Корженевская Ирина Всеволодовна

Девочка-Царцаха

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Было уже за полдень третьего апреля тысяча девятьсот двадцать шестого года. Столовая, битком набитая посетителями, гудела,, как улей. Входная дверь поминутно хлопала и душераздирающе скрипела. Официантки, лавируя между столиками, разносили на больших деревянных подносах супы и борщи, окутанные облаками пара; пар поднимался к низкому серому потолку и оседал на каменных стенах мелкими капельками.

В дальний угол—к столику под окном, где сидел пожилой гражданин, пробрались юноша в сером пальто и черном картузе, с брезентовым портфелем под мышкой, и девушка в синем кепи и черном плюшевом жакете, с кожаной сумкой через плечо.

Девушка провела пальцем по стене и взглянула в окно. Мелькали ноги прохожих; стоптанные туфли и еле поспевавшие за ними ботиночки вызвали у нее улыбку, а когда показались огромные грязные сапоги, выделывавшие замысловатые фигуры, она громко рассмеялась.

Пожилой гражданин невольно повернул голову к окну; у него был красивый, строгий профиль и серебряные виски.

— Что это вы веселитесь на пустой желудок?— спросил юноша.

— Стараюсь по ногам определить внешность и настроение прохожих.

Юноша скептически улыбнулся:

— Как всегда фантазируете. Ваше занятие не имеет никакого практического значения.

— Вы скоро помешаетесь на практическом значении. Мне интересно, и, кажется, я никому не мешаю. А в поезде, от самого Ленинграда до Астрахани, некий молодой человек день и ночь играл с попутчиками в домино, сопровождая это занятие дикими выкриками и стуком по столу...

Юноша вспыхнул.

— Зато вы не давали покоя соседям своими расспросами. Я удивляюсь, как они от вас не сбежали в другой вагон!

— Наоборот! Они были рады, что есть кому их послушать, и мне это было интересно... Я больше всего люблю смотреть и слушать,— добавила она и, вытащив из сумки небольшую карту, разложила ее на краешке стола и принялась рассматривать. Палец ее бежал по извилинам рек, задерживался на населенных пунктах и, наконец, резко опустился на юг и остановился.

—- Вот он, мой Шаргол! Смотрите, Яша!

— Не успели там побывать, а уже ваш!—засмеялся юноша.

— Конечно, мой, раз я туда еду,— спокойно сказала девушка. — Не придирайтесь ко мне хотя бы на прощанье и расскажите, что представляет собою Шарголский улус? Правда ли, что это самое живописное место области? Бывали вы там?

— Нет, не бывал, но знаю, что ничего особенного там нет. Впрочем, подождите: Шарголский улус знаменит тем, что туда едет на производственную практику... Ксения Юркова!—И, весьма довольный собою, Яша взял с подноса подошедшей официантки тарелку с супом и принялся за еду.

— И совсем не смешно!— возразила Ксения.— Вот если бы вы сказали, что туда для борьбы с саранчой впервые командирована девушка, это было бы остроумно... А я или Иванова, не имеет значения.

— Ешьте, вы никогда не поправитесь, если будете болтать за едой. Поедете на Шаргол и сами увидите, каков он, а сейчас перед вами суп, и, надо сказать,— замечательный.

Юноша громко хлебал, с причмокиванием обсасывал косточки, складывая их прямо на скатерть. Девушка ела беззвучно, аккуратно, глядя порою в потолок зелеными кошачьими глазами. Пожилой гражданин внимательно наблюдал за обоими.

— Вас интересует Шаргол?—откашлявшись, спросил он Ксению.— Я там бывал.

Она повернулась к нему:

— Да?

Лицо у незнакомца было утомленное, но глаза смотрели живо и доброжелательно.

— Природа там действительно несколько красивее, чем в других улусах, ведь там проходят Ергени. Но вообще — это типичная полынная степь. Если же говорить об условиях работы, то в настоящее время там не совсем спокойно из-за бандитов. Правда, они держатся в наиболее отдаленных местах, и для вас это не будет иметь значения... Вы, конечно, будете жить в населенном пункте.

— Напротив, в самой глуши. Но неужели грабителей могут интересовать студенты?

— Это не простые грабители, а остатки деникинских банд, которые ненавидят советскую власть. Лучше бы вам поехать в другой район. Скажу прямо: вы можете не вернуться с Шаргола.

— А я думал, что их уже изловили,— сказал Яша.— Знаете, Ксения... Идите сейчас же к заведующему, он человек хороший, попросите его дать вам другое назначение. Если бы я знал, я, конечно, сразу же отговорил бы вас от этого улуса.

Ксения потеребила пуговицу на жакете и вскинула голову.

— Раз меня туда направляют, значит там не только нужно но и можно работать. А умереть когда-нибудь все равно придется, и я, кстати, за жизнь не цепляюсь.

— Ай-ай!— незнакомец покачал головой.— Сколько же вам лет, что вы уже «за жизнь не цепляетесь»? Пятьдесят или шестьдесят? И позвольте спросить,— почему это вы «за жизнь не цепляетесь»? Жизнь надо любить, беречь, и рисковать собой без особой нужды никогда не следует!

— Но я же не рискую! Так само получается! И при чем тут возраст? Конечно, мне не пятьдесят, а двадцать, и этого достаточно!

— Только двадцать! А признайтесь, ведь это вы ради красного словца говорите! Именно в этаком «старческом» возрасте, как ваш, у некоторых появляется любовь к пышным фразам «за жизнь не цепляюсь» и тому подобное.

— Зачем мне красные словечки? Я действительно так думаю и чувствую.

— Она у нас на курсе самая отчаянная,— вставил Яша.— Нынче даже с преподавателями спорила, что девушка может работать у калмыков по борьбе с саранчой, хотя всем известно, что эта работа ей не по плечу. Ведь там свои стратегия и тактика, это — почти военная работа... Вот! Уже разозлилась!—указал Яша на Ксению.— Не терпит, буквально не терпит, когда ей это говорят! А говорят-то не какие-нибудь люди, а бывалые!

Ксения действительно нахмурилась, но товарища не перебивала.

— И кроме того,— продолжал Яша,— калмыки все еще женщин презирают и слушаться не станут! Но у нее — дух противоречия! Кричала, шумела, вот ее и направили в Калмыкию. Пусть позабавится! Миклухо-Маклай!

— А знаете что, Яша?— сказала вдруг Ксения, прищурившись. — Мне и в самом деле стало страшно... Придется сейчас же идти к заведующему. Вы, конечно, не откажетесь—давайте переменим путевки. Вы поедете вместо меня на Шаргол, будете бороться с саранчой и работать вместе с калмыками, которые презирают женщин, ну и, наконец, бандиты—для мужчины они тоже сущая чепуха!

—Ну уж нет! Я еду туда, где живут мои родные, где у меня много знакомых Калмыков, и местность там я знаю хорошо... С какой же стати меняться? Что это вы придумали!— Он даже разволновался и покраснел.

Ксения весело взглянула на незнакомца.

— Успокойтесь, Яша! Я пошутила. Поезжайте в вашу удобную командировку, а я поеду на Шаргол. Кстати, Миклухо-Маклай жил среди дикарей, а я еду к народу, который имеет свою историю и письменность. Гибели я, разумеется, не ищу и буду стараться не погибнуть. Но если это случится, особой беды никому не будет. Не все ли равно — одним человеком больше или меньше? Что такое отдельная личность? Впрочем, это уже философия, а в теперешнее время она — излишний груз!

— Философия излишний груз?— пожилой гражданин улыбнулся.— Откуда вы понабрались таких мыслей? Как же можно жить без философии?

— Конечно, можно! И очень даже здорово получается! Все животные и растения живут без нее, и потому у них жизнь правильная! Вон и Яша так считает. Откуда я понабралась? Да от таких, как он. У нас их на курсе немало!

— Правда?— спросил гражданин у Яши.

— Правда. Но только на счет философии вы ей не верьте! Она влюблена в нее! Она, понимаете, живет в древнем мире и дружит с римскими императорами! Вместо Маркса какого-то Марка выкопала и упивалась. Мы ее за это и в стенгазете прокатили!

— Какого Марка?

— Да Марка Аврелия![1]—сказала Ксения,—А Маркса они и сами не читают, еще не созрели для Маркса!

— И что же вы после заметки?—поинтересовался гражданин.

— Думаете, испугалась? Ничуть! Дочитала до последней буковки! Нравится мне, что Марк Аврелий учил властвовать над своими желаниями и любить человечество.

— Хватит, Ксения,—сказал Яша.— Задерживаете вы гражданина. Вам дай волю, вы и пароход и саранчу проболтаете.

Ксения вскочила и растерянно посмотрела на своего собеседника.

— Извините, если я вас задержала...

— Что вы!— перебил он ее.— Напротив, я с удовольствием побеседовал с вами. А вы, молодой человек, напрасно... напрасно... Спутница ваша не болтает, как вы выражаетесь, а думает... Правда, не обо всем она судит правильно, но в двадцать лет это простительно... Ну, желаю вам успеха в работе! И не встречаться с бандитами! А также,— он поднял указательный палец и тепло улыбнулся,— немножко подправьте вашу философию!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Булг-Айста, центр Шарголского улуса, находится в самом сердце калмыцкой степи. Это украинское село, дворов на триста. Рейсовые машины туда не доходят, а останавливаются версты за две, в низине, где расположена ставка—все улусные учреждения.

С южной стороны станка опоясана ериком, впадающим в речушку Дууч-Уси; синей жилкой тянется речушка от Ергеней к Сарпинским степям — далеко на северо-восток от села. Тут же, за ериком, на склоне балки раскинулся лес — гордость булг-айстинских жителей. По правде говоря, это вовсе не лес, а единственная на весь улус роща. Она поднимается до вершины бугра, бок о бок с небольшим лесным питомником. Рядом — пруд, за ним разбросаны постройки опытной сельскохозяйственной станции — хлевы и сараи; ближе всех к пруду стоит небольшой белый флигель; в нем живут работники станции.

Ксения Юркова приехала в Булг-Айсту на рассвете. В ставке не было ни души, и, оставив вещи в гараже, она отправилась к роще. Там ей приглянулся молодой дубок. Растянувшись под ним и положив под голову сумку, она залюбовалась бирюзовыми просветами в его кроне. Внизу задумчиво журчал ерик. Ксения уснула.

Разбудили ее голоса людей, проходивших через рощу. Ксения вскочила, умылась в ерике, высушилась на солнышке и пошла в исполком.

Какой-то сотрудник, узнав, что она приехала для борьбы с саранчой, насмешливо оглядел ее с головы до ног и сказал:

— Поистине саранчовый король! Да вам еще тараканов на печке гонять надо, а вы на саранчу!

Ксению бросило в жар, но не желая показать обидчику, что это ее задело, она круто повернулась и стремительно вошла в первую попавшуюся дверь. Как раз там и оказался Обуши Арашиевич Арашиев, заведующий земельным отделом, который ей был нужен. Он довольно хорошо говорил по-русски. Но голос у него был тоненький, почти комариный. Сам маленький, личико круглое, розовое и пухлое, нос пуговкой и глаза, как изюминки.

Внимательно выслушав Ксению, он сообщил, что в улусе очень много саранчи, но для обследования зараженных ею участков нужно ехать на юг, за сто верст; сам он, к сожалению, не может поехать вместе с нею, так как загружен срочной работой. Осведомившись, имеет ли Ксения пристанище в Булг-Айсте, он посоветовал ей обратиться к заведующему сельскохозяйственной станцией Эрле, который имеет комнату для приезжих и поможет достать лошадь для выезда в степь; Обуши Арашиевич даже вышел на крыльцо, чтобы показать, в какую сторону нужно идти.

Ксения перепрыгнула через ерик и, миновав уже знакомый дубок, пошла наверх, через рощу. На повороте тропы она замети-ла молодого человека, который возился с рулеткой. Завидев Ксению, он поздоровался, приподнимая фуражку.

(Ксения привыкла здороваться только со знакомыми людьми, однако, ответила на приветствие и приостановилась.

— Правильно ли я иду на опытную станцию?

— Да, а кого вам нужно? Если заведующего, то он уехал уже несколько дней назад, а когда вернется — неизвестно.

— Вот так неудача!

Молодой человек предложил ей обратиться к зоотехнику Сорокиной, которая замещает Эрле, а затем деликатно спросил, какая у Ксении специальность.

— Я — энтомолог.

— А что это такое?

— Так называются чудаки, которые под смех окружающих гоняются за букашками.

Молодой человек смутился и с недоверием посмотрел на улыбавшуюся Ксению.

— Извините, я, может быть, не так вас понял... Почему под смех окружающих?

— Многие считают эту специальность не делом. Про нас говорят так: у Ивана Петровича было три сына: двое — умные, а третий энтомолог.

Он засмеялся.

— Что бы ни говорили, я очень рад, что есть такие специалисты! Я — лесовод. У меня в питомнике кто-то здорово разбойничает; каждое утро я нахожу погибшие сеянцы... Очень вас прошу, осмотрите наш питомник! Вы могли бы это сделать даже сейчас, потому что товарищ Сорокина все равно не вернется с участков раньше полудня... Конечно, если вы не очень устали с дороги... Прямо удивительно, как вы кстати!..

Виновниками гибели сеянцев оказались обыкновенные проволочные черви. Лесовод был очень доволен, когда Ксения сообщила ему меры борьбы с ними, прошел с нею до самого пруда, откуда открывался вид на Булг-Айсту, и объяснил, как найти магазины, почту и столовую.

Флигель, где жила Сорокина, был рядом; около него ни души. Обогнув крыльцо, Ксения завернула за угол, но оттуда, гремя цепью и грозно рыча, бросилась огромная косматая собака. Ксения отпрянула. Навстречу ей выскочила маленькая девочка.

— Не ходите! Не ходите туда!—закричала она, махая руками.— Загрызет! Беспременно загрызет!

Ксения спокойно разглядывала девочку. Она была тонкая, как былинка; волосы рыжие, глаза серые, а на лице столько веснушек, что оно тоже казалось рыжим.

— Это твоя собака?

— Нашенская...

— А как тебя звать?

— Па-ша...— и девочка покраснела.

— Ну спасибо тебе, Паша. Ты спасла меня от верной смерти —сказала Ксения, сдерживая улыбку.— Если бы не ты, этот пес наверняка уже доедал бы меня.

Случайно опустив руку в карман, она нащупала там конфету и протянула ее девочке. Паша застеснялась еще больше и спрятала руки за спину.

— Чего ты? Попробуй! Это же вкусно!— И, вложив конфету ей в руку, Ксения оглянулась на пса, который уже улегся и смотрел на них, навострив уши.— А его как звать?

— Полкан...— Паша тихонько спрятала конфету в кармашек серенького вылинявшего платья, взглянула на солнце и сказала, что теперь уже скоро все вернутся на обед.

Устроившись на крыльце, Ксения от нечего делать расспрашивала Пашу о ее житье-бытье. Девочка сначала отвечала с трудом, отрывисто, точно нехотя, и все время краснела, но потом успокоилась.

Паше восемь лет. У родителей она одна. Отец пасет коров и овец и уходит в поле до рассвета, в полдень приходит обедать, а потом снова уходит до позднего вечера. Мать Паши работает то на питомнике, то в саду, что около конторы, за прудом, а то и за семь вepcт — на плантациях. Дома остаются только Паша и Полкан. Она помогает родителям как может: подметает в избе и на крыльце, моет посуду, чистит вареную картошку, а сырую маманя не дает, боится, что она порежет руки; кормит кур и Полкана, а он стережет избу. От кого стережет Паша точно не знает, но маманя говорит, что на свете есть много недобрых людей, а Полкан их умеет узнавать. Времени у Паши много; сделав свои дела, она, если погода плохая, лезет на печку, а если на улице тепло, сидит на крыльце или ходит около пруда. Уходить дальше ей не разрешают: маманя боится, что кто-нибудь ее изобидит; а сельские ребята теперь сюда не приходят, после того как Полкан порвал одному мальчишке штаны за то, что тот швырял в него камнями.

Паша и сама побаивается Полкана и подходит к нему один раз в день, с похлебкой, а без нее, упаси бог. Полкан может «хоть кого» разорвать на части.

Игрушек у Паши нет: раньше была тряпочная кукла, но она стала такая страшная, что маманя ее сожгла, а сшить другую не собралась. Но это было давно, а теперь Паша выросла, и в куклы играть стыдно. Читать Паша не умеет. Папаня и маманя тоже неграмотные; папаня умеет расписываться, а маманя — ставить крест на том месте, где прикажут. Паша тоже может поставить крест и даже звездочку, она пробовала, но маманя отобрала карандашик и положила за образа, чтобы не потерялся. Поэтому Паша рисует крестики только щепкой на земле, если она не очень сухая. В школу Паша не ходит; папаня и маманя говорят, что это необязательно, да и денег нет на обувь, тетради и книжки.

Полкан живет у них два года, и с цепи его пускают редко и только по ночам. А еще в этом доме живет Елена Васильевна. Она встает так же рано, как папаня, потому что без нее не смеют доить коров. И еще здесь живет Василий Захарович, он работает на питомнике, а больше нет никого, и одна комната стоит пустая, для гостей.

Закончив свой рассказ, Паша спросила, надолго ли приехала Ксения, и опять густо покраснела.

Ксения погладила ее головку с двумя жиденькими косичками, перевязанными полинялыми тряпицами.

—- Приехала я надолго, и ты будешь ко мне приходить в гости. Хорошо?

— Хорошо,— прошептала Паша и, услышав мычанье и блеянье приближающегося стада, вскочила: — Сейчас папаня придет!— и убежала в избу.

Действительно, вскоре мимо Ксении прошел высокий, худой и угрюмый мужчина с острым носом и длинными рыжими усами. Немного погодя, появилась тоже высокая и худая, но не угрюмая женщина. Она поздоровалась с Ксенией, спросив, кого она ожидает.

— Товарищ Сорокина сейчас придут. Да вон они!— указала она на хлев, из которого вышла светловолосая женщина.

Елена Васильевна оглядела Ксению серыми веселыми глазами, выслушала и устроила на ночлег к Пашиной матери — Маше, потому что ключ от комнаты для приезжих был у Эрле. Лошадь она пообещала к восьми часам утра и убежала по делам, а Ксения вместе с Пашей пошла в село.

Паше было очень интересно ходить по магазинам. Ксения купила синюю, как небо, ленту, и, разрезав ее пополам, спрятала в карман. Когда вышли из села, Ксения, присев на бугорок, достала маленькую гребенку и ленты и велела Паше вплести их в косы. Широко раскрыв разом засиявшие глаза, Паша прижала ленты к груди.

— Мне? Такие?

Ксения с интересом наблюдала, как нежно, почти благоговейно гладила Паша блестящую поверхность ленты тоненькими пальчиками и как радость сделала прекрасным ее некрасивое лицо.

Вечером Елена Васильевна пригласила Ксению на чашку чаю. Ксения отказывалась, но Елена Васильевна взяла ее за руку, вытащила в коридор.

— А вы, оказывается, дикарка! Пойдемте! Слушайтесь старших!

В течение почти двух часов Елена Васильевна рассказывала Ксении о себе. Ей уже двадцать шесть лет, она приехала в Булг-Айсту год назад, после окончания института, и должна работать здесь не менее двух лет, чтобы рассчитаться с государством за обучение. Срок этот истекает первого ноября. Елена Васильевна ненавидит Булг-Айсту, где ей очень грустно живется, и отмечает каждый прожитый день в табель-календаре. За марлевой занавеской висят изящные шелковые платьица Елены Васильевны, которые она никогда не носит. Не надевать же их, идя в хлев или в контору! Если Ксения встретит Елену Васильевну по дороге в хлев рано утром, она ее ни за что не узнает и, может быть, даже испугается: Елена Васильевна надевает халат, а поверх него телогрейку и закутывает голову платком по-деревенски — до самых бровей, а на ногах—страшенные сапоги. Вернувшись из хлева, она снова забирается хоть на полчасика в постель и немножко мечтает, а потом собирается в контору и одевается уже поприличнее. Веселиться и гулять в Булг-Айсте негде и не с кем. Правда, в ставке есть клуб, где иногда бывает «самодеятельность» и очень редко кинокартины, но ходить туда неприятно: помещение очень тесное, народу набивается много, всегда бывают пьяные и даже случаются драки. Возвращаться оттуда нужно в полной темноте, через рощу, а это страшно.

Работы у Елены Васильевны много. Еще до зари она должна быть в хлеве, в восемь — в конторе, а в полдень опять в хлеве... А когда Эрле уезжает в командировку, Елена Васильевна чуть не валится с ног! У них много рабочих — и на огороде, и в саду, и на плантациях, и всех надо проверить, с каждым потолковать.

Не успеешь пообедать, как нужно снова идти в контору, где уже обязательно ее ожидают письма. Она должна их прочитать и подготовить ответы, а Эрле их только подписывает. А сколько раз он заставлял их переписывать и ругал, что она до сих пор не умеет выражаться, как он говорит, «административным языком»! А после работы нередко бывают заседания в исполкоме. Иной раз Елена Васильевна намекает Эрле: она, мол, зоотехник и пора ей заняться своими прямыми делами, но он и в ус не дует! Смеется: «учитесь управлять учреждением! Вас в институте этому не учили, а это надо знать. К тому же вы — моя правая рука». Правая! А вот когда ехать в Астрахань, Эрле едет один, без правой руки.

Есть в Булг-Айсте один-единственный симпатичный человек — лесовод Василий Захарович Сухарев. Специальность он приобрел на каких-то трехмесячных курсах, пишет не вполне грамотно, да и вообще мало образован, но очень и очень мил, прост и предупредителен! Сейчас он готовится к экзаменам в лесной техникум и испытывает большие затруднения с математикой. Елена Васильевна охотно помогает ему: надо же как-нибудь убить время!

Елена Васильевна могла бы рассказывать еще столько же, но Ксения встала. Она не хотела беспокоить Машу поздним приходом на ночлег.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ямщик Дорджи подал тачанку к восьми утра, а выехать пришлось после полудня: оказалось, что сбруя немножко не в порядке. Часа через полтора она была починена, но пришел срок поить лошадь, а потом приспело время и ямщику пить чай. Ксения явно сердилась, но сдерживалась. Дорджи, напротив, был в самом благодушном настроении.

Наконец, простившись с Пашей, которая с утра не отходила от нее, Ксения, переодетая в походный полумужской костюм, уселась в тачанку, угрюмо сказав ямщику — «трогай». Дорджи закинул кнут с таким усердием, что смазал Ксению по щеке, и она невольно вскрикнула. Повернув к ней безбородое скуластое лицо, Дорджи смущенно улыбнулся, показывая ярко-зеленые от табачной жвачки зубы.

— Прости, поджялста.

Он был так комичен, что Ксения не могла более сердиться, а только махнула рукой и достала папиросы. Дорджи просительно протянул руку. Закурив, он снова замахнулся кнутом, и лошадь побежала мелкой рысцой, прогромыхала по деревянному мостику через знакомый ерик, и вскоре Булг-Айста скрылась, а вокруг раскинулась унылая серая степь. Небо тоже было серое, без единого проблеска. Кругом стояла тишина, изредка нарушаемая свистом кнута да односложным покрикиванием Дорджи на лошадь.

Через некоторое время пошел мелкий настойчивый дождик, степь наполнилась шуршанием и стала еще непригляднее. Дорога раскисла, и лошаденка сменила рысь на мелкий шаг. Ксения начала опасаться, не придется ли где-нибудь застрять, и заговорила об этом с Дорджи. Но он очень плохо говорил по-русски, и ей удалось добиться лишь обещания ехать побыстрее. Дорджи добросовестно кричал на лошадь, поминутно замахивался кнутом, но лошаденка, пробежав с десяток шагов, снова начинала плестись.

— Дорога плохой, ай плохой,— сказал Дорджи и, привстав, дико закричал на лошадь.

—Ну оставь ее в покое, пусть идет как может...

— Банда близко. Это тоже плохой...

— А ты кричи еще громче, чтобы она услышала,— проворчала Ксения.

Упоминание о банде сейчас, в безлюдной, шуршащей дождем степи, наедине с ямщиком, который почти не понимал ее, произвело на Ксению неприятное впечатление.

Дождик промочил кепи, вода стекала с козырька на колени, спина тоже промокла. Сгорбившись, Ксения старалась согреться—поводила плечами, шевелила пальцами, напрягала мускулы, но все это помогало плохо.

Начинало смеркаться. Это волновало обоих. Дорджи несколько раз пытался что-то объяснить, но Ксения только и поняла, что речь идет о какой-то балке.

— А ты бы дурака не валял давеча, в Булг-Айсте, а то — немножко сбруя, немножко лошадь, немножко самому чай пить.. Давно приехали бы к месту!— пробурчала она, но Дорджи решительно ничего не понял.

Когда они подъехали к балке, было почти темно. Спуск в нее казался опасным. Пока они размышляли, что делать, из балки донеслись голоса, от которых и Ксении и Дорджи стало не по себе; однако, они успокоились, рассмотрев в полумраке подводу и двух человек: один, пятясь, тянул лошадь под уздцы, а другой шел сзади, подталкивая телегу.

— Э! Тут, оказывается, товарищи по несчастью,— сказал один из них, выбравшись из балки и усердно шаркая ногами по полыни, чтобы очистить сапоги от приставшей к ним глины.— Куда путь держите? Спускаться и не думайте! Увязнете, а еще, чего доброго, поломаете шеи и себе, и лошади... Мы еле живы...

Посовещавшись по-калмыцки, мужчины выяснили, что неподалеку отсюда должна быть зимовка, где можно ночевать. Уже в полной темноте они свернули в сторону от дороги.

Дождь не унимался, до зимовки добирались долго, а стучались в зимовку еще дольше: хозяин, калмык Мата, долго не мог понять, добрые ли пожаловали к нему гости. Он предложил им занять деревянные скамейки, стоявшие вдоль стен зимовки, и даже принес бараньи шубы, причем долго растолковывал, что они совсем чистые, так как предназначены для хурула, то есть монастыря, куда попадут после смерти Маты и его жены, чтобы священники молились Будде за упокой их душ.

— Почему же вы не остановились по ту сторону балки? Кажется, там недалеко есть школа?— спросила Ксения попутчика, лица которого не могла рассмотреть при свете крошечной лампы-коптилки.

Он явно нехотя ответил, что накануне задержался из-за дождя, где не следовало, а сегодня, в наказанье за это, еще хуже вымок.

— И вообще эта командировка обошлась мне слишком дорого,— добавил он, укладываясь на скамье, надвинул на голову шубу и быстро заснул.

Когда все улеглись, Мата погасил коптилку. Заснуть Ксении не удалось: очень скоро она убедилась, что и священная шуба имеет квартирантов. Откинув ее подальше, она села, подобрав ноги и обхватив руками колени.

В землянке было очень холодно. Она гудела от мощного храпа четырех мужчин. Ксения уткнулась лицом в колени и дрожала мелкой дрожью. Ночь тянулась долго-долго. Во тьме появились два медленно растущих серых пятна. Ксения испугалась. Она не

могла понять, откуда они взялись. Но вот в них сверкнуло солнце. Оказывается, это были два, величиною с ладонь, стеклышка, вмазанные в стену землянки вместо окон.

Стараясь никого не разбудить, Ксения вылезла из зимовки. Свежий воздух сразу придал ей бодрости. Вокруг расстилалась бескрайняя степь, и полынь, обильно смоченная дождем, казалась совершенно белой. Вдали паслись лошади. Ксения взобралась на тачанку и с наслаждением подставила спину солнцу. Вскоре вышли и ее попутчики. Ямщики, взяв уздечки, отправились за лошадьми, а незнакомец подошел к Ксении.

— Доброе утро! А я в потемках принял вас за мальчонку. Только голос показался немного странным... Ну, познакомимся. Я— Эрле, заведующий Булг-Айстинской сельскохозяйственной станцией. А вы кто, куда едете и зачем?

— На юг пробираюсь, саранчовые залежи разыскивать. Арашиев сказал, что они у вас там.

Эрле почесал за ухом и улыбнулся.

— Не совсем так, конечно... Почему только на юге улуса? Я хоть этими делами не занимаюсь, но и то знаю, что ее залежи есть и под Булг-Айстой. И в соседнем аймаке будто бы есть... Как же это он забыл... А вы молодец, ей богу! Никак не думал, что девушка решится ехать в нашу глубинку одна. Неужели не боитесь?

Ксения покачала головой:

— Двум смертям не бывать.

Плотный, румяный и подвижный Эрле показался ей приятным человеком; он охотно рассказал Ксении множество интересующих ее вещей: Булг-Айста со временем будет крупным скотоводческим центром, здесь построят шерстообрабатывающие и кожевенные предприятия и мясокомбинат и, разумеется, проведут водопровод и электричество.

— Но это когда-нибудь, а пока мы об этом только грезим при керосиновых лампах,— прибавил он.— Станция наша оборудована плохо. Работать так, как хотелось бы, средств нет. Вот, к примеру сказать, из местных овец можно было бы получить великолепную мясошерстную породу. Но уже три года я прошу и на заседаниях исполкома и у товарища Арашиева выписать нам хоть парочку производителей породы рамбулье, а начальство предпочитает ждать, пока эти рамбулье сами прибегут в Булг-Айсту.

— А область что?

— Область!— Эрле махнул рукой.— Область говорит; «Свяжитесь с Арашиевым и действуйте». А я именно не хочу «связываться». Ведь Арашиев имеет на все вопросы только один ответ: «Режим экономии». Вы понимаете, что это значит? Я карандаши, перья и бумагу для станции покупаю на собственные деньги, но не могу же я купить им рамбулье! Тоже вот, у меня работает девица-зоотехник. Овцевод, образованный специалист, а я ее на полеводстве и на административной работе держу главным образом потому, что для настоящей ее работы нет у нас оборудования. Разумеется, она скучает... Вы недавно из города... Что нового в газетах?

— Все то же — о преодолении технической отсталости, о дисциплине труда, о режиме экономии...

— И о растратчиках?—ухмыльнулся Эрле.

— И о растратчиках...

— Удивительная вещь! Откуда они берутся, да еще в период режима экономии! Но у нас в области, конечно, растратчиков нет и быть не может. Калмыки на это не способны... Степь, знаете ли, сама по себе заставляет выполнять режим экономии.

— Вы хорошо знаете калмыков?

— Не очень, но все же... Интереснейший народ... Просыпающийся... Но мне с ними маловато приходится встречаться. У меня ведь коровы, бараны и... начальники. Смеетесь? Да, начальники! К сожалению, среди них часто встречаются такие, перед которыми баран может показаться человеком... Но это, конечно, между нами...

— И вы ладите с такими?

— Зачем мне с ними воевать? Все, что следует, докладываю, а они там как хотят. Так и живу потихоньку. К тому же я человек беспартийный... — он похлопал себя по колену.— Так-то, товарищ инструктор! Значит, вы по вредителям? А я человек практичный и стараюсь использовать каждого гостя. Обследуйте-ка плодовый сад станции. По-моему, его букашки заели, а как с ними расправляться — не знаю.

—Охотно. Только после. Но как же долго наши ямщики ловят лошадей!— вздохнула Ксения.

— Сразу видно нового человека! Ловить лошадей — это же целая процедура. Ямщик идет прямиком на лошадь, и она не обращает на него никакого внимания. Подойдя, он внезапно взмахивает уздечкой, а лошадь давай бог ноги! С криком и руганью ямщик бросается за ней и беспрестанно машет уздечкой, а лошадь — от него. Он за ней, она от него, он за ней. Так они носятся, пока ямщику не надоест бегать без толку, или пока он не выбьется из сил. На это в среднем тратится час... А когда запрягут, будут пить чай. Мы с вами тоже попьем, а поедем, значит, часа через два... И вообще в Калмыкии торопиться не принято, это вы учтите. Если вам пообещают «сейчас» — значит, через два-три часа; если скажут «сегодня», ожидайте завтра, а уж если просто обнадежат, не указывая срока, значит, не выполнят никогда!

— Вы тоже соблюдаете этот обычай?

— Конечно, бывает и со мной...— Эрле вдруг насупился так, что Ксения невольно подумала, не обидела ли она его этим вопросом. Но он скоро заговорил по-прежнему весело и дружелюбно.

Все случилось так, как он предсказывал.

Передавая Ксении чашку, Эрле сказал:

-Вчера вы получили боевое крещение дождем, а сейчас попробуйте калмыцкого чаю. Он с молоком, маслом и солью. Сначала вам захочется его выплюнуть, а потом привыкнете и полюбите. Учтите, в степи это основная пища...

Наконец они расстались. День обещал быть великолепным: в небе не было ни облачка. Заливались жаворонки.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Около полудня Ксения прибыла в Сонринговский аймачный центр. Это два глиняных дома — исполком и школа; в стороне — штабеля кизяка, а вокруг все та же голая степь.

Дорджи напоил коня мутной желтой водой и отправился обратно, а Ксения, намеревавшаяся тотчас ехать дальше, побежала в исполком. На двери его красовался огромный замок. Приходилось ждать и здесь. Она медленно пошла к школе, оттуда с шумом вырвалась ватага ребят, окружила Ксению и начала бесцеремонно разглядывать.

— А ты кто?— спросил один из мальчиков.

—Я? — Ксения задумалась, как бы им объяснить, но маленькая девочка с плутовскими раскосыми глазенками подсказала:

— Твоя будет камисся?

— Да, я — комиссия.

— Камисся, камисся!—девчонка осмелела и с восторженной нежностью дотронулась до Ксениного жакета.— Ой! Как хорошо!

Остальным ребятам тоже захотелось потрогать мягкий, блестящий плюш.

Глядя на десятки облепивших ее ручонок, на бледные и худенькие, но улыбающиеся лица, Ксения переполнилась нежностью к ним и внезапно обняла всех стоявших впереди. Ребята разом оживились и зажужжали.

Так их и застала учительница Клавдия Сергеевна, вышедшая узнать, почему ребята не расходятся по кибиткам.

— Почтарь будет не раньше вечера,— сказала она Ксении.

Ксения огорчилась.

— Пожалуй, я и за неделю не доеду до места!

— А я рада, что вам придется ждать. Мы так редко видим русских людей!

Ласково уговорив ребят расходиться по домам, Клавдия Сергеевна увлекла гостью в свое жилище.

— Ой! Не к Снегурочке ли я попала?—воскликнула Ксения, очутившись в залитой солнцем комнате.— У вас здесь все белое!

— Я же Белова, и мне стыдно было бы жить в серой комнате,— в тон ей ответила учительница.— Располагайтесь, пожалуйста, поудобнее и не бойтесь нарушить мой порядок. Я на минутку вас оставлю, чтобы поскорее освободиться от хозяйственных дел. И, взяв кувшин, Клавдия Сергеевна исчезла.

Ксения огляделась. На двери и окнах колыхались длинные марлевые занавески, посреди комнаты—стол под свежей скатертью, с лампой «молния»... У стены — узенькая, в белых чехлах без единой морщинки кровать, а рядом простой ящик, изящно затянутый все тою же марлей; на нем зеркало, какая-то фотография и в вазочке три бумажные розы. Между окнами — подобие дивана — сундук с самодельными валиками и недурно вышитыми подушками. Над ними открытка — два голубка несут конверт с печатью в форме сердца, а по небу рассыпаны голубые и розовые незабудки...

— Рассматриваете мою картинку?—спросила Клавдия Сергеевна, вернувшаяся с водой.— И, кажется, она вам не нравится. Я угадала?

— Да,— просто ответила Ксения.— И еще вон те цветы не нравятся. Я люблю искусство, но не люблю ничего искусственного.

— Но если нет живых?.. Вокруг нас один песок. Правда, они уже порядком выцвели, но все же, если на них посмотреть издали, можно вообразить, что это настоящие...

— А вот я как раз и не вообразила. Вы не обиделись на мою откровенность?

Клавдия Сергеевна улыбнулась:

— Наоборот, оценила.

— А голубки у вас тоже для воображения?

— Эту открытку мне подарили ребята на восьмое марта. По их мнению, она совершенство. Я повесила ее здесь — пусть видят, что я ценю их подарок. Они ко мне частенько заходят.

Клавдия Сергеевна была так мила и непосредственна, что чувство некоторой неловкости, охватившее Ксению при встрече с нею, исчезло, и вскоре девушки, сидя за столом, беседовали как давно знакомые.

Клавдия Сергеевна говорила о калмычатах. По ее мнению, они самые несчастные дети на свете! У них нет настоящих игрушек, они и сытыми не всегда бывают. А в каких условиях они зимуют! Клавдия Сергеевна призналась, что в дурную погоду она не пускает малышей домой, оставляя их ночевать в классе. И как они любят такие вечера!

— Мы сидим в кругу и рассказываем всякие истории, пьем чай по очереди из трех моих чашек и даже поем песни. А иногда к нам приходит Нимгир — наш участковый милиционер. Он такой забавник и так умеет разговаривать с ребятами, что любому педагогу стоит у него поучиться. Если бы правительство организовало при аймачных школах интернаты, всем было бы хорошо — и нам, и детям, и родителям. Но пока даже таких школ, как эта, в области очень мало, и учителей не хватает.

Клавдия Сергеевна подошла к окну и некоторое время напряженно смотрела в степь.

— Бывает ли вам скучно?— спросила Ксения.

—Что вы! У меня всегда есть дела, но... тоскливо бывает и даже очень. Подумайте: в течение трех лет я здесь самая сильная и самая старшая! А на самом деле разве я такова? Как часто за эти годы мне хотелось, чтобы рядом был кто-нибудь постарше, поумнее и посильнее меня! Когда ребята уходят, я погружаюсь в тишину... Особенно тоскливо бывает по вечерам, когда в степи ветер, а он здесь почти всегда. Пожалуй, нигде на свете нет такого ветра, как в калмыцкой степи! Когда он воет и свистит, еще можно терпеть, но иногда он плачет совсем человеческим голосом! Тогда я кладу на голову подушку... Но все это уже позади. Как только настанут летние каникулы, я, наверное, уеду.

— А вам не жалко будет расставаться с питомцами?

— Конечно, жалко. Но придется... если я не раздумаю...

И, чуть порозовев, Клавдия Сергеевна снова подошла к окну.

— Вы кого-нибудь ждете?

— Да. Еще вчера должен был проехать один человек, и я беспокоюсь, не случилось ли с ним что... В степи нынче опасно.

— А я вчера встретилась с одним командированным, ехавшим с юга. Он ничего не говорил о бандитах.

— Кто же мог ехать в Булг-Айсту и не заехать к нам? На своих лошадях?

— Да. Агроном Эрле.

— Эрле?!— Клавдия Сергеевна резко повернулась к Ксении и хотела еще что-то спросить, но в этот момент в комнату вошел молодой, подтянутый и удивительно красивый калмык в милицейской форме.

— Познакомьтесь, это тот самый Нимгир Лиджиев,— сказала Клавдия Сергеевна Ксении.— Нимгир, знаешь ли ты, где в прошлом году садилась саранча?

— Три места такой у нас есть,— ответил тот, подумав.— Один место сейчас совсем чистый, а у Старого Кургана и на Харгункиновской границе царцаха^2 долго сидел, наверное, больной был, очень много помирал и сейчас там лежит сухой, как сухарь.

— Вот это мне и нужно!—обрадовалась Ксения:—А вы можете меня туда проводить?

— Только не завтра... А вы... сейчас куда едешь?

— Салькын-Халун. На обратном пути, через недельку, покажете?

Нимгир кивнул.

— Как вы в Салькын-Халун поедешь? Я сейчас из Булг-Айсты приехал. Начальник милиции вызывал. Банда опять в наш улус пришел. Сонринг и Харгункины — осадный положенье. Салькын-Халун — военный положенье. Начальник сказал — наблюдай порядок, хорошо охраняй аймак.

— Как же может один человек охранять аймак от целой банды?— изумилась Ксения.

— А это административный разговор,— отозвалась Клавдия Сергеевна.— Охранять у нас нечего. Никаких ценностей в аймаке нет.

Нимгир сверкнул глазами:

— А ты кто будешь? Ты есть самый главный наш ценность.

— Ну вот! Не угодно ли вам? Не меньше ста раз я ему объясняла, что не нуждаюсь в охране, а он взял моду — в любую погоду дежурить на школьном крыльце!— возмущенно сказала Клавдия Сергеевна.— Какой в этом смысл? Сами посудите, на что бандитам учительница? А если они встретят на крыльце Нимгира, ему несдобровать уже за одно то, что он милиционер. И если они задумают убить учительницу, разве он может помочь? Какая же польза в том, что вместо одного убьют двоих?

— Сначала меня пускай убивают,— упрямо сказал Нимгир.— Пока меня убивать будут, ты убегать можешь, прятаться.

Клавдия Сергеевна возмутилась:

— Никогда бы я так не поступила!

— Сто раз говорил?—не слушая ее, продолжал Нимгир.— Еще двести говори, все равно Нимгир никуда не пойдет!.. Булг-Айстинский агроном был?— спросил он, помолчав.

Клавдия Сергеевна встрепенулась:

— Нет. Ты его видел?

— Сам не видал. В Булг-Айсте Харгункиновский участковый тоже был. Он сказал, агроном позавчера приехал туда совсем-совсем мокрый... Там ночевал... В школе. Утром вчера поехал на Булг-Айсту.

— Да?—Клавдия Сергеевна задумалась.— Ну, поехал так поехал,— сказала она, встряхнувшись, и взяла чайник—Я пойду подогрею тебе чай, Нимгир.

Он посмотрел ей вслед, приподняв красивые, чуть изогнутые брови и, стукнув пальцами по столу, повернулся к Ксении.

— А вы откуда пришел?

— Из Ленинграда.

— Очень большой город? Там речка Нева будет?

Ксения кивнула. Нимгир снова задумался.

— Вот и чай,—Клавдия Сергеевна налила стакан и пододвинула к Нимгиру тарелку с хлебом. Веки у нее были красноватые и глаза чуть влажные. Нимгир внимательно посмотрел на нее, и молча принялся за чай. Молчала и Клавдия Сергеевна, глядя куда-то в сторону.

«Родятся же такие красавцы!— думала Ксения, разглядывая Нимгира.— Ни дать ни взять — царевич Камаразальман. Одни глазищи чего стоят! Миндалевидные, большие темные, с длинными густыми ресницами. И смотрят насквозь! И лоб умный, а рот как энергично сжат... К вороту гимнастерки белая полоска пришита... Скажи пожалуйста, какая культура в пустыне! И весь чистый, смотреть приятно. Эх, Яшки Злотникова нет, жалко! Посмотрел бы он, как ест калмык,— ему не чета!—не чавкает, локти на стол не ставит...»

Нимгир кончил пить чай и тихо спросил Клавдию Сергеевну:

— Ты здоровый?

— Что-то голова немного болит.

— Отдыхать надо...— Нимгир встал.

— Нимгир, я прошу тебя, спи сегодня в дежурке... Ну хоть один раз.

Он махнул рукой и вышел.

Посоветовав Клавдии Сергеевне скорее лечь, Ксения тоже вышла и присела на верхнюю ступеньку школьного крыльца. Степь была совсем голубой. По темному, почти черному небу, прорывая тонкое облако, поднималась огромная оранжевая луна. Нимгир принес винтовку и тулуп, сложил их на крыльцо и сел рядом с Ксенией.

—Не знаю, зачем так?—сказал он.— Очень трудно мне с русским человеком разговаривать... Никакой вы не получается. Как тебе вы скажу, если ты один тут? А надо говорить вы! Наверное, Клавдия Сергеевна ругать будет, зачем я русскому девочке вы плохо говорил! Извиняй...те, пожалуйста!

— Что вы, Нимгир! Какие пустяки! Да называйте меня на ты, если это вам легче.

— Нет, так не пойдет, если я—ты, а вы — ты... — Он окончательно запутался, и Ксения засмеялась.

— Ну тогда, Нимгир, я буду звать вас на ты... Как? Ты, Нимгир, все-таки будешь здесь дежурить?— спросила она, подчеркивая «ты».

— Конечно. Как можно девушку одного оставлять? Сам не знает, что говорит!

— А банды нападают на учителей?

— За три года такой дело не бывал. Но кто знает, что ему в голова ударит... Сам думаю так: ему никакой интерес в Сонринге нет. Булг-айстинский дорога рядом. Облава может быть, зачем он сюда пойдет? Но начальник очень строго говорил: «Каждый ночь, пока осадный положенье, дежурить надо». Я и сам знаю. Осадный — не осадный, всегда я здесь. Надо, чтобы Клавдия спокойно спал.

— Хорошая она?

— На весь область такой один будет. Весь аймак его уважает. Ребятишек любит, когда больной — лечит, платья зашивает, свой обед часто дает. Меня тоже три года учит—русский грамота, арифметика, география, человеком быть тоже учит.

— Как же она учит человеком быть?

— А ты не знаешь? Я, когда сюда пришел, разве что знал? Вода, например! Я пил вода, немножко руки, лицо мыл... Как свинья жил. Мыло не нужен был. Зубной щетка не знал. Теперь зубы чищу, голову причесываю, без мыла жить никак не хочу! Каждый день весь кругом умываюсь два раза—утром и вечером. Очень люблю я теперь вода. Кто научил меня его любить?—Клавдия! Раньше у меня один бешмет был. Я его никогда не снимал. Рубаника нижний никогда не стирал. Сейчас у меня три гимнастерки и четыре рубашки есть. Тоже Клавдия меня это научил. И кушать он меня учил — громко не чмокать. Сапоги грязный в дежурка не таскать... Каждый день что-нибудь новый я от него узнавал. Каждый день новость, каждый день новость, а за три года сколько раз я новость узнал? Больше тысячи!

— Но ты и сам, я вижу, Нимгир, молодец! Другому человеку сто раз скажи, он все равно не станет зубы чистить.

—Какой я молодец?! Я хочу быть молодец, а еще не молодец! Вот Клавдия Сергеевна—да... — Нимгир обхватил колени и, откинувшись назад, просветленно улыбнулся: — Такой красивый русский человек, как Клавдия Сергеевна, я пока не видал.

— Да, она красивая.

— Верно? Ты тоже красивым его видишь?— обрадованно спросил Нимгир.— Хороший, правильный у тебя глаза. Когда я один, сам себе тихонько скажу — «Клавдия Сергеевна», вокруг меня сразу светло, потому что он наш сонринговский солнечно...

Точно испугавшись, что сказал лишнее, Нимгир поспешно взял винтовку, спустился с крыльца и медленно пошел на обход.

«А ведь, это, пожалуй, не совсем ученическая любовь,— думала Ксения.— Кажется, Клавдия не подозревает о ней и, вероятно, ищет счастья где-то в стороне, принимая какую-нибудь бумажную розу за живой цветок».

— Все в порядке!— Нимгир положил винтовку на место и снова сел.— Почему спать не пошел?

— Не хочется, Нимгир.

— Ть! завтра пораньше ехать должен, до ночи в Салькын-Халун успеть. В Харгункинах не так хорошо, банда там не боится на дорогу выходить. Все может там случаться... Этот Озун, атаман бандитский, терпеть не может советских. А умный он. Читать-писать умеет. Русский язык тоже хорошо знает. Двадцать пять лет на каторга сидел, еще при царе Миколашка. Душу шайтану дал. Шайтан ему братишка.

-А ты откуда знаешь?

-Народ кругом говорит. Сам я его никогда не встречал. Он и песню про себя поет такую.

— А ты знаешь эту песню? Спой, пожалуйста.

Спеть эту песню Нимгир категорически отказался:

— Осадный положенье. Спой никак нельзя.

Ксению разобрало любопытство, и она долго приставала:

_ Нимгир, Нимгирчик, ну пожалуйста! Ты тихонечко, ну хоть шепотом расскажи мне эту песню...

_ На что тебе?—изумился Нимгир.— Ну хорошо. Один минута жди, вспоминать буду.

Некоторое время он смотрел в степь.

— Слушай. «Это степь большой, очень большой... Трава-полынь кругом, и много соли на земле лежит... И только ветер кругом ходит-бегает. А я еду на коне! Конь у меня очень хороший, горячий конь! Ни один человек моего коня не догоняет! Я пятьдесят лет живу на свете и буду жить еще три раза столько! Потому что сам шайтан — мой братишка. Он меня от пули сберегает, огонь-вода меня тоже брать не может, и никакой большевик меня догонять и убивать не может. Сам шайтан — мой братишка». Вот тебе песня Озуна,— сказал Нимгир.— И все-таки хоть грамотный—темный человек Озун! В шайтана верит, отсталый будет. Раньше я тоже такой был,— Нимгир засмеялся.— Один раз, когда я совсем молодой был, в наш хотон^3 самолеты прилетели. Я думал— шайтаны. И весь народ в хотоне так думал.

— А зачем к вам прилетели самолеты?

— Не к нам. Мимо летели, и авария случился.

— Когда это было, расскажи, Нимгир.

— Вот ты какой, кюкин![4] Песня тебе расскажи и все тебе расскажи! Много знать будешь, голова лопнет.

— Не лопнет, расскажи, Нимгир,— протянула Ксения.

— В двадцатом году этот был... Гражданский война кругом. В нашей степи много разный народ ходил: Врангель ходил, Толстов генерал ходил, сам Деникин ходил, разный банда туда-сюда тоже ходил. Я тогда у Хамуров был, знаешь Хамуры?[5] Это место высокий — там, где салькын-халуновский аймак, Шаргол-речка там тоже есть. Наш хотон маленький был, всего шесть кибиток. Папашка мой в восемнадцатом году под Давстой убит, с деникинцами дрался. Мамашка тоже тогда умер, а я один с дедушкой Далантай остался. Мне восемнадцать, дедушке восемьдесят

три года, голова у него трясется, рука-нога дрожит, из глаз все время вода идет... Прохладно было тогда. Снег недавно ушел, но уже этот маленький птичка, который не летит, не падает — наверху висит, песню поет, забыл, как его по-русски...

— Жаворонок,— сказала Ксения.

— Ну да, джяворонок. Так этот птичка уже прилетел тогда. Один раз лежал я на степи, на солнце согревался, этот самый джяворонок слушал... Вдруг слышу—наверху новый шум! Такой шум я еще никогда не слыхал. Трррр... трррр... Я глаза открывал и сразу садился. Наверху два больших черных царцаха, саранча по-русски... Удивился — откуда он взялся? Первый дело, думаю, царцаха летает, когда жарко... Второй дело, думаю, такой большой и черный царцаха никогда я не видал. И зачем два? Царцаха всегда много тысяч штук вместе летит... Наверное, думаю, это шайтан. Народ тоже этот шум слыхал, из кибиток вышел, наверх смотрел и крепко ругался. «Шайтан,—кричит,— шайтан!» Ребятишки плакал, громко кричал. А царцаха этот совсем уже близко, и вдруг один делает з-з-з-ы!— и сел на бугор, совсем рядом. Верста два от нашего хотона не будет. Другой царцаха дальше пошел, потом вернулся, над бугром кружит-кружит и рядом с другим своим садился. Ну, думал я тогда, конец жизни пришел. Если шайтан такой, как царцаха, он вокруг себя все будет кушать и наш хотон тоже будет кушать. Вот какой дурак я был тогда! Потом ночь настал. Народ не спал, тихонько говорил: утром сразу надо кибитка собирать, на другой урочище кочевать. Я тоже не спал, все думал, думал, думал... Если этот шайтан днем летал, ночью он спать будет... Если, думаю, он спит, теперь посмотреть на него близко можно. Как только небо чуть светлый стал, я никому не говорил, тихонько на бугор пошел, на земля ложился и, как ящерица, ползал. И все увидал! Никакой это не шайтан, а самый настоящий машина; на царцаха, правда, он очень похож: крылья у него прямой, усы тоже есть, как у царцаха; брюхо тоже есть. Только у царцаха ноги, а у машина колеса маленький. А под крылом у него, смотрел я, урусы^6 спят. Тогда я назад в хотон скоро бегал, всем громко кричал — бояться не надо! Никакой шайтан нет! Есть там урусы — четыре или пять штук. Уже мужчины говорят: пойдем, Нимгир, мы тоже смотреть его будем. Когда мы туда пришли, урусы просыпались, нас увидали, навстречу к нам бегали, а мы сразу назад в хотон! Не знаем, зачем сюда урус пришел! Я тоже бегу назад, а сам думаю — зачем, Нимгир, ты опять боялся? Зачем обратно бегаешь? Давай, Нимгир, назад посмотри, что будет? И посмотрел! Пять урусов стоит, один урус на меня бегает, руками машет, кричит что-то. Вижу, винтовка у него нет. Подождал его. А он подходит и говорит вдруг: «Менде»[7]. Если урус «менде» знает, это хорошо. Я его в хотон к дедушке Далантай привел. Дедушка мой русский разговор очень хорошо понимал, раньше с урусами работал. Все, что урус говорил, дедушка сразу объяснял. Этот урус с товарищами из Астрахани на Кавказ летел. Один самолет портился, пришлось на степь садиться, ремонт делать, а кушать ничего нет. Просит урус — дай, пожалуйста, кушать, я тебе деньга платить буду. А народ тихонько стоит за кибиткой, все слушает. Как услыхал, урус кушать просит, начал ему таскать и хурси [8] и молоко, и масло, читан^9 тоже. У кого что есть, все урусу таскает! А деньга никак не хотел брать у него. Товарищи этого уруса пришли, чай пили, потом обратно пошли, ремонт делали, а вечером опять к нам пришли. Козла мы резали, его хорошо угощали. Вот тогда у нас важный разговор был. Весь хотон кругом урусов тихонько сидел, очень крепко слушал. Дедушка Далантай опять объяснял. Есть урусы-большевики, есть урусы-белогвардейцы, вот как тот урус говорил. Между ними сейчас страшный война идет. Если белогвардейцы большевиков прогонять будут, то все, как раньше, очень плохо будет — и албан^10 калмыки платить будут, и нойоны32, и зайсанги33 назад на степь придут, все худуги34 возьмут, и народ им опять работать будет. Если большевики белых прогонять будут, советская власть будет, каждый калмык на себя работать будет, все ребятишки учиться пойдут, никакой деньга за ученье платить не будут, очень хорошо жить тогда будет... Потом урусы спать в кибитке ложились.

— Как звали этих урусов?

— Одного узнал, который первый в хотон со мной приходил. Он со мной особый разговор держал. Дедушка Далантай каждый слово его мне объяснил. «Учиться ты должен,— урус мне сказал.— Обещай учиться»,— так он сказал. Я сказал — хорошо. «Когда ученый будешь, говорит, приезжай ко мне в гости». Имя мой спрашивал тоже, в маленький книжка записал. Я тогда дедушке Далантай сказал: «Спрашивай его, пожалуйста, где его искать нужно. Как звать его, тоже спрашивай, пожалуйста». Засмеялся этот урус, по спине меня хлопал и сказал: «Какой-нибудь старый большевик найдешь, спрашивай, он тебе обязательно скажет, где я буду...» Шутил он, я так думаю...

— Ну а имя? Имя-то как его?—нетерпеливо спросила Ксения. — Имя, имя! Куда торопишься? Имя его такой же, как у Клавдии папашка — Сергей, а фамилия ему Киров. Если у меня сын

будет, я его так буду называть — Сергей, Сережа...—добавив Нимгир.

— Киров, Киров... Где-то я слышала это имя... Нет, он не шутил с тобой, Нимгир. Его не только большевики, и я знаю — это же бывший председатель Реввоенсовета в Астрахани, а сейчас он кажется, в Баку работает. Напиши ему. Он, наверное, рад будет.

— Что ты! Разве я уже ученый? Я еще русский язык хорошо не знаю. Сам слышишь: глагол у меня хромой, единственный и множественный тоже путаю, а существительный предмет у меня почти всегда мужчина. Очень трудно мне все помнить. Зачем я ему писать буду? Он большой человек, а я кто? Когда маленький человек к большому на глаза лезет, большой человек нехорошо подумать может. Например, хочет Нимгир от него подарок или деньга получать... Нет! Не надо. Сергей Киров слова хороший мне говорил, я их в голову прятал и учиться пошел. И хватит Нимгиру! Если каждый Кирову письмо посылает, ему кушать некогда будет. Вот что я тебе говорю. «Расскажи, расскажи» — Кюкин — Расскажи! Я тебя теперь так называть буду... — Нимгир потянулся и зевнул.— Я тебя просить хотел...— прибавил он тихо,— ты, пожалуйста, Клавдии Сергеевне не скажи, что я его крепко хвалю, он очень не любит, если его хвалят... Не скажешь?

— Будь покоен, Нимгир, не скажу. До свиданья.

Ксения прокралась в комнату, боясь разбудить хозяйку. Клавдия Сергеевна не спала.

— Как ваша мигрень?—спросила Ксения.

— Теперь легче,— Клавдия Сергеевна попросила ее найти на туалете пакетик с пирамидоном.

Наклонясь над столиком, Ксения чиркнула спичку. Из-под бумажных роз с фотокарточки на нее весело и дружелюбно посмотрел агроном Эрле...

«Ага! Вот, оказывается, где причина нашей мигрени»,— подумала Ксения.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Капитолина Семеновна Евтухова, учительница Харгункиновской аймачной школы, отчетливо помнила, что щемящая боль в ее сердце возникла в тот момент, когда Клавдия Сергеевна,, у которой она проводила воскресный день недели две назад, поделилась с ней радостью: агроном Эрле сделал ей предложение, и они договорились справить свадьбу в летние каникулы.

Возвратясь домой, Капитолина не находила себе места. Жизнь ее текла обычным порядком — не радуя и не расстраивая ее никакими событиями, а между тем все то, что было давно привычным, теперь раздражало, а порой казалось даже невыносимым.

Капитолина хорошо знала агронома Эрле: она встречалась с ним несколько раз в Сонринге, да и он заезжал к ней раза два, правда, на пять минут, пока поили его лошадь... Капитолина не была влюблена в Эрле; он был много старше ее, и, кроме того, представлялся ей человеком высокого общественного круга... И вдруг эта «тихоня», как называла про себя Капитолина свою приятельницу, прибрала его к рукам.

Выйти замуж в калмыцкой степи за интеллигентного человека очень трудно: свободных мужчин здесь почти не бывает, все приезжают сюда с семьями. Замужество же, по мнению Капитолины,— единственное спасение для девушек, получающих путевки в такие места, куда Макар телят не гонял. Можно, конечно, выйти замуж за калмыка, но это хуже, чем сидеть в старых девах! Что может найти русская девушка в браке с неграмотным калмыком?

Капитолина с ужасом думала, что она постареет в этой пустыне, где единственное средство против полного одичания—это обучение ребят. Она не любила детей, а калмыцких особенно: все они грязные, бестолковые, и все, на ее взгляд, вороватые. Занималась она с ними скрепя сердце—надо же зарабатывать кусок хлеба. А Клавдия—счастливица! Заживет в улусном центре, в хорошем доме, заведет собственное хозяйство!

Несмотря на довольно высокий рост, Капитолина казалась несколько грузной. Руки и ноги у нее были великоваты. Под широкими черными бровями ее малюсенькие черные глаза блестели подозрительно и недружелюбно, а длинноватый нос точно намеревался заглянуть в необыкновенно маленький рот с тонкими, как ниточки, губами. Но эти черты скрадывались молодостью да еще длинными черными косами, дважды обвивавшими ее голову. И право же, случись Капитолине развлечься, она не выглядела такой уж дурнушкой!

В тот день, когда в жизни Капитолины произошло знаменательное событие, с утра шел проливной дождь, и она была особенно раздражительна — поминутно кричала на ребят, а одного отшлепала по рукам и хотела было вытолкать из класса, но увидела в окно пролетку, с которой сошел Эрле. Она приказала ребятам не шуметь, и, пока шла навстречу неожиданному гостю, суровое выражение ее лица сменилось любезной улыбкой.

— Вы меня извините,— сказал Эрле, заходя в коридор.— Меня так намочило и дорога так плоха, что я вынужден просить у вас разрешения переждать дождь в школе.

— Пожалуйста!— Капитолина провела Эрле в свою комнату, предложила ему располагаться поудобнее, улыбаясь, вернулась в класс и необычайно ласковым тоном объявила детям, что на сегодня уроки окончены.

Ребята разбежались по кибиткам, Капитолина прошла на кухню, попросила уборщицу поскорее растопить плиту, чтобы приготовить еду для гостя, а сама поспешила в свою комнату.

Эрле сидел близ двери. Рубашка его на спине была совершенно мокрая. Рядом, на табурете, лежали его пальто и фуражка, с них капало, и на полу образовалась лужица.

— Я вам наделал беспорядок,—смущенно сказал Эрле.

— Ничего, ничего... Это все можно убрать, а вот вы совсем вымокли, и вам следует просушиться. Сейчас мы все устроим.

Капитолина быстро и ловко затопила печку, настояла, чтобы Эрле пересел поближе к огню и, предложив ему чувствовать себя как дома, пошла на кухню. Она приготовила такой обед, который можно было бы назвать праздничным даже в Булг-Айсте, при этом окончательно развеселилась и впервые за много дней освободилась от щемящей тоски.

Пока пеклись оладьи и поджаривалось мясо, она думала, что-Клавдия Сергеевна ничуть не лучше ее.

Тем временем Эрле успел просушить свою рубашку и к возвращению -Капитолины сидел перед печкой с распластанным на коленях пальто, от которого поднимался пар.

— А дождь не унимается,—сказал он с досадой.

— И даже, напротив, все небо заволокло,— отозвалась Капитолина, хлопоча у стола.— Вы хотели сегодня попасть в Булг-Айсту?

— Нет, я доехал бы только до Сонринга, а туда завтра утром. Теперь же и сам не знаю...

— Ну ничего, переночуете здесь,— успокоительно сказала Капитолина и накинула на стол парадную скатерть с вышитыми васильками и колосьями.

Эрле вздохнул и наклонился к огню, а Капитолина отошла в сторонку и критически осмотрела стол. Ей показалось, что скатерть недостаточно нарядна, она достала еще дорожку с лиловыми ирисами и ярко-красными розами и пригласила Эрле к столу.

— Напрасно вы беспокоились, мне даже неудобно!— слабо запротестовал он, но все-таки встал и, занимая стул напротив хозяйки, всплеснул руками.— Да как же у вас нарядно!—Взгляд, его остановился на бутылке.— И даже... беленькая!

— Ну что вы! Это пустяки,— скромно опустив глаза, ответила Капитолина.— Я очень рада, что у меня кое-что нашлось, чтобы угостить вас. Мы живем, как в берлоге, и каждый гость для нас— праздник.

Эрле был голоден, и все ему казалось необыкновенно вкусным. Он выпил стаканчик беленькой за здоровье приветливой хозяйки, настоял, чтобы она тоже сделала хоть один глоток, с аппетитом съел маринованную селедку и принялся за горячий перловый суп. Капитолина после одного глотка еще больше оживилась и, на взгляд гостя, была очень и очень симпатичной.

О дороге нечего было и думать, потому Эрле и не отказался от второго стаканчика, а после и от третьего и тут стал хвалить Капитолину, рассматривал дорожку и васильки на скатерти и под конец так расчувствовался, что поцеловал Капитолине руки, назвав их золотыми.

После сытного обеда Эрле вернулся к печке, где еще больше разомлел, и все предметы в его глазах стали расплывчатыми, потом исчезли в каком-то тумане, а из него выплыла Капитолина, которая превратилась в единственную и наилучшую... Все это Эрле вспомнил только на следующее утро, когда очнулся рядом с Капитолиной. Он испугался и встал.

— Куда ты?— послышался голос Капитолины.

Эрле вздрогнул от этого «ты», как от удара. Не глядя на нее, он ответил:

— Пойду скажу ямщику, чтобы запрягал.

— А завтракать?

— Нет, пожалуйста, не беспокойтесь.

Дождь все еще моросил, но это не остановило Эрле: он готов был исчезнуть из Харгункин хоть пешком. Разыскав ямщика, он велел ему запрягать как можно скорее, а сам вернулся в комнату за пальто и чемоданом.

Капитолина стояла у окна.

— Ну вот, он уже запрягает,— сказал Эрле и начал одеваться.

— Значит, вы так просто и уедете?—тихо спросила Капитолина.

— А как же, по-вашему, я должен уехать?— настороженно отозвался Эрле и почувствовал, что его захлестнула неприязнь к ней.

— Разве все, что случилось, не важно?

Эрле неловко усмехнулся.

— Я не совсем понимаю вас, Капитолина Семеновна,— заметил он и, застегнув пальто, поднял на нее глаза.—Мы с вами провели время... Вы были гостеприимны и любезны... Я вам очень благодарен и в долгу не останусь... Мне кажется, что вы тоже не скучали... А теперь нужно ехать. Вы же знаете, я тороплюсь.

Эрле подошел к ней и протянул руку, заставляя себя улыбнуться как можно приветливее. Капитолина резко повернулась к окну и заплакала.

— Ну что вы, Капитолина Семеновна!— Эрле всполошился. Он даже взял ее за плечи, повернул к себе и легонько погладил по голове. Тогда Капитолина бросилась к нему на грудь и разрыдалась.

Пролетка подкатила к школе. Эрле хотелось скорее уехать, но оставить хозяйку в слезах казалось неудобным. Чувствуя себя глупо и неприятно оттого, что она висит у него на шее, он разнял ее руки.

— Прошу вас, перестаньте... Давайте присядем и поговорим откровенно.—Он подвел ее к стулу и сам сел напротив.—Капитолина Семеновна, я не хочу вас обманывать, да и сами вы, может быть, знаете, я — человек занятый. Никаких обязанностей по отношению к вам, я считаю, у меня быть не может и нет. Возможно, вчера мы с вами и переборщили, но я был в нетрезвом состоянии, а вы ведь не маленькая девочка. Что вы хотите?

— Ехать с вами...— чуть слышно ответила она.

