов, договориться с двергами, убить распоясавшуюся ведьму или колдуна, обложившего рудник данью, или же решить вопрос еще с какой-нибудь невообразимой тварью, обнаружившуюся в глубине штолен. Всякое там водилось и всякое бывало. Может быть, что и тут люди благоденствовали, благодаря роскошному подарку судьбы. Но судьба редко дарит что-то без какой-нибудь небольшой прибавочки и тут, судя по всему, прибавочкой был Веселый Лес, всего-то навсего. Самый жуткий лес во всем мире Черной Пади, о котором старались не говорить, которого боялись, как чумы, которым клялись по пьяной лавочке и трезвели, который… Который должен был посетить Редхард и отловить какую-нибудь погань для показательной казни. Веселый Лес, Веселый Лес… Даже в официальных документах оба слова, составляющие его название, писались с большой и только с большой буквы.

Поездив по городу, вволю насмотревшись на городок и накланявшись жителям, Редхард Враг легко нашел ратушу. Приехал он точно к назначенному времени, слуга, который своей манерой держаться вполне бы дал фору средней руки придворному, в золоченой ливрее, провел Редхарда, после того, как тот представился, к дверям красного дуба, постучался согнутым пальцем, дождался раздавшегося из-за двери: «Да!», и распахнул обе створки.

— Редхард Враг Нежити к его превосходительству! — голос был под стать манерам, без малейшей тени эмоций, низкий, чистый и прекрасно поставленный. Слуга, как на колесиках, бесшумно и молниеносно скользнул вбок, позволяя Врагу войти. Редхард снял шляпу и ступил на хорватонасанские ковры, устилавшие, как он успел заметить, паркетный пол мореного «дерева сна».

Слуга исчез так стремительно и бесшумно, что Редхард непроизвольно отметил это в голове. Примерно так: «Слуга может быть опасен». Отметил и пока забыл.

Навстречу ему, встав из-за стола черного дерева, уже шагал бургомистр. Это был человек высокого роста, плотный, дородный, но без лишнего жира, седой, как лунь, с глазами необычайно яркого синего цвета. Над верхней губой его красовались седые, аккуратнейшим образом постриженные усы, а подбородок был чисто выбрит.

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогой господин Редхард Враг нежити! Как же я рад, что вы все же сочли возможным приехать в наш городок! Если бы вы только знали, как вы нам тут нужны! — бургомистр даже раскинул руки, словно для объятий, но вместо этого полукругом поднял руки вверх, до уровня лица и медленно опустил. Бургомистр владеет искусством разговора, отметил Враг, причем не простого разговора, а разговора, целью которого стоит добиться чего-то своего. Бургомистр тем часом протянул руку Врагу и тот пожал ее. Руки у бургомистра были ухоженными, ладони сухие и теплые и потому Редхард слегка удивился, ощутив при пожатии бугорки мозолей. «Фехтовальщик. Тяжелая шпага и кинжал» — взял Редхард на заметку.

— Я тоже очень рад тому, что получил ваше приглашение, господин бургомистр («Просто Торе!» — замахал руками бургомистр). Господин Торе, я бы хотел узнать поточнее, для чего вы изволили меня пригласить.

— Но ничего не узнаете до ужина, — улыбнулся широко и открыто, по-мальчишечьи, бургомистр, который велел звать его «просто Торе». — Следуйте за мной, господин Редхард Враг нежити! — и бургомистр шагнул было в сторону боковой двери, как Редхард, чуть подняв руку, удержал его: «Если уже мне была оказана столь высокая честь, как называть вас просто по имени, которое вам соблаговолили дать ваши почтенные родители, то и меня зовите просто. Или «Редхард», или «Враг», «Враг» короче и я почту это за особое удовольствие». «Договорились!» — снова улыбнулся бургомистр, и продолжил свой прерванный было путь к боковой двери.

Редхарда он предупредительно пропустил впереди себя. Но Враг, шагнув в комнату, вдруг встал, как вкопанный и бургомистр чуть не ткнулся ему в спину. Только специально подготовленный человек, вроде Врага, мог успеть заметить, как тенью исчез в какой-то боковой дверке слуга бургомистра, когда тот открыл дверь. Редхард обернулся к бургомистру, который, придав лицу выражение озабоченности и готовности немедля же исправить, осведомился: «Что-то не так, уважаемый Редхард?»

— Скажите, почтенный Торе, — твердо спросил Враг, — зачем вы держите гролла в слугах? — то, что лощеный слуга Торе — не человек, Редхард понял еще на входе в зал. Гроллы не были бездумно агрессивными, ничем внешне не отличались от человека, но все же и за ними водились кое-какие грешки и назвать гролла легким противником было бы более, чем просто опрометчиво.

— Понимаете, уважаемый Враг, я привык, чтобы мои приказы выполнялись быстро. Моментально. А кто двигается быстрее гролла? — виновато даже как-то улыбнулся бургомистр.

— А вы, Торе, не боитесь своего слуги? Все же он не человек, нечисть, — снова задал вопрос Редхард. Нет, он и раньше видел гроллов на службе у людей, но у людей, близких к тайным знаниям и владевших знаниями сами. Но у бургомистра… По соседству с Веселым Лесом? Гролл? Занятно…

— Нет, умные люди подучили меня управляться с гроллами, у меня лежит в кармане его зуб. Он потерял его когда-то, когда лишился свободы. Мне его продали вместе с зубом. Вернее, я его выкупил. Охотники хотели снять с него кожу, вы же знаете, сапоги из кожи гролла лечат даже подагру, а я случайно проезжал мимо, осведомился о происходящем и… Выкупил его, вместе с зубом. Сначала они предложили купить его кожу, я ехал с кортежем и, видимо, произвел на них впечатление, — бургомистр хохотнул, по-юношески искренне, словно втайне сам не верил, что не может произвести впечатление солидного человека, — а затем, когда я сказал, что мне жаль это существо, весь вред от которого — тяга к воровству ягнят и любовь к кулачным потасовкам с крестьянами, а некоторые гроллы, представьте, даже делают это своей работой и дерутся за деньги, представляясь людьми, — тут бургомистр густо покраснел, и, как бы недоумевая, развел руки в стороны ладонями вверх. «Все же я недалекий человек. Кому я, городская крыса, рассказываю о привычках гроллов!» И он снова засмеялся, искренне и чуть виновато. Редхард не менее простодушно улыбнулся и покивал головой, давая понять, что готов слушать и дальше.

— Ну, когда охотники поняли, что у меня есть средства, а кожа гролла мне не нужна, они быстренько просветили меня, что гролл верно служит тому, у кого хранится его зуб, не шалит, не ворует, подчиняется и не рвется на свободу. Я решил, что мне нужен такой слуга и предложил им цену, вдвое превышающую цену его кожи. Охотники моментально вырвали бедняге зуб, отдали его мне, и гролл послушно влился в мой кортеж и за все последние двадцать лет у меня не было случая его в чем-то упрекнуть. Хотя порой, признаться, находятся охотники подраться с гроллом, они обращаются ко мне, а я предоставляю им желанного противника. Деньги за бои, поверьте мне, я жертвую городу.

— Вы добросердечный человек, досточтимый Торе, — я рад, что мне выпала счастливая возможность, оказаться, быть может, вам полезным, — Редхард почтительно поклонился, Торе отвечал ему не менее любезным поклоном и они проследовали к прекрасно сервированному столу. Подавалась запеченная в сметане форель, зелень, молодой картофель, жареное на углях нежирное мясо, свежайший хлеб и еще много всего. Хозяин и его гость сели за стол и воздали, как принято писать, ужину должное. От вин и наливок, хотя выбор был очень богат, Враг отказался и выпил, как обычно, своей травы из фляги.

Мигнуло пламя свечи, или это просто сплясала вечерняя тень, или же Врагу показалось, но, когда он открывал флягу и отхлебывал из нее, ноздри крупного носа господина Торе на миг широко раздулись, словно он принюхивался. Показалось, верно. Да даже если и нет, что с того?

Гролл принял со стола с ошеломляющей скоростью, подал бургомистру кофе, а Редхарду — чай, как тот и просил, поставил на стол вазочки со сладостями и поднос с трубками и разными сортами табака и так же молниеносно и бесшумно исчез.

— Вы позволите задать вам несколько странный вопрос? — улыбаясь заранее, спросил бургомистр, мелкими глотками потягивая крепкий кофе.

— Разумеется, — пожал плечами Враг, куря свою трубку.

— Вы бы совладали в рукопашной с моим гроллом? — и бургомистр улыбнулся еще шире.

— Я убивал гроллов, — не ответив на улыбку, отвечал Враг, — мне доводилось делать это. Но гролл гроллу рознь и потому я не могу вам ответить ни «да», ни «нет», простите, досточтимый Торе.

Как ни странно, по лицу бургомистра разлилось настоящее удовольствие. Причину он пояснил мигом позже.

— Вы даже не представляете себе, до чего мне приятно иметь дело с подлинным профессионалом, который не боится говорить правду. Нет, я не шучу и не думаю вам польстить, дорогой Враг, просто я страшно устал или от бездарей и неумех, набивающих себе цену, или от ничтожеств, преуспевающих наперебой в самоуничижении.

— Вы очень добры, почтенный Торе. Но и у меня есть к вам вопрос. Вы позволите задать вопрос, господин бургомистр? — осведомился Враг.

— Да, все, что угодно, господин Враг! — бургомистр даже подался вперед за столом.

— Здесь идет разработка ценных металлов или камней?

— Достаток города виден сразу, — улыбнулся бургомистр, — нет, тут нет ни золота, ни серебра. Но в лесу… Вы слышали про «ведьмину косу-прыгунец»?

Редхард присвистнул. Полулегендарное полу-растение, полу-животное, мечта травников и алхимиков высшего посвящения и стоило оно дороже изумруда величиной в ноготь большого пальца.

— Вижу, что слышали. Позвольте небольшое отступление, — виновато улыбнулся бургомистр. — Видите ли, между… гм… жителями Веселого Леса и горожанами есть подобие шаткого равновесия. Ведьмы не лютуют в городе, мы не рубим лес и некоторым горожанам… Избранным, если можно так сказать, позволено искать «ведьмину косу-прыгунец», конечно, недалеко от города. Ведьмы показывают силу в основном на случайных путниках и окрестных фермах, которые строят упрямые вилланы, не смотря на риск.

— Избранных, вы сказали. И вы, я думаю, в их числе, — утверждающе сказал Редхард.

— Отчего вы так решили? — с интересом и безо всякой попытки опровергнуть слова Врага, спросил бургомистр.

— На большом пальце вашей левой руки, господин бургомистр, перстень синего золота с черным бриллиантом, величиной в фалангу указательного пальца. Никакая доля в доходе, если это только доля, не позволит разумному мужчине, а не одержимой тягой к драгоценностям женщине, выкинуть деньги, которых оно стоит, на такое кольцо. Несведущие люди примут ваш перстень за синий булат и черный хрусталь, но я, простите за нескромность, разбираюсь в металлах и камнях — работа обязывает. А на левом же запястье у вас браслет синего же золота, без украшений и камней, работа мастеров давно забытых времен, его стоимость, думаю, не менее шести-семи тысяч золотых ляртов, — Редхард сказал все это совсем не из желания произвести впечатление на бургомистра, блеснуть, а там, мало ли, да и набить себе чуть цену. Порой на него накатывало странное чувство, заставлявшее его говорить то, чего он, без прилива этой странной волны не сказал бы ни за что. И ни разу эта волна и последствия ее не разочаровали его.

Бургомистр улыбнулся виноватой своей улыбкой и вдруг далеко закинул левую руку за голову, словно хотел почесать себя между лопаток, но вместо этого он через затылок достал холеными пальцами мочку своего правого уха и нежно помассировал, а потом дернул с равными промежутками времени четыре раза.

Враг и глазом не моргнул. Соседство с Веселым Лесом вполне могло так расшатать нервную систему человека, что такой невинный тик был бы меньшим из зол. Хорошо хоть, что он не страдает непроизвольным рукоблудием!

— Вы правы, — без тени улыбки сказал бургомистр.

— Да, я прав. И я бы хотел понять суть вашего заказа. Вы сказали мне о «шатком равновесии». Останется ли оно, если я привезу вам ведьму или оборотня, а вы сожгете его на железном колу? — негромко спросил Враг. — Вы вряд ли стремитесь нарушить равновесие и потерять возможность собирать траву под веселым названием «ведьмина коса-прыгунец».

— Если бы я нанял армию охотников на нежить, допустим, такая бы набралась, хотя равных вам и нет, а потом велел бы вырезать всю нечисть в лесу, я бы сделал кардинальную глупость, ибо тогда толпы желающих слетелись бы за травой и обрушили бы ее цену за неделю. Да, я говорю — равновесие. На днях ведьмы украли несколько человек, убили, разрезали на куски и разбросали у ворот. Горожан, не фермеров. И этот случай — не первый. Ведьмы, будем звать так всех жителей Веселого Леса, сами шатнули маятник. Вызывать коронные войска сюда — глупо, они разорят посевы фермеров, оберут горожан, ничего не добьются, вот и все. Но показать, что я назначен бургомистром не просто так, я обязан. Так вот. Я не стал этого писать, я скажу вам это сейчас. Вы должны, если примете заказ, привезти мне любую тварь из Веселого Леса. Но! Если вы, на луке седла, привезете еще мешок голов ведьм или оборотней, или упырей из того же леса, то за каждую такую голову я плачу вам по восемьсот золотых. За живую тварь для показательной казни, как и сказано в письме, я плачу вам полторы тысячи золотых ляртов. Равновесие, пусть даже такое жалкое, надо порой подпирать основательными доводами, вроде пары-тройки слетевших голов, — бургомистр больше не улыбался, но снова помял себе ухо, достав его через голову.

Если бы бургомистр знал, что Редхард готов даром бежать в Веселый Лес, убивая всех, кого встретит, или сжечь лес дотла со всеми его «ведьмиными косами-прыгунцами», чтобы спасти старика Ролло! Но Редхард, даже несмотря на столь важную причину поторапливаться, был обучен тем же самым Ролло Огоньком узнавать о грядущем деле все. Даже теряя время. Все, что только можно узнать. И проехать мимо бургомистра, который разослал ему приглашение во все концы, было бы идиотизмом. Кроме того, Редхард твердо решил снять тут как можно больше денег и отдать львиную долю Огоньку. Чтобы тот смог снова посадить свой сад. Снова заниматься своим любимым делом, радуя людей плодами рук своих, по плечи когда-то залитых кровью тварей, вредивших этим людям.

А потому Редхард лишь слегка сощурился. Потом рассмеялся и твердо, жестко произнес: «Две тысячи ляртов за живую тварь и девятьсот за голову. Иначе я поблагодарю вас, Торе, за действительно прекрасный ужин и уеду с рассветом. Я не стану торговаться. Решайте». И откинулся в кресло, попыхивая трубкой.

— Я думаю, да нет, что там, я уверен, что смогу заплатить означенную вами цену, дорогой мой Враг, — хитро, купечески улыбнулся Торе и даже стукнул Редхарда слегка кулаком по колену. Редхард похлопал его по руке и тоже довольно фамильярно отвечал: «Я даже уверен, что вам не придется для этого продавать свой перстень и гролла на сапоги!»

И два новоиспеченных компаньона оглушительно расхохотались, а потом, встав, скрепили свой договор рукопожатием и снова Редхард невольно удивился валам мозолей на ладонях холеных, лилейных с внешней стороны, рук бургомистра Торе.

— Я выеду завтра же, милейший господин Торе! — тихо, неприметно улыбнулся Редхард Враг.

В апартаментах, отведенных ему бургомистром, Враг презрел роскошную кровать и взял с нее только большую, твердую подушку. Пододвинул к двери торцом мягкий длинный диванчик без боковых стенок и провел ночь, как обычно, полусидя-полулежа, напротив окна, с ладонями, лежащими на «огнебоях» и с рукоятями шпаги и меча под рукой.

Проснулся он сам, за миг до того, как слуга бургомистра деликатно постучался в дверь, сказав негромко, но явственно: «Не угодно ли вам будет проснуться, досточтимый господин Редхард Враг нежити? Вы предпочтете присоединиться за завтраком к господину бургомистру или же вы желаете откушать в постели?»

— Принесите мне умыться, разумеется, я почту за честь присоединиться к господину бургомистру, — отвечал Редхард. В голосе его не слышалось даже остатков сна.

— Все для умывания у меня с собой, позволите войти? — все так же ровно и с глубоким почтением спросил гролл.

— Минутку! — крикнул Редхард, бесшумно вернул диванчик на место, кинул подушку на постель, скомкал одеяло, сунул в кобуры «огнебои», а шпагу и меч — на перевязи и отворил дверь.

На пороге стоял гролл с большим серебряным кувшином в руках, с полотенцем, перекинутым через поднос, который он держал на растопыренных пальцах другой руки. Кроме полотенца, на подносе оказалась мыльница с круглым куском пахнущего вишней, мыла и маленькая тарелочка с новомодным порошком для чистки зубов. Под мышкой гролл держал таз, над которым Враг и умылся. Пока он надевал свой кафтан, гролл исчез вместе со всеми принадлежностями для умывания и вернулся, уже одетый в ливрею (сначала он был одет в серый сюртук) и провозгласил: «Господин бургомистр ждет вас!»

Редхард пошел за ним. За завтраком болтали они с бургомистром больше всего ни о чем, Враг пытался несколько раз свести разговор на знания Торе о Веселом Лесе, но тот отвечал расхожими фразами и только уточнил, что в самой чаще, куда, само собой, милейший Враг не пойдет, стоит замок, называемый «Дом Ведьм Веселого Леса».

В Веселый Лес Враг выехал, освободив на время вторую лошадку от своего скарба. Ему понадобится вторая лошадь, если подфартит спасти Огонька. Да и пленную тварь, буде удастся поймать и ее, лучше везти поперек седла, чем идти рядом по дороге.

Дом Ведьм Веселого Леса… Ролло Огонек, Враг был уверен в этом, находится там. Там его и ждут.

Что ж. Дождутся. — он пожал плечами и прибавил лошадям рыси, все быстрее приближаясь к окраинам Веселого Леса, где и планировал привязать лошадей. В самом лесу их привязывать явно не стоило, да и двигаться по незнакомому лесу на лошадях отдавало идиотизмом. Если все же лошадей уведут или сожрут на кромке Веселого Леса, то тут уже он не властен ничего поделать.

И тяжелые ветви деревьев и густой кустарник поглотили нырнувшего в Веселый Лес, Редхарда Врага Нежити.

5

Враг-с-улыбкой словно проснулся, вынырнув из воспоминаний о последних событиях. Дальше потекли одинаковые дни. Та же камера, те же оковы, та же скудная кормежка. Хотя чай носили почему-то исправно и трубку, которая висела у него на шее на грязной бечевке, не забрали. Даже приносили горшок, по часам, правда, так что порой приходилось долго терпеть.

Ежедневно, как по часам, заглядывала Ребба, непонятно, правда, зачем — просто визжал замок и петли, дверь отворялась и Ребба, опираясь на палку (досталось ей хорошо) просто входила в камеру, стояла несколько минут у двери, молча глядя на прикованного змелюдя, улыбалась чему-то своему и, так и не обронив за все свои визиты ни единого слова, уходила.

Редхарду оставались только воспоминания. Спать стоя он уже научился, надо было просто хорошенько измотать себя физически. Да, делать это, будучи распятым на стене, непросто, но можно. Он до максимального предела напрягал мышцы всего тела, прикладывал все усилия вырвать руку или ногу, спиной давил на стену так, словно старался проломить ее, наклонял в разные стороны голову, напрягая шею, живот, и так час за часом. Проваливался в сон, просыпался.

Ему остались только воспоминания. Но вспомнить счастливое детство или юность он не мог. Он ничего не помнил про это время. Он не помнил себя до семнадцати лет, да и то, в точность семнадцати лет приходилось верить, лишь основываясь на словах старого отшельника, подобравшего его, изломанного, искалеченного, без сознания и почти без дыхания на Серой Осыпи. Когда он пришел в себя, он понял, что не помнит ничего. Совсем. Что-то словно вымыло его память, до блеска, не оставив ни малейшего следа. Ему не снились странные сны, не преследовали обрывки смутных воспоминаний — ничего. Хижина старика, где он пришел в себя, была его первым воспоминанием. Там он учился двигаться, потом понемногу ходить, потом разговаривать — своего прежнего языка, если тот был, Редхард не помнил, так что его родным языком стал язык мира Черной Пади, которому и обучил его отшельник. Имя, само собой, тоже было дано добрым и мудрым стариком.

Он вспоминал старика, вспоминал первые шаги в новом мире, вспоминал науку отшельника об окружающем его новом мире, вспоминал свои следующие шаги и пути, на одном из которых он и встретил Ролло Огонька и навсегда выбрал для себя ту жизнь, который и жил, не сворачивая в сторону, жизнь бродячего охотника на нежить. Ролло был его наставником, наставником суровым, у которого всегда в руке находился что-то, вроде палки или хлыста, что здорово взбадривало, заставляло голову думать, а память работать. Огонек, Огонек… Первой заповедью Огонька, которую он вдолбил Редхарду была «своих сдавать нельзя». Он не вдавался в подробности, пообещав, что Враг сам поймет ее со временем. Но приказал запомнить навсегда. И все же Огонек искренне застонал от горя и душевной боли, когда в каземате Дома Ведьм Веселого Леса увидел своего друга и ученика, слишком хорошо усвоившего его заповедь. Своих сдавать нельзя. Все. На этом стоял мир Редхарда. В котором у него больше не осталось своих. Он негромко зарычал от тоски и злобы, скрипя своими пятью рядами зубов. Языком ловко достал с груди трубку, закурил, пуская дым прорезями ноздрей, напоминая в эти минуты кипящий чайник. Света в каземате было немного, слабый светильник-жировка, который нередко гас и Враг оставался в полной темноте. Тут выяснилась еще одна способность змелюдя — в темноте он видел ничуть не хуже. Для него словно не было разделения теперь на «свет и тьма».

Так же научился он управлять гребнем на макушке, то поднимая его, как шерсть на холке разъяренного пса, то укладывая в почти незаметную выпуклость на черепе. Еще мог он встопорщить костяные свои бакенбарды, особенно хорошо выходило это, когда он злился. Длиной от щеки до кончика их костяного гребня, его бакенбарды длиной были равны кисти руки взрослого человека с вытянутыми пальцами и в спокойном состоянии прилегали к щекам и уходили остриями в сторону затылка. Но стоило ему рассвирепеть, гребни на щеках и макушке вставали дыбом, словно жабры у задыхающейся рыбы и наливались густо-зеленым цветом до середины, а от середины до кончиков — предостерегающе-малиновым. Глаза, глубоко утопленные светло-голубые огоньки, не меняли цвета и сияния ни при свете, ни в кромешной тьме. Ровный, без малейших изменений, голубой огонек. Огонек…

Боль от потери единственного друга (выходивший его старик умер через два года после того, как Редхард пришел в себя в его хижине) была настолько сильной, что Врага-с-улыбкой не сильно волновало даже его собственное будущее. Одна мечта лишь оставалась у него — отомстить. Если его не казнят, он сделает все — предаст, продаст, сдаст, обманет, украдет, влюбит в себя, все, что угодно, но отомстит ведьмам за смерть Ролло. Но для этого следовало сначала сохранить жизнь. Как? Он не знал, что готовят ему ведьмы Веселого Леса. Может, ждут какой-нибудь даты, чтобы принести его в жертву? Может, змелюдь, достаточно промаринованный в темнице, гож на какие-нибудь ингредиенты снадобий и зелий? Но если нет, если убивать его хотя бы пока не думают, а хотят как-то использовать, хоть как пугало для других охотников на ведьм, хоть как шута — он пойдет на все. На хвосте будет плясать, потешая нечисть. Убедит самоотверженным трудом, годами рабской угодливости в том, что его можно не убивать. И тогда убьет сам. Он убьет Удольфу, даже если с него потом сдерут его бронированную костяной чешуей шкуру, сдирая ее часами и посыпая мясо солью. Плевать. На все плевать. Редхард стиснул могучие свои челюсти, огромные желваки челюстных мускулов напряглись, натянули кожу, растянули подживающее клеймо. «ЗЛОЙ». Они правы. Он злой. Он прикрыл глаза и снова погрузился в воспоминания.

…Он пришел в себя от гула возбужденных, веселых голосов, мужских и женских. Над ним смеялись, подвывали и лаяли от восторга, а он лежал, как он понял, на спине. Открывать глаза он не торопился. Судя по ощущениям, на нем оставалась лишь сорочка, штаны и сапоги, а сам он был растянут на полу наподобие морской звезды — руки и ноги разведены в разные стороны и крепко связаны растянутыми веревками. Чьи-то ледяные руки прошлись по телу, он чувствовал это даже сквозь ткань плотной своей рубахи, пахнуло гнилой кровью и нежный мужской голос произнес: «Как же он хорош! Но что за ерунда у него под рубахой? Не пойму».

— Развяжи мне руки, женовидный, я объясню, — выплюнул Редхард и открыл глаза. Над ним, закрывая обзор, склонилось мужское лицо с сияющими глазами, тонким носом, чувственными губами и соболиными, иначе не назовешь, бровями, выщипанным ровными дугами. Щеки были чуть подрумянены, а лицо — припудрено. Губы сложились для поцелуя и Редхард плюнул в это лицо. Ответом послужила оглушительная оплеуха, а потом — град ударов по ребрам, пока, наконец, кто-то не угомонил красавчика.

Затрещала рубаха, с него содрали ее лохмотья и зал, великолепно отделанный и прекрасно освещенный, огласился смехом и криками: «Корсет!» «Ба, да еще какой, смотрите!»

«Да, ошейник на шее, пояс на талии, обмотаны тончайшей кожей и дивным таирандским шелком!» «А от ошейника к поясу идут гибкие и широкие стальные полосы!» «Так вот откуда такая осаночка, а еще звал Никера «женовидным!»

— Вы не поняли, — проскрипел старушечий голос. Редхард повернул голову в сторону голоса и увидел в толпе разряженных, как на бал, молодых, как на подбор, мужчин и женщин, древнюю, уродливую старуху, с редкими длинными прядями на лысеющей голове, ужасной белесой сыпью по всему лицу и морщинистой шее, с двумя торчащими длинными клыками в синегубом рте, но наряженную при этом, следует сказать, в модное платье с глубочайшим декольте. Мало того! За талию ее нежно обнимал какой-то совсем юный хлыщ лет семнадцати на вид, ослепительной красоты. — Вы не поняли, — повторила старуха, — это не для красоты, хехе… У него сильно поврежден хребет, без этой штуки (она узловатой, не подходившей к ее туалету совершенно, клюкой, ткнула в корсет) он не сможет ни стоять, не привалясь к чему-нибудь, ни долго ходить. А может, и вообще не сможет ходить, сразу не скажешь!

— Снять с него корсет! — запели хором чувственные женские голоса. Свет, казалось вспыхнул еще ярче, Редхард стиснул зубы, понимая, что умрет он, извиваясь перерубленным лопатой червем. Чудные женские ручки легли на застежки корсета и он впился в запястье зубами. Достал! Кровь потекла по его губам и новые удары обрушились на него. Старая ведьма клюкой прижала его голову к полу и корсет, щелкнув застежками, раскрылся, чем-то напоминая скелет кита.

— Режьте привязь! — скомандовал мужской голос. Веревки ослабли. Редхард, превозмогая боль в позвоночнике, перевернулся на живот, оперся на руки, потом встал на четвереньки и неуверенно двинулся к ближайшей колонне. Он должен встать. Пусть смеются. Ноги отказали, и он пополз на руках.

— Далеко ли собрался, красавчик? — участливо спросил женский голос и острый носок туфельки голубой замши ударил его в локоть и Враг тяжело упал лицом в мрамор пола.

— Ба! Куда мы смотрим! Так не смешно! Снимем с него и штаны! — и Редхард, под визги и хохот, остался на полу совершенно обнаженным. Его снова перевернули на спину и какая-то очаровательная ведьмочка склонилась к его животу, а потом повернула к нему лицо и сказала: «Я откушу себе на память твою мужскую гордость, можно? Тебе он больше не понадобится!»

— Мужская гордость, дешевая подстилка, не в этом, — проговорил Редхард, рывком перевернулся на живот и снова пополз. Рев в зале стоял такой, какой он не слышал даже на овации тенору Бинелли в королевском дворце, куда был когда-то приглашен. Его снова и снова роняли на спину, оттоптали пальцы на руках, лицо горело от ударов сапог и ушибов об пол, плевки и удары чередовались меж собой, а он все полз. Кровь лила из прокушенной губы, он уже оставил попытки схватить кого-то за ногу, ему просто надо было доползти до стены. Колонны. Стула, стола, чего угодно, но встать!

Но его отбрасывали ударами ото всего, что могло бы послужить ему опорой и хохотали. Когда он в очередной раз оказался на спине, ведьма, которую он нарек «подстилкой» снова склонилась к нему: «Извини, но я все же его откушу!» — и оскалила два ряда великолепных, острых, как у кошки, жемчужных зубов. Он понял, что она не шутит, кто-то наступил ему на руки, не давая защититься, все. Наигрались, теперь будут убивать.

— Кто смеет уродовать то, что принадлежит мне? — раздался глубокий, бархатный, низкий голос женщины откуда-то, как ему показалось, сверху, — Ругга, ты?

— Я просто пошутила, я пошутила, госпожа Удольфа, простите, это глупая, ненужная шутка, я хотела его напугать, я шутила! — с истерическими нотками в голосе затараторила та, которую назвали Руггой.

— А я не шучу, — голос, волшебный, пухом ложившийся, казалось, прямо на душу, пропел совсем рядом и раздался звон трех подряд оглушительных пощечин. Он открыл глаза и на лицо его упало что-то теплое. Он присмотрелся — с лица Ругги, сидевшей в глубоком реверансе, опустив теперь лицо долу, капала кровь из ссадин от чьих острых ногтей, располосовавших ей обе щеки.

— Убирайся отсюда, подстилка, — так же ровно, без малейших признаков гнева (стыдно гневаться на попавшуюся на глаза грязную свинью, когда думаешь о прекрасном!) прозвучал низкий голос.

— Благодарю вас, госпожа Удольфа, — пролепетала Ругга и исчезла с быстротой молнии. Редхард повернул голову, чтобы увидеть Удольфу.

