Сергей Катканов

ПРИКЛЮЧЕНИЯ АРИЭЛЯ, РЫЦАРЯ ДВУХ МИРОВ

Посвящаю моим внукам Игорю и Константину

Да не смущается сердце ваше,

И да не устрашается

Ин 14;27

Часть первая. Царство пресвитера Иоанна

Глава I, в которой мы впервые встречаемся с рыцарем Ариэлем

В царстве было много такого, к чему Ариэль никак не мог привыкнуть. Вот, например, самоцветная река. Для всех она была так же обычна, как небо, как деревья, как дома и дворцы, а он смотрел на бесконечное движение небольших драгоценных камушков и глаз не мог от них оторвать. По гранитному руслу этой реки вместо воды непрерывным потоком шуршали рубины, сапфиры, изумруды, топазы и ещё множество разных камней, названия которым никто не удосужился придумать. Река протекала километрах в 30-и от столицы, у самых гор. Выныривая откуда-то из-под горы, она вскоре опять ныряла под гору, непонятно, где имея исток и куда потом впадая, да об этом никто и не думал.

От города до реки была прекрасная дорога, иногда люди приходили сюда небольшими кампаниями, чаще всего с маленькими детьми, которые ещё не утратили способности удивляться столь привычным и обычным для взрослых чудесам Божьего мира. Дети кричали от восторга, они погружали ручки в шуршащие камушки, обязательно набивали себе полные карманы этих «драгоценностей», чтобы потом растерять их в каких-нибудь детских играх. А родители, радостно улыбаясь, смотрели не столько на реку, сколько на детей, бесконечно восхищаясь своими малышами, которые и были настоящими драгоценностями царства.

Наверное, Ариэль, несмотря на свою суровую службу, так и остался ребёнком. Вернувшись из очередного рейда на границы царства, он любил иногда встать посреди ночи и скакал на берег самоцветной реки, чтобы встретить здесь рассвет. Ночью все камни серы, слышно только их бесконечное шуршание, словно мурлыкает большой и добрый зверь, но вот из-за горы стремительно вырывается первый луч солнца, и река разом вспыхивает фантастическим разноцветьем лучиков, которое отражается в серых стальных глазах рыцаря и наполняет его душу тихим восторгом.

Так было и сейчас. Закончился очередной поход, пришёл очередной отпуск, Ариэль ранним утром, когда здесь ещё не могло быть людей, сидел на гранитном уступе самоцветной реки и, глядя на шуршащие камушки, ни о чём не думая, глубоко вдыхал свежий утренний воздух, испытывая ни с чем не сравнимое ощущение полноты бытия.

На поверхности реки показался средних размеров фиолетовый сапфир, через мгновение он вновь исчез бы в глубине, но не успел — Ариэль лёгким стремительным движением выхватил камушек и, положив его на ладонь, вспомнил, как познакомился со своей невестой Иоландой.

Гуляя однажды по торговой площади столичного города Бибрика, где было множество различных мраморных павильонов, в которых чего только не предлагали, он зашёл в один из них. Здесь прекрасная юная мастерица предлагала всем желающим ковры с ручной вышивкой. Отвесив девушке вежливый поклон и едва взглянув на неё, он сразу же увидел большой ковёр тончайшей работы, на котором было изображено дерево Сифа. Ковёр не просто поразил его, а буквально поглотил всю его душу. Ариэль ошеломлённо рассматривал удивительную работу, ничего вокруг не замечая, он даже не знал, сколько времени прошло, а, может быть, время и вовсе исчезло. Потом рыцарь посмотрел на девушку и от растерянности задал бессмысленный вопрос:

— Это ваша работа?

— Конечно, моя, — тихо улыбнулась девушка. — В царстве торговцев нет.

— Но ведь это же невероятно. На дереве тысячи листьев и ни одного одинакового, каждый из них — самостоятельное произведение искусства, а между тем они образуют столь гармоничное единство, что, кажется, убери один из них, и картина рассыплется. А ваши птицы? Их здесь сотни, и тоже все разные, и каждая достойна рая. Мне кажется, я слышу, как они поют.