— Я уже сказал вам, что это невозможно. Прощайте!— И Эрле почти выбежал из школы, сел на пролетку и, поднимая воротник пальто, приказал ямщику:—Трогай скорее!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Харгункиновский аймачный центр как две капли воды походил на Сонринговский, разве только школа стояла на большем расстоянии от исполкома да кизяки около нее были рассыпаны.

Уже издали Ксения заметила у школы женщину в пальто и платке, а когда подъехала, женщина метнулась за угол. Ксении до этого не было дела — она устремилась в исполком.

Удивительно, как ей не везло! Председателя не было и здесь... Зато на крыльце сидел почтарь.

— Запрягай скорее!—сказала она и побежала к сонринговскому ямщику, чтобы расплатиться. Женщина в пальто и платке уже уселась на сонринговскую подводу.

— Вы не учительница?—спросила Ксения.

— Нет. Учительницы нет.

— Как же быть?.. А вы здешняя?

— А что вы хотите?

— Вы не знаете, где у вас в степи в прошлом году садилась саранча?

— Не знаю.

— А вы говорите по-калмыцки? Может быть, вы растолкуете почтарю, он сейчас подъедет, чтобы он отвез меня в саранчовые места? Не может быть, чтобы он их не знал...

— Я уверена, что он не знает... Я очень тороплюсь,—сказала женщина и повернулась к ямщику.— Поедем!

Ксения растерянно смотрела вслед подводе и, покачав головой, пошла к школе: какая-нибудь душа должна же там быть! Но школа была заперта.

— Интересно, когда же они учатся, ночью, что ли,— проворчала Ксения.— И кто знает, когда вернутся? Не на улице же мне ночевать... Где багша?[11]—крикнула она с крыльца подъезжавшему почтарю.

Он показал кнутом на удалявшуюся подводу.

— Багша Сонринг ходил...

— Вот негодяйка!— Возмущенная до глубины души Ксения сбежала с крыльца, прыгнула на подводу.— Тогда поехали в Салькын-Халун.

«Как это глупо!—думала она.—Пусть срочное дело, но зачем скрывать, что она учительница! А впрочем, пока не узнаешь причины такого поступка, не стоит злиться... И в самом деле, много, наверное, нас здесь ездит. Принимать всех командированных и заниматься ими она не обязана... Аймак этот я обследую на обратном пути. Пошлю с ямщиком председателю записку, назначу ему срок, и все будет в порядке. Только бы успеть приехать в Салькын-Халун до заката солнца... А вдруг и там такая же любезная учительница или -вообще никого не окажется?». Она тронула спину ямщика: —Ямщик! Шулухар, шулухар![12]

Погода стояла сухая и ветреная. Огромные шары перекати-поля с шуршаньем пересекали дорогу; пахло полынью, и от этого-горьковатого запаха на душе становилось тоскливо.

Облик степи менялся: земля здесь была красно-желтой и полынь оидела, на ней пучками. Все чаще и чаще попадались балки,, тянущиеся с запада на восток; в некоторых из них была густая грязь, жалкие кустики... По обеим сторонам выстроились курганы, мелькали небольшие озера с белыми от соли берегами. Справа на горизонте появился силуэт Большого Ха-мура. Степь была-по-прежнему безлюдна, лишь изредка показывались вдали кибитки кочевников, курящиеся синеватым кизячным дымком и похожие на маленькие вулканы.

В Салькын-Халун Ксения прибыла вечером и, убедившись, что и здесь в исполкоме никого нет, направилась к школе.

У входа стоял сероглазый розовощекий юноша. Не шелохнувшись, с откровенным удивлением он смотрел на Ксению. Она спросила его о председателе.

— Он будет завтра утром.

— А где учительница? И куда у вас девают приезжих, нуждающихся в приюте?

— Учительницы нет. Есть учитель. Это — я. А гости останавливаются в школе. Заходите!— и юноша посторонился, приглашая' Ксению в дом.

В маленькой продолговатой комнате у единственного окна стоял стол, покрытый клеенкой, и два стула, а в углу —простая железная кровать и высокая, во всю стену, полка с книгами.

Ксения села на предложенный ей стул, сняла кепи, а потом и сумку и вздохнула:

Наконец-то я до вас добралась. А где же ваши пушки и пулеметы?

— Какие пушки?— удивился учитель.

— То есть как это какие? Ведь вы на военном положении! Я начинаю думать, что бандиты существуют в сказке, которую рассказывают приезжим. В степи такая тишина и покой, что любо-дорого!

— Пушек у нас не было и нет, а бандитов сейчас угнали в Угатаевский улус. Кроме того, они в аймаки не заглядывают, а больше носятся там, где овраги.

— Ну хорошо. Я должна вам объяснить, зачем приехала.

—• Вы приехали из области, чтобы морить саранчу.

— Откуда вы знаете?

— Сообщили по калмыцкому телефону. У нас в степи все узнают через проезжающих калмыков. Пока вы ехали и останавливались в аймаках, до нас дошла весть о том, что приехал «эмч», то есть доктор, лечить степь от саранчи... и что этот доктор—девушка. Это самое удивительное.

—- Я согласна, что для калмыков это пока удивительно. Говорят, что они презирают женщин. Ну, раз вы все знаете, тем лучше. Я должна добавить, что в данный момент доктор лечить не будет. Он собирается осмотреть больную.

— Не могу ли я вам чем-нибудь помочь?

— Наверное, вы говорите по-калмыцки. Помогите договориться с председателем. Мне нужно отыскать в степи саранчовые места.

— Он довольно хорошо понимает по-русски.

—•Тогда я не стану вас затруднять.

— А мне можно поехать с вами?— не совсем решительно спросил учитель.

— Не знаю, устроит ли это вас. Ведь мы будем ездить весь .день.

— Но я очень люблю ездить в степь, завтра воскресенье, и я совсем свободен.

— Если так — конечно поезжайте. Вы даже сможете брать земляные пробы.

Разговаривая, учитель почему-то все время улыбался. Глаза у него были добрые-добрые, и весь он был удивительно смирный, даже слишком смирный, медлительный.

«Совсем мальчонка и, наверное, тюфяк! А если его голову закутать каким-нибудь шарфом, получится прехорошенькая девочка»,— подумала Ксения, заметив, что лицо учителя еще мало знакомо с бритвой. И так как он молчал и, видимо, стеснялся, она решила его расшевелить.

— Деловой разговор окончен. Теперь расскажите, чем славится ваш Салькын-Халун?

_ А что такое Салькын-Халун?

—У нас то же, что и везде.

—А что такое Салькын-Халун?

— Горячий ветер.

— Какое красивое название!

—Здесь много таких. Вот Харгункины — значит Вороная лошадь, Сонринг— Чуткий друг, а Булг-Айста—Звучащий родник.

— Какая прелесть! Но вы, наверное, чахнете от тоски в такой, глуши?

— Нет. Я не умею тосковать. С утра я занимаюсь с детьми,, а потом сам с собой. Езжу в степь с комсомольскими поручениями, провожу ликвидацию неграмотности, веду разъяснительную работу, в общем, дела у меня хватает. Развлечения? Да, их здесь нет. Весной я езжу в Булг-Айсту, а летом в Астрахань, там и развлекаюсь.

— А как?

— Полдня ныряю в Волге, ем за троих, причем не что-нибудь,, а всякие вкусные вещи, и каждый день хожу в кино.

—А пиво или беленькую?— Ксения улыбнулась.

— Не употребляю,— ответил он серьезно.— А вы зачем курите?'

— Зачем или почему?

— И то и другое,— сказал он, подумав.

— Сначала про почему. В детстве я любила играть в индейцев. Какие же индейцы не курят трубки мира? Вот мы и баловались. Потом — детский дом, первые годы после революции. Холод и голод. Все ребята курили и девочек учили. Я оказалась такой девочкой, которая научилась... Теперь про зачем: раньше курение было мне нужно, чтобы притушить чувство голода. К тому же папироска хоть чуточку согревала закоченевшие руки. Потом обстоятельства изменились к лучшему, а дурная привычка курить, так и осталась. Пожалуй, сейчас она пригодится: в степи придется голодать. Калмыки тоже курят, и, наверное, из-за недоедания..

— Не знаю из-за чего, но курят они все поголовно, а больше всего жуют табак. Я пробовал. Невкусно.

— А интересный этот народ, калмыки...

— А вы откуда знаете?

— Перед отъездом я про них читала. Ученый Паллас пишет,, что из всех монголов самые трудолюбивые — калмыки. Другие отмечают их подвижность, инициативность и ненасытную жажду-странствий и власти. Поэтому, говорят, буддизм к ним прививается с большим трудом. Ведь буддизм проповедует пассивность и слепую покорность обстоятельствам. Я видела изображения Будды и других божеств. До чего они уродливы и злы.

— Такими они и должны выглядеть. Ведь они обязаны нагонять на людей страх. Но теперь уже многие калмыки забывают Будду.

За разговором они не заметили, как наступила полночь. Учитель не позволил Ксении спать в классе, где он обычно устраивал других гостей. Ведь то всегда бывали мужчины. Он уступил eй свою кровать, а в класс отправился сам, взяв шинель и маленькую подушечку.

Растянувшись на столе, он подумал о завтрашнем дне и улыбнулся.

«Как хорошо, что в нашу трущобу заглядывают свежие люди!— подумал он.— А она, кажется, умница, эта саранчовая девушка... Ишь куда ее принесла нелегкая!»

Председатель Салькын-Халуновского аймака Мутал Боваев, рослый и веселый молодой калмык, положил на подводу, где уже сидели Ксения и учитель, винтовку.

— Если мы встретимся с бандитами,— усмехнулся учитель,— твоя винтовка вряд ли поможет.

— Все равно надо оружие брать, когда на степь пойдешь... У меня наган всегда с собой.— Мутал хлопнул себя по боку и, усевшись поудобнее, дернул вожжи.

Лошадка нехотя побежала по дороге, поднимающейся на бугор.

В степи было тихо-тихо, только пели жаворонки.

— Как-то не верится, что в такой тишине могут совершаться грабежи и нападения,— сказала Ксения.

— В этом году он никого не убил,— ответил Мутал,— только скот часто таскает, главное, баранов. Два раза коров тоже таскал. А в прошлый год он двух председателей в Харгункинах и одного в Шебенеровском улусе кончал. В двадцать четвертом готу, кажется, он в степи никому прохода не давал. Шибко злой был. У нас в степи объявление делали в двадцать третьем или двадцать втором году, чтобы все банды явились к советской власти и оружие сдавали, если хотят, чтоб их прощали. Озун, говорят, тоже хотел сдаваться, а потом снова по степи гулять пошел. Есть еще много калмыков, которые Озуна жалеют, кушать ему дают. Гелюнги^13 его тоже жалеют.

— За что же его жалеть?— спросила Ксения.

— Когда гражданская война была, в Астрахани голод большой был. Тогда много обозов через степь в Астрахань ходило. Озун обозы грабил, продукты сам кушал и людям давал. Теперь эти люди Озуна кормят. Есть еще калмыки, которые хотят обратно в Азию кочевать, там свое государство делать. Озун тоже туда кочевать хотел, но дороги ему теперь никуда нет.

— Неужели еще остались такие калмыки?— удивилась Ксения.

—Конечно, остались,— сказал учитель.— Князья их сбежали, мелочь еще здесь сидит.

—Гелюнги тоже хотят уехать,— прибавил Мутал.— Старые буддисты все хотят. Там, в Тибете, самый главный начальник их живет — Далай-лама.

—В тысяча семьсот семьдесят первом году калмыцкий хан Убуши, из рода Бага-Цохур, увел калмыков в Азию...—вспомнила Ксения.

—Верно,— сказал Мутал.— Я тоже это от старых людей слыхал. С ним тогда много человек ушло. Остались только те, кто на правом берегу Волги жил. Переходить через воду со стадами они не могли. А ты как это знаешь? Ты сюда недавно пришел...

— А книжки на что?— улыбнулась Ксения.— Я про всех калмыцких ханов прочитала, и про Хо-Орлюка, который привел сюда народ и не хотел никак русским подчиняться, и про его сына Шукур-Дайчина. Вот он в тысяча шестьсот пятьдесят пятом году поклялся дружить с нами, а сам продолжал обижать русских. А еще у вас был Натыр-Дорджи, внук Аюки-хана — форменный бандит! Он не мог прожить ни одного дня без убийства, и если человека для этого не находил, то убивал какое-нибудь животное...

Так, оживленно беседуя, ехали они по дороге, но когда свернули в степь, Ксения примолкла.

Хотя Мутал и уверял, что в прошлом году саранча была здесь в огромных количествах, никаких следов ее Ксения не находила. Правда, среди полыни саранчу не сразу заметишь, но все же... Сосредоточенно глядя вниз, Ксения вспоминала саранчу, наколотую на булавки, в коробках под стеклом, в институте... Она, конечно, не забыла, как саранча выглядит, но вот кубышки... Ее бросало в жар при мысли, что она их не узнает! В институтских коллекциях они выглядели сморщенными, темными, жалкенькими загогулинами... Какой же стыд, если она проездит весь день и не найдет саранчовых залежей!

Ксения спрыгнула с телеги и побрела стороной, нагибалась, раздвигала траву, но тщетно. Учитель тоже поминутно вытаскивал из травы всякие подозрительные, на его взгляд кусочки и показывал их Ксении.

— Нет, нет, не то!—отвечала она.— Наверное, Мутал ошибся.

— Давайте раскопаем землю и посмотрим,— предложил учитель, которому очень хотелось успокоить Ксению.

— Зачем же без толку копать! Копать нужно только там, где лежат остатки саранчи... Как вы не понимаете!

И они брели дальше и дальше, пока Ксения, наконец, не заметила среди высохших кустиков полыни пергаментовидный кусочек, испещренный сетью жилок.

— Урра! Наша взяла! Товарищ педагог! Сюда! Вот смотрите, это почти целое переднее крыло саранчи...

Она протянула к нему свою находку, лежавшую на ладони Подбежавший учитель, наклоняясь, так сильно дохнул, что крыло взвилось в воздух и, перекувыркнувшись несколько раз, упало в траву.

— Ну вот! Дышите, как паровоз!— недовольно воскликнула Ксения, но заметив смущение учителя, поспешила загладить свою резкость и добавила совсем мягко: — Идем дальше, теперь я уверена, что саранча где-то рядом.

Она не ошиблась. Вскоре они попали на участок, где валялось великое множество саранчовых останков, и дружно замахали Муталу, ехавшему в стороне.

Когда они сняли первую земляную пробу, Ксении стало смешно над своею недавней тревогой,— саранчовые кубышки, перерезанные лопатой поперек, сами бросались в глаза.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Отряд милиции во главе с Кулаковым искал Озуна в Мочагах, где банда оставила множество запутанных следов. Озун был большой мастер путать следы, а Мочаги—местность, изрезанная ильменями, простирающимися в степь верст на сорок, а то и более, и далеко не везде можно переехать их вброд. И, как назло, каждый день дул верховой ветер.

Этот ветер проклинают все, кто живал в Мочагах: он сдувает соль, выступающую на буграх, в ильмени, и вода в них делается такая горькая, что взять в рот невозможно.

И пески там тоже ужасные! Ноги вязнут! Как ни хлещи коня, идет он только шагом. А попадешь в камыши — неба не видать. Лошадь на лошадь поставь, сам сверху встань — все равно не увидишь, где .кончается эта травяная гуща. Летом еще ничего, а вот ранней весной в прошлогодних сухих камышах — чистое мученье? Лошадь, та голову опустит и таранит себе дорожку, а всаднику только и остается—'повода на луку бросить, а руками грести, как веслами, чтобы камыш не поколол тебе глаза. Едешь и думаешь: может быть, бандит где-нибудь вблизи подстерегает тебя!

Отчаявшись найти банду в камышах, отряд Кулакова выбрался на почтовый тракт и версты через две заметил свежий конский навоз на дороге. И, видать, много коней шло вместе—вся земля была побита копытами... А куда? Известно — к Хамурам. Это их любимое место. Кулаков тоже поехал туда. А как же иначе? Связала его судьба с Озуновой шайкой, вот и рыскай по ее следам...

Хотелось пить. Всадники ехали долго и молча, пока не попался, наконец, худуг. Худуги в этой степи попадаются редко, самое малое—верст через десять, а обычно —через двадцать или тридцать, а есть и такие места, где на семьдесят верст нет никакой воды!

Вода в худуге была с мусором, желтая, почти оранжевая, и пахла неприятно, но хорошо хоть не соленая. Пили ее жадно, зачерпывая кожаными калмыцкими ведрами, лошадей попоили и дальше поехали.

Надвигался вечер. Нужно было найти подходящее место для ночлега.

У восточного склона Хамуров Кулаков оставил товарищей, а сам пришпорил коня и, пригнувшись к передней луке и взявшись за холку, взобрался на уступ. Там, внизу, под лучами заходящего солнца простиралась низменность. Солончаки Шарголской долины вытягивались из нее длинной, извилистой лентой. Слева темнели предгорья Кавказа, а справа — склоны Хамуров... Недалеко в стороне Кулаков приметил подходящий овражек.

Он спешился и начал спускаться, ведя лошадь за собой и давя ракушки, густо покрывавшие землю.

На дне овражка оказалось несколько пресных луж и сухие камыши для костра. Через час после заката весь отряд уже поужинал и завалился спать. Только по бугру над овражком ходил дежурный милиционер.

Но недолго пришлось спать на этот раз отряду. Дежурный милиционер, шагая против ветра, учуял запах дыма и пошел проведать, не камыш ли горит. В соседнем овражке стояли оседланные лошади, а всадники ужинали... Затаив дыхание, милиционер повернул назад, чтобы разбудить своих. Шатнул — и в овраг посыпалась градом галька. Насторожились бандиты, почуяв недоброе, вскочили на коней — и были таковы. Погнались за ними милиционеры, но сильно отстали — боялись коням ноги переломать в темноте по оврагам.

Обидно было Кулакову, остервенел от досады. Из-под самого носа улизнули бандиты. И вот еще почти двое суток кружили по буграм и оврагам, но поймать бандитов не довелось. Кони ослабли совсем, а Озун со своими умчался далеко — за Шаргол, в донские степи. Был, правда, момент, когда разделяло их расстояние, достаточное для выстрела, и Кулаков послал все-таки пулю им вдогонку. Один из бандитов схватился за левую руку... Товарищи уверяли Кулакова, что ранил он самого Озуна. Да что проку в этом! Удрал бандит!

И пришлось Кулакову шажком возвращаться в ближайший аймак—в Салькын-Халун.

После полудня усталые, измученные всадники спешились около Салькын-Халуновской школы.

— Спать хочу!—сказал Кулаков, привязывая коня. Поднялся на крыльцо, лег ничком и захрапел. Остальные милиционеры тоже, наскоро пристроив лошадей, повалились, где попало.

Проснулся Кулаков, когда солнце подбиралось к закату.

Спустился с крыльца, растолкал одного из милиционеров, велел задать коням корму и пошел на кухню, где сидела старуха уборщица.

— А учитель где?

— Уехавши.

— Куда? Давно?

— Чуть солнышко. Искать поехали в степь.

— Что искать?

— Саранчу. Инструктор приехал из области. Лопаты взяли и председателя. К вечеру обещались вернуться.

— A-а... Ну, а как бы это насчет шамовки? У меня братва голодная. Мяса, что ли, купи у калмыков.

— Можно... Но они на вес не продадут... Целого барана брать?

— Ясно, целого. Отряд ведь не в три человека. Да ты скорей поворачивайся, не то сдохнешь тут от голода в дыре окаянной!— Кулаков вынул деньги, отсчитал сколько нужно и вернулся на крыльцо. Товарищи его все еще спали. Он подтянул потуже ремень, уселся на ступеньку и закурил.

«И что за жизнь распроклятая! Даже побриться некогда. День и ночь по степи носишься, косматый, как дьявол! Мерзнешь, жаришься-паришься, а для сердца радости никакой! И поесть по-человечески редко приходится... А Озуна все одно поймаем!»

Закручинился Кулаков, папироску выронил и снова задремал, а очнулся — уже сумерки. К школе кто-то идет. Кулаков подвинулся к краю, чтобы дать человеку пройти, и поздоровался.

— Кто это?—спросил учитель, наклоняясь к Кулакову.

Начальник отряда милиции засмеялся:

— Не признали?

— A-а, это вы... Ну, как Озун? Опять не догнали?

— За Шаргол утек,— глухо ответил Кулаков.— А вы откуда?

— На обследование ездил. Саранчовые яйца искали.

— Яйца? Неужели у нее яйца есть? И нашли?—с недоверием спросил Кулаков.— Что ж она, на манер курицы яйца высиживает, саранча-то?

— Да нет. Вы, если интересуетесь, заходите попозже к нам, мы вам и саранчу и яйца ее покажем, а инструктор вам расскажет, как они развиваются.

Наевшись жирной баранины и сразу повеселев, Кулаков пошел к учителю. Инструктор-то, оказывается, вон какой! Сидит такая махонькая, а ножки-то — с кулачок. И так серьезно с учителем беседует... И папироску покуривает!

Учитель повернулся к нему.

—Проходите к столу. Познакомьтесь.

Кулаков приосанился, одернул рубашку, назвался и протянул Ксении руку.

— Юркова,— просто сказала Ксения.

— Очень, очень даже приятно.— Кулаков расплылся в улыбке. Вы что же, за саранчой приехали?

_ Да... Дела здесь плохи. Если не принять меры, все пастбища будут съедены, а тут у вас военное положение. Как вы думаете, не помешает оно нам выйти в степь на борьбу?

— Осложнения, конечно, предвидятся... Но я так думаю и полагаю, мы его ликвидируем... А разрешите спросить, между прочим, учитель сказывал, вы яйца саранчовые нашли. Очень я этим заинтересовался. Нельзя ли взглянуть?

Ксения передала ему банку со своими трофеями, и Кулаков долго разглядывал их, поднеся к лампе и задавая разные вопросы.

— Удивляюсь,—сказал он, возвращая Ксении банку.

— В природе много удивительного.

— Удивляюсь, удивляюсь,— повторил Кулаков, не слушая ее. — Как же вы решились сюда приехать? Ведь отсюда бежать впору, а вы, между прочим, в одиночку и, кажется, не боитесь...

— А вы тоже приехали, да еще на какую опасную работу!

— Наше дело мужское, а бандиты, между прочим, женщин тоже не щадят, насилию подвергают и вообще...

— Но бандиты же знают, что здесь ваш отряд, и будут осторожны.

— Это тоже правда. Но все же опасно вам здесь... И без оружия. А у меня, между прочим, револьвер есть, вот вам бы такой.— Он достал из кобуры наган и протянул ей.

— Ой, какая прелесть! И с серебряной монограммой! «За отличную борьбу с бандитизмом»... Это ваша награда? Какой вы молодец! Нет, мне совсем не страшно работать в степи, где такой опытный специалист.

Ксения с уважением посмотрела на Кулакова, возвращая ему наган.

— Я так решил, что не уеду отсюда, пока его не изловлю.

До поздней ночи сидел Кулаков с Ксенией и учителем, наговорился за все время. Соскучился по русским людям. И про город поговорил,- и про кино, и про жену, что фельдшером в больнице работает, и карточку ее показал, и все свои удостоверения, пока не заметил, что учитель клюет носом, а Ксения спит.

— Заснула гражданочка-то,— сказал он шепотом,— устала, видать. Ну, я, между прочим, пойду. Спокойной ночи.

Проводив его, учитель несколько мгновений постоял, глядя на Ксению, и легонько потряс ее за плечо.

— Товарищ инструктор! Нельзя же спать сидя за столом! Ложитесь.

Ксения вскочила, протирая глаза, и не говоря ни слова, шлепнулась на кровать.

Учитель покачал головой, погасил лампу и вышел.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

С тех пор как Эрле уехал, Капитолина думала только о Клавдии и о нем. Эрле погладил ее по голове и, взяв за плечи, повернул к себе... Эрле так грустно сказал: «Я — человек занятый». 3начит, не просто занят, а, к сожалению, занят. Значит, если бы он был свободен, она, может быть, сейчас уже была бы хозяйкой в его доме... Эрле! Вольдемар!.. Вспоминая его близость, она чувствовала незнакомое до сих пор волнение и неудержимую тягу к нему.

«Могла же я ему понравиться один раз. Почему это не может повториться? Клавдия теперь уже не имеет на него таких прав какие появились у меня... Они и не так уж давно знакомы; Клавдия говорила сама, что причина частых посещений Эрле стала ей понятна только в последнее время... Был ли он в Сонринге после того, как уехал от меня? И если был, сказал ли Клавдии? И что она?.. А если не был... Тогда я сама расскажу ей все и посмотрю, что из этого выйдет!»

Так думала Капитолина, удаляясь на сонринговской подводе, довольная, что командированная оказалась какой-то невзрачной девчонкой, от которой она отделалась одним махом.

Клавдия Сергеевна удивилась ее раннему появлению.

— Оказалась попутная подвода,— объясняла Капитолина, глядя куда-то через плечо подруги.

— Тебе придется посидеть в одиночестве, у меня ведь уроки. А ты не занималась сегодня?

— Был один урок. Потом наверстаю.

Капитолина развязала платок и расстегнула пальто.

— Ты какая-то странная... С тобой ничего не случилось?

— Ничего. Я просто хотела тебя повидать. Соскучилась... Как живешь?

— Как всегда... Нет, у тебя прямо лихорадочный вид, глаза блестят, щеки красные. Ты не простудилась?

— Да нет же, я здорова. Почему странная?— Капитолина подошла к туалету и посмотрела в зеркало. Взгляд ее упал на фотографию Эрле.— Давно у тебя был Эрле?—как бы невзначай спросила она подругу, поправляя прическу.

— На обратном пути он ко мне не заехал; вероятно, помешала погода. Я слышала, что он заезжал к тебе.

— Да, был... — Капитолина, наконец, повернулась и почти враждебно смотрела на Клавдию.

— Он очень хороший собеседник, и ты, наверно, недурно провела время.

— Да. Я думала, что ты уже все знаешь.

— Что я должна знать? Что-нибудь случилось? У тебя такой... вид, и ты говоришь так, будто у тебя с ним какие-то особые дела... Уж не сделал ли он и тебе предложение?— пошутила Клавдия Сергеевна.

—А что если так? Разве я хуже тебя? Ты почти угадала: он не только сделал мне предложение, но мы... сошлись!

—Ты из-за этого и приехала?—тихо спросила Клавдия Сергеевна после большой паузы, во время которой она не спускала прищуренных глаз с Капитолины.

—Конечно. Мне кажется, ты должна узнать об этом раньше других.

— Это все?— Клавдия Сергеевна посмотрела на часы.

— Да... Нет... Я хотела знать еще...— Капитолине вдруг стало неловко смотреть на Клавдию, и она смахнула со стола какую-то крошку.— Ты после этого согласишься выйти за него замуж?

— Ты только что сказала, что он сделал тебе предложение... Какое же значение имеет мое согласие? И... он — не вещь, чтобы из-за него торговаться. Если все, что ты сказала — правда, мы с ним и поговорим, а теперь мне нужно идти на урок.

Капитолина никогда не видела такого выражения лица подруги: глаза ее, обычно излучавшие мягкий синий свет, сейчас казались острыми и холодными, губы были не то -насмешливо, не то брезгливо сжаты, но щеки пылали.

Капитолина молча вышла в коридор. Клавдия Сергеевна заперла комнату и позвала детей. Они пробежали в класс, постепенно угомонились, и Клавдия Сергеевна начала урок таким уверенным и спокойным голосом, как будто ничего не случилось.

Капитолина, только выйдя из школы, вспомнила, что обратный путь ей придется проделать пешком: ямщик не может делать два рейса в сутки.

При объезде своего участка верст за двенадцать от Сонринга, Нимгир встретил Капитолину и придержал коня.

—Здравствуй, багша. Куда идешь?

— Домой.

— А где был?

— В Сонринге.

— Когда домой придешь, ночь будет. Разве ты не знаешь, кругом осадный положенье? Зачем один на степь пешком ходишь?

— Тебе-то что!—-огрызнулась она и быстро зашагала дальше. Ей и без этого напоминания было жутковато.

— Вот дурацкий голова!—сказал ей вслед Нимгир.— Почему ушел? Всегда у Клавдии ночевал. Пешком тоже никогда домой не ходил... И зачем сердился! Разве я ему плохо сказал?

Вернувшись в аймак, Нимгир пошел в свою дежурку; она помещалась в том же доме, где аймачный исполком. Там он вымылся, надел свежую гимнастерку и причесался.

Увидев в окно, что Клавдия Сергеевна провожает ребят, Нимгир начал собирать учебники и тетради. По субботам он занимался с учительницей днем; к вечеру всегда приезжал «этот». Так называл Нимгир про себя Эрле, а вслух говорил «булг-айстинский агроном».

Хотя Эрле никогда не делал ему никаких неприятностей, приветливо заговаривал с ним, спрашивал, как его дела и здоровье Нимгиру постоянно казалось, что Эрле, застав его у Клавдии Сергеевны, ждет, когда он выйдет.

Конечно, Нимгир понимал, что «этот» — образованный человек, очень важный работник. Разве ему интересно разговаривать с простым милиционером. Кроме того, «этот» нравился Клавдии Сергеевне. Его карточка у нее на столе. Раз так —надо угодить Клавдии. При появлении Эрле он тотчас складывал учебники и уходил восвояси... Нимгир сам поил и кормил лошадь «этого», который приезжал в Сонринг без ямщика. А когда Эрле благодарил его, Нимгир про себя думал: «Не для тебя это, а для Клавдии Сергеевны я делал».

Клавдия Сергеевна однажды спросила, нравится ли ему агроном.

—Если тебе нравится, значит и мне. Только голова у него пустой.

—Как пустой? Почему?— Клавдия Сергеевна никак не ожидала такой характеристики.

— Очень много смеется.

— Так это же хорошо, когда человек веселый.

— Веселый—это хорошо,—согласился Нимгир.—Только он очень громко всегда смеется и все зубы показывает.

Три недели назад он заметил на руке Клавдии Сергеевны золотое кольцо. Точь-в-точь такое же он увидел и на руке «этого».

Когда ребятишки подарили Клавдии Сергеевне картинку с двумя птичками, она сама показала ее Нимгиру, а про кольцо ничего не сказала. Сам Нимгир не спрашивал. Раз не говорит — зачем? Но о кольце он тоже немножко думал. «Наверное, булг-айстинский агроном не знает, что красиво. Почему не купил для Клавдии кольцо с глазком, какие носят другие люди? Кольцо с зеленым или красным глазком сделало бы руку Клавдии Сергеевны гораздо наряднее, чем это».

За последнее время Нимгира беспокоило настроение Клавдии Сергеевны. Оно испортилось после того, как «этот» проехал мимо Сонринга. Конечно, Нимгир знал немножко больше, чем рассказал ей. Харгункиновский участковый, который тогда заглядывал в окно багши, сказал Нимгиру, что видел, как сильно пьяный булг-айстинский агроном целовал руки этой багши. Но разве можно это говорить Клавдии! Нимгир не такой человек, чтобы рассказывать о том, чего сам не видел. И потом, наверное, руки целовать не стыдно, ведь целует же «этот» их у Клавдии, не стесняясь Нимгира. Но, когда Нимгир видит это, ему почему-то становится неприятно.

«Уж скорее бы приехал!—думал Нимгир.—А то Клавдия Сергеевна очень скучный сидит».

Клавдия Сергеевна закончила уроки и, вернувшись к себе в комнату, села за стол и задумалась. В памяти возникло лицо Капитолины — такое жадное, злое, гадкое. «Разве я хуже тебя?» — она бросила ей эти слова, как обвинение... Но разве Клавдия Сергеевна когда-нибудь и чем-нибудь намекнула ей на то, что считает себя лучше ее? Ей до сих пор и в голову не приходило сравнивать себя с нею да и вообще с другими, и если она и делала что-либо хорошее, то не для того, чтобы показать себя лучше кого-нибудь, а только потому, что так ей подсказывала совесть.

И разве она не была нужной той же Капитолине? Иначе зачем бы Капитолина приезжала к ней каждое воскресенье?..

А может быть, она солгала про связь с Эрле? Нет. Она ведь была жалка, когда спросила, согласится ли Клавдия теперь выйти за него замуж... Очень жалка! И глупа, до чего же глупа! И, конечно, она не любит его. О любимом человеке не торгуются. Она даже не уважает его... Да-да... Для Капитолины Эрле—лакомый кусок, который она вырвала... нет, не вырвала, а украла у подруги. У какой подруги? Не подруга ей Капитолина и даже не товарищ... Просто — соседка.

Мысли Клавдии Сергеевны спутались, и она сжала виски.

«Как же это? Она его не любит. Он ее, конечно, тоже не любит... Меня он тоже не любит. Он же говорит, что люди придумали любовь, как и бога... Ну а я? Люблю ли я его?»

Она еще сидела, сжав виски, когда Нимгир пришел на урок и в нерешительности остановился.

— Проходи, проходи, Нимгир, садись!

Она как будто обрадовалась, сразу взяла его тетрадь и начала проверять домашнюю работу.

«Нет, он не плакал,—думал Нимгир,—глаза совсем сухой».

— Ну, расскажи мне что-нибудь на вольную тему,— сказала Клавдия Сергеевна, отложив тетрадь в сторону.

Нимгир удивился: на вольную тему он говорил всегда в конце урока. Почему же сегодня она изменила порядок?

— О чем задумался? Я жду тебя, Нимгир.

«Все-таки он очень грустный... Все равно, что-то есть у него,— продолжал размышлять Нимгир.— Как-то надо его немножко веселить».

Взгляд его, блуждавший по комнате, задержался на карточке «этого», поднялся к бумажным розам.

— Бумажный цветы никакой красивость нет!— выпалил Нимгир и спохватился: зачем он это сказал? Он ведь только подумал что нужно их заменить.

Клавдия Сергеевна не заметила его замешательства.

— Красоты, а не красивости. В бумажных цветах нет никакой красоты. Повтори. Да что с тобой сегодня, Нимгир? Ты какой-то невнимательный, смотришь по сторонам...—Сказав это, Клавдия Сергеевна подумала, что и сама она сегодня не лучше. Мысли ее все еще волновались, и вообще она чувствовала необходимость побыть одной.

— Знаешь, Нимгир, давай отложим урок,— сказала она наконец,— ты, я вижу, устал, я тоже. Отдохнем сегодня, хорошо?

— А ты не больной?

— Нет, я только устала.

Солнце было еще высоко. Нимгир постоял на школьном крыльце, поцокал языком, отнес домой учебники, а потом... Такой уж выдался день, что все делалось не по порядку: вместо отдыха перед дежурством Нимгир оседлал коня и поехал по тропе в северную часть аймака.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В молодости Эрле любил повеселиться. Когда его товарищи женились, он смеялся, считая, что они добровольно лишают себя свободы, и говаривал:

— Не такой я дурак, чтобы связать себя по рукам и ногам! Жениться — значит надеть на себя хомут. Я вообще не представляю, как это можно прожить всю жизнь с одной женщиной... Ведь это хуже, чем изо дня в день есть одни котлеты!

С такими гастрономическими настроениями Эрле дождался, что ему перевалило за тридцать пять. Очутившись в Булг-Айсте, он начал понимать жизнь несколько иначе. Погулять и повеселиться так, как он привык в большом городе, здесь было невозможно: здесь каждый был на виду у всех. Товарищей, с которыми он мог бы проводить время по-прежнему, в Булг-Айсте тоже не оказалось, здесь даже двадцатилетние мальчишки имели семьи, и все, как только кончали работу, спешили домой, а в столовой кутили одни приезжие шоферы.

Возвращаясь домой, Эрле часто оказывался в затруднительном положении: комнаты не убраны, надо идти за водой, разводить примус, готовить еду, чинить одежду. Все это было, по меньшей мере, нудно. Все чаще Эрле задумывался о том, что и ему придется подыскать себе «хомут».

Несмотря на солидный возраст, Эрле был завидным женихом: недурен собой, лицо моложавое, розовое, характер живой, ну, а лысина — он ее старательно зачесывал. Эрле занимал хорошую должность, имел одну из лучших квартир и неплохо зарабатывал.

Когда в Булг-Айсту приехала Елена Васильевна, Эрле подумал было —не подойдет ли она для этой роли. Елена Васильевна оказалась женщиной «с претензиями» и хозяйством не увлекалась, разъезжая по улусу, Эрле познакомился с учительницами. Капитолина ему вовсе не понравилась, а Клавдия Сергеевна произвела хорошее впечатление и своей внешностью, и спокойным характером, и аккуратностью. Он не влюбился в нее только потому, что вообще любви не признавал, но ухаживать за ней начал, сначала заезжая по пути, а потом и специально — в свободные дни. Клавдии Сергеевне это было приятно, и когда Эрле без всяких обиняков и волнений просто спросил ее, не согласится ли она стать его женой, она также спокойно согласилась.

Вернувшись в Булг-Айсту из последней, столь неприятной командировки, Эрле ни на минуту не мог забыть о случившемся. О Капитолине он думал с отвращением и досадой и во всем случившемся винил главным образом ее и дурную погоду. С Клавдией ему казалось встретиться страшновато, но это было необходимо и — как можно скорее.

На другой же день после возвращения в Булг-Айсту, в субботу, Эрле уже к полудню управился с делами и, приказав конюху оседлать для него жеребца, побежал на почту, находившуюся рядом, чтобы получить ценное служебное письмо.

— Черт возьми!—Эрле хлопал себя по бокам и груди и никак не мог найти бумажник, в котором хранил паспорт и другие личные документы.— Наверное, валяется где-нибудь дома... Ну да не к спеху!

Он побежал к конюшне, возле которой стоял серый в яблоках жеребец и нетерпеливо бил копытами землю.

Эрле предпочитал тележку или пролетку, но чтобы скорее попасть к невесте, решил ехать верхом. Что и как он скажет ей о происшествии, он не придумал, считая, что время придет и слова сами найдутся.

Версты за три до Сонринга Эрле встретился с Нимгиром. Как принято в степях, поравнявшись, они остановились.

— Менде! Куда едешь, Нимгир?— приветливо спросил Эрле.

— А ты зачем мимо Сонринга ехал после вчера?—Нимгир прищурился.

— Дождик помешал.

— Дождик... Что твоя голова сахарный, что ли? Куда сейчас едешь, сам скажи.

Эрле был несколько озадачен: никогда еще этот милиционер не говорил с ним, как со школьником.

— А ты почему такой сердитый, Нимгир? Ну, конечно, я еду в Сонринг.

— Медленно едешь в Сонринг. Скакать в Сонринг надо!— И, Дернув повода, Нимгир на ходу стеганул нагайкой копя Эрле. Тот

так брыкнул, что Эрле едва не перекувыркнулся. Он хотел прикрикнуть на Нимгира, но милиционер уже был далеко: свернув с тропы в степь и не оглядываясь, он ехал к Старому кургану. Когда-то, в прежние весны, Нимгир видел там красивые цветы.

* * *

Эрле потянулся к руке Клавдии Сергеевны, чтобы поцеловать но она мягко отстранилась.

— Как ты себя чувствуешь?— спросил Эрле, делая вид, что не придает значения этому движению.

Она молчала.

— Ты сердишься, что я не приехал в среду?

— Зачем же сердиться? Надо сначала узнать, что тебя задержало.

— Я знаю, что ты умница. Значит, не сердишься,— сказал он и снова взял ее руку, но Клавдия Сергеевна опять так же мягко высвободила ее.— Все-таки сердишься... По дороге я очень намок и остановился в Харгункинах. Там ночевал... Дождь, как ты знаешь, продолжался всю ночь и весь следующий день.

— Почему ты не заехал? Ведь ты обещал.

— Я уже сказал: был сильный дождь... Я еле перебрался через балку и ночевал в зимовке одного калмыка.

— Почему же ты ничего не передал мне с Ксенией Александровной? Ты знал, что я буду беспокоиться.

— А что я мог передать с посторонним человеком? Я же знал, что приеду сам, а что я здоров, ты узнала и без поручения.

— Значит, в среду из-за дождя ты не доехал до меня, а в четверг, тоже из-за дождя, проехал. Правильно я тебя поняла?

Эрле смутился. Действительно, получалось так. Наступило неловкое молчание.

— Что же ты молчишь? Может быть, я сумею объяснить лучше?

— Ну объясни.

Потупившись, Эрле протянул руку к графину с водой, так как в горле у него пересохло.

— Раньше ты заезжал ко мне во всякую погоду. Значит, на этот раз с тобою случилось что-то такое, из-за чего ты не хотел меня видеть. Это понятно сразу.

— Как это я не хотел видеть?.. Я всегда рад тебя видеть... Просто я не мог заехать... Так получилось...

— Послушай, Вольдемар, не виляй, а говори все, как есть. Ведь я все уже знаю.

— Что?

— Ты хочешь умолчать? Хорошо. Всего часа три назад она была здесь и все мне сказала.

Эрле опустил голову и долго молчал.

— Клава, я виноват, но прошу — выслушай. Все случилось неожиданно. Я продрог, промок, был голоден... Она меня напоила, я сам не помню, как и почему я дошел до такого состояния. Если бы ты знала, как я себе гадок! Не то чтоб показаться тебе на глаза... Я сам себя не мог выносить! Только из-за этого я и не заехал, а ты говоришь — не хотел видеть! А сейчас, ты думаешь, мне не тяжело? Но я пересилил себя и приехал.

— Бедный, маленький! Ты промок и продрог, а она тебя накормила, напоила и спать с собой уложила... Какая доброта! И в благодарность за это гостеприимство ты сделал ей предложение.

— Я? Ей? Да разве на таких женятся?

— На каких это таких? Ты, кажется, и в самом деле думаешь, что ты лучше ее?..

— Я не говорю, что я совсем не виноват, но ты должна понять, что в подобных случаях всегда виновата женщина.

Клавдия Сергеевна качала головой, широко раскрыв глаза.

— А я думала, ты сильный, мужественный и... чистоплотный... За чью спину прячешься?

— Ты оскорбляешь меня, Клава. Я прошу тебя думать о том, что говоришь.

Она грустно усмехнулась.

— Я достаточно много думала, Вольдемар, и все, о чем думала, скажу сейчас.

— Только не так торжественно, пожалуйста...

— Кажется, говорить не стоит вообще. Вот возьми...— Она сняла обручальное кольцо и положила перед Эрле.

— Клава! Да что ты! Родная! Неужели из-за какого-то приключения ты согласишься разбить и свою и мою жизнь? Поверь, что в тебе говорит сейчас женская ревность...

— Ошибаешься. Помнишь, ты говорил, что любви не существует? Ты уверял, что недоступных девушек нет. Ты говорил также, что ухаживание и приручение одно и то же, ну и так далее... Так вот, я буду говорить на твоем языке: ты потратил порядочно времени на приручение сонринговской учительницы.

— Что ты говоришь, Клава! Мало ли что я болтал... Конечно, я говорил это, но говорил вообще, а не о себе или о нас...

— Если вообще, то и о нас, и о себе. Слушай же. Ты приручал меня, и я приручилась: я привыкла к тебе, радовалась тебе, скучала без тебя, беспокоилась о тебе. Часто я думала, что, может быть, это и есть любовь, о которой я, признаюсь, мечтала. Ведь я, как и все девушки: мне хочется любить и быть любимой. И я развоображалась до того, что мне стало казаться, будто не только я, но и ты меня любишь, а на слова твои перестала обращать внимание. Но я ошиблась.

— И все-таки ты ревнуешь меня!— воскликнул Эрле.

— В том-то и дело, что ни капли. Просто случившееся помогло мне увидеть, кто ты, кто Капитолина, и спросить себя, а кто же я? Люблю ли я тебя такого, каков ты есть? Нет, я тебя не любила и не люблю. И если я страдаю из-за случившегося, то только потому, что оно очень уж гадко! Что ж! Буду думать, что это горькое лекарство, которое вылечило меня. Теперь все кончено. Уходи!

— Бог с тобой, Клава! Одумайся!— растерянно проговорил Эрле и бросился к ней.

— Отойди! И вообще уходи. Уходи!— повторила она.

Клавдия Сергеевна сидела за столом с безучастным видом. В таком состоянии ее застал Нимгир.

— Бросай мертвый цветы!—горячо сказал он и высыпал из фуражки, прямо на ее руки, охапку красных и желтых тюльпанов, которые выкопал с луковицами у Старого кургана.— Вот тебе живой!

Вместе с цветами на скатерть высыпалось немного земли, и Нимгир поспешно смахнул ее. Что-то звякнуло и покатилось. Смущенный своей неловкостью, Нимгир полез под стол. Там лежало обручальное кольцо.

Когда Нимгир осторожно положил кольцо на стол, Клавдия Сергеевна так печально посмотрела на него, что он растерялся.

— Ты еще устал,—Сказал он, попятившись к двери.—Ты еще очень устал... Отдыхай, я очень тебя прошу. Пожалуйста, отдыхай.

Он ушел. Клавдия Сергеевна спрятала пылающее лицо в тюльпаны. Потом встала, поставила цветы в воду, а бумажные розы вместе с карточкой Эрле бросила в печку и подожгла.

Эрле вернулся в Булг-Айсту к вечеру. Не снимая пальто, он сел на кровать и огляделся. На полу валялись бумажки, окурки, на столе стоял примус, а подле — какой-то сверток.

Эрле машинально подошел и развернул. Финьшампань... Так называется этот цвет крепдешина, купленного перед отъездом в командировку для Клавдии. Он несколько раз просил продавца повторить название... Финьшампань, финьшампань... Теперь крепдешин уже не нужен. Не хотелось верить, что все так внезапно и так просто кончилось.

«Черт возьми, как нехорошо!»

Эрле лег на кровать и долго смотрел в потолок.

«Финьшампань, финьшампань,— вертелось у него в голове. И вдруг он рассердился.— Да что же это в самом деле? Или я влюбленный герой? Не хочет — не надо, другую найдем. Почему это именно от меня требуется какая-то нелепая святость! Разве сотни

и тысячи мужчин не поступали и не поступают еще хуже? Ну выпил, ну опьянел, ну... так она же сама навязалась!»

На другой день,— это было первое воскресенье, которое он проводил без Клавдии,— Эрле не мог сидеть дома. С утра он слонялся по роще, потом направился в село, обошел всех знакомых, а к вечеру вернулся с бутылкой водки и, выпив сразу два стакана, заснул не раздеваясь.

В понедельник он отдал ключи от конторы Елене Васильевне в уехал на аршанские поля, где шла посевная; там он сразу почувствовал себя лучше, ходил за бороной, покрикивал на лошадей, копался в земле, разговаривал с рабочими, пил с ними чай и пел песни. Только ложась спать, он на минутку вспомнил Клавдию Сергеевну, и его сердце заныло. Тогда он стал шепотом считать и, не успев досчитать до тысячи, заснул крепким сном наработавшегося человека.

В Булг-Айсту он вернулся на третий день к вечеру, поискал паспорт и не нашел; напился чаю и лег спать, а да следующее утро явился в контору свежий, как апрельское утро.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Долго болел старый Нормай. Сначала перемогался на ногах, а когда стало невтерпеж, кое-как доплелся до хурула. Хорошо, что хурул был недалеко — за каких-нибудь полторы версты по ту сторону большой дороги.

Эмч^14 приказал ему первые пять дней молиться хубилганам^15и пить воду, вторые пять дней молиться докшитам^16 и пить растопленное сало, а третьи пять дней принимать лекарство, которое ему даст эмч, и молиться Шигемуни^17.

Эмч сказал также, что лекарство очень дорогое, а так как у Нормая, наверное, нет денег, он может ему заплатить салом или мясом.

От лечения водой Нормай очень ослаб, от сала у него поднялась тошнота, но хуже всего стало Нормаю после дорогого лекарства — ему казалось, во рту горели кизяки. Но старик с малолетства был приучен к терпению и, несмотря ни на что, продолжал принимать лекарство и усердно молился об исцелении. Ничего не вышло: Нормая стало корчить от рези в желудке, а во рту образовались язвы.

Родственники Нормая поняли, что жизнь его на исходе, и повернули его лицом вниз, опасаясь, как бы он не умер с открытыми глазами и ртом, или — что еще страшнее —с поднятыми руками. Смерть в таком виде предвещает большое несчастье. Если это случалось, мертвому зашивали глаза, заклеивали рот бумажками, на которых были написаны молитвы, а руки прижимали к телу, чтобы они не приманивали в загробный мир близких умершего. Умереть же лицом вниз считалось счастьем для человека а для его семьи такая смерть казалась безопасной.

Нормай умер в счастливой позе. Вся его семья покинула кибитку, чтобы кто-нибудь нечаянно не прикоснулся к покойнику. Прикосновение близких к умершему опасно не только для них, но и для мертвого. Душа его сразу после смерти отправляется к Эрлик-хану^18—докшиту; а Эрлик-хан очень строго проверяет все содеянное ею на земле. Оно же оказывает влияние на судьбу души при следующем ее воплощении.

Сын Нормая поспешил в хурул^19 позвать гелюнга; только гелюнг мог определить, какой человек в их хотоне может без вреда для себя и для мертвого приготовить его к благочестивому погребению.

Гелюнг спросил, в котором часу и в какой позе умер Нормай, а также, в каком году родился. Полистав священные книги, гелюнг сообщил, что приготовить Нормая к погребению может только его ровесник или близкий по возрасту человек; значит, нужно узнать в хотоне, кто родился в год лошади, змеи или овцы. Умерший в час змеи может быть вынесен из кибитки только в час свиньи, а погребение должно быть совершено на южной стороне хотона, потому что Нормай родился в год лошади. Хоронить же Нормая нужно в дереве.

Три столетия назад предки калмыков выполняли предписания гелюнгов в точности, потому что кочевали в таких местах, где были все стихии, предусмотренные законами Будды. Там покойников и закапывали в землю, и жгли или спускали в реку, замуровывали в дуплах или помещали на качели. Другое дело здесь, в калмыцкой степи, где кроме песка, полыни и жестокой нищеты ничего не было. Поэтому, что бы там ни говорил гелюнг, всех мертвецов выносили в степь, где их укладывали прямо на землю. Здесь на них воздействовали солнце, воздух и земля, о деревьях же и воде говорить нечего! Должен же был Будда видеть, что в степи их нет.

Ровесник Нормая был найден и тотчас приступил к выполнению священного обряда. За это он — «буянчи», человек, делающий доброе дело, не ждал никакого вознаграждения. Он подготовил Нормая к загробному путешествию со всей добросовестностью: обмыл его, закутал в полотно и уложил на правый бок. Правая рука Нормая, по правилу, лежала под его правой щекой, безымянный палец — в правой ноздре, правая нога вытянута, а левая согнута в колене. В такой позе умер сам Шигемуни. Буянчи этого, конечно, не знал; не знал этого и сам гелюнг. Он ведь не мог читать книгу, которую перелистывал: она была написана на незнакомом ему тибетском языке.

Пока буянчи совершал печальный обряд, гелюнг сидел в соседней кибитке и день и ночь читал «Юлюзей дабхур» — погребальные молитвы, а на следующее утро, определив по палочкам и солнцу час свиньи, проводил Нормая в степь.

Дерева в степи не было, и около Нормая положили обломок деревянной чашки. Затем все вернулись в хотон, и гелюнг в присутствии всех граждан совершил в кибитке умершего охранительные и очистительные обряды.

Уходя восвояси, он не забыл напомнить родственникам Нормая, что на третий день и седьмой день полагается совершить поминки и для спасения души умершего нужно поскорее сдать в хурул хотя бы один полушубок.

Нормай недолго сохранял позу Шигемуни. Очень скоро к нему прилетели вороны и коршуны...

Харгункиновский председатель Ибель Сарамбаев, молчаливый, пожилой калмык, предупрежденный Ксенией через ямщика несколько дней назад, ожидал ее в среду. Как только она приехала, они тотчас отправились на обследование южной части аймака, а северо-западную решили осмотреть на следующий день, по пути Ксении в Сонринг.

Зараженность на юге оказалась незначительной, но председатель аймака серьезно обеспокоился, увидев саранчовые кубышки. На обратном пути он все покачивал головой и спрашивал, что теперь делать. Он никогда не предполагал, что эта зараза сохраняется в земле, а думал, что саранча прилетает из чужих краев.

Председатель хорошо говорил по-русски. Ксения объяснила ему, что по плану его аймак не подлежит обработке, но сейчас же, как только она вернется в Булг-Айсту, напишет в область и, наверное, им дадут какие-нибудь дополнительные средства, чтобы очистить и Харгункины.

— Ты не беспокойся, времени у нас еще достаточно. Когда я получу ответ, сразу тебе сообщу.

Она хотела еще что-то сказать, но ветер донес до них такой смрад, что она закрыла лицо руками.

— Ой! Что это?

— Сколько раз я говорил, чтобы покойника никогда на степь не бросал!— воскликнул председатель,— Никак не хотят слушать-

ся! Потому что гелюнг учит так хоронить!— Председатель показал кнутом в сторону,— Вот когда хотон рядом с хурулом стоит, нам очень трудно народ учить... Давай, пожалуйста, ненадолго в хотон едем, там я немножко-немножко шуметь буду.

В хотоне председатель собрал граждан и настоял на том, чтобы сейчас же, при нем, Нормай был зарыт.

— Если еще раз такой будет,— сказал он,— я штрафовать буду. Скоро десять лет, как советская власть, а вы все еще гелюнгов слушаете. Еще я узнаю, чем он лечил Нормая. Наверное, опять сулему давал! Ну, кто пойдет закапывать?

Опять пришлось идти буянчи. Ведь прикасаться к мертвому было опасно. Но один буянчи не мог справиться с трупом и председатель назначил сам еще двух комсомольцев. Они не очень-то обрадовались такому поручению, но ослушаться Ибеля не могли.

Поговорив еще немного с гражданами, Ибель проверил, как управились парни с Нормаем, и похвалил их.

— Если еще кто-нибудь умрет, я сразу в аймак к тебе приду,— отозвался один из них.—Ты тогда сразу приезжай. Больше нюхать это не хочу. Пускай гелюнг нюхает!

— Вот это очень хорошо будет,— сказал Ибель Ксении, сворачивая на дорогу.—Еще один-два раза заставить мертвого нюхать, народ сам не захочет гелюнгов слушать.

Навстречу двигался всадник о двух конях. Поравнявшись с хурулом, он круто свернул к нему, не обращая внимания на приближающуюся подводу. Ксения с любопытством проводила его глазами, удивляясь, что такой молодой калмык едет в хурул.

— Наверное, опять помирал кто-нибудь или родился. Он за гелюнгом едет, коня для него ведет.

Саженей за двести от хурула всадник спешился и медленно пошел к хурулу. Дойдя до ворот, он привязал коней, встал на колени и, отвесив три земных поклона, постучал.

— Правильный буддист! Знает, к хурулу подъезжать на лошади нельзя,— сказал председатель и вдруг поднял брови.— Йёх! Вот так правильный буддист! Смотри! Лошадь в хурул заводит! Как это может бывать? Никогда раньше гелюнг никакой скотина в хурул не пускал...— Ибель даже остановил подводу.— Кто такой?

— Давай и мы заедем в хурул, Ибель. Мне очень интересно посмотреть, что у них там за стенами. А ты все равно должен с гелюнгом разговаривать, как он Нормая лечил,— предложила Ксения.

— Тебя гелюнг в хурул не пускает. Женщинам туда нельзя. Если ты туда пойдешь, потом гелюнг будет две тысячи поклонов делать в наказание. Нет, мне очень интересно, как он в хурул лошадь повел! Давай, поедем!— и председатель решительно повернул к хурулу.

Ибель стучался очень долго. Наконец калитка открылась. Гелюнг явно не хотел пускать в хурул Ибеля. Он вышел наружу, плотно захлопнув калитку, и стоял перед Ибелем с неподвижным бледным лицом, глядя куда-то в пространство, точно совершенно не замечал ни его, ни Ксении, сидевшей на подводе.

Председатель что-то толковал ему, что-то спрашивал, и гелюнг отвечал редко и односложно. Ксения никак не могла понять, спокойно или с раздражением воспринимает он замечания Ибеля.

Наконец председатель вернулся к подводе.

— Очень плохой человек этот гелюнг,— сказал он со вздохом, отъехав от ворот хурула.— Я ему крепко сказал, если еще один раз он лечить кого-нибудь будет, я в милицию доклад сделаю. Уже третий человек умирает, как он полечит.

— А он что?

— Не видал разве? Молчит, как мертвый. Я ему сказал, зачем так долго не открывал. Он сказал — молился. А я спрашиваю — у тебя лошадь в хуруле тоже молился? Он...— председатель не докончил: сзади раздался выстрел, и над головами просвистела пуля.

— Эх, сволочь!— Ибель погнал лошадь.— Это что такое будет?

В ответ на это просвистела еще одна пуля, и председатель схватился за плечо.

—Бери вожжи скорей,— сказал он Ксении.— Голова уносить надо. Там впереди балка будет, туда он не достанет.

Ксения судорожно схватила вожжи и погнала лошадь. Куда делась эта умиротворяющая тишина? Вся степь казалась зловещей и жестокой. Стреляют в спину. За что? Кто же стреляет? Неужели гелюнг? Ведь стреляли из хурула.

Ибель сидел, стиснув зубы, и правой рукой держался за левое плечо. Между пальцами медленно сочилась кровь.

Пока они мчались к балке, Ибель все время смотрел назад.

— Поезжай теперь тихо, а то телегу опрокинешь,— сказал он у спуска.— Он нас догонять не будет.

—Очень больно тебе, Ибель?

Он покачал головой.

— Нет, немножко кусал пуля.

В сумке у Ксении был бинт, и в балке она остановила лошадь, чтобы перевязать рану председателя. Он говорил:

— Зря я ему про лошадь сказал, старый башка — дурной башка! Кто лошадь в хурул ведет — нехороший человек. Кто лошадь в хурул ведет — хочет, чтобы никто не знал, что в гости к гелюнгу пришел. И гелюнг, который лошадь к бурханам пускал,— тоже плохой человек.

Рана действительно оказалась пустячной. Когда Ксения перевязывала ее, председатель сидел, сдвинув брови, и смотрел вниз.

—Ну, попробуй, удобно тебе?—спросила Ксения, закончив перевязку.

—Удобно, все удобно. Только подыхать от бандита мне совсем неудобно. Садись. Теперь я править буду. Тихонько поедем.

Когда они выбрались наверх, на горизонте оставалась только узкая полоска заката.

—Я во время гражданской войны много ошибок делал,— сказал Ибель.— Сначала я в «новые казаки» записывался, в Астрахани против большевиков воевал... Потом, когда нас разбили, я в степь убегал, к Толстову в армию попадал. У генерала Улагай был тоже в калмыцком полку. Там в плен попадал. Думал — каюк будет, убивать меня будут большевики. А они меня па волю пускали. «Живи,— сказали,— живи, пожалуйста, только против советской власти не ходи. Твоя это власть». Вот и живу. Теперь, видишь, председатель я. Очень сейчас жить интересно, а умирать мне сейчас совсем интерес никакой нет, а от бандита умирать совсем неудобно. Русский народ так говорит — где два раза есть, обязательно третий приходить будет. В Харгункинах в прошлый год два председателя бандиты кончали. Значит, теперь мой черед будет — третий.

—Ничего подобного!—воскликнула Ксения.—Ты и думать об этом не смей. Ты по-другому думай, слышишь, Ибель?

— Как это по-другому?

—А так! Сам себе говори—два председателя убиты, а третьего уже не убьют. Он осторожный будет и обязательно узнает — кто это жить не дает. Знаешь,— прибавила она тихонько, точно боясь, что их может кто-нибудь услышать,— я думаю, что этого гелюнга обыскать надо. Зачем к нему в хурул на лошадях ездят? Одна лошадь пустая пришла, а обратно она, наверное, не пустая выйдет...

— Арестовать его надо,— вдруг оживился Ибель.— Это ты правильно надумал. Завтра утром я с тобой в степь поеду, а потом в Булг-Айсту, к начальнику милиции. Все ему рассказывать буду.

— Вот видишь? Сразу ты другой стал, как про жизнь начал думать, а не про смерть. И не думай завтра меня в степь провожать, ты ямщику все объясни, он меня отвезет, а сам ты чуть свет поезжай в Булг-Айсту верхом.

Идти в школу к нелюбезной учительнице Ксении не хотелось. С разрешения Ибеля она осталась ночевать в исполкоме.

Устроившись на столе, она вспомнила, что сегодня была по соседству со смертью. Ей стало холодно, и она съежилась под своим плюшевым жакетом.

— Да. Тишина в степи обманчива.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

До поездки в Сонринг Капитолина была в таком расстройстве, что несколько суток не убирала свою комнату. Зато, вернувшись, она вновь обрела энергию и в воскресенье с самого утра принялась за уборку.

И как обрадовалась она, когда вымела из-под кровати объемистый бумажник: в нем оказались паспорт и другие документы Эрле! Сама судьба оказалась на ее стороне, послав такой великолепный предлог для свидания с ним.

Но если идти в Булг-Айсту пешком шестьдесят верст, в каком ужасном виде предстанет она перед Эрле! Нет, нет, она явится к нему свежая, нарядная и завлекательная! И торопиться незачем. За эти дни Эрле успеет повидаться с Клавдией и поссориться. Да, да! Клавдия должна с ним поссориться наверняка. Она всегда осуждала мимолетные увлечения. А вдруг они помирятся?.. Ну что ж... Она сумеет об этом догадаться. Ехать придется среди недели, не раньше. Но ехать—значит надо платить... Денег у Капитолины было немного.

—Да что я!—вспомнила она.—Накануне в Салькын-Халун проехала какая-то девчонка. Должна же она оттуда возвращаться! Вот и подвезет...

Да, но в прошлый раз она провела эту девчонку, так некстати приставшую к ней с саранчой.

«Подумаешь, какая ерунда! Мало ли как иногда приходится выворачиваться... Улажу как-нибудь».

Размышляя таким образом, Капитолина занялась приготовлением к поездке. Вместе с драгоценным бумажником она уложила в чемоданчик лучшее платье, туфли и флакон духов «Саида», на котором была наклеена картинка: в тени ветвей восточный юноша страстно обнимает красавицу. По правде сказать, Капитолина купила эти духи главным образом из-за этой картинки.

То, что ее возлюбленный, может быть, переживает большие неприятности из-за потери паспорта, Капитолине ни разу не пришло в голову.

Узнав, что Ксения сразу же после приезда уехала с председателем в степь, Капитолина не обеспокоилась: девчонка вернется в аймак и уж конечно попросится к ней на ночлег. Но девчонка не явилась. Капитолина была озадачена и рано утром, опасаясь, как бы Ксения не уехала одна, побежала к почтарю в кибитку. Там она застала Ксению.

— Я к вам с просьбой... Здравствуйте... Я — харгункиновская учительница...

— Я это знаю,—сказала Ксения,—Здравствуйте, чем могу служить?

— Мне нужно в Булг-Айсту по срочному делу... Можно мне ехать с вами?

— Садитесь. Лошадь не моя, а почтовая, и свободные места есть.

— Ах нет, это не совсем так... Нам ведь не оплачивают дорогу, если мы ездим без вызова...

— Не беспокойтесь, я уплачу за подводу, но только предупреждаю, я в степи задержусь, и в Сонринг мы приедем часа на три или четыре позже обычного... Вернее всего — к вечеру.

Остановка в степи не устраивала Капитолину, но возражать она не имела права.

— Вы, кажется, приехали вчера? Почему же не пришли ночевать в школу? Я ожидала...

— Я не хотела вас беспокоить и великолепно выспалась в исполкоме.

— А зачем вам в степь?

— Посмотреть саранчовые залежи.

—Как же вы их нашли? Председатель ведь не знал...

— Как раз он меня туда и привез.

— Да что вы! Я очень сожалею, что в прошлый раз не могла вам помочь. Я так торопилась.

— Благодарю, я обошлась,— сухо ответила Ксения, которой надоело слушать Капитолину.

Пока Ксения осматривала степь и брала земляные пробы, Капитолина улеглась спать на телеге. Проснулась она через несколько часов, когда ямщик запрягал лошадь. Ксения, уложив свои инструменты, принялась завтракать. Она предложила бутерброды ямщику и Капитолине. Ямщик взял, а Капитолина сморщилась.

— Как вы можете после этой гадости браться за хлеб!

Ксения засмеялась:

— Какой гадости? Это вы саранчу так называете? Она не поганая и никаких болезней на человека не переносит. Единственный грех ее — обжорство... К тому же она высохла на солнце, как сухарь... Вот муха или таракан — другое дело!

Поехали дальше. Ксения ломала голову—как быть? Вместо плановых трехсот гектаров в салькын-халуновском аймаке оказалось надо обработать вдвое больше, а аппаратов — опрыскивателей — туда можно дать только пять. После обследования Мутал созвал общее собрание граждан, как заправский энтомолог, показал им саранчу и кубышки, рассказал, как она развивается, в каком угрожающем положении находится аймак. Собрание решило выделить рабочую силу, подводы, быков и бочки, а Ксению попросили добыть дополнительно пять аппаратов. А где их достать? Другие пять, что ей дали, нужно направить в Угатаевский улус. А что она будет делать с Харгункинами, где набралось восемьдесят гектаров?.. А в Сонринге и в Булг-Айсте наберется еще.

у поворота к сонринговским строениям Капитолина сошла с подводы.

Куда же вы?— удивилась Ксения.

—Я должна сегодня же быть в Булг-Айсте.

—Дело это, конечно, ваше...— Ксения пожала плечами.

—Не говорите, пожалуйста, Клавдии Сергеевне, что я ехала с вами, а то она обидится, что я не заглянула...

Клавдия Сергеевна и Нимгир, сидевшие на крыльце, встретили Ксению, как старую знакомую.

Нимгир вытащил из кармана папиросную коробку, битком набитую сухой саранчой.