…Он не взялся бы описать ее. Это было уделом поэта, художника, скульптора, но не охотника на нежить. Удольфа была молодой, лет двадцати пяти на вид, женщиной, с длинным, ниже пояса черными, как смоль, волосами, с непереносимо белой, сияющей кожей, с огромными, фиалковыми глазами кошачьего разреза, высокими скулами, маленькими, изящными ушками, тонким, прямым, словно высеченным из мрамора, носом. Ростом она была чуть ниже самого Редхарда, если бы он смог встать, округлые, обнаженные плечи, высокая, полная грудь, талия семилетней девочки, резко, но нежно очерченные бедра и, само собой, обольстительные ноги.

Всей одежды на ней был амулет на лебединой шее и цепочка на поясе. Еще туфельки. И все.

— Я принарядилась для тебя, Редхард Враг, — сказала она, пристально глядя ему в глаза, — я не слишком перестаралась?

— Вон, у него спроси, если ответит такому чучелу, — Редхард поднял голову и указал подбородком на низ своего живота.

— Груб. Зол. Слаб. Отвратен. Но вместе с этим — герой, — задумчиво проговорила Удольфа, накинув на плечи алого шелка длинный плащ, кем-то угодливо добытый чуть ли не из воздуха.

— И при этом жив! — выплюнул Редхард.

— И, я бы сказала, хорошо сложен, — рассматривая его, проговорила Удольфа, — у тебя в роду нет наших, случайно? Прекрасно. Рельефно, жестко, ни капли жира. Тело бойца. Или фавна. Так что ты говоришь, не было?

— Я ничего не говорю, у меня нет рода, — усмехнулся Редхард прокушенными и разбитыми губами, — но баб было много, в том числе, из ваших. А так как ваш возраст не определить, не исключено, что твоя мамочка в свое время лихо скакала на мне или стонала подо мной. — И Враг снова улыбнулся.

— Кажется, наш гость ищет себе легкой смерти, — нежно, словно девушка, укоряющая своего возлюбленного в мельчайшей и придуманной провинности, обратилась Удольфа в никуда. Зал, затаивший дыхание до этих слов, негромко загудел и снова утих, так как Удольфа вновь заговорила, но властно, по-королевски: «Оденьте на него штаны, обувь, корсет и приведите в Зал Криков».

Жесткие руки вздернули Редхарда на ноги, и он снова потерял сознание от боли, прошедшей расплавленным свинцом от затылка до копчика.

В себя он пришел, ощущая невероятную легкость, боль от побоев ушла бесследно, даже позвоночник не ныл. Он стоял на коленях, а голова его и руки были зажаты в колодки, массивные, блестящие от частого употребления, стоявшие на полу в Зале Криков, как он запомнил. Кричать, видимо, придется ему. Если бы не был убит Огонек, Редхард попросту откусил бы себе язык под корень и захлебнулся в крови, чтобы лишить нежить и нечисть возможности покуражиться.

— Как ты себя чувствуешь? — участливо проговорила Удольфа, одетая в платье белого тихиканского атласа, шитое мелкими и средними бриллиантами. Она стояла прямо перед ним, а за ним, он ощущал это, стоял еще кто-то, совершенно бесшумно, даже, казалось, не дыша.

— Как заново родился, — честно отвечал Редхард. А чего врать без нужды.

— Я позволила себе приказать натереть тебя особой мазью. Нельзя было допустить, чтобы ты путал прежнюю боль с грядущей, — деловито просветила его Удольфа.

Тут заметил он, что зал, где он стоял на полу точно посередине, имеет круглую форму, а по стенам, ступенями уходили вверх скамьи, на которых сидели и смотрели на них обитатели Дома Ведьм Веселого Леса.

— И чего тянем? — спросил Редхард недовольно.

— Ты что же, дурачок, думаешь, что мы просто замучаем тебя до смерти? Да что ты, что ты! Ни в коем случае. Мы лишь убьем Редхарда Врага нежити. Понимаешь?

— Нет, — честно отвечал Враг.

— Ты герой. Ты оплот. Ты последняя надежда. Твое имя и прозвище говорят за себя. Теперь они заговорят другое. Зеркало! — крикнула она зло, и два дверга бегом принесли прямоугольное зеркало и поставили его так, что Редхард видел себя в нем, а Удольфа оказалась за ним.

— Мы убьем лишь твое имя. Ты не герой больше. Ты шут, дурак, попавшийся впросак, угодивший к ведьмам, настолько ничтожный, что они убили старого осла Ролло, но пощадили тебя. И отпустили. Но сперва небольшая формальность, — она махнула кому-то рукой, тому, кто стоял за спиной Врага и перед ним появились два небольших крючка, стальных, с острозаточенной внутренней стороной.

— Приступай! — скомандовала Удольфа.

Редхард не мог даже шевельнуть головой, когда крючки вставили ему в уголки рта и медленно, упиваясь процессом, повели отточенную сталь сперва чуть вниз, раздвигая плоть, как горячий нож масло, а потом вверх, почти до ушей разрезав ему щеки дикой, абсурдной улыбкой, каким-то чудом, а вернее, искусством палача, даже не оцарапав ему десен, ни задев ни за один зуб и не повредив челюстных мышц.

— Прощай, Редхард, Враг нежити, — спокойно сказала Удольфа и проговорила громко, на весь зал: «И здравствуй Редхард, Враг-с-улыбкой! Редхард Шут! Редхард Паяц! Редхард — посмешище ведьм Веселого Леса! Помиловавших того, кто приехал поохотиться на них, как на чирков на болотах!»

И зал завыл от восторга.

Редхард лежал на куче на удивление свежей соломы, в тесной и темной камере, причем не в подвале — в верхнем углу высокого потолка было проделано малое духовое оконце. На руках и ногах его красовались, разумеется, тяжелые кандалы. Ничего, что могло бы сойти за железный штырек, в камере не нашлось. Строили и готовили ее под гостя далеко не дураки. Точнее, дураки под присмотром не дур. Смешно. Но в замке, как успел заметить и запомнить Редхард, несмотря на изобилие разномастной нечисти и нежити, верховодили именно ведьмы. И старшей была Удольфа. Странно, очень странно. Над ковеном всегда стоит мужчина — ведьмак, это азбука. Это втолковывал ему Огонек и сам он потом многократно убеждался в правоте этого правила. А тут? И почему такой слет вампиров? Посмотреть на него, пугало нежити, превращенного в клоуна? И что будет дальше? Ему не терпелось узнать свою судьбу. Но, как ни странно это прозвучит, лишь для того, чтобы знать, когда удастся (если удастся!) начать мстить за Ролло.

Раны затягивались неохотно. На сей раз, в отличие от начала знакомства, обезболивающего зелья ему не давали и каждый прием пищи был пыткой, слезы наворачивались на глаза, но никогда не стекали по щекам. Курить было чуть попроще, просто держи трубку зубами. Трубку ему, как ни странно, вернули. Если хотят убить, давно бы убили, а не баловали теплой камерой и табачком. Да и монолог Удольфы говорил, что убивать его не станут. Видимо, сейчас весь ковен, а точнее, судя по его разнороднейшим участникам, кагал, зло подумал Редхард, занят распространением слухов о посрамлении Редхарда Врага нежити, его новом имени, а потом, в качестве доказательства, в мир вернется радостно улыбающийся улыбкой монстра, Редхард. Все складывалось, в целом, в почти пристойную картину. Но почему — Удольфа, а не какой-нибудь Удольф? Это беспокоило Врага. Врага-с-улыбкой, он сам заставил себя называться так даже в мыслях. Чтобы привыкнуть. Чтобы первый плевок мира, который не заставит себя долго ждать, мир не скупится на плевки во вчерашних героев, был не таким болезненным. Хочешь, чтобы плевок не был болезненным? Плюнь в себя первым сам. И он плюнул. Редхард Враг-с-улыбкой. Если это кодло все же выпустит его, он заставит со временем и это имя загреметь не хуже прежнего. Он зло повернулся на соломе.

Часто в дверях возникала Ребба, ведьма из городка. Смеясь, смотрела на него и молча уходила. Он молчал. Терпел. Ждал. С ним уже сделали, что хотели, теперь остается ждать.

Ждать пришлось несколько недель. А потом явилась охрана, отстегнула цепь от его ошейника от стены и, не сняв кандалов ни с рук, ни с ног, повела его по коридорам и лестницам огромного замка. Дома Ведьм Веселого Леса.

Привели его, к его удивлению, в трапезную. Был накрыт недурной обед, причем на два куверта. С него сняли оковы и усадили за стол, сами же замерли по бокам. Шестеро крепких, быстрых ребят. Это он оценил еще по дороге сюда. Ловить нечего. Ждем. Ждем, не жду, а ждем, потому, что там, за облаком, или в Обители Света доброго старика, или же в твоем раю, где сурова зима, где бесконечны стычки и охота, где бесконечен пир героев, ты, Огонек, тоже ждешь. И я не один. Пока ты ждешь, я не один. А потом мне будет уже наплевать, что случится.

Вошла Удольфа и села с ним за стол. Вот для кого был второй куверт!

— Не могла же я отпустить тебя, не накормив хорошенько и не попрощавшись, — улыбнулась она. Редхард понимающе кивнул головой. Неторопливо, соглашаясь. Как же не накормить!

Обед прошел в полном молчании. Враг-с-улыбкой уже мог есть почти нормально, но ему дико не хватало его фляги. Там было лекарство для его хребта, оно заодно снимало и боль, хотя было, по сути, чуть ли не ядовитым, но выбирать не приходилось.

— Чего-то не хватает? Или что-то не так? — озабоченно спросила Удольфа. Ведьма. Проклятая ведьма, проклятая еще в утробе матери, если та у нее вообще была! Но забота был искренней.

— Моей фляги, — твердо отвечал Редхард.

— А, с «костяной лапницей»! — радостно сказала Удольфа. Хлопнула в ладоши, один из слуг исчез, чуть не растаяв в воздухе, и вернулся с флягой Врага-с-улыбкой. Тот не спеша отвинтил крышку и сделал несколько долгих глотков. Через миг боль в спине понурилась, поникла и убралась. Кровь и жизненная энергия «Тци», о которой говорил старик, пошли быстрее, он чувствовал это. Совсем перестало болеть лицо. И коротко, зло, как всегда, один раз, что-то остро ударило в печень. Это был обязательный атрибут приема «костяной лапницы» и к этому Редхард давно привык.

После обеда, в сопровождении охраны и Удольфы, его свели вниз, в крытый двор, где радостным ржанием приветствовали Врага-с-улыбкой его лошади, а на длинном столе лежало все его снаряжение, включая оружие. Охраны прибавилось. Прибавилось и зрителей. Ведьм. Вампиров. Оборотней. Прочих… Гостей Дома Ведьм Веселого Леса.

— Проверяй, — улыбнулась Удольфа. Был искус схватить меч и попытаться прорваться к ней, но он понимал, что это бесполезно. Потому неспешно проверил свои вещи, мешки, одел перевязи, вооружился, не сдержался, посмотрел мельком на казенники «огнебоев». Пусто. Естественно. Дураков, Редхард, ищи теперь в зеркале.

Так же неспешно он уложился, перекинул сумки через седла лошадей, как вдруг Удольфа приказала: «Сосчитай деньги, Враг-с-улыбкой». Он демонстративно высыпал золото из кошелька на стол сияющей в свете факелов, горкой и пересчитал монеты. Швырнул две к ногам Удольфы.

— Это не мои, — спокойно пояснил он, — у меня было пятьдесят четыре, а сейчас их вдруг стало пятьдесят шесть.

— Ты только что спас себе два пальца, Враг-с-улыбкой. Верно, это наши монеты, но признай ты их своими, быстро пожалел бы об этом, — засмеялась Удольфа, — каждая стоила бы тебе мизинца.

— Я не беру чужого, мразь, — брезгливо плюнул Враг-с-улыбкой на пол, что уже было страшным оскорблением, — я не живу жизнью глиста, вытягивая соки из мира и людей. Я не силюсь выглядеть бабой, будучи мужчиной, — он мотнул головой в сторону того самого вампира, которого увидел первым, придя в сознание, — и я никогда, тварь, никогда не перестану быть просто человеком, в отличие от вас, гордящихся тем, что вы нелюди. — И он плюнул уже в Удольфу и попал. Плевок скатился с лилового бархата.

— Человеком? — задумчиво спросила Удольфа, — ты сказал! Взять его!

Редхард надеялся на драку и суматоху, но, к его удивлению, никто и ухом не повел, а просто голос, казалось, идущий из самой глубины сердца самой любви запел песню на неведомом языке. «Ланон-Ши!» — успел подумать Враг-с-улыбкой, каменея. Он не мог шевельнуть даже веком. Слуги подошли к нему, разоружили, раздели до штанов и новой рубахи и, под мышки, как твердый мешок, поволокли его за быстро шагающей Удольфой. Чья-то рука легла ему на темя и он уснул.

Проснулся он совершенно голым, снова скованным в кандалы. Открывать глаза он снова не спешил. Дурак. Вел себя, как дурак. Получай дурацкий заработок. Может, не так уж и не права была эта Удольфа, называя его то дурачком, то шутом? Вот кто ему велел чесать языком? Он знал ответ. Не гонор. Боль. Боль от потери единственного близкого человека заговорила его языком.

— Мистре Удольфа, луна ты наша, подумай, хорошо подумай. То, что ты решила, умно, но, прости старуху, опасно. Ты же не забыла Закон Старого Мира? — он по голосу узнал декольтированную старую ведьму. В комнате были только они, трое, он чуял это. Еще бурлило несколько котлов, шуршал песок в песочных часах, тянуло незнакомыми запахами.

— Ты одна так думаешь? — строго спросила Удольфа.

— Не я одна, мистре, не я одна. Посмела бы разве я! Просто я самая старая и мы понадеялись, что ты услышишь нас, твоих ведьм. А говоря точнее, ведьм треть, оборотней всех, вампиров всех же. Они тоже волнуются.

— Передай всем, чтобы знали свое место! — зло, гордо сказала Удольфа, — пошла прочь! — топоток старухи и стук ее клюки исчез, стих и хлопнула тяжелая дверь. Враг-с-улыбкой открыл глаза.

— Ты сказал — «просто человеком»? Ты ошибаешься, мой милый, — пропела Удольфа. — Ты даже не представляешь, насколько человеком я тебя сделаю. Я сделаю тебя человеком из человеков. Солью человеческой! Прачеловеком, слыхал о таких? — хохот ее раскатился по Залу Криков, где они снова и находились. Удольфа оборвала смех, взяла большой черный ковш и поочередно зачерпнула из трех котлов, исходящих паром каждый своего цвета — красным, черным и мертвенно-зеленым.

— Ну, прощай, просто человек! — сказала она.

— Что-то часто прощаемся! — успел сказать Редхард, как Удольфа начала тонкой струей поливать его обнаженное тело кипящим зельем. Зубы можно было стереть до корней, терпевши эту боль, но не вышло бы все равно ничего и Враг-с-улыбкой закричал. А пытка все продолжалась, ведьма все черпала и черпала зелье, поливая его, что-то монотонно напевая на странном языке, языке, который был чьим угодно, но не человеческим. Удольфа старалась не пропустить ни единого кусочка его кожи, переворачивала Врага-с-улыбкой со спины на живот, а Редхард выл и мечтал потерять сознание. Проклятое зелье не остывало, оно, попав на кожу, впитывалось в нее и жгло уже мясо, потом — кости. Потом пытка прекратилась, Удольфа вновь перевернула его на спину и, продолжая петь, чуть не до желудка всунула ему в рот воронку для пытки водой с очень длинным горлышком и каплю за каплей, ни на миг не прекращая пения, стала капать что-то из длинного, грубейшего на вид, стекла, фиала. Теперь боль началась внутри, хотя и прежняя не думала успокаиваться. Наконец, внутренняя сравнялась с внешней и Редхард потерял сознание. Последней мыслью его было: «Почему я не умер от таких ожогов? Сварена вся кожа!» Тьма. Блаженная тьма окутала голову Врага-с-улыбкой.

Очнулся он в той камере, где и пребывал по сей день. Осмотрел тело и ужаснулся — кожа напоминала крокодилью. Окинул себя взглядом, разглядеть смог немного, шея была плотно прихвачена обручем, вбитым в стену. Что-то коснулось его ноги. Это «что-то», как он понял, повиновалось ему. Он шевельнул новой частью тела и взору его, скошенному вниз, предстал длинный хвост, как у ящерицы, только покрытый жесткой костяной чешуей. Он опустил хвост, стараясь успокоить мысли, что удалось лишь благодаря науке старика. Вот что сделала с ним Удольфа. Он — чудовище. Ладно. Посмотрим, что может чудовище. Он посмотрел снова на хвост, заставляя себя свыкнуться с обновкой. Хвост был длинным, на фут, должно быть, стелился по земле от ступней. Конец его сильно напоминал копье. Что же может сделать изуродованный, прикованный к стене монстр, бывший некогда Врагом нежити? И он дико взвыл от тоски, отчаянья, от стыда перед Ролло Огоньком. Скрипнула дверь. На пороге стояла сияющая Ребба.

Редхард-змелюдь

1

Клеймо на его щеке уже полностью зажило. Он потерял счет дням, мог только догадываться, что уже давно прошла зима — в камере потеплело и ему стало немного легче.

В этот день дверь камеры вновь заскрипела, он поднял глаза — пришли стражники, шестеро. Любят они это число, любят… Теперь что будет?

Один из стражников остался у двери и поднял тяжелый осадный арбалет на сохе, взведенный, с сияющим стальным болтом в ложе, направив его в грудь Врага-с-улыбкой. От такой стрелы не спасла бы и его новая шкура с чешуей, да и Редхард и сам не стремился дергаться, чтобы не попасть под сапоги пятерых здоровенных молодцов, принесших ручные и ножные кандалы и еще какие-то длинные металлические стержни.

— Сейчас мы отстегнем тебя от стены, закуем и проводим наверх. Госпожа Удольфа пожелала тебя видеть. Дернешься — получишь болт между глаз, Сигурд на лету бьет из арбалета ласточку, — равнодушно просветил его один из стражей, видимо, старший.

— Делай свое дело, собачка, и помалкивай, — прошипел Редхард. Видимо, в полномочия стражи не входило битье без крайней нужды, а потому они сделали вид, что не услышали его слов и споро отстегнули сначала ноги, тут же заковав их в кандалы с короткой цепочкой, длиной где-то в его ступню, что бы он мог делать только очень маленькие шаги. Отстегнули ошейник от стены и прищелкнули к нему принесенные железные прутья. Понятно. Его поведут на этих пяти прутьях, чтобы держаться подальше от него. Точнее, от его хвоста и зубов. Разумно. Быстро учатся. Не прошло и полгода…

Руки его сковали за спиной, на кандалах для рук цепочки не было вовсе. Он мог легко соединить скованные ладони, что он и сделал, максимально закрываясь от мира.

Последним отстегнули хвост и Враг-с-улыбкой тут же взмахнул им, просто проверяя, все ли в порядке, но тот, кто отстегивал его, шустро прыгнул назад.

О какой драке могли думать эти стражи! Полгода в железе, без движения! Да, он занимался, как мог, но, конечно, для рукопашной еще не годился. Смешно. Ему. А им, видимо, нет.

Арбалетчик шел сзади, а пятеро остальных, как и решил Редхард вели его на прутьях, шедших от ошейника. Шли медленно, не издевались, не торопили, принимая в расчет то, что Редхард мог идти только очень и очень неторопливо, просто чтобы не упасть.

А он и не торопился. Шел, покуривая трубку, пуская ноздрями дым и с интересом осматривался. В отличии от человека, которого вывели бы из темной камеры на свет, он не жмурился, глаза не слезились и не болели.

Замок был изукрашен очень богато и с прекрасным вкусом. Денег ведьмы явно не жалели. Редхард ни на миг не сомневался, что все это богатство подлинное, а не наведенные чары для отвода глаз. Все было настоящим. Только нигде не увидел он серебра. Оно и понятно…

Так пришли они к высокой двери красного дерева, о двух створках, покрытых затейливой резьбой и золоченых ручках. Перед ними стоял гролл, в рясе с капюшоном, а не в ливрее, как у бургомистра. В каждой избушке свои погремушки.

— Змелюдь доставлен. Доложи мистре Удольфе, — проговорил старший страж. Гролл моментально оказался у дверей и стукнул в них особым молоточком, обшитым мягкой кожей. Чтобы звук был не слишком тревожный и заодно не вредил бы тончайшей резьбе.

— Да, — послышался знакомый ему низкий, прекрасный голос.

— Враг-с-улыбкой доставлен, мистре Удольфа! — голос гролла Удольфы чем-то напоминал голос лакея Торе. Торе, Торе. Просчитался ты. Наверняка, ведьмы теперь совсем озверели, поняв, откуда дует ветер. Бургомистр ли ты еще? Да и жив ли вообще? — странные мысли, подумал Редхард, не наплевать ли на этого Торе?

— Введите! — приказал все тот же дивный, дивный голос… Злые духи побрали бы этот голос! Хотя слух змелюдя сильно уступал человеческому, голос все равно оказывал свое влияние. Это злило Редхарда. «Огонек. Ролло Огонек» — вспомнил он. Заставил себя вспомнить. Помогло. Месяцы заточения ни на йоту не убавили ни боли от потери, ни ненависти к тем, по чьей вине он его потерял.

Двери гролл распахнул во всю ширину, иначе стражи с прутьями просто не прошли бы в них, а приближаться к Редхарду, судя по всему, желания за время пути сюда, во время которого Редхард нарочито внимательно принюхивался то к одному, то к другому, временами облизываясь, не прибавилось.

— Цепь, — негромко приказала Удольфа. К крюку в стене прикрепили стальную цепь. Второй ее коней пристегнули к ошейнику и, отстегнув прутья, спешно отошли.

— Прочь, — так же негромко сказала мистре и в комнате возник легкий сквозняк, потом почти бесшумно закрылась дверь.

— Что тебе надо от меня, ведьма? — раздраженно спросил Враг-с-улыбкой.

— А почему ты не называешь меня «мистре»? — с интересом спросила Удольфа. Редхард поморщился в ответ и промолчал.

— Ну, думаю, это все впереди, — загадочно проговорила красавица Удольфа, улыбаясь легкой, как паутинка сентября, улыбкой. — Для начала — здравствуй, Враг-с-улыбкой. Змелюдь Враг-с-улыбкой. Звучит!

— И тебе не хворать, — спокойно отвечал Редхард.

— Хочешь, чтобы тебя снова стали звать «Редхард», пусть даже и с новым прозвищем? Или предпочитаешь всю жизнь сидеть просто на цепи? Точнее, пока мне не наскучит, и я не выпущу тебя в мир в твоем новом облике, где тебя убьет первый попавшийся патруль?

— Что ты хочешь от меня за это? — негромко спросил змелюдь, помолчав. Выбора не было. Огонек. Ролло Огонек.

— Ты будешь служить мне, как ни одна собака не служила хозяину, — кратко отвечала Удольфа, не вдаваясь в подробности. Смолкла, ждала ответа.

— Почему «ни одна собака»? Как ты можешь говорить за всех собак? Ты что, всех из знаешь? — Редхард глупо, нарочито глупо тянул время.

— Потому, дружок, или Шарик, еще не придумала, что ты умнее любой собаки. И потому, что собаки не могут делать то, что придется делать тебе.

— Только не говори, что я должен буду спать с тобой! — ужаснулся Редхард. — После всей мрази, что в тебе перебывала, такое подцепишь, что сам на костер запросишься!

— Все-таки ты неравнодушен к женщинам, ко мне уж точно, я имею в виду, Враг-с-улыбкой, — победоносно улыбнулась Удольфа. — Хоть и много раз пытался показать обратное.

— Конечно, неравнодушен. К тебе особенно. Ты очень красива, я бы хотел овладеть тобой, мало того, я бы хотел, чтобы такая же красивая женщина, как ты, была бы моей и любила меня, — невозмутимо согласился Редхард. Хочешь обескуражить противника — согласись с его обвинением или укрепи подозрения своим согласием. Особенно на фоне предыдущего заявления.

— Оставим этот разговор на потом, — сказала Удольфа, — ты слышал мое предложение. Да или нет?

— А детали? — голосом пройдохи средней руки прошипел Редхард.

— Посмотри на себя в зеркало, Враг-с-улыбкой, — приказала Удольфа.

— Насмотрелся уже, — буркнул Редхард.

— Прекрасно. А теперь, — она неуловимо для взгляда скользнула к нему, оказавшись в досягаемости и хвоста, и челюстей. Редхард понимал, что слишком мало знает, слишком мало может, чтобы постараться убить ее сейчас. Ждем. Ждем оба. Ролло словно жил в его груди. — А теперь — жуй и глотай, только закрой глаза, а то вытекут! — на ладони Удольфа протягивала ему странный стебелек черного цвета с белыми выпуклыми пупырышками.

— Это еще зачем? — спросил он.

— Тебе не одна ли разница? — искренне удивилась она. И она была права. Он языком схватил стебелек с ее руки, как жаба слизывает муху прямо в воздухе, послушно, как и было велено, зажмурился и разжевал стебель. Дикая мерзость заполнила его рот. Несло протухшим покойником, горелой шерстью, а на вкус стебелек был тошнотворно-сладкий, что еще более усиливало эффект его аромата. Но он стерпел. Прожевал и проглотил эту мерзость. В тот же миг его кости и мышцы превратились в студень (боли не было) и он рыхлой грудой осел на пол. Еще через миг все вернулось обратно и он постарался встать. Дикая боль прорезала хребет. Не может быть!

— Открой глаза! — победоносно молвила Удольфа.

Из зеркала на него, улыбаясь багряной улыбкой чудовища из пьяного кошмара, смотрел он сам. Редхард, которого когда-то, неизмеримо давно, звали «Враг нежити». Клеймо «ЗЛОЙ» тоже было на месте. Но был и еще один момент. В облике змелюдя у него не болел хребет. Вообще. Позвоночник его в том облике был здоров. В этом — нет. Понятно. Теперь только свежие раны, полученные им или змелюдем, будут оставлять следы. Он сел на пол.

— Что, слишком ошеломлен? — деловито осведомилась Удольфа.

— Корсет. Корсет, Удольфа, — зло бросил Редхард.

— Да, точно. Корсет. Вот он, — нет, она не забыла о корсете и не случайно он оказался в комнате. Просто посмеялась лишний раз. Веселая бабенка, сатир ее дери, просто душа компании!

Корсет щелкнул и Редхард встал на ноги. Кроме корсета, ничего на нем не было, об одежде Удольфа или случайно, или специально не позаботилась, но никого это нимало не смущало. Удольфа протягивала ему его флягу. «Пей и поговорим, Редхард змелюдь, Враг-с-улыбкой» Редхард поспешно сделал три глотка и все пришло в норму.

— Ты можешь сесть на пол, я не запрещаю, — милостиво позволила Удольфа.

— А ноги тебе лизать не возбраняется? — зло рыкнул он.

— А ведь придется делать и это, — задумчиво проговорила Удольфа, — но чуть-чуть попозже…

— Говори, — хрипло проговорил Редхард, не отводя глаз от зеркала. Он отвык от себя.

— Тут не о чем говорить. Стебелек этой восхитительной травки с поэтическим названием «глазки удавленника» на сутки делает тебя человеком. Если тебе нужна эта трава, ты будешь служить мне. Вне Дома Ведьм. Само собой, я прослежу, чтобы ты не запасся ей на всю оставшуюся жизнь, а вернее, жизнь сама уже позаботилась об этом. «Глазки удавленника» могут собирать несколько человек в Черной Пади. Несколько травников высшей ступени и несколько ведьм и ведьмаков высшего посвящения. Только они знают где, когда, а главное, как, сорвать эту траву. Купить ее невозможно. Собирать самому — тоже, она убьет тебя в тот же миг, как ты дернешь ее из земли. Да и найти ее тебе не удастся. Ты служишь мне, я временами позволяю тебе быть человеком. Как сделка?

Редхард понимал, что его шансы спешно обучиться высшей травологии в облике змелюдя ничтожны, вернее, их нет.

— Я согласен, Удольфа, — тихо проговорил он.

— Ты будешь убивать людей, сжигать посевы, разорять фермы, уничтожать скот, попадаться на глаза окрестным фермерам. Вот, вкратце, и вся твоя непыльная работа. В принципе, ничем не отличается от прежней, только цели сменились. Ну, что поделать. Такова твоя судьба.

— Я согласен, — проговорил он еще раз. «Огонек. Помни о Ролло Огоньке. Мало ли, что подарит судьба за стенами Дома Ведьм».

— Тогда, милый, будь любезен, обращаясь ко мне, прибавлять «мистре», — невинным голосом произнесла Удольфа, и он понял, что это первая проверка. Первая битва за память Огонька.

— Я понял вас, мистре Удольфа, — четко проговорил Редхард Враг-с-улыбкой.

— А вот теперь можешь лизнуть мне ногу, — Удольфа чуть приподняла подол и показал дивной красоты босую ножку. Редхард не колебался. Но в глазах его на миг полыхнуло настолько дикой, безудержной яростью, пока он вставал на одно колено, что Удольфа, несколько деланно рассмеявшись, убрала ногу и произнесла: «Пока недостоин, поди прочь. Гролл за дверью покажет тебе, где ты живешь. Когда кончится действие «глазок», приходи сюда снова».

— Как прикажете, мистре, — и он вышел из дверей. Не поклонившись. Удольфа игриво усмехнулась ему в спину, но ничего не сказала. Есть существа, которые, даже прирученные полностью, все же требуют некоторых навыков в обращении с собой. Редхард из их породы. Но теперь он служит ей. Сам.

Пришло лето. Редхард змелюдь исправно служил теперь мистре Удольфе. Вел себя, как настоящий, преданный работник. Молчал, если не спрашивали. Если спрашивали, не забывал прибавлять «мистре» к каждому предложению. И пока что очень мало узнал что-то такого, что приблизило бы его к мести за Огонька. Пока что он выяснил, что змелюдь видит в темноте, слышит гораздо хуже человека, намного сильнее человека физически, великолепно плавает и подолгу может не дышать под водой, является просто идолом для змей, которые сами подползали к нему в лесу и терлись об ноги, как домашние кошки, позволяя делать с собой все, что угодно. Что его боятся лошади. И самые старые ведьмы в Доме Ведьм тоже не стремились оставаться с ним наедине. Его, деланно брезгливо, сторонились оборотни и старшие вампиры, молодые не упускали случая поддеть его, оскорбить или ударить. Он терпел. Им нравилось. Пусть.

Но приказывать ему могла только мистре Удольфа.

А еще его почему-то любили совы и слетались к нему в ночном лесу, стоило ему призывно прошипеть что-то на языке, который словно возник в его голове после того, как он стал змелюдем.