—Это я тебе собирал у Старого кургана...

Ксения была очень довольна.

— Мы съездим туда завтра? Ты свободен, Нимгир?

— Обязательно. Председатель тоже с нами поедет. Я ему все

передал, что ты просил.

Интересуясь саранчой, Клавдия Сергеевна решила начать уроки позже, а рано утром вместе -со всеми ехать на обследование.

Ксения устала от работы и бесконечных переездов. Сидя за столом, она все время протирала глаза.

—Клавдия Сергеевна,—сказала она,—мне ужасно обидно, что я не могу провести с вами вечер. Эти противные веки уже меня не слушаются. Хоть подпорки для них устраивай.

Капитолина, даже и не думая идти дальше, дождалась темноты, никем не замеченная пробралась на крыльцо исполкома и расположилась на ночлег, положив под голову заветный чемоданчик.

Часа через два Нимгир, добросовестно проверявший каждый закоулок, наткнулся на нее и удивился. Почему она не пошла ночевать к Клавдии Сергеевне?! Зачем ей нужен сонринговский исполком? А может быть, в чемоданчике у нее хранятся какие-нибудь важные для милиции документы?..

Нимгир вспомнил, как грубо она обошлась с ним на днях в степи.

«Ну, хорошо,— размышлял он,— Нимгир тебе сейчас... как это по-русски называют, «кузькина мамашка» показывает!» И он энергично потряс Капитолину за плечо:—Эй! Просыпайся! Кто ты есть за человек?

Спросонья Капитолина не сразу поняла, что случилось, и испугалась.

— Кто ты есть за человек?! Отвечай!— грозно повторил Нимгир.— Отвечай и вставай! Я тебя арестовал.

— А-аа... Э-э-э... Я багша из Харгункин,— залепетала Капитолина.— Нимгир, это ты? Ты же меня знаешь... Да отпусти же, мне больно! Слышишь, Нимгир, не валяй дурака!

— Вставай, пойдем! Никакой Нимгир здесь для тебя нет.

Есть здесь для тебя участковый милиционер. А если сам не пойдешь, я тебя на руках относить буду.

По тону Нимгира Капитолина поняла, что он далек от шуток Она встала, но, вспомнив о чемоданчике, быстро наклонилась и принялась шарить по крыльцу.

— Что тебе?— строго спросил Нимгир.

— Чемоданчик... Здесь у меня был чемоданчик,— жалобно сказала она.

— Никуда не ушел твой чемоданчик. После допроса его получишь. Я его проверять буду. Иди вперед, а если бегать захочешь я стрелять буду,— предупредил Нимгир.

Он завел ее в дежурку и отпер камеру, в которой стояла скамья.

— Заходи давай!

— Да ты с ума сошел, Нимгир!—взвизгнула Капитолина.— Вот пожалуюсь начальнику милиции, как ты обращаешься с учителями!

— Есть у тебя такой право,— хладнокровно возразил Нимгир. — Каждый советский гражданин может жалоба делать. Это я на курсах милиционеров давно учил. Только я тебе говорю: никакой ты сейчас не багша для меня. Ты подозрительный элемент, понял?— И, легонько подталкивая Капитолину, Нимгир заставил ее переступить порог камеры и запер снаружи на внушительный засов.

— Негодяй! Мерзавец! Осел!—Капитолина начала стучать кулаками в дверь.

— Вот ты какой багша! Так ругаться нехорошо. Чему ты калмыцких ребятишек научишь? Нимгир свой дело исполняет, понимай это, злой голова! Мне все равно, кто ты— багша или улусный председатель, раз я тебя не на месте нашел. Лучше не шуми, сиди отдыхай. Мне с тобой много толковать некогда, я на дежурстве. Завтра утром твой чемодан проверяю, если ты в порядке — пойдешь, куда тебе надо.

— А где ваши розы?— спросила Ксения, торопливо причесываясь перед туалетом рано утром.

— Сгорели,— Клавдия Сергеевна сказала это нарочито пренебрежительным тоном.

— Как?

— Не сами, конечно... Я их сожгла.

— Но они нравились вам!.. Или это потому, что в прошлый раз я так их раскритиковала? Я, например, не выбросила бы то, что считаю красивым, даже если бы весь мир кричал мне, что оно безобразно!

— Вы тут ни при чем... Я увидела, что они действительно некрасивы. И право, без них стало много лучше. Сейчас мне даже смешно, что я мечтала о розах там, где можно найти только полынь да верблюжью колючку...

Только теперь Ксения вспомнила, что на туалете стояла карточка Эрле. Ее тоже нет... И зачем она заговорила про розы? Клавдия Сергеевна может подумать, что она любопытствует и, может быть, сейчас боится, как бы Ксения не спросила и про карточку.

— А я уверена, что если бы здесь посадить настоящие розы и правильно ухаживать за «ими, они зацвели бы, еще как зацвели бы!—сказала Ксения, отходя от туалета.— Ведь здесь есть все: и свет, и тепло, и простор... Только земля сухая, соленая, калмыцкими слезами политая... Ну, вы готовы? Поехали?

Они выехали вчетвером по холодку и благодаря Нимгиру затратили на обследование очень мало времени. Еще бы! Нимгир не только доставил их прямо к зараженным местам, он буквально не давал ни Ксении, ни Клавдии взяться за лопаты. Пока девушки вместе с председателем подсчитывали кубышки в одной пробе, он уже готовил другую, снимая при этом почвенный покров такими ровными квадратиками, что Ксения пришла в восторг.

— Ваш Нимгир просто замечательный!—оказала она Клавдии Сергеевне и председателю. — Всякий раз когда я вспоминаю его, не могу не улыбаться. Пока я не так много встречала людей, ■которые так быстро вызывали бы во мне теплые чувства. Мне даже самой странно.

— Вы, вероятно, чувствуете друг друга,— улыбнулась Клавдия Сергеевна.— Вчера, когда вы подъезжали, Нимгир мне сказал: «Вот мой хороший сестренка приехал».

—Мы тоже Нимгира очень любим,— сказал председатель.— Нимгир, когда по хотонам поехал, обязательно с собой зубной щетка и мыло берет. Каждый раз на одна-двух человек агитацию наводит. Как умывать себя надо расскажет, как зубов чистить покажет... Булг-Айстинский кооператор, такой толстый человек, глазки у него маленький-маленький, может, знаешь его? Так этот кооператор нам недавно говорит: «Какой такой Секрет у тебя есть, товарищ Ринчинов? Почему твой аймак столько мыла покупает у нас, сколько весь улус вместе?» Мы ему говорим: «То не Секрет, а Нимгир — милиционер... А Секрет мы не знаем. Такой человек Секрет у нас в аймаке не живет. Это ты что-нибудь путал».

— Да,— скрывая невольную улыбку, произнесла Клавдия Сергеевна.— Секретов у нас в аймаке нет, а Нимгир все это делает по собственному усмотрению. Недавно я повторяла с ним правила деления. Конечно, он все отлично ответил, а потом говорит: «Это верно и неверно, что если предмет разделить, каждый часть его меньше становится... Я сейчас нашел такой предмет, который после деления больше делается...» Я удивилась и засмеялась. Ну, что же это за предмет, спрашиваю. А Нимгир говорит: «Не смеясь! Я правду сказал, есть такой предмет. Если его на два де-

лил, он в два раза больше, если на десять — в десять раз больше. Узнавание это!» Он не мог, конечно, сказать "познание".

Но мысль-то какая! -Какая мысль!

Площадь зараженности сонринговской степи оказалась небольшой, но плотность кубышек достаточно густой.

не-

вспомнить,

— Тридцать гектаров не так много, но... если вспомнить, что рядом булг-айстинские посевы, то страшно...— говорила Ксения возвращаясь из степи.—Аппаратов у нас нет... Сегодня же дам телеграмму в область. Буду просить дополнительные средства.

—А если не дадут?—спросила Клавдия Сергеевна.

— Откровенно говоря, я сама этого боюсь. Можно было бы применить отравленные приманки, но знаете ли вы, что кроется за этими словами? Нужно приманочное вещество, нужны рабочие, нужны всякие мелочи и, самое серьезное,— руководители... Я должна быть в самом страшном из очагов неотлучно... Кто же будет руководить в остальных местах?

Вернувшись в Сонринг, Клавдия Сергеевна и Ксения отправились перекусить и позвали Нимгира, но он крикнул, что ему некогда, и побежал к себе. Ведь в камере была заперта харгункиновская багша. Капитолина еще спала.

Нимгир разбудил ее, предложил сесть напротив себя и сказал:

— Ну, отвечай, зачем ты сюда ночью пришёл и, как старый мешок, около исполкома валялся? Кругом осадный положенье, тебе это хорошо известно. Что тебе в Сонринге надо? Когда ты сюда приехал? С кем?

— Ничего мне в Сонринге не надо... Я хотела только поспать ночь, а утром идти в Булг-Айсту. Мне нужно за лекарством. Я пришла пешком.

— Гм...—произнес Нимгир.—Очень интересно ты говоришь. Если ты из Харгункин сюда пешком ходил, почему тебя этот ленинградский девочка с собой не взял? Такой у нас не может быть. Разве он такой жадный, что сам ехал, а тебя пешком гулять пускал? Зачем неправда говоришь? И кто это такой больной, что ты пешком в Булг-Айсту за лекарством побежал? Сколько верст туда знаешь?

— Я сама больная...

— Очень интересный у тебя болезнь... Первый раз такой больной вижу я. За шестьдесят верст сам за лекарством идет! Говори, зачем тебе аймачный исполком? Больной человек дома должен спать. Зачем к Клавдии Сергеевне ты не пошел?

— Я не хотела к ней идти...

—Зачем не хотел?.. Раньше, я сам сто раз видал, ты к нему всегда ходил, спал у него, пил-кушал у него чуть не каждый воскресенье.

— А это не твое дело!

— Как не мой дело? Ты как же можешь мне такой дерзость

отвечать? С тобой участковый милиционер говорит, ему до всего есть дело. Он тебя ночью не на месте нашел. Отвечай, зачем не пошел спать к Клавдии Сергеевне, или я на тебя протокол сейчас составлять буду и к начальнику улусной милиции отправляю...

—Я поругалась с ней, потому и не пошла,— оробев, объяснила Капитолина.

— А зачем поругалась? Нехорошо ругаться...— Ну-ка, твой чемодан теперь проверю... За лекарством идешь и такой нарядный платье несешь? Совсем интересный больной!..—Нимгир осторожно положил платье на стол.— А духи тебе зачем? Если человек каждый день умывается хорошо, он без духи хорошо пахнет... А это что?— спросил он, сдвинув брови, когда добрался до бумажника и вытряс его содержимое на стол.— Зачем у тебя паспорт чужой?— и он уставился на Капитолину так, что у нее захватило дыхание.

— Эрле останавливался у меня недавно, ночевал... Вот и забыл бумажник... Я не хотела тебе говорить, Нимгир, но теперь уж все равно...— заискивающе глядя на него, сказала Капитолина.—Я в Булг-Айсту потому и иду, чтобы отдать ему документы.

Под взглядом Нимгира она покраснела, как помидор, и нервно перебирала пальцами.

— Понятно, теперь все понятно...— Нимгир стал укладывать документы и деньги в бумажник и только теперь обнаружил среди них карточку Клавдии Сергеевны. Вздрогнув, он отложил ее в сторону,—Ты можешь, если хочешь, теперь обратно на Харгункины идти. Я сам завтра на Булг-Айсту ехать буду, этот бумажник Эрле передам.— И он снова устремил на нее испытующий взор.

Капитолина сразу изменилась в лице.

— Нет, нет... Я все равно в Булг-Айсте должна быть... Я сама отдам...

— Получай! Ступай к агроному! Только этот карточка Клавдии Сергеевны здесь останется. Так и скажи булг-айстинскому агроному: «Нимгир взял». Если ему нужно, пускай сам сюда придет. Понятно? А теперь иди отсюда скорей и хорошо помни: ни один порядочный багша так не поступает.

Когда Капитолина, прикрыв лицо платком, пробегала мимо школы, Ксения сидела на подоконнике в комнате Клавдии Сергеевны.

— Какая-то женщина пробежала мимо нас,— сказала она вошедшему Нимгиру.

—Не могла рассмотреть лицо, а показалось, что это харгункиновская багша.

—Ты с ней ехал вчера?—спросил Нимгир.

— Да, но она пошла дальше, у нее в Булг-Айсте какое-то срочное дело.

Нимгир рассмеялся.

— Никуда он не пошел... У меня под замком спал... Очень гад-

кии этот женщина... Ты сегодня про царцаха рассказывал, какой он жадный, а есть тоже и человек жадный, как царцаха...— Он не докончил: его позвала Клавдия Сергеевна, чтобы он посидел с ребятами, пока они напьются чаю.

—Вы не видели случайно, сейчас мимо нас пробежала женщина,— сказала Клавдия Сергеевна Ксении.

—Видела.

—Вы знаете ее?

—Да. Она ехала со мной. Ей нужно срочно в Булг-Айсту. Почему-то она ни за что не хотела остановиться в Сонринге. А что?

Клавдия Сергеевна не ответила. Она подошла к своей кровати и достала из-под подушки маленький сверток.

— У меня есть к вам просьба... Передайте, пожалуйста, это в собственные руки...— Клавдия Сергеевна точно поперхнулась.

—Давайте, я знаю кому,— поспешно сказала Ксения, спрятала сверток в сумку и посмотрела в окно.— Неправда ли, какой сегодня великолепный день? Пожелайте же мне удачи на саранчовых дорогах!

Нимгир сидел на крыльце, окруженный ребятами, и показывал им сухую саранчу.

—Шесть ножка у царцаха, три маленьких глазка и два больших глазка, зубы громадный, брюхо тоже громадный! Все, что на дороге найдет, сейчас же хватает, все вокруг себя кушает... Вот какой вредный этот царцаха! Такой человек тоже есть, который все на дорога хватает, своего товарища такой царцаха тоже кушать может...

Проходившая мимо Ксения засмеялась:

— Что ты выдумал, Нимгир! Царцаха своих товарищей никогда не хватает. Она даже не кусается.

— Я так и сказал... Царцаха, у которой шесть ножка, три маленьких глазка и два больших глазка, никогда своего товарища не кушает. Только человек такой вредный бывает, своего друга кушает... Ты вот что, Кюкин-Расскажи! У тебя в сумке я видел, много пробирка лежит... Один такой подари, пожалуйста! Яичка царцаха мне обязательно нужно...

— Зачем тебе?

—У нас много хотонов есть... Поеду, везде царцаха показываю, яички тоже показываю. Пускай сонринговский калмык образованный будет.

— Чудесно! А хочешь, я тебе еще таких букашек пришлю, которые корову, лошадь, человека кушают?

— Конечно, хочу.— Нимгир встал, подошел к ней вплотную и тихонько спросил:—Ты Клавдии про харгункиновский багша ничего не сказал?

— Она сама видела ее.

— Эх! Плохо это... Не надо было, чтоб знал...— Покачав годовой, он вернулся к детям.

А Клавдия Сергеевна высунулась из окна.

—Ксения Александровна! Одну минуточку! Скажите, это очень сложно, руководить саранчовым отрядом? Может быть, если только вы сможете мне доверить... Я с удовольствием возьмусь руководить очисткой сонринговских степей. Ведь у меня скоро каникулы... И я теперь уже наверняка до осени никуда не уеду!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Когда Ксения догнала Капитолину, та шла не торопясь, слегка прихрамывая.

—А я думала, вы уже в Булг-Айсте,— слукавила Ксения, невольно заинтригованная этой историей.

—У меня подвернулась нога. Пришлось заночевать в зимовке у знакомого калмыка.

— Я же предлагала вам заехать в Сонринг...

— Я не хотела беспокоить Клавдию Сергеевну...

«Поссорились, что ли?—думала Ксения.—Но из-за чего? И как можно поссориться с Клавдией Сергеевной?.. Впрочем, с такой особой, как эта, и архангелы не поладят... На лице у нее напечатано — злюка, завистница... и, кажется, наглая».

Ксения не подозревала, что попутчица играет такую важную роль в жизни Клавдии Сергеевны, и думала, что между Клавдией и Эрле произошла небольшая размолвка. Иначе разве Клавдия Сергеевна передала бы ему посылочку... Помирятся. Милые бранятся—только тешатся!

Она взглянула на Капитолину и вдруг почувствовала непреодолимое желание поозорничать.

— Неправда ли, Клавдия Сергеевна чудесная? А какая красавица! И вся светится!

Капитолина насупилась. Покосившись на весело улыбающуюся Ксению, она ответила:

— Красавицей я ее не нахожу. Блондинки вообще бесцветны.

—Что вы!—удивилась Ксения.— Смотря какая блондинка... А как некоторым из них идет зеленый цвет!

— Ну!—оказала Капитолина.— Яичница с луком и блондинка в зеленом — одно и то же! Вкус у вас неважный...

— Какие же вам нравятся сочетания?

— Вот, например, красное с лиловым. У меня было лиловое платье с красным воротничком.

—Да,—сказала Ксения,—У вас, я вижу, очень хороший вкус. А Нимгира вы знаете?— Она еле сдерживала смех.— Вот самородок!

Тут Капитолина не могла сдержаться.

— Вот уж сказали!—воскликнула она,— И что вы в нем нашли? Обыкновенный калмык, к тому же неотесанный, нахальный грубиян!

— Нимгир грубиян и нахал? В первый раз слышу! Мне он нравится.

— Это потому, что вы совсем неженственная... Сегодня будет очень жарко,— Капитолина хотела переменить тему и с притворным стоном взялась за ногу.

— Да, я неженственная,— согласилась Ксения.— И я не люблю женственных: женственные визжат, как поросята, пугаются всяких пустяков и вообще думают, что визгом и трусливостью можно приманить кавалеров, о которых они только и думают.

—Вы, наверное, комсомолка,— сказала Капитолина.

— Пока еще нет. А что, похожа?

— Очень даже! Но почему вы не комсомолка?

— Мне еще не предлагали вступить.

— Ха-ха-ха! Да разве это предлагают? Все подают туда заявление сами.

— Ну не все. Подают туда сами заявления те, кто считает, что они передовые. А я такой себя не считаю. Да и как самой себя оценивать? Надо, чтобы это сделали другие.

— Долгонько вам придется ждать,—усмехнулась Капитолина.

— Ну что ж! Разве это обязательно? Ведь от того, что у меня не будет комсомольского билета, я не стану хуже, чем я есть. Но я очень рада, что именно вы приняли меня за комсомолку. А вы не комсомолка, сразу можно сказать. Ну просто ни капельки на комсомолку не похожи!

— Я и не собираюсь походить.

Капитолина искоса разглядывала Ксению. Положительно не нравилась ей эта девчонка.

«Не менее нахальная, чем Нимгир... И в глазах у нес такие же нахальные искры, как у него»,—думала она.

— А где вы устроились на квартиру?

— У Эрле.

Капитолина оживилась:

— Вам нравится Эрле?

— На мой дурной вкус — очень веселый, симпатичный и неглупый человек.

— Зачем же дурной вкус? Вы обиделись? У вас дурной вкус только в отношении одежды, а вообще он не дурной,— поспешила оправдаться Капитолина.

— Что вы! Я совсем не обидчива,— засмеялась Ксения.— Друзьям моим и в голову не придет обижать меня. Если они захотят меня поправить, то о самом страшном из моих недостатков скажут так, что обидеться невозможно. На тех же, кто хочет меня обидеть, я попросту не обращаю внимания.

Расстались они у флигеля. Капитолина, не поблагодарив и не простившись с Ксенией и забыв, что у нее «больная» нога, резво пошла в село, а Ксения направилась в контору, рассчитывая застать там Эрле, обещавшего выделить ей комнату.

Елена Васильевна возвращалась к себе и намеревалась проводить Ксению в комнату для приезжих.

—Нет, я сам. Мне вообще туда нужно,—возразил Эрле. Он сообразил, что Ксения может сообщить ему что-нибудь о Клавдии, но не хотел говорить при свидетелях. Пройдя с ней десяток шагов, он как бы между прочим, спросил:

—Как там поживает Клавдия Сергеевна?

—Хорошо. В тот день, когда мы с вами расстались у зимовки, она беспокоилась, не случилось ли с вами что-нибудь. Потом участковый милиционер рассказал, что вас видели в Харгункинах, и я удостоверила, что вы живы и здоровы. А вы до сих пор у нее не были? Ай, какой стыд!

Эрле пробормотал что-то неопределенное.

— У меня, кстати, есть для вас посылочка...

Эрле отпер комнату для приезжих.

—А на чем я буду спать?— разочарованно протянула Ксения, увидев одни голые стены.

—Вот уж, право, не знаю. У нас все гости спали на полу, но ведь жили они по два-три дня. Пойдемте на склад. Может быть, там и найдется что-нибудь подходящее.

На окладе оказалась толстая широкая доска и старая пустая бочка, вся затканная паутиной. Эрле разрешил их взять и даже помог донести доску до флигеля.

—Ну вот, как-нибудь устроитесь. Вместо ножек для кровати возьмите около сарая чурбаки, а потом сходите к конюху—у него есть новые мешки, в них наберите сена. Я его сейчас предупрежу. А теперь давайте посылку. Значит, Клавдия Сергеевна сердится на меня?

— Про это она мне не говорила, но я думаю, что сердится, потому что каждый рассердился бы... Как это — о человеке беспокоятся, а он и в ус не дует! Обязательно съездите к ней!

—Да, я собираюсь. А что здесь?— спросил Эрле, взяв сверточек.

—Вот уж не знаю. Клавдия Сергеевна сказала «в собственные руки».

Когда Эрле ушел, Ксения принялась за устройство своего жилища: положила доску на чурбаки, на доску—мешок с сеном и прикрыла его палаткой и одеялом военного образца. Над кроватью она повесила карту области, компас и сумку. Изгнав из бочки пауков, она поставила ее вверх дном и покрыла плотной гербарной бумагой, отчего бочка сразу приобрела «благородный»

облик; фонарь «летучая мышь», походная чернильница и несколько брошюр создавали иллюзию письменного стола.

Старый, видавший виды баул Ксения поставила на ребро, превратив его в стул, а два ящика с казенным имуществом убрала в дальний угол и тоже задрапировала бумагой.

Дверь тихонько приоткрылась, и как нельзя кстати появилась Паша с огромным полынным веником...

После всех трудов Ксения отправилась в село обедать, а на обратном пути купила букварь и тетради. Заманив Пашу в рощу, она дала ей первый урок грамоты. Здесь они торжественно договорились, что это будет их тайной до тех пор, пока Паша не научится читать и писать. А потом Паша так удивит родителей, что они пошлют ее осенью в школу.

Не успела Ксения развалиться на новом ложе и раскрыть любимую «Песнь о Гайавате», которую постоянно носила в сумке, как явилась Елена Васильевна. Пришлось ей рассказывать о путешествии с Ибелем.

— Какой ужас! Эти бандиты всем отравляют жизнь! Я ни за что не поехала бы в степь одна. И вообще у вас очень трудная работа, мужская работа!

— Что вы называете мужской работой?

—Все то, что физически трудно, и то, что требует большого умственного напряжения.

— Как?—Ксения даже вскочила.— Выходит, что женщина немножко недочеловек, раз ее работа должна быть легкой во всех отношениях? И кто это говорит? Женщина, которая сама ведет трудную и умную работу! Как же вы согласились работать зоотехником?

— Каюсь, каюсь и каюсь. Моя работа мне не нравится.

— Что же вы собираетесь делать? Переучиваться?

— Где там! Придется работать ради куска хлеба. А вы думаете, здесь кто-нибудь интересуется делом? И Эрле не интересуется! Он говорит: чтобы работать так, как нужно — средств не дают, а так — скучно. А любите ли вы свою специальность?

— Уважаю.

— Не знаю почему, я просто места себе не нахожу! Замуж, что ли, выйти от скуки?

— А жених есть?—улыбаясь, спросила Ксения.

Елена Васильевна махнула рукой.

— Этого добра сколько хочешь.

— Все-таки,— сказала Ксения,—выходить замуж от скуки гораздо опаснее, чем просто скучать. Вы бы лучше книжки читали в свободное время. Подумайте, какие это друзья! Всему они вас научат, никогда не оскорбят! И вы никого не стесняете — захотели проведать Пушкина, Лонгфелло или еще кого-нибудь из великих людей, открыли книжку — и в гостях. А угощают-то они как! И все такими вещами, которые наскучить никак не могут!

— Вы большая чудачка. Подождите, когда вам будет больше лет, что вы тогда скажете? Ведь кроме книжек есть еще жизнь. Она свое требует.

Елена Васильевна посидела еще с полчаса, жалуясь на тоскливую Булг-Айсту, и ушла, взяв с Ксении слово, что она будет заходить к ней «запросто».

Выспаться Ксении не удалось. Имея скверную привычку читать в постели до тех пор, пока глаза сами не закроются, она не загасила свою «летучую мышь» и часа через два вскочила, разбуженная стуком в окно и незнакомым женским голосом, жалобно звавшим ее по фамилии. Накинув одеяло, Ксения выбежала на улицу и привела... Капитолину. Дрожа от холода так, что зуб на зуб не попадал, Капитолина крайне сбивчиво рассказала, что задержалась в этих краях не по своей вине, увидела огонек в окне и решилась потревожить Ксению, потому что боится так поздно идти в село.

Ксения была в замешательстве — где ее положить? Договорились устроиться «валетом». Капитолина с удовольствием выпила стакан молока. На ней было нарядное шелковое платье, волосы завиты, и вся она приторно пахла духами.

Забравшись под одеяло, Капитолина старалась согреться, но ее знобило все больше и больше.

До утра Ксении пришлось ухаживать за гостьей, класть на ее горячую голову мокрое полотенце и поить водой.

Эрле удалось развернуть посылку Ксении только в обеденный перерыв. Там оказалась спичечная коробка, в ней на вате лежало обручальное кольцо и маленькая записочка:

«Свое решение я не изменю».

У Эрле потемнело в глазах... Вечером он был на заседании в исполкоме и как будто отвлекся.

Дома он вспомнил, что с утра не ел, и взялся за примус. Эта проклятая машинка всегда раздражала его, а сегодня особенно; он тыкал иглой, ища отверстие ниппеля, и не попадал, вышел из терпения и выпил натощак стакан водки; потом снова стал целиться на ниппель. Ничего не получилось. Тогда Эрле достал хлеб, соль и масло и сел за стол. В бутылке еще оставалось стакана два водки, и он ее докончил, а съел всего кусочек хлеба с маслом, густо посыпав солью.

В дверь постучали.

— Кого еще черт принес,— пробурчал Эрле, вставая, но, вспомнив, что дверь не заперта, крикнул:— Входите! Открыто!

Неловко улыбаясь, вошла... Капитолина.

Эрле привстал, тараща на нее глаза, и вдруг почувствовал,

что ненавидит ее, как никогда никого не ненавидел за всю свою жизнь.

—Гадюка! Змея!—исступленно крикнул он, встав во весь рост и сжав кулаки.

Капитолина в испуге шарахнулась к стене.

— Зачем приползла, змеища?

Капитолина дрожащими руками вытащила из-за пазухи сверток и протянула Эрле.

— Это... ваше...

Эрле ничего не заметил. Он видел только ее ненавистное лицо, плюнул и грубо выругался.

Капитолина сделала два шага вперед и положила сверток на стол, но Эрле все еще видел только ее лицо и задыхался от бешенства.

— Р-раздавлю!—рявкнул он и, схватив стакан, шваркнул его об стенку. Капитолина исчезла. Эрле плюхнулся на табуретку и уронил голову на стол.

Пришел он на работу молчаливее, чем обычно, и Елена Васильевна сразу же отметила, что начальник чем-то расстроен.

— Немного болит голова,— объяснил он.

В контору вошла Ксения. Елена Васильевна спросила ее, какие женихи ей снились на новом месте.

— Совсем не снились, потому что я не спала.

И Ксения рассказала, что случилось ночью.

—Кто же это такая?— спросила Елена Васильевна.

— Да я не знаю даже, как ее звать. Учительница из Харгункин. Я ее вчера подвезла, а она и заприметила, где я живу. Не позвать ли ей врача?

—- А что с ней?— спросил Эрле, ужасно боясь, что у Капитолины какая-нибудь рана.

Оказалось, у нее озноб, жар и испарина. Камень спал с души Эрле, и он повеселел.

— Да это, наверное, малярия. Дайте ей хины, и дело с концом,— сказал Эрле.— У меня, помнится, где-то дома есть! Подождите!

Дома у Эрле все еще был ералаш, и он шарил довольно долго, пока нашел хину в коробке с цветочными семенами. Укладывая семена обратно, он обратил внимание на синий сверток, лежащий на столе.

Это был его бумажник. Эрле задумался, как он мог здесь оказаться. Если бы он положил здесь бумажник сам, то чего ради ему понадобилось завертывать его в бумагу? Он повертел эту бумагу и установил, что это обложка тетради ученика харгункиновской школы Мучкаева...

Ксения объявила, что как только напоит хиной свою гостью, пойдет в рощу отсыпаться, а Елена Васильевна собралась на парники. Эрле посидел еще часок в конторе в глубокой задумчивости и, сказав два раза кому-то в пространство «нехорошо», пошел во флигель.

На крылечке сидела Паша с букварем.

— Ты одна дома?—спросил Эрле, проходя в коридор. Паша кивнула.

Эрле зашел в комнату Ксении и приблизился к кровати.

— Здравствуйте, Капитолина Семеновна. Как вы себя чувствуете?

Она вздрогнула. Удивленно и чуть виновато глядя, ответила:

— Теперь мне лучше.

Эрле несколько секунд разглядывал носки своих сапог.

— Я пришел извиниться перед вами, Капитолина Семеновна. Вероятно, вчера я был непозволительно груб... И... это вы мне доставили бумажник?

— Да,— чуть слышно ответила она.

— Я вам очень благодарен. Не могу ли я быть вам полезен? Она покачала головой.

—Когда вы думаете ехать домой? У вас еще много дел в Булг-Айсте?

— Я уехала бы сегодня, если бы были лошади.

— Ну сегодня после малярийного приступа вряд ли. Хорошо, если вы сможете встать к концу дня, а завтра... Я мог бы вам предоставить подводу прямо до места. Если сможете, сегодня или завтра утром зайдите в контору, чтобы окончательно договориться.

— Спасибо.

— Поправляйтесь же. И еще раз прошу извинить меня.

Капитолина ушла от Ксении к вечеру, поблагодарив ее несколько раз за приют и извинившись за причиненное беспокойство. Вид у нее был такой свежий, словно она не болела.

В шесть часов вечера Елена Васильевна встретилась с Капитолиной около конторы. В восемь часов вечера Василий Захарович видел ее с Эрле на дороге в село.

На другое утро Эрле приказал конюху к десяти утра подать к конторе пролетку.

В одиннадцать утра он велел распрягать лошадь.

Погода становилась с каждым днем лучше, и Ксения то бродила по роще, где буйно распускалась листва, то изучала тропки и дороги в ставке и в селе. Но насладиться отдыхом в полной мере ей не удалось: куда бы она ни шла, навстречу обязательно попадался Кулаков. Он три дня слонялся без дела в ожидании автобуса, чтобы ехать в центр. Встречи эти были бы безразличны Ксении, если бы Кулаков не задерживал ее и не пускался в разговоры...

— Как мне нравится ваше платье! И разрешите, между прочим, снять пушинку... О чем задумались?

— О саранче.

— Не может быть!— с лукавой улыбкой восклицал он.— А я вот о сердечном... А как у вас, между прочим...— он указывал на грудь,— занято?

— Занято,— серьезно отвечала Ксения, с трудом сдерживая отвращение, возникавшее от его сладкого тона и от заглядывания в глаза.

— Кем же? Разрешите поинтересоваться, между прочим...

— Я же сказала — саранчой.

— Ах, хитрая! Знаем мы саранчу! Прикидывается! Саранча ваша, наверное, о двух ногах,— игриво грозил пальцем Кулаков, расправляя складки гимнастерки, приосанивался и заявлял:— Разрешите проводить до дому?

— Если не лень в такую жару — провожайте.

— Вот бы женку, как вы,— боевую! Вместе по степям разъезжали бы, между прочим,— вздохнул Кулаков на другой день, провожая Ксению в четвертый раз.

— Так у вас есть женка... Что ж вы не привезли?—зевая, ответила она.

— Так то — городская, а здесь бы боевую...

«За кого он меня принимает»,— подумала Ксения, а вслух сказала:

— Какая хорошая установилась погода.

— Очень даже,—согласился Кулаков.— И не выйдете ли вы вечерком подышать свежим воздухом?

— К сожалению, не придется. Нужно еще писать отчет по обследованию.

— Ну плюньте на отчет!

— Никак невозможно. До свиданья.

—А я вас все-таки буду ждать,— сказал Кулаков упрямо и значительно.

И оба сдержали свои обещания: Ксения сидела дома, а Кулаков часа два прогуливался около флигеля, останавливался против ее окна, которое пришлось завесить газетой, и легонько стучал по стеклу.

На следующий день Ксения пряталась от него в саду у Эрле и на питомнике, а вечером Кулаков опять стучал в окно и напугал своим видом возвращавшуюся домой Елену Васильевну.

— Около вашего окна кто-то стоит с револьвером!—сообщила она, постучавшись к Ксении и еле переводя дух.

— Пусть постоит,—спокойно ответила Ксения,—а я собираюсь к вам.

— Но вы знаете его?

— Откуда же мне знать? Мало ли кто здесь шатается.

Ксения не хотела портить отношения с Кулаковым.

«Вполне можно обойтись без шума,— думала она,—скоро он уедет, и его ухаживания прекратятся сами собой, а если мы и встретимся еще в степи, у него будет много дел».

Кулаков же досадовал. Собою он был недурен, нестар, статен, молодцеват, и его внимание польстило бы многим.

Еще в конце января, когда вокруг Булг-Айсты бесновались метели, Василий Захарович начал готовиться к поступлению в лесной техникум. Это решение он принял под влиянием Елены Васильевны, мнение которой считал высшим авторитетом. Начав заниматься, он сразу же столкнулся с большими затруднениями: математика и физика ему не давались, он признался в этом Елене Васильевне, она предложила ему помочь.

Так началась их дружба.

В тот день, когда Ксения выехала на обследование в Угатаевский улус, Елена Васильевна дольше обычного задержалась в конторе, и Василий Захарович пошел ее искать. Они встретились у входа, и не было ничего удивительного в том, что решили немного погулять по роще. Вечер выдался на редкость теплый. Не было удивительным и то, что, перепрыгнув через ерик, Василий Захарович протянул Елене Васильевне руку, ведь она могла бы оступиться и замочить ноги. Но, прыгнув, Елена Васильевна вдруг очутилась в объятиях Василия Захаровича, который ее поцеловал. Впоследствии он признался, что сам удивился, откуда у него появилась такая смелость. Вторично они поцеловались, договорившись об этом глазами, а потом, обнявшись, гуляли по роще до полных сумерек.

В тот вечер занятия алгеброй не продвинулись ни на шаг, а наутро, уходя на работу, Елена Васильевна впервые забыла зачеркнуть в своем календаре прошедший день. Булг-Айста стала для нее терпимей.

— Ты кончишь техникум, и мы с тобой уедем в Москву или в какой-нибудь другой, обязательно большой город, хорошо?

Василий Захарович был согласен.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Ксения чуть не чертыхнулась, усаживаясь в автобусе, отправлявшемся в Астрахань: против нее сидел Кулаков.

— Как! И вы едете! Какое приятное совпадение!—радостно удивился он и сел рядом.

Ксения заставила себя улыбнуться как можно любезнее. «Совпадать» предстояло не так уж долго, всего семьдесят верст, да и народ кругом... Потерпеть можно.

— Ну как? Составили отчет?— спросил Кулаков.

— Составила... — она не без опаски взглянула на него и разом съежилась: Кулаков опять до отвращения ласково смотрел на нее и порывался что-то шепнуть.

Ксения с преувеличенным интересом начала разглядывать пассажиров, сидевших сзади, а когда наконец автобус, переваливаясь и подпрыгивая, выехал за околицу, прильнула к окну.

— Значит, и вы по ликбезу... И что же, идет дело?—сказал какой-то бас.

— Помаленьку. Не все еще аккуратно посещают. Некоторых почти волоком на занятия таскать приходится,— отозвался довольно приятный тенорок.

— Ничего удивительного... Так я и думал... По правде говоря, пользы от вашего ликбеза ни на грош! Не любит учиться калмык. Ленив от природы. Ему бы в кибитке лежать, табак жевать да поплевывать, на жену покрикивать и в гости ездить. На что ему ликбез! На что ему советская власть! Одно беспокойство: всюду нос сует, женщин в школы посылает, даже их людьми считает! Вон такие герои, как Озун, у них и пользуются успехом.

Ксения искоса взглянула на говорящих. Тенорок ей был знаком—сельский библиотекарь, худощавый, большеглазый молодой человек, а этого толстоносого, с маленькими глазками она не встречала.

Библиотекарь отмахнулся и слегка нахмурил брови:

— Полно вам! Что вы говорите!

-— Правду-матку говорю! Вижу, вижу, что не нравится: идею вашу царапаю такими словами... А вот, объясните-ка, если вы такой энтузиаст, почему у -них этот самый Озун до сих пор в степи держится? Шутка сказать! Уже скоро десять лет, как советская власть торжествует, а он жив-здоров! Кто его кормит? Мы с вами? Ваши ученики ему помогают, которых вы волоком на ликбез таскаете. Понятно?

— Ну, знаете...— голос библиотекаря прерывался, лицо его покрылось красными пятнами.— Всякое новое мероприятие связано с трудностями. Я, пожалуй, согласен с тем, что расшевелить калмыка труднее, чем русского, но это законно. Характер народа вырабатывается веками. Кочевник... скотовод... буддист... Созерцательное отношение к жизни... И Озуном тоже вы зря козыряете. Дни его сочтены. Не народ ему помогает, а феодальная верхушка— богатеи и их прихлебатели. Немало в степи их еще осталось. А бедняки, как ни говори, к советской власти тянутся. Но пережитки мы одолеем. Я твердо уверен, что калмыки станут передовой нацией.

— Нацией? Да откуда вы взяли, что калмыки — нация? Само-то слово «калмык» что обозначает? Отделившийся, отставший... Не калмыки это, а ойраты![20] Не нация, а группа ойратов! Если по-вашему рассуждать, у нас каждую область можно нацией сделать...

— Ладно, ладно уж вам, раскричались,—пробурчал бас.

— А вы книжку Сталина «Марксизм и национальный вопрос» читали?—осторожно спросил библиотекарь.— Там у него куда как хорошо растолковано, что такое нация и что такое народность. У меня в библиотеке есть она...

— Листал я ее, ну и что ж? Где эти четыре признака нации у калмыков? Ну, территория своя, скажем, у них есть. Язык тоже есть — его ни бурят, ни ойрат теперешний не поймет. Ну а экономика и культура где? Сусликов едят, никогда не умываются — вот вам и экономика, и культура. Как там ни доказывай, не нация это!

В автобусе поднялся шум: все вдруг заспорили о калмыках, и толстоносому гражданину досталось здорово. Одни кричали, что. ему жалко территории и он готов калмыков обратно в Азию отправить; другие расстраивались из-за сусликов: когда человеку есть нечего, он может и суслика съесть и никакого позора в этом нет...

— Граждане, потише, потише, не волнуйтесь,—сказал Кулаков,— а то сейчас шофер вас в песках высадит... Вот чудаки! О чем разоряются, а?— обратился он к Ксении...

— Но ведь это же интересно!—Ксения раскраснелась и разволновалась сама не меньше других.

С лица Кулакова сбежало слащавое выражение, и он не казался ей таким неприятным.

— Мне кажется, калмыки удивительный народ, замечательный народ,— задумчиво сказала Ксения.— Ведь только подумать— в какой пустыне они сумели жить! Какая жизнеспособность! И все вынесли и не озверели. И если они в таких страшных условиях прожили, то как бурно они могут развиваться, если им дать все необходимое.

— Правильно! И мы отдаем, и экономику им помогаем создать новую, и культуру,— воскликнул библиотекарь, и глаза его заблестели.— Вот товарищ Кулаков Озуна поймает, вы саранчу уничтожите, Эрле нам мясошерстную породу овец выведет, Сухарев лес вырастит, кооперативы будут в степи на каждой версте, лес победит пески, а в лес прилетят рябчики... Тогда мы на сусликов смотреть не будем. Правда?

— Правда!—ответила Ксения.— А книжечку эту, про нацию, я еще не читала.

Когда Ксения вышла из автобуса, Кулаков высунулся из окна и окликнул ее. Пришлось подойти.

— До свиданья, братишка! Через месяц увидимся, и тогда... Лицо его опять стало противным, масленым...

Будем вместе работать на Шарголе..— поспешно докончила Ксения.— Счастливого пути!

...Председатель Давстинского исполкома выслушал Ксению и покачал головой.

Мы голодаем. Какой тут еще саранча! У нашего народа подвод нет, быков нет, работать не можем, потому что голодный. Пускай твой управление нам сначала кушать дает.

— Вы смеетесь?

— Зачем смеется? Говорю — пускай твой начальник нам кушать дает.

— Ага... Теперь понятно. Напишите-ка это — «давай кушать»... А то мне не поверят.

Председатель посмотрел на нее, подумал-подумал и сказал:

— Ну, чего тебе от меня надо?!

Физиономия его при этом была такая плаксивая, что Ксения не знала, сердиться или смеяться.

— Секретаря мне надо,— сказала она наконец,— с вами, видать, не столкуешься. Может быть, он 'меня лучше поймет.

— Зачем тебе секретарь, когда я сам председатель! Секретарь в командировку в Астрахань поехал. Говори, что тебе надо?

— Ехать на обследование надо.

— Разве я тебе мешаю? Почтарь есть, лошадь тоже есть. Поезжай, ради бога, куда хочешь, только голову не морочь!

— Поедем вместе.

— Зачем мне ехать? Ты сам можешь ехать. Когда степь посмотришь —разговаривать будем.

— А где у вас была саранча?

— В Юзгинзах поезжай,— сказал председатель,— там народ спросишь.

Поняв, что сам он ничего не знает и хочет от нее отделаться, Ксения сделала попытку поговорить с учительницей, но на дверях школы была приколота записка: «Уехала в Астрахань».

Делать было нечего, поехала в Юзгинзах одна.

Какое же это было нудное путешествие! Угатаевские степи — чуть-чуть не пустыня! Глаза остановить не на чем? Вдоль тракта тянутся пески, пески и пески. Но вот наконец зазеленело урочище Гавала. Здесь стоит кибитка почтаря, ей нужно поменять почтовых и ехать дальше, но разве уедешь, когда вся земля перед тобой усеяна мертвой саранчой?..

Ксения излазила все урочище вдоль и поперек и везде находила так много кубышек, что в глазах у нее зарябило. Если на квадратный метр в среднем выходило сорок восемь кубышек, а в кубышке, самое меньшее, по сто яиц, то... четыреста восемьдесят миллионов на один только гектар! Ксения впала в отчаяние. А председатель не знает! Неужели он никогда не был здесь! Неужто ямщик не рассказывал ему про саранчу, которая паслась у него под носом? Ужас какой!

Совершенно измученная вернулась она к почтарю. Он, как всегда, ловил лошадь два часа, а потом стал пить чай.

Ксения лежала в траве, смотрела в небо и старалась представить четыреста восемьдесят миллионов саранчи в воздухе.

«Когда она летит, вероятно, темно, как ночью»,— думала она.

Жена почтаря вышла из кибитки с грудным ребенком на руках и подошла к Ксении. Присев на корточки, она потрогала Ксенин жакет и задала ей единственный вопрос — есть ли у нее муж.

— Нет... —Ксения поднялась на локте, взглянула на нее и обмерла: лицо женщины было усеяно страшными язвами. Но женщина улыбалась как ни в чем не бывало:

— Айда на кибитка чай пить.

Ребенок закапризничал и повернул головку. Она тоже была в язвах.

—К доктору!—сказала Ксения, вскочив, как ужаленная, и указывая на язвы.— К доктору, шулухар, шулухар!

— Дохтур нет... Очень далеко дохтур... Сюда не прийдет... Айда...

Отказаться от чая прямо Ксения не могла — боялась обидеть... Шла в кибитку и мучительно думала —как же быть? Вдруг это сифилис или еще что-нибудь заразное...

Решив изобразить зубную боль, она схватилась за щеку и глухо застонала. Женщина участливо смотрела на нее и качала головой.

«Поверила. А я ее, беднягу, обманываю из вежливости...»— думала Ксения, присаживаясь у очага, как и калмыки, на корточки и не переставая стонать.

«Теперь уж не обидится!»

Она взяла чашку с чаем, как будто хотела пить, но снова схватилась за щеку.

После чая почтарь раздумал ехать на лошади и потратил еще полчаса на то, чтобы запрячь вместо нее верблюда.

Верблюд был явно недоволен. Ему помешали валяться в золе, и он скрипел, как немазаное колесо, поводя по сторонам красивыми черными глазами.

И снова Ксения ехала долго-долго.

Расплачиваясь с почтарем в юзгинзаховском сельсовете, она сказала секретарю:

— У этого ямщика сильно болеют жена и ребенок. Скажите ему, чтобы он скорее отвез их к доктору.

— Он говорит, что не может оставить кибитку без присмотра, жена должна быть дома,— объяснил секретарь, переговорив с ямщиком.

— Лжет,— возразила Ксения.— Я видела у него в кибитке мальчика лет пятнадцати, да и кибитку его никто не возьмет. Скажите ему что-нибудь пострашнее, напугайте его как-нибудь... Скажите хотя бы, что если он не обратится к доктору, у его жены и ребенка провалятся носы, а потом они обязательно заразят и его...

Секретарь снова принялся толковать с ямщиком.

— Кажется, уговорил,— сказал он наконец.— Обещает завтра утром отвезти их в Давсту. Я про нос ему сказал...

— Правда?— Ксения дернула почтаря за бешмет.— Обещаешь?

Он закивал.

— Ну, смотри... Я поеду обратно — проверю!

Через двое суток Ксения возвращалась в Давсту. Приближаясь к урочищу Газала, она обогнала пешехода. Еще издали она обратила внимание на него: он шел медленно с маленьким узелком, часто оглядывался и отошел в сторону, чтобы пропустить подводу... Поравнявшись с ним, Ксения заметила, что он хочет что-то ей сказать...

— Остановись, ямщик!—Она повернулась и помахала пешеходу. Он тотчас подбежал к ней.

— Вот спасибо, гражданочка.— Тяжело дыша, он уселся на подводу и, сняв фуражку, стал обмахиваться.— Очень и очень вам благодарен.

Это был высокий и очень полный мужчина в не совсем чистом сером костюме. На его покрытом красным загаром лице сильно выделялись небольшие светло-голубые глаза с необычайно кротким детским выражением. Щеки его были покрыты рыжеватой щетиной, такие же рыжеватые волосы были зачесаны назад.

— Вам далеко?— спросила Ксения.

Он ответил не сразу:

— Да, далеко... А вы куда?

— Пока в Давсту...

— Вот и мне туда же, так оказать.

Ксения предложила ему папиросу.

— Откуда вы идете?

Он жадно закурил.

— Из Юзгинзаха.

— А почему пешком?

— Откровенно сказать...— он немного замялся,— денег нет. Они подъехали к кибитке газалинского почтаря.

— К доктору ездил?— спросила Ксения хозяина.

— Толмач нет,— ответил он, не сморгнув.

— Врешь, что толмача нет. Помнишь Юзгинзах? Я сказала тебе—жену и ребенка нужно отвезти к доктору. Ты обещал... Где она?— Ксения заглянула в кибитку. Женщина встретила ее смущенной улыбкой и показала на мужа так, что Ксения без слов поняла: «Это не я, а он меня не пускает».

— Время нет,— крикнул почтарь, уже запрягавший лошадь.

Ксения рассердилась:

— Для такого случая ты и лошадь через пять минут поймал. Так слушай —жена и ребенок сядут и поедут вместе с нами. Понял? Давай, давай!—она снова подошла к кибитке и крикнула с порота: — Собирай ребенка и всякий хурда-мурда, айда с нами в Давсту! Я жду!—она вернулась и села на телегу, где уже сидел ее попутчик.— Вот безобразие! Не хочет ехать к доктору, а они скоро сгниют!

Почтарь уселся на телегу и тронул вожжи.

— Постой!—Ксения взяла его за плечо.— Где жена? Сейчас же давай сюда жену!

— Какой твой дело?— вдруг разозлился почтарь.— Твой дело царцаха на степь искать... Зачем тебе жена?

— A-а! Толмач сразу появился? Я тебе приказываю, понимаешь, приказываю! Давай сюда жену и ребенка, а если ты меня не послушаешь, я на тебя...— Ксения вырвала из блокнота листок. — Я сейчас на тебя протокол составлять буду... А насчет того, что мне дела нет — тоже врешь! Мне до всего есть дело, если я приехала помогать калмыкам из феодализма в социализм прыгать! Ну же, говорю! Шулухар, шулухар!

— Очень плохой ты человек,— сказал Ксенин попутчик.— Слышишь, тебе приказывают, значит исполнять нужно. Это начальник, очень большой начальник... А не сделаешь добром, мы силой твою жену возьмем и посадим,— И он, как бы между прочим, засучил рукава, обнажив внушительные мускулы.

Почтарь в замешательстве пошлепал губами, а потом прошипел какое-то ругательство и побежал звать жену.

В Давсте он хотел ссадить Ксению около исполкома.

— Нет, дружок. Больницу давай. Я тебе больше не верю!

Пока Ксения разыскивала врача, попутчик ее исчез.

И вот она снова перед давстинским председателем. Она показывает ему засохшую саранчу и пробирки с кубышками, опа требует рабочих и транспортные средства для борьбы — не сейчас, нет, она приедет сюда через месяц. И все это ей нужно только на один месяц.

— Ты на степи был?—спрашивает председатель.— Ты все видал? Много у меня народа на степи? Аймаков у меня много? А воду ты часто видал, когда ехал? Худуг у нас много? Быков, овец и коров сколько у нас? Никакой борьба я тебе делать не могу. Вот мой слово!

— Ну, хорошо. Вам виднее,— тяжело вздыхая, отвечает Ксения.— Только вы мне про это напишите по-русски. Ведь мне не поверят, скажут, может быть, я у вас не была или плохо с вами

говорила, не объяснила. На Шарголе весь народ согласился, а вы — никак.

— Написать можно. На Шарголе жизнь лучше: худуг много, быков много. Наш улус очень бедный, ничего не сделаешь.

Председатель позвал мальчика лет четырнадцати и начал диктовать ему письмо, подписал его и, поплевав па печать, заверил отказ от противосаранчовой работы.

Ксения присела на ступеньку у исполкома и положила свою сумку на колени, а на сумку — голову. Она устала. Устала от желтизны угатаевских песков, давстиноких домов... И солнце тоже желтое и раскаленное... Хотелось спать. До прихода автобуса оставалось не менее двух часов, а если он где-нибудь в песках застрянет... Так ведь часто бывает...

— Извиняюсь... Вы не одолжите мне папиросу?

— Это вы?—лениво улыбнулась Ксения.—Конечно. А я от жары и курить не могу...— Она протянула папиросы своему случайному попутчику, и он уселся рядом.

— Я, собственно,— сказал он нерешительно,— папироску спросил просто так... Узнать хотел, не спите ли вы... Поговорить мне с вами надобно, если разрешите...

— О чем же?—удивилась Ксения.

— Не совсем удобно, конечно... Вы меня не знаете... Но, верите ли, безвыходное положение... Я тут искал одного знакомого, а его нет и нет... Укочевал на днях. Вот я и решил к вам... Так сказать...

— Да говорите, не стесняйтесь, что случилось?

— Мне бы... видите ли, в Булг-Айсту надо... так сказать.

— Ну и что же?.. Ах, у вас, наверное, денег нет? Ну так и сказали бы сразу, а я слушаю, слушаю и не понимаю...

— Неудобно спрашивать. Но истинно так — денег на билет хотел у вас попросить. А в Булг-Айсте я вам сразу отдам... Ну не сегодня то есть, так как приедем мы туда к вечеру, а завтра принесу. Вы только скажите, где вы квартируете.

Ксения достала деньги.

— Вот спасибо... Неудобно как-то...— он спрятал деньги за пазуху.

— Ну что там неудобно! Со всяким может беда приключиться. Надо выручать друг друга...

— Я адресок ваш сейчас запишу...

— Да записывать нечего, спросите опытную станцию, а там меня найдете, Юркова я... — Ксения разглядывала его и думала: почему ей жалко его. Он и выше и толще ее чуть не втрое, а вид у него какой-то пришибленный, даже смотреть неприятно.

— Вы, может быть, хотите есть? У меня есть хлеб, правда, не первой свежести, но есть можно.

— Не откажусь...

Он ел с жадностью, подбирая каждую крошку, и Ксении опять стало неприятно смотреть на него.

Потом они закурили.

— У меня в Булг-Айсте, знаете ли, дядя есть, старичок... Я к нему пробираюсь... так сказать.

— А раньше вы жили в Юзгинзахе?

— Нет, что вы... Я из Черного Яра. Там я жил и работал. Но вот уехать пришлось... По семейным обстоятельствам... С женой развелся. Собственно, я ее не бросал, а она меня на другого променяла... Пришлось мне уехать. И все, знаете ли, у меня взяла... Так я и уехал в чем был. А в Юзгинзахе, думал, работенку найду, да не нашел, а гут дядя... Зовет меня к себе, старичок, вдовец... Вот я и решил, так сказать.

— А специальность у вас .какая?

— Специальностей у меня сто... Я на все руки. И плотничать могу, и по слесарной части, и по сельскому хозяйству кумекаю. И грамотен я хорошо. Не пропаду, так сказать. Меня здесь никто не знает, а в Астрахани у меня знакомых много, да и не только в Астрахани. И все меня в гости зовут — приезжайте, Михаил Иванович, очень рады будем. Да не до гостей мне сейчас. Я и с большими людьми знаком. Сам товарищ Орджоникидзе меня знавал, а с Кировым Сергеем Мироновичем так даже в приятельских отношениях... И личную благодарность от него имею...

— Вот как? За что же он вас благодарил?

— Когда через Волгу переправлялись в марте двадцатого года. Да вы, может, про то и не слыхивали, маленькая были... Когда в Астрахани белогвардейцы безобразили, Киров автоколонну через степь с Кавказа вел, с подкреплением — оружие вез и деньги... Пять миллионов в чемодане. Я у него шофером был... И никто, кроме нас двоих, не знал, что у него там в чемодане... Он в кузове сидит, а ему товарищи кричат: «Чего вы там мерзнете, идите в кабину!» «Ничего,— отвечает,— мне и здесь хорошо». Бедовый человек! Стали Волгу переезжать, лед под нашей машиной треснул и пошла машина на дно. Еле живы остались. А пять миллиончиков тю-тю... Но мы с Сергеем Мироновичем так это дело не оставили... Одиннадцать суток потом в реке чемоданчик искали. Сергей Миронович меня лично просил: «Сделай милость, Михаил Иванович, скажи ты мне услугу, а я тебя не забуду, надень скуфью и спустись на дно...»

Ксения рассмеялась.

—Какую скуфью? Скуфья это какая-то церковная принадлежность! Скафандр, наверное, а не скуфья!

— Виноват, спутал... Действительно, скафандр. Спустись, говорит, на дно, я сам не могу, сердце не позволяет, так и дрожит, так и дрожит! Ну, я спустился... Нашел чемоданчик с миллиона-

ми. На одиннадцать саженей его течением отнесло... Вот за это благодарность и получил, так сказать...

— Ин-те-ресно...

Ксения хотела еще что-то спросить, но в это время, взрывая песок, подъехал автобус, и она бросилась на посадку. С Михаилом Ивановичем она больше не разговаривала: он вскочил в автобус раньше нее, занял свободное место в глубине, а Ксения все семьдесят верст стояла, держась за спинку переднего кресла.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Каждый раз Ксения просыпалась в три часа ночи от хлопанья дверей в коридоре: Прокофий Бондарев, отец Паши, и Елена Васильевна уходили на работу.

«И почему эти люди не думают о других? Неужели не могут пройти потихоньку?.. Ведь не только я , но и Паша, и Василий Захарович спят!—думала Ксения.— Как не стыдно! Обязательно скажу об этом Сорокиной».

Не открывая глаз, она переворачивалась на другой бок, но едва засыпала, как за окном раздавалось блеянье и мычанье овец и коров, отправлявшихся на пастбище.

Потом Ксения снова начинала дремать, но в коридоре опять хлопала дверь —• Елена Васильевна возвращалась к себе досыпать...

«Сама научилась спать с перерывами, думает, и другим это нужно!— Ксения снова переворачивалась и глубоко вздыхала.— Какое мучение! Если еще раз хлопнут, я уже не смогу...» —но все-таки она засыпала и спала до тех пор, пока в ее комнату не заглядывало солнце. Ох, это солнце! Оно тоже не давало житья! Сначала садилось на краешек подоконника, потом соскальзывало на бочку, а оттуда на плечо и на лицо. Во сне Ксения отмахивалась от него, как от назойливой мухи. Съежившись в комочек, она забивалась в уголок постели, подальше от окна, но солнце пробиралось и туда... Ксения садилась и протирала глаза, готовая заплакать от обиды, что ей опять не дали выспаться. Но комната ее так ослепительно сияла, за окном так оживленно сплетничали куры, а на бочке лежал такой ворох ведомостей обследования, что сна как не бывало!

—Отчет! Отчет! Отчет!

Ксения не умела работать с прохладцей. Засев за отчет, она забывала обо всем окружающем и даже перестала ходить в столовую. Ей было жалко прерывать интересную работу на целых полтора часа, а поругать ее за это было некому. Впрочем, с голоду она не умирала — Паша доставляла ей молоко и хлеб, которые были не хуже всякого обеда.

— Что такое отдых?—вслух рассуждала Ксения.— Отдых — это перемена вида работы. Поэтому, Паша, давай сюда твою тетрадь. Пока мои челюсти работают, мозги бездельничают. Я успею проверить твою писанину и дать следующее задание. А вот кончу отчет — устрою тебе самую строгую проверку.

На пруду в это время уже начинались лягушачьи концерты. Ксении они очень нравились. Она даже уверяла, что они способствуют ее работе.

— Итак... Угатаевские степи с двумястами гектарами выбыли из плана работ, но взамен выплыли три непредвиденных топки на Шарголе... И в Салькын-Халуне вместо трехсот гектаров по плану оказалось вдвое больше... Что дальше?

Ксения сидела за бочкой, читая письмо из области.

«Аппаратов больше дать не можем. Количество химикатов удвоим. Изыщите на месте возможности применения приманок».

— Легко это писать в кресле за столом! Изыщите! Где же изыскивать? Только на одни окрестности Булг-Айсты требуется около четырехсот килограммов приманочного вещества, а вместе с остальными аймаками около трех тонн... А рабочие, а руководители, а транспорт и всякая прочая дребедень?

Голова Ксении шла кругом.

Она тупо смотрела на сводную ведомость обследования.

«Ничего не скажешь — красивая, аккуратная... И сколько потрачено времени, чтобы ее составить!» Она загоняла эти цифры в клетки, как пастух загоняет коров в стойла... «А для чего все это? Пойду-ка посоветуюсь с Арашиевым»,— наконец решила она.

Только теперь, по дороге в исполком, Ксения заметила, какая перемена произошла вокруг за время ее странствий и уединения: весна в Булг-Айсте была в полном разгаре, у пруда поднимался нежно-зеленый тростник, вокруг цвели сады, роща была окутана ароматом белой акации, и воздух гудел пчелами.

Впереди у Ксении целый месяц. Какую уйму дел она должна переделать! И каждое из них интересно. Помочь Василию Захаровичу на питомнике, обследовать сад Эрле, обучить Пашу грамоте, собрать коллекцию насекомых и степных трав... И еще успеть прочесть книгу про нации...

Арашиев оказался в командировке. Ксении посоветовали зайти к председателю. Она видела его только один раз, в день прибытия, когда зашла представиться. Лишь только она вошла в кабинет, вслед за ней с шумом ворвался какой-то сотрудник, почти таща за руку упиравшуюся... Капитолину!

— Вот, я привел ее наконец, товарищ Очиров!— запыхавшись доложил сотрудник.— Представьте, она не хотела идти в исполком!

— Кто это? По какому вопросу?—вполголоса спросил председатель. Тот ему что-то шепнул, и председатель закивал: — А-а... Помню, помню...

Он посмотрел на Капитолину, оставшуюся у двери, и строго сказал:

— Подойдите сюда, гражданка.

Она медленно подошла к столу.

— Так это есть вы-ы!—закричал председатель.— Как вы смели?! Я вас немедленно — к ответственности! Сейчас же отправляйтесь в аймак!

Капитолина смотрела на пол, сжав тонкие губы и нахмурив брови.

— Вы слыхали?

— Я в Харгункины больше не поеду,— тихо отозвалась она.

— Как? Что вы сказали?!—возмутился председатель.— Я вас немедленно направлю к прокурору!

— Все равно не поеду,— упрямо повторила Капитолина.

—Что? Как вы смели так дерзко говорить? Кто вам разрешил бросать школу?!

— Я вышла замуж... Я ничего не украла в вашей школе.

— Вы ничего не украли?— Председатель окончательно вышел из себя.— Как это вы ничего не украли? Именно украли! Вы украли ученье у маленьких ребенков, у калмыцких ребенков! Вам захотелось замуж, а потому пускай калмыцкие ребенки остаются неграмотными?! Немедленно обратно! Собирайте ваши вещи! Вот вам два часа — и чтоб ваша нога не была больше в Булг-Айсте!

Председатель достал платок и вытер покрасневшее и вспотевшее лицо.

— Вы слыхали?—добавил он несколько тише.

— Слышала,— Капитолина круто повернулась и вышла.

— Что вам?— обратился председатель к Ксении.

Она подала ему отчет и протокол салькын-халуновского собрания.

— Очень хорошо... — он перелистал отчет, бегло прочел протокол и протянул их Ксении.— Дайте это Арашиеву...

— Товарищ Очиров! Я прошу вас обратить внимание...— взволнованно заговорила Ксения.— Вот, по плану намечался только Салькын-Халун, а оказалось... Смотрите,— она торопливо развернула перед ним карту района.

— Как? Почему же Арашиев говорил мне, что саранча только там? Ай-ай-ай!.. Как же так?

— Этого я не могу вам оказать... Наверное, не знал...

— Как не знал? Он был обязан знать!

— Дело не в этом, товарищ Очиров. Я просила область дать дополнительные аппараты... Вот что она ответила. Надо нам что-то делать...

— Как же дело не в этом? Дело в Арашиеве! Он давал сведения о саранче в область... Я только подписывал. Где Арашиев? Позвать сюда Арашиева!

— Его нет... Он в командировке. Я потому и пришла к вам...

— Опять в командировке! Я его два месяца не вижу. Когда я приеду, он только что уехал, я уеду, он сразу приехал. Что же там пишет область? Местные возможности? Какие же у нас возможности, я не понимаю... Командовать они умеют... Ну, скажите, какие у нас возможности?—крикнул он и уставился на Ксению.

— Приманочным веществом,— робко сказала Ксения,— могут быть, например, опилки...

Председатель захохотал.

— Опилки?.. Откуда в пустыне опилки?

— Ну... тогда, может быть, мякина...

— Мякина? Я вас спрашиваю, откуда у калмыка мякина? Нет, я это так не оставлю... Я напишу в «Крокодил». Сегодня ваши начальники требуют у меня мякину, завтра они потребуют виноград, а послезавтра будут кричать, что я сломал им все мероприятия. Где Арашиев? Позвать сюда Арашиева!—и он с силой постучал в стену.— Немедленно вызвать Арашиева из командировки! Немедленно! Понимаете?!—приказал он опешившему секретарю..;— Мякина... Мякина... Постойте!—воскликнул председатель.— Кажется, я знаю, где есть мякина... Поговорите с Эрле. У него есть зерновые посевы... Может быть, у него есть и мякина...

— А как с рабочими?

— Откуда я вам достану рабочих? Спрашивайте в аймаках, они хозяева...

— В аймаках-то понятно, а в Булг-Айсте?..

— В Булг-Айсте?.. А Эрле на что? Его посевы, пусть и охраняет. Понятно? Напишите председателям письма, а я подпишу... Построже напишите. А с Эрле я сам поговорю...

— Учительница из Сонринга предлагала мне помощь по руководству рабочими. Нужно еще двух...

— Это Белова? Она молодец! Вот и хорошо... Используйте учителей, и обязательно эту, как ее... Ну, была сейчас здесь... Видали? Какое безобразие, а? Вышла замуж и бросила школу! А там ее ждут, в милицию сообщили — пропала учительница! Мы думали, ее бандиты убили, а она в Булг-Айсте гуляет! Кто ее муж? Я так сердился, что даже не спросил... Вы не знаете?

Выходя от председателя, Ксения встретилась с Эрле, хотела спросить его о мякине, но он так спешил, что даже не поздоровался. Открывая дверь в коридор, она чуть не зашибла Капитолину, которая стояла, прильнув ухом к скважине.

«Что за чудеса?—думала Ксения, шагая по роще.— Неужели я в самом деле привезла для Эрле жену?»

— Приве-ет! Как дела?—донеслось до нее.

На краю питомника стоял лесовод и махал фуражкой. Ксения тоже сняла кепи и пошла ему навстречу.

Пока Василий Захарович сообщал ей, что сеянцы в питомнике растут прямо на глазах и как помогли отравленные приманки, на тропинке показались Эрле и Капитолина. Они шли рядом, и Эрле о чем-то говорил, назидательно помахивая рукой.

— Это наши молодые,— шепнул Василий Захарович.

— Когда же они успели?