«Служил мистре», как же! Легко сказать! Редхард убивал скотину, попадавшуюся ему у кромки Веселого Леса, убивал стражников, в чьи обязанности входило патрулирование вдоль Окружной дороги, но обязательно оставлял кого-то в живых. Он убивал лесников. За ноги развешивал вдоль дороги пойманных травников, не имевших договора с ведьмами Веселого Леса. Да, Торе не врал ему — был некий шаткий договор. Его не интересовали подробности. Точнее, он никогда не интересовался подробностями. Некоторые травники носили особые деревянные бирочки на поясе и их ему трогать не позволяли. Вот и все. Ему сказали, он запомнил.

Он сжигал посевы. Сжигал амбары. И подчинялся, беспрекословно подчинялся мистре Удольфе.

И очень скоро по округе поползли ужасные слухи о том, что Веселый Лес изрыгнул новое чудовище, куда более ужасное, чем любое другое.

— Ты не раб по сути своей, — задумчиво проговорила как-то Удольфа, — но ты раб в делах своих. Ты забавен! — проговорила она как-то раз, когда он пришел отчитаться за проделанную сегодня работу (он уничтожил почти полностью стадо тонкорунных овец какого-то несчастного, сделав того бедняком, а потом поджег и дом бедолаги, пустив его по миру).

— Я выполняю ваши приказы, мистре, — прошипел змелюдь.

— Славная работа. Вот тебе твоя трава, если хочешь сверкать широкой улыбкой человека, — рассмеялась Удольфа. — И почему такой кислый вид? Я же сдержала слово. Сгорели фермы — получай травы на неделю, — она аккуратно, по одному, выложили на стол семь стебельков черного цвета с белыми выпуклыми пупырышками. По одному на сутки.

Редхард взял крайний стебелек и сунул в рот. Разжевал. Невыносимо мерзостная сладость с запахом матерого трупа заполнила его рот, желудок содрогнулся, но он удержал и стебелек со слюной во рту, и завтрак в желудке. Проглотил стебель. Дыханье пресеклось, кости и мышцы растеклись, как ему показалось, киселем. Привык. Он посмотрел на свои руки и понял, что снова стал человеком. Корсет он надел раньше, прямо на голое тело, не желая корчиться перерубленным лопатой дождевым червем.

В облике змелюдя заживали только раны, полученные в облике змелюдя, в облике человека — только, скажем так, человечьи. То есть, получив рану в облике змелюдя и став вскоре человеком, обернувшись в змелюдя снова, он находил эту рану совершенно свежей, даже не начавшей заживать за те сутки, что был в человечьем облике.

В этом были и минусы, и плюсы. Редхард неспешно оделся, нимало не стесняясь Удольфы (из облика змелюдя он вышел полностью обнаженным), ссыпал оставшиеся шесть стебельков в поясную сумочку-карман и повернулся к Удольфе.

— Мерзкая, отвратительная, вонючая, ядовитая трава для того, чтобы стать человеком и почти столь же ядовитая трава («костяной лапницей» его снабжал травник замка по приказу Удольфы), чтобы прямо стоять на ногах, х-ха. Вряд ли твоя жизнь будет долгой со всем этим набором, — Удольфа запустила руку за корсаж и вынула оттуда простую каплю стали на цепочке синего булата. Не золота. Видимо, слишком ценной была капелька, раз ее повесили на поистине неразрываемую цепь. Он равнодушно посмотрел на нее. Смолчал.

— А ведь получи ты эту «капельку», мой милый Кабысдох, (да, она часто звала его так, самой презрительной собачьей кличкой, которую можно выдумать), ты бы, нося ее, оставался человеком все время, — и гортанно, призывно расхохоталась, спрятала каплю обратно.

— Знаешь, Удольфа… Я сейчас скажу напрасную вещь. Напрасную оттого, что ничего не смогу сделать для ее воплощения. Но все же. Я простил бы вам, ведьмам Веселого Леса, свое изуродованное лицо. Простил бы то, что теперь я зависим от ядовитой травы, убивающей легкие и вызывающей неодолимую потребность в ней. Простил бы то, что ты навсегда превратила меня в змелюдя. Простил бы то, что пределом моих мечтаний стал отныне жалкий кусочек стали у тебя на шее, способный без вреда, в отличии от этих стебельков травы «Глазки удавленника», вернуть мне человеческий облик, пусть даже только на то время, что я ношу его. Я не вру. Я паренек со странностями и я бы простил. Не из трусости или по доброте.

— Я знаю. Но ты не все сказал, — негромко обронила внимательно слушающая Врага-с-улыбкой, Удольфа.

— Но я никогда, слышишь, ведьма, никогда не прощу вам Ролло Огонька. Чтобы не случилось, сколько бы мне не осталось еще прожить — я не прощу и не забуду вам своего единственного друга.

— Это что же, клятва мести? — насмешливо-угрожающе вскинула Удольфа черную бровь.

— Это просто правда, — спокойно ответил Враг-с-улыбкой, — дальше думай сама.

— Убирайся к себе, — сухо бросила ведьма.

Не кланяясь, он запретил, насмерть задавил в себе эту привычку элементарной вежливости в этом Доме Ведьм, в которой не отказывал даже крестьянам, прощаясь, Редхард вышел из зала Удольфы. Человеком.

Удольфа задумчиво смотрела ему вслед. Пора, кажется, проверить верность ее Кабысдоха толком, не на страже или лесниках, не на овцах и коровах, а на обычных людях. Людях, которым он когда-то служил. Пройдет семь дней и он придет за новыми приказаниями.

Редхард сидел в своей комнатушке, на жестком деревянном топчане, с маленьким окном, стулом, столом и небольшим шкафчиком. Курил, щурился. Думал. Одна вещь уже давно запала ему в голову, но пока что применения не находила. Но он чувствовал, что в этой вещи скрывается если не весь ответ на его вопросы, то ключ к нему.

Дверь открылась, щеколды у нее не было. На пороге снова возникла Ребба. Снова молчала.

— Какого лешего тебе от меня надо, Ребба? Ты то и дело приходишь и молчишь, то ко мне человеку, то ко мне змелюдю. Никак не решишь, под которого лечь? — зло спросил Редхард.

Но Ребба лишь зло рассмеялась, пнула его ногой и так же молча ушла. Бред какой-то, — устало подумал Враг-с-улыбкой. В облике человека он звал себя только так.

2

— Ты ведь знаешь ферму «Высокий стог» и ферму «Маленький пони»? — спросила Удольфа.

— Да, мистре, — прошипел змелюдь.

— Прекрасно. Сегодня ночью ты убьешь тех, кто там живет, кого сможешь, лучше всех, ну, или почти — всех. Сожжешь дома. Вернешься ко мне. Ты все понял?

— Да, мистре, — повторил Редхард. Таких приказов он еще не получал. «Огонек. Ролло Огонек» — всплыло в голове, резануло по сердцу. Дернула нелегкая этих фермеров строиться в часе пути от Веселого Леса! Дурость не есть храбрость! Возможность случайно добыть заплутавшую «ведьмину косу-прыгунца» явно не стоила головы. Огонек. Ролло Огонек.

— Тогда иди, я жду тебя в час Сыча, — приказала Удольфа.

— Да, мистре, — прошипел змелюдь еле слышно и вышел, не поклонившись. Удольфа удовлетворенно сощурилась.

Он вышел в лес, когда стемнело. Прошелся по зарослям «кошачьих усов». Так и есть. «Кошачьи усы» почему-то особенно привлекали к себе красных гадюк, ядовитых настолько, что укушенный успел бы лишь сосчитать до восьми, если бы задался целью подсчитать, как быстро действует яд.

— Вот тебя мне и надо, — прошипел Редхард и закинул змею на шею, как бусы. Та любовно обвилась вокруг шеи змелюдя и тихо прошипела что-то в ответ.

Редхард еще какое-то время побродил по «кошачьим усам», но ему не повезло. Змей больше не нашлось. Жаль. На второй ферме убивать придется самому. А ведь придется. Он стремительно зашагал в сторону «Высокого стога», где жил виллан со своей женой. Детей у них, что радовало, не было.

План Редхарда был прост. Хижина виллана, несмотря на гордое название, была очень маленькой, с крошечными, подслеповатыми оконцами. А дверь… Ну, дверь можно чем-то подпереть.

Он неслышно перемахнул через забор. Даже собаки храбрый до идиотизма виллан не держал! Редхард снял с шеи гадюку и несколько раз больно ударил ее по голове, чтобы разозлить. Он знал, что его она не укусит. Дернул на себя дверь (полетела задвижка и крюк), бросил разъяренную гадюку в теплую темноту домика и снова захлопнул дверь. Судя по шуму, люди повскакивали с кровати. Началось. Дикий мужской крик не успел стихнуть, как ему вторил женский. Послышалось падение двух тел. Редхард посмотрел в небо и медленно, вслух, сосчитал до десяти, чтобы наверняка. Открыл дверь, шагнул в дом, стараясь не смотреть на тела людей, которых раньше старался защищать и, взяв из печки горящее полено, кинул его по выходу на соломенную кровлю усадьбы «Высокий стог». Раз.

К усадьбе «Маленький пони» он пришел уже в чернильной темноте летней ночи на молодом месяце. В доме давно и крепко спали. И снова нет собаки! Сговорились, что ли, работу ему облегчать? Он так же легко перемахнул через забор и было мягко приземлился. Но «мягко» не вышло — весь двор усыпан оказался сухим тростником и раздался оглушительный в ночи треск. Вот почему владельцу «Маленького пони» не нужна собака! Его собака — сам двор. Дверь распахнулась, на пороге показался плотный, невысокий, пожилой мужчина. За ним мелькнули две русоволосые, как рассмотрел во тьме видящий лучше любого филина, Редхард, детские головки. Девочки. Лет семи и восьми, сестры, наверное, погодки. Их он отпустит, а вот их пожилого отца, к сожалению, придется убивать.

Мысли виллана, как оказалось, текли в схожем ключе. При свете фонаря в руке он, разглядев гостя, дико крикнул: «Бегите!» и дети кинулись через двор к воротам, а сам старик — теперь Редхард ясно видел, что это не пожилой мужчина, а старик, кинулся на Редхарда. Смело.

Бедняга, видимо, схвативший первое, что попало в руки, кинулся на Врага. К сожалению его, первым попавшимся оказались деревянные вилы. Редхард даже не стал уклоняться от удара в грудь, в его бронеподобную чешую и железные мускулы. На беду виллана, дела обстояли так, что даже стальное оружие при прочих равных, причинило бы змелюдю меньший вред, чем обычному человеку. Старый крестьянин видимо, был когда-то солдатом и, скорее всего, коронных войск. Он бил выверено, умело, поняв, что шкура чудовища не поддается его нелепому оружию, он охотился на глаза Врага. Он бил, бил и бил, но, на свою беду, не того и не тем. Если бы не приказ Удольфы во что бы то ни стало сжечь именно эту ферму-усадьбу «Маленький пони» и убить жильцов, Враг махнул бы за забор и оставил отважного пожилого человека в покое. Но… «Ролло!» — взревел Враг, заставляя себя, вынуждая, понукая, как измученную лошадь, сделать то, чего он не хотел делать — убить фермера. Тот упал, так и не выпустив вил из рук. Убежавшие девочки, были, вероятно, рядом, ночь огласилась детским визгом: «Дедушка!» и Редхард понял, что девочки были не дочерьми храброго виллана, а видимо, сиротами, оставшимися без родителей, которых он пестовал. Выхватывая из огня камина горящее полено, он, снова простонав: «Ролло, Ролло Огонек!», поднес багрово светившую головню к соломенной кровле усадьбы «Маленький пони». Два. Все.

Не оборачиваясь, бросился он бежать в сторону Веселого Леса, благодаря судьбу за то, что слух его слабее человечьего и крики детей и рев пожара скоро стих за спиной. Хотя бы за это был он благодарен судьбе. Когда это кончится? Что его заставят делать завтра?

И тут над Веселым Лесом — да что там — Лесом! — над всем краем прогремел знакомый ему голос, голос Удольфы. Но что это был за голос! Он прижимал к земле, гремел весенним громом, он подавлял и… Он был прекрасен. «Терпение Ведьм Веселого Леса истощилось! С этого дня, если чей-то ребенок сорвет в Веселом Лесу хотя бы земляничку, если кто-то хотя бы наберет валежника для костра, хотя бы просто забредет в Лес, наказание будет нести вся округа Веселого Леса! Все вы видели моего змелюдя, вызванного мной из небытия, но вы не знаете, на что он способен! Он разорит все фермы в округе, уничтожит посевы, скот и вырежет вас всех, всех, до единого! Помните! Помните! Знайте и помните!» Голос смолк. Редхард, замерший на время монолога Удольфы, снова поспешил к Веселому Лесу, торопясь узнать, что ждет его завтра.

Но до завтра, как оказалось, надо было еще дожить! В Веселом Лесу от высокого дуба отделилась изящная фигура в тяжелом, бархатном плаще, черных штанах-кюлотах, белоснежной сорочке, высоких чулках белого тиразского шелка и в туфлях с пряжками. Вырядиться в лесу подобным образом мог только вампир. Да это и был вампир, как увидел Редхард, тот самый Никер, которого он когда-то назвал «женовидным».

— Ну, вот мы и встретились, любимый штиц Удольфы, — томно улыбнулся Никер. «Штицем» называлась порода собачек, мелких, как кошка, тонконогих, лупатых и вечно дрожащих, любимая порода дам высшего света.

— Что тебе нужно? — устало спросил Редхард, чувствуя, что сейчас он к оскорблениям не готов. Если бы он умел, он бы плакал. Но он не умел.

— Мне? Ты, ничтожество, назвал меня, Никера, вампира высокой крови, «женовидным» и получил всего несколько тумаков. Маловато, не кажется? Сейчас я слегка проверю твою шкуру на прочность! — в руке у Никера оказался тяжелый хлыст, сплетенный, как видел змелюдь, из проволоки. Такой хлыст в умелых руках справился бы и с его шкурой, тем более, что на конце был прикреплен грузик.

— Пропусти меня, Никер, меня ждет Удольфа! — последний раз попытался Редхард обойтись миром. Ролло. Ролло Огонек. Не время.

— А мы недолго! — нежным, высоким голосом пропел Никер и обрушил хлыст на голову Врага. Точнее, думал, что обрушил. Редхард, совершенно потеряв голову от ярости, нырнул под удар и его четыре пальца с поистине каменными когтями легко проломили грудную клетку вампира и пробили сердце. От страшного удара другой рукой с плеч томного кровососа слетела голова. Все.

Все?! Он только что убил нежитя! Вампира! Без серебра! Осины! Голыми руками! Никер был мертв. Так. Кажется, что-то, наконец, забрезжило перед ним во мраке. Не ответ, нет. Но еще частица паззла. Редхард брезгливо вытер руки об его плащ, сдернул с зада штаны до колен и бесшумно ушел во тьму. Тяжелая туча заволокла небо и рухнул слепой летний ливень, сбивая все возможные следы Редхарда. И очень скоро прекратился. Повезло. Ему повезло, старику виллану нет, Никеру нет, а ему повезло. Змелюдь-счастливец!

Он тяжело поднялся по ступенькам к покоям Удольфы, но путь ему преградил гролл.

— Доложи обо мне, — попросил Редхард, — я с донесением о работе.

— Госпожа Удольфа не принимает нынче никого, — спокойно отвечал гролл, — но она велела спросить тебя, когда ты появишься, сделал ли ты работу. Сделал?

— Да, сделал, — прорычал змелюдь в лицо гроллу.

— Тогда это для тебя, — и гролл вынул из поясной сумочки стебельки травы и протянул Редхарду. Тот машинально сосчитал их. Девять. На два больше, чем обычно. Подачка за новую работу. Он стукнул хвостом по ковру и ушел к себе. Равнодушно бросил стебельки на стол, есть не стал. Привалился к оконной раме.

В свете мелькнувшего молодого месяца он видел все так же, как человек — в ясный полдень. Со двора в чащу лесу скользнула женская фигура. Удольфа. Ошибиться он не мог. Что-то просто требовало, приказывало проследить за ней. Почему именно сегодня? Почему именно за ней? Почему именно так? Не суть важно. Он открыл окно и, несмотря на его небольшие размеры, умудрился выскользнуть в него, без шума прыгнул во двор и поспешил, со всем бережением, за Удольфой.

Он видел ее впереди, благо, что вблизи от замка Веселый Лес не был столь непролазным и дремучим, как в других местах. Был час Совы. Куда же ты так спешишь-то, прекрасная ведьма? Кто же там тебя так ждет? Какой-нибудь очаровательный упырь? А если Никер?! Нет, она бежит (Удольфа? Глава нежити? Бежит?! Ого!) в другую сторону.

Тут, наконец, Удольфа встала, а Редхард спешно лег в высокую траву, распустив гребни и подняв голову. Слился с кустами. Рассмотреть его смог бы разве что другой змелюдь, да и то не вдруг.

От купы деревьев на опушке, где стояла Удольфа, отошел человек. Мужчина. Плотного сложения, высокого роста. Редхард увидел бы и лицо, но на человеке красовалась черная маска с вырезами для глаз и рта, да и кроме того, на голову был накинут глубокий капюшон его черного плаща.

— Здравствуйте, ковен-мистор, — проговорила Удольфа своим дивным голосом и села в низком реверансе, — вы так давно не желали видеть меня. Я чем-то вас прогневала?

— Я жалею о том, что не приказал тебе каждый день являться ко мне с докладом! — Редхард с трудом слышал голоса, но слова разбирал. Мужчина говорил негромко, но зло. В следующий миг случилось невозможное — полянка огласилась звоном сильной пощечины. Голова Удольфы дернулась, но она лишь выпрямилась. Молча.

— Дура! — прошипел мужчина, и звон второй оглушительной пощечины раздался на поляне. Редхард поднял голову, не веря своим глазам — человек в плаще и черной маске брезгливо хлестал Удольфу по лицу, а то стояла, выпрямившись, не смея ни уклоняться, не закрываться, — кто позволил тебе, песий выкидыш, беспокоить Древние Слова?! Кто, гниющая сука, позволил тебе сделать из него змелюдя? Чем ты думала, мразь? — и снова посыпались пощечины. Редхард еле разбирал слова, да еще к тому же подул сильный ветер. Кто же это? Но уже было понятно, что и в этом ковене все по правилам — глава ковена (а кто бы еще посмел отхлестать Удольфу по щекам?!) был мужчиной. Прекрасно. Что теперь он знает? Что есть кто-то, кто смеет хлестать Удольфу по лицу, как сутенер дешевейшею из своих подстилок, а та подставляет ему лицо, приседая в реверансе после каждой пощечины. Этот кто-то сильнее ее. Важнее. Главнее. Муть. Этот кто-то еще и живет, надо полагать, не очень далеко. Есть тут места, опаснее Веселого Леса, тут, в округе? Нет. Нет во всем майорате. Чудесно. Итак? Есть кто-то сильнее Удольфы, живет недалеко от Веселого Леса (если Удольфа могла бы по его приказу являться к нему каждый день, как понял Редхард), но вряд ли Удольфа в восторге от унижения и она бы с удовольствием отомстила бы, если б смогла. И точно, что искала Удольфа не дурака Никера.

Человек на поляне поднял зачем-то левую руку к голове и тут месяц-предатель скинул с себя облачко, ударил по лужайке дождем серебра. Редхард бесшумно упал в траву ничком.

Жуткая, чудовищная улыбка растянула его твердые губы, обнажив, кажется, все зубы до единого. «Редхард змелюдь, вы говорите?» — зло прошипел он и бесшумно пропал в Веселом Лесу, оставив странную парочку выяснять свои отношения.

Редхард по прозвищу «Враг-с-улыбкой»

1

Он проснулся рано, на восходе. В окно долго смотрел на встающее за Веселым Лесом, солнце. Неспешно думал, прикидывал одно к другому. Курил натощак (еду ему приносили попозже, сам он в кухню не пошел, да и думать всегда лучше на пустой желудок).

Значит, имеется убитый Никер, что не вызвало, однако, никакой реакции в Доме Ведьм. Мала сошка или еще не нашли? Пес с ним. Имеется таинственный экзекутор. Имеется побитая Удольфа. Еще имеется шанс, наконец, все закончить в один день. Нужно лишь верно рассчитать время.

Он достал из сумочки стебелек «Глазок удавленника», тщательно вымерил его длину, примерно прикинул, какой кусочек ему нужен, чтобы стать человеком не на сутки, а на несколько часов. Он так и сидел со вчерашнего дня в облике змелюдя, не выходя из комнаты. Показалось бы странным, что он не поспешил стать человеком, как делал всегда до нынешнего дня. Спешил в человечье обличье. Как он уже выяснил, раны, полученные в облике змелюдя, зарастали, только когда он был змелюдем, и то же самое происходило и с человеческим обликом. То ли крючки, которыми нарисовали ему вечную улыбку, были чем-то смазаны, то ли заколдованы, но шрамы его, уже полностью зажив, не стягивались. Напротив, бугрились на щеках, широкие, выпуклые, шириной равные толщине пальца взрослого человека. Ладно, пусть так. Зато клеймо, зло подумал Редхард, удалось на славу. Как в книге пропечатано — «ЗЛОЙ». Аккуратно, чистенько, ровно, чудо просто.

За своими тайными думами дождался Редхард завтрака. Да, в Доме Ведьм было немало существ, которые по социальной лестнице стояли даже ниже его. Хотя почему — даже? Как-никак, он личная игрушка самой мистре Удольфы, с ним не шути…

Есть «глазки удавленника» натощак было бы просто глупо, слишком уж вредна была травка. Травка, которой он не мог запастись. Он поел, дождался, пока унесут посуду, посмотрел в окно, улыбнулся чему-то и снова сел на топчан. Еще рано. Пути ему предстояло часа три, потом три часа обратно и неизвестно, сколько времени займет задуманное им небольшое дельце. То, что он в облике человека и в полной амуниции (которую ему опять вернули! А чего им было бояться? Ну, застрели он Удольфу, убей еще несколько ведьм, ладно, допустим. А дальше-то куда? Без травки-то?) куда-то идет со двора, никого не волновало. Придет, куда денется. «Глазки удавленника» в огородах-то, чай, не растут.

Он уже подсчитал, когда ему стоит сжевать отмеренную порцию «глазок». В Дом Ведьм надо вернуться в полночь. В три часа пополудни надо откушать этого ядовитого, поганого сена. В его комнате была такая роскошь, как часы. Часы ему подарил, как бы ни дико это звучало, один из двергов, служивших Дому Ведьм. Дверги издревле славились своим мастерством в изготовление разных механизмов, первые «огнебои», а теперь лучшие, были их изобретением. Подарил — громко сказано. Завистливый карлик обменял прекрасные часы на заклятие «неугасимой трубки». Дверг сосчитал, сколько денег он сэкономит, поняв, что трубка Редхарда не нуждается в табаке, вырезал себе поистине неизносную трубку из железного дерева и пристал к змелюдю, как банный лист. Часы были Редхарду нужны, и он согласился. Пусть курит хоть до посинения, что дверг и делал теперь.

Часы пробили три. Редхард, уже отобедавший, сжевал кусочек стебля, привычно удержал приступ рвоты, оделся, собрался, спустился в конюшню и, не встречая у конюхов ни малейшего сопротивления, выехал со двора и исчез в лесу.

Через три часа легкой рыси, Редхард Враг-с-улыбкой въезжал в ворота того самого милого и аккуратного городка, откуда и начались его танцы с Домом Ведьм Веселого Леса. Он преспокойно, отвечая на неуверенные поклоны жителей, подъехал к ратуше, привязал у коновязи своего жеребца и легко взбежал по ступенькам вверх. Толкнул дверь, прошел в помещение и плотно закрыл ее за собой. Обернувшись, он увидел, что нос к носу стоит с гроллом-привратником.

— Вы? — спросил гролл, — прикажете доложить господину бургомистру?

— Нет, я хочу устроить ему сюрприз, — улыбнулся Редхард своей жуткой улыбкой.

— Но господин бургомистр сейчас может быть занят важными делами! — запротестовал лакей, отступая от Редхарда, так как тот неудержимо шел вперед.

— Вряд ли делишки бургомистра важнее вестей из Веселого Леса, — снова улыбнулся Редхард и выхватил шпагу, — с дороги, тварь!

— Сложно сказать, кто из нас больше тварь, — рассмеялся гролл, сжимая руки в «кулаки темного ветра» — средняя костяшка среднего пальца торчала вперед, стиснутая с боков указательным и безымянным пальцами. Шутки кончились.

И тут гролл кинулся на него. Да, гролл не ведьма Веселого Леса, но это быстрый, ловкий, умелый и сильный боец, он и кулаками мог переломать ребра, а то и проломить череп, сломать челюсть или вдребезги разбить внутренности. Редхард не хотел убивать гролла, а потом он просто прыгнул далеко вбок, подняв странную свою шпагу. «Не глупи, гролл. Мне нужен твой хозяин. Я верну тебе и зуб, и свободу» — проговорил Редхард, но гролл, как ручеек воды, скользнул к нему и почти прошел в зону ближнего боя. Шпага Врага-с-улыбкой оказались на четверть мига быстрее, и вошла верному гроллу в глазницу, насквозь пройдя голову и убив его сразу.

— Глупец, — с искренним сожалением проговорил Редхард, освобождая клинок, но не спеша убирать его. Он остановился на миг, прислушиваясь. Поединок их был быстр, шума не вызвал, других слуг в доме не было, или не было их поблизости, да и двери в кабинет бургомистра были плотно закрыты, так что вряд ли он что-то услышал.

Редхард поднялся к дверям в кабинет Торе, сильно ударил ногой в створку и прошел в кабинет. Торе стоял у стола. Искреннее удивление разлилось по его лицу.

— Господин Редхард, как же я рад! Какими судьбами? Как вы спаслись? Что с вашим лицом? — сыпал он вопросами. Редхард приложил палец к губам, аккуратно и плотно прикрыл дверь, прошел вперед и сказал: «Такие вещи лучше рассказывать не спеша, дорогой мой Торе, садитесь!»

— Да, вы правы, друг мой, — бургомистр сел на свое место, — так я вас внимательнейшим образом слушаю.

— Вы, я вижу, сильно устаете, — сочувственно сказал Редхард, — у вас утомленный вид, тяжелая ночь?

— Обычные стариковские недуги, — с лихостью в голосе отвечал бургомистр, небрежно махнув рукой.

— Сочувствую, искренне сочувствую, — покачал скорбно головой Враг-с-улыбкой, — у меня к вам, милейший Торе, один вопрос.

— Может, прикажете чайку или закусить? — перебил его бургомистр, широко улыбаясь, — простите, что перебил вас, милый мой Редхард, но я хозяин тут, мне непростительно делать такие ошибки, как не приветить дорогого гостя.

— Нет, благодарю вас, да и гролл ваш занят, я попросил его, простите мою наглость, почистить моего коня, — проговорил Редхард.

— Мой гролл, дом, да и я сам в вашем полнейшем распоряжении, — наклонил голову Торе, — так что же это был за вопрос?

— Зачем было посылать меня в Веселый Лес? — наивно спросил Враг-с-улыбкой.

— Но… Как же… Мы же все обговорили! — пробормотал бургомистр.

— Да, но я не о том. Не проще ли было просто взять любую из своих ведьм и сжечь на площади? Кто бы рискнул прекословить вам, ковен-мистор? — Редхард молниеносно встал, шпага, которую он все это время просто прижимал запястьем к перевязи, создавая видимость того, что она убрана, словно прыгнула ему в руку.

— Ты прав, ты совершенно прав, Редхард, Враг-с-улыбкой, я — ковен-мистор. И все должно было кончиться твоим оскалом, но эта дура Удольфа вошла в раж. Что мне остается теперь, кроме как убить тебя? Более того, Редхард Шут, я убью тебя, как убиваете вы, люди — земная плесень, — Торе моментально встал из-за стола. Оружие, судя по всему, было у него всегда под рукой, а точнее, где-то под столом, ждал ли он Редхарда, или всегда держал наготове, неизвестно — в одной руке он держал тяжелую шпагу, в другой — кинжал. Да, бургомистр нажил мозоли на ладонях явно не подписывая бумажки, или смиренно собирая «ведьмину косу-прыгунец». Конечно, года слегка прижали его к земле, но он и не метался вспугнутой лаской, а скользил по полу, держа шпагу и кинжал высоко, на уровне лица. Это была респанская школа фехтования, «магический круг» был ее основой. Редхард понимал, что если он хоть на миг зазевается, то получит ярд туленской стали прямо в грудь. Причем под этим самым мигом подразумевалось время, нужное для того, чтобы достать меч, для противостояния кинжалу. Но вместо меча Враг-с-улыбкой выхватил «огнебой» и нажал на спуск. Цепная пуля по локоть срезала Торе правую руку. Второй выстрел лишил его левой руки. Третий выстрел снес бургомистру левую ногу по колено. Достав второй «огнебой», Враг сделал то же самое и с правой его ногой. Тело бургомистра рухнуло на пол, Враг моментально присел рядом, уронив шпагу и «огнебой», простер руки над бургомистром и громко, четко выкрикнул «Заклятье Алой Буквы», которому научила его одна старая ведьма, пока он вез ее на костер к заказчикам. По простому принципу — не пропадать же добру! Она настолько, кажется, устала жить, что даже не злилась на пленившего ее Редхарда. И от этого ему было несколько не по себе, но заказ есть заказ.

Выкрикнув положенные слова, Редхард сильно дунул на каждый из обрубков рук и ног Торе, остававшегося в сознании. Мясо зашипело, словно Редхард прижал к нему пылающий смоляной факел, и тут же перестала идти кровь, повисла струпиками опаленная кожа.

— Зачем? — спросил Торе. Голос его не дрожал, не прерывался, но зрачки выдавали, что он терпит. Редхард вынул свою флягу, плеснул из нее в стакан, стоявший на столе, и поднес к губам Торе.

— Пей, нам надо поговорить. Пей, не бойся, чего теперь тебе бояться, — улыбнулся ласково Редхард.

— Отравы. Я не рвусь умирать и готов поторговаться. Даже без рук и ног я — ковен-мистор, так что ведьмы и прочая нежить в лепешку расшибутся, создавая мне условия для жизни. Пусть даже такой.

— Я тоже люблю жизнь, — задумчиво проговорил Редхард. Бургомистр, наконец, выпил, принюхавшись предварительно, предложенное и через миг облегченно вздохнул.