— Долго ли умеючи? Он ее сначала в аймак приготовился отправить, а потом раздумал. Елена Васильевна в конторе сидела, нечаянно слышала, как он ей в коридоре сказал: «А, может быть, вам не стоит и ехать? Оставайтесь и хозяйничайте, если вам хочется, а я ничего теперь не имею против»,— что-то в этом роде... Мы с Еленой Васильевной удивились. Он ведь одно время в Сон-ринг зачастил.

— Но ее председатель прогоняет сейчас же в аймак, я сама слышала.

— Эх, никуда она не поедет, помяните мое слово, а Эрле — первый человек в Булг-Айсте! Калмычата же могут и погулять ради такого случая.

Вечером Ксения пила чай у Елены Васильевны.

— Вы, случайно, не вышли замуж?—спросила Ксения.

Елена Васильевна вздрогнула.

—Я? Замуж? Почему вы спрашиваете?

— Да вы же сами мне в прошлый раз говорили, что хотите от скуки это сделать. Помните?

— Да, верно... — Елена Васильевна облегченно вздохнула.— Нет, не вышла, а что?

— Вы кажетесь мне гораздо веселее и даже похорошели за это время.

— Ну уж, похорошела!— Елена Васильевна все-таки взяла зеркальце.— Ничуть не похорошела. А повеселела — может быть. Весна, знаете ли, на всех влияет.

— Какая красавица Булг-Айста, сейчас, когда все цветет.

— Все равно я ее ненавижу, хоть она и цветет! Что это вы читаете?— Елена Васильевна взяла Ксенину книжку и разочарованно положила обратно.— «Марксизм и национальный вопрос»... Неужели вы можете это читать? Ведь это — средство от бессонницы!

— Я согласна, что большинство книг подобного рода написано трудным языком, но эту я вам советую прочесть — легко и интересно.

— Чтобы я ее прочитала? Никогда в жизни! Я ненавижу политику. Я даже газеты не читаю. Мне совершенно безразлично, что там пишут. Все, о чем там пишут, происходит где-то на другой планете, а я живу в яме, откуда нет выхода и дышать нечем.

— Ну это вы бросьте. Вам нужно заняться серьезным делом. — Его нет. Я превращаюсь в канцелярскую крысу и в старшую доярку. И зачем только я специализировалась по овцеводству?

— У вас на станции есть мякина?

— Два амбара завалены до крыш. Зачем она вам понадобилась?

—- Для отравленных приманок... Саранче...

— Ну, Эрле даст, вам ведь немного нужно?

— Совсем немного... Всего один амбарчик...

— Ам-бар-чик?— Глаза Елены Васильевны округлились.— Вы шутите? Эрле упадет в обморок!

— Я этого тоже боюсь,— задумчиво сказала Ксения.

Но Эрле в обморок не упал. Спокойно выслушав Ксению, он объявил:

— Не могу. Мякина хоть и хуже сена, но, посудите сами, овсяная мякина равняется сорока семи кормовым единицам, гороховая — тридцати семи, а пшеничная — пятидесяти. Если прилетит саранча и съест мои посевы, животные станции не подохнут от голода.

— Саранча будет лететь только в конце лета. И совсем не обязательно ей садиться именно на ваши посевы. Она может пролететь мимо, а если вздумает сесть, можно ее спугнуть. А что вы скажете, если в недалеком будущем она придет на ваши посевы пешком? Это будет обязательно. Ведь вы и сами знаете, что на целине, рядом с вашими лугами, двадцать зараженных гектаров.

— Ну, для наших посевов я дам,— перебил Ксению Эрле,— а остальные как хотят... Какое мне дело?

— Но сонринговская саранча тоже обязательно придет к вам...

Эрле долго раздумывал и сказал:

— Про мякину поговорите с Арашиевым. Если разрешит, я отдам хоть всю.

— Что вы! Как можно!—воскликнул Арашиев.— Двадцать килограммов на гектар! Это очень много! Может быть, можно обойтись и десятью? Сейчас ведь режим экономии. Вот по десяти я согласен. Договорились?

— Дайте ей мякины столько, сколько она просит,— сказал председатель Арашиеву, когда Ксения пришла к нему за помощью.— Или вы думаете, что саранчу интересует режим экономии?

Арашиев вернулся в свой кабинет, долго думал, тяжело вздыхал и наконец сказал:

— Передайте Эрле, что я разрешаю.

Но когда Ксения пришла обратно к Эрле, тот ответил:

— Пусть напишет. Я словам не верю.

Ксения снова пошла к Арашиеву.

— Но ведь председатель не написал, а сказал. Когда он напишет, напишу и я.

Ксения бросилась к Очирову, но он уехал в командировку на пять дней.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Букварь и тетрадку Паша Бондарева прятала подальше на печку и каждое утро, выждав, когда мать уйдет на работу, готовила очередной урок. Потом, выполнив свои обязанности по дому, спешила на крыльцо, чтобы не пропустить выход Ксении и принести ей ковш студеной воды для умывания. В первые дни Ксения уходила на экскурсии одна, и Паша только издали смотрела на огромный белый сачок, так красиво колыхавшийся на ветру, и на банки-склянки, в которых Ксения приносила всякие интересные вещи.

— Что ты все сидишь? Хочешь, пойдем вместе? Только спроси у мамы,— сказала как-то Ксения.

Конечно, Паша хотела! И, конечно, мама разрешила! Почему же не отпустить дочку под присмотром взрослого человека? Отпустила она ее и во второй раз, и в третий... Паша поправилась и порозовела, стала общительнее, и голос у нее сделался громче, и глаза смотрели весело. Это заметил даже Прокофий, который, возвращаясь к обеду, иной раз не заставал Пашу дома.

— Наверное, у Ксении Александровны,— объясняла жена,— а, может, и в степь с ней пошла.

Это не особенно нравилось Прокофию: он привык, чтобы дочка подавала ему воду для мытья и рушник.

— Ровно подменили тебя. Больно шустра стала, и в избе тебя не найдешь. Что ты там делаешь у этой агрономши?—спросил он однажды за обедом.

— В степи гуляем, бабочек и жучков разных ловим, а после их на матрасике раскладываем...

— Это кто же ловит, агрономша аль ты?

— Вместе.

— И за что только людям деньги платят!— возмутился Прокофий.— Ну, хорошо, ты ей жучков, а она тебе что?

Паша испуганно покосилась на мать.

— Не замай ребенка! Гуляет дите, и слава богу, что есть с кем. Небось насиделась в избе, ровно старуха. У меня хоть душа спокойна.

Иногда заходила Маша и к Ксении.

— Не докучает вам моя дочка, Ксения Александровна? Гоните ее, если что...

— Да что вы! Пускай ходит, мне с ней веселей.

К великому удивлению Паши, Ксения очень скоро приручила

Полкана, собственноручно выбрала из его шерсти целую кучу репейников, расчесала его космы и выпросила у Маши разрешение брать его в степь. Паша гордо шла через село с сачком, и все ребята смотрели на нее с почтением. Еще бы! Кто из них отказался бы от такой красивой сетки? Ксения шла сзади со своей неизменной сумкой, держа Полкана за ошейник. А когда выходили в степь, она отпускала его, а Паша бежала, раздувая сачок по ветру, и кричала:

— А вот сегодня вы меня ни за что не догоните!

Но Ксения Александровна обязательно ее догоняла, при этом Полкан прыгал, хватал обеих за руки и старался каждой лизнуть лицо. Разве это не весело?

Но пуще всего любила Паша смотреть в стеклышко на всяких букашек. Такое чудесное это стеклышко! Поглядишь через него, и букашка сразу становится большой и глазастой! И зубы у нее, и губы, а носа нет, вместо носа — усы! Видно, как дышат букашки, и червяки косматые тоже дышат!

Глядя на эту дружбу, Елена Васильевна порой удивлялась: «Что общего может быть у взрослой девушки с Пашей?»

Но сама стала замечать, что «маленькая бука», завидев ее, уже не пряталась, как бывало, а мило улыбалась и тихонько говорила: «Здравствуйте».

Медовый месяц у супругов Эрле протекал тихо и незаметно для окружающих. Капитолина блаженствовала и выглядела замечательно, особенно же в платье цвета финьшампань. Ее конфликт с исполкомом Эрле уладил, как это и предвидел Василий Захарович; они съездили вместе в Харгункины, где уборщица приняла школьное имущество, а детей распустили на летние каникулы много раньше, чем следовало. Капитолина первое время ретиво занялась хозяйством: она навела в квартире порядок, развесила на окнах и полках занавесочки; где только было можно, разложила дорожки и салфеточки и проявляла настоящую изобретательность в кулинарных делах. Эрле был доволен, потому что любил чистоту и вкусную пищу, домой приходил вовремя, уходя, всегда докладывал, куда и зачем; первую зарплату отдал жене до копейки. Капитолине как будто ничего больше не было нужно. Но когда все неотложные дела были переделаны, она заскучала, и уже в середине мая у них случилась неприятность, о которой Эрле впоследствии говорил, как о «первой грозе».

Случилось это, когда Ксения обследовала сад станции.

— Молодчина все-таки!— воскликнул Эрле, увидев из окна конторы, как Ксения вскарабкалась на яблоню.— Лазает, как кошка! И ножки у нее, кстати, прехорошенькие.

— А вы без ножек не обходитесь,— засмеялась Елена Васильевна.

— А как же! Я на ножки в первую очередь смотрю. Они и у вас неплохие,— столь же добродушно сказал Эрле.

— Правильно! Я и сама ими восхищаюсь каждый день, когда мешу навоз на скотном дворе.

Отшутившись, оба занялись своими делами. Каково же было удивление Эрле, когда за обедом он заметил, что Капитолина не в духе.

— Что ты сегодня такая мрачная?

— Ничего.

Капитолина не проронила больше ни слова до тех пор, пока Эрле не собрался на работу.

— Опять на ножки идешь смотреть?

— Какие ножки?— Эрле совершенно забыл утренний разговор в конторе, а теперь развел руками.

Но Капитолина не поверила. Через несколько дней, когда Эрле вернулся вечером с заседания исполкома, он не застал ее дома. Капитолина ушла его искать... во флигель. Елены Васильевны не оказалось дома, она тоже была на заседании, и Капитолина постучалась к Ксении.

— Мой муж у вас?

— Нет. Добрый вечер! Он ко мне никогда не заходит, а вы посмотрите, нет ли его у Елены Васильевны. Он там частенько бывает...

Капитолина все же заглянула в комнату через плечо Ксении с таким видом, точно она сомневалась, действительно ли там нет Эрле.

Девушка вспыхнула и захлопнула дверь перед ее носом.

— Где ты был?—строго спросила Капитолина у Эрле, вернувшись после неудачной проверки.

— Я же предупредил тебя еще за обедом — на заседании исполкома.

— С кем?

— С Еленой Васильевной.

— За день не успел наговориться?— Капитолина зарыдала.

— Вот что,—сказал Эрле,— ты эти фантазии брось. Правда, не я женился на тебе, а ты меня на себе женила, но раз так случилось— все! Мне никого не надо. Перестань. Смерть не люблю слезы и крики!

Но Капитолина зарыдала громче, да еще и с повизгиванием, и так тряслась и захлебывалась, что Эрле не на шутку испугался и побежал за доктором.

Доктор выслушал, выстукал и прописал... валерьянку.

— Что с женой?— спросил Эрле, провожая его.

— Обыкновенная истерия...

— Я дам тебе сегодня одну интересную штучку,— сказала однажды Ксения Полкану, выходя с ним на поляну и усаживаясь под цветущим терном.— Вот! — И она сунула ему под нос красный леденец.

Полкан понюхал. Ничего интересного в этом камешке, по его мнению, не было, но так как ему было неудобно перед приятельницей, он смущенно вильнул хвостом и отвернулся.

— Ну и дурак!— Ксения, смеясь, обняла его одной рукой и насильно вложила леденец в пасть. В течение нескольких секунд она придерживала его челюсти в сомкнутом положении. Полкан, разрешавший ей любые вольности со своей особой, немедленно выбросил леденец, но, почувствовав, что у него во рту остался приятный вкус, пожалел об этом. Он поспешно разыскал леденец в траве, разжевал его и, благодарно глядя на Ксению, облизнулся.

— Я же правильно сказала, что ты дурак... Ну, возьми еще,— Пока Полкан расправлялся с леденцами, Ксения продолжала с ним разговаривать.

— Итак, теперь ты знаешь, что такое сладкое. Я тебя никогда не обманывала. Ешь и помни, что сладкое полезно, а при умственной работе прямо необходимо. Понял?

Угостив Полкана еще десятком леденцов, она разлеглась в траве и, заметив муравья, тащившего мертвую гусеничку, взяла соломинку и принялась отнимать у него добычу. Муравей суетливо бегал около соломинки, хватал гусеничку и тащил ее то влево, то вправо.

— Эх ты, работяга! Я вижу тебе все равно: на север или на юг, лишь бы тащить...

В кустах зашуршало. Полкан поднял уши и коротко рыкнул. Ксения легонько хлопнула его.

— Молчать! Ты не на своей территории!

Приподнявшись, она увидела салькын-халуновского учителя.

— Кого я вижу! Здравствуйте. Прошу садиться на зеленый ковер. Рассказывайте, как, когда и зачем?

— У нас каникулы... Вот я и приехал в Булг-Айсту погостить. А вы что делаете? Наслаждаетесь природой? Я еще издали заметил: кто-то средь бела дня валяется в траве да еще разговаривает сам с собой.

— Как сам с собой? А Полкан разве не собеседник? Если хотите получить его расположение, немедленно почешите у него за ушами.

— Какой здоровенный пес!—воскликнул учитель.-—Вы, должно быть, очень любите животных?

Ксения кивнула. Лепестки отцветающего терна падали на них, над головами сновали пчелы, и теплый ласковый ветерок чуть-чуть шевелил листья. Учитель глубоко вздохнул:

— Как же здесь хорошо после Салькын-Халуна! А вы загорели, товарищ инструктор.

— Вот и хорошо. Я люблю загар. Вы удивляетесь? Но вы тоже загорели.

— Я—дело обычное, а вот вы... Девушки мажутся стеарином и еще какой-то чертовщиной, чтобы не загореть, а вы говорите любите.

— Вот как? Ну, то девушки, а я не девушка, и мне простительно.

— А кто же вы?

— Я инструктор-саранчист.

— A-а... Я ведь подумал, что вы... замужем...

— Действительно, я неудачно выразилась. Нет, я пока на свободе, без «хомута», как говорит Эрле. Кстати, вы знаете, он женился!

— Слышал... на «туче». Мы с Евтуховой были вместе на курсах, там ее все называли «наша туча» за ее мрачность. Не знаю, может быть, она после замужества будет другой.

— А Клавдия Сергеевна тоже была с вами? Правда, она хорошая?

— Да. Я нынче заезжал к ней. Она собирается осенью в педагогический институт и правильно делает: из нее толк выйдет. А Нимгира вы знаете? Вот он меня сегодня развеселил! Подходит ко мне перед отъездом и говорит: «Скажи, пожалуйста, если русский девочка и русский мальчик кольцо здесь носит, что это будет?» Я говорю ему: «Кольца для украшения носят, чтобы руки нарядные были». «Это я без тебя знаю,— говорит Нимгир,— в таких кольцах всегда глазки бывают стеклянные, а этот кольцо гладкий, стекляшка у него никакой нет». Тогда я догадался, что он про обручальные кольца спрашивает. Объяснил, что означает этот обычай. Тогда он говорит: «А если русский девочка такой кольцо носил-носил, а потом снимал, это что будет?» Ну, тогда, говорю, она, наверное, замуж не хочет идти за того мальчика, который ей это кольцо подарил. Он помолчал и вдруг изрекает: «Зачем же он говорит, что кольцо это не надевает потому, что от него палец болит?» Кто так говорит, спрашиваю, а он спохватился: «Это я так просто, сам себе сказал». И пошел.

— Интересно,— задумчиво сказала Ксения.

Некоторое время они молчали.

— А почему вы все время улыбаетесь? Скажите-ка лучше, как вас зовут,— вдруг сказала Ксения.

—- А вы тоже почему-то все время улыбаетесь... Меня зовут Виктором Антоновичем, а вас?

— Мы познакомились с вами недели две назад, а имен друг друга не узнали. Какая рассеянность!

— Но мы все-таки знакомы.

— Конечно! Меня зовут Ксенией Александровной. Ксения — слово греческое, и означает оно — «странница». Поживу здесь, поработаю и поеду...

— А что вы будете сегодня делать? Не хотите ли пойти в клуб? Там сегодня обещали кинокартину... А послезавтра начинается ярмарка, может быть, пойдете?

— Можно и то и другое, только... не будет ли вам со мной неудобно— у меня нет нарядов, и я загорелая. Не лучше ли вам пригласить беленькую особу и в крепдешиновом платье?

— Я ни с кем не хочу идти, кроме вас, а раньше всегда ходил один или с товарищами.— И Виктор Антонович вдруг густо покраснел.

— Ах, даже так?— Ксения сорвала веточку крапивы.— Благодарю за честь.

— Вы не боитесь обжечься?

— Нет. Если ее схватишь сразу, она не успевает обжечь. Вот посмотрите!—и она сорвала еще одну веточку.

— Так вы пойдете в кино?

— Пойду. Заходите за мной. Знаете флигель около почты?— Она взглянула на часы.— Надо идти на питомник. Ох, как не хочется вставать! Пойдем, Полкан. На прощанье дарю вам.— И она бросила на колени учителя веточку крапивы и скрылась за деревьями.

Виктор Антонович продолжал сидеть под терном. Он повертел крапиву и, вынув записную книжечку, заложил подарок Ксении, осторожно расправив кусачие листики.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Наконец Ксения поймала председателя улусного исполкома.

— Как? Вы до сих пор не получили мякину? Безобразие! Я же при вас сказал Арашиеву, что разрешаю... А ну-ка, давайте его сюда... Ты что же это, Обуши, крутишь? Без бумажек жить не можешь? И где ты этому научился? На курсах, что ли? Вот тебе резолюция! Успокойся!

— Теперь напишите вы.— Ксения протянула заявление Арашиеву.

Тот часто-часто замигал.

— Хватит одной резолюции председателя.

Председатель сверкнул на него глазами.

— Давай, давай, пиши!

— Вот так раз!—воскликнул Эрле, прочитав заявление с двумя резолюциями.— Нет! Вы только обратите внимание! Ну, председатель, понятно — решает вопрос принципиально, у него тысяча дел, ему простительно написать одно слово — «отпустить»... Ну, а Арашиев? Полюбуйтесь! Он не возражает! А сколько отпустить? Один амбар или полтора? Нет, меня не проведешь! Оставьте бумажку у меня. Завтра или послезавтра я сам к нему схожу...

— Вольдемар Вольдемарович!— взмолилась Ксения.— Я на эту противную мякину уже восемь суток потратила.

— Ничего, ничего, крепитесь!.. Все хорошие дела делаются медленно,— невозмутимо ответил Эрле.

Вопрос о мякине был улажен к середине мая.

— Возьмите.—Эрле протянул Ксении документы.—Теперь все в полном порядке. За ваше долготерпение я даю вам подводу для доставки мякины в аймаки и даже своего экспедитора. Есть у меня на участке волшебный парень. Ему подработать хочется, вы ему по ведомости месячный оклад рабочего проведете, а он вам за две недели все развезет.

«Волшебный парень» не замедлил явиться.

— Ах! Оказывается, это вы!—удивилась Ксения.

Перед ней стоял ее случайный попутчик из Юзгинзаха. После возвращения она его видела лишь раз в столовой, сильно навеселе, и он, как ей показалось, сделал вид, что не узнает ее.

— Меня к вам товарищ Эрле прислал. Говорит, у вас работенка есть срочная.

— Да, да! И давно вы работаете у Эрле?

— Да сразу же, как приехал, так и поступил... И все время я то на участке, то в разъездах...—‘Михаил Иванович замялся.— Я и в Булг-Айсте, можно сказать, не бываю, потому, извините, вам должок до сих пор не принес... — Он порылся в карманах и протянул Ксении десять рублей.—Вот, пожалуйста... Так я с завтрашнего дня и начну развозку мякины...

С рабочими везде обстояло благополучно. Оставалось только найти руководителей.

В двадцатых числах мая председатель вызвал Эрле и сказал, что ответственность за сохранность посевов станции лежит на нем, а потому он должен обеспечить руководство противосаранчовыми работами на булг-айстинском участке.

— А вашей жене скажите,—прибавил председатель,—что я ее мобилизую на десять-двенадцать суток для руководства такой же работой в Харгункиновском аймаке. За инструктажем по этому вопросу пусть обратится к Юрковой.

Елена Васильевна в тот же день получила указание Эрле—-подготовиться к борьбе с саранчой.

— Перед исполкомом за это отвечаю я, а передо мною—вы. Елена Васильевна нахмурилась, но не стала перечить.

Гораздо сложнее обстояло дело с Капитолиной.

— Что-о? Я-a? На саранчу? С какой стати. Ни за что! Ни за что! Наверное, тебя эта девчонка науськала! Она мне отомстить хочет за то, что я ей саранчу в Харгункинах не показала!

— Поедешь,— ответил Эрле.— Обязательно поедешь. И девчонка здесь ни при чем, не говори глупости. Меня сам Очиров из-за этого вызывал. Общественное поручение.

— А я не поеду! Оказала не поеду и не поеду!— И Капитолина побежала к Ксении.

— Слушайте, товарищ Юркова! Я на вашу саранчу не поеду, понимаете, не поеду! Вычеркните меня из списка. Я человек больной и не могу работать на солнце.

— Шарголская саранча больше ваша, чем моя,— хладнокровно ответила Ксения.—И списка у меня никакого нет. Мне просто передали в исполкоме, что вы мобилизованы, как неработающая и более подходящая для харгункиновского участка. Да чего вы боитесь? Помните, мы вместе были на этом участке? Он совсем недалеко от аймака. Вам даже не нужно будет ночевать в степи. Каждый вечер вы сможете возвращаться в школу. А в самую жару будете сидеть под телегой, потому что, когда очень жарко, саранча не ест. Право, я на вашем месте не стала бы спорить. Ведь это всего-навсего десять суток.

— Я вам уже сказала, что не поеду. Не агитируйте. Я человек нервный, я не могу работать в степи, да еще в бандитской!

— А как же будут работать другие? Впрочем, дело ваше, я ничего не знаю. Идите в исполком, там и говорите.

Капитолина бросилась к председателю.

— Довольно странно, товарищ Очиров. Неужели вы не можете сделать уважение товарищу Эрле? Почему его жена должна ехать на опасную и грязную работу? Кроме того, я больна...

— Я уже сделал однажды уважение вашему мужу и не привлек вас к ответственности за бегство с работы... Но что вы так поступили, я не забыл, нет, не забыл,— сказал он тихо, но внушительно.— И вы поедете. Или вам очень плохо будет, очень плохо, предупреждаю вас. А если действительно заболеете—принесете мне справку от врача.

Капитолина была вне себя. Она рыдала всю ночь и добилась того, что Эрле пригласил врача.

— Я не нахожу у вас ничего, кроме легкого нервного возбуждения,—сказал врач, осмотрев Капитолину добросовестнейшим образом.—И даже...—он несколько смущенно взглянул на Эрле, который присутствовал при этой процедуре,— вашей жене будет только полезно пребывание на свежем воздухе... Право же, полезно. Это так благотворно влияет на нервную систему!

Глаза Капитолины метали искры, но доктор не обратил на это ни малейшего внимания и, сказав Эрле несколько слов о погоде, заторопился домой.

Капитолина снова разбушевалась, и Эрле не знал, куда ему деваться.

Через два дня Капитолину вызвали в исполком и спросили, почему она не является на инструктаж к Юрковой.

— Я не собираюсь ехать на саранчу, вот и не являюсь.

— Ты понимаешь, что ты делаешь, или не понимаешь? Ты меня срамишь не только на весь улус, а на всю область!— возмущался Эрле.—• Всякий может подумать, что это я на тебя так воздействую, ведь я беспартийный, понимаешь ли ты? Вот что: или ты поедешь на саранчу, или я с тобой разведусь! Это теперь очень просто делается. Стоит мне подать заявление в загс и — готово! Пойдешь в свои Харгункины уже не на десять дней, а навечно!

— Хорошо, я поеду на саранчу, но почему бы мне не поехать на булг-айстинский участок, почему ты не пошлешь в Харгункины Сорокину?

— Друг мой, у Елены Васильевны есть много обязанностей по станции. Отлучаться из Булг-Айсты она не может.

— Какие там обязанности! Я тоже могу их выполнять!

— Ты не агроном и не зоотехник, а только дурная учительница...

— Ах вот как! Это у тебя одни отговорки. Сразу видно, что ты хочешь остаться вдвоем с Сорокиной!

(Когда до Елены Васильевны дошли слухи об этих разговорах, она затосковала еще больше: неужели Эрле пойдет на это? ведь если он прикажет, она, пожалуй, не посмеет противиться...

Эрле не знал, куда деваться от скандалов, которые уже перестали быть тайной для окружающих, и он решился-таки отправить Сорокину в Харгункины. Но об этом надо было поговорить в исполкоме. Товарищ Очиров, всегда ранее шедший ему навстречу, теперь накричал на него.

Словом, до самого конца мая из-за одного слова «саранча» и в исполкоме, и на станции поднимался такой шум, что Ксения чуть не плакала: Капитолина смотрела на нее волком. Елена Васильевна и даже смиреннейший Василий Захарович не один раз сказали, что если бы не Ксения, всё жили бы нормально, а Эрле заявил, что он не только мякину отдал на саранчу, а и все свое душевное спокойствие.

А саранча еще безмятежно дремала в кубышках. Что же будет после? Ксении казалось, что единственное светлое пятно на Шарголе — Клавдия Сергеевна.

«Ксения Александровна.

Поздравляю вас с добычей мякины и прошу ни о чем, касающемся Сонринга, не беспокоиться. Я уже поговорила с председателем — он дает нам подводу, ведра и бочку. Лопаты у нас есть.

Сумки для приманок я сошью сама из детской клеенки, которую

поручила Нигмиру купить в Булг-Айсте сегодня же. О деньгах не

беспокойтесь, потом рассчитаемся. Мякину мы свалим в углу школьного коридора, занятия ведь кончаются, и она никому не будет мешать.

В конце месяца я буду посылать на зараженные участки дежурных, чтобы, не прозевать срок появления саранчи, а как только она родится, пошлю к вам нарочного.

Нимгир не расстается с саранчой — все возит ее по хотонам, и я ему сказала, что придется и для него сшить специальную сумку: его экспонаты и зубные щетки с мылом уже не помещаются в карманах.

Я сама себе удивляюсь — борьба с саранчой меня прямо-таки увлекла! Итак, жду мякину, химикаты и подробную инструкцию о приготовлении приманки. Хотя я и знаю, что вы будете торопиться в Салькын-Халун, прошу вас заехать ко мне и проверить, все ли я правильно делаю. Хотелось бы поговорить с вами по душам, как мы говорили в первый день нашего знакомства, но знаю, что лишнего времени у вас нет.

Думала, что записка моя будет коротенькая, а получилось целое письмо. Шлю привет. Ваша соратница Клавдия».

«Чудесная девушка! Вот настоящий товарищ!—думала растроганная Ксения.— Она не только не попрекает, а старается помочь, а эти все... Ах, скорее бы в степь! Подальше от стонов и воркотни!»

Когда Нимгир ехал в Булг-Айсту, он заметил в стороне от дороги, у развалин зимовника, телегу, .нагруженную мешками. Человека подле нее не было.

Нимгир считал себя обязанным знать, кто, куда и зачем едет через его участок, и свернул с дороги.

Из-за обломка стены вышел Михаил Иванович. По лицу его пробежало что-то похожее на смущение... Он отряхнул землю, приставшую к его костюму, а подавая Нимгиру руку, вытер ее о пиджак. Под ногтями у него, как заметил Нимгир, была земля.

Выяснив, что Михаил Иванович везет в Сонринг мякину и собирается там ночевать, Нимгир поскакал в Булг-Айсту. На обратном пути он нашел на дороге бутылку из-под водки. Это была совсем целая и чистая бутылка. Бросить ее мог только урус. Калмык никогда не бросит вещь, которая может пригодиться в его несложном хозяйстве. Бросить бутылку мог только тот урус, который поехал в Сонринг с мякиной.

Когда Нимгир пришел к Клавдии, в комнате довольно сильно пахло водкой. Михаил Иванович, багрово-красный, с блестящими глазами, сидел за столом и пил чай. После чая они сидели еще часа два, и Михаил Иванович рассказывал Клавдии Сергеевне, как его обидела жена и как он приехал в Булг-Айсту к своему

старому дяде. Клавдия Сергеевна слушала внимательно и участливо покачивала головой.

Обидно, знаете ли, мне было очень,— говорил Михаил Иванович,— я ведь не какой-нибудь никудышный человек, а с некоторым образованием, так сказать. И грамотен я хорошо, и по слесарной части кумекаю, и плотничать могу, и в сельском хозяйстве понятие имею, и с порядочными людьми всегда дело имел и даже с самим товарищем Кировым был в приятельских отношениях.

Нимгир, слушавший Михаила Ивановича не особенно внимательно, насторожился.

— Как? Ты видал Кирова? Когда?

Не только видал, но и работал с ним вместе,— и Михаил Иванович с увлечением рассказал историю с пятью миллионами.

Нимгир слушал его, затаив дыхание, но когда Михаил Иванович дошел до поисков утонувшего чемодана, опустил брови.

Какой год это был?—спросил он, когда Михаил Иванович закончил рассказ.

— Двадцатый, двадцатый год, в марте месяце. Ты, наверное, еще совсем мальчишкой был, когда мы кровь за советскую власть проливали...

— Да... Я маленький был,— сказал Нимгир,—Но голова у меня тогда тоже немножко работал...

Когда Михаил Ивановичу устроили в классе постель, Нимгир, проводив его, еще раз зашел к Клавдии Сергеевне.

— Я хотел тебе два слова спрашивать. Этот человек сегодня правду говорил про чемодан?

— Правду,—Клавдия Сергеевна улыбнулась,—Когда я на курсах была, нам про это рассказывали. Только подробности я не помню. Шесть лет назад ведь это случилось. Может быть, Михаил Иванович что-нибудь и напутал, да к тому же и выпил немного, а раз так, мог что-нибудь и прибавить. А что?

Она стояла перед Нимгиром с распущенными волосами и с гребенкой в руках, и Нимгиру казалось, что от нее идет такой ослепительный свет, что он опустил глаза. И от волос Клавдии Сергеевны шел такой тонкий запах... Нимгир никогда не думал, что волосы могут пахнуть, как трава...

— Пускай это все был,— сказал он наконец, глядя в сторону.— Только это... как он говорил, в вода боялся ходить Киров, я никак не хочу думать... На самолете сердце не дрожал, а на земля дрожал. Киров, когда его друг на земля упал, назад в своем самолете пришел, на степь садился, друга выручал... Разве может такой человек говорить, что у него сердце дрожал, а потому пускай другой мужчина в вода лезет? Может быть, этот Мхал-Ванч ему помогал... А чтоб один он на дно слезал, а другой рядом стоял и только сердцем дрожал, это быть не может... И зачем Мхал-Ванч так много про себя всякий жалостный слово сказал?— Нимгир пошел и на пороге обернулся.

Клавдия Сергеевна так и стояла с распущенными волосами и с гребенкой в руке: слова Нимгира заставили ее задуматься.

Нимгиру казалось, что от нее струится ослепительный свет, и опять он опустил глаза.

— Спокойно спи, багша,— сказал он и закрыл дверь.

«Какой-то странный стал за последнее время Нимгир,— вскользь подумала Клавдия Сергеевна.— Почти никогда не смотрит в глаза».

Наскоро причесавшись, она хотела потушить лампу, но взгляд ее упал на письмо Ксении, которое привез Нимгир. Она прочла! его еще раз.

«Клавдия Сергеевна!

Все, что вы сделали, делаете и собираетесь сделать, не хорошо, а замечательно! Хотя я и буду торопиться, обязательно остановлюсь у вас на целый час, чтобы подкормить лошадь, и все проверю.

Первая партия мякины отправлена вам сегодня. Нимгир сообщил, что встретил подводу по дороге в Булг-Айсту.

Времени у меня почти нет, потому не могу писать много, но все же напишу вам то, о чем ни за что не скажу при. свидании. Я смертельно боюсь, или, вернее, стыжусь нежностей, хотя и понимаю, что иногда они нужны... Видите, как я храбра на расстоянии и выдаю вам себя с головой... Дело в том, что, прочитав ваше письмо, я почувствовала, что вы для меня дорогая.

Ваша Ксения».

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

K концу мая сады в Булг-Айсте отцвели. Саранча должна была родиться со дня на день, а деньги для найма рабочих и аппараты с химикатами еще не прибыли.

Михаил Иванович уже развез большую часть мякины по аймакам. Но что мякина, если не было химикатов!

Двадцать девятого мая Клавдия Сергеевна прислала обещанную записку: у Старого кургана началось рождение саранчи. Ксения совершенно растерялась и побежала на телеграф.

«Теперь-то областное земельное управление проснется! Дня через два-три, самое большее, я получу все, что положено»,— думала она.

В степь она больше не уходила, а бродила вдоль дороги, за околицей Булг-Айсты, или же с книгами забиралась в рощу. Читала она невнимательно, все время прислушивалась, не идет ли машина. Когда слышался гудок, она бежала посмотреть, не при-

был ли ее груз. Но машины привозили медикаменты, товары для магазинов, удобрения, строительные материалы или пассажиров

И на почту Ксения ходила несколько раз в день. Безрезультатно. Так прошла целая неделя, на булг-айстинском участке уже появилась саранча, а из Астрахани ни привета, ни ответа.

Ксению вызывали в исполком, к ней прибегал Эрле, и даже совсем незнакомые люди, которые приносили ей молоденькую саранчу. И все спрашивали скоро ли будут химикаты.

Ксения притихла и перестала выходить... Ей было стыдно перед булг-айстинцами за областное управление. Хмурая и напряженная, сидела она целыми днями дома и только теперь заметила, что ее спецовка нуждается в серьезном ремонте. Особенно пострадали бриджи от лазания по деревьям в саду Эрле. На коленях они прямо-таки светились. Ксения взялась за иглу. В этот момент к ней заглянула Елена Васильевна. Они уже перешли на «ты» и питали друг к другу теплые чувства. Та не упускала случая, чтобы не заглянуть к Ксении.

— Ксана! Идем ко мне!

— Не пойду!

— Почему?

— Опять будешь говорить о саранче и химикатах. Я скоро начну кусаться...

— Бедная моя девочка! Не буду, честное слово, не буду. Идем!

— Дай зашить... Посиди. Вот кончу, пойду к тебе пить чай. Ну, какие у тебя новости?

— Капитолина с жиру бесится. С тех пор как ей не удалось отправить меня в Харгункины, она совсем сошла с ума. Каждый день приходит сюда и выспрашивает у Маши, был ли здесь Эрле, заходил ли ко мне или к тебе, что говорил, на кого смотрел... И как не стыдно? Ой! Хочу в Москву!

— А что, в Москве нет своих Капитолин?

— Капитолины и там, конечно, есть, но с ними можно не иметь дела, а здесь — попробуй, когда она подносом торчит. Там на улицу выйдешь и чувствуешь, что живешь, а здесь — могила!

— Зато там нет твоих шпанских овечек и калмыцких коров.

— Я их ненавижу, понимаешь, не-на-вижу!

— Тогда валяй — переучивайся на актрису или бухгалтера.

— Хотя бы ты посочувствовала, и Елена Васильевна взъерошила ей волосы. Ксения вскочила и начала с ней бороться.

— Далась тебе Москва! Что ты там оставила! Ты ее и не знаешь как следует.

— Как это не знаю?

— Да так же, как я не знаю Ленинграда. В театрах и кино бываю раза три в год, а на большее — ни денег, ни времени. Что я потеряла, уехав оттуда? Автобусы? Они и здесь есть. Трамваи? Водопровод? Электричество? Все это сюда за нами придет! Я люблю Ленинград, но туда не прилетают ни саранча, ни луговой мотылек... Дом у человека там, где его работа.

— Но пойми, в моей работе нет никакой романтики, а я без нее не могу жить! Вот у тебя другое дело — саранча, масштабы, приключения... А у меня что? Кормовые рационы, производители... Скучно!

— Я не знаю твою специальность, но мне кажется, что и в ней есть романтика, а ты ее просто не увидела. Я думаю, что вообще вкус, цвет и запах жизни зависят от нас самих.

— Ну это ты хватила! По-твоему, белое может мне казаться черным, а Эрле зеленым?

— Вот именно! Но кроме наших представлений, есть объективные свойства предметов, и весь вопрос только в том, кто правильнее их видит. Вот, например, Эрле видел семейную жизнь в образе хомута, и что же? Он именно так и оформил свою. И теперь уже Эрле навсегда решил, что был прав... Жизнь вообще — сложная штука, и очень важно правильно на нее смотреть. Ой! Сколько гостей!—Ксения указала на массу среброкрылых бабочек, бившихся об оконное стекло.

Она распахнула окно, и бабочки устремились в комнату и заметались вокруг фонаря. С пруда доносилось восторженное урчание лягушек.

— Слышишь, как поют? Как хорошо им живется в тростниках! Никаких мыслей, никаких стремлений, кроме как поесть и размножиться. А раз так — никогда ни в чем не ошибаются. И в этом пруду у них есть все — никуда не надо ехать, нечего искать, знай только — разевай рот, глотай и пой! А мне не сидится на месте. Знаешь, на нашем курсе всего пять девушек, и четыре остались на лето в лаборатории. Будут рассматривать волоски и щетинки у насекомых... Разве это не лучше, чем скитаться по дебрям? А меня точно нечистая сила несет по свету! Вот так, как саранче хочется беспрерывно есть, так мне хочется все знать, все видеть, все испытать и все понять правильно!

— Да ты чудачка!— Елена Васильевна подошла к окну, и некоторое время они молча слушали лягушачий хор.

— Почему же все-таки Капитолина не может жить так, как хотя бы эти лягушки? Ну чем ей плохо? Ведь у нее все есть, кроме птичьего молока. А она выдумывает всякие глупости! Сколько раз я видела, она у конторы стоит и подслушивает... Даже за Эрле неудобно. Ну что ей нужно?

— Зачем ты так много говоришь о ней сегодня? Стоит ли она этого?

— Она-то не стоит, Ксана, а вот Эрле жалко. Он стал другим. Раньше с ним можно было и пошутить, и поговорить, а теперь он явно избегает разговоров. Это очень неприятно. Пойми, я с ним

встречаюсь каждый день, у нас общая работа, а тут... Точно я что-то нехорошее совершила...

— Сделай вид, что не замечаешь...

— И то стараюсь...

В первых числах июня Мутал Боваев прибыл в Булг-Айсту как и все аймачные председатели на расширенный пленум исполкома.

Ксения встретила его в ставке, где он, в ожидании заседания, разговаривал с товарищами.

— Ну как? Приготовились вы к борьбе с саранчой?

— Мы бороться не будем,— Мутал улыбнулся.

Ксения не поверила своим ушам.

— Озун вернулся. Кругом один скандал. Народ боится. На работу в степь никто не хочет идти.

— Но вы постановили на общем собрании бороться.

— Мало ли что... На собрании легко языком болтать. Если делать все, что язык болтает, с ума сойти можно...—Мутал откровенно посмотрел на Ксению, как на дурочку.

— Что? Собрание ничего не значит? Вы же говорили, что как бы трудно ни было, отряд вы создадите!

— Да мы бороться хотим. Подводы давно готовы. Рабочих тоже найдем, но вот вода...

— Что вода?

— Сам знаешь, кюкин, какой жар стоит на степи. Все худуги сухие остались. Где мал-мал на дне вода есть, богач забирает. За один день и бочку не наберешь.

— Ах так? То Озун мешает, то вода, то богач... А весной на собрании так красиво говорил: все дадим!

— Так я не подумал тогда,— председатель почесал лоб и сощурился.

— Не подумали... А когда подписывали постановление, думали? А знаете, сколько стоит переброска груза из Астрахани? Вы думаете, что это игрушки? Теперь вы за все заплатите из своего кармана! И вообще ответственность за срыв этой работы ляжет на вас!

Ксения свирипела. Она ненавидела Мутала в эту минуту как личного врага!

— Я по-понимаю...

— Нет! Вы еще не совсем понимаете! Оставить это дело я не могу. Пошли сию минуту к прокурору!— Она схватила его за рукав.

— Кюкин! Кюкин-Царцаха!—взмолился председатель.—Пожалуйста, не надо прокурора! Все будет! Выгоню народ, сколько надо. Воду достанем, хоть тресни! Только не надо скандал! Пожалуйста, не надо!

Ксения остановилась, с недоверием глядя на него.

— Все будет... Я сказал... Как-нибудь устроим.

— Через два дня пришлете в Булг-Айсту пять подвод для переброски груза на Шаргол.

— Пять!—ужаснулся Мутал,— Ой-вай! Две подводы, хорошо?

— Мутал! Мы не на базаре! Я жду два дня, а на третий иду к прокурору и... дам телеграмму в Астрахань, что председатель салькын-халуновско...

— Будет, все будет!

— Сколько будет? Если не пять, я все равно пойду к прокурору.

— Пять, пять!

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Михаил Иванович подъехал к конторе сельскохозяйственной станции на подводе, нагруженной мешками с мякиной и тремя бочонками с мышьяковисто-кислым натром, и пригласил Капитолину садиться.

Капитолина вышла почерневшая от злобы. Ей все-таки не удалось отделаться от поездки на саранчовую работу. Эрле, который последние два дня с нею не разговаривал, вышел следом с чемоданом. Он посоветовал Михаилу Ивановичу передвинуть химикаты назад, чтобы они подпирали мешки с мякиной.

— А ты садись сверху, на мешки,— сказал он жене, подал ей чемодан и пошел обратно в контору, где он уже второй день сидел в полном одиночестве.

Елена Васильевна сразу после отправки стада уезжала в степь на борьбу с саранчой, откуда возвращалась поздно вечером, а Василий Захарович уезжал туда в полдень прямо с питомника.

Когда подвода отъезжала, Эрле высунулся из окна с газетой в руках и сказал:

— Голову Озуна оценили в пять тысяч... Ну, теперь ему скоро конец. А все-таки ночью вы не ездите. Мало ли что может в степи случиться. У вас, Михаил Иванович, наган с собой?

— А как же... — Михаил Иванович похлопал себя по правому боку.— Не извольте беспокоиться! Ни себя, ни Капитолину Семеновну в обиду не дам...

— Ну, с богом!— сказал Эрле, отходя от окна.

Настроение у Капитолины было отвратительное. Она ненавидела весь мир, который, как ей казалось, восстал против нее. Единственным законом своей жизни она признавала формулу «я хочу» и ни с кем и ни с чем не считалась. И вот ей не хочется, а приходится ехать. От сознания этого она была почти больна.

— Что это вы такие грустные, так сказать?— осторожно спросил Михаил Иванович, заглядывая под косынку Капитолины, которой она пыталась спастись от ненавистного ей загара.

— Не хочется мне ехать,— отозвалась она, откидываясь на мешок с мякиной.

— А вы зачем ножки на весу держите? Вы их, так сказать, подберите и между мешками как в люльку ложитесь. Подремлете немного, авось тоска и пройдет, так сказать... Дорога у нас нынче длинная. Не угодно ли?— порывшись между мешками, Михаил Иванович достал из небольшого фанерного ящичка пару конфет и протянул ей.

— Спасибо...— Капитолина любила сладости.—Какие вкусные!

— Почему это, так сказать, саранча до сих пор никого не бес-покоила, а нынче о ней столько шумят?— сказал Михаил Иванович, тоже отправляя в рот конфетку.— Раньше ее и в заводе не было, а в этом году напасть такая случилась, так сказать... Помнится, с испанкой так же было — жили люди, не болели. Никакой испанки не бывало, даже в Испании самой, и вдруг она объявилась. Что только не делается!..

— Про испанку я не знаю, а саранча жила всегда, и ничего особенного не было, а тут крикунья приехала и шум на весь улус подняла.

— Это вы про товарища, так сказать, Юркову?—Михаил Иванович подал Капитолине еще пару конфет.— Не стесняйтесь, кушайте... Я в дорогу всегда для развлечения килограммчик, а то и полтора, в зависимости от расстояния, беру. Вполне согласен с вами. Товарищ Юркова очень беспокойная барышня или, может, дамочка... Я, например, никогда бы себе так шуметь не позволил, хотя и я не без образования. Вы не смотрите, что я мякину доставляю. В жизни, так сказать, всяко приходится. Я никакой работой не гнушаюсь. Честно кусок хлеба заработать—вот мой принцип!— и Михаил Иванович стукнул себя по груди и снова за- пустил руку в ящик с конфетами.

— Да, несимпатичная она,—подхватила Капитолина.—И какая неженственная! В бриджах ходит, кепка на затылке, курит и даже свистит!

—Ай-ай!—Михаил Иванович покачал толовой.—Что делается!

— А недавно пришла она в контору, с моим мужем разговаривает, а у нее из кармана черные черви ползут, да какие косматые!—Капитолина содрогнулась.—Она их голыми руками с крапивы собрала и говорит: «Правда, какие красавицы? Я, говорит, себе когда-нибудь такое платье сделаю — черное бархатное с бриллиантиками, как у этих гусениц. Они, говорит, и вместо брошки подойдут» — и хотела на меня червя примерить. Я, конечно, человек нервный, испугалась, вскрикнула. А она говорит: «Они ж не поганые!» И, представьте, поцеловала червяка и стала щекой об его космы тереться!— Капитолина сплюнула.

— Тьфу!—сплюнул и Михаил Иванович.—Что делается!

А вы конфетку скорей, конфетку...

Найдя таким образом общий язык, путники занялись критикой булг-айстинских знакомых и не заметили, как подъехали к Сон-рингу, где следовало оставить один бочонок химикатов.

— Я с вами туда не поеду,— сказала Капитолина, соскакивая с телеги у поворота.— Я здесь вас подожду, немного нужно ноги поразмять. Вы ведь недолго?

Когда Михаил Иванович подъезжал к школе, Клавдия Сергеевна выглянула в окно.

— A-а! Наконец-то химикаты приехали! Здравствуйте, Михаил Иванович. Заходите. А у меня как раз чай на столе.

— Премного вам благодарен-с,—Михаил Иванович привязал лошадь и пошел в школу.— Здорово, брат!— сказал он Нимгиру, который сидел с книгой на крыльце.— Просвещаешься, так сказать? Молодец, молодец!—и он пошел к Клавдии Сергеевне, на ходу доставая расписку в получении химикатов.

— Сорок килограммов. Куда так много?—удивилась Клавдия Сергеевна, вскользь взглянув на расписку.

— Фасовка-с такая... Остатки сдадите.—Михаил Иванович спрятал расписку и заметил на столе газету.— Старая?

— Нет, я еще не читала.

— Она самая. Вот статья насчет Озуна. Пять тысяч... Что делается!—Он прочитал статью, сложил газету и положил на стол. — Эх! Вот бы поймать! Как пожить можно бы на эти денежки! Дым коромыслом, так сказать!

Клавдия Сергеевна налила ему чаю. Он выпил полстакана и вдруг, побагровев, взялся за голову.

— Что с вами?— спросила Клавдия Сергеевна.

— Не знаю... После жары это бывает.— Отодвинув недопитый стакан, он встал.—Спасибо, я поехал. Ах, да... Забыл совсем... Право, мне неудобно вас беспокоить, но...

— Да что такое, вы не стесняйтесь.

— Мне видите ли, в Харгункинах с рабочими рассчитаться за пошивку сумочек предстоит, так сказать... А деньжат-то у меня недостаток. Товарища Юркову встречу ли в степи, не знаю. А вдруг, так сказать, разминемся.

— А сколько вам нужно?

— Немножко... Рубликов сорок. Я вам на днях верну. А если товарища Юркову встречу, то завтра же и завезу. Расписочку вам дам, если хотите...

— У меня всего тридцать рублей, а расписки мне никакой не нужно. Это мои собственные.

Клавдия Сергеевна встала из-за стола, чтобы достать деньги.

— Нет, как же без расписки! Обязательно я вам ее оставлю Для порядка, так сказать... — Михаил Иванович снова присел к

столу и, пододвинув к себе газету, положил на нее листок, вырванный из блокнота, и начал писать.

Клавдия Сергеевна положила перед ним деньги.

Не дать ли вам таблетку от головной боли?— участливо предложила она, обратив внимание на то, что Михаил Иванович опять побагровел.

— Буду благодарен,— ответил он, подняв на нее доверчивые голубые глаза.—Голова болит, и даже расписку я не так написал.— Он разорвал расписку и взял другой листок.

Пока Клавдия Сергеевна искала таблетку, он написал вторую расписку, положил ее на газету, а клочки от первой спрятал в карман.

Поблагодарив Клавдию Сергеевну, он пожелал ей счастливо оставаться и вышел. Сняв с подводы два бочонка химикатов, он поспешно отнес их на крыльцо и отправился в путь, не попрощавшись с Нимгиром, который все еще сидел на крыльце и смотрел ему вслед.

Когда несколько позже Нимгир зашел к Клавдии Сергеевне и хотел почитать газету, оказалось, что от нее оторван изрядный кусок.

Михаил Иванович подоспел к повороту как раз в тот момент, когда Капитолина слегка подпеклась на солнышке и начала нервничать. Он усадил ее на мешки как можно уютнее, и они поехали дальше.

Булг-Айстинские знакомые были уже раскритикованы, и Капитолина намеревалась приняться за сонринговских, но Михаил Иванович был так сосредоточен, что она удивилась:

— Вы как будто чем-то расстроены, Михаил Иванович? Уж не обидели ли вас чем-нибудь в Сонринге? Там и Клавдия Сергеевна заноза, а уж Нимгир — известный грубиян и нахал.

— Нет-нет... То есть да-с, немножко расстройство есть... — отвечал Михаил Иванович.— Но это, так сказать... Бывает у меня... Вспомнил, как жена меня обидела, вот и переживаю... Больно, знаете ли! Если бы я, скажем, никудышным человеком был, а то ведь я на все руки мастер... и благодарность от Кирова имею...

Михаил Иванович натянул левую вожжу, сворачивая в балку и одновременно рассказывая, как он спасал для народа пять миллионов. Подвода накренилась, и Капитолина, он сам и вся их поклажа опрокинулись и покатились на дно балки. Отчаяннее всех мчался туда бочонок с мышьяком; перегоняя Капитолину, он подпрыгнул и шлепнулся в грязь. Лошадь, изумленная столь неожиданным и разнообразным состязанием в бегах, решила не отставать и, храпя и фыркая, понеслась вниз, где и увязла по колено в грязи.

Михаил Иванович бросился к ней, на ходу потирая ушибленную ногу.

Капитолина сидела в грязи, с неподдельным ужасом разглядывая руки, которые издали казались одетыми в черные митенки.

— Уф! Что делается! Какое несчастье!—воскликнул Михаил Иванович, стараясь вывести лошадь.— Сделайте милость, Капитолина Семеновна, подержите ее, а я постараюсь перевернуть подводу.

Но Капитолина боялась подходить к лошади. Все же после некоторых размышлений она отважилась помочь Михаилу Ивановичу. Общими усилиями им удалось собрать поклажу и выбраться из злополучной балки. Прибыли в Харгункины вечером, школа и исполком оказались запертыми. Скоротали ночь на школьном крыльце, притулившись к запачканным грязью мешкам с мякиной.

Приехавший рано утром председатель Ибель Сарамбаев отпер школу. Мякину свалили в коридоре. Капитолина решила лечь и выспаться.

Напоив лошадь, Михаил Иванович вернулся в класс вместе с председателем, который собирался тотчас ехать за рабочими.

— Вы, может быть, распишетесь в приемке груза?—деликатно спросил Михаил Иванович Капитолину, которая уютно прилегла рядом с мякиной.

— Не хочется вставать,— ответила она.— А куда вы торопитесь? Ведь вы должны дождаться здесь Юркову.

— Совершенно верно-с... Но расписочку надо подписать, так сказать, для порядка, а то потом, глядишь, и сам могу забыть.

—Ибель,—обратилась Капитолина к председателю,—подпиши, пожалуйста.

Председатель подписал и уехал.

Капитолина спала как убитая до самого вечера, а когда проснулась, чемоданчик ее был открыт, а лежащий в нем кошелек пуст.

Выезжая из Булг-Айсты, она положила туда пятьдесят рублей. Она вскочила, порылась в чемодане, ничего не нашла и расстроенная выбежала на крыльцо.

Нигде поблизости не было видно ни подводы, ни Михаила Ивановича.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Едет инструктор на саранчовый фронт. Бодро бежит застоялая лошадка старика Говорова, однообразно скрипит телега, поднимая едва заметное облачко желтоватой пыли.

Ксения сидит, свесив ноги, смотрит вокруг и думает. А что же иное может делать путешествующий на телеге? Впрочем, думать и смотреть не обязательно, можно просто поклевать носом, пока

на каком-нибудь ухабе тебя не встряхнет так, что ты еле усидишь. Поэтому лучше не клевать, а смотреть в оба!

Сзади— вон как уже далеко околицы Булг-Айсты! Там шумит роща, на питомнике растет будущий лес, а в пруду квакают лягушки.

Впереди же дорога и солнце... Дорога убегает далеко-далеко; вот обвилась вокруг кургана, скрылась за ним и выбежала снова, скользнула вдоль бугра и вдруг провалилась... Наверное, там балка и конец дороги... Э-э, нет! Вон она взбирается по следующему бугру и как будто соединяется с горизонтом...

А кругом пропитанная горьким и прохладным запахом полыни, похожая на застывшее море степь. И как же не быть ей похожей на него, когда прежде плескался здесь бирюзовый Каспий? Много веков прошло с тех пор, как покинул он эти места и дно его стало пустыней, где только с разбойничьим посвистом перегонял пески с места на место необузданный ветер.

Но жизнь, не терпящая пустоты, разбросала по ветру крошечные семена растений, которые терпят и холод и зной, которые так малы, что им не страшен никакой вихрь, которые так неприхотливы, что пьют горькую соль земли.

«Песком, песком вас!» — шипит пустыня.

«Да здравствует всяческая жизнь!»—шелестит седая полынь.

«Смерти смерть!» — шуршат шары перекати-поля, рассевая на ходу семена.

Вот так и катятся пустыня и степь, катятся, сцепившись мертвою хваткой: песка плешинка—полыни кусточек, и снова песка плешинка — полыни кусточек... И так —на многие версты...

Все дальше и дальше едет телега. Вот пересекает она места, где степь победила пустыню. Здесь выше, гуще и зеленее полынь, а в нее вкраплены куски серебра: то ковыль зацвел на целине — распустил свои мягкие блестящие метелки; тут встречаются и типчак, и тонконог, и вдруг — замирает от восторга Ксения — алыми пятнами по бледно-зеленому ковру рассыпались цветы чертополоха, а над ними повисла густая пелена аромата, и тишина наполнилась гуденьем пчел.

— Умницы, работницы!— шепчет Ксения.

...Дрынь-брынь — гремит телега, задевая кусты чертополоха, и Ксения только успевает подбирать ноги, чтобы не оцарапали их колючие листья.

В самом зените стоит безмятежное горячее солнце; пока оно никого не убивает, а только слегка подрумянивает и чуточку томит. Ксения уже давно сдвинула кепи на затылок и расстегнула ворот блузы навстречу легкому ветерку.

...Дрынь-брынь — гремит телега.

Вот уже позади и сонринговские строения. Клавдии может не быть дома. Позавчера она должна была получить химикаты и, значит, второй день работает в степи, верст за пять от аймака...

Ксения смотрит в сторону, прикрываясь ладонью от солнца.

— Где-то здесь, где-то здесь... Но где же? Вон они!—говорит она обрадованно.

И телега со скрипом свертывает на целину, подпрыгивает на бугорках и заикается:

...Дрынь-др... Дрынь-бр-бр...

Клавдия в белой косынке, в синем, осыпанном мякиной халате, с засученными рукавами, бежит навстречу подъезжающим.

«Если бы я была художницей,— думает Ксения,— я нарисовала бы ее такой, бегущей вперед, и назвала бы эту картину «Привет». Как жалко, что только я одна вижу ее сейчас!»

Обе, зацелованные солнцем и обвеянные степным ветром, Ксения и Клавдия смотрят друг на друга, держась за руки, и даже не говорят «здравствуйте», а только смеются.

Вот телега с бочкой, около нее свалена в кучу одежда рабочих... Вот костер, над которым бурлит большой котелок с чаем, дальше—яма, где перелопачивается смоченная ядовитым раствором мякина, а еще дальше, как букашки, ползают под бугром рабочие.

— Как? У вас работают и дети?— изумляется Ксения.

— Да!— Клавдия сияет.— Всех взяла, кроме самых маленьких, а из взрослых у меня только три человека — водовоз да двое на заготовке приманки... А малыши как просились, если бы вы знали! Некоторые даже всплакнули, но я побоялась. Мало ли что может случиться, работа с ядом, а они ведь еще совсем глупыши!

— Здравствуй, маленький комисся!—кричат ребята, обступая Ксению.—Пойдем скорей смотреть, как царцаха нашу приманку кушает.

— Пойдем, пойдем,— отвечает Ксения.

Хотя она давно уже не надевает свой плюшевый жакет, ребята со смехом, как будто сговорившись, кладут на Ксению руки и ласково гладят ее...

И как тогда, ранней весной, Ксения чувствует, как нежность, та самая, что заставляет замирать сердце и нагоняет на глаза слезы умиления, охватывает все ее существо. И как тогда, она обнимает этих человечков.

— Давай бежать!— кричит один из мальчиков.— Давай будем бежать. Кто скорей прибежит к царцахе?

— Все у вас хорошо,— говорит Ксения Клавдии Сергеевне, усаживаясь с ней под телегой.— Можете успокоиться, все правильно и, что не менее важно,— весело и дружно! Как-то у меня получится? С аппаратами будет трудней. Было бы вдосталь мякины,

я бы их выкинула... А вы двадцать рублей за сумочки и мою посылочку получили? Я с Михаилом Ивановичем посылала.

— Двадцать рублей? Нет. Я сама ему тридцать дала на какие-то казенные нужды. Он сказал, что боится с вами разъехаться. Вот,— она достала из записной книжки сложенный листочек,— он даже расписочку мне оставил. И посылки никакой я не получала. А что вы послали?

— С чего ж бы нам разъехаться?—удивилась Ксения, прочитав расписку и пряча ее в сумку.— Я ее себе возьму, а вам — отдам деньги,— Она отсчитала пятьдесят рублей.— Я сама с него получу. Мы договорились, что он меня подождет в Харгункинах. Конечно, мало ли что бывает в пути, но никуда он не денется. А посылку, наверное, он забыл вам отдать. Я вам килограмм конфет послала. В Булг-Айсте их только что получили. А где же ваш рыцарь?

— В дальние хотоны поехал. Обещал оттуда к нам заглянуть. А вчера весь день с нами работал, приманку готовил и все на саранчу любовался. Особенно ее ноги рассматривал. Говорит — бююрг^31 и царцаха, наверное, брат. Нога у них совсем похожий. Оба высоко прыгают...

— Вот хорошо, что напомнили!— Ксения побежала к своей телеге; там, в баульчике, лежали обещанные Нимгиру вредные букашки,— Сначала только вы разберитесь, там все написано, а потом ему растолкуйте!..

Клавдия Сергеевна и ребята долго махали руками вслед удалявшейся Ксении и кричали ей: «Менде сяахн!».

...Дрынь-бр...— снова подает голос телега, подпрыгивая на бугорках,— бры-бры-др... — и наконец, выехав на дорогу, снова начинает свою уютную, располагающую к раздумьям песенку —• дрынь-брынь, дрынь-брынь!

— Эй, пошла, Машка!—прикрикивает Говоров и, привстав, показывает ей «для фасона» кнут.

Но Машка и сама знает, что надо переходить на рысь, и добросовестно перебирает стройными ногами, прядет ушами и взмахивает хвостом.

...Прозрачный синий день. Вот где-то в стороне, совсем близко, заклокотали вспугнутые журавли... На обочинах дороги один за другим столбенеют серенькие суслики; с мелодичным свистом проваливаются они в землю, как только приближается телега. А на кургане восседает степной орел и терпеливо высматривает добычу; как только зазевается какой-нибудь зверёк, он схватит его сильными когтями и понесет в гнездо, где лежат белоснежные, пушистые большеглазые птенцы.

Тихо-тихо в степи. Только в небе дрожит песня жаворонка.

— Где я? Кто я?—спрашивает себя Ксения, вдыхая полной грудью и воздух, и песню.— Нет меня, и везде я: и в кустике полыни, и в малиновой папахе чертополоха, и в суслике, и в орле, и в жаворонке... Всех их люблю, и землю, родившую нас, люблю...

Как только переехали балку, на горизонте показалась туча.

Она мчалась навстречу путникам, как необъезженная лошадь с растрепанной гривой. И сразу замолк жаворонок, спрятались суслики и даже гордый орел. Черная тишина угрожающе зашипела прохладным ветерком, полынь всколыхнулась легкими волнами, и вдруг даль дохнула бешеным порывом, взметая пыль на дороге. В воздух поднялась груда перекати-поля, в небе щелкнул огненный аркан. И тотчас, негодуя на этот удар, отозвалась туча таким гневным грохотом, что вся степь содрогнулась. Машка остановилась как вкопанная.

—Пронеси, господи, мати пресвятая богородица!—ямщик соскочил с телеги и упал в земном поклоне, осеняя себя крестным знамением.

Туман застелил все вокруг, и с неба на степь ринулись потоки. Не Каспий ли это вернулся на старое лоно?! Беда человеку встретить грозу в степи! Ни в норку ему не спрятаться, ни под кустик полыни!

На счастье мелькнула в тумане одинокая кибитка. С великим трудом дотащилась до нее Машка.

Спотыкаясь и жмурясь, переступили путники высокий деревянный порог, откинув мокрый, пропитанный едким запахом кизячного дыма полог кибитки.

— Менде!—в один голос произнесли Ксения и Говоров обычное калмыцкое приветствие.

— Менде,— отозвалось несколько голосов.

Скинув плащи и повесив их на решетку кибитки, путники подошли к очагу и молча протянули к огню мокрые похолодевшие руки, стараясь сквозь синеватый дым рассмотреть сидевших вокруг очага калмыков, которые жевали табак, изредка поплевывая в стороны.

— Откуда едешь?— спросил пожилой калмык на чистом русском языке.

Говоров объяснил, и калмыки оживленно заговорили между собой.

— О чем они говорят?— поинтересовалась Ксения.

— Объясняет он, кто мы есть. Меня хозяин маленько знает, а вас хотя не видал, но давно про вас слыхал. Говорит, месяц назад вы здесь ехали.

— А я, представьте, даже это место не помню. По-моему, я тогда в степи не останавливалась.

— А это и не обязательно. У них, как по телеграфу: вы из

Булг-Айсты выедете, а на Салькын-Халуне уже про это знают... Один другому передает. Вас-то они уже окрестили «Кюкин-Царцаха». Ишь, чего выдумали! «Кюкин»—девочка по-ихнему, а «царцаха»—саранча... Девочка-саранча, значит...

— Кюкин-Царцаха! — повторила Ксения,—А мне нравится это имя.

Глаза ее постепенно привыкли к темноте, и она уже начала различать сидевших—двух пожилых мужчин, трех мальчиков и стоявшую сзади них женщину с грудным ребенком.

Ксения достала портсигар и предложила папиросы калмыкам. Мужчины взяли, а женщина отказалась и, наклонившись к мужчине, что-то быстро-быстро ему сказала, испуганно показывая на Ксению.

— Эта женщина спрашивает, зачем ты во время грозы куришь,— обратился к Ксении тот же пожилой калмык.— У нас есть закон: женщинам и девочкам во время грозы курить нельзя. Бур-хан, бог наш, очень крепко рассерчает и пошлет на кибитку огонь.

— А бог думает, что это мальчик курит. Я в штанах, а на небе большая туча и харачи закрыт, пусть женщина не боится,— выпалила Ксения и с опаской посмотрела на калмыков: не будет ли хуже от такого объяснения.

Но они, и Говоров с ними, одобрительно засмеялись, а женщина успокоенно кивнула головой.

— Кюкин!— все еще смеясь, сказал тот же калмык.— Ты хитрый! Сколько лет тебе? Муж у тебя есть?

— Лет мне двадцать, а мужа нет.

— Зачем же мужа нет? Ты уже старик. Наши девочки имеют мужа, когда им двенадцать-тринадцать лет.

— Это очень плохо. Девочки должны сначала учиться, как и мальчики.

Гроза наконец стихла, но дождь все еще барабанил по кибитке. Наконец и он затих, и хозяин вышел, чтобы открыть харачи.

Яркий свет, ворвавшийся в кибитку, обнаружил огромную глиняную реторту, устроенную над очагом и соединенную с большим кувшином.

— Что это такое?—удивилась Ксения.

— «Тепленькую» гонят,—засмеялся Говоров.—Водка это ихняя, по-калмыцки «араки» называется, а по-нашему—«тепленькая». Ее из кислого молока гонят, а когда пьют, маслом заедают. А как угощать вас станут, отказываться не вздумайте, не то крепко обидите хозяина.

— Но я же не пью.

— А ежели не пьете, все равно пригубьте маленько, хотя бы для видимости, чтобы хозяину обиды не было. Да она не крепкая! Ее, когда пьешь, так и не чувствуешь — вода и вода. И даже ежели много хватишь, только потом задурманит.

За кибиткой послышалась какая-то возня; озадаченные калмыки переглянулись, и хозяин поспешно приподнял кошму у входа. В кибитку вошел Михаил Иванович.

— Можно, что ли, к вам? Менде!

— Менде!— Хозяин уселся на прежнее место и с любопытством и сочувствием смотрел на гостя.

Вид у Михаила Ивановича был плачевный: по лицу с промокшей насквозь фуражки текли ручьи, одежда облепила его плотное тело. Лицо у него было багровое, ко лбу прилипли рыжеватые волосы; по-детски наивные глаза как-то нелепо прищурены, а рот вытянут трубочкой. Ксения с трудом подавила улыбку.

Присев к очагу, Михаил Иванович обвел глазами сидящих и только теперь заметил Ксению. Встреча с нею здесь была так неожиданна, что он откинулся назад и разинул рот.

— Как! Это вы, товарищ Юркова! Темновато... я вас и не заметил. Здравствуйте!—он пригляделся к Говорову и поздоровался и с ним.

— Почему же вы не дождались меня в Харгункинах, как мы договорились?— спросила Ксения, когда он немного пришел в себя.

— Да так получилось... Раньше управился, вот и поехал. Думал, вас либо в Булг-Айсте, либо в Сонринге застигну, ан дож-дик-то и помешал.

— Все доставили в Харгункины благополучно?

—Все в полном порядке-с,— ответил Михаил Иванович, отодвигаясь от очага, чтобы освободить место для деревянной плошки с маслом, которую хозяйка поставила перед ним, как и перед другими гостями, прямо на землю.

Хозяин налил из кувшина в деревянную чашку мутную жидкость и молча протянул ее Ксении.

— Пригубьте, пригубьте,— поспешно напомнил ей Говоров.— Ишь, какой вам почет оказывают... Первой поднесли...

Ксения не без усилия выпила неприятно пахнущую жидкость и в знак благодарности приложила руку к сердцу.

— Сызмальства я здесь и завсегда ее пью. Очень пользительная для легких!—сказал Говоров, с наслаждением опорожнив чашку.

Ксения засмеялась.

—У мужчин всякий алкогольный напиток пользительный. Знаем мы вас!—И она повернулась к Михаилу Ивановичу,—Ну что ж, давайте рассчитаемся?

— Ничего не имею против,— отозвался он, тоже с явным наслаждением выпив чашку «тепленькой» и возвращая ее хозяину.

Роясь в сумке, Ксения как бы между прочим сказала:

— Что же вы, Михаил Иванович, меня подвели?

— Да чтобы я... вас? Когда?— встрепенулся он.

А посылочку мою Клавдии Сергеевне не передали.

— Вот голова!—Михаил Иванович звонко шлепнул себя по лбу.— Виноват-с! Второпях забыл!

— Очень жаль, что вы такой забывчивый. А двадцать рублей передали?

— Двадцать рублей?— он снова шлепнул себя по лбу.— Вот именно, не передал... Тоже, так сказать, забыл... Что делается! А если бы деньги не забыл, то и конфетки отдал бы сразу...

— А откуда вы знаете, что в ящичке были конфеты?— удивилась Ксения.

Михаил Иванович некоторое время молчал.

— Вы сами изволили мне сказать об этом в Булг-Айсте.

Ксения смотрела, как трогательно он улыбался, как доверчиво и преданно смотрели на нее эти голубые детские глаза, и ей стало неловко.

«Может быть, я и в самом деле сказала»,— подумала она.

— Но двадцать рублей вы мне возвратите, Михаил Иванович. Я сегодня рассчиталась с Клавдией Сергеевной, когда узнала, что вы ей ничего не передали.

— Пожалуйста, пожалуйста,—Михаил Иванович суетливо вытащил деньги и подал ей две десятки.

— А вот расписочку на химикаты получите. Вам причитается сорок рублей. Вот в этом табеле распишитесь. А теперь,— продолжала она, когда Михаил Иванович вернул ей табель и карандаш,— получите десять рублей наличными и тридцать распиской, которую выдали вы Клавдии Сергеевне.

Ксения пристально посмотрела на него.

— Совершенно правильно!— воскликнул Михаил Иванович, но лицо его приняло разочарованное выражение.

— Ну вот, я с вами и в расчете, а с вас еще конфеты, вы их не забудете передать на обратном пути?

— Да что вы! Непременно!— отозвался Михаил Иванович.

Чем больше Ксения смотрела на него, тем он становился ей неприятнее... Боясь, что он заметит это, она отвернулась.

— Ведь вот бывают же неприятности!—Михаил Иванович обратился к Говорову.— И как это я забыл, сам не знаю...

—- Всякое, конечно, случается,— меланхолично поддакнул ему Говоров.

Просидев еще с полчасика, Ксения заметила, что сквозь дымник проглядывает уже прояснившееся небо.

— Наверное, пора ехать,— обратилась она к ямщику.

— А здесь не заночуем?—нерешительно предложил Говоров.

Ему не хотелось вылезать на сырость, да и «тепленькой» у хозяина еще было много.

— Верю, что вам не хочется, но боюсь, что к утру я не поспею на место, отряд меня будет ждать.

— Воля ваяла... Ехать так ехать...—Они встали.

— Менде сяахн!— Ксения обошла всех присутствовавших, а пожилой калмык, улыбаясь, задержал ее руку.

— Менде-сяахн, хитрый Кюкин-Царцаха! Даже бога обманывать можешь! Молодец!

— А вы, Михаил Иванович, скоро едете?

— Скоро... Вот еще малость пообсохну и обогреюсь,— ответил он, выразительно взглянув на кувшин с «тепленькой»...

И снова едет Ксения в сырой от дождя телеге и мокрой одежде, ежась от встречного ветерка и то и дело опасаясь, как бы не залепило лицо грязью, отскакивающей от колес...

Гроза прошла... На горизонте еще виднеются жалкие лохмотья тучи... Наконец снова выплывает солнце, и степь, омытая ливнем, искрится рубиновыми, топазовыми, изумрудными и аметистовыми каплями. И что только не приходит в голову Ксении, когда она любуется игрою солнца в каплях дождя!

«Теперь я, пожалуй, начну стоять у витрин ювелирных магазинов... Раньше я проходила мимо них совсем равнодушно... И до чего же хороши эти росинки! Вон миллиарды солнышек сияют на полыни... А ведь совсем так же, как солнце в росинках, отражается общая жизнь в каждом существе, и каждое существо искрится по-своему».

Ксения начинает перебирать в памяти знакомые лица... И Клавдия Сергеевна, и Елена Васильевна, и Паша, и даже Полкан. Но почему-то, когда она вспоминает Михаила Ивановича, он никак не вмещается в каплю.

«Вот так капелька»,—улыбается она.

И, как бы подслушав ее мысли, Говоров спрашивает:

— А этот мужчина, с которым вы рассчитывались, у Эрле управляющим работает?

— Каким управляющим? Он по поручениям ездит... Экспедитор. А вы его откуда знаете?

— Булг-Айста—село небольшое. Всякого нового человека сразу узнаешь. Да он и ко мне захаживал несколько раз, с месяц назад. На квартиру просился. Вот тогда он и сказывал, что управляющим у Эрле работает, хочется ему поближе к станции квартировать. «Я, говорит, человек смирный, холостой, вы мною довольны будете». Да я не пустил, слава богу... Сколько раз видал его пьяным в стельку... А я еду и думаю себе—на чем он мешки по аймакам возил?

— На подводе, конечно, на чем же мешки возят?— недоумевает Ксения.

— Вот то-то и оно, гражданочка... А подвода его где? Кроме нашей подводы за кибиткой только две лошади были. Одна с седлом того калмыка, что по-русски хорошо говорит, она уже там стояла, когда мы с вами по дождю подъехали, а другая без седла, верно, и есть лошадь этого экспедитора... Ну, а подвода где? Чудно это как-то...

Ксения насторожилась. Ямщик говорил дело.

— Поздненько вы это надумали,—сказала она наконец.— Мы уже верст двенадцать отъехали, да скоро и темнеть начнет. Не возвращаться же нам. Человек он взрослый, за подводу и лошадь отвечает, был в полном здравии, когда мы его видели... И никуда он не денется и обратно в Булг-Айсту приедет.

— А мне думается,— возразил Говоров,—он туда не скоро попадет, потому как сильно он пьянствует и, наверное, у калмыков всю «тепленькую» прикончит и тогда только в путь-дорогу двинется... —Ямщик прикрикнул на Машку, показывая ей кнут.

Одежда на Ксении высохла. Подсохла и дорога; только в балках еще журчит вода. В степи как будто и не было дождя... И хотя еще не курится пыль на дороге, телега уже запела прежнюю однообразную уютную песенку:

...Дрынь-брынь... Дрынь-брынь...

— Вот она, жизнь-то, какая на степи,— говорит, оборачиваясь, ямщик. Он тоже пообсох и повеселел; «тепленькая» согрела его старое сердце и развязала язык,— И охота вам, гражданочка, такую муку на себя принимать! Вы и на барышню-то не похожи: черная вся от солнца. То мокнете, то сохнете... Что из вас будет-то? И женихов-то этак всех распугаете.

— Неужели на меня никто не польстится теперь? Вот беда! Придется в девках сидеть!— отвечает Ксения со звонким смехом.

— А пора бы вам замуж! Это пусть муж ваш по степям шатается. Не девичье это дело, я вам скажу... Себя вы не жалеете, гражданочка!

— Так мне же интересно по степям ездить! Я бы и в горах побродила, и в лесах, по морям и небесам поплавала бы. Мне везде хочется побывать и все увидеть!

— Какой интерес!—машет рукой Говоров.—Блажь это одна, гражданочка! Эй, пошла, ленивая!—покрикивает он на лошадь.

И долго еще едут они, и только когда над степью встают густые сумерки, Говоров сворачивает с дороги.

— Пора зоревать коню, вот и трава здесь, кажется, подходящая, типчак да тонконог...

— Долго будем зоревать?

— А часика четыре подремлем и поедем. Солнца ждать не будем, пускай оно нас догоняет. Что ж, травки надо для постелей нарезать...—И Говоров, достав со дна телеги косу, принялся за дело.— Ночи-то свежи на степи. Вот вам и постель,—сказал он,

накладывая ворох травы на телегу.— А я внизу на кошме пристроюсь.

— Давайте поужинаем.—Ксения предложила ямщику бутерброды.

— Да у меня хлеб тоже есть. Пошла ты!—отмахнулся Говоров от Машки, которая приблизилась к нему, учуяв запах хлеба.

— На, Маша!— Ксения протянула ей кусок, и лошадь проворно забрала его бархатными губами.

— Зря это вы, гражданочка! Для нее хлеб не еда, а одно баловство, а вам теперь каждый кусочек беречь надо. У калмыков вы хлебом не разживетесь.

— Но калмыки живут ведь, и я как-нибудь проживу... Я люблю лошадей,—как бы извиняясь, добавила она.—Мне нравится, как пахнет лошадь, и даже... запах лошадиного пота и тот мне нравится.

— Привычка — великое дело. Вот я по этим степям, почитай, годов сорок шатаюсь, и мне они очень по сердцу пришлись. А иные говорят, никакой, слышь, красы в них нет. Булг-Айсту тоже каждый проезжий дырой обзывает и по-всяческому... А я Булг-Айсту ни на какой город, даже на Москву не променяю... Роща-то, где сейчас люди гуляют, от жары спасаются,— ровесница моя — тысяча восемьсот шестьдесят второго года посадки... Родители мои в Булг-Айсту пришли, когда там еще никто не жил. За посадками ухаживали. Только когда мне шестнадцать лет стукнуло, началось поселение. Первых дворов, наверное, не больше десятка было... А сейчас триста! Год от году растет Булг-Айста, а теперь поговаривают — городом будет... И деревья меня переживут. Век у них долгий, не как у человека! Не успел пожить вдосталь, умирать пора.— Он вздохнул.

— Не хочется умирать?—спросила Ксения, залезая на телегу и закутываясь в палатку.

— А кому оно хочется, гражданочка,— отозвался старик.— Пташке малой, суслику и тем неохота. Да я что! Только бы детишки пристроены были. Сыновья-то у меня ничего — мастера: один плотничает, другой кузнецу помогает, а вот дочка у меня красавица, об ней забота: замуж бы ее получше выдать, а тогда и помирать можно.

— Женихов нет, что ли?

— Да какие ныне женихи? Все они до первой ночки, либо как этот Михаил Иванович. Есть один у меня на примете,— помолчав, добавил Говоров.— Хотел бы я дочку за него пристроить. Правда, неграмотна она, но и он-то не так чтоб уж шибко образован. Парень он смирный и дело свое, хоть небольшое, знает, вот что главное. Одно время я приметил, он на дочку мою поглядывал, да потом городская финтифлюшка приехала и голову ему затуманила... Жаль... Парень такой смирный, обходительный, и специальность его мне нравится. Да вы его, наверное, знаете—лесоводом в Булг-Айсте работает...

Ксения даже приподнялась от удивления. Это он, оказывается, Елену Васильевну финтифлюшкой называет. Вот интересно!

— А дочке вашей он нравится?

— Неужто нет?— И Говоров долго еще расхваливал Ксении и дочку, и ее приданое и ругал теперешних женихов безбожниками и брандахлыстами.

В степи было тихо-тихо. Где-то поблизости мерно хрупала Машка. Пролетали какие-то басистые жуки. Ксения лежала, закинув руки за голову, и смотрела на кружащиеся в черной бездне звезды, а Говоров еще долго копошился под телегой, что-то шептал и вздыхал.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

С того дня, как раненный в плечо Ибель Сарамбаев поехал к начальнику милиции, Ксения его не видела. Правда, до неё дошел слух, что в Харгункины сразу же был послан небольшой отряд для обыска хурула и что гелюнг был арестован, но ей хотелось знать подробности.

Поэтому Ксения обрадовалась, застав Ибеля в исполкоме, и засыпала его вопросами...

Оказывается, под полом кумирни в хуруле хранились боевые припасы и оружие. Они были там припрятаны еще со времен гражданской войны...

Гелюнг сознался, что бандиты из шайки Озуна регулярно посещали хурул, чтобы пополнить боевые и продовольственные запасы. Ибеля, по словам гелюнга, ранил Багальдан, самый молодой из бандитов. Когда Ибель разговаривал с гелюнгом, Багальдан стоял за воротами и слышал, что Ибель интересуется, почему лошадей завели в хурул. Багальдан боялся, что Ибель вооружен и будет подстерегать его при выезде из хурула. А сам гелюнг боялся одного — как бы Багальдан не убил Йбеля на священной земле около хурула, где даже нельзя резать скотину. Сознался гелюнг и в том, что, несмотря на запрещение советской власти, он продолжал лечить больных, обращавшихся к нему, всегда одним и тем же лекарством, которое урусы называют сулемой. Но ведь так лечили много лет все гелюнги! Суда над гелюнгом еще не было, но хурул теперь закрыт, и в аймаке стало гораздо спокойнее.

— Теперь милиция очень хорошо за всеми хурулами смотрит,— сказал Ибель.— Наверное, еще в каком-нибудь хуруле тоже склад есть. Очень это хорошо, что мы такое дело с тобой узнали. А плечо мое уже совсем не болит, остался совсем маленький след от раны. Теперь поедем, пожалуйста, ко мне в хотон, я буду козла резать, тебя угощать...

Ксения отказалась— времени у нее совсем нет. Нужно скорее ехать дальше. А где багша?

— Багша второй день сидит в школе и на работу не выходит. Пятьдесят рублей у него пропадал, про него все время говорит, и думает, что Ибель его деньги взял.

— Ну что за глупости!— сказала Ксения,— Идем сейчас к ней вместе.

Капитолина сидела в классе и дремала.

— Почему вы до сих пор не в степи?— спросила Ксения.

—<Меня обокрали,— ответила Капитолина.

— Обокрали? Когда и кто?— спросила Ксения и повернулась к Ибелю, стоявшему у стены со скрещенными на груди руками.

— Не знаю, не знаю!

— А где был Михаил Иванович?

— Тоже не знаю. Вчера он был еще здесь. А деньги пропали после.

— Я очень сочувствую вам,—сказала Ксения,— но все-таки почему вы до сих пор не в степи? Разве нет рабочих?

— Какой нет!— воскликнул председатель.— Рабочие пришли еще вчера.

— Но я же вам сказала — меня обокрали... Исчезли пятьдесят рублей! А яда тоже нет. Как же мне работать?!— воскликнула Капитолина.

— Как нет? Украли два бочонка яда? Но кому они нужны? Нет, этого не может быть!—Ксения снова посмотрела на Ибеля.

— Я ему уже десять раз говорил, никакой бочонка сюда не приехал. Я не видал никакой бочонка!

— Он не видал, а?— возмутилась Капитолина.— Я сама привезла и тоже десять раз тебе это повторила!

— Постойте, не кричите!—Ксения поморщилась.—Три бочонка я выдала сама Михаилу Ивановичу в Булг-Айсте: один для Сонринга, два для вас.— Она достала расписки и принялась их читать. Все сделали наоборот! Какая рассеянность! Белова расписалась в получении двух бочонков для Харгункин. А для Сонринга один бочонок получили вы... Где же он?

— Я ничего не принимала. Это не моя подпись,— сказала Капитолина.

— Это я подписал,— сказал председатель.—- Только я бочонка не видал. Я видел только мешки, сколько, я не считал тоже.

— Зачем же ты, Ибель, подписал без проверки?

— А я не знал! Я урус читать-писать совсем плохо.—Ибель расстроился.—Багша спать с утра поскорей ложился, когда этот толстый мужчина говорит ему: «Пиши давай сюда, что все получал». А багша вставать не хотел, говорит: «Ибель, пиши, пожалуйста...» Ну я писал, думал—пускай себе лежит. Дорога плохой был, он в балка в грязи долго валял себя. Зачем не подписать, это не тяжело. А сейчас багша другое говорит...

Ксения долго смотрела на Капитолину, та, насупившись, отвернулась к окну.

— И все-таки хоть председатель и подписал, за яд отвечаете вы. Один бочонок обязательно должен быть у вас. Вы, наверное, его где-нибудь обронили. Нужно найти. Вы слышите, Капитолина Семеновна?

— Я вам уже сказала, что не знаю, где ваш бочонок! Ну посудите сами, для чего мне ваш яд?

— Только для борьбы с саранчой. И вообще я удивляюсь вам. Ведь вы ехали вместе с Михаилом Ивановичем, везли груз не только для Сонринга, но и для своих работ. Неужели вас не интересовало, сколько бочонков оставил в Сонринге экспедитор?

— Совершенно не интересовало! Моего там ничего не было. Ксения покачала головой.

— Ваше—наше, твое—мое... А ведь это все наше—и саранча, и работа... Бочонок из Сонринга мы затребуем сегодня же, но второй, который вы привезли, должен быть найден.

— Кто расписался, тот пусть и ищет!— огрызнулась Капитолина.

— Ах ты бессовестный женщина!— не выдержал председатель. — Деньга я у тебя украл, яд тоже я? Непорядочный ты...

— Тсс...— замахала на него Ксения.— Вы, Капитолина Семеновна, за расписку не спрячетесь. Вспомните-ка лучше, где он мог упасть.

— Мне нечего вспоминать! Я говорю — яд был все время с нами!— распаляясь, закричала Капитолина, но вдруг осеклась, задумалась.

— Вспомнили!—воскликнула Ксения.—Правда ведь, вспомнили?

— Наверное, где-нибудь в балке. Почему-то мне казалось, что мы его привезли... Ну, конечно же, он лежит в балке,— смущенно сказала Капитолина.

—Эх, ты!—сокрушенно произнес председатель,—Может, и деньги твоя в балке лежит и голова твой там тоже остался...

— Ладно, ладно!— Ксения снова махнула на него, боясь, что они начнут ссориться.— Надо ехать туда сейчас же и искать, а то найдет его кто-нибудь и попробует. Ведь это яд!

— Я сам поеду с тобой бочонка искать,— сказал председатель Капитолине.

— А пятьдесят рублей все равно у меня украли,— упрямо повторила Капитолина, когда Ибель ушел.

— Председатель? А вы хорошенько подумайте, может быть, еще что вспомните?

— Не Михаил же Иванович! Он же такой порядочный чело-век... От Кирова благодарность имеет... Не мог же он украсть! И у кого? У женщины, жены своего начальника? Он был такой любезный, внимательный, всю дорогу конфетами меня угощал...

— Конфетами? А какими, если не секрет?

— Почему же секрет! «Цитрон».. У него целый ящичек был. Как от Булг-Айсты отъехали, так до самой балки угощались...

— Д-да...—Ксения задумалась.—А знаете, Капитолина Семеновна, кажется мне, что ваш волшебный парень—порядочная гадина... Вы раньше меня увидите Вольдемара Вольдемаровича, так это мнение ему и передайте. Проверить надо этого Михаила Ивановича. Он у всех деньги взаймы берет и даже казенными нуждами прикрываться не стесняется.

Не имея возможности задержаться в Харгункинах, Ксения поехала с Говоровым дальше, а Капитолина и председатель отправились в злополучную балку. Каково же было их удивление, когда они обнаружили там телегу Эрле! Она лежала на боку, в самой грязи, подле нее валялись вожжи, дуга и хомут. Председатель и Капитолина долго ломали головы — как она могла здесь очутиться?— и решили, что не иначе как бедный Михаил Иванович попался бандитам, которые украли лошадь, а его, наверное, убили и бросили где-нибудь в степи...

Пока Ибель перезапрягал лошадь, чтобы вытащить телегу Эрле из балки, Капитолина отправилась на поиски бочонка. Найти его не составило большого труда: совершенно невредимый, он лежал на дне балки.

...Когда после грозы Ксения и Говоров уехали, Михаил Иванович сидел в кибитке, попивал «тепленькую» и оживленно беседовал с калмыками. Одежда его успела подсохнуть, и сам он разогрелся и как-то размяк.

— Ты сегодня не доедешь до Сонринга.,— сказал ему пожилой калмык, взглянув в харачи.— Или здесь ночевать будешь?

— Нет, поеду... Ночью еще лучше ехать. А ты не знаешь ли, где тут ближе на Дивное проехать?

— На Дивное? Только от Сонринга. Там прямая дорога есть. А зачем тебе туда?

— Дело одно есть.

— Ты, наверное, партийный?—спросил все тот же калмык.

— Конечно... У нас теперь каждый передовой человек партийный. Ты, я вижу, тоже передовой. Вон как по-русски говоришь хорошо. Тоже партийный?

— Да,—калмык засмеялся и, передавая ему очередную порцию «тепленькой», сказал:—Пей как следует, большевик. Жена У тебя есть?

— А как же без жены можно? Конечно, есть. И детишки тоже есть, трое. Очень хорошие жена и детишки... А ты немолодой. Где

ты так хорошо русскому языку научился? Небось работал с русскими до революции?

— Работал.

— А теперь сам себе хозяин, душа веселится, верно? Благодать! Газеты читаешь?

— Откуда здесь газета?

А ты бы в аймак когда-нибудь заехал, у председателя есть газеты. Читать их надо, политикой интересоваться,—наставительно сказал Михаил Иванович, которому уже немного хотелось спать.

— А что там есть в газетах?— калмык еще раз подал Михаилу Ивановичу чашку с «тепленькой».

— Да много разных новостей пишут. Вот вчера, к примеру, читал я, что пока Озуна не поймают, Шарголскому улусу ни копейки денег на строительство не дадут,.

— А еще что?

— Да много всякого пишут. Отряд специальный из области сюда послали, чтобы Озуна ловить, голову его оценили.

Калмык не понял:—Как это?

— А вот так: кто его поймает, большие деньги получит. В газете так и написано.

— А сколько?

— Ни мало ни много, а пять тыщонок обещают,— вожделенно вздохнул Михаил Иванович.—Да такие денежки его любой товарищ согласится скрутить. Вот, значит, скоро будет Озуну крышка!

— А что такое «будет ему крышка»?

— Ну — каюк, секим-башка, вот что это такое. Понял? Если бы тебе попался Озун, ты, наверное, рад бы был пять тысяч заработать, правда?

— Конечно,— ответил калмык, улыбаясь.— А что бы ты на пять тысяч сделал?

— Я? Ну, я-то место им нашел бы... Я бы пир устроил и в «тепленькой» бы целый год купался,— засмеялся Михаил Иванович. — Да-а... Если бы он мне только попался, и пикнуть не успел бы, как бы я его скрутил.

Михаил Иванович уже изрядно охмелел. Глаза у него слипались и язык заплетался.

— Я его, между прочим, встречал уже...— неожиданно для самого себя выпалил он, и тотчас ему показалось, что он действительно видел Озуна.—Довольно-таки противный калмык. Я его подстрелил, между прочим. Я ведь стрелять мастер!

— Когда же ты подстрелил Озуна?

— Да с месяц назад... Чуть не поймал, понимаешь, сукина сына! Но подстрелил, сам видел, как он за левую руку схватился!

— Так скрутил бы, говоришь?—хитро блеснув узкими глазами, спросил калмык.

— А то нет? В-вон к-кулаки-то у меня, каждый, как голова Озунья!— и Михаил Иванович показал свои внушительные кулаки, добавив:—Иеддят его м-мухи с ком-марами! Показал бы я ему Сидорову козу!

— Ну-ну?

— А ты чего нукаешь?— Михаил Иванович поднял голову и вдруг рассердился:— Ты знаешь, кто я такой? Партийный, сознательный, и нукать на меня нельзя... Некультурно это. Ты Кирова знаешь? Так я от него награды имею. А ты нукаешь...—Михаил Иванович клюнул носом, но тут же поднял голову и встретил упорный взгляд вставшего во весь рост калмыка.— Чего встал?

— Так скрутил бы Озуна?—тихо спросил калмык.

— Конечно... Да что ты пристал, мил-человек, с Озуном? Налей-ка еще. Выпьем с тобой за советскую власть и да здравствует нэп!

— Йех!— калмык щелкнул языком и сплюнул прямо на Михаила Ивановича.-—А ну-ка стреляй, режь, крути! Пять тысяч сейчас получишь! Я есть сам Озун!

— Ну, не валяй дурака,—примирительно сказал было Михаил Иванович, но калмык двинулся прямо на него.

Тогда Михаил Иванович протрезвел и, вскочив, выхватил из-за пояса наган, но Озун, ловко извернувшись, вырвал у него наган и сам наставил его на Михаила Ивановича.

Михаил Иванович бухнулся на землю и всхлипнул, как ребенок.

Рука Озуна опустилась. Сплюнул он еще раз на Михаила Ивановича и коротко и презрительно засмеялся.

— Эх ты! Какой ты мужик? Баба, дрянь! Если весь большевик такой, как ты будет, скоро пропадет советская власть! Ты не большевик, ты большевиком сам назвался! Настоящий большевик никого не боится. Никогда не плакал, как баба, настоящий большевик. Дрянь ты, вот ты кто!

Озун спрятал наган за свой серый бешмет и вскочил верхом на Михаила Ивановича.

— Катай меня в степи! Ну! А то не будет тебе пощада! и твердыми, как железо, икрами сдавил он брюшко Михаила Ивановича.

И, всхлипывая, пополз Михаил Иванович на четвереньках через порог кибитки, а Озун приговаривал:

— Скрутил бы ты Озуна? Руки у тебя короткий, русский ты кабан, паршивый ты змей! Зарезал бы я тебя сам, да руки пачкать не хочу. Отряд, говоришь, за Озуном идет? Очень хорошо будет! Озун за нос потянет этот отряд! А тебя я немножко-немножко учить буду, чтобы на весь твой жизнь запомнил... Козел

183

Сидора—ты говорил? Крышка—ты говорил?—Озун стегал Михаила Ивановича нагайкой и, вероятно, застегал бы насмерть, дазакричал ему хозяин кибитки, показывая на бугор, откуда спускались всадники.

Озун оставил Михаила Ивановича, подошел не торопясь к кибитке, отвязал его коня, сел на своего и умчался в степь без оглядки. А Михаил Иванович повалился в полынь и закричал тоненьким бабьим голосом:

— Караул! Караул!

Вскоре подъехали всадники. Это был отряд Кулакова. Они услышали стоны, разглядели в сумерках Михаила Ивановича, спешились, расспросили, кто он, да как, да что. Тот ничего не мог объяснить: губа у него была рассечена, из носу шла кровь, и весь он был так исполосован, что еле двигался.

Выделив людей для доставки потерпевшего в ближайший аймак, Кулаков вошел в кибитку с наганом на взводе. Хозяева прижались к стене. Оглядевшись, Кулаков гаркнул:

— Где Озун?

(Калмыки молчали. Кулаков наставил наган на хозяина.

—- Будешь, наконец, говорить?

— Толмач нет, толмач нет,—заговорил тот, вдруг отойдя от стены.

— В таких случаях у вас всегда толмача нет! Врешь, подлец. Все понимаешь! Все до единого слова, сукин сын! Говори сейчас, куда спрятал Озуна?

И, сразу уменьшившись в росте, втянув шею в плечи и подобострастно изгибаясь, вышел хозяин с Кулаковым из кибитки и указал прямо на север, откуда приехал отряд.

— Озун туда ходит, толмач нет, толмач нет...

— Пошел ты к шайтану!— загремел Кулаков.— Разве от вас что-нибудь добьешься! Все вы разбойники! Ишь что выдумали, на Булг-Айсту показывает!— И он зло оттолкнул калмыка.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Салькын-халуновский учитель вернулся из Булг-Айсты расстроенный: за что она его обидела, эта Кюкин-Царцаха? Разве он сказал ей хоть одно резкое слово? Правда, он старался ее почаще видеть, искал ее, и в Булг-Айсту ездил только ради того, чтобы встретиться с ней...

Случилось это на ярмарке, где они были с лесоводом и зоотехником Сорокиной. Ксения была очень веселая, и Виктор Антонович только смотрел на нее. Как он смотрел, он и сам не знает, но Ксения Александровна вдруг перестала смеяться, и, когда их спутники отошли в сторону, сказала ему:

— Вот что... Не смейте так смотреть на меня... Вы испортите себе глаза, а мне настроение.

Сказала ядовито и больше не улыбнулась. Ну хотя бы ради приличия превратила бы все это в шутку.

Виктор Антонович чувствовал себя, как после ожога. Для чего же человеку даны глаза, если нельзя смотреть куда хочется! И почему на нее нельзя смотреть? Подумаешь! Пусть-ка лучше сама спрячется под какой-нибудь колпак, если ей не нравится, что на нее смотрят. Еще никто и никогда не говорил ему подобное. С тех пор прошло порядочно времени, а он все продолжал думать о ней, о ней и о ней.

Для нее, наверное, ничего не существует, кроме саранчи. Она будет синим чулком, это ясно! И все-таки она хороша даже в своем выгоревшем кепи с переломанным козырьком. Глаза у нее совсем зеленые, как у кошки, и с искорками, волосы темно-каштановые и вся она золотистая от загара... Маленькая, тоненькая, ловкая! Так бы и смотрел на нее без конца, но... Почему она рассердилась? Он даже не умеет ухаживать, а если бы и умел, все равно не посмел бы: она же это не любит... Колючая, как крапива!

Шагая по пустому классу, он вспомнил, что в его записной книжке есть листок крапивы, который она подарила ему в первый день их встречи в Булг-Айсте. Какая она была в тот день ласковая и веселая; стояла в галифе, в синей блузе с распахнутым воротом, а рядом с ней Полкан... Он достал записную книжку. Листок крапивы лежал там, совершенно не изменивший цвета. Виктор Антонович хотел выбросить его, но раздумал и спрятал книжечку в карман.

— Все кончено! — сказал он, в сотый раз направляясь от двери к окну.

Занятия уже кончились, и дети разбрелись по кибиткам до осени. Если Виктор Антонович не выдержит экзамен в сельскохозяйственный институт, он вернется сюда.

«Ах, почему такая тоска?»

Виктор Антонович перешел из класса к себе и сел за книгу, решив повторить математику, но с каждой страницы на него смотрела Ксения; она забиралась в фигурные скобки, садилась на полочки вместо числителей и, прищурив зеленые кошачьи глаза, повторяла: «Вы испортите себе глаза».

Он захлопнул книгу и вскочил:

— Да что же это такое!—воскликнул он и забегал по комнате.— А ведь я не умел тосковать...

По запылившемуся стеклу ползала большая синяя муха и жужжала настойчиво и противно. Виктор Антонович поймал ее и хотел убить, но отвлекся, взглянув в окно. Унылая серая степь. Почему до сих пор он не замечал, как невыносимо скучно жить в Салькын-Халуне?

Муха, которую он все еще держал за крыло, отчаянно зажужжала, стараясь вырваться, Виктор Антонович посмотрел на нее, хотел оторвать ей голову, но муха тоже смотрела на него красными глазищами и так рвалась, что он пожалел ее и выпустил через форточку.

«А ведь уже родилась саранча,—вспомнил он,—и Ксения Александровна обязательно приедет сюда, и скоро...»

Вечером в аймак прибыли аппараты и яды для борьбы с саранчой. На ящиках с ядами были нарисованы черепа и кости. Виктор Антонович рассматривал их и думал: «Она тоже на них смотрела, а может быть, и трогала эти ящики». Погладил шершавую доску одного из них и занозил себе палец.

«Все, что ее касается,— колючее»,— подумал он, вытаскивая занозу.

Мутал Боваев сказал, что она обещала быть завтра утром, а рабочих пока ни одного нет, и он не знает, что делать. Как бы не было скандала.

— Этот Кюкин-Царцаха—отчаянный девушка!

Виктору Антоновичу стало приятно и больно от одного только ее имени.

«Отчаянная девушка»,— повторил он шепотом.

Вечером Мутал сообщил, что в окрестностях опять появилась банда и что у одного калмыка увели корову. Он был взволнован: если не достанет рабочих, Кюкин-Царцаха, конечно, нажалуется на него. Выйдет, что это он сорвал борьбу с саранчой. Но никто не хочет жить в степи, когда рядом носится банда. Придется ехать в дальние хотоны, уж там-то он обязательно кого-нибудь уговорит.

Днем над Салькын-Халуном промчалась гроза. Виктор Антонович загрустил еще больше: из-за погоды 'Ксения Александровна может задержаться.

Когда Мутал на другой день уезжал, Виктор Антонович был уже на ногах; он то и дело выходил на крыльцо и глядел на дорогу.

Наконец с булг-айстинской стороны на самом горизонте показалась черная точка.

Виктор Антонович стоял на крыльце до тех пор, пока не различил лошадь и сидящих в телеге. Тогда он вошел в свою комнату, принялся смотреть в окно, а когда подвода остановилась у крыльца, с деланым равнодушием раскрыл первую попавшуюся книгу и изобразил, что поглощен чтением.

Ксения влетела в комнату, как к себе домой, и попросила бумагу и чернила. Виктор Антонович молча подал ей и опять уткнулся в книгу. Вошел Говоров. Расписавшись дрожащей рукой и пересчитав деньги, он простился и вышел.

— Вы, надеюсь, разрешите у вас остановиться?

— Пожалуйста,—как мог сухо ответил учитель, разглядывая пуговицу на своей толстовке.

— Отряда еще нет, а я-то торопилась.— Она подошла к окну, оперлась на подоконник и тотчас выпрямилась и начала отряхиваться.— Фу! Какая пылища! Похоже, что у вас не убирали недели две! А скатерть-то! Это не скатерть, а портянка из грязного сапога, вот это что!

Виктор Антонович фыркнул и закусил губу.

— Впрочем,—продолжала Ксения, — уборка помещения— бабье дело. Удивительно, как вас не засыпало за это время по горло.

— И вовсе нет!—не выдержал Виктор Антонович.— Я подметаю каждый день. А вы как будто и не знаете, что ветер проникает всюду и наносит пыль.

Он с досадой наклонился над книгой: так беспечно болтает, точно между ними ничего не произошло!

— А вы мне дадите что-нибудь горячее? Я эти дни сидела на сухомятке.

— У меня ничего еще не готово.

— На нет и суда нет.

Ксения предложила ему бутерброды. Он отказался и пошел к уборщице попросить приготовить обед, а затем пошел посмотреть, не приехал ли председатель. Мутала, конечно, еще не было. Тогда Виктор Антонович решил посидеть на крыльце, но как назло солнце пекло так немилосердно, что нельзя было высидеть и пяти минут. Пришлось возвращаться к себе и опять с самым сосредоточенным видом открывать книгу.

— Вы уже видели саранчу?— спросила Ксения.

Виктор Антонович молчал довольно долго, а потом сказал:

— Вы, кажется, мне что-то сказали?

Но теперь Ксения уткнулась в записную книжку.

— Ксения Александровна!

— Вы, кажется, мне что-то сказали!— передразнила она его. Он вспыхнул.

— Ну? Из-за чего вы дуетесь? Ведь это ребячество! Может быть, мне не стоит у вас оставаться? Я могу уйти в исполком или в кибитку к почтарю.— Ксения взяла сумки и встала.

Виктор Антонович вскочил и схватился за стол с таким видом, будто не Ксения, а стол ускользал от него.

— Нет-нет! Оставайтесь!

Ксения внимательно смотрела на него.

— Вы... меня оскорбили, и теперь... все кончено..— И Виктор Антонович сел на свое место.

— Оскорбила? Да вы с ума сошли! Когда? И что кончено?

— Все...

— А что начиналось?

— Ничего... — Виктор Антонович покраснел от досады на то, что говорил явные для самого себя несуразности.

— Вот и я думаю то же. Но чем же я вас оскорбила?

— Вы оказали, чтобы я...

— Ах, чтобы вы не... Помню. Ну сказала. Что теперь? Я сказала вам правду. Вы вызвали тогда у меня неприятное чувство. Разве я виновата? Мне не понравилось выражение вашего лица. Можете вы это понять?

— Да... Но я тоже не хотел вам причинять неприятность.

— Ну и хорошо. Все должно быть забыто.

Она протянула ему руку, но вдруг лицо ее вытянулось, и, невольно обернувшись, Виктор Антонович увидел стоявшего на пороге Кулакова.

— А вот и я,— сказал он, широко улыбаясь,— видите? Я же говорил, что через месяц мы увидимся.

И, усевшись за стол, он начал рассказывать последние новости. Главной из них была недавняя проделка Озуна с каким-то русским, которого он так исполосовал, что пришлось беднягу отправить в больницу. Не удалось даже установить, кто он такой, откуда и зачем приехал.

Пока Кулаков рассказывал, поспел обед.

— А ваш отряд готов?— спросил Кулаков.

— Пожалуй, его вообще не будет. Все боятся выходить в степь,— грустно ответила Ксения.

— Ну, не может быть. Я помогу собрать. Неужели меня не послушают? Будет вам отряд!— пообещал он, уходя.

«Кажется, проветрился, и дурь его прошла... Ведь может же вести себя по-товарищески!»—облегченно вздохнула Ксения.

Мутал вернулся из степи к вечеру.

— Никто пока на работу не идет, боятся бандитов. Завтра еще раз поедем. Если народ сам не пойдет, штрафовать будем.

— Ну, штраф тут не поможет. Уговорить надо,— сказала Ксения.— Неужели у вас нет комсомольцев?

На душе у нее стало неприятно.

— Сейчас спать пойдем,— сказал Мутал.

— Подожди минутку, Мутал, присядь,—попросила Ксения,— Виктор Антонович, идите сюда. В прошлый раз Мутал все хорошо понял, со всем согласился, замечательно провел собрание, а на днях в Булг-Айсте... Прямо-таки зарезал! «Работать не будем, воды нет, бандиты кругом...»

— Но ты сам видишь, народ сейчас трудно собирать. Завтра рано опять поеду.

— Это я вое понимаю. И ты вообще хороший председатель. А вот почему ты в Булг-Айсте сказал, что на собраниях только болтают и что если все делать, о чем на собраниях болтают, с ума можно сойти? Вот это я не могу забыть до сих пор...

— Неужели, Мутал, ты действительно так сказал?— спросил Виктор Антонович.

Мутал поморщился.

— Конечно, сказал... Ты только один царцаха знаешь,— обратился он к Ксении,— и то тебе спать некогда. А мой работа ты совсем не знаешь. Думаешь, у меня мало дела? В Булг-Айсте, когда ты меня к прокурору таскать хотел, я очень злой был. Нас на двадцать шестой число вызывали, я двадцать пятого приехал вечером, а пленум начался двадцать седьмого! А работа в аймаке стоит, вот я шибко злой был и так тебе сказал. И сейчас скажу. На собраниях много говорят, а потом очень мало делают, и это правда!.. Ну, я пошел. Шибко устал я нынче: весь день туда-сюда, зовем, руками машем, кричим, просим... Очень устал...

— Должность председателя очень трудная,—сказал Виктор Антонович, когда Мутал ушел.— Начальников у него много. И все требуют, а он один, и не знает, как ему поспеть всех ублаготворить. А сколько скандалов у него в аймаке с одними гелюнгами и стариками. То мертвеца в степь выставят, вместо того чтобы похоронить, то лошадь от сибирки подохла, а ее зарывать не торопятся. Хорошо сонринговскому председателю — у него милиционер золотой, во все дела вникает. А у нас такого Нимгира еще не народилось. А заседания и собрания... С тех пор как я работать начал, не помню ни одного, которое бы вовремя началось...

Тускло светила лампа. Из степи доносился звон сверчков. На черное окно налипло множество бабочек и жучков. Около лампы кружились мухи. Виктор Антонович шатал по комнате. Ксения полулежала на кровати, закрывались плащом; ее немного знобило, так как, собирая гербарий, она засучила рукава и сильно обожгла солнцем руки.

— У вас есть оружие?—спросил Виктор Антонович.

— Ничего, кроме ножа. Зато... скажу по секрету: у меня есть стрихнин. Живой я бандитам не дамся. В улусе я просила оружие, а мне дали только разрешение на него. Где же я достану само оружие? Если бы оно и продавалось здесь, я купить не могла бы: денег таких нет...

Оба снова замолчали.

— Что же вы молчите? Скажите что-нибудь.

— Я буду рад, если отряд не соберется. Вы тогда уедете. И вообще вам не нужно было сюда ехать...

— Нет-нет! Что это вы говорите! Отряд должен быть, и я ни за что отсюда не уеду!

Решительными шагами вошел Кулаков, не замечая Виктора Антоновича, направился к Ксении.

— Как? Вы уже спите?

— Нет, кто же спит в это время? Меня лихорадит. Солнечный ожог.

— Стыд! Я вас не узнаю.— Кулаков взял стул и сел рядом.— А я, между прочим, за делом... Помните, тогда, в автомашине?

— Что в автомашине?—Ксения насторожилась.— Ах, да! Конечно, помню... Спорили: нация калмыки или нет...

— Да нет, я не про то... Что я вам тогда через окно пообещал?..

— Нет, ничего не помню,— поспешно сказала Ксения, глядя в упор на Кулакова.— Вы что-нибудь путаете, товарищ Кулаков, уверяю вас, вы мне ничего не обещали, да и не могли обещать, потому что я вас ни о чем не просила... Мне никогда и ничего от вас не было нужно.

— Эх! Забыли! Ну я скажу еще раз... Вы, между прочим, совсем для меня... И разрешите вам предложить... Ну, вместе по степям разъезжать будем. Вы — саранчу глушить, я —бандитов... и, между прочим, женка...—и он уставился на Ксению блестящими глазами.

— Что с вами? Вы женатый человек!

— Что ж что женат!.. Я вами с самого начала интересуюсь и давно все обдумал, потому и намекал вам... Здесь у милиционера уже и комнатка для нас с вами припасена. Пошли!—и он наклонился, стараясь взять руку Ксении и обдав ее запахом водки.

Ксения села и отодвинулась как можно дальше к стенке.

— Разрешите информировать, между прочим, я всерьез,—сказал Кулаков.— И что мне жена? Мы с ней все равно врозь живем. Пошли же! Там поговорим,— и он взял ее руку.

— Не смейте прикасаться ко мне!— с гадливостью оказала Ксения, вырывая руку.

— Значит не хотите провести со мной время, развлечься? Не хотите понять, что я здесь один, что нас, между прочим, в степи только двое... И в Булг-Айсте тоже ни разу не вышли пройтить-ся... И говорили, что у вас никого нет...

Кулаков насупился и, тяжело дыша, повел глазами.

Виктор Антонович давно перестал шагать; он стоял у стола и напряженно слушал.

— Чего смотрите?—воскликнул Кулаков.— Э-э... Понимаю! С ним значит... — и он повернулся к Ксении.

— Вы не ошиблись. Это—мой муж.

Ксения с трудом сдерживала бешенство и отвращение.

Виктор Антонович как-то странно всплеснул руками и выбежал из комнаты.

— Этот молокосос-то? Так вот что!— Кулаков хлопнул по колену.— Вы человек походный, и ему не пара. А мы сегодня с вами живем, а завтра, может, нас не будет. Такая у нас с вами работа. Вас здесь всякий обидеть может, а уж со мной... Сами знаете, кто я.

— Уж не думаете ли вы, что вы — это советская власть?— ядовито сказала Ксения.

— А что же, разве нет?

— Вы только исполнитель ее воли в борьбе с бандитами.

— Пойдете или нет?

— Да вы с ума сошли! Уйдите сейчас же прочь, гадкий пьяница!— крикнула Ксения.

— Я? Это я пьяница?— Кулаков вскочил, подняв руки, но Виктор Антонович, который незаметно вернулся, посадил его, с силой нажав на его плечи.

— Товарищ Кулаков,— сказал учитель,— пойдемте-ка, я вас провожу.

Кулаков хотел вывернуться, но учитель крепко держал его, а Ксения, готовая сию минуту сорваться с места, смотрела на Кулакова такими злыми глазами, что ему стало не по себе. Он еще раз; рванулся и встал и некоторое время смотрел то на Ксению, то на учителя.

— Ну что ж, коли так — целуйтесь,— произнес он сквозь зубы, и вышел.

— Почему вы сначала убежали?— спросила Ксения Виктора Антоновича.— Испугались ссоры с крупным человеком из-за какой-то Ксении Александровны?

— Нет...— Он прямо взглянул в ее глаза.

— Конечно, и у меня нехорошо получилось — будто я спряталась за вашу спину... Но он сам подсказал мне... Говорят, у мужчин такая психика — если женщина свободна, ей можно делать гнусные предложения, если с ней кавалер —пыл остывает...

— Я думал, что вы заплачете...

— Сдержалась... Знаете почему? Ведь Кулаков не думал, что оскорбляет меня. Откройте форточку, мне почему-то душно.

Они долго молчали.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Против всякого ожидания, противосаранчовый отряд начал формироваться. С восходом солнца в аймаке появились двенадцать человек под предводительством комсомольца Ребджюра Бадмаева. Прослышав о наборе рабочих, он отправился в Салькын-Халун с тремя товарищами, а остальных завербовал по пути. Обрадованный Мутал сейчас же использовал организаторские способности Ребджюра — послал его верхом в хотоны. И вот около трех часов пополудни в аймаке началась погрузка имущества отряда.

Виктор Антонович числился в отпуске и собирался к тете в Астрахань, где намеревался закончить подготовку к экзаменам,

но, узнав от Ксении, что все учителя улуса мобилизованы на борьбу с саранчой, он обиделся:

— А почему вы обошли меня?

— Да не обошла, а просто нет в этом необходимости. К тому же вы и без того достаточно помогли мне и, что не менее важно, вам нужно готовиться к экзаменам.

— Нет, как хотите, а работу мне давайте. Какими глазами я буду смотреть на своих товарищей, если окажусь в стороне от борьбы с саранчой?— настаивал он.

—- Оказывается, вот какой у вас характерец!— засмеялась Ксения.— Ну что ж, если вы так рветесь...

Она предложила помочь ему добраться до места работ отряда, собрать и установить аппараты, а потом поехать в Харгункины и помочь там Капитолине, которая опоздала с началом работ.

— Достаточно с вас?

— Вполне,— улыбнулся Виктор Антонович.

Важные, медлительные быки тащили скрипучие телеги, нагруженные ящиками и бочками. Ребджюр, назначенный старшим рабочим, ехал на тачанке, где лежали вещи Ксении и палатка, а Ксения и Виктор Антонович поехали верхом; легкой рысцой они опередили отряд и углубились в степь, чтобы подыскать удобное место для становища.

Солнце уже приближалось к горизонту, когда они перебрались через крутой овраг и подъехали к колодцам. Убедившись, что в них есть вода, всадники направились к кургану, подле которого виднелось большое черное пятно; едва они вступили на него, миллионы черных саранчуков запрыгали во все стороны, создавая характерный шум, напоминающий бурление котла.

По ту сторону кургана тоже была саранча, но там суетилось множество ярко-розовых птичек. Это были скворцы. Не обращая внимания на всадников, они с резкими криками истребляли саранчу.

— Интересно, о чем они говорят?—сказал Виктор Антонович.

— Они рассказывают легенду о саранче,— ответила Ксения с самым серьезным видом.

— Легенду о саранче? Я слышу только — шрр, щерр и цви-ширр... Может быть, вы переведете эту легенду со скворчиного языка на человеческий?

— Охотно.

Ксения помолчала, вскинула голову и начала:

К кочевью страстию дыша,

Когда-то, много лет назад,

Пришел к верховьям Иртыша

Союз племен Дербен-Ойрат.[21]

Дербен-Ойрат — союз свободный,

Ежу колючему подобный,

Он сеял только смерть и страх

В степях сибирских и горах.

Его боялись караваны

И блудный сын степей кайсак,

И самому Кучуму-хану

Дербен-Ойрат был лютый враг!

Но пал три сотни лет назад

Союз племен Дербен-Ойрат.

Сошлись однажды для совета

На перекрестке двух дорог

Зюнгаров^22вождь и вождь тергетов—22

Хара-Кулла и Хо-Орлок.

Хара-Кулла сказал: «Свободных

Монголов бродят племена

В степях унылых и бесплодных,

И только общая война

Соединяет их орды...

Дожить так можно до беды —

Ведь лишь врага простынет след,

Зюнгара бьет свой брат тергет,

Буянит, чинит грабежи...

Ужель то правильно, скажи?!

Дела такие, я боюсь,

Погубят славный наш союз,

Союз могучий и старинный.

Давай же ссоры прекратим

И властью крепкой и единой

Монголов запада сплотим!

Я буду вождь ваш, друг и брат

И сохраню Дербен-Ойрат!»

Недолго думая, ответил

Вождю зюнгаров Хо-Орлок:

«Велик, разумен, строг и светел

Явленный в Лотосе нам бог!

Его великие заветы

Я чту, как лучший жизни дар,

Но не родилося тергета,

Которым правил бы зюнгар!

Сам по себе я! Добрый путь!

Богат и счастлив, брат мой, будь!»

Хара-Кулла темнел, как туча,

К таким речам он не привык.

«Ты не желаешь жизни лучшей?

Так будь отныне ты к а л м ы к!—

Так закричал он Хо-Орлоку.—

Есть право сильного в борьбе

Упорной, грубой и жестокой,

Не дам нигде я жить тебе!

Будь проклят!» — С этими словами

Он топнул, злобно хохоча,

И родилась вдруг саранча

И поднялась, треща крылами,

И грозной тучей полетела

На север, юг, восток, закат,

И всю растительность поела,

И расплодилась в тыщу крат!

Затрепетали тут калмыки,

В смятенье сбились их стада,

И страха горестные крики

Схватило эхо, и тогда

Народ калмыцкий в беспорядке

Пустился в бегство без оглядки

И сорок восемь лет подряд

Бежал куда глаза глядят!

А саранча их догоняла,

И дня сиянье заслоняла,

Уничтожая на пути

Все, что осмелилось расти!

Вот так три сотни лет назад

Погиб союз Дербен-Ойрат!

Орлока-хана нет в помине,

Орлок под Астраханью спит,

Но саранче с тех пор поныне

Страшить народы надлежит.

Но есть еще одно преданье:

Когда бежал хан Хо-Орлок,

В жене зюнгара состраданья

Внезапный вспыхнул огонек.

И, раня тонкие персты,

Она с поспешностию рвала

С кустов шиповника цветы

И беглецам вослед бросала.

И лишь цветы земли касались,—

Тому свидетельство отцов,—

Вмиг лепестки их превращались

В веселых розовых скворцов!

За саранчою они мчались,

И лишь садилась саранча,

Скворцы на землю опускались

Задорно, звонко щебеча:

«Смерть саранче! Шерширр! Цвишир!

Спешите, скворушки, на пир!»

И гибла вражеская сила...

Освобожденная ж земля

Цветы и травы вновь растила,

Глаза и сердце веселя!

— Интересная легенда,—сказал Виктор Антонович.— Где вы ее раздобыли?

— В одной старинной книге.

— Вряд ли в старинной,— усомнился Виктор Антонович.— Это легенда нашего времени. Ведь в ней сказано—назад тому три сотни лет, а хан Хо-Орлок привел калмыков в Россию в половине семнадцатого века. Значит...

Ксения засмеялась.

— Не все ли равно? Скворцам необязательно знать хронологию.

— Не спорю, А вы не можете показать мне, который из скворцов придумал эту легенду?

— Вот об этом они не говорят,— ответила Ксения, прислушиваясь к гомону скворцов.

— А не этот ли?— спросил Виктор Антонович, со смехом указывая на Ксению.

— Право же это не имеет значения,— сказала она.— Я нахожу, что вы не в меру любопытны. Но если вам непременно хочется знать, то автором легенды является калмыцкая степь, а я только ее подслушала и рассказала вам. Ширр-шерр! Цвишир! Понятно?

Когда всадники вернулись к колодцам, туда уже подъезжал Ребджюр. Он выразил опасение, что быки не успеют засветло перебраться через овраг, и поэтому было решено остановить обоз Для ночлега по ту сторону. Ребджюр уехал туда, а Ксения и Виктор Антонович принялись за разбивку палатки и сбор топлива. Чай поспел, когда совсем стемнело, и пили его при слабом свете костра.

— Вы, кажется, нахмурились? Вам не нравится ваше первое становище?— спросил Виктор Антонович.

— Что вы! Оно мне нравится, и вообще все было хорошо: и отряд сформирован, и саранча найдена, и даже розовые скворцы

нас встретили... Но, когда я думаю, что Кубань саранчу будет уничтожать с самолетов, а нам не дали ни одного, мне становится грустно. Разве я смогу уничтожить всю саранчу в Шарголском улусе? Как только она окрылится, полетит и на Кубань, и в Сталинград, и куда ей вздумается. Получается, что там, где лучше условия,— есть и люди, и транспорт, и вода, совершенная техника работы, а рядом в пустыне, торчит кустарь-одиночка Юркова с дурацкими помонами. Ведь это все равно что ехать на ишаке рядом с автомашинами!

— Почему же с дурацкими помонами?

— А как же можно еще назвать садовые аппараты в условиях степи? При самых идеальных условиях, при бесперебойной доставке воды один аппарат может дать два гектара в день. Я знаю уже сейчас, что двадцать гектаров в день я не обработаю. Разве в этих колодцах будет столько воды? А что будет, когда станет совсем жарко?

— Так, по-вашему, не стоило и организовывать эту работу?

— Как сказать... Конечно, лучше убить одну саранчу, чем ни одной, но честное слово, очень трудно и обидно убивать одну, когда хочется уничтожить всю.

Собрав остатки полыни, Ксения с сердцем бросила их в костер.

— Вот и последняя порция света. Как это я забыла, что не следует упаковывать в ящик фонарь!

Раздувая костер, она заметила, что Виктор Антонович опять смотрит на нее тем же неприятным взглядом и, схватив ветку полыни, начала ворошить пепел.

— Хотите я вам расскажу про... про сусликов? Это очень симпатичные животные, но они не выносят совместной жизни... Представьте, у них самка кормит детей всего месяц, а потом прогоняет их, и каждый малыш роет сам себе норку!.. Вы меня не слушаете?

— Ксения Александровна! Неужели вы думаете, что я вчера выбежал из комнаты из-за боязни испортить отношения с Кулаковым?

— Да, я так подумала. Но вы были правы: то, что случилось, лично вас не касалось... Я даже удивилась, что вы вернулись... Но все это прошло и уже неинтересно. Послушайте: суслики иногда наедаются до того, что неспособны бежать. Вам не случалось так наедаться?

— При чем тут суслики? Ответьте мне на один вопрос...

— Ну?

— Вы кого-нибудь любите?

— Забавно! Ну, а вам это для чего? Или ночь и костер располагают к такой теме?

— Допустим, что располагают. Вы же можете ответить?

— Если это уж так вам нужно, могу: не люблю и не любила. Что из этого следует? Хуже или лучше стала я от этого в вашем представлении? Не сердитесь. Кстати, мне бывает досадно, что я до сих пор никого не любила, если не считать Карла Моора. Иногда мне нравились живые люди, но не больше, чем на день-два. Услышу, как он чавкает или сопит, и все проходит, как насморк. Вот видите, какая нехорошая.

— Нет, вы хорошая, но... трудная.

Ксения засмеялась.

— Это тоже плохо?

Они так и просидели ночь у костра. Ксения заснула только под утро, лежа ничком на земле, и не слышала, как Виктор Антонович укрыл ее плащом и тихонько погладил по голове.

Отряд прибыл на стан с восходом солнца. Пока водовозы набирали воду, рабочие раскупорили ящики, вытащили аппараты и под руководством Ксении и Виктора Антоновича начали их сборку и установку. Время до полудня проскакало галопом. Обедать рабочие расселись под телегами небольшими группами и зажгли костры. Ксения и Виктор Антонович зашли было в палатку, но там оказалось так душно, что пришлось расположиться под тачанкой.

— Вы мне сегодня очень помогли,— с благодарностью сказала Ксения.

— Может быть, вы возьмете меня на работу? Кроме шуток, я мог бы остаться здесь недели на две... Ведь здесь саранчи больше, чем в Харгункинах.

Глаза их встретились.

— Да, больше. Но с десятью аппаратами я справлюсь и одна.

— Вы позволите вам писать?

— Конечно.

— Запишите сюда ваш адрес.— Виктор Антонович протянул ей записную книжку.

— Что это? Крапива! Зачем она здесь?

— Вы даже не помните, как учили меня рвать ее быстро, чтобы не обжечься?

— Нет, вспомнила. В Булг-Айсте. Здесь ведь нет крапивы.

— Мы встретимся в Астрахани?

— Возможно. Дайте свой адрес, я пришлю открытку, когда вернусь. И если еще вернусь: ведь здесь Озун, сороконожки, скорпионы и фаланги,— пошутила она.

— Ксения Александровна! Может быть, мне остаться?

— Нет, нет!—испуганно сказала Ксения.— Уезжайте.

— Вы боитесь?

— Нет... Как вы думаете, полажу я с калмыками?

— По-моему, вы уже поладили. Вот с ними вы совсем такая, как нужно,— простая... Да, кстати,— Виктор Антонович указал

на пожилого калмыка, сидевшего неподалеку.— Вот этот рабочий узнав, что отрядом командует девушка, хотел сейчас же уйти но мы с Муталом его уговорили. Будет недурно, если вы на него обратите особое внимание. Зовут его Инджи.

Вот как?— улыбнулась Ксения.— Обязательно учту.

Резким движением откинув волосы со лба, Виктор Антонович встал и пошел за лошадью.

— Смотри, Ребджюр,— сказал он по-калмыцки старшему рабочему,

— береги своего начальника и работай получше. Помни

что ты комсомолец.

Он повел лошадь на поводу. Ксения провожала его.

— Отчет о борьбе с саранчой занесете в контору Эрле. А теперь до свидания,— сказала она, дойдя до дороги.

— Так вы не боитесь?—спросил он, взяв обеими руками ее руку.

— Немножко...

— Сороконожек?—тихо спросил он, наклоняясь к ней.

— Уезжайте немедленно,— еще тише ответила Ксения.

— Уеду, сейчас уеду... — и в мгновение ока Виктор Антонович привлек ее к себе и поцеловал. — Крапиву нужно рвать сразу, чтобы она не успела обжечь,— сказал он, вскакивая в седло.— Вы видите, я способный ученик. А если вы сердитесь — жгите воздух, я уехал! Но знайте: в Харгункинах не останется ни одного саранчука и все экзамены я выдержу на отлично!

Он поехал сначала шагом, обернулся, помахал фуражкой, потом перевел лошадь на рысь и скрылся за курганом.

У Ксении сжалось сердце. Захотелось догнать, вернуть Виктора Антоновича, сказать, чтобы он остался, но, стиснув зубы, она зашагала к отряду.

— Ну, Ребджюр,— бодро заговорила она,— скажи товарищам — мы начинаем войну с царцаха. Скажи им,— она указала на череп с двумя костями, нарисованный на бочке с ядом,— здесь очень плохое лекарство. Когда с ним работаешь, кушать нельзя; после работы нужно хорошо умываться, а то помрешь.

— Йех!—уловила она в репликах рабочих, выслушавших перевод Ребджюра. Они с опасением смотрели на бочку.

— Теперь пусть каждый берет порцию лекарства и размешивает ее в воде, а потом нальет в аппарат.

Рабочие не двинулись с места.

— Почему же они стоят?— изумилась Ксения.

— Этого лекарства очень боимся... Помирать не хотим,— с огромным трудом объяснил Ребджюр.

Ксения задумалась.

— Кажется, я не с того начала... Напугала, а потом говорю — работайте... Тоже хороша фефела!

Она засучила рукава, весело глядя на рабочих, и подошла к бочонку.

— Эй, друзья! Ничего с нами не случится! Все живы будем! Ребджюр, давай-ка сюда воду!

Она загребла совком яд, высыпала его в ведро с водой и стала размешивать. Рабочие следили за каждым движением, обступив ее тесным кольцом.

Ксения хотела приняться за второе ведро, но из толпы выдвинулся пожилой калмык; отстранив Ксению, он засучил рукава и встал около бочонка с мышьяком.

— Моя сам работай. Твоя работай нет!— объяснил он Ксении, широко улыбаясь, и что-то крикнул товарищам. Те подходили к нему с ведрами. Получив свою порцию мышьяку, они отходили в сторонку и указывали Ксении на этого пожилого калмыка:

— Йир сян кюн![23]

Когда аппараты были заряжены, Ксения велела двоим рабочим держать брандспойты, а сама вскочила на подводу и начала качать рычаг. Из брандспойта с шипением вырвались брызги, а потом мельчайшая водяная пыль, вызвавшая одобрительный гул рабочих.

Как нужно управлять этими незнакомыми машинами, они поняли без слов.

Выстроившись в ряд, подводы двинулись вперед. Некоторые рабочие чувствовали себя еще неуверенно; заметив это, Ксения перебегала от одного к другому, направляла их брандспойты, прыгала на подводы, показывала, как нужно качать рычаг. Потом забежала вперед и оттуда смотрела на эту необычную для калмыцкой степи картину — впервые кочевники так организованно, впервые с такими орудиями шли на врага человечества... Разве это не торжество? Разве это не прыжок из феодализма в жизнь, полную радостей?

Но эти помоны! Как неуклюжие чудовища, они двигались по степи вразвалку с простертыми в стороны длинными змеевидными лапами. А что это там вытворяет Ребджюр?

Ксения пригляделась и не могла удержаться от смеха: Ребджюр выступал впереди шеренги с поднятыми руками, переваливаясь из стороны в сторону и надувая изо всех сил щеки, шипел:

— Пш-пш, царцаха! Пш-пш!

И вдруг шагавший на левом фланге рабочий запел. Остальные переглянулись, подхватили, и степь огласилась протяжной калмыцкой песней:

Вот царцаха родился в нашей степи,

Вот царцаха кушает нашу траву,

Вот приехал из Булг-Айсты маленький начальник.

Вот он привез нам сердитое лекарство,

Вот мы будем теперь царцаха угощать,

Вот и будет скоро конец царцаха!

И хотя Ксения в этот первый день работы не поняла, о чем поют рабочие, она вздохнула с облегчением:

— Если поют, дело пойдет хорошо.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Дня через четыре после начала работ, когда Ребджюр вполне освоился со своими обязанностями, Ксения поручила ему наблюдение за отрядом, а сама, вооружившись щипцами и банкой со спиртом, отправилась в сторону от становища на охоту за тарантулами, которых не хватало в ее коллекции.

Она пересекла участок, на котором валялась отравленная саранча, и улыбнулась, вспоминая, как в первый день рабочие прибежали к ней сильно разочарованные: саранча продолжает прыгать там, где они только что прошли с опрыскивателями. Простаки были уверены, что действие яда мгновенно. С помощью Ребджюра она утешила их, а к вечеру они и сами увидели результаты своих трудов...

Тарантулов в степи было много: одни поблескивали глазами из норок, другие гуляли на поверхности. Более крупные— самки, таскали на спинах белые капсулы с яйцами или уже вылупившихся детенышей.

Запустив в норку стебель полыни, Ксения принялась дразнить паука, чтобы вызвать его наружу. Это удалось довольно быстро. Сжав зубы, она схватила тарантула щипцами за лапу и поспешно отправила его в банку со спиртом; множество паучат, покрывавших его, сразу пошли на дно, а паук долго барахтался, стараясь подняться к горловине банки. Смотреть на это было неприятно. Ксения пошла дальше. Поравнялась с курганом, под которым в первый раз был раскинут ее стан. Полынь на этом месте была вытоптана, кое-где виднелись остатки золы. Невольно сна вспомнила Виктора Антоновича: когда, прощаясь, он поцеловал ее, ей было приятно и страшно, но только в первые минуты, а теперь он ей совершенно не нужен. И вообще, когда он рядом, да еще смотрит на нее как-то особенно, немножко, как Полкан, она готова говорить ему колкости, потому что он беспокоит ее... Но все же, как он изменился за эти дни! А когда осадил Кулакова, он действительно был красив!

И вообще он хороший, но, может быть, только благодаря тому, что ему в такой глуши не представилось случая стать плохим?