— Поторгуемся? Любые знания или что тебе там нужно за жизнь, — сухо сказал он.

— Ты знаешь, как снова сделать меня человеком? — спросил Редхард.

— Нет. Никто не знает, поверь мне, — с сожалением сказал Торе, — эта магия обратного хода не имеет. Как оборотничество. К сожалению, это навсегда.

— Жаль. Тогда расскажи мне об амулете, что носит на своих умопомрачительных грудях Удольфа, — сказал Редхард.

— Она и в постели под стать внешности, хочешь, подарю ее тебе? — предложил Торе. — Нет? И правильно. А про амулет… Это часть упавшей с небес звезды, подобранная нашими предшественниками тысячи лет назад. Этот металл снимает любые чары, пока он на тебе, самые могущественные, даже чары змелюдей, ты не знаешь о них. А дура Удольфа немного знает, вот и смогла тебя обратить. Таких амулетов в мире два. Один на груди Удольфы, второй… Второй у меня в столе. Но сам ты его не найдешь, клянусь тебе. Пообещай мне жизнь и забирай, пес с ним.

— Обещаю, — кивнул Редхард. Безрукий и безногий бургомистр стоил убитого Ролло. Кроме того, не все еще было кончено.

— Отсчитай третий от правого угла завиток. Нажми на него. Сосчитай до тридцати пяти, медленно, как бьет спокойное сердце, резко отпусти и нажми ладонью на морду сатира, вырезанную на левом углу стола.

Редхард послушался, и вскоре столешница раскрылась, как раковина (дико было наблюдать такую метаморфозу у дерева, из которого был сделан стол), оттуда на подставленную ладонь Редхарда выпал амулет. Точно такой же, как носила Удольфа. Та же цепочка. Синего золота. Редхард блаженно улыбнулся. Свобода. Ковен-мистор тоже улыбнулся. Но улыбка сошла с его губ, когда Редхард бесцеремонно поднял его голову и начал надевать амулет на него.

— Ты обещал! — задохнулся Торе и выдал себя.

— Ты тоже, кроме того, я просто хочу посмотреть, что выйдет, — придурковато улыбнулся Враг-с-улыбкой и надел цепь на шею бургомистра. Отпустил и она свободно упала на шею ковен-мистора. Цепочка тут же, как раскаленный нож в масло, вошла в плоть Торе и, пройдя всю шею насквозь, не задержавшись даже на позвонках, упала на пол. Голова Торе завалилась набок, отделенная от туловища без единой капли крови. Синие глаза его с ненавистью смотрели на Редхарда, спокойно покуривавшего трубку. Наконец, глаза угасли. Редхард положил трубку в карман и посмотрел на часы. Укладываюсь, подумал он. Даже с большим запасом. Посижу. Отдохну и подумаю. Еще не все.

Со скуки открыл шкатулку, стоявшую на столе у бургомистра. Золото. Рассмеялся и отсчитал себе в кошелек девятьсот золотых ляртов, монетами по двадцать пять ляртов. «Это за мужеложца Никера» — пояснил он голове бургомистра.

Сел в кресло, вытянул ноги и закрыл глаза.

До финала задуманного им представления было еще далеко. Конечно, обмен ковен-мистора на Ролло был бы равнозначным в глазах любого нормального человека, но Редхарду еще нужно было что-то решать с амулетом. Вряд ли Удольфа отдаст ему единственный в мире амулет. А обменять? Как, согласится? Теперь ему есть, что предложить прекрасной чародейке в обмен. Хороший обмен. Конечно, она может и просто его убить, как только узнает, что произошло, тут важно быстро, не давая ей времени подумать, продать свинью за бобра и совершить этот грандиозный обмен. А потом быстро, как можно быстрее покинуть Дом Ведьм, сам Веселый Лес, этот майорат и вообще, эту часть Черной Пади. Хорошего, как говорится, понемножку.

Почему-то жаль стало убитого им гролла. Почему он не захотел свободы? Отвык? Ковен-мистор был добр к нему? Был благодарен Торе за спасение? Зачарован? Кто знает. Но гролла все-таки было жаль.

Х-ха. Обмен. Еще будет переполох, когда найдут останки Никера. Если их не нашли ночью. Что вряд ли, он был уверен, что начался бы тогда переполох раньше. Ну, хорошо, допустим, их нашли. Грудь, пробитая невесть чем, оторванная голова. Решат, что кто-то из своих, силы вампирам тоже было не занимать. Найдут его, скорее всего, сегодня ночью. Днем обитатели Дома Ведьм, как правило, спят. Кто-нибудь наткнется на него, выходя на охоту.

Но тут уже ничего не попишешь. Если все пойдет так, как он рассчитал, то Никера просто спишут с общего счета. Если же что-то пойдет не так — то ему будет уже все равно, Никер к счету ничего не прибавит.

По сути, он пока лишь выиграл первую часть игры, в которую задумал сыграть с ведьмами Веселого Леса. Вторая могла быть фатальной. Но что поделать. Другого случая сыграть с теми, с кем не рисковал играть сам Ролло Огонек в свои лучшие годы, ему уже не представится.

2

Точно за четверть часа до полуночи, Редхард ввел коня в стойло, седло снимать не стал, просто поставил в стойло. Конюх (они жили при конюшне и дежурили круглосуточно, ведьмы держали роскошных рысаков) выразил удивление, но Редхард сказал, что ему, скорее всего, вот-вот снова уезжать, так что расседлывать коня — дело глупое, если вот-вот опять седлаться. Подпруги ему отпусти, да и хватит. Кормить пока тоже не надо, горячий.

Конюх, видимо, мечтал сказать, что он и сам все это знает, причем намного лучше, молча поклонился. Редхард похлопал его по плечу и, сняв с седла плотный кожаный мешок, прошел в Дом Ведьм Веселого Леса.

К себе заходить не стал, сразу пошел к покоям мистре Удольфы. Начиналась вторая, самая захватывающая часть игры. К концу ее душа Огонька, наконец, успокоится, или утешится тем, что душа Редхарда окажется рядом. В это Редхард верил.

Гролл у дверей посмотрел на него с подозрением, дверь перекрыл и снова сказал, что мистре Удольфа приказала не принимать. Редхард кивнул, соглашаясь, сделал полшага назад, держа мешок в правой руке и вдруг, резко шагнув, обрушил на челюсть гролла страшный боковой удар. Да, гроллы — великие бойцы, но то ли этот разленился, то ли и был не из важных, а скорее всего, просто и ожидать такого не мог, а потому и пропустил. Гролл упал на Редхарда, лицом вперед, что всегда уверенно говорило о потере противником сознания. Редхарда научил этому удару Ролло Огонек, не раз говоривший о себе: «Я умею бить», и это, надо отметить, было правдой. Многажды видел Редхард, как в пьяных драках в кабаках или в драках на дорогах, Ролло легко ронял на пол или на землю людей, значительно превосходивших его ростом и весом, а заодно и в силе. Собственно, после лет, проведенных с Ролло, Редхард мог бы и о себе сказать, что он бить умеет, но великим бойцом себя не считал — и правильно делал. «Уметь бить» и «быть бойцом» — вещи разные. Никогда бы в голову Редхарду не пришло, к примеру, вызвать на поединок того же гролла, исход был бы предрешен.

Но на сей раз ему повезло. Враг-с-улыбкой придержал тело бесчувственного гролла и нежно усадил его у косяка. Притомился гролл. Спит себе. Да и не бегать же с ним по всему замку.

Редхард разделся донага, свернув одежду и сапоги в комок, сунул ее в маленькую нишу возле двери. На себе он оставил только корсет, тот не мешал змелюдю, в которого Враг-с-улыбкой и обратился мгновением позже.

Редхард, как обычно делал гролл, трижды негромко ударил в дверь обшитым кожей молоточком.

Он был практически бесстрашным человеком, что, как уже было сказано, тревожило порой его друга Ролло. Но на сей раз ледяная рука, почти что неведомая ему, огладила сердце, толкнула горло и мягко исчезла, напоследок пройдя по позвоночнику.

— Я приказала не беспокоить! — прозвучал из-за двери голос Удольфы.

Но Редхард снова постучал. Простучали каблучки и дверь распахнулась. Удольфа, со следами гнева на дивном своем лице, воззрилась на змелюдя.

— Если ты не принес в самом деле ценных вестей, то я прикажу выпороть тебя так, как не пороли еще ни одну ящерицу! — посулила она.

— Понимаю, мистре. Весь в вашем распоряжении, мистре. Принес то, что показалось мне важным, мистре, — прошипел Редхард.

— Входи, — чуть помедлив, велела Удольфа. И Редхард вошел. Но разговор начала она. Гнев свой она уже подавила и, видимо, он был нужен ей для чего-то. Странно совпало, подумалось ему. Видимо, скоро она послала бы за ним. А подумалось ему это потому, что она, не спрашивая его, какого ему ляда нужно, прошлась своей текучей походкой по ковру взад-вперед. Заговорила первой.

— Кто-то убил вчера в лесу Никера. Вампиры волнуются, — сказала Удольфа вместо приветствия, прожигая его бешеным взглядом. Следы от пощечин был совсем незаметны, как отметил он.

— Я, — спокойно отвечал змелюдь. Мешок в его руке явно привлекал внимание Удольфы, но она гнула свое.

— И ты не боишься мне это говорить? — спросила она удивленно.

— Нет. Не думаю, чтобы у нас с вами, мистре Удольфа, возникли какие-то разногласия из-за этого дважды дохлого педераста, — отвечал он, слегка покачав своим кожаным мешком.

— А вампиры? Если они узнают, ты не боишься и их? — в голосе Удольфы мелькнуло нехорошее, опасное подозрение.

— Не боюсь. Кто посмеет тронуть личную игрушку мистре Удольфы? Пошипят, поколотят, может быть, и проглотят, — спокойно отвечал он. Так. Пора.

— Но я хотел говорить не об этом, — снова заговорил змелюдь, не дав Удольфе вставить и слова. Он шагнул к столу и вывалил на него, прямо на атласную белоснежную скатерть, голову ковен-мистора Торе, — а вот это и в самом деле серьезно, да? Куда серьезнее, чем какой-то Никер. Верно ведь, мистре Удольфа?

Ту, казалось, сейчас хватит удар. Она, не веря, не понимая, смотрела на голову Торе, которая глядела в никуда широко открытыми глазами.

— Что это? Откуда? Как? — голос ее пресекся.

— Мне надоело служить мистре Удольфе, — отвечал он развязно и сел в кресло, — я убил вашего ковен-мистора. Кроме того, он был плохим человеком. Да и человеком он не был.

— Скотина! Мразь! Я сниму с тебя кожу тонкими полосками и просолю каждый дюйм твоего мяса, тварь! — завизжала Удольфа и кинулась на него. Град ударов обрушился на его лицо. Он и не подумал закрываться, дождался паузы, когда та, наконец, выдохлась, встал из кресла и проговорил: «Я не закончил мысль. Я не хочу больше служить мистре Удольфе. Я достоин большего и желаю служить ковен-мистре Удольфе».

Удольфа замерла на миг, осознавая сказанное. А потом чистопробное, долгожданное счастье разлилось по ее прекрасному лицу. Все. Кончены годы рабства. Унижений. Приказов. Больше над ней никого нет. Она оказалась права, стократно права, создав змелюдя. А Торе, видимо, предчувствовал конец. Но… Торе не был мужеложцем Никером. Он был ковен-мистором и отнюдь не просто так. Он был поистине могучий колдун. Сильнее ее, она всегда признавала это.

— Но как?… — начала было она. В глазах ее росло понимание, соображала красавица молниеносно.

— Да так же, как и тебя, — рассмеялся Редхард, стоявший уже совсем рядом со счастливой миг назад Удольфой. И уже отработанным на Никере движением, Редхард змелюдь, Враг-с-улыбкой, снес с плеч голову Удольфы. Кровь ударила вверх, облила платье, пол, ковры, досталось и Редхарду. Миг простояв еще на ногах, тело Удольфы упало на пол. Редхард присел у головы Удольфы, в глазах которой не угасла еще жизнь. Как и у ковен-мистора, его глаза долго смотрели осмысленно, после того, как цепочка фальшивого амулета сняла ему голову.

— Дура, — нежно сказал Редхард, — неужели ты думала, что я, Враг нежити, не сложу два и два? Кто тебе велел при мне сообщать Реббе, что шрамы ее ты убрать не в силах из-за слизи змелюдя? Кто бы не понял, что может убивать теперь голыми руками? Но да, я не сразу это понял, кроме того, боялся ошибиться. И не успеть отомстить за Ролло Огонька. Кроме того, мне не хотелось остаток жизни прожить змелюдем. Кто тянул тебя за язык, когда ты говорила мне про амулет, дурында? А ваш ковен-мистор выдал себя сам, бабьей тягой к украшениям. Я видел его вчера в лесу. Все понятно? А теперь спи спокойно, дурища. Жизнь твоя кончена. Начинается жизнь Редхарда по прозвищу «Враг-с-улыбкой». И он снял с обрубка шеи прекрасной Удольфы цепочку синего булата. Но надевать не стал, повесил на ошейник корсета.

Губы Удольфы шевельнулись и он снова присел. «Умный…» — прочел он по ним. И, соглашаясь с этим абсолютно, кивнул.

— Да, Удольфа. Я умный. Это говорил один великий старик с Серой Осыпи. И Ролло Огонек так считал, раз взял меня в ученики. А вот ты, как оказалось, нет, — это было последнее, что, как был уверен Враг-с-улыбкой, услышала Удольфа, прежде, чем ее глаза окончательно погасли. Услышала и унесла с собой. Но не в могилу. Ее могилой станет весь Дом Ведьм.

Редхард взял тяжелую золотую лампу и поднес пламя к занавесям на огромных окнах. К скатерти. Ударил лампу об пол, колба лопнула, хлынуло содержимое и моментально вспыхнуло, занялся ковер. Редхард, вывернув кожаный, запачканный кровью ковен-мистора, кожаный мешок наизнанку, прихватил его с собой. Вышел в коридор, сунул в вывернутый мешок свою одежду, а сам мешок привязал к поясу корсета, чтобы руки оставались свободными. Сбрую с «огнебоями» и перевязи меча и шпаги надел просто на голое тело, поверх корсета. Гролл так и сидел, где он его оставил. Судя по всему, Редхард сломал ему челюсть. Но этого гролла почему-то жалко не было. Ничуть.

В руках он держал по лампе, прихваченных в покоях безвременно почившей Удольфы. Первая полетела в гобелен, растянутый на несколько этажей.

Вторая просто разлетелась вдребезги об пол второго этажа (покои Удольфы были на третьем).

Так, переполох начался. Пламя, гудя, пожирало ткань, драгоценные ковры, искуснейше выделанные деревянные панели, перильца, шпалеры. Редхард махнул через перила прямо на пол первого этажа. В человеческом облике это обозначало бы, скорее всего, перелом ноги или вывих, но змелюдю такое падение вреда не принесло.

Тут и случилась первая потасовка с группой оборотней, кинувшихся на него, кинувшихся молча, не задавая идиотских вопросов «Кто виноват?» и «Что делать?» Они знали ответы.

И завертелась кровавая карусель. Как давно, сколько же он ждал этого момента! В ход пошли меч и шпага, на плиты пола брызнула кровь, сталь с вплавленным серебром была прекрасным средством против нежити, обычная сталь не помогла бы.

Раз. Укол в сердце, оборотень падает на пол.

Два. Страшный удар с плеча пополам разваливает жилистое волчье тело и на обратном пути вспарывает бок другому оборотню. Три.

Четыре. Шпага входит в оскаленную пасть, выходит из затылка.

Пять. С плеч оборотня, который не счел нужным обратиться, слетает голова. Оборотни, поняв, что зубы их бессильны против шкуры змелюдя, кидаются на выход. Что-то бьет его в спину, что-то жутко опасное, как вопит сознание, но безвредно отскакивает. Разворот. Ведьма на галерке готовится ко второму заклинанию, гулко ухает «огнебой», тело ведьмы без левого плеча, части груди и руки, падает на пол. Следующий заряд в голову получает какой-то роскошно одетый вампир, не вовремя кинувшийся в драку.

Гулкие удары сверху раскалывают плиты пола, не принося вреда змелюдю. Это заклятия, заклятия, которыми сверху сыплют истово ведьмы, не побежавшие, или особенно неистовые, или просто не сумевшие уже убежать из пылающего Дома Ведьм. В ответ гремит «огнебой», ему вторит второй, цепные пули в плотных группах ведьм снимают свой жутковатый кровавый урожай, как косой снимая мясо, конечности, выпуская внутренности ведьмам.

— А ведь я говорила этой дуре Удольфе! — кричит, напрягая горло так, что жилы вот-вот порвутся, та самая старая, некогда декольтированная ведьма, — нельзя делать змелюдя, на него нет управы!

Все, слово сказано. Ведьма, облаченная в балахон, вскакивает на свою клюку, ее юный кавалер, которого приметил он на балу, прыгает следом и, прикрыв только головы руками, они вылетают в огромный витраж у потолка. Он легко мог бы снять ее вслед из «огнебоя», но не стал. За бесценную информацию.

Никто уже не рвется поквитаться с Врагом, они уже признали поражение, они просто спасаются. Лавой кидаются вслед за старой ведьмой на метлах, кидаются в окна, рекой кидаются мимо Редхарда к выходу, спешат, с мешками на спине, не в силах бросить добро, коротконогие дверги, мечется по залу обезумевший, выбравшийся из катакомб, шайтар, кидается на какого-то бледного юнца (или не юнца, кто тут разберет), одурев от рева огня и откусывает тому голову.

Редхард наискось прорезает толпу, раздавая бессчётные удары направо и налево, убивая, убивая, наконец-то убивая тех, кого он и должен был убивать, убивая, чтобы чуть легче жилось тем, кого недавно его убивать заставляли — людям. Маленьким девочкам. Бездетным парам. Старикам-солдатам. Всем. Кроме этих тварей. Зал напоминает бойню, поняв, что путь Редхарда, чуть замедленный их рекой, идет в конюшни, дико завывая, нежити и нечисть толпясь, давя уже друг друга, кусаясь, царапаясь, выдавливая соседям глаза, рвутся уступить ему дорогу.

На каменном полу диким смерчем стали и серебра танцует Редхард, Враг-с-улыбкой. Ревет пламя, ревут голоса, воют жуткие твари из катакомб, а кровавый фонтан вновь и вновь взлетает над толпой.

Редхард змелюдь. Враг нежити. Враг-с-улыбкой.

3

В конюшню он сошел уже попросту неспешно. Все было сделано, а пожар до конюшен доберется еще не скоро. Конюхи, простые люди, не нежить. Редхард успевает остановить удар прямо надо лбом одного из них. Они тоже в панике, но кони! Бесценные кони! Доверчивые, верные, честные твари, вся вина которых в том, что их заставляли служить не тем.

— Выводите коней из конюшен, — взревел Редхард, — я не трону вас! Только не трогайте моих! — И застывает на ступеньках, пока умельцы-конюхи, свистом и пришептываниями успокаивая скакунов (с кем поведешься…), выводят их в Веселый Лес. Спускаться туда просто нельзя — затопчут. Кованые копыта скакунов пробьют и его недоступную для ведьм, плоть. Не горим, успеется. Точнее, усмехнулся он, как раз горим, но успеется все равно.

Конюшня опустела. Он переводит дыхание и неспешно идет к станкам, где стоят его кони. Подходить к ним змелюдем нельзя — обезумеют. Он снял с ошейника корсета свой, да, теперь уже свой амулет и почти успел надеть, как чья-то изящная фигурка отделилась от станка, где стоит его заводной конь для перевозки груза. Чья-то, как же. Ребба!

…В конюшне, возле его лошадей и сумок, стояла Ребба. Она не убегала и, судя по всему, не пряталась.

— Поди прочь, я не хочу убивать тебя, — бросил Редхард. Ребба отчаянно замотала головой.

— Как знаешь, — пожал плечами змелюдь, делая шаг вперед.

— Сперва выслушай, потом убей, — прошептала ведьма. Тоска и ненависть отражались на ее лице. Погони Редхард не боялся — желающих, скорее всего, просто не найдется.

— Говори, — прошипел он.

— Когда-то, несколько лет назад, ты нашел и сдал для публичной казни моих родителей, — прошептала ведьма.

— Это моя работа, — равнодушно бросил Враг-с-улыбкой.

— Да, ты охотник на ведьм. А я ведьма. Я стала ведьмой, сила родителей, сгоревших на сельской площади, стала моей. Я нашла Дом Ведьм. Все, чего я хотела — это отомстить. Но, прежде, чем я нашла Дом Ведьм, я несколько лет моталась по Черной Пади, узнавая о тебе все, что только можно было узнать. Это я надоумила Удольфу взять Огонька. Я надоумила ее убить его. Я, именно я, хотя Удольфа и думала, что все решает она, заставила бургомистра выписать тебя сюда. И я же подготовила тебе встречу и шайтара. Я предложила изуродовать тебя. Эти годы я жила тем, что ненавидела тебя. Каждый миг. Ненавидела, когда искала сведения о тебе. Ненавидела, засыпая. Просыпаясь. Ненавидела, когда ты шел в Дом Ведьм, пока сидел в каземате… Я так сильно ненавижу тебя, что… Люблю, — прошептала Ребба и настоящие слезы ненависти и растерянности покатились из ее странных, фиолетовых глаз, — люблю тебя и не знаю, что делать теперь.

Никогда в своей жизни не слышал Редхард слова «люблю», обращенного к нему. Что-то новое, незнакомое ему, шевельнулось в его, как ему казалось, давно мертвой и освобожденной после мести за Огонька, которой он жил, душе.

— Что мне делать, Враг-с-улыбкой? — в отчаянии прошептала Ребба. Редхард молча надел амулет, не отвечая Реббе, прислушался к себе. Амулет он одел с закрытыми глазами, до последнего не веря в свое счастье. Спина заныла. Все. Победа. Реббу он не побоялся бы и в человеческом обличье, которое в тот миг вернулось к нему. Хлебнул, словно поднял заздравную, из фляжки.

Все так же молча он оделся, оседлал лошадей, перекинул сумки поудобнее и вдруг, неожиданно для себя, похлопал по седлу своей второй лошади.

— Прыгай в седло, мелочь (несмотря на прекрасное телосложение, полногрудая Ребба и впрямь была невысокого роста, примерно по плечо Редхарду). Поедем отсюда вместе. По дороге разберемся, что нам теперь делать. Мне тоже многое предстоит пересмотреть.

Любовь Редхарда по прозвищу «Враг-с-улыбкой»

Двое сидели у ночного костра. В лесу, далеко от дороги. Мужчина и женщина. Рядом пофыркивали распряженные и стреноженные их кони, а на треноге висел котелок с закипающей водой.

Мужчина сидел, тяжко сгорбившись, спрятав лицо в ладонях. Женщина сидела напротив него, молчала, куталась в теплый щейландский плед в квадратных узорах.

Мужчина тяжело поднял голову. Заговорил.

— Я не понимаю, что происходит. Что происходит со мной. Твой голос вытесняет боль из моего сердца. Твои глаза отвлекают меня от этого мира, а мне нельзя этого допускать. Твое тело по ночам… Я не смогу этого объяснить. У меня было много женщин, очень много, но никогда, никогда так не ныло сердце, когда ты, обнаженная, лежишь передо мною и ждешь. Ждешь меня и знаю, чую, что ты никого так никогда не ждала и более уже так ждать не сможешь. Я убивал, калечил, уничтожал, я всю жизнь провел в дороге. Я никогда не знал, что в мире есть что-то такое, что будет для меня важнее и мира, и долга, и самой жизни. И от этого мне становится… Страшно.

Женщина вздрогнула. Мужчина, который сидел напротив нее, не знал страха. Но она улыбнулась, встала. Шагнула к нему, села рядом, прижала его голову к своей груди. Свободной рукой мужчина, как утопающий, отчаянным, последним словно каким-то жестом, обнял ее за шею.

— Слушай мое сердце. Если ты не понимаешь сам, то поймешь с его помощью. Оно стучит для тебя.

Два человека сидели в ночном лесу, что, в общем-то, было весьма неразумно, ночной лес был опасен, действительно опасен.

Но чего или кого могли бояться те двое, что сидели у костра?

Ведьма Ребба и Редхарда Враг.

Враг-с-улыбкой.

Он вырвался, встряхнул головой, словно силясь прогнать остатки чего-то тяжелого, увиденного во сне. И ночь ужаснулась, увидев его лицо — от уголков его некогда красивого рта чуть ли не к ушам, спускаясь слегка вначале вниз, сардонической, чудовищной улыбкой шли два багровых, выпуклых широких шрама.

Те самые, которые появились у него на лице по воле той женщины, что мгновение назад прижимала его голову к груди. Помолчал. Посмотрел на свою спутницу.

— Это — надолго? — негромко спросил он.

— Это — навсегда, — не сразу, помолчав, послушав свое сердце и дыхание Редхарда, ответила Ребба.

— А какое-то название этому есть? Или это просто безумие, вспыхивающее между мужчиной и женщиной? — все так же негромко спросил Враг-с-улыбкой.

— Есть. Но я тебе его не скажу. Оно само придет к тебе и тогда ты… Тогда ты навсегда перестанешь его бояться, — серьезно отвечала женщина. С любым другим мужчиной было бы проще, она немало с ними общалась, хотя и досталась Редхарду девственницей. Но человек, сидевший напротив нее, не был обычным, нормальным человеком. Стертая память, отсутствие в мире до недавних пор путь даже одного близкого человека, жуткая, смертельно опасная работа, знания, которые если и не равняли его с ней, все же она была ведьма от рода, в отличии от многих ведьм, впитавшая силу обоих родителей, причем не на исходе их дней, а в рассвете их сил, когда они, обугленными головешками, повисли на цепях у железных столбов. Туда их привел тот человек, которого она старалась сейчас успокоить и не знала, как. И она простила ему это.

Ребба тихо спала, примостив черноволосую голову на ноги Редхарда, тот, как всегда, спал сидя, привалившись к роскошному дубу, под чьей кроной они ночевали, а тот все курил, все смотрел в ночь. Думал. Думал, что со всем этим теперь делать. Чисто житейски все шло неплохо, работе его помешать не могло, а при случае, могло бы и помочь. А кроме того, если он желает — а он желает — то на время выполнения заказов он вполне бы мог оставлять ее в ближайшем городе или селе. Кто заподозрит ведьму в женщине, приехавшей с Редхардом?

Но это все вторично. Его настораживали новые его чувства. Он чувствовал, что что-то исподволь меняется в нем, открывает в нем новые какие-то грани, какие-то потаенные доселе уголки его души. И он не мог сказать, к добру ли это, или к худу, а спросить было некого.

Да ладно бы еще. Но он стал слишком много об этом думать. Охотник же на нежить, который погружен в думы о сердечных своих переживаниях — это мертвый охотник. Все. Этим все сказано. Но что он мог поделать, если за месяц их странствий (Редхард не спешил с новыми заказами, ждал, пока слава победителя Дома Ведьм Веселого Леса обгонит его, что уже поневоле называло новые цены за его работу) Ребба так глубоко и плотно слилась с ним, с его жизнью, с его мыслями?

А что он мог дать ей? Вечный бродяга, который и в мыслях не имел осесть, угомониться, почивать на лаврах и без устали сажать укроп или что они там все сажают? Беспокойную жизнь, а то и месть бывших товарок до Дому Ведьм, когда они узнают, кого выбрала Ребба себе в любовники и в попутчики.

Но пока что прийти к какому-то определенному решению он не мог. Признаваясь себе, он мог сказать, что не особо и старался порой прийти к нему, к решению создавшейся ситуации, которой он не мог пока подобрать названия.

Из леса, похрустывая сушняком, кто-то тяжело шел прямо на их костерок. Редхард принюхался, нанесло из чащи запахом крупного зверя. Медведь. Летом, правда, они не очень охотно кидаются на людей, но мало ли. Может, этот был недавно ранен людьми или имел с ними еще какие неприятности? Или просто был бешеным?

Все эти мысли фоном шли в его голове, в правой руке его давно уже лежал «огнебой», стволами смотревший в сторону источника шума. Будь ты хоть трижды бешеный, но от фунта серебра в голову не поможет и полное помешательство.

Почти не просыпаясь, Ребба пробормотала несколько слов и тихонечко дунула в воздух, а уже в следующий миг трещал валежник, скрипели молодые деревца, с шумом, треском и отчаянным ревом несся от их стоянки медведь, давая понять ночным жителям, что у костра, который сам по себе был зверью малопривлекателен, собралась такая публика, что лучше туда просто не соваться.

Иначе думала сова, сидевшая от Редхарда на расстоянии вытянутой руки и пристально на него посматривающая. Редхард показал ей серебряную монету, носимую всегда с собой в кармане на поясе. Сова никак не отреагировала на блестящий предмет. Значит, настоящая сова. Не родня Реббы. Но он же не в облике змелюдя, которого бескорыстно любили совы? Странно. Чуют, что ли, что он змелюдя он отделен цепочкой синего булата, с капелькой заблудившейся некогда в ночном небе звезды?

Редхард протянул к сове руку, осторожно провел рукой по перьям. Сова зажмурилась и очень самодовольно раскрыла клюв. Редхард усмехнулся, погладил по плечу что-то забормотавшую во сне Реббу, погладил еще немного сову, а потом уснул. Как провалился куда-то.

Сова же перебралась на сук прямо над ними и всю ночь настороженно несла караул, всматриваясь во тьму и прислушиваясь к любому шороху. Ближе к рассвету она бесшумно снялась и улетела на покой. Но ни Редхард, ни Ребба этого не видели.

Он проснулся, как всегда, сразу, никогда не бродил он после пробуждения полусонным, вялым, скверно соображающим.

— Ты говорил во сне, — сказала Ребба. Она всегда просыпалась чуть раньше него. Еще ни разу не ухитрился он проснуться до того, как она вставала.

— Что говорил? — недовольно спросил он.

— Говорил про какого-то старика. Просто сказал: «Как жаль, старик, что ты так рано ушел». Что за старик?

Редхард промолчал, а Ребба не стала настаивать, собрала сухих веток, и вскоре котелок забулькал кипятком, куда Редхард щедро кинул горсть чая. Чай он предпочитал покрепче.

— Что за старик, спрашиваешь? — откинулся Редхард к дубу со своей кружкой, попыхивая трубкой. — Это странная история. Моя история. Начала которой я не знаю.

— То есть? — удивилась Ребба.

— Ты будешь слушать? — осведомился Редхард и та лишь кивнула.