Ксения взобралась на курган и огляделась. Далеко-далеко, почти на горизонте, маленьким белым треугольником выделялась ее палатка. Под курганом валялся лошадиный череп и обломки костей. Мимо мчался ветер, и полынь там, внизу, волновалась, как вода, и струила особенный запах, от которого всегда и радовало, и щемило душу... Чувство восторга перед этим простором и горечи от сознания своего одиночества и ничтожества охватили Ксению.

— Под курганом — моя палатка, по степи —черепа и кости, и хохочет великий ветер,— сказала она задумчиво.— А дальше? Дальше должно быть так, как поют номады30: что видят, что делают, о том и поют. Попробую же и я так...

Под курганом — моя палатка, По степи — черепа и кости, И хохочет великий ветер... И, вернувшись с бешеной скачки, Расседлав, разнуздав и стреножив, Отпускаю усталую лошадь... Пусть поест душистой полыни; Мне сказали как-то калмыки, Что полынь укрепляет сердце... И живу точно старый отшельник, И дышу только степью и ветром, И тихонько и верно дичаю... На заре с векового кургана, Проникаю я в даль горизонта, Где восходят великие были... И дерзающим, радостным кличем Эту строгую тишь оглашаю — И бугры, и курганы, и балки... Я мала, я ничтожна, как капля, В океане огромном житейском, Но ведь даже и в малой росинке На заре отражается солнце!

Спускаясь с кургана, она заметила всадника. Встречи в степи редки, и потому путники, даже совсем не знакомые, всегда останавливаются, обмениваются приветствиями и парой лаконичных фраз. Все важнейшие события в улусе и даже в области передаются именно таким способом—«калмыцким телефоном», как выражался Виктор Антонович. Поэтому Ксения ничуть не удивилась, заметив, что всадник круто свернул по направлению к ней.

Это был калмыцкий священник в желтом халате с черным воротником и такими же лацканами, в желтом простеганном малахае, отделанном желтым шелковым шнуром.

— Менде!— сказал он, придерживая лошадь.

— Менде!—отозвалась Ксения.— Гелюнг?—Она спросила это просто так, чтобы что-нибудь сказать, ведь спрашивать у него ей было нечего.

Он утвердительно мотнул толовой, опуская повода, и его лошадь тотчас потянулась к траве, заметив это, Ксения поспешно схватила повода и резко подняла голову лошади.

— Толмач есть?

— Есть.

— Здесь нельзя кормить лошадь.

— Зачем?— удивился гелюнг.

— Трава здесь плохая, отравленная. Лекарство, видишь? — она указала ему на трупики саранчи.— Царцаха эту траву кушал и помер.

— Йех!—тихо произнес калмык, нагибаясь и с интересом разглядывая землю.— И лошадь тоже помрет?-

— Конечно. Разве ты не знаешь? Я предупредила все население, чтобы на две недели угоняли скот от тех мест, где мы работаем. Ты, вероятно, не здешнего хурула? Я знаю здешних гелюнгов и бакшу^24, а тебя как будто не встречала.

— Нет, мой хурул далеко,— ответил гелюнг,— я в гости еду к здешнему бакше... Всякий живой имеет кусочек бога... Царцаха ведь тоже жить хочет... Тебе его не жалко?

— Нет,—сказала Ксения,—Если бы царцаха жил и нам не мешал, его никто не убивал бы.

— Значит, надо жить так, чтобы никому не мешать?

— О нет! Никому не мешать тоже плохо. Надо мешать плохим, обязательно надо мешать!

— Убивать?

— Нет, мешать. Мешать быть плохим, а если это не выходит, тогда убивать. Убивать ведь всегда плохо, но иногда приходится. Вот если бы царцаха вдруг понял, что он вредный и -сам себя убил, как это было бы хорошо, правда?— и Ксения весело взглянула на гелюнга.

Он вздрогнул.

— Сам себя? Йех! Себя убивать это очень страшно,—тихо произнес он.

— Себя убивать страшно, а других?— Ксения рассмеялась.

— Но царцаха не знает, что такое страшно, и даже не знает, что он— царцаха. Он очень счастливый и жалеть его не за что.

— А если он раньше много, очень много мешал, а сейчас вдруг понимать будет и больше никогда не мешал?—спросил гелюнг, глядя куда-то вдаль.

— Ну, это посмотреть надо, проверить,— Ксения снова засмеялась.— Вот бы сейчас пришел царцаха, все кругом съел, а потом сказал: «Извиняйте, пожалуйста, я был очень плохой, а теперь я буду совсем хороший». Кто ему поверит?

— Это правда,— сказал гелюнг, кивая.

— Мало ведь сказать «извиняйте». Надо еще показать, что ты стал другой,— продолжала Ксения.— Но царцаха не изменишь. Такой он родился, и ему верить нельзя. Ведь он знает одно — кушать и кушать, а что — ему все равно! А что было бы, если бы оставить его жить? Он съел бы все растения, из-за этого умерли бы все животные, а за ними и люди, а царцаха от голода начал бы есть самого себя, и на земле не осталось бы ничего живого. Нет! В царцаха нет ни кусочка бога. Жалеть его нельзя. Вредно его жалеть!

Ксения наклонилась, вдруг заметив у ног лошади что-то блестящее. Это оказался небольшой блестящий зеленый жук. Он был мертв.

— А вот такого пожалеть можно,—сказала она, разглядывая жука.— Красивый. И сам по себе он не вредный, а вот шел, наверное, к себе в кибитку, дорогу потерял, заблудился, встретил царцаха и отправился с ним и — отравился, как царцаха. Ведь тот, кто живет, как царцаха, и умирать, как царцаха, должен...

Гелюнг опять молча кивнул, сплюнул через голову лошади и спросил.

— Ты есть Кюкин-Царцаха?

— Да. Так меня называет твой народ.

Гелюнг несколько раз щелкнул языком, все еще глядя на землю.

— Так здесь смерть, говоришь?

— Да, и на всех соседних урочищах.

— А на Чалон Хамур ты был?

— Нет, но скоро приду и туда.

— Когда?

— Дней через пять.

Гелюнг тронул лошадь.

— Ты вот что,—сказала ему Ксения,—кого встретишь, всем обязательно скажи, может быть, еще кто-нибудь не знает про это... Если корова или лошадь отравятся, я не виновата. Все были предупреждены.

Гелюнг снова повернул лошадь к Ксении.

— Скажем, будь спокоен, Кюкин-Царцаха!— Он вдруг улыбнулся и повторил как бы самому себе: — Кюкин-Царцаха...

Ксения пошла было к своему стану, но гелюнг остановил ее:

— Папироса есть?

— Откуда ты знаешь, что я курю?

— Я про тебя много знаю,— ответил он, закуривая.— На весь калмыцкий область такой, как ты, один.

— А бурхан позволяет гелюнгам курить?

— Курить можно. Водку пить можно. Только жениться не можно. А где твои солдаты?

Ксения показала в сторону отряда.

— Далеко... — Он покачал головой.— А ты здесь один не боишься?

— А чего же мне бояться? Я никого не обижаю, кроме саранчи,— пожала плечами Ксения.

— Озун-бандит близко ходит,— сказал калмык вполголоса, наклоняясь к ней.

— Пускай себе ходит,— улыбнулась она.

— Хороший кюкин, смелый,— сказал гелюнг, докурил папиросу, взглянул на солнце и еще раз задумчиво повторил: — Кюкин-Царцаха,— тряхнул головой, дернул лошадь и рысью поскакал к дороге.

Ксения смотрела ему вслед, пока он не исчез в облачке пыли, а когда и облачко исчезло, медленно пошла к своему стану.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Саранчовая война продолжалась уже около месяца. Ксения привыкла к рабочим, а они к ней, и незнание языка уже не так мешало, как в первые дни. Отчасти объясняться с рабочими помогал Ребджюр, застенчивый комсомолец, который с грехом на три четверти говорил по-русски, а то, что было невозможно перевести, Ксения дополняла жестикуляцией и мимикой.

Сначала она жила в палатке одна, потом велела Ребджюру принести два пустых ящика, которыми и разгородила палатку.

— Вот тебе кабинет,—сказала она,—Тебе нужно после работы много писать, считать —сколько яда истратили, сколько воды привезли, кто сколько заработал, а на земле это неудобно. Устраивайся.

Ребджюр был очень доволен; он начал прямее держаться и гораздо тверже разговаривать с рабочими, большинство которых было старше его.

В перерыве он аккуратно являлся на Ксенину половину с котелком, наполненным чаем.

— Начальник, чай пить давай!

— Давай будем пить,— отзывалась Ксения, продолжая раскладывать насекомых.

— Начальник,— робко замечал Ребджюр,—чай скоро бывает холодный.

— Да, да! Верно! Я совсем забыла!—И Ксения отодвигала свою коллекцию и доставала кружку.

Крепкий калмыцкий чай с молоком, маслом и солью был главной пищей в отряде. Снабжения никакого не было; каждый должен был заботиться сам о себе, и рабочие объединялись небольшими группками, которые складывали в общий котел что имели. Имели же они очень немного: хлеба у них не было и в помине; все пили чиган и ели хурси; мясо бегало тут же, в степи,— суслики, и все, не исключая и Ксении, ели с аппетитом жирное мясо, по вкусу напоминающее кроличье. Иногда доставали в хотонах молоко. Раза два в отряде появлялся баран, и тогда они пировали.

Среди степи, за несколько верст от аймака, стоял большой саманный «Цимбилев дом». Собственник его, богатый калмык, исчез еще во время гражданской войны, и теперь в этом доме помещался магазин; там шла торговля окаменевшими сушками, папиросами, круглыми желтыми конфетами и кирпичным чаем.

Время от времени Ксения наведывалась туда и всякий раз набивала сушками свой баул. Однако сколько бы она ни покупала, их всегда хватало на один раз: не успевала она сойти с лошади, как ее обступали рабочие, и, не спрашивая разрешения, открывали баул, и разбирали все сушки, совершенно не заботясь о том, что Кюкин-Царцаха ничего не останется.

Когда это случилось в первый раз, Ксении пришлось трудненько, но остановить рабочих она не решилась. В сущности, каждый из них брал всего две-три сушки, разве это много? Зато они предлагали -Ксении сусликов, и хурси, и чиган, а их чай она пила беспрестанно. Нет, они вполне правильно считали, что провиант Ксении принадлежит им в такой же мере, как и ей! И все же Ксения стала хитрить: возвращаясь из «Цимбилева дома», она предусмотрительно рассовывала некоторое количество сушек по карманам, за пазуху, в полевую сумку и даже в кепи. Конечно, этого было недостаточно, но зато желтые конфеты, папиросы и все возраставшая жара притупляли ощущение голода. Днем стоял такой зной, что о еде нельзя было и думать. Но такой режим установился на месяц с небольшим. Можно было и потерпеть.

Палатка защищала от ослепительного света, но не от жары. Ветер уже не освежал, как весною, а обжигал и высушивал все вокруг; этого мало: он приносил в палатку пуды горячего песка.

В дневные перерывы рабочие ложились под телегами, а Ксения в палатке. Расстелив на песке плащ, лежала пластом, вся в испарине.

По вечерам Ребджюр копошился за ящиками над сводками, которые он очень любил составлять, а особенно подписывать. Разумеется, Ксении частенько приходилось их переделывать, но она делала это так, чтобы Ребджюр не заметил. Зачем было его огорчать? А упражняться ему было только полезно.

Часто Ксения наблюдала, как Ребджюр писал. Каких великих трудов ему стоило это дело! Из-за ящиков виднелась его голова. Он кряхтел и потирал лоб, вспоминая, как пишется та или иная буква.

— Что, Ребджюр? Устал? Отдохни немножко,—говорила Ксения.

— Немножко-немножко уставал,— смущенно признавался он.

— Ну оставь. Я потом кончу.

— Нет, как можно! Я хочу кончать сам. Только ты, пожалуйста, мне один буква окажи, один только буква, вот, посмотри!— И он протягивал Ксении помятый и засаленный лист, испещренный невероятными каракулями.

Самой тяжелой для Ребджюра оказалась буква «ф», которую он запомнил только после того, как Ксения сказала, что она похожа на человека, положившего руки на бедра. При этом Ксения не поленилась встать и показать «ф» на самой себе. Это привело Ребджюра в неописуемый восторг.

— Эффф... эффф...—-зафыркал он, выводя букву, и подняв вспотевшее лицо, заявил: —Теперь я не забываю!

Сначала все рабочие казались Ксении удивительно похожими друг на друга, но постепенно она научилась не только различать их по внешности, но и запоминала их имена и даже особенности характера. Быстрее других она познакомилась с Инджи — тем самым, на которого еще Виктор Антонович советовал ей обратить внимание за то, что он был противником женского руководства. Это был угрюмый худой мужчина лет сорока пяти. Одет он был хуже других. На его плече через лохмотья рубашки виднелась какая-то болячка. Инджи поминутно передергивал плечом и чесал его.

Ксения попробовала полечить его цинковой мазью. Инджи не протестовал и не благодарил Ксению. Зато на другой день он пришел в палатку и через Ребджюра спросил, сможет ли она и сегодня его полечить: после вчерашнего лечения болячка перестала чесаться и сегодня он ни разу из-за нее не просыпался.

В течение недели Инджи приходил на перевязку каждый день и уже разговаривал с Ксенией сам, а когда на месте болячки осталось красноватое пятно, он в первый раз улыбнулся Ксении и, погладив ее по спине, сказал: «Йир сяахн эмч!»[25].

Вслед за этим Ксении пришлось заняться нарывом на пальце

у одного парня, вытаскивать огромное количество заноз и лечить всевозможные ссадины и даже пустяковые царапины. Полечиться у собственного эмчи хотелось всем, и Ксения никому не отказывала. Она поила их мятными каплями, накладывала компрессы и мазала их йодом, а весельчакам, которые придумывали себе недомогания с единственной целью полечиться от нечего делать, давала понюхать нашатырный спирт. Нюхнув его, мнимобольной подпрыгивал, чем и приводил своих приятелей в самое веселое настроение, а сам мгновенно «вылечивался».

Как-то вскоре после начала работ исчез единственный в отряде гаечный ключ. Ребджюр сбился с ног, разыскивая его, и чуть не стонал, рассказывая Ксении о его пропаже.

— Его кто-нибудь брал,—сказал Ребджюр.

Ксения сказала рабочим через Ребджюра, что среди них есть плохой человек,— взял ключ. А без ключа нельзя проверять аппараты. Тот человек, который взял этот ключ, наверное, очень любит царцаха. Наверное, он хочет, чтобы царцаха всегда жила в степи.

Рабочие долго шумели, а потом вышел Инджи:

— Такой человек, который взял ключ,— плохой человек. Этот человек сидит сейчас с нами и все это слушает. Вот я ему говорю

— завтра утром пусть ключ ляжет на бочку с белым порошком. Если же завтра там его не будет, я сам его найду, я знаю, у кого его надо искать.

На следующее утро ключ нашелся там, где потребовал Инджи, и все были очень довольны.

Узнав, что начальник собирает всяких букашек, каждый из рабочих считал необходимым принести ему какого-нибудь жука или паука. И Ксения должна была признать, что если бы не эти люди, коллекция ее была бы не так разнообразна.

Однажды в палатку ворвался запыхавшийся парень.

— Кюкин-Царцаха! Манчжи-ауга надо?

— Надо,— сказала Ксения,— мне все надо.

Он тотчас убежал.

— Ребджюр! Что такое манчжи-ауга?

— Манчжи-ауга?—Ребджюр зажмурился и замахал руками.

— Это очень, очень злой! Совсем белый и страшный!

Через некоторое время парень появился в сопровождении товарищей; в руках у него были две толстые полынные ветки, а между ними зажата огромная, волосатая, с сизым клювом фаланга.

Ксения подставила ему банку со спиртом. При общем ликовании фаланга пошла на дно.

По вечерам в палатке горел фонарь, и она казалась издали прозрачной. На свет фонаря прилетали бабочки и жуки, и рабочие могли часами смотреть, как Ксения их ловит и укладывает на вату, и постоянно спрашивали, как звать того или иного жука.

В первый раз они спросили про священного копра, чем и поставили Ксению в тупик. Не могла же она обучать их номенклатуре Линнея! Потом она вышла из положения:

— Этого жука зовут копром —сказала она,—Отец его был священником, по-вашему — гелюнгом, а дедушку его звали скарабеем.

Но тут вмешался Ребджюр.

— Как можно!—воскликнул он.— У гелюнга детишка никогда нет.

— Это только у ваших гелюнгов детишек нет,— изрекла она,

— а у жуков все гелюнги имеют детей.

С тех пор рабочие всегда спрашивали, как зовут не только жука, но и его деда и отца.

Значительно легче было объяснить им про сороконожку: тут пошли в ход растопыренные пальцы и ноги.

— Моя-твоя —два ножка. Лошадь — четыре ножка. Царцаха

— шесть ножка, манчжи-ауга— десять ножка, а это — сорок нож- ка... Сороконожка!

Это поняли все сразу. Особенно развеселился один рослый парень. Он забегал по палатке на четвереньках, крича: «Моя-твоя два ножка, а это будет четыре ножка». Старшие же заспорили: оказалось, что по-калмыцки это семидесятиножка, и поэтому решено было сделать урусам контроль. Считали они довольно долго и наконец убедились, что прав урус.

— Как твоя голова все знает?!—удивился Ребджюр.

— Если бы все! Это тебе кажется,— вздохнула Ксения.

Ксения сравнивала своих знакомых с этими детьми степей. Ни один из калмыков не сказал ей грубого слова, ничем не задел ее, не оскорбил. А разве не могли бы?

Одна мысль все чаще и чаще занимала Ксению: в отряде ни разу не удалось ей услышать ни слова о бандитах. Почему? Может быть, рабочие говорили о них между собой, а с ней только о насекомых и о работе? Но бандиты были где-то рядом. Как же можно было ничего не говорить о них? И она решила спросить об этом Ребджюра.

— Ты никогда не видел Озуна, Ребджюр?

— Нет.— Ребджюр удивленно посмотрел на нее.— А ты, начальник, разве ты видел?

— Нет... Где же я могла его увидеть, если ты не видел? Сюда он не приходил.

— Я очень боялся Озуна, потому что я комсомол. Если меня Озун увидит, обязательно убивает.

— Как же ты не побоялся идти в степь на саранчу?

Ребджюр хитро улыбнулся:

— Потому что знал — Озун в наш отряд не придет. Ты знаешь, кто к тебе на работу пришел? Только бедняк, который советскую власть любит. Богач в кибитке сидит, Озуна кормит, прячет.

— Почему же Озун сюда не придет?

— Йех, начальник! Как твой голова не понимает! Ну скажи сам, зачем Озун сюда ходит? Если его лошадь эту траву кушает, он пешком гулять пойдет? Он сам боится этот лекарство. А тебя он очень хорошо знает, ему народ всегда скажет, на каком урочище твой палатка стоит. Что он? С уму сошел?—закончил свои высказывания Ребджюр.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Люди Кулакова доставили Михаила Ивановича в Сонринг на рассвете и вместе с Нимгиром составили опись вещей, находившихся при нем. В бумажнике у Михаила Ивановича оказался его паспорт, накладная на получение груза для станции и триста пятьдесят шесть рублей. В кармане его пиджака были какие-то клочки бумаги и обрывок газеты; хотя они не .имели никакой цены, на всякий случай Нимгир сунул их в стол вместе с документами.

Проводив милиционеров, спешивших догнать Кулакова, Нимгир пошел за Клавдией Сергеевной: у нее были лекарства, а Михаилу Ивановичу нужно было оказать первую помощь; он давно пришел в себя и время от времени жалобно стонал.

Клавдия Сергеевна смазала йодом и перевязала его раны, а потом поехала в степь на работу. Нимгир же дождался председателя; надо было договориться с ним, как перевезти Михаила Ивановича в булг-айстинскую больницу. Председатель пообещал достать подводу к следующему утру. Нимгир напоил больного чаем и, заперев его, уехал по делам.

Вечером Клавдия Сергеевна еще раз посетила Михаила Ивановича и покормила его приготовленным на скорую руку обедом. К этому времени больному стало настолько лучше, что он мог говорить.

Услышав, что завтра его повезут в Булг-Айсту, он заметно расстроился и попросил его оставить в аймаке.

— Один день или два самое большее,— уверял он,— я буду свеженький, как огурчик!

— Что вы! Разве можно! Вам нужно подлечиться, а здесь ни лекарств, ни ухода,—сказала Клавдия Сергеевна.—Ведь мы с утра до вечера в степи. В больнице вам будет гораздо лучше.

— Нимгир, дружище,— обратился Михаил Иванович, когда Клавдия Сергеевна вышла из дежурки.— Я тебя очень и очень прошу— не отправляй меня в Булг-Айсту... Ехать по пыльной дороге да еще в такую жару будет опасно для моих ран. А я тебя отблагодарю, вот увидишь... Хоть этот мерзавец Озун и ограбил меня, я имею деньги на сберегательной книжке в Булг-Айсте. Хорошо, Нимгир, а?

— Сколько же деньга украл у тебя Озун?—спросил Нимгир.

— Ох, не говори! Две тысячи украл, две тысячи!—со стоном ответил Михаил Иванович.

— Совсем интересный человек этот Озун,— задумчиво сказал Нимгир.— Он у тебя деньга украдывал и думал немножко-немножко оставить тебе на житье надо... А в Булг-Айста ты все равно поедешь. Начальник так приказал. Там будешь лечиться.

Сдав Михаила Ивановича в больницу, Нимгир заехал к начальнику милиции и рассказал ему о случившемся.

— Ты смотри в оба,— предупредил его начальник.— Тут не только Озун безобразничает, а и русские преступники. Опять недавно из Астрахани один кассир сбежал с тремя тысячами рублей. И все такие типы лезут к нам на Шаргол. В оврагах им здесь хорошо спрятаться, да и улизнуть потом через Хамуры на Дон или на Кавказ. А все же мимо Сонринга они никак не могут пробраться на ту сторону. Следи хорошенько. Как заметишь какого-нибудь русского, который у нас не работает, обязательно проверяй документы и спрашивай, куда едет, зачем... Да и народ свой предупреди...

Вечером Нимгир, как всегда, сидел у Клавдии Сергеевны.

— У тебя есть газета, где кусок оторван? Помнишь, там про Озуна написан? Давай мне его сюда, пожалуйста.

Клавдия Сергеевна с интересом смотрела, как Нимгир прикладывал к оторванному месту какой-то кусок.

— Правильно?—спросил он, улыбаясь.

— Правильно. Где ты его взял? Вот видишь, а мы тогда на Михаила Ивановича подумали...

— Это и есть так. Он отрывал. А почему? Послушай.

«К сведению всех граждан! Кассир Гиков Михаил Иванович, тысяча восемьсот девяносто первого года рождения, в ночь на третье мая, похитив из кассы три тысячи рублей, скрылся. Просьба ко всем гражданам оказать содействие в розыске и задержании преступника»...

— Ну и что из этого?—улыбнулась Клавдия Сергеевна.— Уж не думаешь ли ты, что Михаил Иванович и есть тот кассир?

— Думаю,—сказал Нимгир.—Слушай дальше: «Приметы — рост выше среднего. Телосложение плотное. Волосы рыжеватые. Глаза голубые»...

— Ну и чудак ты, Нимгир!—воскликнула Клавдия Сергеевна. — Мало ли на свете высоких, толстых, рыжеватых Михаилов Ивановичей с голубыми глазами? Давай-ка лучше пить чай.

— Нет, я не чудак. Здесь написан — кассир. Этот Михаил Иванович на кассир тоже похож. Я в прошлый раз видал, как он деньга листает. На пальцы свой плюнет, потом быстро-быстро шевелит. Другой человек так листать не может...

— И все-таки ты чудак,— повторила Клавдия Сергеевна, взяв у Нимгира обрывок газеты.— Вот не видишь разве —Гиков. А наш Михаил Иванович Быков, а не Гиков. И он не кассир, а экспедитор, и ниоткуда не убежал, а открыто приехал в Булг-Айсту из Черного Яра и работает у Эрле.

— Мне все равно, Гиков или Быков,— упрямо сказал Нимгир,. — и я не чудак, а ты чудак. Ты про все люди только хорошо думаешь. Зачем он этот кусок газета отрывал? Это я у него в кармане находил.

Ну уж,, Нимгир, это даже смешно. Зачем оторвал? Ну понадобился ему кусок бумаги, вот и оторвал. Какое ему дело до Гикова! Он так торопился, да, помнится, у него и голова от жары болела. Ему было не до того, чтобы читать эти объявления.

— А зачем он не хотел в Булг-Айста ехать?

—Ну вот! Уж этого я не ожидала от тебя, Нимгир! Неужели человеку, которого так избили, хочется трястись около сорока верст в жару на подводе? Я вполне его понимаю. Я знаю, что он тебе не нравится. Мне тоже он не очень нравится за то, что он не прочь прихвастнуть, но, думаю, никакого отношения к этому Гикову он не имеет. Просто у тебя сегодня такое настроение — все кажется тебе подозрительным.

— Вот посмотришь,— недовольным тоном сказал Нимгир.— Никакой не настроенье подозрительный, а этот Михаил Иванович подозрительный!

— Так что же ты думаешь?—Клавдия Сергеевна с трудом сдерживала смех.

— Царцаха,— произнес он задумчиво.

—(Если царцаха,— Клавдия Сергеевна расхохоталась,— тогда и кубышки надо искать...

— Что?— изумился Нимгир.

— Тогда, говорю, и кубыш...— она не докончила, потому что Нимгир вскочил как ужаленный.

— Ты сказал... Ты сам не знаешь, что ты сказал!—воскликнул он, уставившись на Клавдию Сергеевну широко раскрытыми глазами.

Выражение его лица так развеселило Клавдию Сергеевну, что она снова безудержно и звонко захохотала.

Нимгир вздрогнул и нахмурил брови. Кажется, еще никогда она так не смеялась. Она сидела, откинувшись на спинку стула, с беспомощно повисшими руками, вся раскрасневшаяся, слегка растрепавшаяся, и так смеялась, что на глаза навернулись слезинки.

Она над ним смеялась! Она смеялась над ним!

Но вместо гнева нечто незнакомое, горячее и сильное, гораздо более сильное, чем сам Нимгир, поднялось в его груди.

Клавдия Сергеевна сразу замолкла. Никто и никогда еще не

смотрел на нее взглядом, от которого ей становилось немного жутко и в то же время безотчетно хорошо на душе.

Что с тобой, Нимгир?—спросила она почти шепотом, не будучи в силах отвести от него взгляд.— Ты... сердишься на меня, Нимгир?

— Нет,— ответил он и на миг закрыл глаза ладонью.— Я никогда не могу на тебя сердиться.

На следующий день Нимгир снова поехал в Булг-Айсту. С начальником милиции он рассмотрел обрывок газеты и клочки от разорванной расписки на тридцать рублей, полученных Гиковым. Потом они выехали по направлению к Сонрингу и свернули к развалинам зимовника, у которых когда-то Нимгир повстречался с Михаилом Ивановичем, отправлявшимся в первый рейс с мякиной.

— Вот здесь я видел тогда, садился этот царцаха. Значит, здесь надо его кубышка искать,— сказал Нимгир начальнику, принимаясь копать около обломанной стены.

Там оказался небольшой кожаный портфель, битком набитый денежными знаками на общую сумму две тысячи восемьсот рублей.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

На другой день после отъезда Ксении из Харгункин Капитолина приступила к борьбе с саранчой. Настроение у нее ничуть не улучшилось. Она брюзжала и на председателя, и на рабочих, и на погоду, а больше всего на саранчу, которую считала главной виновницей своих бед, в том числе и пропажи пятидесяти рублей,— ведь если бы не саранча, она не приехала бы в Харгункины и деньги у нее не исчезли.

Саранча за эти дни подросла и держалась не так скученно. Приманку она брала охотно, но почему-то не умирала. Рабочие очень скоро заметили это и сказали Капитолине. Ибель Сарамбаев, приехавший на участок посмотреть, как идет работа, тоже обратил внимание на то, что саранча жива и здорова, и поделился своим недоумением с Капитолиной.

— А я откуда знаю,— ответила она,— Я не специалист по букашкам. Может быть, на харгункиновскую саранчу это лекарство не действует, а может быть, она подохнет недели через две. Наше дело разбросать приманку. Лучше поторопись с доставкой второго бочонка из Сонринга.

— Второй бочонка уже приехал,— ответил Ибель.— Его почтарь привез.

Виктор Антонович приехал на участок Капитолины на шестые сутки и полагал, что она будет рада помощнику. Все подробности, касающиеся командировки Капитолины, были ему известны от Ксении.

Капитолина действительно обрадовалась и заявила, что теперь она «как из пушки» полетит в Булг-Айсту.

— Позвольте,—возразил Виктор Антонович,—я приехал вам помочь, а не заменить вас. Ведь у вас большая площадь заражения.

— Но все равно, еще четверо суток, и я уеду. Мне ведь сказали, что я должна работать только десять суток.

— Ну, это уже дело вашей совести,— ответил учитель и пошел к рабочим, а когда вернулся, спросил:— Почему вы начали обработку не с края участка, а с середины?

— С чего вы взяли? Вот именно начали с края.

— А почему же там кишит саранча?

— А я откуда знаю! Приманка ей дана.

—- Тогда почему же она не дохнет?

— А я откуда знаю!— Капитолине уже надоели такие вопросы.— Я не специалист. Мне дали рецепт, велели разбрасывать приманку, я это и делаю. Остальное не мое дело.

— А какой рецепт?

— На двадцать килограммов мякины — сто граммов яда и десять литров воды. Вы, кажется, хотите меня проверить? Юркова мне сама написала.

— А можно взглянуть?

Капитолина нехотя порылась в сумке и протянула ему помятый листок.

— У вас неправильная дозировка,— сказал Виктор Антонович, прочитав рецепт.— Потому саранча и не дохнет.

— Как! Не может быть!

— Вы кладете всего сто граммов яда на двадцать килограммов мякины, а здесь сказано, что нужно класть в два раза больше. Вот же, внизу написано...

— Я так и делаю!

— Нет, вы все перепутали.

— Нет, я не перепутала. Это когда я вам объясняла, я перепутала. А вообще я не перепутала!

— Тогда почему же саранча не дохнет?

— Это какая-нибудь особенная саранча!

Виктор Антонович засмеялся.

— Шесть дней работаете по собственному рецепту, видите, что нет эффекта, и вам не пришло в голову проверить себя...

— А чего проверять? Говорю вам, что не перепутала. Саранча, которая съела приманку, ушла с участка и сдохла где-нибудь, а эта, что сейчас кишит, пришла недавно и еще не успела отравиться... Я вижу, что вместо помощи вы меня уличаете. Нечего сказать, товарищ!

Виктор Антонович попробовал уверить ее, что она сделала ошибку и надо исправить эту ошибку сейчас же. Что скажет товарищ Юркова, если узнает, что они работали не по инструкции? А перед исполкомом-то как стыдно будет: с таким пустяком не справились!

— Юркова!— воскликнула Капитолина,— Пусть бы она сама поработала, эта Юркова! Она только разъезжает, командует и инструктирует! Больше она ничего не умеет!

— Неправда,—тихо сказал Виктор Антонович, внезапно залившись румянцем, он никогда еще ни с кем не говорил о Ксении и даже думал о ней с какой-то особой осторожностью.

Капитолина восторжествовала:

— Уж не влюблены ли вы в Юркову?

Виктор Антонович побледнел.

— Влюблен,— ответил он после большой паузы,— Да, я влюблен. И вы не смейте в моем присутствии дурно говорить о ней! Если хотите знать, вы не стоите ее подметки!— выпалил он вдруг.

— Ах вот как!—взвизгнула Капитолина.— Подметки? Я и подметки?

— Да.

— В таком случае работайте сами! Посмотрю я, как вы справитесь с саранчой один. Ни одной лишней минуты я здесь не останусь! Или вы, или я!

— Я никуда не уеду, пока не отравлю всю саранчу. А вам как будет угодно. Но имейте в виду, что я не намерен умалчивать о ваших ошибках перед кем бы то ни было, в том числе и перед исполкомом.

— Можете кляузничать сколько вам угодно! Больно мне нужен ваш исполком!— брякнула Капитолина, залезая под телегу.

Виктор Антонович пошел к рабочим, приказал им выбросить негодную приманку, приготовил новый раствор, соответствующий инструкции, и до заката травил саранчу вместе с рабочими.

Капитолина это время просидела под телегой, а на следующее утро отправилась в Булг-Айсту.

Виктор Антонович ее не удерживал. С фокусами Капитолины он был отчасти знаком. Он учился с ней на педагогических курсах. Не бывало случая, чтобы Капитолина сдала экзамен или зачет без истерики.

«Может быть, мне не следовало ей отвечать насчет Ксении Александровны, но что поделаешь, не стерпел,—думал он.— Теперь она, конечно, будет всем сплетничать, что я влюблен... Ну и что ж, пусть. Если бы Ксения Александровна позволила, я заявил бы об этом всему человечеству».

— Вот это я понимаю!—воскликнул Ибель Сарамбаев, приехавший на участок на следующий день, увидев мертвых саранчуков.

Капитолина застала своего супруга в крайнем волнения: волшебный парень до сих пор не вернулся. Куда делись человек и лошадь? До сих пор не выкуплена партия удобрений, документы у Михаила Ивановича. Он и аванс взял более двухсот рублей.

Капитолина выслушала мужа без волнения.

— Одно, чем я могу тебя утешить,— твоя телега цела и ждет оказии, чтобы вернуться в Булг-Айсту,— И она рассказала Эрле все, начиная с аварии в харгункиновской балке.

— Ничего не понимаю!—воскликнул Эрле.— Ты рассказываешь мне сказки Шехерезады! Зачем Михаилу Ивановичу красть твои деньги, если он даже и вор! Ни один вор не крадет у своих соседей! Но допустим, это так. А зачем ему понадобилось заводить подводу в балку? Ничего не понимаю. Одно ясно: пропали живой человек и живая лошадь!

Эрле побежал в милицию.

Вернувшись домой, он отказался от обеда и принялся рыться в бумагах, отыскивая какую-то старую газету. Найдя ее, он долго читал и только покрякивал. Капитолина спросила, что с ним.

— Видишь ли, мне в милиции сказали, что я страдаю близорукостью. Я говорю: «Позвольте, в объявлении значится Гиков, а фамилия моего экспедитора Быков». Они засмеялись и спрашивают: «А вам никогда не приходило в голову, что букву Г очень легко переделать на Б., а И на Ы?» Кстати, оказывается, Михаил Иванович уже несколько дней как находится в нашей больнице. Кажется, он действительно попался бандитам, а в общем, это пока не подлежит широкому оглашению. Следствие идет, а суд будет, когда он выздоровеет.

Елена Васильевна узнала новость о Михаиле Ивановиче в поле, во время обеденного перерыва, и опечалилась.

— Оказывается, Михаил Иванович взял у меня двадцать рублей навсегда, ай-ай-ай! Лучше бы я их сразу после получки отослала моей старушке маме... Вот и выручай людей после этого!— вздохнула она.

Выяснилось, что волшебный парень занял по мелочам и у многих рабочих, которые были не в силах ему отказать, потому что он человек обходительный и образованный, а то, что выпивал,— никто не обращал на это внимания.

— Кто же из нас не выпивает!—сказал отец Паши Прокофий Бондарев, в отличие от других одолживший Михаилу Ивановичу не три, а пять рублей.— А я думал, взаймы дашь — деньги целее будут.

— Кажется, одного меня не одурачил ваш волшебный парень! —смеялся Василий Захарович, возвращавшийся с Еленой Васильевной в Булг-Айсту после окончания работы.— А ведь он ко мне

тоже несколько раз подъезжал: «Одолжите десятку до получки» да я не давал...

Они шли вдоль заколосившейся пшеницы, освещенные лучами заходящего солнца.

— Эрле сегодня оказал, что саранча идет мне на пользу. А как по-твоему?— спросила Елена Васильевна.

— Да, ты посвежела и, самое главное, повеселела.

— Хотя саранчовая работа беспокойная, мне она нравится... Каждый день я вижу результат своего труда и понимаю, что он нужен всем. А в конторе я только скучаю. И, как это ни забавно, когда я думаю, что защищаю Булг-Айсту, я начинаю относиться к ней по-другому.

Василий Захарович взглянул на нее, приподняв брови.

— Это у тебя настроение. Вот кончится саранчовая борьба, опять запоешь старую песню—«хочу в город, ненавижу Булг-Айсту».

— Неправда! С тех пор, как я нашла тебя, я Булг-Айсту перестала ненавидеть, а теперь...

— Ладно уж!— перебил ее Василий Захарович и махнул рукой.

— Не веришь? Да? Не веришь?—спросила Елена Васильевна, задерживая его.

— Пошли! Скоро солнце зайдет.—Он легонько отстранил ее.

— Вася! Неужели ты мне не веришь?

Елена Васильевна на ходу обняла его.

— Ты же ученая,— сказал он наконец.— И у тебя все под настроение. И я для тебя только настроение...

Елена Васильевна широко раскрыла глаза и прикусила губу. Рука ее тотчас опустилась, и они продолжали путь молча, как случайные попутчики.

— Завтра я в поле не приду,— сказал Василий Захарович в коридоре флигеля.— На питомнике много работы, а потом нужно зайти к одному старожилу. Он уже в который раз просит меня посмотреть на его саженцы

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Перелиняв три раза, саранча стала прожорливее и делала более длинные переходы. Отряд все чаше перемещался на новые становища, и Ксения почти ежедневно рыскала по степи, в радиусе пяти верст от стана, ища новые кулиги^29.

На этот раз ей не повезло; саранчи поблизости не оказалось, и она вынуждена была ехать много дальше.

Солнце было еще высоки, когда встретившаяся на пути стая розовых скворцов заставила ее свернуть с намеченного маршрута-они наверняка должны были привести к саранче.

Пролетев некоторое расстояние, стая вернулась на старое место, покружилась над ним и снова полетела в прежнем направлении. Ксения послушно следовала за ними; однако скворцы, пролетев несколько дальше, опять повернули; повернула за ними снова и Ксения, а скворцы, точно издеваясь над бедным инструктором, пролетели полверсты и вернулись в третий раз! Ксения потеряла терпение. Все же после минутного колебания она решила еще раз последовать за ними.

Скворцы летели довольно долго; дорога давно уже скрылась из виду, солнце жарило изо всех сил, и конь, и Ксения измучились. Казалось, нечем дышать: во рту у Ксении пересохло, губы запеклись. Она начала вслух ругать скворцов:

— Паршивцы, негодяи, болтуны, обжоры и прохвосты! И куда вас несет нечистая сила!

Наконец стая замерла в воздухе и с внезапно усилившимся гомоном ринулась на землю, саженях в ста от Ксении.

— Эчречречриц! Ширр... Шерр! Цвишир!

Такого количества саранчи, как на этот раз, Ксения еще не встречала — земли из-под нее не было видно. Саранча давно рассталась с черным костюмом, сохранив от него только бархатистые зачатки крыльев, и потому пространство, занятое ею, было красно-коричневым.

— Вот где нас ждет работенка!— Ксения направила коня в гущу кулиги, которая сразу закипела, забурлила и поднялась в воздух сплошною массой. Конь встал на дыбы.

— Это что еще! Испугался саранчи!— Ксения крепко сжала ему бока, раза два стегнув нагайкой, и принудила ступить в саранчовую гущу. Конь двинулся крайне нерешительно, и она похлопала его по шее, говоря уже более дружелюбно:

— Ну пошел, пошел еще немного!

В стороне виднелся полуразвалившийся зимовник. Это очень обрадовало Ксению — значит, где-нибудь поблизости должны быть и колодцы, и она направила лошадь туда, мечтая напиться.

— Ширр-шерр! Цвишир!— задорно кричали скворцы в раскаленном воздухе; часть их успела засесть на зимовник, и издали он казался покрытым чудесными розовыми цветами.

Ксения заглянула в отверстие зимовника. Крыша сохранилась над большей частью помещения, зиявшего темнотой. Неподалеку виднелись копани.

— Целых двенадцать!

Но лицо Ксении омрачилось: только в трех оказалась вода, Да и то на самом дне.

— Ну, коняга, нам с тобой хватит, а как с отрядом? Откуда будем возить, ума не приложу!

Подведя коня к зимовнику, она зацепила повод за кусок палки, торчавшей из полуразвалившейся стены, а сама направилась в глубь помещения искать какую-нибудь посудину. Там было темно, несмотря на то, что местами через крышу просвечивало.

Постепенно она присмотрелась и принялась шарить.

Брезгливо отбросив какие-то тряпки и обломок глиняного горшка, она обнаружила в углу сложенную очень аккуратно кучу кизяков; это показалось ей странным: ведь зимовка имела вид давно заброшенной. В самом углу стояло ведро с прикрепленной к нему проволокой.

— Ура!—Ксения выбежала наружу.— Что хвостом машешь? Вот я сейчас и тебя угощу! Ох, и напьемся же!

Ведро было ржавое и дырявое. Ксения разорвала носовой платок пополам и одной половинкой заткнула дыру.

Подведя коня к колодцам, она спустила ведро. Его пришлось долго раскачивать, прежде чем оно зачерпнуло воду. Хлебнув мутную желтую жидкость, Ксения поморщилась и выплюнула: соленая. Из второго колодца она достала воду быстрее, но та была еще солонее. Конь, однако, потянулся к ведру.

— Ну, попей, может, понравится.

Он опустил голову в ведро, фыркнул и стал пить.

— Вот молодец! Но как ты можешь? Впрочем, ведь ты калмык, а не русский привередник!

Но в третьем колодце вода оказалась пресной. Ксения пила ее жадно.

Напоив еще раз коня, она вылила остатки воды себе за ворот, намочила голову и лицо и отнесла ведро обратно в зимовник.

— Ну, а теперь поед...— Ксения замерла с занесенной в стремя ногой: прямо с соседнего бугра, держа курс на зимовник, спускалась кавалькада...

— Эчречречриц! Ширр!.. Шерр!.. Цвмшир!—щебетали скворцы.

Только тут Ксения подумала, что, в сущности, не знает, куда они ее привели. Мускулы ее вдруг ослабели, и дыхание остановилось. Опомнившись, она сосчитала всадников, и ей вдруг стало так холодно, что даже зубы застучали. Одиннадцать! И двадцать два коня... Скакать во весь опор! Но конь имел измученный вид. Разве на нем поскачешь? А они увидят, что от них убегают, и — пулю в спину.

Сомневаться в том, что они ее видели, мог бы только слепой...

Все так же палило солнце, все так же бурлила саранча, болтали и суетились скворцы, но все это стало для Ксении чужим, совершенно ненужным, безгранично далеким. Она вспомнила

незнакомца, что так по-отечески ласково советовал ей отказаться от

Шаргола... «А не для красного ли словца вы говорите — за жизнь не цепляюсь»...

«Цепляюсь! Боюсь умирать! Да-да, да!» — отстукивало ее сердце. Потом Ксения перестала думать. Неподвижная, бледная, стояла она с полуопущенной головой, конвульсивно сжав повода, когда ее с гоготом окружили всадники.

Они смеялись над ней, это было ясно. Оцепеневшая Ксения тупо смотрела на них...

И вдруг один из них соскочил с коня и протянул руку К поводу Ксениной лошади. Этот жест мгновенно вывел ее из оцепенения. С ужасом и отвращением отпрянув от него, Ксения судорожно обняла шею лошади. Бандиты захохотали, а этот, с наглым лицом, с раздувающимися ноздрями, схватил ее за талию и потянул к себе...

Ксения старалась вырваться, ей хотелось вцепиться в это ненавистное лицо, дышавшее на нее.

«Освободить руку, одну только правую руку, чтобы достать пробирку со стрихнином!» Эта единственная мысль придавала ей силы бороться... Но что это?

Пожилой калмык в сером бешмете, подъехавший к ним вплотную, поспешно сошел с коня и потребовал, чтобы ее оставили в покое. Он именно потребовал. Разве обязательно было понимать калмыцкий язык для того, чтобы догадаться об этом?.. Все они сразу перестали гоготать. Человек в сером бешмете оттолкнул негодяя, прикрикнул на него... И тот оставил Ксению.

— Не бойся, Кюкин-Царцаха!— сказал пожилой калмык.— Все хорошо будет, и твой конь цел будет. Давай его, пускай постоит немного с моими...

Ксения не спускала с него полных изумления глаз. Он смотрел на нее так спокойно и доброжелательно, что она выпустила повод. Она перестала задыхаться. Она смогла даже мыслить!

«Я в плену... Я в плену...»

Бандиты спешились и отошли. Они располагались на отдых. Было очевидно, что они здесь не впервые. Вытащили из зимовника кизяки. Двое пошли за водой. Около зимовника, где уже начала появляться тень, разостлали одеяло... Почти все они были пожилые, все калмыки... Только этот молодой... Где она могла видеть его? И вдруг она вспомнила всадника, ехавшего в Харгун-кинский хурул весной. Конечно же, это он ранил Ибеля.

— Пойдем,—сказал пожилой калмык,— я буду с тобой разговаривать.

Ксения медленно последовала за ним.

— Садись.— Он сел в тени зимовника, указав ей место напротив.

Ксения опустилась на одно колено.

— Так, Кюкин-Царцаха... Ты меня не узнал? Память у тебя

короткий... Я же тебя два раза встречал. Помнишь кибитку, гдеты был с русским ямщиком? В степи гроза был, а ты бога обманул с папиросой, я тебе сказал тогда — молодец. Другой раз вспомни — гелюнг ехал около кургана, с тобой немножко разговаривал, папироса твоего курил... Мой конь тогда хотел кушать, а ты не позволял...

Ксения тихонько ахнула.

— Кюкин-Царцаха свой добрый дело не помнит? Ты меня спасал тогда. Куда я пойду без лошади? Пока я жив, это помнить буду. Я бы тебе подарок большой сделал, самого лучшего коня тебе подарил... Но нет у меня ничего.— Он взял ее за руку.— Не бойся, говорю, не бойся! Озун ничего тебе не сделает. Ой! Какой же рука у тебя холодный! Почему молчишь? Зачем ты сюда приехал?— Он тихонько опустил ее руку и осторожно погладил по голове.

— Саранчу искала...

— А нашла Озуна!—Он засмеялся, потом вдруг задумался, глубоко вздохнул и сказал: — Ведь я тоже... как саранча.

Это был худощавый, совершенно бронзовый мужчина с типичным калмыцким лицом — с выдающимися скулами, плоским приподнятым носом, с тонкими бровями и очень живыми раскосыми глазами. Крупный малиновый рот, упрямый подбородок, на висках седина, волосы коротко острижены.

— Что у тебя там, в сумке?

Ксения молча выложила перед ним все: блокнот, карандаш, компас, морилку, иголку с нитками, пинцет, перочинный нож, тридцать семь рублей и несколько пустых пробирок. Озун внимательно рассмотрел каждую вещь и спросил, для чего служат пинцет и компас.

— Это я у тебя возьму,— сказал он, указав на иголку с нитками,— остальное клади обратно... Деньги тоже возьми,— прибавил он, заметив, что Ксения их оставила.— Мне деньги не нужно. У меня вот здесь пять тысяч!— Он хлопнул себя по затылку.— Раньше один калмык на базаре тринадцать рублей стоил, а сейчас— пять тысяч! Хороший цена?

— Ты не стоишь ни одной копейки.

— Как?!— Озун нахмурился.

— Самый дурной человек стоит дороже денег. А пять тысяч — цена за трудную работу, чтобы поймать тебя.

— А-а... — он улыбнулся.— Да, поймать Озуна трудно, очень трудно.— Он взял морилку и, посмотрев на лежавших в ней мертвых жуков, спросил: — Там такой лекарство, какой ты даешь цар-цаха?

— Нет, это другое. В степи царцаха кушает лекарство и умирает через несколько часов, а здесь совсем не мучается — один-два раза вдохнет и сразу конец.

— А ну, покажи.

Озун сгреб подвернувшегося саранчука и протянул Ксении. Когда саранчук, посаженный в морилку, вытянул ножки, Озун перестал улыбаться и долго качал головой и встряхивал морилку, желая убедиться, что саранчук погиб окончательно.

— А если это скушать?

— Надо знать сколько. Если мало скушаешь — только вырвет.

— Папашка-мамашка есть у тебя?—спросил он вдруг.

— Нет.

— Это по-русски сирота будет? Плохо. Я тоже сирота. У меня никого нет. Я двадцать пять лет на каторге сидел.

— За что?

— Сборщика налога мал-мал ударить хотел, а получилось — убил. В тысяча восемьсот девяносто втором году... совсем молодой я был тогда. Деньги он с папашки требовал, а денег не было. Он его бить стал. Я и ударил сборщика. Он мертвый стал, я в степь убежал и грабил купцов. Потом второго сборщика убил, уже нарочно. Меня поймали и —в Сибирь.

— А зачем же ты после каторги опять бандитом стал?

— Сам не думал. Так получился, а теперь уже деться некуда.

— Как это некуда? Ты бы сдался. Может быть, тебя простят... Он покачал головой.

— Теперь уже не простят, хорошо знаю. Давай чай пить, чай уже готов.— И он крикнул товарищам, сидевшим в стороне, чтобы ему принесли чай.

— Я не хочу чаю,— сказала Ксения.

— Что так? Или я такой поганый, что со мной чай пить нельзя?

— Ну хорошо, налей.

Она выпила чашку и посмотрела на солнце.

— Домой хочешь?

— Да.

— Сейчас поедешь. У меня к тебе еще дело есть... Ты мне немножко лекарства давай.

— Какое?

— Какой царцаха сразу убивает,— он показал на морилку.

— Что ты? Зачем?

— Царцаха жил хорошо, умирает плохо. Озун жил плохо, умирать ему надо хорошо —- сразу.

— Нет, это я не могу... Что ты придумал...— оказала ошеломленная Ксения.

— Тебе не все равно, если Озун сразу помрет,— тихо сказал он.— Хочешь, чтобы он, как царцаха, лежал на степи, мучался?

— Нет, нет и нет!—воскликнула Ксения.— Ты должен еще жить, но не так, а по-другому. Иди, сдайся, тебя простят.

— Тсс... Не шуми, глупый ты девочка,— сказал он тихо и строго.— Мой разговор никто слушать не должен. Жить мне дав-

но нельзя. Я хуже царцаха. Ты его не жалеешь, меня жалеть тоже нельзя. Помнишь, ты тогда у кургана сам говорил — царцаха не понимает, что он вредный. А ты его все равно убиваешь. А Озун про себя это давно знает. Сдаваться я уже не могу...

— Но почему?

— Почему, почему... Вот царцаха. Он вредный. Все его знают, все его видят. А есть такой сорт царцаха, который потихоньку ходит, себя другом показывает. Такой царцаха и сейчас еще много есть, а когда я с каторги пришел, еще больше был, и большевиком назывался такой царцаха. Только я тогда много не понимал, а думал, что все большевики — это царцаха., и воевал против них вместе с казаками и белогвардейцами. Когда гражданский война кончался, объявление делали: кто оружие сдаст, того прощать будут. Я сразу сдаваться пошел. Только никто меня не прощал... Был у нас во время гражданской войны Саранг, бандит большой. Куда он девался, не знал я, и вот сдаваться прихожу, Саранг меня встречает и оружие мой берет. Эге, думал я, это хорошо! Раз Саранга прощали и работа важного ему давали, значит мне тоже плохо не будет. А меня стрелять хотели, еле живой я остался. И шибко злой я стал тогда. Один только слово «большевик» мне скажи, я уже за наган хватался. Потом слушаю — говорят, Ибель Сарамбаев живой, прощали его, живет хорошо. Сейчас председатель аймака он в Харгункинах. Он тоже у генерала Улагая был. Удивился я — почему его прощали, а меня убивать хотели? Узнал я этот дело. Этот самый Саранг никому про себя ничего не оказал, кто он раньше был, а когда меня встречал, очень боялся, что я его выдавать буду. Потом, когда я сдавался, меня на расстрел таскал. Не мог я терпеть, что Саранг живой. Зарезал его два года назад. С тех пор часто думал я, что ошибся—настоящий большевик неплохой, и много людей я зря кончал. Теперь только когда гонют меня или прямой опасность есть, стреляю. Уже в этот год я никого не убил и убивать не хочу... Помнишь, ты в кибитке со мной араки пил? Тогда туда большой мужчина приехал. Ты уезжал, он долго оставался, голову свою высоко держал, большевиком себя показывал. Не хотел я, чтобы кто-то еще, как Озун, ошибался. Но не убил я его, а верхом на него садился и бил его крепко нагайкой.— Озун замолк и вдруг, улыбнувшись куда-то в пространство, полез за пазуху и вытащил небольшой сверток,— Нынче весной я чай пил в одном кибитке. Приехал туда милиционер молодой. Пугался я сразу. Думал — сейчас за ним отряд придет, стрелять его, наверное, надо и бежать скорей. Смотрю, никого больше нет, а милиционер всем «менд» сказал, мне руку дает, рядом пить чай садится и новости всякий рассказывает. Очень интересный милиционер. Сказал он потом хозяину — кочевать больше не надо, всегда на одном месте жить. «Ты, наверное, крепко с урусами дружишь,— я сказал,— забыл ты разве, что

калмыки всегда кочевали? Зачем всегда на одном месте стоять? у калмыков свой закон, у урусов свой. Это помнить всегда надо», д милиционер говорит: «Не так это. Калмык и русский человек— одинаковый человек. Только русский человек ему теперь всегда помогает. Правда у всех народов одна, только дорога к нему у одного народа длинный и трудный, у другого короткий и легкий». Перестал я его тогда бояться и даже спрашивал так про себя: «Как ты один на степь едешь и Озуна не боишься? Если он тебя встречает, обязательно убивает, потому что наган у тебя есть и милицейский форма ты надел». А милиционер ответил: «Если так случится, плохо мне будет, а еще хуже для Озуна. Слышал я, он умный человек, и никак не понимаю, почему он против советской власти ходит. Наверное, не знает Озун, что такое советская власть, а знал бы, никогда оружие не поднимал на него». Тогда я спросил: «А если бы ты Озуна встречал, убивал бы? У Озуна, может, свой правда тоже есть». А он так говорит: «Озун всем жить мешает, потому он умирать должен». Очень мне тогда обидно было, и хотел я его застрелить... А он на меня как на друга смотрел и вдруг мне... вот это дает.— Озун развернул сверток и показал Ксении небольшой кусок розового мыла, понюхал его, улыбнулся, бережно завернул в тряпицу и положил за пазуху.— Правду он мне сказал тогда. Много я плохих дел сделал. И плохо мне, что я это понял. Лучше бы, как он,— Озун указал на кишевшую вокруг саранчу.

Он помолчал.

— Калмыцкая пословица есть: «Делатель должен кушать дело свой». За все, что я сделал, мне или расстрел, или каторга до самой смерти. Жил я на свете пятьдесят лет и половина на каторге сидел. Хватит. Душа больше не терпит тюрьма. Лучше я еще три дня буду в степи, чем. до самой смерти в тюрьме. Охота за мной сейчас очень большой, это я тоже знаю. Вот смотри,— Озун показал ей небольшой шрам на левой руке,— первый раз за пятьдесят лет меня пуля шальной оцарапал. Я раньше песню пел — огонь, вода меня не возьмет. Теперь вижу: врет мой песня. Смерть рядом сейчас ходит. Сам я хочу умирать и сразу... Я твой лекарство сейчас кушать не буду. Жить буду, пока не поймают. Когда поймают, бояться не буду — сразу глотаю его, и нет Озуна. Я все тебе сказал.

— Ты можешь умереть и без лекарства. У тебя есть оружие.

— Голова есть у тебя? Думай немножко-немножко... Твой большевик будет ожидать, когда Озун себя стреляет, потом у него наган возьмет? Если успею, стрелять себя буду, а если нет? Думай, говорю! Отнимать у тебя этот лекарство я не могу, надо знать, сколько его кушать, чтобы сразу помирать. Думай еще немножко, пожалуйста. Вот если бы ты сам, как Озун, прожил, что

ты сделал бы? Помнишь, ты у кургана сказал: если бы царцаха сам себя убивал, хорошо бы это был. Думай, говорю...

Ксения сжала виски. Ей казалось, что ничего труднее и страшнее,

чем эта просьба, в ее жизни не случалось.

Наконец она вынула из потайного кармана пробирку со стрихнином,

которую приберегала для себя, и дрожащей рукой протянула Озуну.

Озун поспешно спрятал пробирку за пазуху и глубоко вздохнул:

— Ханджанав![26] Теперь помирать буду, Кюкин-Царцаха помнить буду.

Он сам привел ее лошадь, подтянул подпругу и повернул стремя, приглашая ее в седло, а когда она села, тихонько снял висевшую на ее руке нагайку и надел ей другую, с рукояткой, отделанной серебром.

— Зачем это?

— Такой у нас закон есть: хорошего друга встретишь — меняй с ним нагайки.

— Менде-сяахн!— Ксения подала ему руку.— А может быть, ты явишься? Умереть никогда не поздно.

Он покачал головой.

— Прощай, Кюкин-Царцаха. Живи счастливо, я счастливо умирать буду.

Ксения медленно поехала через площадь, кишевшую саранчой. На душе у нее было тяжело... Там, у зимовника, оставались люди, обреченные на смерть. Могли ли они не думать об этом?

— Ширр!.. Шерр!.. Цвишир!..— все еще совещались скворцы. Лошадь ступала осторожно, навострив уши на саранчу. Ксении казалось, что она стоит на месте, а земля уходит из-под ног лошади, и у нее сильно кружилась голова.

А саранча, тоже обреченная на смерть, продолжала двигаться навстречу, радуясь своему бытию и не сознавая, кто она, куда и зачем движется. Ее мчали ноги.

Солнце склонялось. Степь клокотала.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Ксения стояла у входа в палатку и тосковала; более отвратительного зрелища, чем простой машин, как ей казалось, она не видела.

Помоны стояли с бессильно опущенными шлангами-рукавами. Рабочие попрятались от зноя под телеги и не подавали голоса.

Вокруг кишела саранча. Дул горячий ветер. Солнце стояло в зените, безжалостное, раскаленное... А на горизонте сверкало огромное синее озеро. В нем отражались густые кроны деревьев, благодатная тень. Ксения видела даже легкую рябь на воде. Озеро было не так далеко. Казалось, стоит проехать версты три, не больше, и будет вода, будет работа, будет жизнь... Но Ксения не трогалась с места. Она знала, что это мираж, обыкновенный мираж, который никого в отряде не обманывает...

Так случалось теперь часто.

Уже в половине июля солнце высушило большую часть худугов, и люди, уезжавшие за водой на заре, возвращались к вечеру, а то и на другой день. Каждое ведро воды в отряде учитывалось, и все следили, чтобы ни одна капля не проливалась даром, а особенно Инджи. Ксения слышала, как утром он долго ругал молодого парня: тот недостаточно плотно заткнул бочку, из нее капала вода.

Накануне мимо стана Ксении проезжал отряд Кулакова — пятнадцать человек. Они тоже страдали от жажды. Кулаков послал одного милиционера спросить у Ксении, не может ли она напоить его людей и коней. Воды было очень мало, но Ксения сказала Ребджюру, чтобы он дал людям, а для коней у нее нет.

Посланный Кулаковым замахал руками, чтобы товарищи его подъехали, а сам начал пить. Как жадно он пил! Ксения улыбнулась ему, когда он сказал «спасибо» и облегченно вздохнул, вытирая руками лоб. Она не стала ожидать других, ушла в палатку. Встречаться с Кулаковым ей не хотелось. Пускай напьется и — скатертью дорожка.

У него тоже трудная работа, но все-таки она помнит и такое, отчего у нее до сих пор пальцы сами сжимаются в кулаки, а брови так и едут к переносице.

Саранча шла теперь беспрерывно со всех сторон и съедала начисто не только подпаленную солнцем траву, а все доступное ее зубам, что попадалось на пути. Она уже съела марлевый сачок, а от Ксениного байкового одеяла оставила на память несколько жалких лоскутков.

Удивительное существо эта саранча! Она ела совсем не потому, что испытывала голод, ей просто нравилось жевать. Ведь оставляемые ею испражнения состояли из почти непереваренной травы. Она просто прогоняла травяную жвачку через желудок!

Умирая, саранча страдала, как и все живое. Проглотив песчинку яда, она пьянела, спотыкалась, забиралась в трещинки земли и паучьи норки и лежала там, изредка пошевеливая ножками и усиками, пока не наступала смерть. Ксения никогда не смеялась над ней, хотя и убивала ее убежденно.

Когда простои вывели из себя и Ксению, и рабочих, они стали пускаться на выдумки — днем набирали горстями саранчу и бросали ее в костры, а по вечерам, когда саранча собиралась кулига-

ми в разные углубления, в норки, под кустики на ночевку, зажигали вокруг нее траву. Рыли они и канавы, но лопат в отряде было мало.

Гнали саранчу люди и во сне; об этом часто рассказывали и сами рабочие, это слышала и Ксения, иногда совершавшая ночной обход стана,— рабочие бредили саранчой.

Бредила и Ксения. Ее видения были всегда одинаковы — вся степь от горизонта до горизонта красно-кирпичного цвета; саранча двигалась на лагерь Ксении со всех сторон, съедала траву, быков, телеги, бросалась на палатку и, наконец, на Ксению.

Ксения вскакивала в ужасе, вся в испарине.— «Нет, это сон! Никакой саранчи».

Кругом покой и холод. Зубы выбивают мелкую дробь.

Натянет на себя плащ Ксения и только закроет глаза — сразу исчезают тьма и тишина, снова со всех сторон наступает на нее саранча, а Ксения уже не может встать, не может убежать от нее! Так кружится голова! Нет! Невозможно уснуть! И как болят треснувшие от жары губы... На зубах хрустит песок, в носу запеклась кровь. До чего же тяжко! До чего тоскливо! До чего же жалко самое себя! И так лежит Ксения, устремив в темноту взор, и слушает, как откуда-то издалека доносится задумчивый серебряный голос сверчка-пустынника...

В половине июля отряд заканчивал работу на южной окраине аймака. По расчетам Ксении, до окрыления саранчи осталось около недели. За все время, что она была в степи, ни один человек из улуса не вспомнил о них, и Ксении это было неприятно. Особенно досадовала Ксения на Обуши Арашиевича Арашиева; он и весной и позже обещал заглянуть в степь, но так и не приехал.

Расчеты Ксении оказались правильными: на восьмой день с утра к ней прибежали с новостью — «царцаха снимает рубашку».

— Теперь уже царцаха бешмет надел, рукава большие, красивые,—оказал Ребджюр.

Ксения пошла в степь. Там саранча, прекратившая движение, приступила к последней линьке: массы насекомых висели на траве вниз головами. На спинках у них лопалась кожа, и саранча вылезала из нее, как из футляра,— огромная, головастая и уже не кирпично-красная, а коричневато-серая. Упираясь передними лапками в стебель, она вытаскивала вторую пару ног, а затем освобождала крылья и заднюю часть тела.

Покинув старое платье, она отползала чуть в сторонку и, повисая на задних ножках, расправляла блестящие, прозрачные, веерообразные крылышки для просушки. Так она висела без движения несколько часов, мягкая, беспомощная, уязвимая.

Ксения приказала Ребджюру прикатить свободные бочки, чтобы давить ими линяющие кулиг и.

Еще пять дней провела Ксения в степи за этим занятием и, когда над отрядом стали пролетать многочисленные стаи саранчи, объявила конец работе. Все были рады — все устали, всем хотелось скорее домой — в родные кибитки.

Тем временем заведующий Шарголским земельным отделом Обуши Арашиевич Арашиев собрался наконец посмотреть, что делает инструктор области на краю подведомственного ему улуса. Он не собрался бы это сделать, если бы область не запросила его по телефону о ходе саранчовых работ и если бы в улус не явилась рабоче-крестьянская инспекция, которую интересовало решительно все. Председатель исполкома вызвал Арашиева и предупредил, что через несколько дней будет заседание, на котором он, Арашиев, должен сделать доклад о борьбе с саранчой. А как сделаешь такой доклад, когда не имеешь никакого представления, как борются с саранчой в улусе?

Он выехал спозаранку на лепкой тачанке, запряженной сытой лошадкой, но доехать до Салькын-Халуна в тот же день ему не удалось: слишком много встречал Обуши Арашиевич на пути старых друзей и знакомых, слишком часто пришлось ему соблюдать правила степного приличия и пить араки, до которой он был охотник: кроме того, ехать через степь, где было осадное положение, следовало только днем.

Поэтому он прибыл в Салькын-Халун только на четвертые сутки, как раз когда отряд Ксении стоял в аймаке в ожидании расчета, а саранча летела на Кубань.

— Здравствуйте, товарищи!— сказал Арашиев.— Почему вы здесь, а не в степи? Мы приехали посмотреть вашу работу. Как? Вы уже кончили? Почему?

— Да вот никак не могла уговорить саранчу, чтобы она не окрылялась до вашего приезда.

Ксении было досадно. Она так его ждала в свое время!

— Что же теперь делать?— Обуши Арашиевич часто-часто замигал и развел руками.

— Могу вам предложить проехать в степь и посмотреть на мертвую саранчу,— скрепя сердце сказала Ксения: ей совсем не хотелось возвращаться туда, где уже все было пусто.

— Ну хорошо, хорошо...— Обуши Арашиевич повеселел, а Ксения загрустила: вместо того чтобы сегодня же ехать в Булг-Айсту, придется неизвестно сколько времени сопровождать Арашиева.

— Может быть, вы подождете часа два,—сказала она,— я закончу ведомость и отпущу рабочих по домам. Они ведь тоже устали.

— Два часа? Нет! Как можно! У меня времени нет. Я очень тороплюсь! Рабочие могут ожидать, ничего им не сделается.

«Пятьдесят человек по милости одного должны торчать в аймаке лишние сутки!» — подумала Ксения, с трудом сдерживая гнев и сложила бумаги.