— Когда я пришел в себя, первые слова, что я услышал, были сказаны стариковским, дребезжащим голосом: «Вот ты и ожил, дитя Серой Осыпи». Я не понял смысла, тогда я не знал ни одного языка, но почему-то слова запомнил навсегда. Я лежал на кровати, в лубках, с дикой болью в переломанных костях и с совершенно пустой головой. Я ничего не помнил. Вообще. Ни кто я, ни откуда. Ни своего языка, если он был.

Существовало поверье, что на Серой Осыпи находят тела тех, кому слишком тесно оказалось в их родном прежнем мире. Но, по большей части, находили там только покойников, упавших, казалось, прямо с неба. Серая Осыпь — горная гряда, вершина которой скрывается за облаками и не было в Черной Пади человека, который когда-либо взошел на нее. Ее просто боялись, но в отличии, например, от страха перед Веселым Лесом, боялись просто нутром, чутьем, осознанием, что слишком уж велика тайна, лежащая на вершине скал.

Старик шел по тропинке, временами тяжело нагибался, срывал то травинку, то цветочек и бережно клал в свою холщовую суму. Что-то белело на валунах у подножья Серой Осыпи.

— Еще один, — горько сказал старик, подойдя поближе. Перед ним, перегнувшись через валун спиной, лежало тело мужчины. Хотя нет. До мужчины было еще далековато. Юноши. Лет семнадцати. Лужа крови, успевшая засохнуть, растекалась из-под его затылка, а руки и ноги были вывернуты и разбросаны самым причудливым образом.

— Что же вам все неймется умереть? Разве так ищут смерти? — сказал старик что-то уже совсем странное, подойдя к покойнику вплотную. — А теперь изволь тащиться домой за лопатой и рыть тебе могилу, — недовольно пробормотал он. На всякий случай приложил сухую, узловатую старческую ладонь к шее разбившегося паренька. Держал долго, наверняка.

…Слабый, медленный удар крови в жилке ощутила его ладонь. За ним второй. Третий. Сердце билось, хотя могло в любой момент остановиться навсегда.

— Час от часу не легче! — проворчал старик, — теперь мне придется идти за повозкой и везти тебя в дом, эгоист несчастный! — но, ворча и суля юноше всяких зол, старик быстро, как только мог, зашагал по тропинке обратно, туда, откуда пришел.

Довольно скоро, учитывая его возраст и расстояние, он вернулся снова, ведя в поводу могучего коня, запряженного в повозку, уже устланную всяким тряпьем и красовавшейся поверх тряпок, доской. Чтобы ветром не разметало, что ли? Назначение доски выяснилось несколькими минутами позже.

Старик подвел жеребца прямо к камням, так, чтобы странная его телега без бортов, оказалась прямо напротив тела разбившегося. И, как свернутый ковер, старик покатил юношу в телегу. Тот протяжно застонал.

— Так и есть. Ты поломал себе спину, идиот. И я не знаю, удастся ли мне ее собрать, или ты просто умрешь, или мне так и придется возиться с тобой до смерти. Сначала моей, а потом твоей, так как после моей смерти ухаживать за тобой будет некому, — бубня все это, старик ловко закатил юношу на доску так, что тот лег на нее аккурат спиной точно посередине.

— А теперь — поехали. Не вздумай умереть, мне еще не хватало хоронить тебя возле своего дома! — пригрозил старик беспамятному и медленно повел коня обратно, к себе домой.

Выздоровление шло тяжело. Как и предполагал старик, спина у юнца была основательно повреждена, но старик, будучи сведущ в самых разных науках, разрезав кожу и мясо, собрал треснувшие позвонки в одно целое и скрепил тончайшими серебряными скобками. Все время лечения юнец крепко спал, напоенный настоем на горной траве и окуренный странного цвета и запаха, дымом.

— Может, помогло. Может, нет, — бубнил старик, зашивая края разреза.

Рана на голове оказалась, по счастью, скользящей, так что старик, осмотрев, лишь рукой махнул: «Череп цел, а памяти у тебя так и так не будет!»

Левая нога у парня была сломана в лодыжке и голени, правое колено вывихнуто, также сломано было предплечье левой руки и несколько ребер.

В себя неизвестный пришел через два месяца, глядя на старика совершенно чистыми, пустыми, как вымытыми, глазами.

И началось его возвращение. А точнее, началось его вхождение в мир. Старик монотонно, как обучая попугая, учил его говорить, заставлял, показав сперва на себе, как и что делать, упражнять руки и ноги, тянуть поврежденный позвоночник. Тот, хоть и сросся, но давал о себе знать и очень решительно и скоро старик, оставив своему подопечному запас еды на четыре дня, запер его в доме (сил взломать дверь, к примеру, и уползти без памяти, у того бы еще не хватило), куда-то уехал. Вернулся он веселый, как дрозд, внес в дом нечто, покрытое тряпкой и чем-то напоминающее птичью клетку. Оказалось, что это корсет, состоявших из стальных гибких полос, соединенных поясом и ошейником. Старик облачил паренька в корсет и вскоре тот уже ходил по хижине гораздо увереннее.

Заговорил он тоже довольно быстро. Вскоре заговорил и совсем хорошо, казалось, опустошенный его мозг просто моментально впитывает, как губка, все, чему учил его старик.

Наука старика была самого разного свойства, но сводилась к умению управлять своим телом, разумом и духом.

— Скажи мне, старик, — обратился как-то, во время прогулки по холмам (лежавших к югу от Серой Осыпи), — откуда я и кто я?

— Кто ты? Пока ты только Редхард. А вот откуда… Пошли-ка на вершину холма.

Всходили они долго, отдыхая и, наконец, поднялись. Небывалой красоты вид роскошной долины, уходившей к горизонту, открылся им.

— Видишь, как прекрасен этот мир? А теперь подумай, умей ты сотворить такое — остановился бы ты только на одном мире?

— Я не из этого мира, — негромко проговорил Редхард, — да, старик?

— Я не говорил этого, — спокойно возразил старик, — я лишь дал твоему пустому мозгу немного пищи, пожевать, чтобы разработался. Пошли домой, я хочу есть!

Прошло три года. Как-то ночью старик, бывший для Редхарда всем, умер. Тихо, не потревожив сна своего питомца, положил на стол мешочек с золотыми монетами, письмо, лег на кровать, закрыл глаза и перестал дышать.

В записке было сказано: «Не оставайся здесь. Сожги хижину вместе со мной. Никогда не оглядывайся без нужды. Расставайся с ненужным и береги бесценное, впрочем, сначала научись определять, где одно, а где другое. Иди вперед и вперед, и когда-нибудь ты ответишь себе на вопрос, кто ты».

Тем же вечером Редхард, запалив дом старика с четырех концов, впервые пошел по тропке в ближайшее селение. А точнее, поехал на лошади старика. Дальше начался его путь, дорога сменяла дорогу, и на одной из них он повстречал Ролло Огонька.

— Дальше ты знаешь, — улыбнулся Редхард и налил себе еще чаю. — Но, заканчивая, скажу. Однажды старик сказал, что мне предстоит обойти этот мир целиком, если я дурак. Если нет, то тогда мне не нужно будет обходить этот мир целиком и то, что мне нужно, я найду раньше. Но или я дурак, или же то, что мне нужно, осталось в моем прошлом. Так как в этом мире ничего, чтобы мне было настолько нужно, я не нашел.

— Да, ты дурак, — согласилась Ребба, и слеза пробежала по ее щеке. Редхард отхлебнул чаю и закончил: «Иногда можно найти и даже носить с собой и не понимать, что это и есть то, что тебе нужно более всего».

И Ребба слегка повеселела.

Утро прошло спокойно. Вообще, дни и ночи их были спокойны. Спокойны настолько, насколько могут быть спокойны ночи у пары, которая не в силах оторваться друг от друга. Спокойная, но неутомимая и неутолимая страсть Реббы и бешеный порыв Редхарда делали их ночи волшебными, но волшебство людское было здесь не при чем, здесь было иное, высшее волшебство.

Редхарда напрягало это спокойствие. Он давно привык к тому, что чем дольше жизнь целует в маковку, тем тяжелее прилетает потом оплеуха. Это был один из тех краеугольных камней, на котором стояло его мироздания. Да, никто не виноват, конечно, что Редхард решил сделать перерыв в работе и устроить Реббе и себе восхитительное путешествие по Черной Пади, но он так же знал, что судьбе наплевать, она ли преподносила тебе одни подарки, или ты сам их себе дарил. Она ударит. Он внутренне ждал удара, не выказывая этого ничем. Ребба почуяла это, но спрашивать ничего не стала, несмотря на свой молодой возраст, в ней нередко уже проявлялась мудрость зрелой женщины. Этим она манила Редхарда еще сильнее. Хотя, говоря по совести, она манила его всем.

Всех приключений, если это можно было так назвать, было нападение беглых рабов, которые решили выйти из чащи и поживиться человечиной, вкупе с вещами.

Ребба не успела ничего сделать, да и запрет Редхарда, строжайший запрет прибегать к магии, остановил бы ее. Успел Редхард. По дневному времени «огнебои» его были заряжены обычным свинцом, на ночь он заменял его серебром. На них кинулись сразу с двух сторон, вернее, сначала кинулись на Редхарда, ехавшего впереди, здраво, вроде как, рассудив, что баба и так никуда не денется — дорогу вперед ей загораживал жеребец Редхарда, сзади уже бежали их товарищи, а вбок, в лес… Слетит с седла, ударившись о первый сук, а там куда она от них скроется.

Они слегка ошиблись в своих расчетах. Предположив невозможное — сумей они совладать с Редхардом, Ребба положила бы их всех в рядок, на это ее сил хватило бы. Если даже и нет, то спастись бы она точно сумела.

Слегка ошиблись они и с выбором добычи. Редхард стрелял одновременно с двух рук, сразу в разные стороны, почти не целясь, и сразу два клейменых лба треснули, как брошенное об стену сырое яйцо. Последовательно прогремело еще четыре выстрела, один из которых снял вожака нападавших людоедов, а дальше в ход пошел меч. Ребба, чтобы не мешаться, скользнула с седла под брюхо своему коню, давно привыкшему к таком дорожным коллизиям, а потому не выказывавшего ни малейшего волнения и, вооружившись двумя своими кинжалами с длинным, волнистым лезвием черного булата, и готова была дать отпор любому из этих, говоря по совести, несчастных, доведенных хозяевами до потери всего человеческого, что в них когда-то было. Надежды вернуть человека в сознание раба была бы абсурдной. По сути, убивая рабов, Враг-с-улыбкой оказывал им некоторое благодеяние. Он рубил на обе стороны, юлой вертясь в седле, потом спрыгнул на землю. Падали тела, падали отрубленные конечности, те, что набежали было сзади, со стороны коня Реббы, уже кинулись по кустам, увидев, что творит всадник в высокой шляпе. Один, правда, решив, что, пока главный враг отвлечен, можно украсть хотя бы его женщину, сунулся было к Реббе, и упал, тщетно стараясь зажать фонтами бившую из обеих перерезанных сонных артерий, кровь. Редхард поднял коня на дыбы и рабы не вынесли, остатки их кинулись наутек.

— Прыгай в седло, мелочь, — усмехнулся Редхард, неспешно стирая кровь с клинка. Так же неспешно он зарядил снова «огнебои» и сказал: «Поехали отсюда. Они голодны, не будем им мешать». «Ты хочешь сказать, что они придут… Придут за трупами своих товарищей?» — удивилась слегка Ребба. Она знала, что беглые рабы едят людей, но думала, что только тех, кого поймают, не своих. «Я это уже сказал. Они придут. У них нет товарищей, у них есть стая, а в стае это нормальное положение вещей. Вряд ли они еще умеют толком разговаривать. Мне жалко их».

Они тронули коней, перешли на широкую рысь и вскоре рабы в самом деле появились на тропе, спешно подбирая тела и отрубленные куски погибших рабов. Раненых, которые все же были, добивали. Затем начался кровавый пир, вызвавший бы восторг у любого вурдалака.

Редхард и Ребба постарались как можно больше проехать в тот день и ночевали на сей раз в редком перелеске.

Отдыхая от ласк Редхарда, Ребба привычно свернулась на плаще, положив голову на колени Врага-с-улыбкой, а тот курил, молчал, смотрел в огонь, машинально перебирая черную гриву распущенных на ночь (днем она убирала волосы в косу) волос. Она знала, что он сейчас заговорит — знала, потому, что он слегка поджал нижнюю губу и коротко, резко выдохнул.

— Знаешь, — заговорил Редхард, — когда-то мой друг, Ролло Огонек, рассказал мне: «Я когда-то был женат. Долго, для меня — очень долго. Я не ценил в ней то, что надо было ценить, и не прощал того, что надо было прощать. Именно так я и убил возможность начать все сначала, когда мы расстались. Убил в ней свою женщину, а это хуже всего — убить в женщине то, что делает ее твоей, а ее жизнь — тобой. Я сделал это… Я потерял ее. Более глупой потери не было в моей жизни. И такой женщины у меня никогда уже больше не будет. Если когда-нибудь ты поймешь, что та, с которой ты засыпаешь, боится тебя разбудить, не повтори моей ошибки. Такая стоит всего». Я спросил: «Даже войны?», зная, как относятся северяне к войне. Огонек ничего мне не ответил, только хлопнул меня по плечу. Но в глазах его, обычно просто мрачных, я увидел такую волчью тоску, какой никогда не видел и понял ответ.

— У тебя были достойные учителя, — помолчав, сказала Ребба.

— Да. Их было всего двое, но ни у кого в мире, даже у тех, кто в состоянии нанять сотню учителей, не было и не будет таких, какие были у меня.

Странное дело! Негласно они договорились с Реббой, а вернее, так выходило само собой, не то, что не напоминать, что Редхард убил родителей Реббы, а Ребба, по сути, изуродовала его, обратила в чудовище и убила Огонька, а даже не вспоминать про это. Это было — и все. И не лежало черным камнем на их дороге.

— Спи, — негромко попросил Враг-с-улыбкой, и Ребба поняла, что любимый ее хочет побыть один. Очень скоро она засопела и Редхард, если бы мог, улыбнулся бы своей старой, молниеносно пролетавшей по его лицу, чуть грустной усмешки. Но теперь он и так всегда улыбался.

Все возрастающая зависимость от присутствия Реббы в его жизни, беспокоила Редхарда. Воплощенная свобода, он словно попал в какой-то сладкий, дурманящий плен, из которого, как он чуял, непросто будет выбраться. И все чаще мелькало в его голове пораженческое, как ему казалось, нежелание из этого плена выбираться.

— Чего ты хочешь? — спросила Ребба на следующей ночевке. Редхард повернул к ней свое ужасное лицо и ответил: «Невозможного. Оставаться собой, не теряя при этом тебя». Ребба улыбнулась, заласкалась, как кошка и разговор прервался. Но ночью, сквозь сон, Редхарду показалось, что она плакала. Тихонечко и безнадежно. Не было смысла стараться ее успокоить, плач этот был тот, каким оплакивают несбыточное, но бесконечно желанное, то, что сейчас ты держишь у сердца, но что в самом скором времени обязательно уйдет.

Он заснул и видел во сне Ролло Огонька. Тот сидел за бесконечным пиршественным столом, в компании таких же суровых северян и поднимал огромный кубок, обращаясь к кому-то, кто сидел во главе стола. Редхард успокоено вздохнул во сне и проснулся.

Утром свершилось чудо — Редхард встал раньше своей женщины и отошел к бежавшему неподалеку родничку умыться и попить. Тут — то и началась.

Пахнуло ужасной вонью, мозг не успел еще дать определения происходящему, как руки Редхарда бесполезно пробежали по планкам корсета — на нем не было сбруи, он вообще был безоружен, на нем были только штаны, сапоги и корсет. И все.

У него не было при себе ничего против бежавшего рысцой к свернувшейся в клубок Реббе, шайтара. Эти твари не делали разницы для охоты, для них одинаково годилась и ночь, и полдень. Все. Еще несколько прыжков — и вопрос, что делать дальше, разрешится сам собой.

Дикий рев Врага-с-улыбкой сотряс перелесок. Как был, безоружный, кинулся он наперерез кошмару Черной Пади, перекрывая ему дорогу. Он не знал, что хочет сделать. Шайтар замер на миг и мига этого хватило, чтобы Редхард пальцем вышиб тому один глаз. Все, теперь шайтар не угомонится, пока не убьет обидчика. Гниющее тело шайтара встало на дыбы, лапы с огромными когтями упали на плечи Редхарда, но тот устоял, схватив тварь за горло, чувствуя, как лопаются под его ладонями гнойники, покрывавшие тело мерзкого существа, как потоками бежит по рукам разлагающаяся сукровица, как течет слюна из жуткой, оскаленной пасти, в которой легко поместилась бы голова Врага-с-улыбкой.

— Беги! — взвыл Редхард и по плечо засунул руку в одуряюще вонючую пасть шайтару, мертвой хваткой вцепившись тому в глотку и понимая, что если он не успеет вырвать горло этого чудовища, в следующий миг тот просто отхватит ему руку. Да и пускай, может, шайтар довольствуется им одним.

Дикий женский голос, который показался Редхарду когда-то, давным-давно, ему знакомым, провыл несколько непонятных Врагу слов, и следующего мига для шайтара уже не наступило — огненный шар, размером со средний арбуз, врезался тому прямо под левую лопатку, шипя, прошел все тело насквозь и, вылетев наружу, оставив за собой в теле зверя настоящий туннель, пролетел еще пару шагов и погас, словно не был. Лишь диким жаром полыхнуло Редхарду в лицо, и шайтар упал на брюхо.

Редхард спешно вытащил руку из мерзостной ямы с чудовищными желто-зелеными клыками, и обернулся. Совершенно обнаженная, лишь в ручьях своих смоляных волос, высоко вскинув руки, стояла Ребба. Лицо ее, такое нежное, такое милое все эти дни, оскалилось в бешеной, злой, коварной ухмылке, глаза сияли, словно маленькие луны. Миг — и она опустила руки, вновь стала Реббой, а не ведьмой из Дома Ведьм Веселого Леса, и бросилась к Редхарду.

— Он тебя не укусил? — в вопросе этом, идущим прямо от сердца, была такая наивность, что Редхард расхохотался до слез. Шайтар не собака, что просто укусить. Вернее было бы спросить — ты цел, но Ребба спросила как мать, прогнавшая лаявшую собаку, спрашивает свое дитя.

— Нет, Ребба, он меня не укусил, — Редхард оборвал смех. Кажется, теперь все стало на свои места. Сегодня он спас ее. — Дай мне мыло, пожалуйста, я хочу отмыться от этой мрази. — Редхард взял мыло и зашагал к ручью. Потом они быстро собрались и перебрались на новое место, завтракать вблизи отвратительной туши желания не было никакого.

— Ты мог погибнуть, кинувшись на него, почему ты просто не разбудил меня? — укоряла его Ребба.

— Ты не сразу просыпаешься, мелочь. Я просто впустую потратил бы время на крик, и он убил бы тебя.

— Лучше тебя?! — совсем рассвирепела Ребба.

— Намного лучше, — спокойно отвечал Редхард. Он говорил правду, и он был прав.

К обеду они въехали в большой город, второй по величине в мире Черной Пади. Люди шушукались вслед странной паре, узнавая Редхарда и не узнавая, само собой, Реббу. Но никто не осмелился ни подойти к ним, ни, тем более, задать вопрос.

Редхард остановился в лучшей гостинице города, где с ним и его спутницей обращались, как со странствующим великим герцогом и его супругой, они пообедали, а дальше Редхард велел Реббе подняться в снятый им лучший номер и, присовокупив, что у него в городе небольшое дело, не вдаваясь в его подробности, уехал. Ребба послушно поднялась наверх, прилегла на роскошную постель и, неожиданно для себя, крепко заснула.

Редхард не раз уже бывал в этом городе, поэтому расспрашивать дорогу у горожан или стражи не стал, попетлял немного по мощеным улицам, звон копыт по которой неприятно напомнил ему городок Торе, въехал в центральную часть города и вскоре исчез в улицах Квартала Знаний.

Там он довольно быстро нашел нужный ему дом, а вернее, небольшой дворец, спешился и деликатно постучал в огромную дубовую дверь. Отворил ему ливрейный лакей, к счастью, не гролл (последнее время Редхард недолюбливал гроллов) и осведомился, чего угодно достопочтенному господину.

— Передай своему хозяину, Рилю Травинке, королевскому травнику, что его хочет видеть Редхард по прозвищу «Враг-с-улыбкой», известный ранее, как «Враг нежити», — спокойно отвечал Враг. Если нужно, я подожду ответа на улице, но учти, дружок, что я спешу.

— Мой господин никогда в жизни не простил бы мне, оставь я на улице столь важную и известную персону, как Редхарда, — степенно возразил слуга и шагнул с поклоном в сторону, давая Редхарду войти. Редхард вошел, и слуга стал подниматься по лестнице, скрылся в коридорах.

Вскоре он пришел обратно, поклонился вновь, извинился за задержку, которой не было, и предложил следовать за ним. Редхард, следуя за лакеем, вскоре оказался у дверей, в которые постучался лакей, громко прибавив: «Досточтимый Редхард Враг-с-улыбкой к господину Рилю Травинке!»

— Входите, Редхард! — судя по голосу, обладатель его явно обрадовался.

— Здравствуйте, Риль Травинка, — негромко сказал Редхард, когда слуга закрыл за ним дверь.

— Здравствуйте, господин Редхард, я давно вас не видел, очень, очень рад! — человечек, худой, седенький, с длиннейшей бородой ниже пояса и седой совершенно, уже шагал ему навстречу, заранее протягивая маленькую ладошку, которую Редхард искренне пожал.

— Проходите, садитесь, Редхард. Чаю? Закусить? — спрашивал уже Травинка, лучший травник Черной Пади, когда Редхард сел в кресло.

— Нет, благодарю вас, я очень спешу, простите, — отказался Редхард, вскинув руку.

— Осмелюсь полагать, что вы снова желаете купить себе «костяной лапницы»? — осведомился Риль Травинка.

Вместо ответа Редхард открыл карман на своем поясе и выложил на стол сотню стеблей «глазок удавленника». Часть он скопил сам, остальное взял у Удольфы, прежде, чем поджег ее комнату.

Риль вскочил. Не веря своим глазам, схватил огромную лупу, посмотрел на стебли сквозь нее, взял робко один стебелек, поднес к носу, принюхался, крайне осторожно помял, снова принюхался, положил к остальным и воззрился на Редхарда.

— Я смотрю, досточтимый Риль, вы прекрасно осведомлены, что это, — благодушно сказал тот.

— Что вы желали бы с этим сделать? — спросил негромко Риль.

— Продать, — спокойно отвечал Редхард.

— Вы представляете, сколько это стоит? — взволнованно спросил Риль Травинка.

— Важнее, представляете ли вы, — спокойно отвечал Редхард, — а еще важнее, в состоянии ли вы столько заплатить.

— Я в состоянии, — спокойно отвечал Риль, — но, даже будь это не так, я бы продал последнее, влез бы в долги, но купил бы все это. Но как вы не боялись ездить по дорогам с таким богатством?!

— Вы или слишком не от мира сего, почтенный Риль, или уже забыли мое имя. Я Редхард, Враг-с-улыбкой. Бывший некогда, если вы не в курсе последних событий, «Враг нежити».

— Не забыл, конечно… «Костяная лапница»… Веселый Лес… Простите, я просто столь ошеломлен, что не совсем отдаю себе отчет в своих словах, — бормотал Травинка, не сводя глаз со стеблей.

— Главное, чтобы вы отдавали себе отчет в банковских действиях, — рассмеялся Редхард, — итак, почтеннейший, что вы мне предложите за пучок сена, которое почти никто не в силах найти, а собрать, найдя, — еще меньшее количество народа?…

— Лишь два раза в жизни отважился я, недурной, поверьте, травник, собирать эту траву. И оба раза здорово прибавили мне седины. Немногие зелья требуют этой травы, но те, что требуют, соответствующе и работают. То есть, поразительно. Я могу предложить вам… — старик назвал сумму, заставившую Редхарда невольно усмехнуться.

— Мало? — неверно истолковал его улыбку Риль Травинка и тут же назвал следующую.

Редхард снова улыбнулся. Риль неверно его понял, Редхарда устроила бы и первая цена, но старик вошел в раж, а так как легенды о его богатствах давно породили толпы завистников среди наиболее богатых людей Черной Пади, Редхарда не мучила совесть, когда Риль, наконец, назвал сумму, способную обеспечить человека по гроб жизни. Причем жизни долгой и безмятежной, а гробом очень дорогим.

— По рукам, — сказал, наконец, Редхард и они пожали друг другу руки.

— Вы желали бы получить деньги сейчас? — осведомился Риль Травинка.

— Да. Но не деньги, а вексель. Такую сумму на себе не унесешь. Видимо, господин Риль, нам придется проехаться до банка.

— Со всем моим удовольствием, — молвил травник, не силах оторвать взора от «глазок удавленника».

— Трава пусть остается здесь, — сказал Редхард. Он верил старику. Тот благодарно закивал, добыл откуда-то хрустальную шкатулку, с величайшим бережением положил добычу туда, снова спрятал шкатулку, велел подавать карету и вскоре они с Редхардом уже были в банке, откуда Редхард вышел с кожаным лоскутом, который учли бы и в королевском банке, и в задрипанной деревеньке, где есть хотя бы подобие банка. Разве что в деревеньке не нашлось бы столько золота.

Они простились с Рилем у порога дома травника, зайти Редхард отказался, он ужасно спешил, по его словам.

— Погодите ровно минуту! — умоляюще простонал Риль и Редхард придержал коня. Через несколько минут старик вышел на воздух вновь, изумляя прохожих самим фактом своего появления на улице, и силой втиснул в руку Врага-с-улыбкой небольшой кожаный мешочек с чем-то хрустящим.

— «Костяная лапница», мой друг. Тут ее ровно на год. Вы сделали мне столь великое одолжение, что я не имею права хоть так как-то не отблагодарить вас. Не предлагайте мне денег, вы оскорбите меня!

На чем они и расстались. Старик спешно ушел в дом, а Редхард, уверявший, что страшно спешит, тронул коня и шагом, не торопясь, поехал к гостинице, где оставил Реббу, вторую лошадь и свое снаряжение.

Он не отдал коня слугам, сам поставил его в стойло и сел на лавочку у дверей. Долго курил, то и дело закрывая глаза. Потом решительно поднялся.

Тяжело, медленно взошел он по лестнице к своему номеру и толкнул дверь. Та распахнулась.

Ребба уже не спала, увидев его, радостно вскрикнула и побежала было навстречу, но Враг-с-улыбкой остановил ее жестом, прошел к столу и выложил на него вексель Риля.

— Это тебе. Купи себе усадьбу, заведи хозяйство или торговлю, что пожелаешь. Или просто живи на эти деньги, оставив колдовство, чтобы не сожгли тебя доброхоты. Мы расстаемся, Ребба. Навсегда. Я не могу перестать быть охотником на нежить. Ты, в этом убедила меня стычка с шайтаром, делаешь меня слабым. Впервые в жизни меня застали сегодня врасплох. Если бы шайтар убил тебя… Он убил бы меня. В моей жизни не может быть ничего, что я буду бояться потерять. Я не могу думать о тебе и делать то, что должен делать. Я не могу делать то, что должен и оберегать тебя. Ты не можешь помогать мне в борьбе с твоими сестрами. Любовь делает меня обычным человеком, а я еще не настолько устал и ослаб, чтобы забыть слова своего старика и прекратить поиск того, что мне нужно больше всего на свете. Это больно, но это — не ты. Прощай.

И он развернулся, не дав той ответить, и быстро вышел в дверь. Ребба, несколько мгновений простояв в ставшей огромной и немой комнате, кинулась за ним.

Он уже седлался, второй конь его, нагруженный скарбом Врага-с-улыбкой, стоял на мостовой.

— Неужели ты так и не понял, что любишь меня? — спросила ведьма негромко. Редхард не ответил.

— Неужели ты не понял, что никто не будет любить тебя так, как я? — снова спросила ведьма. И снова Редхард промолчал, лихо взлетел в седло и поехал вдоль по улице.

— Редхард! — простонала она, вложив в имя всю свою боль, всю тяжесть пустой отныне для нее жизни, всю свою любовь, от которой бежал Редхард.

Но тот, не оборачиваясь, поднял над головой правую руку с растопыренной пятерней и небрежно помахал ей из стороны в сторону.

Редхард и Горный Отшельник

1

Он вертел меж пальцев свой амулет, капельку, некогда упавшую с заплутавшей в небесах звезды. Привычка эта появилась у него уже давно, почти так же давно, как и сам амулет.

Уже почти полгода прошло с тех пор, как он расстался с Реббой.

Он шел все вперед и вперед, почти без остановок, упиваясь вновь обретенной свободой.

Через несколько месяцев он добрался до Восточного моря и пересек его, попав в необычайную совершенно страну.

Собственно, единственное, что осталось схожим с тем миром, к которому он привык, был язык. Ибо по всей Черной Пади язык был один.

Все здесь было по-другому. И в первую очередь, сами жители страны, отличавшиеся от жителей других мест, где бывал Редхард как невиданной им никогда до того, но совершенно естественно выглядевшей здесь, вежливостью и аккуратностью, так и внешностью. Больше всего было черноволосых, но изредка попадались и рыжие, но всех их роднил непривычный для него разрез глаз, слегка растянутый, а порой и откровенно для него узкий, что, впрочем, ничуть не портило их, особенно же красоту их женщин.

Иным здесь было все — от формы ведра для воды и домиков крестьян до архитектуры дворцов и храмов, от непривычного вида сельского земледельческого инструмента до оружия.

Прожив тут совсем немного, он поражался, как ответственно относятся эти люди ко всему, чем бы они ни занимались — от ухода за огородом до работы ювелира. Разным был результат их трудов, но подход был один.

Задумавшись, он поднес амулет, ничего общего не имевший с этим миром, с губам, прижал… И в следующий миг все исчезло. Исчезла земля, небо над головой, утес с одинокой сосной, под которой он ночевал, пофыркивающие кони — все, все совершенно.

Черное Ничто, которому не было ни названия, ни описания, обволокло его. Не было ни верха, ни низа, он висел в бескрайней пустоте. Нет, кое-что, все же было. Вокруг него мириадами огней полыхали разного размера, подвешенные, как и он, в пустоте, шары, перед ним медленно проплывали неправильные обломки неведомой ему породы, величаво неся за собой целый хвост из обломков поменьше и шлейф пыли. Потом все отдалилось от него, и весь обзор заняла гигантская, пульсирующая спираль. Он не чувствовал ни холода, ни боли, ни тяжести тела, единственное, что еще хоть как-то роднило его с миром вещей осязаемых, был тот кусочек металла, который он все еще ощущал на губах и его вес в пальцах.

В следующий миг он понял, что боится отнять его от губ, чтобы попросту не остаться тут навсегда. Разозлившись, что всегда случалось с ним после приступов страха, он решительно оторвал от губ крошку небесной скиталицы и тут же, неимоверно успокаивающе, по-земному, фыркнул ему в ухо конь. Он перевел дыхание и открыл глаза.

Находился он все там же и времени, судя по всему, прошло совсем немного. Он подкинул в костерок пару смолистых сучьев и вскоре его новый чайник, который он, не удержавшись, купил, плененный его идеальной и простой формой с тончайшим изображением плакучей ивы, выжатом в стали на его боку, закипел.

Неспешно, высоко держа чайник над высокой чашкой, он плеснул в нее кипятка, прибив чай к ее донышку. Выждал немного и тонкой струйкой долил кипятка почти до самого верха, накрыл крышечкой и поставил чайник на землю, подальше от костра.

Чашка, собственно, тоже была куплена уже здесь. Подумав немного, Редхард встал на ноги и внимательно осмотрелся. Никого вокруг не наблюдалось и он, сняв с себя все, кроме корсета, сделал то, что хотел сделать уже давно. Он закрыл глаза и снял амулет. Подождал несколько мгновений, снова открыл глаза, и…

И — ничего. Он остался все тем же Редхардом, Врагом-с-улыбкой, только совершенно голым. Ого!

Для верности он довольно долго простоял, не надевая амулета на шею. Ничего не изменилось. Он надел амулет и оделся.

Выводов, собственно, напрашивалось два. Торе и Удольфа соврали ему, амулет снимал чары навсегда. Но зачем было врать? Смысла в этом не было никакого, все равно отдавать амулет они ему не собирались.

Второй вывод показался ему более верным, но и требовал длительного времени. Что ж, оно того явно стоило. Видимо, чем дольше он носил амулет на себе, тем дольше оставался человеком, амулет сняв.

Место, где он обретался, было совершенно безлюдно, так как ехал он в затерянный в горах городок, где, по слухам, баловала нечисть. Что давало ему возможность удостовериться в своей правоте. Он оделся и снова снял амулет.

Вечер он провел без амулета, а подумав, и спать лег без него, заметив по часам время.

Проснулся он все еще человеком. Это позабавило его, но на всякий случай одежду он снял, что и спасло вскоре хотя бы его штаны — к полудню появившийся хвост прорвал бы ему их, останься он одетым. Полгода в амулете равнялись десяти часам в человеческом облике, который вернулся сразу, как только он вернул амулет на шею. Он заварил себе чаю, закурил и задумался.

Редхард давно понял, что владеет, по сути, непобедимым козырем в борьбе с нежитью и нечистью. Змелюдь не боялся заклинаний. Но ни разу, с того момента, как он завладел амулетом, не снимал он его, даже беря опасные заказы после расставания с Реббой. И вот почему. Редхард понимал, что попросту он не желает сражаться нечестно. Что так — нельзя. Что это не бой, а бойня. И что тогда ему надо зваться не «Враг-с-улыбкой», а «Редхард-мясник». Его передернуло тогда от отвращения. Лучше быть убитым, чем убивать врагов, как свиней на бойне. Его самоуважению попросту придет конец.

А зачем человеку жить, если он себя не уважает? Если не любит, то ладно, такое бывает, хоть и редко, но если перестать себя уважать, то проще сыскать шайтара поголоднее и дать ему пинка.

Может, свойство амулета «накапливать» человеческий облик когда-нибудь пригодится ему, а пока что он отметил лишь новое свойство самого дорогого своего трофея. Нет, два свойства — приложив амулет к губам, он оказывался в том месте, что старик называл «космосом», там, откуда когда-то и пришел на землю его нынешний амулет.

Как использовать это, он тоже пока не решил. В конце концов, он не был ни астрологом, ни звездочетом, ни даже простым гадателем. Им бы, наверное, пригодилась возможность накоротке поговорить со Вселенной, а ему? Ну, если только для забавы. Или если смертельно нужно побыть одному. Совсем. Звуки извне в те минуты, что он сидел с амулетом у губ, в его сознание не проникали. Хоть какой-то прок от этой особенности капельки звезды он все же нашел.

…Здесь все было по-другому. Все. Даже отношения с нежитью. Если там, откуда он приехал, с ней или пытались договориться, или боялись и пытались уничтожить, то тут с ней соседствовали. Нет, охотники на нежить встречались и здесь, но это, как правило, была вторая их работа, помимо основной — кто был пахарем, кто гончаром, кто скотоводом, кто земледельцем, кормились они с этого.

Но до чего же польстило его самолюбию то, что о нем тут слышали! Легенда о Веселом Лесе уже пришла и сюда, обогнав его. Видимо, поэтому, после долгих взаимных церемоний и демонстрации вежливости западной и восточной, старик в дорогом халате, прибывший на носилках, которые несли, как ни странно, люди, и предложил ему навестить их маленький горный городок, где распоясался Горный Отшельник. Редхард не нуждался пока в деньгах, он нуждался в работе, а потому, расспросив старика, он понял, что в горах лютует какой-то колдун-мизантроп, который, требуя с людей мзду, проклинал тех, кто отказывал ему. И проклятья его мимо цели не прошли еще ни разу, люди не успевали воскуривать благовония духам предков, совсем недавно еще бывших живыми родственниками. Горный Отшельник выбирал в свои жертвы в основном, главу семейства.

Они быстро договорились о цене, вернее, Редхард сразу согласился с предложенной стариком суммой, обговорив лишь тот момент, что плату он берет только золотом.

И вот, уже вторую неделю Редхард был в пути. Выехать вместе со стариком не удалось, дела держали того в столице, где он и нашел Врага-с-улыбкой, а точнее, как подозревал Редхард, ушлый старец попросту не спешил в опасный отныне дом.

«В этом мире очень немного вещей, опираясь на которые, ты можешь жить и двигаться вперед. Почти все — ненадежная ерунда. Но есть несколько вещей, по-настоящему надежных» — как-то сказал Редхарду старик. «Какие это вещи?» — жадно спросил тогда Редхард. «Э, нет. Найти их каждый должен сам, только тогда они станут такими и будут твои. Но я назову тебе две. Это Путь, конца которого ты не надеешься достичь, но очень хочешь двигаться по нему. А вторая — это дорога, которая ведет тебя туда, куда ты очень хочешь попасть, в конце концов. Но именно — в конце концов».

Припомнив старый разговор, Редхард снова призадумался. Путь, кажется, он уже нашел — Путь охотника, Путь воина, Путь защитника, ему нет и не может быть конца. Но тот ли это путь? А дорога? Такой дороги у него пока нет. Как нет ничего больше такого в его жизни, на что можно опереться. Только, как обычно, как он привык, стиснуть зубы, отхлебнуть «костяной лапницы», затянуться трубкой и идти. Как бы не старался этот мир смять, уравнять тебя со всеми, кому уже ничего не надо и нет разницы, что будет дальше.

Что-то часто и много стал он философствовать. Вспоминать. Не думать, решая возникающие вопросы, а именно перебирать мысли, давно сказанные слова, встречи. До добра такое не доведет. Если он так и будет плескаться в мечтаниях, Горный Отшельник прочистит ему мозги махом, предварительно сняв голову. Жаль, что узнал он про таинственного колдуна слишком мало. Вежливые местные жители охотно кланялись, говорили много и долго, постоянно извиняясь и благодаря, но ничего, собственно, толком не сказали.

Кроме одного. Золотая монета вынудила некоего оборванца сказать, что если бы он, оборванец, искал смерти, то есть встречи с Горным Отшельником, то поискал бы сначала на Ань-янь другого отшельника, в прошлом также колдуна, но уже давно ушедшего на покой и отказавшегося от просьбы горожан помочь им решить вопрос с Горным Отшельником. На том они и расстались, после того, как оборванец примерно (а что тут, в совершенно незнакомой стране, было бы для Редхарда точным?) обрисовал, на каком склоне Ань-яня обретается искомый им теперь бывший колдун, по имени Ито-са.

Прежде, чем пускаться на поиски Ито-са, Редхард, благо было по пути, решил навестить городок, который, собственно, и нуждался в его услугах.

Городок оказался небольшим, главенствовал над ним замок, стоявший на вершине горы, обнесенный высокой стеной, стеною же был обнесен и сам городок. Время было дневное, и стража без проблем пропустила его, взяв очень умеренную пошлину. Редхард тронулся было по улочкам, не особенно пока задумываясь о том, что он тут ищет или что ему надо, как его догнал запыхавшийся страж, которого он видел у ворот.

— Простите нас, почтеннейший Редхард-са! — посланец рухнул в пыль, протягивая что-то Редхарду. Это оказалась монетка, которую он заплатил на въезде в город. Не понимая происходящего, Редхард молчал.

— Простите, мы не знали, кто вы, Редхард-са, Враг-с-улыбкой! — хрипел стражник, — мы не имели права брать с вас налог!

— А я не имею права нарушать местные законы, если за въезд в город я должен уплатить, я должен уплатить.

— Но это был наш долг — узнать вас, проводить в лучшую гостиницу и пустить без пошлины! Таков был приказ! Если про то, что мы взяли деньги, узнает наш господин, меня, что еще полбеды, казнят. Но самое ужасное, что мое имя и имя моих почтенных родителей будет опозорено!

— Ладно, давай сюда эту мелочь и веди, куда считаешь нужным. Отвести ты должен, верно? — страж закивал, одновременно мелко кланяясь, — но потом я волен идти, куда хочу, я надеюсь?

— Разумеется, Редхард-са! — поразился стражник. На том они и порешили, и стражник повел Редхарда с его двумя лошадьми, в самую лучшую городскую гостиницу.

Редхард так и не привык пока к тому, что одним из важнейших строительных материалов для дома является простая бумага во всех, пожалуй, ее видах. И вообще, поражался тому, сколько бумаги потребляет эта страна, где записывалось, казалось, все, что происходило, если это хоть кто-то успел увидеть и уж тем более, записывалось все, если дело хоть каким-то краешком относилось к делам, связанным с делами казенными — будь то визит к верховному князю или покупка подков для лошади в государственной кузнице.

Гостиница понравилась Редхарду. Она была очень нарядной, но не кричаще, а в самую меру, над входом висели огромные бумажные фонари, двери и лестница были покрашены красной краской, дерево, где оно было, было украшено резьбой. Называлась же гостиница «Лепесток пиона». Пока Редхард собирался спешиваться, к его коню уже подскочили, кланяясь, двое слуг, один из которых держал повод, а второй явно собирался помочь Врагу-с-улыбкой спешиться. Тот, усмехнувшись, соскочил на землю, поблагодарил стражника, который, поклонившись и, не помня себя от счастья, бросился бежать обратно на пост, и вошел внутрь, где его приветствовала зрелая, но по-девичьи тонкая женщина в шелковом халате с поясом, завязанным сзади пышным огромным узлом, в крошечных туфельках и с высокой прической черных, лишь чуть тронутых сединой, волосах.

— Что угодно господину? — осведомилась она, — я надеюсь, что господин окажет нам честь и остановится у нас?

— Меня зовут Редхард, Враг-с-улыбкой. Я прибыл по зову вашего правителя. Если можно, я хотел бы остановиться пока что у вас.

— На каком этаже угодно остановиться господину Редхарду? — после долгих поклонов и благодарностей, спросила женщина. Слуги же так и стояли в полупоклоне, и у Редхарда от всех этих поклонов закружилась голова.

— Я бы хотел остановиться в комнатах, окна которых выходят на двор, — сказал он и тут же был препровожден в просторные, светлые комнаты, по стенам украшенные акварелями пастельных тонов, вазами с цветами и неизменными бумажными фонариками. Двери в их домах не закрывались, а раздвигались и Редхард, раскрыв дверь, оказался в очаровательном дворике, где росли в горшках крошечные деревья. Присмотревшись, Редхард понял, что деревья эти были, как ни странно, пород обычных, просто были невероятным образом уменьшены. Не колдовство ли это? — мелькнула мысль. Нет, тут пахло не колдовством, тут, как и по всей виденной им стране, пахло необыкновенно усердным трудом. Посреди дворика был небольшой пруд, в котором плавали никогда не виданные им красные, очень лупоглазые рыбы с длиннейшими золотыми усами. Чуть дальше виднелась небольшая площадка с небольшим подушечками по границе, чтобы можно было присесть. Редхард присел. На идеально разровненном гравии, хаотично, как казалось, было расставлено одиннадцать камней. Что-то в них заинтересовало Редхарда, он обошел площадку, снова пересчитал камни. Одиннадцать. Обученный моментально считать, замечать и запоминать все подвижные и неподвижные объекты в поле зрения, Редхард просто нутром чуял, что их тут двенадцать. К счастью, на глаза ему попалась лестница, ведшая на галерею второго этажа, он воровато оглянулся, бегом взбежал наверх и уже сверху сосчитал камни. Двенадцать.

Пораженный искусством устроителей садика, он выкурил неспешно трубку, радуясь, что в кристально чистом дворе ему не придется искать место, куда выбить золу, сунул ее в карман и вернулся к себе. Не успел он сесть на длинный валик, лежавший на полу (к тому, что стульев и лавок тут нет, он уже привык), как в его раздвижную дверь постучали.

— Да! — разрешил он. Двери разъехались, и в комнату шагнул человек совершенно неопределенного возраста, в сером кимоно, подпоясанном синим, выцветшим поясом и в налобной повязке. Лицо человека без возраста было удивительно невыразительно, не имело ни единой черты, способной врезаться в память. Прежде, чем Редхард успел осведомиться, чему он обязан радостью встречи, как гость встал на колени, поклонился в пол, выпрямился, продолжая стоять на коленях, заговорил.

— Тысячу лет жизни вам, досточтимый Редхард Враг-с-улыбкой. Мой господин, Ниямото-са (тот самый шустрый старик, как уже понял Редхард, правитель города, которого дела не пустили составить Редхарду компанию домой) прислал меня, недостойного по имени Кога, для услужения вам во всем, что вам будет угодно мне приказать, — он снова поклонился.

— Кога-са? — уточнил Редхард, но гость, снова ткнувшись лбом в пол, выпрямился и пояснил, что «са» прибавляется только к имени людей, достойных уважения, но уж никак не к имени ничтожного слуги.

— Выполнишь все, что мне угодно будет приказать? — задумчиво спросил Редхард, — прекрасно. Для начала давай подожжем гостиницу.

Не выказав ни малейшего удивления, Кога снял свисавший с потолка фонарь и, сдернув бумажный абажур, собрался было поднести открытое пламя сначала к бумаге фонарика, которую теперь держал в руке.

— Стой, довольно. Вижу, что все так, как ты говоришь. Давай-ка, Кога, разузнай насчет ужина для двоих, а потом мы с тобой поговорим. Помимо готовности сунуть голову в петлю, есть ли у тебя иные достоинства? Например, знаешь ли ты окрестные горы?

— Да, Редхард-са. Я знаю все наше княжество так же хорошо, как свои пять пальцев, — бесстрастно отвечал Кога и, не дождавшись новых вопросов, бесшумно исчез, как струйка дыма, неприятно напомнив Редхарду гроллов, но он чувствовал, что Кога этот даст фору любому из них.

После ужина, состоявшего из все еще непривычных, но очень своеобразных блюд, Редхард, приказав Коге поесть, дождался, пока слуга быстро утолил голод и спросил: «Скажи мне, Кога. Сколько дней дал Горный Отшельник Ниямото-са?»

2

К чести Коги можно сказать то, что он и бровью не повел. Поклонившись, он произнес: «Господину Ниямото до смерти осталось ровно семь дней. Местные охотники на нежить и нечисть твердят одно — мы бы не побоялись тенгу, каппу, Ямамбу, кого угодно, но Горный Отшельник — с ним не договоришься и, тем более, не убьешь. Все. Никакие деньги не прельстили их. Потому господин Ниямото так обрадовался вашему приезду в нашу страну. Он тут же уехал в город, где надеялся застать вас и, к счастью, это ему удалось».

— А почему он приехал на людях, если спешил, а не на лошадях? — ответ Редхарда не интересовал, его интересовал Кога.

— Господин Ниямото проделал весь путь на лошадях. Но, будучи человеком знатного происхождения и занимая столь высокий пост, должен был явиться именно на носилках, — бесстрастно отвечал Кога.

— Понятно. Ну, что, Кога. Завтра на рассвете мы выступаем, поднимешь меня с восходом солнца, раньше не надо. А потом ты покажешь мне, где в здешних горах мы сможем найти Ито-са.

— Слушаюсь, Редхард-са, — поклонился Кога, после чего Редхард привалился к стене и сразу же, как он умел, погрузился в сон.

Кога разбудил его точно на рассвете, уже была готова и вода для умывания, и завтрак, и чай ждали Врага-с-улыбкой на столе.

— Молодец, — похвалил он Когу, который в ответ молча поклонился.

Очень скоро выехали они со двора гостиницы, Кога ехал на второй лошади Редхарда, освобожденной для этого от всякого тяжелого скарба. Миновав городские ворота, где им низко поклонилась стража, они двинулись в дебри горного кряжа. Ближе к полудню Редхард объявил привал, они слезли с лошадей и слегка перекусили, разведя костерок.

— Кога, — спросил Редхард, затягиваясь трубкой, — а сам ты разве не боишься гнева Горного Отшельника?

— Я боюсь не выполнить приказания Ниямото-са, Редхард-са. Или не исполнить ваши приказания. Мои личные ощущения или мысли на сей счет не имеют ни малейшего значения.

— А все же, каковы твои мысли на этот счет? — лениво поинтересовался Редхард.

— Я не могу оценивать ваши поступки или слова, Редхард-са, — спокойно отвечал Кога.

— Хорошо. Чтобы сделал ты, для того, чтобы выполнить то, что мы должны?

— То же самое. Я поискал бы другого Горного Отшельника — может, удастся его разговорить, — поклонился Кога.

— А он что тут, не один, что ли — Горный Отшельник? — удивился Редхард. Еще один ковен, только этого не хватало!

— Конечно, нет. Отшельники — это огромная группа, образ жизни, если можно так сказать. С очень сложным внутренним делением на школы, направление и мелкие секты, — бесстрастно отвечал Кога.

— И что, все они требуют с людей деньги, угрожая убить? И все могут убить? — уточнил Редхард.

— Нет, разумеется, господин Редхард-са. Это случается крайне редко, но потому и становится большой бедой, так как справиться с Горным Отшельником почти никто и никогда не берется. Обычно же они изгоняют злых духов, лечат людей, предсказывают погоду и урожаи, занимаются самосовершенствованием, вознесением молитв, духовными практиками и упражнениями для тела.

— Понятно. То есть, наш Горный Отшельник, по сути, диковинка? — спросил Враг-с-улыбкой.

— Да, Редхард-са. Сам по себе горный отшельник не так уж и редок, но вот твердо вставший на путь зла, а мы имеем дело именно с таким — редкость, к счастью.

Редхард задумался. Раз отшельников много, значит, много должно быть и знаний о них. Но не тут-то было. Первым, от кого он узнал действительно что-то ценное, оказался его Кога.

— А почему те, кого старался я расспросить об этом Горном Отшельнике, уклонялись от разговора?

— Они боятся его, Редхард-са. Если бы вы соблаговолили поинтересоваться горными отшельниками в целом, вам не пришлось бы прибегать к моим убогим знаниям, — отвечал Кога.

Ясно. Все верно. Задаешь неверно сформулированные вопросы, получаешь соответствующие ответы. Там, откуда он пришел, было то же самое, с чего он взял, что тут будет иначе? С того, что у жителей глаза узкие? Он вспомнил сад камней и понял, что до сего дня вел себя, по сути, совершенно неразумно. К счастью, хватило ума заехать в город и поговорить с Когой. Еще додумался навестить таинственного Ито-са. Ну, хоть что-то сделал верно, уже хорошо.

Сюрикен, метательная звездочка, вошел в дерево прямо рядом с виском Редхарда, срезав и вбив в дерево прядь волос.

— Он промахнулся, — сказал Редхард спокойно. Он знал это оружие, доводилось видеть в коллекциях.

— Он никогда не промахивается, — так же спокойно отвечал Кога, — или это вежливая просьба оставить его в покое (с этой формулировкой Враг-с-улыбкой спорить не стал, в конце концов, «звездочка» могла войти сразу в лоб), или ему нужны ваши волосы. Это куда хуже.

— Это я и сам знаю, — проворчал Редхард, и Кога начал часто-часто кланяться, повторяя: «Прошу простить! Прошу простить!».

— Слушай, Кога. Давай-ка, пока мы в лесу охотимся на колдуна, оставь свои церемонии. Мне они не нужны, тебе — ну, никто не узнает, что ты их не устраивал. Оставим распределение ролей и попробуем двигаться дальше. Только сперва надо бы забрать волосы из-под «звездочки». Может, еще и отравлена.

— Скорее, проклята. То, что вы догадаетесь о яде, он понимает прекрасно.

— Тогда зачем было вообще предупреждать, если сюрикен отравлен или проклят? Но проверять явно не стоит, — Редхард осмотрелся, подобрал два сучка и, пользуясь ими, как зубодер клещами, вытащил сюрикен из сосны. Тщательно смахнул тряпицей возможные остатки волос на лезвие, долго продувал и тонкими щепочками чистил в дереве след, оставленный сюрикеном. Срезанные волосы упали в траву, росшую под деревом. Найти каждый волосок было бы выше сил человеческих, даже при ярком полуденном солнце, но они с Когой все же старательно перетрясли всю траву, время от времени, все же, находя волосок. Собранные волоски они отправили в костер.

— Если этот Горный Отшельник все же найдет хоть один волос, то он и впрямь великий колдун. Но не поджигать же нам лес для душевного спокойствия? — вопрос был риторический и даже Кога промолчал, а самое же главное, что обрадовало Редхарда, не стал кланяться.

Они молча свернули временный лагерь, залили костер и, не тратя понапрасну, как понимал Редхард, время на поиски колдуна, поехали дальше, то поднимаясь по склону горы, то спускаясь в расщелины, то петляя горными тропками. Они, как надеялся Враг-с-улыбкой, ехали к таинственному Ито-са.

Солнце уже готовилось нырнуть за вершины гор, когда впереди, на полянке в веселой горной рощице, мелькнул белый домик.

— Жилище Ито-са, господин, — сказал Кога, указав рукой на домик.

— Прекрасно. Интересно, тут тоже встретят отравленным сюрикеном? — усмехнулся Редхард.

— Нет, Редхард-са, старый Ито-са давно уже отошел от дел и промышляет только благими поступками, — совершенно серьезно отвечал Кога.

— Тогда поехали, попросимся переночевать. Как ты думаешь, Горный Отшельник идет за нами или ушел по своим делам? — резко сменил тему Враг-с-улыбкой.

— Скорее, второе, господин. Он сделал, что хотел, зачем ему идти за вами? Вы или бросите преследование, поняв послание, или же придете к нему сами.

— Да, все крайне просто и изящно одновременно, — согласился Редхард, подъезжая к домику, за которым виднелся большой, тщательной ухоженный огород с необычайно ровными грядами, а чуть за ним — прекрасный садик.

На пороге их встречал вышедший немного раньше сам Ито-са. Видимо, прислуги он не держал, а семьей не обзавелся.

— Приветствую Редхарда-са, — поклонился Ито-са, когда Враг-с-улыбкой соскочил с коня. На Когу отшельник не обратил никакого внимания.

— И я приветствую вас, многоуважаемый Ито-са, — поклонился Редхард, снимая с головы высокую свою шляпу.

— Смеет ли бедный отшельник надеется, что примет вас под своим кровом? — спросил старик.

— Скорее, смеет ли бедный путника надеяться на то, что почтенный Ито-са позволит ему и его слуге переночевать у себя в доме? — отвечал Редхард, все еще не надевая шляпы.

— Благоволите войти! — отвечал старик, кланяясь, кланялся и Редхард, входя в дом. Кога, расседлав и привязав лошадей, задал им корма, внес вещи в дом, низко поклонился хозяину и Ито-са, сел в самый темный угол и, казалось, перестал дышать.

На ужин старик подал вареные и маринованные овощи, рис, просяные лепешки и чай. Кога прислуживал за столом, хотя, казалось, невозможно было делать этого за столь низеньким сооружением и в такой тесноте.

Поев (Кога понес посуду к ручью, мыть), Редхард попросил разрешения закурить, получил согласие, старик сам закурил трубочку с крошечной чашечкой и длинным чубуком и они какое-то время молчали.

— Простите чужестранцу его навязчивость и торопливость, Ито-са. Я еще не обжился в вашей стране, потому веду себя, как неотесанный варвар, — начал Редхард и старик вежливо поднял сухую желтую ладошку, как бы говоря, что он и извинения принимает, и не нужны они, и что и слепому понятно, что гость его — неотесанный варвар, но чужестранец, да и гость, как-никак. — Так вот, я бы хотел узнать у вас, для чего и приехал, что представляет из себя Горный Отшельник, который последнее время сошел с верной тропы и убивает людей.

— С верной тропы? — задумчиво повторил Ито-са, — да, в горах есть такой. Мы не сталкиваемся с ним, наши интересы не пересекаются. Чтобы вы хотели узнать?

— Как мне найти его. И как можно его победить. Сегодня я уже получил то ли предупреждение, то ли он охотился за моими волосами — в дерево, рядом с моей головой, воткнулся сюрикен.

— Ниши, Горный Отшельник, очень опасный враг. Он прекрасно знает местность, он очень опасен в поединке, не чурается никаких способов, ведущих к победе — ловушек, капканов, волчьих ям, бешеных животных, яда и прочего. Но главное — он может убить тебя проклятьем, чужестранец, — старик вежливо заулыбался и отпил еще чаю.

— Да уж. Забавно. А вы сами-то кто будете, почтеннейший Ито? — спросил Редхард.

— Как — кто? Горный отшельник, конечно, — удивился старик.

— Э?

— Просто другой секты и иной направленности. Я не могу совладать с Ниши. Да и не стал бы пытаться, я и так слишком уже отяжелил свою каму деяниями, наполненными страстями. Но я дам вам совет. Постарайтесь найти его хижину и нападите, когда он будет занят проклятьем. Вашим или еще чьим-то. В это время он полностью сконцентрирован на том, чем занят. В иное время, боюсь, исход вашего поединка… спорен, — нашел старик нейтральное слово, но по интонации Враг-с-улыбкой понял, что исход у честного поединка старику видится одним — смертью чужестранца. Очень может быть, если противник готов на все, не боится смерти, прекрасно знает тут каждую травинку-песчинку, владеет искусством маскировки и прочими прелестями.

— Позвольте выразить вам свою безграничную благодарность, Ито-сан, — Редхард низко поклонился над столом.

— Право, пара советов старого человека не стоят благодарности столь благородного мужа, который по просьбе беззащитных жителей городка встал на их защиту, — ответно поклонился Ито-сан. — Запомните еще. Его дом, если обряд уже начался, будет очень грязен. Сам он будет вымазан черной краской и здорово будет смахивать на черта. Если его дом будет чист, то… То вам решать, стоит настолько рисковать, или нет, — закончил старик.

— Осталось еще узнать, когда он будет занят проклятьем, — задумчиво сказал Редхард.

— Сколько дней осталось до наказания Ниямото-са? — спросил старик у вернувшегося Коги. Тот, ничуть не удивившись осведомленности старика, отвечал: «Уже всего шесть дней, Ито-са!»

— Он уже начал, — повернулся старик к Редхарду.

Ночевали они у гостеприимного Ито-са, с рассветом поднялись (поднял их старик, встав раньше Коги, что повергло того в глубокое уныние), попили чаю, так как Редхард отказался завтракать и, попрощавшись с хозяином, снова вернулись на горные тропы.

— Далеко нам еще? — спросил Редхард. Вчера, перед отходом ко сну, Кога долго расспрашивал Ито-са, где найти в горах жилище Ниши, видимо, все понял, запомнил, поблагодарил, часто кланяясь и Редхард решил, что дорога им теперь известна.

— Уже нет, Редхард-са, — уверенно отвечал Кога, — часа два пути на лошади.

— Тогда спешиваемся. Постараемся идти потише. Хотя, конечно, Ниши в своем доме и стены помогают, — пробормотал Редхард, спрыгнув с коня.

— И полы с потолком тоже, — совершенно серьезно отвечал Кога, Редхард обернулся к нему, ожидая увидеть, что тот улыбается, но Кога был совершенно серьезен.

— Давай-ка посидим и подумаем слегка, Кога, — приказал Враг-с-улыбкой. Они привязали лошадей на длинный повод, чтобы те могли бы свободно пастись, но не могли уйти и сели под сосны.

— Особенно думать не над чем, — подытожил Редхард их недолгое молчание. — Если, как сказал Ито-са, Ниши уже занят проклятьями, то останется просто осторожно подойти на расстояние выстрела и прекратить это безобразие. Если Ито-са ошибся, то тогда мне может прийтись туго. Скверно то, что мы даже не можем догадываться, что нас ждет по дороге. Судя по всему, Ниши мастер на сюрпризы. Поэтому просто пойдем осторожно.

Мысль была проста, а потому и оказалась здрава. Редхард первым нашел ловушку, простую, но очень эффективную — волчью яму с заостренными кольями на дне. Скинув с ямы, чтобы не попасть в нее, если доведется вернуться, на обратном пути, скрывавшие ее листья и ветки, Редхард и молчаливый Кога тронулись в дальнейший путь.

Вскоре к ним с дерева каким-то странным, скованным шагом спустилась такая милая, пушистая белочка, что Редхард замер на миг, но Кога своим посохом буквально размазал белку по стволу дерева. Редхард обернулся, как бы ожидая объяснений и Кога молча показал концом посоха белочке на морду — тонкая полоска пена обрисовывала губы и резцы животного. А от задней лапки тянулась в листву дерева тончайшая бечевка. Чтобы не ушла.

— Бешеная, — понял Редхард и Кога согласно кивнул.

— Вряд ли одна, господин, давайте пока отойдем от деревьев, — предложил Кога и они пошли еще осторожнее, буквально прощупывая землю своим дорожными посохами.

Идти пришлось буквально муравьиными шагами. Они миновали снаряженный самострел, разрядив его, еще несколько ям, чудом спасся Кога, упав на землю, когда бросилась на него с дерева разъяренная змея, привязанная за хвост с частично снятой кожей. Это гарантировало и то, что змея будет на месте, и что будет сильно не в духе.