Она предложила Арашиеву поехать верхом—это и скорее и удобнее при обследовании. Но Арашиев не любил ездить верхом.

Давно приевшаяся Ксении картина гибели саранчи привела Арашиева в подлинный восторг. Они ехали по дороге и пока еще не достигли самых интересных мест.

— Значит, мы спасли улус!— воскликнул он.

«Именно ты и спасал!»—подумала Ксения, но сказала вполне деликатно:—Далеко не спасли, а только немного сократили убытки, которые она причинит. Кроме того, мы показали населению химический способ борьбы. На будущий год уже не будет так трудно организовать эту работу. На Шарголе все теперь знают, для чего и как нужно работать. Но Угатаевский улус отказался от борьбы, а теперь его саранча прилетит и на Шаргол, и к соседям! Кстати, нужно теперь же подумать, как оборонять Булг-Айсту в случае, если на нее будет саранчовый налет. Если бы вы сделали об этом сообщение исполкому...

— Конечно, конечно, как-нибудь сделаем...— он хлопнул Ксению по плечу.— Спасибо, товарищ! Я все видел, хватит! Поедем обратно,— и хлопнул ее еще раз.

— Как обратно? Раз уж поехали — надо посмотреть самое страшное место. Воды у нас совсем не было, мы загнали саранчу в канаву и забросали землей. Мы разроем канаву, и вы, посмотрите, сколько саранчи! Какая это была трудная работа!

— Я верю вам. Все понятно и здесь. У меня, знаете, времени мало. Я все видел, ладно. Вы только мне дайте маленькую ведомость, сколько гектаров обработали, сколько аппаратов, рабочих, сколько дней работали...

Сделав всего пять верст по проезжей дороге, тачанка повернула в Салькын-Халун.

— Вы знаете,— запищал Арашиев над самым ухом Ксении,— у меня очень веселое настроение! Я хочу петь и петь!— И он запел так, что даже ямщик обернулся и засмеялся, подмигнув Ксении.

Арашиев вдруг замолчал и приказал ямщику повернуть к хотону.

— А мы там долго будем?— спросила Ксения.

— Пару минут, одно маленькое, совсем маленькое дело и поедем,— уверил Арашиев.

— Ну, пару минут куда ни шло... Я волнуюсь — рабочие ждут нас...

— Подождут! Подождут ваши рабочие! Что им делать! Вы знаете — у меня очень веселое настроение!

Как она и опасалась, в хотоне у Арашиева нашлись родственники и знакомые. Пара минут превратилась в несколько часов: по случаю прибытия дорогого гостя зарезали козла, и, пока мясо варилось, Ксения сидела, как арестованная.

Пир начался в сумерки. Ксения очень хотела есть. Несмотря на мрачное настроение, она энергично вылавливала ножом куски мяса из крепкого, как вино, бульона.

После длительного недоедания бульон немного опьянил Ксению, но в Салькын-Халун она доехала бодрствуя: зато Обуши Арашиевич, хвативший араки и здесь, мирно спал у нее на плече.

Ксения сдала его Муталу и пошла в школу. Посреди крыльца крепко спал Ребджюр; он даже не шелохнулся, когда Ксения перешагнула через него. Только закончив ведомость, она легла, впервые за это время расстелив плащ не на земле, и почувствовала, что устала как никогда. Она спала все тем же свинцово-тяжелым сном. Как всегда, ей снилась пешая саранча, надвигающаяся со всех сторон и поглощающая на своем пути все... Как всегда, сна просыпалась, вскакивала, оглядывалась, и, как всегда, у нее кружилась голова. Только на этот раз на зубах не хрустел песок и не было слышно сверчков.

Рано утром Ксения позвала рабочих получать деньги.

Арашиев отлично выспался и, зайдя в исполком, удивился, что Ксения уже закончила работу.

Он предложил ей ехать в Булг-Айсту вместе с ним, после обеда, а пока ему нужно посетить еще один хотон, где у него осталось «одно маленькое дело». Ксения отказалась. Она была уверена, что Арашиев приедет в Булг-Айсту значительно позже на сквозных, чем она на перекладных.

Рабочие толпились около школы, когда она вышла со своими вещами.

— Ребджюр,—сказала она,— послушай, что я скажу еще один и последний раз, и все переведи рабочим. Я сейчас уезжаю совсем, и мы уже никогда не увидимся, но я всегда буду помнить, как мы боролись с саранчой. Скажи им большой ханджанав за то, что они хорошо работали, и пусть на будущий год, когда снова придет саранча, каждый из них научит хотя бы одного товарища, как ее нужно уничтожать. Царцаха нужно прогнать отсюда навсегда, и у каждого из вас должен быть такой дом, как у Цимбилева, а около дома сад. В Булг-Айсте для вас растят деревья. До свиданья.

Пока Ребджюр пересказывал слова Ксении, она уложила вещи на подводу и села.

Ребджюр подошел к ней.

— Ну, что же ты теперь будешь делать, Ребджюр?— спросила Ксения.

— Учиться пойду, начальник. Это лето я много писал, теперь все буквы хорошо знаю, надо дальше...

— Вот и правильно!— Ксения вытащила из кармана блокнот.

карандаш и перочинный ножичек.— Возьми на память, Ребджюр

Ханджанав!— просиял Ребджюр. Он всегда с восторгом смотрел на этот ножичек, но не смел и мечтать, что станет его обладателем.

Ну, до свиданья!—-Ксения тепло пожала ему руку.

Остальные рабочие подошли к ним и все наперебой протягивали Ксении руки. И она пожала все пятьдесят.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Впервые мысль о самоубийстве пришла к Озуну весной, когда его оцарапала пуля. Тогда, после погони, бандиты укрылись в одном из зимовников. Озуна немного лихорадило от раны, он сидел у костра. Кто-то из товарищей притащил найденного в щели серого скорпиона.

Скорпиона положили на землю, и Багальдан, самый молодой и веселый, предложил окружить скорпиона кусками горящего кизяка, чтобы посмотреть, что он будет делать.

Почувствовав жар, скорпион пополз в противоположную сторону, но там оказалось то же. Тогда скорпион начал метаться и в конце концов вернулся к центру, изогнул свое длинное членистое брюхо кверху и вонзил жало в собственную голову.

Багальдан пошевелил скорпиона соломинкой. Он был неподвижен.

Принесли еще двух скорпионов и проделали с ними то же. Один из них, как и первый, вонзил жало себе в голову, а другой попытался перелезть через кизяк, но сгорел. Бандиты не удивлялись этому. Они все с детства знали о том, что скорпионы себя убивают, и думали даже, что они делают это вполне осмысленно. Так думал и Озун. Но в этот вечер смерть скорпионов не развлекала его, как товарищей, а наоборот, заставила подумать о том, что и они все, как эти скорпионы, не могут никуда уйти.

Поужинав, бандиты легли спать. Озун продолжал сидеть у очага и думал о скорпионах и о многом другом, время от времени приподнимая грязную повязку и дуя на рану.

Он думал тогда об амулете «банха-ракшайн-бу», который носил с раннего детства на шее в красной ладанке против злых духов, болезней и препятствий, мешающих человеку жить счастливо.

Он молился своему бурхану Маха-гала и ездил только на угодной этому бурхану лошади — гнедой с белой лысиной.

До сих пор бурханы и ладанка помогали ему: Озун никогда не был ранен и не болел. А разве мало пуль просвистело над его головой? Разве мало погибло его товарищей?

Голодный и рваный, без копейки денег вернулся он с каторги! в Морнэ-Хулдан. Там он надеялся найти попутчика на Шаргол.я Идти туда пешком в зимнюю пору было невозможно. Морнэ-Хул-дан был пуст — в степи уже несколько дней бесновался шурган^27. Никто из калмыков не решается в такую погоду пуститься в дорогу ведь шурган может гнать целое стадо, как сухую траву.

Хотел Озун как-нибудь прожить на Шарголе до весны, а потом уйти в Мочаги, ломать соль на ильменях. Там ведь всегда калмыки находили себе работу. И жить он хотел до самой смерти совсем потихоньку.

И вот в такое время и подошел к Озуну человек в бурке и высокой папахе и спросил, кто он и куда собирается.

— Сейчас в степь ходить не надо,— сказал он.— Сейчас каждый здоровый мужчина помогать народу идет. Царя теперь нет. Временное правительство теперь есть, казачий атаман Бирюков теперь есть, вместе с правительством будут они теперь порядок кругом делать. Помогать им надо. Все казаки сейчас помогают, и ты должен.

— Пускай казаки помогают, а я калмык простой,— сказал Озун.— С каторги я пришел, отдыхать Mine теперь, пожалуйста, надо.

— Ты тоже казак. Калмыков нет уже, а есть «новые казаки». Новые казаки и старые поклялись в дружбе жить и вместе порядок делать. Давай, говори, как звать тебя и сколько лет тебе. Я тебя записывать буду, а пойдешь ты в Астрахань, прямо в калмыцкий полк. Там тебя одевать будут и кормить, много товарищей там найдешь.

Так и пришел Озун в полк и, правда, очень был рад, что он здесь не один. Только недолго он там жил, наверное, одну или две недели.

Повели Озуна с товарищами в Покровский хурул. Там пушки стояли. У Казачьего бугра тоже пушки. У Армянского моста еще пушки. У Луковского моста опять пушки. Кругом много солдат — старые и новые казаки.

И приказали начальники ночью из пушек стрелять прямо в кремль. Там два человека — ревком и стачком засели. Они оттуда Комитет народной власти ругали и скандал кругом делали. Озун помнил, как сразу после первого выстрела наполнился город воем долгих и тревожных гудков и народ выбегал на улицу и метался туда и сюда.

Много дней шел бой в городе. Магазины горели. Гостиный двор горел. Вечерний базар горел, дома простые тоже горели. Дым и огонь кругом, и никто пожар не тушил.

А когда новых казаков окружили, они начали разбегаться. Озун хотел с товарищами в поезд сесть, куда-нибудь подальше уехать, но только один эшелон ушел. Ледокол «Каспий» пришел

под мост и обстрелял железную дорогу! Тогда Озун бежал обратно в Покровский хурул, оттуда на речку Болду, в камыши. Сто лет там можно жить, и никто не найдет! После туда еще много разного народу прибежало — и урусов, и калмыков. Рассказывали они, что ревком и стачком разбили калмыков, а уральские казаки, что на помощь в Астрахань шли, обратно вернулись. Сам князь калмыцкий Тундутов в степь бежал, там опять будет войско калмыцкое собирать.

А Озун из камышей убежал в степь, а оттуда на Дон. У Краснова в армии был, а осенью восемнадцатого года подался под Ено-таевск, а там... Крутом разные банды ходили, кто себя красным, кто белым называл, а один раз Озун даже какую-то зеленую банду встретил. Думал Озун тогда много и совет с товарищами держал.

— Па русскую правду-мравду плевать надо!—говорил он.— Надо свою, калмыцкую правду искать, а какая она — красная или зеленая, все равно. Где много калмыков, там и калмыцкая правда.

Поехали ни генерала Улагая искать. Полк у него калмыцкий был—две ысячи сабель, он под Давстой стоял. Озун сам с Улагаем говорил тогда:

— Давай соберем наш народ, уйдем от улусов в Сибирь. Там много земли свободной. Монголов там тоже много. С ними жить будем, пожалуйста. Пускай урусы друг с другом дерутся. Зачем калмык должен в чужую драку лезть?

Не захотел генерал Улагай никуда уходить.

— Или забыл ты,— сказал он,— старинную калмыцкую пословицу: «Незнакомый начальник — тигр, незнакомая местность — ад». И еще есть одна пословица: «В привычной стране грубый холст мягок, а шелк незнакомой местности — не лучше холста». Если уйдем мы от урусов, там еще кто-нибудь на нас верхом сядет. Давай скорей на коня, бери саблю и помогай большевиков бить. Обещает нам Деникин, хорошо будет калмыкам жить, если они большевиков прогонят...

Но и с Улагаем недолго Озун ходил. Большевики разбили Улагая. Из двух тысяч только шестьсот человек осталось... А из двадцати товарищей Озуна только девять. Опять советовался с ними Озун. Решили ни к кому больше не ходить, а отдельно держаться. Наверно, теперь недолго осталось: калмыцкий народ не захочет беспорядок терпеть, наверно, скоро в Сибирь тронется...

Когда затравленные и голодные улагаевцы мерзли в развалинах какого-нибудь зимовья, а по степи мчался неистовый ветер, они невольно вспоминали свои кочевья. Тосковал о кибитке и сам Озун; он вспоминал в такие минуты детство, и, как это ни странно, даже каторгу: даже там, на нарах, с кандалами на ногах он имел свое место, а нынче для него нигде места нет.

Вскоре после окрыления саранчи пришла очередь Багальда-на ехать в хурул за провизией. С тех пор как арестовали гелюнга, бандиты ездили за провиантом только по ночам.

Когда Багальдан выезжал из хурула с двумя мешками, навьюченными на лошадь, которую он вел в поводу, милиции удалось его задержать.

Кулаков начал с того, что поздоровался с Багальданом за руку и предложил ему закурить, а потом заговорил с ним так, как будто Багальдан не бандит и конокрад, а порядочный, симпатичный человек.

Он попросил Багальдана помочь ему в очень важном деле — ликвидировать банду. Если Багальдан поможет, он будет помилован. Конечно, заставить его это сделать никто не может, но если он откажется, то теперь же будет отправлен прямо в тюрьму, потому что он конокрад, убежал из-под ареста, стал бандитом и ранил харгункиновского председателя.

Говорили с Багальданом и калмыки-милиционеры, и все уверяли, что если он поможет им взять банду, он сделает большое добро для всего народа.

Багальдан думал недолго, потому что в банду он попал, только боясь тюрьмы, ничего против советской власти не имея. И вот ему предлагали такой выход, о котором он не смел и мечтать. И он согласился...

...Багальдан сообщил своим, что отряд милиции распущен на трехдневный отдых, а начальник уехал в Булг-Айсту. Поэтому Озун решил тоже отдохнуть и отоспаться. Посоветовавшись с товарищами, он избрал для этого тот самый зимовник у Двенадцати худугов, тде когда-то произошла его встреча с Кюкин-Царцаха.

К вечеру в степи сильно похолодало. Добираясь к Двенадцати худугам, бандиты, порядком голодавшие в последнее время, продрогли и с нетерпением ожидали ужина. В мешках, доставленных Багальданом, были сушки, хурси, плитки чая, мука и спички, а в зимовнике они нашли масло, большой кувшин с аракой и крупного барана.

Как всегда, Манчжи и Багальдан взялись готовить ужин. Остальные, в том числе и Озун, занялись починкой одежды, обуви и стремян.

Когда ужин был готов, все расположились общим кругом. Разговоров на этот раз было мало, все были голодны. Озуну дали голову барана — самую почетную часть: он вспомнил, как доверчиво бежал баран за своим убийцей, и не мог есть ее, а передал Манчжи. Багальдан подсел к Озуну и тихонько оказал, чтобы Озун повременил посылать к гелюнгу за провизией: милиция часто шляется около хурула. Озун молча выслушал его и спросил, напоены ли кони и кто сегодня ночью будет дежурить.

Северный ветер так завывал за стенами зимовника, что пожилой Манчжи Эрдниев поднялся нехотя, чтобы идти на дежурство, Багальдан предложил ему оставаться, взамен пойдет он, более молодой и здоровый. Озун согласился.

Бандиты стали укладываться спать. Озун ушел в глубь зимовника и расположился рядом с Манчжи.

Фонарь был погашен, и зимовник погрузился в кромешную тьму. Сквозь проломанную крышу, дыры и щели в стенах со свистом прорывался ветер. Он примчал сегодня к Озуну какой-то удивительно знакомый, тоскливый напев, заставил долго лежать во тьме с открытыми глазами и вспоминать, откуда он. И Озун нашел его на самом дне своей памяти. Это была старинная калмыцкая песня:

Лучше, если дочь не родится или не останется живою, Если она родится, лучше будет, если она тотчас умрет! Очень хорошо, когда поминки совпадают с рождением! Очень хорошо, очень хорошо!

Эту песню в раннем детстве пела забитая молчаливая женщина, ничтожное существо питавшееся объедками мужчин, никогда не садившееся у очага с отцом и гостями, существо, которое всегда спало на земле у ног отца,— мать Озуна!

Почему Озун не вспоминал ее до сих пор? С восьми лет, когда отец впервые посадил его на коня, Озун перестал обращать па нее внимание. А сегодня ему хотелось быть около нее...

Озун вспомнил и красивицу Саруу — двенадцатилетнюю девочку с длинными волосами, которую он собирался украсть и сделать своей женой. Если бы не убийство сборщика албана, так оно и было бы...

Кажется, еще никогда Озун так не тосковал, слушая ветер, будивший воспоминания далекого прошлого, и от этого у него так болела грудь, что он встал и вышел из зимовника.

Была черная, беззвездная ночь, и Озун шел вперед на ощупь, пока не наткнулся на какую-то кибитку. Он откинул кошму у входа и видит: горит очаг, а вокруг него сидят трое —отец и два царских чиновника. Сзади, как тень, мать Озуна стоит. «Вот хорошо! Значит, я не убил сборщиков»,— подумал Озун, зашел в кибитку и сел у очага. «Ну теперь ты будешь платить албан?— спрашивает один из чиновников.— Больше тридцати лет я ждал!» И так страшно засмеялся, что Озуну стало холодно. Мать подошла к нему и запела:

Лучше бы, лучше, если бы ты, сын мой, не родился! Жалко, жалко, что, родившись, ты тотчас не умер! Очень ведь хорошо, когда поминки совпадают с рождением!

Вырвался Озун из объятий матери и без оглядки побежал в степь, хотел кричать, но голоса у него не оказалось, а когда, наконец, закричал, весь в поту проснулся и своим криком разбудил Манчжи Эрдниева и рассказал ему свой сон.

— Не спи больше на спине, не думай. Умирать все равно всем придется...

Манчжи заснул, а Озун опять думал и думал...

Потом захотелось ему выйти из зимовника и подышать ветром.

Вышел Озун из зимовника и удивился, что уже день настал — солнце так ярко светит, в стороне белая палатка стоит, с холма какой-то всадник на белом коне спускается, а вокруг Двенадцати худугов кишмя кишит саранча.

«Как же так,— думает Озун,— царцаха уже улетал, а теперь снова маленький и без крыльев?»

И только он подумал это, как подъезжает к зимовнику всадник на белом коне и говорит:

— Собирайся, Озун, в дорогу! Я хан калмыцкий, Шукур-Дай-чин, сын Хо-Орлока. Нехорошо отец мой сделал, что привел народ сюда. Я теперь всех калмыков собираю, чтобы обратно в Чжунгарию их вести. Делать около урусов вам нечего!

Озун упал перед ним на колени...

А из палатки выбегает Кюкин-Царцаха и кричит:

— Останется с ками калмыцкий народ!—К Озуну бросилась, тянет его за бешмет. — Сдайся, сдайся, Озун! Тебя простят!

А Шукур-Дайчин его тоже к себе за бешмет тянет...

— Ты опять кричишь, Озун?—говорит Манчжи Эрдниев и трясет его.— Проснись! Ложись на другой бок, лучше спать будешь!

Натянул Озун бешмет на голову и быстро заснул. И приснилось ему, что подходит к нему Багальдан: в одной руке у него фонарь. а другою он у Озуна из-за пояса наган достает.

«Зачем тебе мой наган?»—спрашивает Озун, а сам лежит, не шелохнется.

А Багальдан поднял фонарь, повернулся и очень громко говорит:

— Это есть Озун, нашей шайки командир...

— Бери его, вяжи!— приказывает кто-то.

Проснулся Озун и увидел, что приснилась ему правда: стоит около него Багальдан, приподняв фонарь, и говорит кому-то, точь-в-точь как во сне:

— Это есть Озун, нашей шайки командир...— а сам тянет наган из-за пояса Озуна.

Вскочил Озун, не помня себя, и так толкнул Багальдана, что тот ударился затылком об стену зимовника и выронил наган, а Озун бросился к выходу, но зацепился за груду кизяков. Окружили его милиционеры, и начал Озун отбиваться от них кизяками,

бросать нм в лица золу и кизячную труху... Пока они глаза протирали, успел Озун выбежать из зимовника и вскочить на своего гнедого, но в этот момент в брезжащем рассвете возникла фигура Кулакова.

— Врешь, мерзавец! Не уйдешь на этот раз!— произнес он сквозь зубы, взял Озуна на мушку и спустил курок.

Уздечка выскользнула из рук Озуна, повисших как плети, и, медленно соскользнув с седла, он рухнул у ног коня...

Уже совсем рассвело.

Десять человек лежало около Двенадцати худугов. Девять из

них были связаны по рукам и ногам, и лица их были искажены страхом и болью. Десятый лежал, раскинув руки, и смотрел в небо спокойно и строго. И вдруг он поднял руки, открыл рот и сел. Крик ужаса вырвался из уст бандитов. По старинным приметам, Озун звал их всех за собой.

— Чего встал!—Кулакова взяло на минуту сомнение — действительно ли он убил Озуна, и он бросился к нему с наганом. Но, взглянув ему в глаза, Кулаков попятился и, крепко выругавшись, велел милиционерам поторапливаться.

— Как такого доставлять будем?— спросил один из милиционеров, тщетно пытаясь придать трупу прямое положение.

— Вот так и будем,— сказал Кулаков.— Сажайте его верхом да привязывайте покрепче. Он теперь, между прочим, не скоро обмякнет. Каталепсия это...

В степи опять было пасмурно. Пронзительно свистел ветер. Огромные шары перекати-поля шурша катились по серой равнине.

Вскоре от Ергеней на Булг-Айсту двинулась большая кавалькада, в центре которой, привязанные к седлам, колыхались бандиты, и среди них выделялась фигура Озуна. На своем, угодном бурхану Махагале, гнедом с белой лысиной коне, ехал он на допрос к Эрлик-хану, устремив остекленевший взгляд в вечность.

Итак, Ксения покидала шарголские степи, где кочевала с калмыками, видела саранчу и других животных в их обыденной жизни, а не в коллекциях под стеклом. Она много испытала и среди этого многого — настоящий страх. Она многому научилась, а главное—стойко переносить физические лишения.

Вдыхая запах полыни, Ксения как всегда испытывала щемящую грусть, но уже не от сознания своего одиночества и ничтожества в этом пространстве, а от того, что, как это ни странно, все пережитое, хотя бы и трудное,—в прошлом, и оно необратимо.

Ксения задержалась в Харгункинах. Нужно было отправить инвентарь отряда Виктора Антоновича в Булг-Айсту. Его было так много, что он занял всю подводу. Ибель Сарамбаев предложил ей ехать верхом. Он тоже собрался в Булг-Айсту, и ему ничего не стоило привести обратно лошадь, на которой поедет Ксения.

Уже на территории Сонринговского аймака, недалеко от того места, где харгункиновская дорога пересекается с прямой дорогой от Хамуров, они увидели Нимгира, напряженно смотревшего в небо.

Несмотря на ясный день и слабый ветерок, с юга довольно быстро надвигалась огромная туча.

— Это царцаха летит,— оказала Ксения.

— А там смотри, тоже царцаха,— Нимгир указал на дорогу с Хамуров.

Ксения повернулась и вздрогнула.

Оттуда приближалась большая кавалькада. Первым, кого увидела Ксения, был Кулаков, ехавший впереди. Она инстинктивно осадила свою лошадь, стоявшую впереди Ибеля и Нимгира, и встала между ними.

Заметив Ксению, Кулаков выпрямился, и по лицу его скользнула самодовольная усмешка. Она отвела взгляд и увидела сзади Кулакова всадника с поднятыми руками, который, как ей показалось, что-то кричал ей черным, широко открытым ртом.

Коротко вскрикнув, она уронила поводья и пошатнулась. Нимгир не дал ей упасть.

— Что ты? Что с тобой, сестренка?— сказал он, подхватывая ее, и, увидев Озуна, вздрогнул. Ибель безмолвно застыл в седле.

Внезапно примчался такой ураган, какого Нимгир не помнил за всю свою жизнь. Он был совсем горячий, а степь превратилась в хаос. В воздухе метались груды перекати-поля, раскаленный песок хлестал по лицу, не давал дышать, слепил глаза. Вокруг взвились смерчи...

Нимгир с трудом удерживал лошадей и Ксению. Последнее, что он увидел,— задних лошадей кулаковского отряда. Сопротивляясь урагану, они шли сильно накренившись. Потом наступила, кромешная тьма, в воздухе стоял пронзительный свист, и сверху, как казалось Нимгиру, на них сыпались камни. Ксения пришла в себя от их ударов, лошади стояли, тесно прижавшись друг к другу, всадники пригибались к их шеям.

Через четверть часа вновь засияло солнце, и в степи наступила необыкновенная тишина.

— Где же град?— спросила Ксения, оглядываясь.

Нимгир указал вниз: земля была усеяна мертвой саранчой. Туча ее, подхваченная ураганом, исхлестанная песком и закрученная смерчами, была уничтожена начисто.

Нимгир соскочил с лошади.

— Вот сколько умирал царцаха!—воскликнул он.— А лошади наши плакают!—он повернул к Ксении голову своей лошади. Крупные, смешанные с песком слезы катились по ее морде.

— Давай мне папиросу, пожалуйста! Курить я крепко захотел,— сказал Ибель Ксении, отряхивая песок с седла и колен.

Ксения полезла за портсигаром, но сначала ей пришлось выбросить из кармана несколько горстей песку.

Кое-как отряхнувшись, всадники двинулись в путь, и все удивлялись, какая масса саранчи погибла от урагана. Она валялась на протяжении не менее чем пяти верст.

— Очень страшно это,— тихо оказал Ибель.— Наверно, в этот час душа его к Эрлик-хану на допрос пришел, так я думаю...

— Я сам испугался,— отозвался Нимгир.— Не знаю почему, думаю, я видел этого человека раньше... Только где и когда, никак вспомнить не могу. А ты тоже крепко испугался, сестренка?

— Да, и мне было страшно,— ответила Ксения.— Но ведь все это так и должно было случиться... Кто же жил, как царцаха, как она и умирать должен.— Она посмотрела вперед. Там под ясным синим небом простиралась ровная, выметенная ураганом дорога, а вокруг горько благоухала полынь...

Ксения ночевала у Клавдии Сергеевны. Ей приснилось, что опа уютно спит, свернувшись в комочек, глубоко в земле и просыпа ется от проникшего к ней солнечного луча. Схватившись за него, Ксения тянется кверху, с трудом и болью раздвигая землю.

А наверху трава, покрытая сверкающими росами, качается и тихо шелестит.

И вдруг Ксения чувствует, что и сама она травинка, тоже покрытая росой и тоже качается и шелестит. И необыкновенный восторг охватывает все ее существо.

«Цвети, цвети»,— шелестят вокруг нее травы. И Ксения кланяется им до земли, выпрямляется, раскрывает объятия и цветет, безудержно цветет и любит весь мир и вдруг понимает, что любовь и цветенье — одно и то же.

Но вот со всех сторон опять появляется саранча. Безумный страх охватывает Ксению. Она хочет бежать, но не может оторваться от земли и, вскрикнув, просыпается. Оказывается, она даже села во сне. Комната совсем голубая от луны, с улицы доносится песенка сверчков.

Ксения вспоминает вдруг страшного всадника, кричавшего ей что-то, и, бросившись в подушки, горько плачет. Никто на целом свете не знает, что это она, она помогла ему отправиться к Эрлик-хану, и как ей тяжело!

— Что с вами, Ксаночка?—Клавдия Сергеевна, разбуженная ее криком, подбегает к ней, садится на край постели.— Милая моя, вы плачете? Неужели и вы плачете? Но о чем? Что случилось? Приснилось что-нибудь, да?

— Да... Приснилось,— сдерживая рыдания, отвечает Ксения и гладит руку Клавдии.— Приснилось мне, что я как трава расту, и расти так больно, так трудно!..

Утром Ксения уехала в Булг-Айсту. Клавдия Сергеевна тоже должна была приехать туда на следующий день. Ее вызывали на заседание в исполком, где ей предстояло делать содоклад.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Вернувшись из Салькын-Халуна, старик Говоров немного прихворнул: простыл маленько, ночуя в степи. Несколько дней он провел в постели и думал о смерти.

«Неровен час, придет она за мной, а дела-то мои не кончены...» Ждать, когда молодежь познакомится, на его взгляд не стоило: будут хоровдиться, стесняться, а если самому вмешаться, дело пойдет скорее. И как только ему полегчало, он начал действовать: придумал посадить перед своим домом деревья и пошел к Василию Захаровичу на питомник, попросить парочку саженцев тополей либо ясеня.

Василий Захарович дал ему и тех, и других, да еще посоветовал, как за ними ухаживать. Старик завел речь о делах хозяйственных, а лесовод до таких разговоров был великий охотник. Решено было, что Василий Захарович заглянет к Говорову, кое-что посоветует насчет плодовых деревьев.

Василий Захарович зашел на другой же день. Пока они в саду гуляли, поспел самоварчик. Говоров очень уж просил гостя не побрезговать — откушать чаю с медком. За чаем прислуживала Машенька — русая, синеглазая девушка, кровь с молоком. Была она в новом сатиновом платье; отец успел шепнуть ей, чтобы опа к столу вырядилась получше. Машенька потчевала Василия Захаровича добросовестно, но не вымолвила ни слова, стеснялась.

После чая Говоров повел Василия Захаровича во двор, показал ему и лошаденку, и хлев для двух коров, которые были еще в поле вместе с пятью баранами, открыл и свинарник, где выкармливались два борова, пудов на десять каждый, показал свиноматку с двенадцатью поросятами. Во дворе бегало десятка полтора кур, а между ними важно расхаживали индюк и индюшка.

— Есть у меня и утки с гусями,— доложил Говоров,—они спозаранку на пруд уходят, а к вечеру сами домой ворочаются. Зимой мы без мяса не сидим.

Василий Захарович похвалил хозяйство старика.

— Хозяйство — оно хорошее, слов нет,— согласился Говоров,— да вот не знаю, кому оно после смерти достанется.

— Как кому?—удивился Василий Захарович,—Дети-то у вас есть?

— Сыновьям оно не нужно, они своим обзавелись, а эта усадебка дочке назначена, когда она замуж пойдет. А за кого — вот забота. Вдруг вертопрах какой попадется?..

Говоров провожал Василия Захаровича до пруда, интересовался как тот живет, кто ему готовит обед, да кто стирает, и несколько раз, сокрушенно качая головой, выразил мнение, что нехорошо, когда молодой мужчина мыкается в одиночку.

Прощаясь, Говоров, как бы невзначай спросил Василия Захаровича, нет ли у него на питомнике поденной работы для Машеньки, а то она день-деньской сидит дома; на питомнике она хоть с девушками перемигнется, да что-нибудь себе заработает. Приданое у нее есть, конечно, и неплохое, а все же лишнее платье да платок не помешают.

— Присылайте. Работа найдется.

Василий Захарович понял хитрость старика. Он и раньше слышал от него какие-то намеки, да не думал никогда, что они к нему относятся; а на этот раз не понять его мог бы только юродивый. О таком хозяйстве, как у Говорова, Василий Захарович даже не смел и мечтать, поэтому поведение старика сильно его взволновало.

До сих пор Василий Захарович чувствовал себя едва ли не самым последним человеком в Булг-Айсте: и Эрле, и землемер, и даже Обушиев-калмык жили много лучше его. Внимание Елены Васильевны он считал для себя счастьем, и когда она предложила ему заниматься, он с радостью согласился. И он старался учиться, чтобы стать впоследствии специалистом, хотя бы средней квалификации. Но ученье его плохо продвигалось: порою он чуть не стонал над алгеброй и геометрией, а сама Елена Васильевна иногда, выходя из себя после многократных объяснений одного и того же, говорила:

— Какой же ты, Вася, у меня бестолковый!

После посещения Говорова Василий Захарович сильно задумался. Представляя себя владельцем хозяйства старика, он чувствовал прямо-таки отвращение к алгебре и геометрии, а сама Елена Васильевна, к которой он как будто питал искреннюю привязанность, показалась ему чужой. И в самом деле,— думалось ему,— так ли уж необходимо человеку образование? Вот, например, он—кончил трехмесячные курсы и уже заведует питомником. Работа самостоятельная. Зарплаты хватает. Если он что-нибудь не знает, можно спросить у того же Эрле. Люди грамотные кругом есть, они научат и посоветуют. Зачем же мучиться с какими-то задачами, экзаменами? Вот Говоров—и читать как следует не умеет, а живет не хуже, а много лучше образованных людей!

Елене Васильевне такая жизнь, конечно, не нравится. Она только и мечтает о городе да ругает своих коров. Она хоть и грамотная, а, пожалуй, сама до сих пор не знает, что она любит! Правда, человек она хороший, добрый, но разве этим проживешь? да и любит ли она его? Сегодня с глазу на глаз бестолковым, а завтра, чего доброго, и на людях дураком назовет. А Маша — неграмотная, с нею проще будет. И намного она красивее Елены Васильевны!

Вернувшись от Говорова, Василий Захарович тихонько прошел по коридору к себе и заперся. Заниматься не хотелось.

С Еленой Васильевной он увиделся на другой день вечером: она сама зашла узнать, что с ним. Василий Захарович сослался на головную боль.

— Когда же мы будем заниматься?

— Видишь ли, сейчас очень много работы на питомнике, и прямо не знаю, как управиться!

Елена Васильевна пожала плечами:

— Ты раньше иначе говорил...

Утром в коридоре она участливо спросила его, перестала ли болеть голова и будут ли они сегодня заниматься.

— Я здоров, но заниматься сегодня не буду: у меня много работы.

Больше Елена Васильевна его не звала. Она ждала, когда он сам придет. Должно же было это случиться рано или поздно. Настроение ее портилось. Саранчовая работа заканчивалась, скоро надо было возвращаться к прежним занятиям, которые ничего ни уму ни сердцу не давали: а тут еще единственный друг ни с того ни с сего начал на нее дуться. За что, спрашивается? За то, что она его учила, заботилась о нем и даже потихоньку от людей ему носки штопала?

И досталось же в Угатаевском улусе проезжавшему в Булг-Айсту астраханскому шоферу! Едва он заехал на территорию улуса, как дорогу перерезал поток саранчи. Автомобиль попал в самую ее гущу, и колеса забуксовали.

Устав перебирать известные и изобретать новые ругательства, шофер вынужден был ждать и задремал. А очнулся — глаза его чуть не вылезли из орбит: набившаяся в кузов саранча дожирала рассыпанные там стружки, прыгала по капоту, по кабине. Когда он сунул руку в карман за портсигаром, то вместе с ним извлек огромную жирную нахалку!

Упоминание всех святых и родителей саранчи несколько помогло шоферу облегчить душу от гнева. В голове у него прояснилось: он понял, что ему следовало не ехать по саранче, а дать ей дорогу. Шофер прибыл в Давсту с большим опозданием; передавая председателю Давстинского исполкома почту, он рассказал ему о своих приключениях. Председатель призадумался, вспомнив, что весной к нему приставала какая-то девчонка насчет рабочих, подвод и быков, а он еле-еле от нее избавился.

«Приезжала, когда в степи и травы почти не было,—думал он,— а теперь, как раз когда следовало бы, носа не кажет. А что если, неровен час, и область потребует к ответу: почему довели до того, что саранча останавливает машины? Лучше поздно, чем никогда». Председатель решил вызвать Ксению. Для пущей крепости вызова он обратился к прокурору, которому объяснил, что инструктор области ни разу за все лето не приезжал в Угатаевский улус, а теперь саранча останавливает транспорт и нужно с ней бороться.

Оставшись одна, Паша Бондарева уже не скучала, как раньше. Ксения оставила ей большое задание, и за это время она уже довольно хорошо читала букварь и исписала буквами и словами целых три тетрадки. Родители об этом ничего не знали. Все должно было выясниться после возвращения Ксении Александровны, и Паша ждала ее с трепетом.

Но Прокофий одним махом решил дело по-иному.

— Собирай, мать, дочку. Послезавтра приедут за ней из Цаарана. Сговорился я, нянчить она будет там. За зиму себе обувку и платье заработает.

Паша не смела возражать отцу: она только смотрела на него, широко раскрыв глаза. Потом уронила голову на стол и тихонько заплакала.

— Чего ты?— удивился отец.

— В школу хочу-у...— жалобно проговорила Паша.

Прокофий нахмурился.

— Ишь чего удумала! Вот, мать, сто раз я тебе говорил, не пускай девку к агрономам. Не иначе как эта Ксения Александровна ее с панталыку сбила! Дурная!— прикрикнул он на дочь, которая, услышав про свою приятельницу, заголосила еще пуще.— Это интеллигенты про школу могут говорить, им что! Не работают, а за букашками бегают! Ленты научили в косы заплетать! Слышь, брось реветь, а то стегану!

Пообедав, он ушел в поле, а Паша долго еще хныкала за столом, а потом забралась на печку и не слезала до следующего утра.

Полкан целыми днями бегал по степи, где охотился на сусликов, подкрадываясь к ним с подветренной стороны и терпеливо выжидая, когда осторожный зверек высунется из норки. Тут он его и хватал.

На этот раз он забежал довольно далеко, охотился удачно, наелся всласть и лег подремать, но услышал стук колес.

Слегка потянув носом, он вскочил и, задрав хвост, рванулся туда — на дорогу.

— Полкан! Как гы здесь оказался?!—крикнула Ксения.— Поди, поди сюда, Полкан!

При звуке знакомого голоса Полкан стрелой взлетел на телегу и, прежде чем Ксения успела опомниться, задыхаясь и визжа, облизал ее лицо и руки. Ксения пыталась его удержать, усадить с собою, но где там! У Полкана есть собственные ноги. Разве он мог согласиться ехать в Булг-Айсту на каких-то колесах! Он спрыгнул с телеги и помчался рядом, приветствуя Ксению неистовым лаем и визгом. Он забегал вперед, выжидая, когда лошадь его догонит, но так как она, по его мнению, бежала слишком медленно, Полкан возвращался, громко ругал ее за лень и даже грозился откусить ей ноги и снова мчался вперед.

Заметив приближающуюся телегу, Маша присмотрелась и закричала:

— Паша! Па-ша! Ксения Александровна едут! Бежи стревать! Черная, похудевшая Ксения спрыгнула с подводы и крепко обняла Пашу.

— Ну, как без меня поживала?

Паша хотела ей сразу все сказать, но рядом стояла мать.

— Ничего, хорошо...— едва слышно ответила девочка.

Ксения быстро прошла к себе, бросила вещи и побежала на почту.

Письмо с сургучной печатью она прочла дважды, протерла глаза и рассмотрела штамп.

— Дур-рак!— выругалась она.

Паша тихонько открыла дверь.

— Я... уезжаю.

— Куда?

— В соседнее село, в няньки... Папаня велел...

— Как же это? Я сейчас с ним поговорю. Где он?

— В поле. Уже и подвода здесь. Я попрощаться с вами пришла...

— Да как же это! Ах, какая досада!—Ксения совсем растерялась,—Ну, что делать... До свиданья. А с папаней я поговорю. Обязательно поговорю. Может, он согласится. Постой! Вот возьми на дорогу.— Ксения протянула ей деньги.

— Не надо...

— Как не надо? Пригодится. Ты ведь заработала. Помнишь, стрекоз мне приносила?

— Поломала я стрекоз-то, вы их выбросили,— уличила Паша Ксению.

— Паша!— раздался из коридора голос матери.

— Пойду я. Кличут...—и девочка исчезла.

— Вот так возвращение!—сказала себе Ксения и еще раз прочла письмо прокурора.— Нет! Он писал это с температурой градусов в сорок! Работе с саранчой конец, а у него только начало! И еще грозит арестом, если не приеду. Ишь ты! Пусть попробует! Что-то я хотела?—Она пометалась по комнате и вспомнила: — Маша! Как же это вы отпустили Пашу? Ведь она маленькая! Ее еще самое нужно няньчить!

Не я это, Ксения Александровна. Сам это, Прокофий. Разве с ним сговоришься? Что задумал — хоть умри, сделай!

— Да что ж вам девочку свою не жалко? Не ожидала я от вас, а Прокофию вашему скажите, что он гадкий человек! Вот и я сама ему скажу, как только увижу. Сам неграмотный, так думает и дети пусть в темноте живут! Паше нужно в школу, понимаете вы или нет? В школу! Бессовестные вы люди!

Маша не обиделась на Ксению. Она сама украдкой утирала слезы.

— Уехала дочка?—спросил Прокофий, вернувшись вечером домой.

Маша ничего ему не ответила.

— Чего молчишь? Аль глухая?

— А ты чего спрашиваешь? Слепой, что ли? Радуйся теперь! Кусок для девки пожалел! И впрямь ты гадкий мужик, правильно Ксения Александровна давеча про тебя оказала.

— А мне что? Пущай говорит. Это интеллигенция. Давай ужин.

— Сам возьмешь,— огрызнулась Маша.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Известие о женитьбе Эрле не произвело на Клавдию Сергеевну особенного впечатления: союз с Капитолиной Эрле заключил раньше, чем заявил об этом обществу.

Она пережила это событие в полном одиночестве и всеми силами старалась, чтобы ни одна душа не заметила горечи, какою пропиталась ее жизнь. Она боялась этой горечи и с головой ушла в работу. И как же она ей помогла, эта работа! Только закончив борьбу с саранчой, Клавдия Сергеевна поняла это. Все происшедшее отодвинулось так далеко, что даже воспоминания не причиняли ей боли. Да и стоило ли оно воспоминаний? Ведь все совершившееся не обжигало больше сознания!

Закончив борьбу с саранчой, Клавдия Сергеевна принялась готовиться к экзаменам в педагогический институт.

Когда в конце лета ее вызвали в Булг-Айсту на заседание исполкома, где ей предстояло делать содоклад, она предупредила начальство о своем предстоящем увольнении.

— Прямо какая-то эпидемия!— огорченно воскликнул заведующий.— Все мчатся учиться и учиться! Кто же работать будет? Вот и Харузин Виктор Антонович тоже—два года проработал, в агрономию влюбился и крыльями захлопал. Оба наших лучших учителя удирают. А мы-то, думали вас нынче в Булг-Айсту перевести. Может быть, раздумаете, а?

— Нет, не раздумаю,— мягко сказала Клавдия Сергеевна.— К вам нынче пришлют замену, а я у вас не в долгу: вместо двух лет я три отработала после окончания курсов.

— Да, это верно. Но все же...

— Но вернусь к вам и никуда больше. Для меня в работе необходимо сознавать, что я нужна. Я знаю, что я здесь нужна. Вы думаете, мне самой не жалко расставаться с Сонрингом?

Со своим бывшим женихом Клавдия Сергеевна встретилась вечером, перед заседанием, в коридоре исполкома. Эрле остановился в замешательстве и покраснел до корней волос, не зная, следует ли ему поздороваться с Клавдией. По его мнению, Клавдия вполне могла не ответить на его приветствие, а это не осталось бы незаметным для окружающих, которые в таком маленьком местечке больше, чем где-либо, склонны интересоваться чужими делами. «Уж лучше остаться невежей в глазах одного человека, чем осрамиться перед всеми»,— подумал он.

— Здравствуй, Вольдемар!— просто оказала Клавдия, поравнявшись с ним.

— Здравствуй, Клава!

Ему стало немножко стыдно перед собой, и он почти с благодарностью взял ее за руку.

— Я слышала о перемене в твоей жизни. Поздравляю. Надеюсь, что ты счастлив. Я всегда этого желала.

— О да!— выдохнул Эрле, еще раз покраснев.— Я счастлив вполне. Жена моя — прекрасная хозяйка и в своем роде замечательная женщина.

— Вот и хорошо,— сказала Клавдия.— Я думала, что вы подойдете друг к другу.— И она прошла в зал заседаний.

Во время ее выступления Эрле не спускал с нее глаз. Никогда до сих пор Клавдия, в строгом синем платье с белым воротничком, не казалась ему такой прекрасной, как в этот вечер! И чем больше он смотрел на нее, тем ниже опускалась его голова. Только теперь он понял, что обстоятельства всегда оказывались сильнее, чем он.

«А что если бы я в тот день не сослался на дождь? А что если бы я не увиливал от прямого признания? Может быть, Клавдия простила бы мне. Но жизнь не машина, и дать ей задний ход, увы, невозможно!»

На другое утро, уходя от Ксении после ночевки, Клавдия Сергеевна встретилась в коридоре флигеля с Капитолиной. Клавдия Сергеевна прошла, как бы совсем не заметив ее. Капитолина бросилась к Маше Бондаревой. Когда она узнала, что Клавдия Сергеевна ночевала у Ксении, возмущению ее не было границ, и, как

только Эрле пришел домой обедать, она с места в карьер пошла в атаку.

Вот как!—кричала она.— Оказывается, ты здесь совсем не хозяин! Каждая девчонка устраивает в твоем флигеле постоялый двор, даже не спрашивая твоего разрешения! А впрочем, что я? Может быть, ты и дал такое разрешение! До какого я дожила позора! Старые любовницы моего мужа ищут с ним свидания у меня на глазах!

Эрле слушал ее хладнокровно. Он привык уже обедать под такой аккомпанемент! Но когда Капитолина упомянула имя «старой любовницы», он взбесился.

—Ни слова больше о Клавдии!—взревел он.— Слышишь, ни слова! Если ты еще раз осмелишься произнести это имя, если ты осмелишься даже думать о ней своими грязными мозгами, я выкину тебя прочь! Не воображай, что, расписавшись со мною в загсе, ты закабалила меня на всю жизнь!

Эрле хотел на другой же день уехать в Астрахань, но на станцию нагрянула рабоче-крестьянская инспекция.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Как Ксения и предполагала, Арашиев не вернулся из командировки ни в день ее приезда, ни на следующий. В исполкоме, куда она заглянула, чтобы отметить свое прибытие, работала какая-то комиссия. В комнату, где она заседала, никого не пускали, а около дверей ходили на носках и говорили шепотом.

«Слава богу, это меня не касается!»—подумала она, поднимаясь по знакомой тропинке. Ей хотелось немного отдохнуть после походной жизни, дня два нигде не показываться, привести себя в порядок, по-человечески поспать и поесть. Нужно было дождаться груза из Салькын-Халуна, отправить его в Астрахань, а потом уехать и самой.

По привычке Ксения кинула взгляд в сторону питомника. Там, между грядами, виднелись спины работниц, а в стороне стоял Василий Захарович.

— Ну, как вы здесь? Процветаете?—весело сказала Ксения, подходя к нему.

— Помаленьку,— улыбнулся лесовод, тряся ее руку.— Как ваша саранча?

— Летит. Берегите питомник! А я тоже теперь скоро улетаю. По этому случаю я собираюсь завтра вечером устроить маленькую пирушку. Приглашаю с условием, что вы принесете свою посуду и стул.

Василий Захарович замялся.

— Я, к сожалению, завтра никак не могу. У меня совещание. — Ну так я перенесу ее на послезавтра,— не моргнув, сказала

Ксения.— Дело ведь это несложное. Кроме вас и Елены Васильевны, я никого не зову.

Василий Захарович заерзал и начал с особой тщательностью гасить папиросу.

— Спасибо. Постараюсь.

— Вот и хорошо! Как ваша математика?

— Никак. Бросил.

— Почему?

— Если уж пошло начистоту, так я скажу вам по-товарищески-’ раздумал я. Ни к чему мне это. Кто я? Простой лесовод, практик... С меня хватит и того, что я знаю. Работой моей довольны. Питомник свой я люблю, а в комиссары не мечу... Надо знать свое место каждому. Вот мне и показалось, что не туда я полез...

— Да? Вам, конечно, виднее. А про «свое место» в жизни, это мне даже нравится. Как ваши дубки?

— Пойдемте, покажу. Видите, сколько у меня сегодня работников? Прополочная и рыхление...— Василий Захарович заметно оживился.— Машенька, пропустите-ка нас,—сказал он одной из работниц.

— Какая прелесть эта девушка! Настоящая русская красавица!— шепнула Ксения ему, когда они отошли.— Я раньше ее у вас не видела.

— Да. Она не так давно работает. Это дочка одного здешнего старожила. И работает, знаете ли, великолепно!

—-А как ее фамилия?—спросила Ксения, вспомнив ночной разговор с ямщиком.

— Говорова. А что?

— Да так, просто спросила. Меня один старик Говоров на саранчу в прошлый раз вез...

На повороте Ксения оглянулась. Машенька внимательно смотрела в их сторону.

«Кажется, Говоров реализует свой план по борьбе с городскими финтифлюшками,— подумала Ксения.— Интересно, клюет или нет?»

А Василий Захарович, провожая Ксению до леса, на ходу сказал Машеньке:

— Сегодня к вечеру надо зайти на питомник, разбросать на ночь приманки. Сейчас-то нельзя, пересохнуть могут на солнышке.

— Приду,— ответила она, сверкнув из-под платка синими глазами.

«А ведь хороша! Как хороша!»—подумала Ксения.

Накануне Елена Васильевна видела Ксению мельком и только успела крикнуть на ходу, что ее вызывают в исполком. Вечером же она постеснялась зайти: у Ксении была Клавдия Сергеевна.

Елена Васильевна пришла на другой день и была очень возбуждена, Сначала она рассказывала про Эрле. Вернувшись с са-

247

ранчовой борьбы, она застала Капитолину в конторе. Оказывается, Эрле зачислил ее на должность простой работницы, а посадил в контору вместо секретаря. И теперь Капитолина забрала себе всю переписку станции, сама пишет ответы, а когда Елена Васильевна захотела ознакомиться с тем, что писала область за эти две недели, она ей не дала. Если бы в этой переписке что-нибудь касалось Елены Васильевны, она получила бы бумажку из рук Капитолины с резолюцией заведующего. Теперь на станции будет только такой порядок: вскрывать письма, адресованные станции, никто больше не должен. Все это было сказано при Эрле, и он не произнес ни слова. Потом оказалось, что Эрле теперь нельзя беспокоить в неслужебное время. Это было сказано также в его присутствии, и он опять промолчал. Но, как назло, корова Астра, такая недисциплинированная, задумала телиться в не служебные часы, а тогда, когда добрые люди ложатся спать. Конечно, Елена Васильевна забыла все предупреждения и побежала за Эрле. Ведь в Булг-Айсте до сих пор нет ветеринарного врача! И вот тут-то, когда она шла с ним в хлев, Эрле сказал: «Я вас, Елена Сергеевна, того... прошу в следующий раз за мной кого-нибудь посылать, а сами не ходите, потому что жена моя удивительно нервничает». Тогда Елена Васильевна не выдержала и накричала на своего начальника. И что только она ему не наговорила! Он и тряпка, он из-за взбалмошной бабы оскорбляет ни в чем неповинных людей, он и в самом деле надел на себя хомут, и над ним теперь все рабочие смеются!.. И не для того она, Елена Васильевна, кончала высшее учебное заведение, чтобы быть у него на побегушках: пусть он это запомнит раз и навсегда, а она все равно у него больше работать не будет и в своем заявлении так и напишет, что уходит из-за того, что жена Эрле не дает ей житья...

Эрле только моргал. А вчера пришел из исполкома и говорит, что Елену Васильевну вызывают к пяти вечера в кабинет председателя.

— Вы наверное, написали то заявление, о котором вчера говорили...

Елена Васильевна была еще очень сердита на него и сказала:

— Да, и не одно заявление я написала, а целых пять.

В исполкоме она поняла, что попала к представителям рабоче-крестьянской инспекции. Как начала эта инспекция ее исповедовать, так Елена Васильевна только успевала дух переводить, отвечая на их бесчисленные вопросы.

На Эрле она, конечно, не жаловалась, но сказала, что работать на станции не собирается, потому что за эти два года она совсем свою специальность забыла и не знает, кто она в конце концов — канцелярская крыса, старший рабочий или доярка? Тогда инспектора спросили, какая у Елены Васильевны специальность, и, конечно, пришлось упомянуть про породу рамбулье и про всякое оборудование, которое Елене Васильевне только снится. Они все записали и уговаривали Елену Васильевну остаться работать, сказали, что скоро будет съезд Советов Калмыцкой области и ожидается очень много перемен, а овец породы рамбулье она получит в первую очередь.

Они взяли с нее обещание, что она никуда из Булг-Айсты не уедет. Елена Васильевна обещала — ведь теперь здесь будет так интересно работать! Можно заняться выведением мясошерстной породы овец и другими исследованиями, а Москва не уйдет — инспектора сказали, что зимой ее пошлют на курсы повышения квалификации.

— А с Василием Захаровичем у меня теперь дружба врозь,— заключила Елена Васильевна,— а почему, я и сама не знаю. Вдруг ни с того ни с сего он прекратил заниматься.

— Как ни с того ни с сего? Он мне сегодня очень подробно объяснил, как и что.

И Ксения передала ей свой разговор с лесоводом.

— Интересно, почему он не счел нужным оказать это мне?

— Мне кажется, что у него на уме другое. Он, по-моему, задумал жениться.

— Да что ты? Почему?

Елена Васильевна побледнела. Ксения этого не заметила, она укладывала гербарий.

—А что в этом удивительного?—сказала она.—В его годы мужчины давно именуются папашами. Мне кажется, я знаю, на ком он хочет жениться.

И Ксения рассказала о планах Говорова, не забыв упомянуть и «городскую финтифлюшку».

— Пожалуй, старик прав. Василию Захаровичу гораздо больше подходит неученая невеста, к тому же и с приданым.

— Почему?!

— Започемукала!—Ксения сложила гербарий и подняла на нее глаза.— Не на тебе же ему жениться!.. Что это ты за голову держишься? Болит?

— Немного. Но все-таки, почему ты думаешь, что Василию Захаровичу нужна неученая невеста?

— Странный вопрос! Да потому, что он сам не больно ученый, а мужчины вообще не выносят женского превосходства. Ведь они с материнским молоком всосали убеждение, что они —наше начальство. Все они рабовладельцы и собственники! Их знаешь как надо перевоспитывать?

— Значит, по-твоему, хороших мужчин нет?

— Нет, есть, конечно, но пока мало. Они, по-моему, в этом не очень виноваты, но все-таки их надо здорово перевоспитывать. Ты Энгельса «Происхождение семьи...», конечно, не читала... Вот, почитай! Всем книгам книга! Так вот: как же Василий Захарович

стал бы командовать женой, которая образованнее его? Человек он, конечно, неплохой, хотя и не шибко развитый. Но иногда он говорит умные вещи. Мне, например, понравилось его рассуждение о месте в жизни. Это ведь очень хорошо — найти свое место сразу. И ему повезло, он и без образования нашел, а ты вот нет...

— Да... Он неплохой,— задумчиво сказала Елена Васильевна.— А поступил очень плохо! Тебе все сказал, а мне...— Она не докончила и ушла.

Поздно вечером она явилась снова.

— Ты знаешь, где я была?

— Откуда же я могу знать...

— Я была в роще и все видела. Ты права. Он ей назначил свидание. Я убедилась в этом и сразу ушла.

Ксения внимательно посмотрела на свою приятельницу.

«Уж очень болезненно она все это воспринимает... не влюбилась ли сама? Пожалуй, зря я разболталась с ней на эту тему»,— подумала она и спросила:

— Так они там миловались, что ли?

— Еще этого недоставало!—воскликнула Елена Васильевна.— Просто ходили по питомнику и что-то разбрасывали. И этого для выводов хватит. Ведь можно было бы и днем разбросать...

— Ну положим... Это может служить доказательством для Капитолины, но не для тебя.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Ночью над Булг-Айстой пронеслась гроза. Проливной дождь обмыл запылившиеся деревья и кусты: ерик вышел из берегов, и перешагнуть его оказалось уже невозможным.

Ксению вызвали в исполком к десяти часам утра. Она не спеша направилась вдоль ерика, отыскивая удобное для прыжка место, и вдруг заметила на другом берегу двух мужчин. Оба со смехом очищали ботинки от грязи: один из них, пожилой, разулся.

— Осторожнее!—крикнул он, заметив Ксению.— Прыгать здесь опасно! Лучше перебирайтесь вплавь!

— Ну вот еще!— Ксения прыгнула.

— Здорово!—воскликнули оба.— А у нас не вышло... Вы даже туфли не запачкали. Прыгаете, как кузнечик!

— Так и должно быть,— спокойно сказала Ксения.

— Почему?

— Букашки — моя специальность, я беру с них хороший пример.

— Уж не по саранче ли вы работаете?— спросил молодой.

— Угу.

Пожилой прищурился.

— Юркова? Почему вы вчера не присутствовали на экстренном совещании в исполкоме?

— Впервые слышу. Что за совещание?

— О вашей саранче. Разве Арашиев вам не говорил?

— Нет, вчера утром его в Булг-Айсте не было, а на Шарголе, где мы виделись, не говорил.

— Арашиев приехал вчера днем, совещание было вечером.

— Вы тоже там были? А 'кто же докладывал и что?

— Арашиев сказал, что дела плохи и нужно вызвать из Астрахани специальный отряд.

— Какой отряд? Ничего не понимаю. Бы что-нибудь спутали. Арашиев очень хорошо знает, что химическая борьба прекращается после окрыления саранчи.

— Однако он сам предложил дать срочную телеграмму в Астрахань.

— Чудеса! Нет, вы что-нибудь напутали.

— Она нам не верит, а?—весело оказал молодой.— А вы с Шар-гола давно, товарищ саранчист? Так, что ли, вас называют?

— Может и так, мне безразлично. Только я не одну саранчу уничтожаю, а всех вредителей, у которых шесть ножек. А вы кто такие? Из Астрахани?

— Да.

—А по какому вопросу?

— По разным.

Мужчины закурили и принялись расспрашивать Ксению, какие новости на Шарголе, как ей там работалось. Она охотно рассказала им все, что ее волновало.

— Ну, а что вы скажете о калмыках?

— Я люблю их! Они во многом еще, как дети. Остерегайтесь обмануть их доверие! Если вы собираетесь в аймак, то я вам советую никогда не быть с ними грубыми и официальными. Это я ■говорю, конечно, о простом народе, а председателей иногда приходится и постращать... Я тоже один раз согрешила — припугнула. Саранча родилась, нужно в степь выходить, а он отказался!

— И как же вы его припугнули?

— Есть одно слово.

— Научите...

— Ответственность. На здешних интеллигентов оно действует, как магическая палочка. Они и сами употребляют это средство — меня тоже припугивают. Вот, например, угатаевский прокурор грозится меня арестовать.

— За что?

— Я виновата в том, что летит та саранча, которую председатель отказался травить вовремя. Да что рассказывать! Вот почитайте.

Ксения показала им угатаевское письмо.

— Любопытно,— сказал пожилой.— И что же вы ему ответили?

— Ничего. Покажу начальству, пусть оно и реагирует,— ответила Ксения и, взглянув на часы, вскочила.— Ой, я тут с вами разговорилась и забыла, что меня ждут в исполкоме.

Пойдемте вместе, мы тоже туда,— сказали мужчины.

— А какая у вас специальность?—спросила Ксения.

Вот любопытная!—засмеялся пожилой.— Сказать ей, что ли?— И он подмигнул товарищу.

— У нас такая же специальность, как и у вас,— сказал молодой.— Мы тоже ведем борьбу с саранчой и всякой нечистью, не считая, сколько у нее ножек.

— Не хотите сказать? До свиданья!— Ксения завернула к кабинету Арашиева.

— Нет, прощаться еще рано, вам сюда,— сказал пожилой, показывая ей на дверь к председателю.— И нам тоже сюда.

Ксения удивленно посмотрела на него.

— Это мы вас вызвали, чтобы выяснить ряд вопросов. Часть мы уже выяснили. Садитесь. Мы — представители рабоче-крестьянской инспекции.

Там уже сидел Арашиев.

— Что это за недоразумение?—обратился к нему молодой инспектор.— Вы нам сказали вчера, что товарищ Юркова на Шар-голе, а она уже два дня как в Булг-Айсте и ничего не знала о совещании.

Арашиев часто-часто замигал.

— У вас, товарищ Юркова, есть вопросы к товарищу Араши-еву?

— Конечно. Я хочу знать, почему вы меня не пригласили?

— Я... я делал доклад о тяжелом положении... Саранча летает, это очень опасно. Я послал в Астрахань телеграмму — надо к нам выслать отряд.

— Но вы же знаете, область не посылает отряды.

— Мы хотели, чтобы нам прислали газ. Летную саранчу можно попробовать убивать газом.

— Откуда у вас такие сведения? Газом с саранчой не борются.

— Неудобно, неудобно у вас получается, товарищ Арашиев,— сказал пожилой.— Выходит, что вы не знаете, что делается у вас на территории. Целое лето у вас работал областной инструктор а вы обращаетесь в Астрахань. Плохой вы хозяин, я вижу...

— Вы знаете,— залепетал Арашиев,— я так загружен работой, я совсем замотался...

— Я так и думал, что замотались,— заметил пожилой,— а заматываться как раз и нельзя...

— Вот когда заговорили о саранче,— вздохнула Ксения,—А если бы это было весной! Я могу идти?

— Да. Впрочем, подождите... С того письма, что вы нам показали, снимите для нас копию. Отвечать угатаевскому прокурору будем мы. Выходит, с летной саранчой бороться нельзя? А обороняться от нее как-нибудь можно?

— Конечно, можно. Я говорила об этом товарищу Арашиеву. Сейчас она будет лететь неизвестно куда и откуда. Если она прилетит в Булг-Айсту...

— Что надо делать?

— Не допустить, чтобы она остановилась здесь. Нужен народ, нужны постовые, нужен шум.

— Товарищ Юркова,— серьезно сказал пожилой инспектор,— хотя вы уже свободны от обязанностей, я полагаю, что вам следует возглавить оборону Булг-Айсты на этот раз. Область не будет на вас в претензии за эту задержку, я ручаюсь.

— Хорошо. Но исполком должен мне помогать,

— Конечно,— воскликнул Арашиев.— Все будем помогать! Народ будет! Шум будет! Дежурный тоже будет!— Тут принесли ответ на телеграмму о злополучном отряде:

«Всем вопросам саранчовой борьбы связывайтесь месте нашим инструктором Юрковой».

Арашиев хотел было спрятать телеграмму в ящик стола, но-один из инспекторов поинтересовался, что это за документ.

— Вот видите? Неудобно, неудобно... И вообще, как видно, у вас не только с саранчовыми делами неполадки. Вы просто не умеете сосредоточить внимание на важнейших задачах. Ошибки, товарищ Арашиев, у всех могут быть и бывают, и их нужно признать и исправить. Вы же как раз об этом совершенно не думаете и прежде всего ищете виновных там, где виноваты вы сами Кстати, о породе рамбулье. Вы говорили, что Эрле никогда не поднимал о них вопрос, а мы нашли в делах станции пять копий докладных об этих несчастных овцах, и все они поданы вам, и на каждой имеется роспись секретаря исполкома с датой их поступления. Что вы на это скажете? То же с ветеринарией. У вас и сибирка, и ящур, а вы зарядили одно—нет ветеринара и все тут. А что вы сделали, чтобы у вас был ветеринар? Вы ничего не сделали, а всех больных животных осматривал Эрле...

Арашиев вышел на обеденный перерыв в раздраженном состоянии. Около исполкома он встретился с селькором Мушкиным, который накануне присутствовал на его докладе и теперь вполне законно желал узнать, что ответила область на телеграмму, будут ли отряд и газы.

— Ответ еще не поступил,— соврал Арашиев,— ждем каждую, минуту... Черт его знает! Чего тут целое лето болтается этот инструктор, а саранча все равно летит.

Подошла кассирша сберкассы.

— Кого это вы ругаете?

— Саранчу ругает товарищ Арашиев. Говорит, что инструктор здесь целое лето лодырничал.

— Эта девушка-то, что во флигеле у Эрле живет? Как же, как же, знаем мы ее. Она все мимо нас ходила с какой-то девочкой и с собакой, и никогда, знаете, сама ничего не носила, а все девочка, все девочка... Прислуга ее, что ли...

— А ведь верно... Я тоже не раз ее видел с девочкой,— сказал Мушкин.— Надо бы это дело проверить.

— Ну, это я не знаю, это не по моей части, а насчет работы мне и Кулаков говорил, что Юркова ненадежная, что саранчу плохо морит,— прибавил Арашиев и заторопился обедать.

Селькор Мушкин тоже отправился с ним по пути, а кассирша — своей дорогой через рощу.

Там она встретилась с Капитолиной, которая возвращалась из очередной разведки по следам мужа. После скандала из-за Клавдии, когда Эрле сказал, что у Капитолины грязные мозги, она не могла найти себе места и только и думала, как бы ей уличить своих врагов, и особенно эту девчонку. Ведь если бы не она, Клавдия не прошла бы мимо нее с такой заносчивой миной!

С кассиршей Капитолина была хорошо знакома. Она уже давно открыла в сберкассе счет и дважды в месяц вносила деньги на «черный день» и беседовала с кассиршей по душам. Поэтому кассирша и поделилась с Капитолиной очередными новостями о Ксении, добавив: «Вот какова у нас молодежь!»

— А вы только теперь об этом узнали?— воскликнула Капитолина.— Это еще пустяки! Я и в степи ее видела, там она только верхом разъезжала и командовала, и еще... Вы учителя салыкын-халуновского знаете?.. Так вот он... И вы думаете, этого ей достаточно? У нее весной под окнами сам начальник отряда милиции похаживал, сама видела, и это еще не все! Она даже с женатыми людьми время проводит... И с моим мужем кокетничает. И, право, не понимаю, что они в ней находят,— совсем неженственная, в штанах ходит, курит...

— Ай-ай-ай!—ужаснулась кассирша,—Правда, костюм мужской ей очень идет... Это нам с вами при таких комплекциях галифе было бы некстати, но все же, такая молоденькая и уже такая... Учить таких следует... Вытаскивать на поверхность, на общественный, знаете ли, суд... Вот бы статейку про нее написать в газетку, а? Большое дело!