— Как этот Ниши принимает заказы, если к нему так трудно попасть на прием? — негромко спросил Редхард.

— Это потому, Редхард-са, что мы идем сами по себе. Ниши не любит гостей. Заказы ему оставляют, я думаю, у той тропы, возле которой мы оставили лошадей. Или под каким-нибудь камнем, или в каком-нибудь дупле. Ложитесь, господин! — крикнул Кога, опрокидывая Редхарда на спину, дернув того за плечи. Целый рой тончайших, длинных игл прошел над ними из-за того, что Редхард отвел мешавшую обзору тропы ветку. Часть воткнулась в деревья и их удалось поэтому рассмотреть. Тонкие, чуть толще простой швейной иглы, длинные стрелки, смазанные с конца чем-то ярко-красным.

— «Слезы дракона», — тихо, на уровне слышимости, прошептал Кога. Редхард молча кивнул. Этот яд он тоже знал. Пустивший его в ход любил, судя по всему, твердую уверенность в результате.

— Ты спас мне жизнь, Кога, я благодарен тебе, — все же сказал Редхард, хотя давно уже решил молчать.

— Это мой долг, — еще тише отвечал Кога.

Так шли они довольно долго, то минуя ловушки, то долгое время не находя их, системы в защите дома у Ниши не было, ловушки были расставлены самым причудливым образом. Или, как решил, подумав, Редхард, вспомнив сад камней, система была, но просто ему она была непонятна.

Осторожный путь занял у них массу времени. Уже смеркалось, когда Кога вдруг поднял руку и, указывая ею на крошечный домик, который заметил первым, одними губами шепнул: «Пришли». Вглядевшись в домик, Редхард увидел, что тот совершенно чист.

Он приложил палец к губам и махнул Коге, чтобы тот следовал за ним, к домику. Бесшумно, тенями шли они к дверям. Подойдя поближе, расслышал Редхард злой голос Ниши, вопрошавший: «Не убить ли мне тебя? Не убить ли мне тебя?». Он всмотрелся. Ниши сидел спиной к раздвинутым дверям, грязный, как помойный кот, со всколоченными волосами и, держа в руках что-то, невидимое Редхарду, монотонно читал заклятья, а порой, кроме «Не убить ли мне тебя?», добавлял: «Ну, что? Ну, что?»

Тут Враг-с-улыбкой понял, что допустил кардинальную глупость. Он не взвел курки «огнебоев» заранее, побоявшись, что очередная ловушка может снова опрокинуть его на землю и произойдет самопроизвольный выстрел. Решение было только одно — рискованно взводить курки, может, Ниши и в самом деле полностью погружен в свою жуткую работу, а там сразу стрелять.

Редхард бесшумно перевел флажок и потянул спусковой курок, который, после смещения флажка, взводил и два остальных. Щелк!

Ослепительная вспышка света озарила вечереющую полянку, клуб черного дыма скрыл фигуру Ниши, а когда дым осел, никакого Ниши в доме уже не было.

Ито-са ошибся, мелькнула мысль, Ниши не полностью уходит в свою работу. И тут же Кога кинулся к нему, раскидывая руки. В следующий миг острие копья стальным побегом вышло из спины Коги, обращенной к Врагу-с-улыбкой. Редхард прыгнул назад, кто-то вырвал копье из тела Коги, оно упало ничком на землю, и Враг-с-улыбкой увидел, наконец, того, кого они искали — Ниши. Ростом он был значительно ниже Редхарда, волосы торчали черными от грязи и глины, лохмами, сваливались колтунами, лицо было вычернено сажей, зубы и ногти Горного Отшельника покрывал черный лак и одет он был в ужасающие лохмотья. Да, Ито-са или ошибся, или, что тоже может быть, учитывая странную его осведомленность, намеренно ввел их в заблуждение.

В руках Ниши сжимал копье, длиною футов в восемь, настолько длинное, что, учитывая его малый рост, должно было казаться смешным. Но не казалось. Совсем не казалось.

Редхард выхватил меч и шпагу, защищаясь от сновавшего, как игла пряхи, наконечника копья. Ниши орудовал копьем с таким мастерством, о каком Редхард и не слышал, хотя доводилось ему видеть и виртуозную работу с копьем и прославленных ветеранов.

Пока что ему удавалось лишь одно — отступать, не глядя, куда, с трудом успевая отбивать или уклоняться от выпадов вездесущего копья Горного Отшельника.

Ниши явно гнал его куда-то, а потому Редхард сделал вдруг резкую, истинно заячью скидку вбок, еще, еще, еще, пока не описал круг. Ниши одобрительно улыбнулся. И тут копье его, наконец, ударило Редхарда в грудь.

…Спас Врага-с-улыбкой его корсет. Острие копья еще звенело от удара о сталь, как Редхард, бросив меч (шпагу Ниши выбил у него еще раньше), двумя руками схватился за древко и дернул на себя, пропуская копье сбоку. Он был сильнее Ниши и был уверен, что копье удастся вырвать. Но вышло иначе — Ниши, как бумажный, с небывалой легкостью, казалось, полетел за копьем, которое Редхард уже втыкал острием в землю и, опираясь на этот импровизированный шест, перескочил через Редхарда, намереваясь, очевидно, выдернуть копье из земли и, оказавшись за спиной у Врага-с-улыбкой, снова погнать его в нужном Ниши направлении. Но Редхард успел сильно ударить копье ногой по древку, и оно вылетело из рук Ниши, не успевшего приземлиться. Меча Редхард поднять не успел, когда Ниши с голыми руками кинулся на него, проскользнул под излюбленный боковой удар Редхарда и опрокинул того на землю, сев сверху.

Страшный грохот раздался в горном лесу — это Редхард, не вынимая «огнебоев» из кобуры, выстрелил в живот Ниши сразу из всех шести стволов, почти перерезав Горного Отшельника пополам. Сбросив с оплошавшего колдуна, Редхард отпрыгнул от еще живого и находящегося в сознании Ниши, подхватил свой меч.

— Ито-са ошибся. Или не ошибся, — проговорил Редхард, не сводя глаз с Ниши. Тот был все еще жив.

— Он не ошибся… Ошибся я, начав не с тебя… Вчера или несколько дней назад… А с этого толстого увальня… Ниямото… — глаза Ниши закрылись. Он был мертв.

Редхард, осмотрев Когу, понял, что тому помощь тоже уже не нужна. Не сдержавшись, он прошел к дому Ниши. Судя по всему, обряд тот уже начал или готов был начать — стены дома изнутри были безобразно измазаны, стояли плошки с черной краской и лаком, лежала глиняная кукла, с нацарапанным на ней именем «Ниямото». Редхард успел вовремя.

Неподалеку от куклы Ниямото он увидел белую полоску бумаги с написанным на ней своим именем. Он наклонился к ней, удостоверился, что слабый свет в хижине не обманывает его и на полоске точно написано его имя, вышел из дома, подобрал две тоненькие веточки, вернулся в дом и, взяв веточками полоску, вынес на воздух. В ней, прилепленный к бумаге каплей сосновой смолы, был один-единственный волосок. Ниши все же нашел его. Редхард развел маленький огонек, сжег страшную свою находку и вернулся в дом.

Он не рискнул тронуть ни куклу, ни алтаря, ни приготовленных к сожжению щепок местной породы дерева, дававших при сгорании сильный, неприятный запах и сильно трещавших в огне. Больше ничего, связанного со своей персоной, он не нашел.

Задерживаться в доме не хотелось, казалось, стены давят на него. Редхард спешно вышел, вернулся к телу Коги, замотал его, чтобы не испачкаться, в его же плащ, вскинул на плечо и неторопливо, по своим следам, тронулся в путь, надеясь до темноты вернуться к лошадям.

Редхард и неожиданные учителя

1

Несмотря на наступившее, наконец, лето, ветерок был, мягко говоря, довольно свеж. Редхард сидел на скале, отвесно уходившей в темное, мрачное море.

Несколько месяцев назад он прибыл в земли, которые почитал родными Ролло Огонек.

Он здорово изменился внешне — отпустил длинную гриву волос, на висках волосы были заплетены в тугие косички, отрастил небольшую, светлую бородку и усы. Хотя его вечное клеймо, подарок ведьм Веселого Леса, нельзя было бы не заметить. Его не скрывали ни усы, ни борода, ни косички.

На шрамах, как известно, волосы не растут. А уж на тех, что оставлены крючками в Веселом Лесу… Хорошо, что вообще зажили. Как и лаконичная надпись «ЗЛОЙ» на его лице.

Его знаменитую шляпу взяло море, говоря языком поэтов. А говоря простыми словами, он зазевался, любуясь с края скального уступа закатом, и ее попросту сдуло в море ветром. Хотя он не был уверен, что в море — ее просто куда-то унесло, но поиски, самые долгие и тщательные, не дали ничего, поэтому он и решил, устав, что шляпа утонула.

На этих берегах вторую такую сделать бы не взялись, одежды тут были отличны от одежд тех земель, откуда прибыл Редхард. Так что ему пришлось удовольствоваться глубоким и широким капюшоном, который мастерски приделали к его кожаному плащу.

Вначале он побывал на пепелище сада Ролло Огонька, еще на своей земле, куда он вернулся после приключения с Горным Отшельником. Там он и нашел клад Огонька, который и привез его родным сюда, в страну величественных фьордов, высоких гор, прекрасных долин, страной, над которой словно зависла печать некоторой суровости.

Родные, дружно решив, что Враг-с-улыбкой сумасшедший, деньги все же взяли и Редхард остановился у них пожить. Ему не хотелось домой. Обихаживали его, как могли, а крепкогрудая дочь хозяина постоянно то роняла из рук вещи, когда он, задумавшись, смотрел на нее, то, неся дрова для печи или ведро воды, словно случайно, всем своим видом давала понять, что ей недурно было бы помочь, что Редхард и делал. Забирая дрова из девичьих рук, он всегда ощущал, что Герда прижимается к его рукам своей грудью, но похоти в этом порыве не было, а было нечто иное, она словно отчаянно хотела передать ему себя всю.

И что бы ему, бродяге, было с ней делать? Увезти на родную землю? Она умерла бы от тоски по своим фьордам, да и даже Реббе отказал он в праве сопровождать себя, не надеясь защитить, а уж здесь… Нет, нельзя давать воли своим первым порывам. Обесчестить дочь приютивших тебя людей было бы как-то не совсем хорошо. Поэтому он все чаще сидел на краю обрыва, глядя в моря. Не понимая, что гонит его все вперед и вперед и что он хочет теперь найти. Раньше все было куда проще. Есть работа, есть деньги, есть повод двигаться вперед. Денег у него теперь было немало, после Веселого Леса и Горного Отшельника он здорово подзаработал. Но ему, как и на Востоке, не хватало дела. Он уже немало слышал и от хозяев дома, родного брата Огонька и его жены, а также и от Герды, кто населяет эти горы, воды и фьорды. Также они обучили его, как не раздражать местную нежить без нужды. Знания эти не раз пригодились ему, когда он уходил погулять в горы или выходил в море на рыбачьей лодке Олафа, как звали брата Ролло. Такая лодка звалась «аск» и, по сути, была обычным челном, выдолбленным из ствола дерева. Как и везде, нежить и нечисть ревниво охраняли свои границы и не стоило бесплатно искать забот на свою голову, если можно было попросту договориться. С некоторыми договариваться же было бесполезно.

Живя у родни Ролло, Редхард начал понимать, откуда взялось это неистовое буйство, одолевавшее порой Огонька, к ужасу мирных посетителей таверн и кабаков. В земле Ролло это было совершенно нормальным поведением подвыпившего мужчины. Люди здесь жили в обычное время мрачноватые, угрюмые, поглощенные тяжелым своим трудом на неласковой северной земле. А потому, когда дорывались они до веселья, то оно носило необузданный характер. Жили здесь люди, не сбиваясь в поселки, предпочитая отдельные родовые усадьбы под управлением главного, как правило, или старшего родича, или главного воителя рода. Нет, конечно, над воинами стоял вождь, звавшийся «хевдингом», а над «хевдингами» стоял «ярл», а над теми, в свою очередь, конунг. Но все же любая усадьба была, по сути, государством в государстве, а споры между жителями разных усадеб нередко приводили к поднятому оружию в честных поединках.

Упоминавшаяся же централизованная власть над миром Черной Пади, конечно, тут тоже имела место, но, скорее, чисто номинальное — слишком хлопотно было бы уследить за всеми вольными вождями, которые были не прочь попиратствовать в море, а то и устроить набег на чей-нибудь берег. Чтобы послать сюда коронные войска, нужен был бы огромный флот. Кроме того, ловить хевдингов с весны до начала осенних бурь не имело смысла, их корабли, как призраки, выходили из туманов то здесь, то там, быстро собирали свой урожай и пропадали в морях. А с началом осенних бурь коронное войско само не рискнуло бы выйти в море, тем более, идти в Северное Море, за которым и лежала родина Ролло Огонька. Что, впрочем, не мешало конунгам то и дело то приносить присягу на верность, то еще как-то демонстрировать лояльность к мудрой власти императора. В конце концов, нельзя долго и бесконечно кого-то дразнить, одно дело — легкий разбой с возвратом части добычи императору в виде исправно платившейся дани, другое — открытое неповиновение. В этом случае, как понимали северяне, император попросту обязан будет прислать сюда войска, причем в судоходное время. А так как их самих тут в это время не будет, то и некому будет защитить их дома и вернутся они к остывшим головням и руинам. Так что основной задачей конунга в сношениях с властью императора было сохранение подобия равновесия и демонстрация полного, безоговорочного послушания. Что те, на протяжении поколений, успешно и проделывали.

Вечерело, когда Редхард возвращался с прогулки домой. Идти было далеко, пока он шел, смерклось окончательно, и он решил попросту заночевать в поле, у нескольких стогов, очень гостеприимно стоявших посреди, как ему показалось, скошенного луга. Он наскоро вспомнил, не надо ли просить кого из нежитей о ночлеге в лесу, вспомнил, что просить об этом без толку и некого, а потом привалился, как всегда, полусидя к пышной и чрезвычайно плотной копне и, пристроив под руки рукояти «огнебоев», а так же меча и шпаги, покурил и вскоре уснул.

Разбудил его сильный удар по затылку, от которого наверняка бы искры из глаз посыпались, если бы глаза не были плотно закрыты. Он открыл глаза, спешно огляделся, уже готовый сражаться. Оказалось, что лежит он на спине, смотрит в ночное небо, а стог, у которого он устроился, исчез. Он приподнялся на локте, внутренне опасаясь, не похитила ли его какая нежить, пока он спал. Нет, это был все тот же луг. Да и стог его не совсем исчез, а степенно, приседая и поднимаясь, водил хоровод посреди скошенного луга с остальными стогами, также ушедшими со своих мест. Присмотревшись, он понял, что у стогов есть и руки, и ноги, а так же и головы. Машинально взвел он курок и щелчок словно громом прозвучал по лугу. Стога остановились, переглянулись и дружно, мягко попирая землю своими небольшими ногами, двинулись к нему.

Редхард достал и второй огнебой. О блуждающих стогах ему слышать еще не доводилось, а потому поможет ли тут серебро, он не знал. Но так было как-то спокойнее.

Стога окружили его, переговариваясь шуршащими, низкими голосами на неведомом ему языке, подозрительно посматривая на него огромными, суровыми глазами из-под соломенных своих бровей. Судя по всему, решали, что делать со свидетелем их танцев на лужку.

— Удумаете мне навредить, стану стрелять, — уведомил Редхард плясунов. Один тяжело вздохнул, другие, в свою очередь, тоже тяжело вздохнули. Тот, кто вздохнул, первым заговорил мягким, шелестящим слегка басом.

— Вот что вы, люди, за народ дурацкий, а? Сразу «стрелять, рубить, жечь». Тьфу, — он был явно расстроен.

— Я сказал, если станете вредить, — уточнил Редхард, встав на ноги.

— А если не станем? — уточнил другой стог, чуть пониже, но покрупнее.

— Тогда и я не стану, — уверил Враг-с-улыбкой.

— Опять за рыбу деньги. Или стрелять, или не стрелять. Другие мысли тебя вообще посещают? — еще грустнее вздохнул первый стог.

— Случается, — признался Редхард.

— И какие? — уточнил третий стог, остальные внимательно слушали.

— Не ваше дело! — возмутился Враг-с-улыбкой.

— Как хочешь, как хочешь, — грустно отвечал первый стог, бывший, судя по всему, тут главным, — просто мы подумали, что раз уж ты тут, может, составишь нам компанию? Тут скучно. Друг к другу мы давно привыкли. Потанцуй с нами!

— Э… Я не очень хороший танцор, — признался Редхард.

— А хороший нам и не нужен, он будет любоваться собой и ждать, чтобы им любовались другие, — возразил первый стог, — хватит уже кривляться, становись в круг давай!

И не успел Редхард ничего добавить, как соломенные, толстые, плотные, но мягкие лапы подхватили его, схватили за руки («огнебои» он уже убрал) и они закружились в танце. Танец был несложен, Редхард вскоре освоился и через какое-то время понял, что даже получает от танца в компании оживших стогов своеобразное удовольствие.

— Вот, — сказал первый стог, когда они натанцевались и остановились отдохнуть, — в другой раз помни, что между «стрелять и не стрелять» можно втиснуть уйму интересных, полезных и приятных вещей. Ты познакомился с нами, потанцевал, получил удовольствие. А начал бы стрелять? Ничего бы хорошего точно не произошло. Ни для кого.

— Согласен. Но скоро рассвет, — отвечал Редхард, — вам не пора на места?

— И то, — согласились стога хором и, простившись с Редхардом, степенно, мягко разошлись по своим местам.

— Я посплю тут? — спросил Редхард, дождавшись, пока первый стог замрет на месте.

— Спи, конечно, — согласился стог, Редхард вновь сел у его подножья, опустил капюшон на лицо и уснул.

Проснувшись, ощутил Редхард какую-то внутреннюю неловкость. Словно заноза села у него в груди и мешала спокойно дышать. Он должен был понять причину и вытащить эту занозу, а потому, пожелав стогу доброго утра, на что стог не ответил, снова уселся под него.

Вскоре он понял, что мешает ему. Ночной разговор с соломенным стогом словно что-то пробудил, словно разворошил что-то в его душе. «Убей или будешь убит» — учил Ролло и он никогда не сомневался в правоте этих слов. Правда Ролло была и его правдой. Но…

Но грусть, настоящая грусть, слышавшаяся в словах говорящего стога: «Или стрелять или не стрелять», сильно зацепила его. Стог был прав. Посередине у Редхарда словно ничего не было. И это почему-то было очень унизительно ощущать. Редхард, отложив мысль на потом, поднялся и, покуривая, пошел прочь от поляны разговорчивых стогов. Пошел в горы, а не туда, где жил все это время.

Он шел долго и упорно. Дорогу он давно потерял, но это не сильно его смущало. Враг-с-улыбкой прекрасно ориентировался в любой обстановке, с собой на боку у него висела сумка с едой, а что касается горной нежити и нечисти… Ну, тут уж как карта ляжет.

После очередного поворота горного серпантина, который то ли был тропинкой, а то ли нет, и только притворялся, Редхард встал, как вкопанный. На камне у тропы сидело чудовище. Огромного роста, с растущими на спине небольшими деревцами, но при этом одетое в груботканую одежду, обутое в кожаные сапоги и с традиционным ножом на поясе. Густая, седая борода спускалась почти до пояса, спутанные волосы чудовищной копной лежали на голове, а ростом страшилище было раз в пять выше самого Редхарда. Тролль, понял Редхард. Надо было или тихо сворачивать назад, или спешно что решать. Враг-с-улыбкой понимал, что его «огнебои» тут особой роли не сыграют, маловато оружие против этого гиганта.

Самому же троллю, судя по всему, было глубоко наплевать, что кто-то на него смотрит. Он загибал пальцы, шевелил губами и что-то чертил на земле сучком, толщиной с ногу Редхарда. Редхард поневоле заинтересовался математическими выкладками существа, которое, судя по слухам, умом не блистало. Он сделал шаг и огромные, задумчивые глаза тролля уставились на него, осмотрели с головы до ног, потом открылся волосатый рот и тролль молвил: «Чего надобно, человече?»

— Да я пройти хотел, — начал было Редхард.

— Лучше бы не хотел, — мрачно сказал тролль, поднимаясь.

— Это почему? — нехорошее предчувствие кольнуло Редхарда. Кажется, он чем-то разозлил этого гиганта.

— Да потому, что я опять сбился! — со злостью сказал тролль, с отчаяньем глядя на свои выкладки, начертанные на земле.

— А виноват, конечно, я, да, — сказал Редхард, взводя курки у «огнебоев». По глазам твари, решил он, в такое блюдо не промахнешься.

— Да ты-то тут при чем! И до тебя уже сбивался! — махнул тролль рукой и снова посмотрел на Редхарда, стоявшего с «огнебоями» в руках. — Никак, стрелять удумал?

«Или стрелять, или не стрелять. Середины нет» — вспомнил Редхард и неожиданно для себя убрал оружие.

— Я думал, что ты решил на мне зло сорвать, — признался он.

— Да с какого перепугу-то?! — возмутился тролль, — ну, принесла тебя нелегкая, так все равно я не могу их сосчитать! Забыл! Забыл, как отрезало! Столько лет не вспоминал, а теперь забыл!

— Что забыл-то? — спросил Редхард.

— Я забыл, сколько мне лет! — с отчаянием отвечал тролль и снова сел на камень.

— А тебе не одна разница? — спросил Редхард. Тролль внезапно встал, и лицо его озарилось улыбкой.

— А ведь и в самом деле, какая мне разница? Но, видимо, какая-то была? — тролль грозил снова впасть в задумчивость и Редхард принял меры.

— Ты лучше мне скажи, тролль, почему ты не спишь? День на дворе! Солнце! — сказал он, — ты в камень обратиться должен!

— Кто это тебе сказал? — с необычайным презрением спросил тролль, — те шмакодявки, которые спасаются от меня, едва завидев? Больше их слушай. Они тебе и не такого наговорят. Но ты прав, мне и в самом деле пора спать. Прощай. Но все-таки, зачем мне надо было узнать, сколько мне лет? — снова задумался тролль.

— Вспомнишь, когда поспишь, — твердо отвечал Редхард.

— Может быть. Я всю ночь считал. И запутался, — продолжая бормотать, тролль, который, как будто не видя, шел прямо в скалу. Редхард с некоторым злорадством ожидал, что тролль сейчас врежется башкой, но тот ушел в скалу, как в открытую дверь. Лишь сверкнуло на миг груда золота, лежащая в пещере, и мрачно просверкали драгоценные камни. Скала закрылась.

Редхард сел на камень и закурил. Со вчерашней ночи что-то подспудно, но сильно, он чувствовал это, поменялось в нем. Он не хотел этого признавать. Но сделать это, видимо, придется. Нет, конечно, он и раньше не всегда убивал, порой менял жизнь на знания, как в случае с неугасимой трубкой, да и не только. Но никогда не сомневался, стреляя. А теперь его посещали странные мысли. Может, есть и третий путь? Но с другой стороны, такие мысли посещали его, ведьм того же Веселого Леса они не мучили, они просто убивали, когда хотели, портили, когда хотели, поджигали, когда хотели. И не только их. Если слишком близко подпустить к себе мысль о том, что можно не стрелять, то в конце концов, а скорее всего, очень скоро, просто будешь убит и не в неравной схватке, а как глупый баран, приведенный на бойню.

Но что-то в этой мысли все же было. Возможно, не только решение вопроса «стрелять или не стрелять» вместе с его серединой, о которой ночью толковал стог. Возможно, это просто была новая оценка смерти?

…Человек в странной одежде, напоминавшей короткую рясу с капюшоном и длинных штанах, сидя у специальной подставки, пристально смотрел на Редхард в кристалл. Он сидел, переплетя пальцы у лица, отчего лица его не было видно, смотрел в кристалл на сидящего на камне Врага-с-улыбкой и, казалось, читал его мысли.

— Что, отец Рис? Уже близко? Нет, кажется, пока нет. Но хотя бы парень выбирает верное направление. А дальше, понемногу, мысли пойдут туда, куда мне надо. Вернее, куда нам с ним обоим надо, — прошептал он…

Редхард поднял голову, словно почуял на себе чужое внимание и отец Рис спешно погасил кристалл. Нет, Враг-с-улыбкой не смог бы его увидеть, но мог сбиться с мыслей, которым так радовался человек в странной одежде.

Редхард внимательно, но не поспешно, осмотрелся. Чувство, будто кто-то только смотрел на него, ушло. И теперь вернулось снова. Но имело оно уже другой оттенок. В горах родины Ролло Огонька водилось столько всего, что немудрено, что на тебя кто-то постоянно пялится и очень хорошо, если просто из любопытства.

Редхард развел костер, пообедал очень скромно, покурил и снова тронулся в путь. Тропа пошла вниз, он спустился с горы в чудесную небольшую долину, посредине которой стояла большая, крепкая усадьба, обнесенная высоким частоколом, паслись по долине коровы и кони, суетились во дворе женщины.

Враг-с-улыбкой прекрасно понимал, что человек с его лицом прилива доверия вызвать не может, но ему очень захотелось, после общения со стогами, сбившими его с панталыку и беседы с троллем, который не обращал внимания на солнце, поговорить с нормальными, живым людьми. При условии, что сама усадьба — не наваждение, Горные Жители были способны и не на такое. Он взял в руки серебряную монетку и неспешно, не таясь, пошел к частоколу. Вскоре ему навстречу вышел, видимо, хозяин усадьбы, держа в руках тяжелую секиру.

— Привет тебе, хозяин. Я Редхард, Враг-с-улыбкой, друг погибшего Ролло Огонька, брата Олафа, у которого я и остановился. Я гулял в горах, устал (тут он покривил душой) и решил зайти к вам.

— Друг Ролло Огонька… Я знавал его, он был смелый человек, но предпочитал носиться по полям и лесам за чудовищами, чем ходить в честные набеги. Входи, Редхард, будь моим гостем. Меня ты зови Ульф.

Они просидели за столом до наступления сумерек, разговаривая то о хозяйстве Ульфа, то о том, что сестру его увели в горы местные Горные Тролли, правда, дали отступного, не надули, подсунув, как водится у них, какой-нибудь дряни вместо золота, то о работе Редхарда, которая вызывала у Ульфа и его семьи живейший интерес. Редхард рассказал им о своих приключениях в Веселом Лесу, опустив интимный момент со змелюдем. Ульф, внимательно слушавший, дождался конца рассказа, восхитился, вышел на двор, проверил ворота и снова сел за стол. Упала ночь.

— Ты смелый человек, Враг-с-улыбкой, если после такого, — Ульф бесцеремонно показал пальцем на шрамы Редхарда, — не оставил своей работы. Но ведьму ты бросил правильно. Хотя, конечно, лучше бы ты и ее убил.

Редхард промолчал и хозяин, поняв, что допустил некоторую бестактность, тоже смолк и в доме воцарилась тишина.

— А здесь ты ищешь работы, Редхард, или просто приехал отдать дань уважения родне Ролло? — нарушила тишину старшая жена Ульфа.

— Как получится, — пожал тот плечами, — пока мне никто ничего не предла… — слова его были нарушены диким воем с гор, воем, в котором не было, казалось, ничего ни человеческого, ни звериного, казалось, что сам камень, из которого состояли горы, выл на Луну от безысходной тоски.

— Что это? — спросил Редхард, когда вой стих.

— Это? Это воет жуткое чудовище, которое живет в Колодезе Стенаний, по ночам оно воет от тоски и жажды человеческой крови. Но пока что с гор оно не спускалось. Многие отважные воины ходили, чтобы убить его, но назад никто не вернулся. Теперь мы можем лишь ждать, чем все кончится, — отвечал ему Ульф.

«Убить, — подумал Враг-с-улыбкой, — или стрелять, или не стрелять, середины нет? Бред».

— Пора спать, — снова заговорил Ульф и вскоре дом уснул, погас очаг, раздавался многоголосый храп, и мелькали по стенам странные тени, никому, впрочем, ничего плохого не делая.

Редхарду спалось плохо. Утром он встал вместе с женщинами, то есть, с зарей. Ульфа в доме не было.

— А где ваш хозяин? — спросил Редхард.

— Он ушел еще до света, — отвечала младшая жена Ульфа.

— Понятно, — ответил Редхард и пошел на двор, где умылся, утерся рукавом, вернулся в дом, заварил себе чаю, которого предложил и женщинам, отказавшимся от незнакомого напитка, взял со стола ломоть хлеба с сыром, приготовленных к завтраку и снова вышел из дома, уселся на бревно, уже просохшее от ночной росы и, попивая чай, любовался роскошным видом долины и просыпающихся гор.

В воротах появился Ульф, с ним было еще несколько человек, высоких, крепких, бородатых мужчин, все, как на подбор, вооруженные секирами. Редхард незаметно взвел курки «огнебоев», делая вид, что потягивается.

— Здравствуй, Редхард, — начал Ульф, — как спалось тебе под моим кровом?

— Здравствуй и ты, Ульф, спасибо, спалось прекрасно.

— Эти люди — хозяева соседних усадеб, которым тоже надоело ждать у моря погоды. Я имею в виду, спустится с гор это чудовище, или нет, и, если спустится, то когда? Мы пришли узнать, какую цену ты запросишь с нас за то, чтобы спуститься в Колодезь и убить эту тварь?

— Вот и работа, — усмехнулся Редхард, — я беру дорого и только золотом.

— Мы так и думали. Смотри, — Ульфа размотал тряпки небольшого узелка, который достал из-за пазухи. Было там несколько золотых монет, явно из разных стран, пара небольших золотых слитков и пригоршня золотых украшений с камнями. Редхард прикинул стоимость содержимого узелка и отрицательно помотал головой.

На свет появился второй узелок, еще меньше, но на сей раз только с драгоценными камнями. Редхард взял на пробу несколько, посмотрел огранку, поискал скрытых повреждений, но ничего не нашел.

— Этого будет достаточно, — сказал он, — половину сейчас, половину потом. Еще мне нужен проводник.

— Договорились, — отвечали соседи Ульфа, и они ударили по рукам.

— Я сам провожу тебя к Колодезю Стенаний, — сказал Ульф, когда соседи ушли с его двора, отдав Редхарду первый мешочек и оставив на хранение Ульфу второй.

— Сколько до него идти? Мне бы не хотелось прийти туда ночью, — негромко сказал Редхард.