— Так напишите!—воскликнула Капитолина.

— Ну что вы! Я по этой части не мастак. Да лично я почти ничего и не видела, мне и неудобно. А вот вы могли бы, ведь вы решительно все знаете лично. На вашем месте я обязательно написала бы письмо в редакцию...

Кассирша сердечно пожала руку Капитолине и вернулась к своим обязанностям, а Капитолина решила выполнить общественный долг немедленно.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В то лето на урочище Аршан трава выросла выше пояса. Здесь, сменяя друг друга, цветут и дикий лен, и белый и желтый подмаренник, донник, золотоголовая пижма и нежно-розовые звездочки иммортелей. На аршанской земле хорошо уживаются и табак, и .картофель, и арбузы, и дыни. Булг-айстинские жители возлагают много надежд на аршанские посевы: они кормят их в долгую зиму, когда сообщение с Астраханью становится нерегулярным, а иногда и прерывается. А сколько трудов потрачено на запруду речушки Дууч-Усн, на рытье оросительных каналов! И уступить Аршан саранче?

Булг-Айстинцы побросали работы и пошли на Аршан. Селькор Мушкин тоже здесь, ему никак нельзя не быть: он должен написать статью о том, как Булг-Айсту спасали от саранчи.

— Она приедет и привезет газы, чтобы задушить саранчу,— говорит Мушкин группе мужчин.

— Газы? Нешто можно газами душить саранчу?—спрашивает один.

— А как же! Вон Арашиев про это на заседании исполкома говорил.

— А мы слыхали, она на Шарголе не газами саранчу глушила, а ядовитый порошок в воде мешала и после на саранчу прыскала,—говорит другой.— Для того нам, наверное, и велели ведра и кастрюли нести. Газ в них ведь не нальешь.

— Какой тебе порошок, когда газы! Сам я видел: пятнадцать бочек пригнали месяца два назад ив Астрахани. Бочки деревянные, и на каждой —череп с двумя костями нарисован. Это газ обозначает, не спорь! Мушкин — парень дошлый, он знает!

— А мы, товарищ Мушкин, еще когда на германском фронте были, газы эти видели в металлических баллонах, а не в деревянных. Да и как с газами на саранчу идти? Упаси господь, ветер переменится, газ на нас самих хлынет! Не верю я, что с газами.

— Эй! Кто там едет?—доносится из темноты.

— Газы привезли?—спрашивают сразу несколько голосов.

«Откуда они выдумали газы!» — хмурится Ксения, но отвечает спокойно и отчетливо:

— Тот, кто вам сказал про газы, ошибся, товарищи. Газом с саранчой не борются. Мы будем пугать ее шумом, грохотом, чтобы она не села на поля. Больше ничего мы сделать не можем.

Ксения спешилась и отошла в сторону. Ночная свежесть пронизывала ее с ног до головы. Заметив в стороне костер, она пошла туда.

Кто-то по-отечески ласково спросил:

— Замерзли? А вы поближе к огоньку подбирайтесь. Здравствуйте, гражданочка! Не узнаете?

На нее глядел старый Говоров.

— Как не узнаю?—протягивая ему руку, сказала Ксения — Не ожидала, что и вы тут окажетесь.

А то как же? На саранчу всем велели выйти, не менее чем по одному человеку с каждого двора... Вот я и пошел. И не токмо я, а даже Федор здесь!—он показал на дряхлого человека, сидевшего напротив.— Глухонемой, а раньше всех пришел.

— А что же ты дочку не послал вместо себя? Она, чай, помоложе,— спросил сосед.

— Не до саранчи ей... Пироги печет.

— Гостей ждете?

— Да... может придет кто...— как-то нехотя ответил Говоров.— Именинница она завтра,— и он тут же с поспешностью обратился к одной из подошедших женщин:—Давай-ка попоем!

— Что ж, петь так петь,— ответила та, присаживаясь к костру, и затянула тонким вибрирующим голосом:

Ах ты, степь, ты степь...

— Степь широкая!—

подхватили сидевшие.

Не успели они закончить первый куплет, как из темноты к ним стали подходить новые люди, окружая костер тесным кольцом.

Озаренные отблесками пламени, старые и молодые лица были задумчивы. Многие из них, наверное, не знали друг друга, но в песне, произнося одни и те же слова и даже вдыхая и выдыхая вместе, они все казались Ксении добрыми и крепкими друзьями. И она незаметно для себя самой запела с ними.

А черная степная ночь вторила им сверчками.

Приближалась заря. Через густой туман, обволакивавший степь, просвечивали причудливые силуэты трав, облепленных саранчой. Казалось, что за одну эту ночь степь поросла кактусами. Стоило прикоснуться к такому кусту, и он рассыпался на множество мелких кусочков, а на его месте торчали оголенные стебли.

Саранча сидела оцепеневшая от ночного холода и была мокра и тяжела от росы, но она не спала, нет! Как только исчез туман, она разом распахнула крылья и замерла. Степь вспыхнула мириадами самоцветов — саранча сушила крылья — она трепетала ими, сбрасывая с них алмазы, рубины, изумруды, сапфиры, аметисты и топазы, и от этого степь наполнялась мягким рокотом, напоминающим отдаленный звук самолета.

«Куда готовится ринуться эта красавица-сила, эта миллионная эскадрилья, обуреваемая жаждой странствий и уничтожения? И не она ли в течение многих веков поражала ум человека? Не она ли привела его к мысли о создании самолета?» — думала Ксения.

Все теплей и теплей становилось в степи, и постепенно гасли самоцветы. Саранча готовилась к взлету — отдельные насекомые уже начинали кружиться над стаей.

Ксения распорядилась строиться в шеренгу.

—- Сорок пять годов я на свете прожила, а еще не доводилось такую красоту видеть!—сказала какая-то женщина, положив руку на плечо Ксении.— И думаю я, гражданочка, у саранчи тоже свои начальники есть! Как это она вся разом затрепыхалась? А эти, что взлетывают... Они, я вам окажу, неспроста взлетывают! Видать сразу, что они своих оповещают, что скоро в путь-дорогу, не иначе!

Шеренга развернулась версты на полторы и, держа наготове свои инструменты — кастрюли и ведра, сковородки, тазы и простые куски железа, ждала сигнала. Ксения выбежала вперед, повернулась лицом к своему оркестру, взмахнула сачком, и шеренга загремела и закричала...

Саранча поднялась не сразу. Люди выгоняли запоздавших насекомых из травы. Когда вся саранча была в воздухе, стало видно, какая гигантская сила дремала этой ночью под Булг-Айстой.

Люди уже не шли, а бежали со всех ног и едва поспевали за саранчой.

Вот саранча миновала аршанские плантации. Группа рабочих Эрле с криком и гиком присоединилась к бегущим.

— Ура! Спасай Булг-Айсту!

Саранча несется уже над огородами, над садами. Вот она летит над ставкой и рощей и наконец над селом. И вдогонку ей несется несмолкаемый шум. Лязгающая, визжащая тьма окутала село, и слышен звон колоколов, звуки выстрелов, плач детей, лай собак, тревожное мычание коров и блеянье овец. Солнце исчезло...

Ксения мчится со всех ног, размахивая сачком и декламируя во все горло:

А саранча их обгоняла

И дня сиянье заслоняла,

Уничтожая на пути

Все, что осмелилось расти!

Вот так три сотни лет назад

Погиб союз Дербен-Ойрат!

Но булг-айстинцы отстоят!

Но булг-айстинцы отстоят

Все огороды, лес и сад!

Исчезни враг и темнота!

Тебя спасем мы, Булг-Айста!

И будет снова свет и мир —

Ширр-шерр-цвишир! Ширр-шерр-цвишир!

Пробегая мимо флигеля, Ксения останавливается напиться и хочет что-то сказать Маше, но... она прокричала весь голос! Залпом опорожнив стакан, она хватает сачок и мчится за народом дальше, за Булг-Айсту.

Десять верст преследовали булг-айстинцы саранчу и только в сумерки вернулись в село. Саранча улетела, а где остановится, кто знает? Может быть, завтра вернется?

Елена Васильевна застала Ксению за лечением исцарапанных ног.

— Что это за страшные узоры?

— Саранча забилась в терновник, и я ее оттуда выгоняла,— просипела Ксения.— Дай кусочек хлебца!

— А почему у тебя голос, как у пропойцы?

— На саранчу весь день орала... У меня ведь ни кастрюльки, ни сковородки... Дай есть, говорю, а то при тебе лягу и помру!

Елена Васильевна принесла ей молока и хлеба.

— Нож возьми, дикарь!—воскликнула она, когда Ксения откусила прямо от краюхи.-— Ну на кого ты похожа! Вся изодранная, исцарапанная, смотреть тошно! Верно про тебя Капитолина говорит!

Ксения перестала жевать.

— А что она говорит?

— Ведет себя, как мальчишка, и копается во всякой грязи. Ксения захохотала:

— Моя грязь отмывается... Скажи лучше, Эрле рад, что плантации уцелели?

— Еще бы не рад! Он ведь в Астрахани был. Его туда в срочном порядке насчет ветеринаров и овец рамбулье направили. А Капитолину в три счета уволили! Эрле узнал по телефону про саранчовый налет и примчался к шапочному разбору! Ну? Поела немножко? Теперь ложись.

Елена Васильевна закутала Ксению одеялом и наклонилась, чтобы поцеловать.

— Спи! Отдыхай хорошенько!

Ксения притянула ее к себе.

— А у тебя есть какие-нибудь новости?

— Нет...

— Так-таки и не разговаривали?

— Позавчера вечером в коридоре сказал, что ему нужно объясниться. Я заволновалась и говорю: «Не надо. Самое главное знаю, а подробности мне неинтересны». Пожелала ему спокойной ночи, вернулась к себе и заперлась.

— Ох! Это ты зря, Леля... Надо было послушать...

— Не могу... Не могу... — Елена Васильевна резко выпрямилась и ушла.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Паша выпустила хозяйкину корову, как только затрубил рожок пастуха, прикрыла ворота, озираясь, выскочила на дорогу и побежала прочь.

Робкая, тихая, по-старушечьи сиднем скоротавшая восемь лет своего детства, перед которой за какой-то месяц открылся новый мир, научившаяся смеяться и радоваться, бежала она со всех ног к человеку, который, сам того не подозревая, открыл перед ней этот мир.

Она, эта Ксения Александровна, добрая; она возьмет Пашу с собою в тот дальний город, где весной по ночам можно без лампы писать и читать, где все дети ходят в школу.

А вдруг не успеет? Вдруг Ксения Александровна уже уехала? И от страха, что она не застанет Ксению, Паша бежала до тех пор, пока не выбилась из сил. Остановилась отдышаться.

Цааран уже позади, и если хозяйка проснулась и зовет Пашу, это не страшно. Пашу уже не догнать!

Паша съела кусочек хлеба, который припрятала от вчерашнего ужина, и снова побежала, но скоро устала и решила идти.

Все было бы ничего, если бы Паша не занозила ногу. Она несколько раз присаживалась, старалась вытащить занозу, но ноги были пыльные и заноза была так глубоко, что ничего нельзя было сделать. Паша встала и пошла, стараясь не наступать на больное место, но от этого только устала. Хотелось пить, но в степи не было ни одного ручейка, ни одной лужицы.

А какой чистый и прозрачный ерик в Булг-Айсте! Паша облизывала пересохшие губы, но это плохо помогало. Нога болела все сильнее и сильнее и наконец так заныла, что Паша села на дороге и заплакала. Кругом было тихо-тихо, только изредка свистели суслики.

«Счастливые!—думала девочка.— Им никогда не хочется пить!»

Паша плакала чуть ли не навзрыд и не заметила, что вдали, со стороны Цаарана, показалась подвода. Поравнявшись с девочкой, единственный седок — бородатый мужчина — придержал лошадь и спросил:

— Чего плачешь, дочка?

— Нога боли-ит... — и Паша залилась еще пуще.

— Ишь ты, нога... А куда путь держишь-то?

— В Булг-Айсту-у...

—* Ах, едят тебя мухи! В Булг-Айсту!—удивился мужчина.— Да ты рехнулась что ли, пешком в Булг-Айсту! Туда ведь почти пятьдесят верст!

Паша больше ничего не ответила, потому что совсем перепу-

галась: а вдруг он начнет ее спрашивать, почему она идет из Цаа-рана, да и отвезет ее обратно.

— Ну не гуди, девка,— оказал он, слезая с подводы.— Авось я твоему горюшку пособлю... Ну, покажь ногу-то, где там болит?

Убедившись, что из-за грязи ничего не рассмотреть, мужчина порылся в соломе, вытащил оттуда бутылку с водой и заставил Пашу отмыть больное место.

— Эвон какая заноза! А булавка-то у меня, кажись, есть.

Он осторожно зацепил кожу булавкой и, слегка сдавив пальцами пятку Паши, вытащил злополучную занозу.

— Готово! Ну, а теперь садись, подвезу я тебя почти до Булг-Айсты, верст пять останется, сама дойдешь.

Он помог ей взобраться на подводу, подстелил ей побольше сенца и, заметив, как жадно она смотрит на бутылку с водой, предложил напиться.

Паша легла в солому и улыбнулась, глядя в небо.

— Ишь намаялось дите,—сказал мужчина, дернув лошадь.— А ты чья будешь?

— Бондаревых!—тихонько сказала Паша.— Пастухом он там.

— Не знаю... Много ведь Бондаревых на свете. Ну, спи теперь...

Уже смеркалось, когда Паша, пройдя оставшиеся пять верст, пришла в Булг-Айсту. С замиранием сердца она прокралась к флигелю и заглянула в окно их хаты: там за столом сидели отец и мать. Ужинали.

Паша отошла в сторону, где ее встретил Полкан. Коротко и радостно взвизгнув, он положил передние лапы ей на плечи и лизнул щеку.

— Молчи, Полкан,— Паша присела с ним около будки и дождалась, когда у родителей погаснет лампа. Тогда, тихонько ступая по коридору, она юркнула в комнату Ксении Александровны. На бочке около кровати горел фонарь, а Ксения Александровна лежала лицом к стене. Разбуженная скрипом двери, она приподнялась. Паша бросилась к ней, упала на кровать и заплакала.

— Паш, ты ли? Да что случилось?— Ксения старалась раздвинуть Пашины руки, заглянуть ей в лицо.

— Я... я... — захлебываясь, произнесла наконец Паша,— вспомнила...

— Да что ты вспомнила? Да будешь ты наконец говорить? Паша!

— Что вы скоро уедете... а я останусь...

— Ах ты милая!..— Ксения растроганно гладила ее по спине,—Да ты когда же приехала?

— Сейчас... Ксения Александровна! Миленькая! Возьмите меня с собой в ваш город! Папаня меня кормить не хочет! А я все буду для вас делать! Мне много не надо... Я в няньках жить не хочу!—И Паша обхватила колени Ксении и заплакала, дрожа всем тельцем.

Ксения была потрясена и пристыжена. Она до сих пор не поговорила с Прокофием, как собиралась, а только один раз напустилась, накричала на Машу... Правда, и времени-то не было из-за саранчи...

— Ну, перестань плакать... а то я с тобой не могу разговаривать. Успокойся. Ты дома была?

— Не была. И не пойду,— и Паша опять залилась слезами.

— Видишь, что натворила!—Ксения покачала головой.— Теперь они подумают, что это я тебя подговорила убежать из Цаа-рана. Эх ты! А ведь если бы они и отпустили, я взять тебя не могу...

Паша снова заплакала, чуть не во весь голос.

— Замолчи, ты всех разбудишь, еще хуже будет. Мы что-нибудь придумаем. Ты, наверное, думаешь, что я богатая, что у меня все есть, а это не так. Если бы я взяла тебя, ты бы голодала. Не веришь? По глазам вижу, что не веришь. Ну, а не веришь, я и говорить не буду...

— Верю...

— Ну, тогда слушай...— Ксения рассказала Паше, что она учится, а деньги, которые получает сейчас, она бережет, чтобы жить зимой, а их немного...

Ксения уложила ее в ногах своей кровати и долго раздумывала, как уладить это неожиданное дело.

Все это время Прокофий Бондарев чувствовал себя плоховато: и не болело у него как будто ничего, и аппетит был хороший, а как откроет утром глаза, ровно пиявка какая ему в душу торкалась. Жена его форменно заедала! Правда, накричала она один только раз, а все остальное время... Заедать-то можно по-разному. Маша, например, заедала его молчком, да еще перестала с ним щи из одной чашки хлебать, словно он поганый... И это еще не все. За эту неделю, почитай, пятьдесят, а может, и все сто раз его кто ни увидит, про дочку спрашивает и головой качает, как узнает, что он ее в няньки отдал. И сам Эрле сказал: «Ты это, Прокофий, плохо сделал». Да что Эрле? Какой-то Мушкин из села притащился и битых полчаса его расспрашивал, да не прямо, а бочком, бочком... «Правда ли, что дочка сачок носила, можно ли такому ребенку тяжести носить» — вот хитрец какой! Тоже и агрономша эта, что за букашками бегает, зря только государственные деньги получает, его «гадким человеком» назвала. А хуже всех эта Елена Васильевна! С дояркой о чем-то говорила, а когда Прокофий с ними поравнялся, громко сказала: «Такому отцу, который восьмилетнего ребенка в няньки отдает, одно имя — срамник». Сказанула Елена Васильевна будто доярке, а на деле-то ему... Не ду-

рак он, хоть и неграмотный. А не понимают люди, что трудно ему, потому и отдал. А если бы не это, не враг же он своему ребенку! Опять же и приучаться работать ей пора. Не барышня!

С такими думами сидел Прокофий за обедом, когда к ним зашла Ксения.

— Можно мне с вами поговорить?

— Отчего же нельзя?—отозвался Прокофий.— Жена, подай стул.

— Садитесь обедать,— предложила Маша.

— Спасибо, не хочу. Вы кушайте, а я буду говорить.

Ксения присела и положила на колени какие-то пакеты.

— Сегодня ночью ко мне пришла Паша. Она убежала из Цаарана... Вы только не волнуйтесь,— обратилась она к Маше, которая вздрогнула. Прокофий перестал есть.— Она здорова и ничего дурного там не сделала. Она очень плакала и сказала, что не может быть нянькой, но к вам,— Ксения повернулась к Прокофию,— она ни за что не пойдет, потому что вы не хотите ее кормить и не пускаете в школу. Паша просила, чтобы я взяла ее с собой в Ленинград. Но у меня на это нет денег. Мне очень жалко Пашу, и я думаю, что вы ее все-таки любите и не отправите снова в Цаа-ран. Но почему вы не кушаете?

Маша утирала слезы, а Прокофий сидел, низко опустив голову.

— Где же она?—спросил он наконец.

— У меня в комнате. К вам она не идет.

— Нешто я ее секу?— возмутился Прокофий.

— Сечь не обязательно. Она вас боится, а это очень плохо. Позвать ее?

Паша остановилась у двери, глядя исподлобья на родителей.

— Подь сюды, беглянка,— сказал Прокофий после долгой паузы.

Паша сделала два нерешительных шага, а потом кинулась ему на шею и всхлипнула.

— Ну будет, дурочка!—заскорузлыми руками Прокофий гладил Пашину голову.— Будет, слышишь! Иди к матери, поздоровкайся. Она без тебя каждый день ноет...

— Это все ты, окаянный!— со слезами сказала Маша.— Взбрело тебе в голову дите в чужие руки отослать...

— Да будет уж!— нервно сказал Прокофий.— Пущай к школе готовится... Как-нибудь поднатужимся, соберем одежку-то!

— И тужиться не надо, я чуть не забыла. Вот!— Ксения положила на стол пакеты.— Здесь ей на платье, ботинки, тут школьная сумка со всеми принадлежностями. А Паша уже умеет читать и писать, пусть она вам это все покажет.

Не успели Маша с Прокофием опомниться, как Ксения вышла прочь.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

До отъезда в Астрахань на экзамены у Клавдин Сергеевны оставалось две недели и она собиралась не торопясь. Занятия с Нимгиром продолжались ежедневно, и об отъезде учительницы он ничего не знал. Она все время откладывала этот разговор, зная, что Нимгир будет сильно огорчен — не хотела его расстраивать раньше времени. Ей и самой было грустно думать о разлуке с ним. Ведь прожить и проработать вместе три года — не шутка.

Накануне отъезда Нимгир застал Клавдию Сергеевну в оголенной комнате, над ящиком, набитым книгами.

— Ты... уезжаешь... совсем?— спросил он, внезапно побледнев, и до крови закусил губу.

— Да, Нимгир... Я хотела тебе сегодня оказать об этом. Не поможешь ли ты мне забить ящик?— И она протянула ему молоток.

Нимгир не сразу взял его. В глазах у него был упрек и еще что-то непонятное, отчего у нее сладко защемило сердце. Точь-в-точь такое же чувство она испытала, когда смеялась над ним. Больше оно не повторялось. Нимгир уже давно перестал смотреть ей в глаза. Клавдия Сергеевна опустила голову, чувствуя себя виноватой.

— Когда?— наконец спросил он, подойдя к ящику нетвердыми шагами и нацеливаясь на гвоздь.

— Завтра утром...

Нимгир отвел взгляд в сторону.

Клавдия Сергеевна с тревогой смотрела на него. Ей показалось, что в комнате стало пасмурно и душно.

«Что я наделала! Я думала, что сказать сразу и в последнюю минуту будет лучше для обоих...»

Он не сказал больше ни слова. Забил ящик. Потом пришли ахлач^28 с секретарем, и Клавдия принялась сдавать имущество школы. Нимгир не стал мешать им. Он тихонько пошел к себе. Клавдия Сергеевна выбежала на крыльцо и крикнула ему вслед:

— Нимгир! Приходи вечером, я буду свободна, мне нужно еще о многом поговорить с тобой!

Он обернулся и кивнул ей... Ее бледно-голубое платье развевалось на ветру. Солнце было ослепительным. У Нимгира вдруг режущей болью наполнились глаза.

Весь этот вечер Клавдия тщетно ждала Нимгира. Она даже бегала в дежурку, думая — не заснул ли он. Но на двери дежурки висел замок.

Он стоял в ее памяти — смертельно-бледный, с закушенной до крови губой. Потом она вспоминала...

...Большеглазый худой юноша, еще неловкий, не привыкший к милицейской форме, пришел к ней и попросил заниматься с ним. Он был очень самолюбив... Как часто он вспыхивал!.. Ей никогда не было нужно повторять свои замечания. Один раз—и он запоминал навсегда. А как он учился! Он забрасывал ее вопросами... Да! Он рос у нее на глазах. А ведь ему тогда шел двадцатый год, и учиться ему было гораздо труднее, чем детям! Но он хотел! Когда прошел первый месяц занятий, Нимгир явился к ней с толстым пакетом и, положив на стол, сказал: зарплята... Он очень плохо говорил по-русски тогда. Она не могла понять, откуда зарплата. почему у него оказалась ее зарплата? «Ты меня полный месяц учил? Учил. Ты башка свой на мене тратил? Тратил. Иди теперь покупай себе что-нибудь...»

Как это было недавно! Она сказала ему тогда, что не за все платят деньгами, что он должен заплатить ей своим ученьем и стать грамотным ученым человеком — доктором, инженером или агрономом, кем ему понравится...

Что он делает сейчас? Где же он? Неужели забыл, что она его звала?

Было уже темно. Клавдия Сергеевна еще раз побежала к дежурке. На двери все еще висел замок.

Нимгир даже забыл сегодня дежурить на крыльце... Но зачем ему дежурить? Сегодня в исполкоме ночуют и председатель, и секретарь, и ямщик, и бандитов уже нет в степи... Он в каждую свою получку привозил пряники и конфеты, рассаживал ребят на этом крыльце и угощал за то, что они хорошо учатся. А какую работу он проделывал в хотонах! Он сам учил калмыков тому, что узнавал от нее... Он не любил Эрле, именно не любил.— «Башка пустой»... А в тот день, весной, привез тюльпаны... Как он старался развлечь ее!

Она почти не спала в эту последнюю сонринговскую ночь. И, как еще никогда не бывало, почти все время думала о Нимгире. Она привыкла к нему, считала его чем-то вроде своей собственности; ведь каждый ученик был для нее собственным!

До сих пор она не обращала на него внимания больше, чем как на ученика, а сейчас он стоял в ее памяти или возмущенный ее недоверием к нему и ее смехом над ним, или сегодняшний... Два раза в жизни ей становилось безотчетно хорошо на душе, только два раза! И это сделал Нимгир... Нет, даже не он, а его глаза! Ей казалось, что она могла бы без конца смотреть в них!

«Зачем я вспоминаю все это?» — Клавдия Сергеевна подошла к окну. Уже рассветало.

Между рамами что-то белело. Оказалось, это конверт.

Она узнала почерк — красивый, четкий почерк... Она вырабатывала этот почерк вместе с ним...

«Не сердись, багша, что я не пришел.

Когда я совсем темный калмык был, тот русский человек — Сергей, мне первый слово про новый жизнь говорил. Я учиться пришел с Хамуров для этот новый жизнь. Но сам я, конечно, много сделать не мог.

Ты, мой багша, три года меня учил. Каждый день сегодня я жизнь понимал лучше, чем вчера, и сильный и веселый становился. За это Нимгир тебе говорит тысячу ханджанав и всегда говорить его будет!

Я знаю, багша, тебе не нужен теперь Нимгир, и никогда он тебе нужен не был. Без Нимгира ты раньше жил и жить будешь хорошо. Не сердись, что я дальше скажу.

Нимгиру без тебя очень трудно будет жить. Когда я про это думал, на степь, на небо совсем не могу смотреть.

Этот час, когда ты в последний раз в школе вечером сидишь, я на Старый курган приехал. Здесь весной я тебе живой цветы нарвал, когда ты очень грустный был. А сейчас весь трава кругом кургана от солнца сгорел. И я сам, как этот Старый курган, кругом себя смотрю — и все вокруг меня как будто сгорел...

Не сердись, багша, Нимгир не может смотреть, когда ты утром уедешь из Сонринга...

Нимгир — сильный, ты сам часто так говорил. Нимгир будет сам себя немножко лечить. Потому не сердись, я не пришел к тебе сказать — прощай. Разве Нимгир виноват, что он совсем больной стал, когда узнал, что нельзя ему тебя больше никогда видеть.

Когда ты будешь этот письмо читать, Нимгир уже будет далеко. Менде сяахн. Ханджанав!

Нимгир.

Совсем забывал тебе сказать. Давно я твой карточка у харгункиновского багши отбирал. Тот карточка, который ты булг-айстинскому агроному дарил и написал «моему жениху». Не сердись, я его себе на память возьму».

— Боже мой!—сказала Клавдия, схватившись за голову.

А Нимгир в это время вошел в кабинет начальника улусной милиции.

— Здорово, что скажешь, Нимгир?

— Давай мне, пожалуйста, перевод на другой участок.

— Ты что? Белены объелся?—Начальник милиции за все три года ни разу не видел Нимгира в таком состоянии: глаза его лихорадочно блестели, лицо пылало.

— Уж не пьян ли?—спросил он и потянул Нимгира к себе за ремень.— А ну-ка, дыхни!

— Не пил я, начальник.

— Тогда больной. Что с тобой?

— Да... Шибко больной я сейчас. Голова кругом пошел, весь жизнь тоже кругом... Давай, пожалуйста, мне скорей перевод на другой участок!— Нимгир в изнеможении опустился на стул.

Начальник некоторое время внимательно смотрел на него, а потом позвал дежурного.

— Вот что: пошли там кого-нибудь на три дня в Сонринг вместо Лиджиева, да не задерживайся! А ты,— обратился он к Ним-гиру,— вставай, пойдем!— И он провел его в свободную комнату.

— Ложись, отдыхай. Потом поговорим.— И начальник принес свой плащ и положил Нимгиру под голову...

Когда Клавдия Сергеевна приоткрыла дверь комнаты, Нимгир спал, вытянувшись на скамье во весь рост. Она села рядом и взяла его голову обеими руками...

— Как ты думаешь, есть ли здесь, в Булг-Айсте, кто-нибудь, кто порадовался бы вместе с нами?—спросила Клавдия Сергеевна Нимгира, остановившись у мостика через ерик.

Нимгир ответил не сразу. Он рассматривал запись в своем паспорте, сделанную в загсе.

— «Клавдия Сергеевна Лиджиева»,— прочел он вслух и улыбнулся,—-Один раз весной, у тебя голова тогда болел, я одному человеку нечаянно сказал, что я тебя люблю. Он, наверное, сейчас еще здесь... Это тот ленинградский девочка, который любит всех слушать. Пойдем к нему и будем ему рассказывать сказка про наш будущий жизнь.

Нимгир не ошибся. Ксения была в неописуемом восторге. На ее зеленые глаза навернулись слезинки, когда она крикнула: «Правда?» — и бросилась обнимать обоих.

Старая бочка из сарая Эрле, которая до сих пор служила письменным столом Ксении, была превращена в стол свадебный. За отсутствием тарелок, на нем были разложены виноградные листья, а вместо рюмок были пробирки. Музыка тоже была: в открытое окно из соседнего пруда доносилось дружное кваканье...

Булг-Айста спала в предутренней мгле, когда Ксения проводила гостей до пруда и остановилась. Когда Нимгир и Клавдия дошли до рощи, они обернулись, посылая ей последние приветствия, и, взявшись за руки, скрылись за деревьями.

«Таким, как они, принадлежит будущее,—подумала Ксения. — Какое же оно будет?» И опа увидела его на фоне занимавшейся зари: совершенно так же, как Клавдия и Нимгир, там рука об руку шли вперед Россия и Калмыкия!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Последний вечер Ксения провела с Еленой Васильевной. Только теперь, когда кончилась сутолока, она заметила, что Елена Васильевна выглядит не совсем здоровой.

— Что с тобой?

— Много будешь знать, скоро состаришься,— сказала Елена Васильевна, улыбнувшись...

И в этот вечер, как бывало, они слушали лягушек.

— Мы с тобою говорили о самых разнообразных вещах, но никогда о любви,— сказала Елена Васильевна.— Тебе ведь уже двадцать лет и не может быть, чтобы ты никогда об этом не ду-мала. Я хотела бы знать, любила ли ты кого-нибудь и что ты думаешь о любви.

— Мне в третий раз задают этот вопрос, и каждый по-своему... Нет, я никого не любила и никого пока не люблю, но мне встретился человек, который меня беспокоит: когда он смотрит на меня, меня к нему тянет, и в то же время я вся протестую.

— Но почему? Разве это плохо, когда тянет?

— Я думаю — да. Ведь голова не участвует в этом влечении, а любовь, мне кажется, должна захватить не только сердце, но и голову. И еще мне кажется,— продолжала Ксения —что где-нибудь на свете ходит мой человек, и когда я с ним встречусь, а это будет обязательно, я сразу его узнаю и сама пойду к нему, как и он ко мне... Но почему ты спрашиваешь меня о любви?

— Так... А впрочем, это все равно. Не такая уж ты девочка, как это кажется. Я совершила такой опрометчивый поступок, в котором, как ты выражаешься, не участвовала моя голова... Я увлеклась человеком, которым, пожалуй, не следовало бы увлекаться. За это я и наказана: теперь я должна уехать из Булг-Айсты навсегда.

— Как?! Ехать из Булг-Айсты теперь, когда начинается самая интересная пора твоей жизни? А как работа, как овцы рамбулье? А обещание рабоче-крестьянской инспекции?

— Да... Обещание рабоче-крестьянской инспекции... И хотела бы я его выполнить, да невозможно.

— Но почему?

— У меня будет... ребенок... Понятно? Но это тайна, которую я доверила только тебе.

Ксения схватилась за голову, вспомнив, как она одобряла решение Василия Захаровича.

— А он... знает?

— Нет, и никогда не узнает.

— Но почему?

— Зачем же осложнять три жизни вместо одной? Я не мсти-

тельна и... В сущности... больше всего виновата я. Распустилась от тоски и одиночества.

И все-таки это ужасно,—сказала Ксения.— Ты не имеешь права скрывать от него! Это хуже, чем воровство!

— Нет, это излишне...

— Ты отказалась поговорить с ним. Разве ты знаешь, что он хотел сказать тебе?

— А что он может сказать мне после прогулок на питомнике!

— Да... Значит, во всем виноват мой длинный язык!—огорченно воскликнула Ксения.— Но я никак не подозревала...

— Причем тут ты!

Знакомый хор овец и коров, отправляющихся на пастбище, затих. Ксения запаковала свою постель и осмотрела комнату. Грустно!.. Голые стены, голая доска на чурбаках. На полу бумажки, обломок сухой саранчи. Только бочка еще сохраняет свой бумажный наряд...

В коридоре хлопнула дверь, вошла Елена Васильевна.

— Ты уже на ногах!

— Как видишь... Представь, Леля, каждое утро в Булг-Айсте, кроме сегодняшнего, я начинала с обещания закатить тебе истерику: ты так топаешь и хлопаешь в коридоре, когда хочется спать. А удосужилась тебе об этом рассказать только сейчас, и мне ужасно смешно...

Елена Васильевна молча обняла Ксению и крепко поцеловала.

—- Что это за необычные нежности? По случаю моего чистосердечного признания или по случаю отъезда?

— Ни то, ни другое.

Елена Васильевна приникла к уху Ксении и прошептала:

— Ксана! Я остаюсь в Булг-Айсте.

Теперь Ксения обняла подругу.

— Помирились?

Елена Васильевна кивнула.

— В общем Василий Захарович ужасный чудак! Оказывается, он страдает оттого, что я имею высшее образование! Оказывается, он думает, что я способна бросить его, как только появится какой-нибудь образованный рыцарь! А самое ужасное для него это то, что я во время занятий иногда называла его бестолковым! От этого он прямо заболел и решил со мной распроститься раньше, чем я от него откажусь... Ты только подумай! Он готов был жениться на Маше Говоровой... но... когда понял, что от нее можно добиться только хороших пирогов, посоветовал ей поступить на курсы ликбеза, а отцу сказал, что нынче другие времена и дети обходятся без сватов...

— А ты сказала ему про...

— Разумеется! И это было самое главное. Если бы ты знала, как он обрадовался! «Теперь,— говорит,— я поверю, что ты никуда от меня не уйдешь!» А в отпуск я все-таки поеду, и мы решили перевезти сюда мою маму!

Ксению провожали трое: Елена Васильевна, Паша и Полкан. Когда все было погружено, Ксения взяла Пашу за плечи и отвела в сторону.

— Ну как, Паша, у тебя дела с папаней?

— Хорошо... Совсем не серчает. Вчера гостинцев купил,— ответила Паша, улыбаясь.— Я ему и тетрадки показала, и писала при нем разные буквы, и по букварю читала. Он все вас искал, хотел вам что-то сказать, да не нашел, а вечером спать долго не ложился — ждал, когда от вас Елена Васильевна уйдет, а при ней не посмел беспокоить.

— Жаль, что не зашел. Ну, передай ему и маме привет, а мне обещай хорошо учиться.

Паша опустила глаза и ничего не ответила.

— Не обещаешь?—Ксения взяла ее за подбородок и увидела, что Пашины глаза полны слез.— Что это, Паша?

— Мне жа-алко вас!— Паша обхватила Ксению.

— Ну перестань. Ты будешь мне писать письма. Я первая тебе напишу, и, может быть, мы еще когда-нибудь и увидимся... Ну, Леля, прощай! Нет, лучше до свиданья. Надеюсь, что ты не заплачешь, а то можно будет упрекнуть тебя в сентиментальности... Это ведь не модно.

Они обнялись, обе заметно волнуясь.

— ’Ксана! Милая! Ты знаешь, что я сейчас вспомнила? Все на тебя ворчали из-за саранчи, а ты обижалась... Как сейчас вижу — у тебя губы словно у маленького ребенка дрожали. Казалось — вот-вот расплачешься... И мне так жалко тебя становилось, а сейчас вспоминать стыдно: ведь и я со всеми тебя обижала, а за что? Ведь ты за работу болела!

— Ну замолчи,— улыбнулась Ксения,— а то и я впрямь расплачусь. Что было, то было и быльем поросло. Что вы все ворчали, это пустяки, а вот давстинский председатель весной сам отказался от борьбы с саранчой, а сейчас грозится меня чуть не арестовать, если я не приеду бороться с нею. Уже второе письмо написал. Вот где обидеться можно!

— Ну, будь умница! Терпи! Перемелется — мука будет!—Елена Васильевна еще раз обняла Ксению.

— А теперь еще один друг, береги его, Паша!—и Ксения подошла к Полкану.— Лапушка! Уж тебе-то я окажу только прощай!

Ксения стояла в кузове, прислонившись спиною к кабине, и смотрела вниз, на дорогу, по которой во всю прыть мчался пепельно-серый Полкан. Когда он отстал, она окинула последним взглядом Булг-Айсту и повернулась к восходящему солнцу, на которое держал курс грузовик.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Начальник вытащил из груды бумаг, лежавших на его столе, газету и протянул Ксении.

— А это вам известно?

Она с любопытством начала читать обведенную красным карандашом статью «Лицом ли к деревне?».

Прочитав первый абзац, она посмотрела на начальника.

— Оказывается, это про меня...— и, сдвинув брови, погрузилась в чтение.

— Ну что?

— И скучно, и глупо... Немного напоминает кривые зеркала в Таврическом саду Ленинграда. Но там хоть смотришь и улыбаешься, а здесь и улыбаться не хочется.

— Ну, а дальше? О содержании...

— Вы хотите, чтобы я оправдывалась в том, что не существовало?

— Я не сказал, чтобы оправдывались.

— Какая-то «Заноза» сообщает, что я имела прислугу, носившую «предметы моего потребления — сачок и портфель»... На инструктора я мало похожа... С исполкомом контакта не имею... И даже, что на саранчовых работах меня не видно! Что же я должна сказать? Нужно спросить прислугу, сотрудников исполкома, рабочих, но уж во всяком случае не меня.

— Ну хорошо... А где ваш портфель?

— У меня его вообще никогда не было. Там я носила папку, вот эту самую.— Она протянула начальнику потертую картонную папку с черными тесемками.—В нее я закладывала во время экскурсий травы, а сейчас в ней лежат все материалы по работе.

— Возьмите это сокровище и сейчас же идите в прокуратуру, — сказал начальник, помахав папкой.

— Но я в таком виде...— запротестовала Ксения.— Разрешите, я сначала приведу себя в порядок.

— Не разрешаю. Это очень хорошо, что вы в таком виде. Из прокуратуры нам уже звонили два раза насчет этой статьи. Там вас хотят видеть. Сходите туда, а потом можете идти по своим делам. Когда все закончите, придете сюда. Я намерен сегодня же послушать ваш устный отчет о работе.

Пыльная, обгорелая, в выцветшем рваном мужском костюме, низко опустив голову, шла Ксения по шумной Астрахани, делая вид, что не замечает, как за нею бежит гурьба мальчишек и удивленно оглядываются прохожие.

— Вам что?—спросил прокурор, не без любопытства оглядев ее.

— Я только сейчас приехала из Булг-Айсты, и меня срочно прислали к вам. Вот здесь написано про меня.— Она положила перед прокурором газету.

— Помню,— сказал он, взглянув на заголовок статьи.— Что вы скажете? Правильно?

— Как можно меня спрашивать обо мне?

— А кого же, по-вашему, нужно спросить?

— Ну хотя бы эту девочку, ее родителей, салькын-халуновского председателя... Потом... здесь должны быть два сотрудника РКП. Они недавно проверяли работу в улусе, и мою тоже. Уж они-то вам скажут правду.

— Хорошо... А почему все же вы сами не носили портфель и этот, как называется...

— Сачок! Портфеля у меня не было. Это художественное преувеличение. Была эта папка. Эта девочка, которую произвели в прислуги, очень любила ловить насекомых, собирать гербарий и весной постоянно ходила со мной. Особенно же она любила бегать с сачком. Но это любят решительно все дети. Автор статьи, вероятно, плохо знает ребят...

Прокурор пристально смотрел на Ксению.

— ...Вы меня не помните?

Ксения и сама приглядывалась к нему.

— Да. Лицо ваше помню... Даже очень хорошо помню, но где? Неужели в Булг-Айсте?.. Нет! Минуточку! Вспомнила! Ведь это же вы весной, в столовой, отговаривали меня от поездки на Шар-гол!

— Но вас трудненько узнать... Вы точно вылиты из бронзы. И так повзрослели! Впрочем! Впрочем,— улыбнулся он,— вы еще и тогда считали себя старушкой... А как у вас с философией?

— Какая у вас хорошая память! В моей философии...—она задумалась,— я еще себя не проверяла... Но, во всяком случае, я не допущу в нее скептицизма! А ведь его могут породить явления, вроде таких заметок.

— От души рад видеть вас здоровой и невредимой! Значит экзамен на невзгоды вы выдержали! Да, кстати, с бандитами вы не встречались?

— Нет. Они боялись меня. Я отравляла кругом траву, а это было опасно для их лошадей. Вот они и не отваживались заглядывать на территорию моих работ.

— Верно! В этом для них большой риск... Ну что ж! По вашему делу я наведу дополнительные справки, и если будет нужно, вызову вас. Кое-что мне уже известно.

Заехав на вокзал за багажом, Ксения отправилась в гостиницу. На душе у нее вдруг стало нехорошо: она скрыла от прокурора свои встречи с бандитами, умолчала о встречах с Озуном в кибитке и около кургана. И, самое главное, про стрихнин... Но какое это может иметь значение?

«Ты просто решила увильнуть от того, над чем сама так часто думаешь... А какое ему дело до того, что я думаю?»— и она виляла перед собой и брала себя за шиворот, и смотрела самой себе в глаза, пока не доехала до гостиницы. Потом было не до самоанализа; она объездила все гостиницы и везде получала один и тот же ответ: свободных номеров нет.

Наконец извозчик подвез ее к какому-то деревянному крылечку на узкой улочке и сказал:

— Это последняя.

Ксения энергично взбежала по лестнице. В коридоре за столиком дремала дежурная. На вопрос Ксении о номерах, она пробормотала что-то непонятное и куда-то пошла.

Наконец из глубины коридора выплыла жирная белобрысая женщина в пестром капоте. Прищурившись, она остановилась перед Ксенией.

— Номеров у нас нет.

— Ну хоть уголок какой-нибудь у вас найдется?—оказала с отчаянием Ксения.— Я просто не знаю, куда мне деваться! Я только что из степи... Мне даже переодеться негде!

Все еще щурясь, женщина оказала:

— Есть один номер... Только он без окон.

— Ах пожалуйста, дайте мне его!

— А у вас... документы... есть?—спросила женщина.

— А как же!—'Ксения торопливо полезла в сумку.— Вот паспорт, а это — служебное!..

Женщина долго читала ее удостоверение.

— Луша,—сказала она наконец дежурной,— проведи инструктора облземуправления в шестнадцатый номер. А вы... завтра утром сдайте паспорт на прописку...— И она уплыла в глубь коридора.

— Пожалуйте!—Луша распахнула перед Ксенией дверь.

— Но здесь целых два окна...— недоумевая, сказала Ксения.

— Шестнадцатый номер, изволите видеть сами,— улыбнулась Луша.— А если я вам понадоблюсь, вот звонок.

— А я и не знала, с чего начинать,— пробормотала Ксения.— «Безобразие! Бумажкам верят гораздо больше, чем человеку! Но... Подожди ругаться! А разве в Давсте ты сама не попросила бумажку о том, что председатель отказывается от работы?.. Но там я действовала по инстинкту самосохранения, а здесь что?»

Она подошла к зеркалу; на нее глянула худая, бронзовая, пыльная и несколько заносчивая фигура. Одежда рыжая и рваная.

— Да-а... у нее тоже был инстинкт самосохранения... Без бумажки я, честное слово, хулиган с большой дороги!

Ксения скинула рюкзак и, раскрыв чемодан, достала умывальные принадлежности, чистое белье и направилась к умывальнику, но внимание ее привлек шум улицы.

Она подошла к раскрытому окну. На улице, вместо привычных лягушек, урчали автомобили.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

— Что случилось?— спросил прокурор, удивленно глядя на Ксению.

Она сделала два шага вперед и остановилась, прерывисто дыша.

— Я долго думала... Мне необходимо...

— А вы идите сюда поближе и сядьте,—сказал прокурор.

Ксения подошла к его столу, но не села.

— Когда-то я говорила, что законов для меня не существует... потому, что есть они или нет, я все равно никогда не украду и не убью... Но вот... получилось, что я... совершила преступление. Я пришла к вам, чтобы оказать об этом... Я виновата в гибели человека.

— Я что-то ничего не понимаю,—сказал прокурор.— Какая гибель и какого человека? Почему вы виноваты?

— Я сама дала ему яд, чтобы он покончил с собой... И так это и случилось.

— Говорю вам сядьте! Придите в себя и расскажите все по порядку. Да сядьте же, повторяю!

Ксения села на краешек стула, крепко сжала руки и, глядя в пол, рассказала ему обо всем.

Прокурор долго молчал. Она подняла на него взгляд, полный отчаяния.

— Д-даа... — вздохнул прокурор, налил стакан воды и пододвинул его к Ксении.— Выпейте и успокойтесь. Ведь если вы будете так волноваться, мы ничего не выясним. Я понимаю, вам было трудно начать, но сейчас-то это уже позади... Вот ваш стрихнин!— сказал он, протягивая ей пробирку, которую достал из стола.— Как видите, Озун погиб не от вашего яда, а от выстрела, который был сделан единственно потому, что бандит при аресте пытался спастись бегством.

— О! Неужели?! Так значит не я убила его!—воскликнула Ксения.

Но лицо ее тотчас потемнело.

— Все равно я виновата. Я ведь дала ему яд.— Она заплакала, уронив голову на стол прокурора.

— Успокойтесь,— сказал он.— Но почему вы не рассказали о встрече с Озуном в прошлый раз?

— Я думала, что мои переживания не имеют никакого практического значения для государства. Но мне все время было тяжело сознавать, что я причастна к убийству человека, какой бы он ни был.

— А вы никогда не думали о том, что бывает смерть во имя жизни?—спросил прокурор.

— Смерть во имя жизни?.. Конечно!—воскликнула Ксения,— Теперь, кажется, я начинаю понимать... Озун должен был уйти во имя жизни...

— Вот об этом подумайте на досуге,— оказал прокурор,— и, может быть, вы наконец успокоитесь. Судить вас не за что. А теперь скажите-ка, там, на Шарголе, вы встречались с отрядом милиции?

— Конечно.

— А какие взаимоотношения у вас были с начальником отряда?

— Сначала ничего, потом испортились.

— Почему?

— Ну, это ведь уже совсем частное дело... Видите ли, Кулаков оскорбительно относится к женщинам. Правда, он сам это не сознает. Вот и получилось...

— Вам это известно лично?

— Да. Лично я ненавижу Кулакова и не желаю иметь с ним никакого дела и даже встречаться. Но он — хороший, ценный работник... Зачем вы меня об этом спрашиваете?

— Во-первых, прокуроров не спрашивают, зачем они задают те или иные вопросы... Во-вторых, вы плохо знаете, как относится наше государство к интересам отдельных людей. Еще тогда, в столовой, я обратил на это ваше внимание. Помните ваши рассуждения о том, что «никому не убудет от гибели одного человека»? Это в корне неправильно. Нам дорог каждый человек. Словом, вот вам бумага, садитесь за стол и напишите все, что вы мне рассказали.

— И все-таки это мне непонятно,— сказала Ксения, забирая бумагу.

— Что? Я же сказал: что рассказали, то и напишите.

— Да нет! Непонятно насчет личных интересов и поведения...

Прокурор улыбнулся и покачал головой.

— Ну как же еще вам объяснить? Вот вы сейчас только сказали, что ненавидите человека, сделавшего или делавшего вам неприятности, но подчеркнули, что несмотря на это он вообще неплох, что он ценный работник. В данном случае следует разграничивать личное и общественное. А ведь могло быть иначе—из-за того, что кто-то вам причинил неприятность, вы сделали бы вывод, что это лицо вообще никуда не годится... Какие же практические выводы нужно сделать из этого? Имеет ли „значение для государства, как ведет себя в обществе тот или иной человек, хотя бы и не при исполнении служебных обязанностей, а особенно, если он руководящий работник?.. Где же граница между частными делами и государственными, общественными? Поверьте, даже тот факт, что Ксения Юркова сначала солгала прокурору, а потом сама пришла к нему, имеет большое общественное значение!

* * *

В земельном управлении Ксения встретилась с Яшей. Свежий и пополневший, он сидел за столом немного вразвалку. Перед ним лежала пачка газет.

— A-а! Миклухо-Маклай!—сказал он, улыбаясь навстречу Ксении.— Ну и как? Приручили калмыков к женскому руководству? А вы здорово изменились!.. Ишь как вас подвело!

— Зато вы совсем не изменились,— ответила Ксения, скосив глаза в его сторону.

— Но все-таки, как у вас с саранчой и с калмыками?

— Про саранчу можете прочесть в моем отчете, а калмыки меня, как ведите, вытерпели...

— А я имею об этом несколько иные сведения,— сказал Яша и торжественно помахал газетой.— Что скажут в институте, узнав, какое вдумчивое лицо показали вы калмыцкой степи? Ведь как ни вертись, а это — общественное мнение!

— Йех!—оказала Ксения, приподняв брови.— Вы успели уже и об этом узнать? Ну хорошо. Я не собиралась и не собираюсь с вами пререкаться, но высказаться, очевидно, следует. Да! Мне бывало часто нелегко работать, но главные трудности мои заключались не в калмыках или русских, а в людях, которые имеют кое-что общее с вами.

— Что же это? Ин-те-ресно!

— Стремление прятаться за широкую спину условий — раз! Обрастать жирком—два! И самое досадное то, что такие люди показывают дурной пример. Но ничего! До всех вас доберутся и, наверное, скоро, потому что иначе вы, пожалуй, можете расплодиться подобно саранче! А насчет статьи — я даже чихать на нее не хочу! Это не советское общественное мнение, а Мария Алексеевна, которая раньше сплетничала в фамусовской гостиной, а теперь прикрывается советской маской! Она еще имеет успех, но кратковременный, да и то только среди таких, кто развешивает перед ней уши и помогает транспортировать сплетни! Транспортируйте!

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

В августе Виктор Антонович уехал в Новочеркасск на экзамены, выдержал их отлично и вернулся в Астрахань отгуливать последние деньки перед началом занятий и... повидаться с Ксенией.

Прочитав статью «Лицом ли к деревне?», он был ошеломлен. Значит, она снова попала в беду. Как же теперь она посмотрела бы на него? Наверное, сказала бы: «Разве вы заступитесь за меня? Разве осмелитесь сказать, что это ложь? Ведь вас лично это не касается!». Обязательно так сказала бы, да еще прищурилась бы на него, будто он маленький-маленький...

Виктор Антонович перечитал статью и возмутился еще больше.

— Написать такую ложь! Разве всему улусу не было видно, что она работала, не жалея себя!

Он вспомнил, как Ксения ползала по земле, отыскивая саранчу, как собирала аппараты...

— И это называется «спиной к деревне»! Нет я не могу молчать!

Написать в редакцию оказалось для Виктора Антоновича неизмеримо труднее, чем сдавать экзамены! Душа так кипела, что слова совсем не слушались его! Он писал много и бестолково, перечитывал и злился — получалось совсем не то и не так. Испортив большое количество бумаги, придираясь к каждому своему слову, он наконец добился краткости и ясности. Он заявил редакции, что статья с начала и до конца несправедлива, он сам свидетель работы Юрковой в степи, да и не только он один. Необходимо хорошенько проверить материалы и напечатать опровержение.

Редакция откликнулась быстро, приглашая Виктора Антоновича зайти к прокурору, которому переданы все материалы.

Прокурор смутил Виктора Антоновича, спросив, не является ли он мужем студентки Юрковой, ведь Юркова сама об этом кое-кому заявила. Тогда Виктор Антонович был вынужден рассказать прокурору все, что произошло в салькын-халуновской школе. Прокурор отпустил Виктора Антоновича, пообещав известить его о результатах проверки.

Время летело, и Виктор Антонович начал волноваться: на днях ему отправляться в институт, а обещанной открытки от Ксении нет и нет. Вдруг да задержится на Шарголе, и он так и не встретится с ней?

Двадцать шестого августа Виктор Антонович взял билет до Новочеркасска на тридцатое число. Это был последний срок выезда. Уже совсем отчаявшийся встретиться с Ксенией, вернулся Виктор Антонович домой и... на столе его лежала долгожданная открытка. Ксения сообщала, что будет рада повидаться с ним на пристани завтра. Она уезжает в два часа дня пароходом «Ермак».

Виктор Антонович заволновался. Ему так хотелось рассказать ей о своих экзаменах, о разговоре в прокуратуре и, самое главное, договориться о дальнейшей переписке. Заметив, что рубашка его не совсем свежа, он подумал, что нужно завтра выглядеть поприличнее, и разыскал в груде белья, предназначенного для глажения, свой белый костюм. Тетя была на базаре, он решил гладить сам и обжег себе палец.

— Куда это ты собрался?—спросила тетя, возвратившаяся с ворохом покупок.

— Это я на завтра,— ответил Виктор Антонович, дуя на палец.— Пойду на пристань провожать товарища.

Тетя начала расспрашивать—какого товарища, куда он едет и почему племянник никогда не рассказывал о нем.

Виктор Антонович еще раз обжег палец, и тетя потребовала, чтобы он оставил утюг; она погладит сама, а то, чего доброго, он сожжет свои парадные брюки.

— А как зовут твоего товарища, и где ты с ним познакомился?— поинтересовалась она.

— В Булг-Айсте... Он там работал инструктором по борьбе с саранчой, зовут... зовут Ксе...нофонтом Александровичем... Фамилия Юрков.

— Какое редкое имя!—отозвалась тетя. Она обнаружила, что на рубашке племянника нет одной пуговицы, и тотчас принялась пришивать новую. Однако это не отвлекло ее от расспросов.

— А что же ты, Вика, отнесешь на дорогу своему Ксенофонту?—спросила она,—Дорога ему предстоит немалая, здесь о нем никто не позаботится, а в пароходных ресторанах дерут без зазрения совести. Знаешь что? Я напеку ему пирожков.

— Не надо никаких пирожков!—поспешно сказал Виктор Антонович.— Он их не любит!

— Позволь этому не поверить,— ответила тетя.— Пирожки любят решительно все. Кроме того, провожать человека с пустыми руками просто неудобно. А пирожки я сделаю с персиковым вареньем. Это будет объедение!

Виктор Антонович еще раз решительно отказался от пирожков, но подумал, что тетя, пожалуй, права и он должен и может принести Ксении на прощанье какой-нибудь подарок... Пусть-ка попробует не взять. Но какой же подарок, кроме цветов? И он собрался в магазин, чтобы заказать на утро букет самых нежных, самых красивых роз. Так как деньги Виктора Антоновича лежали у тети, пришлось ему еще раз обмануть старушку.

— Я отнесу Ксенофонту хорошие папиросы,— сказал он.— Это будет несравненно лучше пирожков, так как он курилка.

На другое утро пришел рассыльный с повесткой. Прокурор приглашал Виктора Антоновича к себе к двенадцати дня, и Виктор Антонович обрадовался — это было кстати.

Он ушел из дому в одиннадцать часов, сказав, что из прокуратуры пройдет прямо на пристань. Как на грех, прокурор оказался очень занят, и Виктору Антоновичу пришлось довольно долго ожидать приема. Когда наконец Виктор Антонович вошел к прокурору, на его часах было без четверти час. Прокурор сообщил, что все указанное в письме Виктора Антоновича подтвердилось. Б опубликовании этой заметки без предварительной ее проверки в конечном счете виновата редакция улусной газеты, а сведения, содержащиеся в статье, просто-напросто сплетня нескольких лиц, недовольных Юрковой по тем или иным причинам.

— А студентка Юркова получила в своем учреждении прекрасную производственную характеристику, так что для нее все окончилось вполне благополучно,— заключил прокурор,— и вы очень хорошо поступили, что сразу подняли этот вопрос. И вообще, не только вы выступили в защиту Юрковой, а эта маленькая девочка, как ее звать, не помню — Маша или Паша... Она со слезами прибежала в улусный исполком, каким-то образом пробралась к председателю и тоже по-своему опротестовала эту заметку. Кто ее научил идти к председателю, уж не знаю.

Виктор Антонович вылетел из прокуратуры, запыхавшись ворвался в цветочный магазин и, высоко подняв букет роз, помчался на пристань. Он обгонял и задевал прохожих, а одну даму даже сильно толкнул, и она назвала его одержимым. Но Виктору Антоновичу было не до извинений.

* * *

Клавдия Сергеевна и Нимгир пришли на пристань провожать Ксению и принесли ей огромный букет чайных роз.

— А что я вам подарю?— спросила она.

—- Вы подарили нам очень много,— ответила Клавдия,— и самое главное — вашу дружбу. Мы с Нимгиром никогда не забудем вас, правда, Нимгир?

— Правда,— сказал он.— Я много хотел тебе говорить, но все слова от меня бегали далеко-далеко и ни один сейчас я достать не могу. Ты целый лето слушал нас, а теперь рассказывай, пожалуйста, про калмыцкий народ там, где речка Нева.

— Обязательно расскажу,—пообещала Ксения.— А у меня все-таки есть подарок для тебя, Нимгир. Вот!— и Ксения протянула ему длинный и узкий сверток.

Он развернул его и удивился.

— Нагайка? Откуда ты взял его? Это очень старый калмыцкий нагайка... Я только один раз видел в степи, у кого только — не помню.

Нимгир задумался.

— Тот человек,— сказала Ксения,— который подарил мне эту нагайку, рассказывал, что Нимгир Лиджиев — первый человек, который объяснил ему, как различны у народов дороги к правде: у одних длинные, у других короткие, у одних трудные, у других легкие, но правда-то у всех одна...

— Постой, постой!—сказал Нимгир.— Я теперь вспоминал! Был у меня такой разговор с одним пожилым человеком! Только давно это было, ты в степь к нам еще не приехал. И верно ты говоришь: у него я нагайка этот видал. А!— вскрикнул вдруг Нимгир, схватившись за голову.

— Что с тобой?— обеспокоилась Клавдия.

— Постой! А еще раз ты не видал его?— спросил он Ксению почти испуганно.

— Не помню,— сказала Ксения, сдвинув брови.

— Видал! Видал! Помнишь, в степи ураган был?

— Да, это верно, Нимгир. Мы с тобой вместе его к Эрлик-хану проводили.

Нимгир долго молчал.

— Хорошо. Я беру этот нагайка,— наконец произнес он. — И я тебе сейчас один очень простой... Ну, как его называть... мораль, очень простой мораль сказать хочу... Умность человека...

— Ум!—поправила его Клавдия.

— Подожди! Не перебей меня! Умность человека на всадника похож. Сам человек без умности — все равно что конь будет. Всадник его по хорошему дорога ведет, куда нужно повернет. Если конь дурить начинает, всадник ему нагайка показывает. Бить коня надо, может быть, один-два раза, а больше нет. Такой конь, который нагайка пробовал, всегда его помнить будет. Потому, если дурить начнет, ему нужно этот нагайка только показывать.

— Нимгир!—перебила его Клавдия Сергеевна.— Ты мне про эту нагайку потом расскажешь. Кажется, это что-то грустное, а сейчас не надо об этом думать. Ксения Александровна! Вы проводили нас из Булг-Айсты на заре, а мы с Нимгиром провожаем вас в такой ослепительный день. Перед вами лежит огромная жизнь... Я хочу, чтобы вы шагали только по солнечным дорогам.

— Так не бывает,— сказала Ксения.— День сменяется сумерками, сумерки ночью, а ночь приводит к новой заре. Все зависит от времени, которое, кстати, я ненавижу.

— Ненавидите время?—удивилась Клавдия.— Но почему?

— Наверное, от жадности к жизни. Вы подумайте, время всесильно и всемогуще: оно подползает, как змея, и, шипя, жалит молодость. Оно превращает в холодненький квасок сладкую и горячую кровь, протягивает серебряные нити в волосах... Оно хотя и залечивает многие раны, но оно же и убивает все надежды. За что же его любить? Оно мешает обнять весь мир и мчится без устали, заставляя бежать за собой так, что выбиваешься из сил, лишь бы не отстать, не потеряться. Мне бывает так страшно, что мое время кончится и я не успею ничего сделать в жизни. Вот почему я его ненавижу...

Раздался гудок парохода.

— Вот видите — наше время кончилось! Настанет ли такое, когда мы с вами встретимся?

— Мы встретимся!—воскликнула Клавдия Сергеевна,—Не может быть, чтобы мы виделись в последний раз!

— Я хотела бы этого,— оказала Ксения, обнимая обоих.— Но верить в это недостаточно. Нужно еще и стремиться к этому.— Она оглянулась.— Виктор Антонович так и не явился. Наверное, что-нибудь случилось. Передайте ему привет, если встретитесь.

И, кивнув им еще раз, Ксения спустилась по трапу на пароход, пряча лицо в чайные розы.

Когда переведя дух, Виктор Антонович остановился на дебаркадере, белоснежный «Ермак» отчаливал. Виктор Антонович заметался, пытаясь пробраться к 'борту, но это ему не удалось — так много было провожающих. Но все-таки он увидел палубу «Ермака».

Там, опершись на перила, стояла Ксения, бронзовая от загара, с длинной косой, перехваченной сзади широкой вишневой лентой, и с букетом чайных роз. Она внимательно смотрела в толпу провожающих, где стояли Нимгир и Клавдия.

— Передайте! Передайте это туда! Вон той девушке, что с букетом!—попросил Виктор Антонович стоящих впереди.

И букет поплыл над головами провожающих. Кто-то, стоявший у борта, кинул его на палубу и крикнул:

— Девушке с розами!

Виктор Антонович видел, как изумленно Ксения смотрела на букет и как смутилась, когда он упал к ее ногам. Она улыбнулась и, подняв его, помахала им Виктору Антоновичу; наверное, она все-таки увидела его в толпе, а если и нет, то должна была догадаться, что это он послал ей розы.

Как же она вытянулась и похудела с тех пор, как он видел ее в последний раз! Сердце Виктора Антоновича сжалось от любви и боли.

Публика уже расходилась. Виктор Антонович прошел к борту дебаркадера. «Ермак» был уже так далеко, что казался игрушечным и, наконец, исчез за утесом. Волга была синяя-синяя, спокойная-спокойная, и через нее бежала солнечная дорожка...

— Но как же я мог опоздать?— вспомнил Виктор Антонович и взглянул на часы. Совершенно так же, как и в прокуратуре, они показывали без четверти час. Оказывается, Виктор Антонович забыл их завести! Какая досада!

— Эй, сынок!— сказал кто-то подле него.— Ты к борту не примерз? А ну, посторонись отселева...

— Какой я вам сынок!—сердито отозвался Виктор Антонович, резко поворачиваясь. Перед ним стоял пожилой человек в полосатой тельняшке. Он лукаво подмигнул Виктору Антоновичу.

— Небось милашку провожал?— усмехнулся и, обмакнув веревочную метлу в Волгу, начал мыть дебаркадер, ругая публику.— Ишь, насорили семечками да бумажками!

Виктор Антонович пошел домой. Теперь уже не он, а прохожие толкали его, но он никого не бранил. Он просто ничего не замечал. Дома он улегся на кушетку лицом к стене.

— Что с Тобой, Вика?— спросила тетя.— Почему ты не идешь обедать? Что тебе сказали в прокуратуре и как ты проводил Ксенофонта?

— Хорошо проводил. Но у меня голова что-то разболелась. Сегодня очень жарко.

— Жара тут ни при чем,— вздохнула тетя,— Это ты перетрудился с экзаменами. Я говорила тебе, что нельзя было так много заниматься. Прими-ка пирамидончик.

Виктор Антонович послушно проглотил таблетку. Надо же было успокоить тетю. Она была так добра к его Ксенофонту. До вечера Виктор Антонович лежал, ругая себя за то, что в сутолоке он потерял ощущение времени, о котором никогда не следует забывать... Ведь оно мчится как ошалелое, ни с кем и ни с чем не считаясь!

И Виктор Антонович возненавидел время, а заодно и пространство. Он решил преодолеть их и встал, когда была ночь. До рассвета он успел написать Ксении большое письмо, а утром отправил его спешной почтой прямо в ленинградский адресный стол.

* * *

А Ксения, как только Астрахань скрылась из виду, прошла в свою каюту, задвинула окно деревянной решеткой и растянулась на мягкой белой кушетке.

За окном умиротворяюще шумела вода.

1

Римский император и философ-стоик, учивший безразлично относиться к жизненным благам и смиряться перед неизбежностью. 121—180 гг. до н. э.

2

Саранча.

3

Стойбище.

4

Девочка.

5

Хамуры, или Ергени — гряды складчатых холмов, круто обрывающихся к востоку и полого к западу.

6

Русские.

7

Здравствуй!

8

Сыр. з Кислое молоко. * Налог.

9

5 Властелин. 6 Управитель аймака.

10

7 Колодец.

11

Учительница.

12

Скорей, скорей!

13

Священники.

14

Доктор.

15

Оборотень.

16

Свирепое божество.

17

Шакья-Муни, Будда.

18

Божество ламаистов, верховный судья умерших и владыка ада.

19

Буддийский монастырь.

20

Западные монголы.

21

Буквально — «четыре ойрата».

22

Племена ойратов.

23

Очень хороший человек.

24

Старший священник.

25

Очень хороший доктор.

26

Спасибо!

27

Зимняя степная буря.

28

Председатель.

29

Группа пешей саранчи.

30

Кочевники.

31

Блоха.

32

Властелин.

33

Управитель аймака.

34

Колодец.

Content

Корженевская Ирина Всеволодовна Девочка-Царцаха

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

1