— Я живу к нему ближе всех. Если выйдем сейчас, то к полудню я приведу тебя к скалам, скрывающим и подходы к Колодезю, и сам Колодезь. Сам я туда, разумеется, не пойду, — предупредил Ульф и вопрошающе уставился на Врага.

— Справедливо. Вы платите и имеете право только указывать работу, — сказал Редхард вполне искренне. — Но мне хотелось бы узнать побольше о той твари, которая там живет.

— А вот тут помочь тебе не сможет никто, — покачал Ульф огромной головой, чем-то напомнив Редхарду давешнего тролля, — никто не вернулся оттуда. Сама тварь никому не попадалась в горах. Никто не видел ее. Даже наша местная колдунья, поверь, очень хорошая колдунья, с Сиимских топей, не видит ее, какое бы колдовство она не применяла.

— С Сиимских топей… Это говорит о многом, в первую очередь о том, что это хорошая колдунья, плохие там не выживают, — снова согласился Редхард. — Хорошо. Пошли. Но чем я докажу, что убил эту тварь? Надо что-то принести?

— Тварь воет по ночам сотни лет. Каждую ночь. Если ночью он промолчит, значит, ты убил ее. Она выла и тогда, когда убивала тех, кто пришел за ней. И зимой, и летом, круглый год, в одно и то же время, чудовище воет, тоскуя по нашей крови. Заткни ей глотку — и получишь второй мешочек! — Ульф похлопал себя по груди, куда спрятал вторую часть оплаты за работу.

— Хорошо, — пожал плечами Враг-с-улыбкой.

И они, не заходя в дом, двинулись в горы.

Идти было тяжело. Преимущественно, они не шли по склонам, а карабкались вверх, с риском упасть, но Ульф, несмотря на свои размеры, был настолько ловок и проворен, что Редхард ни разу не оказался в опасном положении. Потом подъем кончился, перед ними широкая тропа вела к вершине горы.

— Там, на вершине, горло Колодезя. Хочешь посмотреть? — в голосе Ульфа не было страха, но и большого подъема тоже не ощущалось.

— Тропа ведет прямо к Колодезю? Нигде не надо карабкаться? — уточнил Редхард.

— Нет, она идет прямехонько к Колодезю, — уверил его северянин.

— Тогда я пошел. Жди меня здесь. Если там спуститься не получится, ты покажешь мне другой вход.

Ульф кивнул. Редхард быстро зашагал вверх по тропе. Казалось, что эту тропу сделали специально, настолько она была гладкой, утоптанной и твердой. Следят за ней, что ли? Кто? Тролли?

За своими рассуждениями Враг-с-улыбкой подобрался к Колодезю Стенаний. В самой вершине горы пробит был идеально круглый зев Колодезя, в котором царила кромешная тьма. Редхард лег на живот и осторожно перевесился через край, напрягая зрение и жалея, что не может на миг обратиться в змелюдя с его ночным зрением.

Он ничего не разглядел, ничего не услышал. Но нутром чувствовал, что в Колодезе Стенаний кто-то есть. Причем именно под ним, стоит лишь спуститься. Но у Редхарда не было с собой никакой веревки, кроме того, он почел бы идиотизмом спускаться в кромешную темень, чтобы на дне встретить неведомую тварь. Он даже глубины Колодезя не мог определить, может, тут нужна веревка ярдов в тысячу! Он отполз от края, встал на ноги и пошел обратно к Ульфу.

— Спуститься там невозможно, — коротко поведал он и Ульф не стал его расспрашивать, повернул куда-то влево, в скальный распадок и вскоре привел Редхарда к разлому в стене горы.

— Вот, — торжественно сказал Ульф, — это еще один вход в Колодезь. Туда и ушли все, кто искал смерти твари, а нашел свою.

— Рекомендации великолепные, — пробормотал Редхард, — а теперь я пошел.

И он, не прощаясь, зашагал в гулкую тишину скальной трещины.

Сначала хватало света с воли, а затем оказалось, что в скальном разломе есть какое-то свое, странное освещение, свет был будто рассеян в воздухе, тьма переливалась сиреневым, а по полу стелился зеленоватый туман. Лабиринта тут не оказалось, вскоре Редхард увидел перед собой еще один разлом, а точнее, аккуратно обработанный проход в какую-то пещеру. Света в разломе хватало, чтобы не переломать себе ноги, но пещеру он осветить не мог. Редхард не видел со своего места, кто ждет его там.

«Огнебои» его были взведены еще у входа в разлом, теперь он достал их из своей сбруи, поудобнее передвинул перевязи с мечом и шпагой и, подождав немного, бесшумно стал красться ко входу.

В пещере, куда вошел Враг-с-улыбкой, освещение было иное — рассеянный свет шел сверху, посмотрев туда, Редхард увидел тот самый зев Колодезя Стенаний, куда он недавно смотрел сверху.

— Кто здесь? — прошипел чей-то низкий, жутковатый голос. Голос был чем-то ему знаком. Он мучительно напрягал память, и она не подвела его — это был его голос. Таким же он говорил, когда бывал в обличии змелюдя.

— Так, значит, чудовище, которое убивает людей и готовит кровавый набег, простой змелюдь? — усмехнулся Редхард в сумрак, медленно продвигаясь все глубже в пещеру.

— Ты знаком со змелюдями? — жуткое шипение явно выражало удивление.

— Да, но ты не ответил на мой вопрос, — сказал Враг.

— Я убивал лишь тех, кто приходил убить меня. И я предлагал им честный обмен, но им непременно надо было именно обезглавить меня и сжечь, а это меня не устраивало.

— А фунт серебра в голову тебя устроит? — спросил Редхард.

— Посмотрим, — прошипел голос и пещера озарилась вдруг ровным, желтоватым светом. Редхард огляделся. Он стоял в идеально круглой пещере, чьи стены были обработаны каким-то неведомым ему материалом и испещрены неведомыми рунами и непонятными рисунками. Он обвел глазами помещение и вскоре увидел хозяина таинственного склепа.

Змелюдь лежал спиной на плоской плите, тяжело дышал, временами шевелился, но молчал. Редхард медленно подошел к нему, тот затих, лишь подергивался кончик его хвоста.

— Так это ты, змелюдь, убивал тут людей? — повторил Редхард.

Жуткая голова змелюдя приподнялась и на Врага-с-улыбкой мрачно, устало посмотрели два багровых глаза.

— Не может быть, — прошипел змелюдь.

— Что? — глупо спросил Редхард.

— Что я вижу еще одного змелюдя под оболочкой человека, дурак, — прошипел змелюдь, по-прежнему беспокойно дергаясь, но не вставая.

— И что? — вопрос Редхарда опять прозвучал глуповато.

— Я — последний Настоящий на этой Земле, на этой планете. Я последний пришелец с далекой звезды, кое-где ее называют Сириусом… В каком-то смысле — я твой настоящий живой предок. Змелюди, по сю пору живущие в недрах планеты — наши потомки. А вот змеелюди, которые живут там же, которые и создали сеть катакомб, опутавших мир, нет — они уже были тут, когда бы обрушились с неба. С той далекой звезды. С Сириуса.

— А как называешь ее ты? — спросил Редхард, присев на плиту рядом.

— Таджиучи-О, Домом, — прошептал ящер, — домом, куда я хочу вернуться! — шипение его стало умоляющим: «Ты тоже змелюдь, как и я, хоть и не от рода. Помоги мне!»

— Чем я могу тебе помочь? — жалость охватила Врага-с-улыбкой. Жалость, но еще сильнее — любопытство.

— Разве ты не видишь штыря в моей груди? — просипел змелюдь, головой указывая себе на грудь.

И тут Редхард действительно увидел то, что сразу не заметил — точно из середины груди несчастного змелюдя торчал, приколов того к скале, как бабочку, прозрачный, голубоватый штырь, словно сделанный из света и танцующих в нем пылинок.

— Вижу, — завороженно прошептал Редхард, — кто это сделал и чем тебе помочь?

— Это сделал такой же пришелец со звезд, как и я. Он ненавидел меня и прежде, чем мы улетели домой, успел прибить меня тут, к этой скале. Другие братья подумали, что я решил остаться, так как я не смог мысленно отозваться на их зов, пока этот штырь сидел в моем теле. Я не мог ни освободиться, ни умереть. Они… Они улетели без меня. Это поистине страшное оружие. Оружие одного удара, его можно использовать только один раз. Только тот, кто еще остался змелюдем, может его увидеть и достать. Немало змелюдей бродит в катакомбах под землей, но мне не повезло, сюда не пришел ни один из них, не увидел этого штыря… Ты увидел. Достань. Достань и забирай это, — змелюдь разжал кулак, на ладони его лежал огромный, прекрасно ограненный, темно-синий топаз.

— Так как же ты убивал людей, если ты прикован к скале? — спросил Редхард.

— Настоящий пришелец со звезд может убить человека, своего убогого потомка, силой духа. А теперь достань.

— А ты не боишься, что ты тут же умрешь? Извини. Дурацкий вопрос, — устыдился Редхард.

— Тысячи лет я провел здесь, мечтая о смерти или свободе. Или свободе в смерти. Когда ты вытащишь штырь, уже неважно будет, останусь я жить или умру — я все равно смогу вернуться домой. Достань, — в голосе ящера не было никакого пафоса или надрыва, он просто просил, возможно, его убить.

— Сначала взвой так, словно с тебя живьем снимают шкуру, — сказал Редхард и вытащил меч, — еще мне нужно будет немного твоей крови.

— Бери, — кивнул ящер и Редхард неглубоко полоснул его по ладони другой руки, стараясь не повредить сухожилий. И тут ящер, не предупреждая, взвыл, коротко, но так ужасно, что Редхард в ужасе отшатнулся. Так выла бы душа, выдираемая из тела злыми духами.

— А теперь достань, — снова сказал ящер, — я сделал, что ты просил.

К чести Редхарда будь сказано, он не колебался. Двумя руками он вытащил штырь, легко вышедший из скалы и пленный змелюдь, неверяще охнув, встал на ноги. Пошатнулся и упал, обращаясь в прах. Но над горсткой праха поднялась синеватая, прозрачная фигура, точь-в-точь напоминавшая плененного змелюдя. Она поклонилась Редхарду и легко, свободно заскользила вверх, из каменного колодца, которого так боялись жители этих гор. Она спешила вернуться домой.

Редхард, перезарядив их свинцом, разрядил в воздух оба «огнебоя», рискуя вызвать обвал и, выждав какое-то время, стал выбираться из Колодезя Стенаний, подобрав из праха на земле сапфир, обещанный ему пришельцем с Таджиучи-О.

Он снова подумал об убитых тут северянах, вся ошибка которых была в том, что они шли только лишь затем, чтобы убить или умереть. Середины для них не было. И кто выиграл? — думал Редхард, пробираясь к выходу из Колодезя Стенаний.

Он вернулся к Ульфу, ожидавшему его у входа в скальный разлом, в глубине которого был один из входов в Колодезь, через который попал туда Враг-с-улыбкой.

— Я слышал дикий, предсмертный крик твари! — ликующе вскричал он, с восторгом глядя на окровавленный меч, — и слышал твои выстрелы! Тварь мертва?

— Мертва, — устало отвечал Редхард, хлебнув из своей фляги, — ее всосала земля, нельзя было что-то взять от нее.

— И не надо. Думаю, ее слышали по всей долине, — успокоил его Ульф, протягивая Врагу-с-улыбкой второй мешочек. Тот небрежно, не проверяя, сунул его за пазуху, где уже грелся сапфир последнего пришельца со звезды.

Страшный грохот, раздавшийся после этих слов за их спинами, заставил их оглянуться. Вершина горы медленно проваливалась внутрь себя.

— Бежим! — крикнул Ульф, и они бросились бежать. Но вскоре грохот прекратился. Последнее убежище Настоящего пропало навсегда, вместе со своим волшебным светом и странным рисунками на стенах.

Они спустились с горы, на которую так упорно карабкались и Ульф, наконец, решив, что раз уж они связаны теперь такими плотными узами, задал давно, видимо, мучивший его вопрос.

— Скажи, а ты и вправду злой? — указал он пальцем на клеймо Редхарда.

— Как собака, — спокойно ответил Редхард, повернув к нему свое жуткое лицо.

2

…Они окружили его, когда он готовился к ночлегу на небольшой площадке в скалах, прекрасно просматривающейся, с единственным подходом. Он решил не возвращаться пока в усадьбу к родне Ролло, а постранствовать по неведомой стране.

Казалось, что они вышли прямо из скал, окружавших его. Больше было попросту неоткуда. Солнце уже село, лишь костер Редхарда разгонял мрак горной ночи. Шестеро огромных, крепких мужчин. Редхард даже не уверен был, люди ли это — слишком они были велики даже для этой страны высоких и мощных людей. Грубые, словно из камня вытесанные лица, густые гривы светлых волос, длинные бороды, грубая, холщовая одежда. Вооружены они были по-разному, кто мечом, кто топором, у одного было копье, но в левой руке каждый держал щит.

Редхард быстро вскочил на ноги, но один из этих огромных людей быстрее молнии оказался рядом и резко сорвал с Редхарда его кожаную сбрую с огнебоями, схватил за грудки. Редхард ответил на грубость сокрушительным ударом в подбородок, его руку прострелило болью до плеча, а чудище лишь отпустило его рубаху и отшатнулось, тряся головой. Редхард успел достать меч и шпагу и понял, что он в кольце щитов. Ловить тут было нечего. Кто это? Что им нужно? Если просто убить, то почему не подождали, пока он не уснул, хотя бы? А с другой стороны — зачем? Так и так ему деваться некуда, себя он обманывать не стал бы.

Но сдаваться он не умел, потому ощетинился оружием, поигрывая мечом и шпагой.

— Ребята, я вас не знаю. Что вам нужно? — спросил он негромко, спокойно.

— Чтобы ты пошел с нами, человек со шрамами. Тебя желает видеть наш конунг. Собирайся и пошли, чтобы через десять вдохов и выдохов ты был готов. А нет — значит, будем разговаривать по-другому, — низким, рычащим голосом сказал, видимо старший из этих вынырнувших из скал не то людей, не то… Не то невесть, кто.

— А как — «по-другому»? — с интересом спросил Редхард, слегка склонив голову набок.

— Ладно, — решил старший, — хватит впустую слова тереть, — и слегка мотнул головой. И вся орава кинулась на Редхарда. Терять тому было нечего, шпага его нашла брешь между щитов и один нападавший выронил оружие, скрипя зубами от боли в проколотом насквозь плече. Очевидно, получен ими был строжайший приказ Редхарда не убивать, так что какое-то время им пришлось с ним повозиться, нажив себе несколько шрамов, а один был ранен тяжело. Но исход схватки был предрешен, его просто задавили, прижали к скале щитами и быстро скрутили руки. Краем глаза он заметил, что один из нападавших собирает его вещи, в том числе и сбрую с «огнебоями» и завязывает все это в плед Врага-с-улыбкой. Двое тащили Редхарда, двое поддерживали тяжелораненого, а пятый, вожак, шел впереди.

Да, они в самом деле вышли из скал. Старший пробормотал что-то и скала расступилась, как кисейные занавеси. Они вошли внутрь.

Откровенно говоря, Редхард, оказавшись внутри горы, где было темно и очень тепло, ничего хорошего от стражи не ждал. Кто знает, как воспользуются они темнотой, уж пару раз по ребрам дадут обязательно. Но тут вспыхнул неяркий желтый свет и Редхард увидел себя и свою страже в длиной галерее со сводчатым потолком. Петляла она самым прихотливым образом, но видно было, что галерея эта — не капризное творение природы. Но кто мог прорезать в скале такую сложную тропу, зачем? И что за люди его пленили? И, что самое интересное, зачем он им нужен?

Сопровождающие его молчали, даже не смотрели на него. Отношение их к нему можно было смело назвать равнодушным. Напрашивался очевидный вывод — тот, кто велел им привести его, был слишком важной и авторитетной персоной для его стражей. Опять ковен?! Не похоже, взяли его безо всякого колдовства. Хотя, может, это низшие слуги? Мелькнула было шальная мысль снять амулет с шеи — облик змелюдя дал бы ему некоторое преимущество, но тут он понял, что просто занимается ерундой — старается не думать о конце их путешествия. Даже сними он амулет, змелюдем он станет, в лучшем случае, к утру. Да и что ему делать здесь, в облике змелюдя или своем собственном? Перед ним-то скала кисеей точно не расползется.

Галерея, наконец, кончилась. Редхард со своим кортежем вступил в огромный зал, украшенный колоннами. Работа двергов, привычно, не задумываясь, определил Редхард. Дверги не строили, а вырубали свои дворцы в теле скалы, не пользовались кирпичами и прочими строительными блоками. Скала — вот был единственный материал для их построек.

В центре залы стоял огромный, дивно разукрашенный каменный трон. Сначала Редхарду показалось, что сидит на нем человек, но он тут же понял, что сидевший человеком быть не может — он был минимум в два раза выше самого высокого из пленивших Врага-с-улыбкой. На чудовищной ширины плечи был наброшен тяжелый плащ, искрившийся в желтом свете пещеры, источник которого Редхард так еще и не определил. Густая, седая борода сидевшего на троне опускалась почти до его украшенного серебром широкого пояса. Седая грива его волос была схвачена обручем белого, неизвестного Редхарду, металла. Он сидел, подперев голову ладонью, и смотрел прямо в глаза Врагу-с-улыбкой. Он лениво повел рукой и стража Редхарда моментально, вместе с раненым, исчезла в каком-то неприметном переходе. Лицо того, кто сидел на троне, было словно вырублено из какой-то особо твердой горной породы, резкие, грубые черты его говорили о том, что он умеет только повелевать. Взгляд его синих, льдисто-синих глаз словно давил на плечи Редхарду, но тот так и остался стоять, не склонившись, как сделали приведшие его стражи, в поклоне. Сидевший на троне усмехнулся и поманил Врага-с-улыбкой к себе. Тут только заметил Редхард, что узел с его вещами лежит возле его ног. Сидевший на троне перехватил его взгляд и рассмеялся грубым, низким смехом.

— Если хочешь, можешь снова навесить на себя все свое железо, человек. Мне оно не мешает, а тебя, видимо, успокаивает, — своды залы огласил тяжелый, жесткий, холодный голос. Редхард так и сделал. Надев на себя сбрую с «огнебоями» и перевязи со шпагой и мечом, он почувствовал себя увереннее, хотя прекрасно понимал, что вряд ли его оружие поможет ему. Тут только заметил он огромный, тяжелый, мерцающий голубым светом меч без ножен, небрежно прислоненный к левому подлокотнику трона. Он прикинул его длину и понял, что даже для гиганта на троне этот меч мог служить только двуручником.

— Думаю, что ты хотел бы спросить меня о чем-то, — снова усмехнулся гигант чему-то своему.

— Да. Я хотел бы знать, с кем имею удовольствие говорить и почему твои подручные пленили меня.

— Когда-то люди, живущие в этих землях, называли меня Горным Королем. Те, кто пленил тебя и те, кого еще ты можешь встретить в моем дворце — последние потомки тех людей. Теперь люди, живущие в долинах и на горах если и вспоминают обо мне, то величают Горным Конунгом, ничего не помнят о тех временах, когда мы соседствовали, когда они приносили мне дары, а я оберегал их от троллей и прочих чудовищ, которые так же живут в этих горах. Я пожелал увидеть тебя во-первых, потому, что ты улегся спать на площадку, где раньше люди оставляли мне свои подношения. Я подумал было, что ты, возможно, знаешь об этом и лег там спать для того, чтобы попробовать встретиться со мной. Во-вторых, потому, что я разглядел в тебе двойственность, неприсущую людям. Ты не совсем то, чем кажешься. Да, я вижу человека, чье лицо украшено шрамами, говорящими о силе и мужестве, но сквозь тебя явно и мрачно смотрит на меня порожденье тех времен, когда даже я, Горный Король, был юным.

— Ведьмы обратили меня в змелюдя, — пояснил Редхард, — я выгляжу человеком только тогда, когда ношу на шее мой амулет, — он шагнул ближе к трону и, достав цепочку, показал тому, кто скромно величал себя Горным Королем, свой амулет, крошку звезды, сбившейся со своего ослепительного и короткого пути. Король всмотрелся в амулет, покивал, словно соглашаясь с чем-то и жестом позволил убрать амулет снова под рубашку.

— Честно говоря, мне жаль, что я ошибся, и ты не искал со мной встречи. Скажу больше, я вижу, что ты человек, который охотится на нежить и нечисть, к которой, постаравшись, можно отнести даже меня.

— Да, я сожалею, что разочаровал тебя, но я просто остановился в твоих горах переночевать, — согласился Редхард, — мне никто не говорил, что в здешних горах есть места, где можно встретить твоих слуг и уж тем более, не говорили мне и о тебе. Даже не упоминали, хотя от количества остальных, перечисленных ими существ, пухнет даже моя голова.

— Жаль. Жаль. Жаль. Я хотел бы вернуть наши добрососедские отношения с людьми и дело отнюдь не в подношениях, как ты мог бы подумать. Но как можно говорить о добром соседстве, если они уже не помнят даже, что у них есть такой сосед. Напомнить? Они испугаются. Станут приносить жертвы сначала богам, потом пойдут войной, потом решат, что поняли мою волю и станут приносить свои жертвы мне. Я не желаю такого. Просто порой мне очень тяжело ощущать себя чем-то, случайно попавшим в этот мир из тех его времен, когда он был юным.

— Одиночество… Да, я знаю, что такое одиночество, — негромко, словно думая вслух, сказал Редхард и неожиданно Горный Король встал со своего великолепного кресла.

— Так думают многие. Я верю тебе, верю, что и ты знаком с этим чувством. Но поверь мне, это еще не самое страшное одиночество, вокруг тебя, захоти ты этого, всегда будут те, кто пусть слегка, но разбавит его. Я лишен даже этого. У меня есть слуги и есть я сам. И знал бы ты, Редхард («Я не называл своего имени!» — подумал Редхард), как же я от себя самого устал! Иногда, ночами, когда я точно знаю, что вокруг моего дворца, хотя все горы — мой дворец, но эта гора — наибольшая и потому главная, так вот, когда я убеждаюсь, что возле моего дворца нет людей, я выхожу на волю, сажусь на самую вершину горы и смотрю в долины. Тогда я чувствую, что я еще жив. Я вижу горящие внизу огоньки, вижу звезды и месяц, мое чело овевает прохладный ветер, принесший мне привет от морских глубин… В такие моменты я особенно остро жалею, что рядом нет человека. Любого, кого я встретил бы в эту минуту, я сделал бы богатым, если он беден, здоровым, если он болен, сильным, если он слаб. Но нет. Мне не дано уже даже этого. Мои слуги привели тебя ко мне, я мог бы навсегда оставить тебя здесь, возле себя, отнять твой амулет и видеть последний отголосок, оставшийся на земле от тех времен, когда никому не надо было объяснять, кто такой Горный Король. Но я не сделаю этого. Такие поступки — удел рабов. Я благодарен тебе за то, что ты на миг позволил мне побыть самим собой, тем, что я был когда-то. Чем я могу вознаградить тебя?

Жалость, не унизительная, а уважительная, но острая жалость уколола жесткое сердце Врага-с-улыбкой. Возвышавшийся над ним Горный Король, величественный, могущественный, был куда более несчастлив, чем он сам — с поломанной спиной, змелюдем внутри себя и ужасающим своим лицом. И никто не мог помочь Горному Королю.

— Ничем. Я зарабатываю деньги сам, значит, не стану просить о богатстве. Я лечу себя сам, не стану просить и исцеления. Я силен настолько, что могу жить в этом мире и глупо просить большей силы. Но я скажу, что я благодарен тебе, Горный Король, — отвечал Враг-с-улыбкой, — я видел того, кто, несмотря на куда более страшное одиночество, чем мое, все же горд, величественен, самодостаточен и силен. Это — ты, — и Редхард с почтением, не торопясь, поклонился Горному Королю.

— Я все же вознагражу тебя, нет, я не оскорблю тебя ни милостью, ни подношением, Редхард, — отвечал Горный Король, помолчав, — я покажу тебе подлинное одиночество. Куда более ужасное, чем даже мое. Хочешь? В те минуты, когда одиночество будет проверять твой хребет на прочность, ты вспомнишь эту картину и рассмеешься одиночеству в лицо.

— Да. Это будет величайшим даром, на который я мог бы вообще рассчитывать в этой жизни, — отвечал Враг-с-улыбкой.

— Закрой глаза и не открывай, пока я не скажу. Дальше делай, что хочешь, только хорошо думай, прежде, чем сделать, — великан шагнул к Редхарду и взял его руку в свою каменную ладонь. Меч свой, как отметил Редхард, прежде, чем зажмуриться, Горный Король оставил у кресла. Редхард закрыл глаза. Тишина горного дворца через миг сменилась звоном бегущей по камням воды. Редхард открыл глаза, а Горный Король отпустил его руку.

Неба над ними не было. Та серая, мертвая, безжизненная, словно намазанная равнодушной рукой маляра, пелена, ровным слоем лежащая от горизонта до горизонта, была чем угодно, но назвать ее небом не повернулся бы язык. Сероватая же, ровная, гладкая земля, на который стояли Редхард и Горный Король, могла бы поспорить с местным небосводом. Ни травинки не виднелось на ней, ни бугорка, ни холмика. Мутно-желтым потоком бежала узкая, но бурная река и весь вид ее, казалось, говорил о том, что она непригодна не то, что для питья, но даже переходить ее вброд и то опасно для живого человека.

— Пошли, — негромко сказал Горный Король и они пошли вверх по течению отвратительной реки.

…Река, вверх по которой шли путника, у истока своего медленно, непрерывно стекала из огромной пасти и лишь потом набирала ход. Обладатель чудовищной пасти, которую он не смог бы закрыть, так как между верхней и нижней челюстью вставлен был огромный меч, лежал на земле. Огромный волк, чудовище, размерами превышавшее любой из виденный Редхардом, кораблей, лежал на боку, бока его тяжело вздымались, а лапы были туго стянуты лентой, переливавшейся всеми цветами радуги. И отчего-то на душе становилось особенно тяжко от ярких ее цветов в этом безжизненном месте. Присмотревшись, увидел Редхард, что лента глубоко врезалась в шкуру исполина и из-под нее медленно, маленькими каплями, постоянно сочилась кровь.

— Он постоянно пытается вырваться, — с жалостью сказал Горный Король.

— Фенрир, чудовище, обманутое богами, чудовище, которое пожрет солнце! — негромко ахнул Редхард.

При звуках их голосов, прозвучавших в мертвой тишине майским громом, Фенрир открыл свои огромные, янтарно-желтые глаза. Он отчаянно завыл, задергался, стараясь освободиться, но лента лишь глубже врезалась в его плоть и он оставил свои попытки.

— Никто и никогда, кроме меня, а теперь и тебя, не приходят сюда. Этот несчастный со своей великой судьбой не знает дня, когда он освободится и потому пытается, испытывая ужасные муки, сделать это постоянно. Нет здесь ни дня, ни ночи, ни ветра, ни снега. Лишь скала, к которой он прикован (теперь Редхард видел и огромную цепь, уходившую в твердь под волчьим боком) и Ничто вокруг него. Можешь подойти к нему, — неожиданно закончил Горный Король.

Редхард, не колеблясь, шагнул к поверженному чудовищу, сыну Локи, побратима богов. Волк скосил на него глаз и, несмотря на меч, воткнувшийся ему в небо, спросил рыкающим голосом, от звуков которого Редхард чуть не упал: «Что тебе надо, выдающий себя за человека? Тайных знаний? Ядовитой слюны? Или ты хочешь обмануть время и освободить меня?»

— Нет. Я подумал об этом, но я не спешу увидеть тот день, когда погаснет солнце.

— Да я и не позволил бы тебе это сделать, — внезапно отвечал волк, — пленившие меня знали, что придет день, когда я сам, сам, один, без помощи разорву их лживую ленту и восстану. А до тех пор — ожидание, безвременье, боль и отчаяние. И лишь осознание того, что все это необходимо, помогает мне.

— Помогает тебе? — поразился Враг-с-улыбкой, — чем? Беспомощностью? Тоской? Одиночеством? Необходимо?

— Да, змелюдь. Именно так. Все имеет свою обратную сторону. Ты видишь, во что я превращен сейчас? Даже такое ничтожество, как ты, может пнуть меня ногой и уцелеть. Но ты представляешь, как высок мой жребий? Ты представляешь себе обратную сторону нынешней беспомощности, которую я обрету в день Рагнаради, Битвы Богов? Тогда я вновь увижу тех, кто пленил меня, увижу, как рухнет Бильрёст, погашу невидимое мне сейчас отсюда, солнце, и сойдусь в битве с богами. Самое ужасное одиночество в один прекрасный день обернется самым наполненным бытием. Помни об этом. И уходи.

Фенрир закрыл глаза и Редхард, стараясь ступать как можно тише, вернулся к Горному Королю. Тот снова взял его за руку и Редхард закрыл глаза.

Горный Король вернулся на свой трон и тяжело сел, подвинул к себе меч и положил правую руку на его рукоять, словно оглаживая любимое существо, успокаивающее его в трудные минуты.

— Я выполнил свое обещание. А ты выполнил свое предназначение в наших горах. Теперь уходи. Мои слуги проводят тебя, Редхард, Враг-с-улыбкой, — мрачно сказал Горный Король, — и спасибо тебе.

— Прощай, Горный Король, — Редхард поклонился, — я никогда не забуду ни тебя, ни твоего дома, ни волка Фенрира. Ни одиночества, которое страшно лишь тогда, когда человек забудет, что все имеет обратную сторону.

Появившиеся словно из ниоткуда слуги Горного Короля все так же молча, но уже с некоторой долей почтительности, провели Редхарда по горной галерее и вывели из скалы на площадку, где тот останавливался на ночлег. Затем они вернулись обратно в гору. Редхард помахал им вслед, неторопливо собрался и пошел вниз, в долины, надеясь вскоре добраться до отходящих во все стороны света кораблей северян.

Content

Александр Валентинович Ледащёв
Редхард по прозвищу «Враг-с-улыбкой»

Редхард Враг и Лесной Шутник

1

2

3

Редхард получает новое прозвище

1

2

3

4

5

Редхард-змелюдь

1

2

Редхард по прозвищу «Враг-с-улыбкой»

1

2

3

Любовь Редхарда по прозвищу «Враг-с-улыбкой»

Редхард и Горный Отшельник

1

2

Редхард и неожиданные учителя

1

2