— О, нет, любезный рыцарь, до создания звуковых картин моё мастерство ещё не продвинулось.

— А я слышу…

— Вы, должно быть, видели настоящее дерево Сифа? Ведь вы из пограничных рыцарей?

— Почему вы так решили? Все рыцари нашего Ордена носят белые плащи, не только пограничные.

— У вас удивлённые глаза. Мне кажется, такие глаза могут быть только у человека, который на приграничных территориях часто видит много удивительных и необычных вещей.

— Да чьи же глаза не станут удивлёнными, если он увидит вашу удивительную работу?

— Дело не в моей работе. Я однажды видела вас на улице. Вы куда-то спешили и вообще не смотрели по сторонам, а глаза ваши были такими же удивлёнными.

Только теперь, тронутый этими словами, Ариэль посмотрел девушке в глаза. Они были глубокого фиолетового цвета. Потом он увидел и тонкие черты лица, достойные самой благородной принцессы, и густые белые волосы, словно седые, хотя такая юная особа, конечно, не могла быть седой. Но пока перед ним были только огромные фиолетовые глаза поразительной глубины, в которые он смотрел, не отрываясь, кажется, ещё дольше, чем рассматривал её работу. И она, так же не отрываясь, смотрела в его серые стальные глаза. В её глазах Ариэль прочитал счастье обретения. Наконец он прошептал очень тихо и медленно, словно во сне:

— Я никогда не видел настоящее дерево Сифа. Оно растёт на столь отдалённой окраине царства, что я, должно быть, не скоро до него доберусь. Но теперь в этом нет необходимости, настоящее дерево не может быть прекраснее вашей вышивки.

— Значит вы берёте эту работу? — так же тихо прошептала девушка. — Она висит здесь уже давно и до сих пор никого не заинтересовала. Может быть, из-за большого размера, а может быть потому, что никто не увидел в ней того, что увидели вы.

— Господь всем закрывал глаза на ваше рукотворное чудо, чтобы оно могло дождаться меня.

— И в вашем доме есть достаточно большая и свободная стена, чтобы разместить такой ковёр? — голос девушки звучал так нежно, что Ариэль слышал не столько слова, сколько саму нежность, а она, должно быть, именно этого и хотела.

— В моём доме есть такая стена, а если бы её не было, ради вашего ковра я бы построил новый дом.

Девушка наконец смутилась, и они оба почувствовали, что подошли к той грани, переступать которую не стоило. Ариэль аккуратно снял со стены ковёр, бережно его свернул, положил на плечо и сказал на прощание:

— Может быть, наши пути ещё пересекутся?

— Они уже пересеклись, — еле слышно сказала девушка, опустив глаза.

* * *

Незадолго до этой встречи Ариэль увлёкся ювелирным делом. Некоторые камушки из самоцветной реки он шлифовал, некоторые гранил. Для начала он сделал себе чётки на сто бусин из кроваво-красных рубинов, которые больше всего любил. Потом украсил такими же рубинами рукоятку кинжала. На этом его фантазия иссякла, а теперь он точно знал, что должен сделать. Ранним утром он поскакал на берег самоцветной реки, присел на гранитном уступе и начал высматривать фиолетовые сапфиры. Они встречались здесь реже, чем остальные камни, так что Ариэлю потребовалось немало терпения. В реку нельзя было заходить, как в зыбучие пески, ласковое шуршание навсегда поглотило бы человека, а с берега сложно было высматривать редкие сапфиры, к тому же они появлялись на поверхности лишь на мгновение, сразу исчезая в глубинах реки, но реакция опытного фехтовальщика была не просто мгновенной, а молниеносной, движения его руки, столь стремительные, что их трудно было уловить взглядом, время от времени выхватывали из реки фиолетовые сапфиры.

Ариэль набрал целый мешочек камней — с большим запасом, чтобы потом отобрать самые лучшие. Прискакав домой, он, не отдыхая, сразу же принялся за работу. Сначала отобрал камни с самым глубоким цветом, такие же, как глаза девушки, имя которой он даже не догадался спросить. Потом начал подбирать их по размеру, не одинаковые, но такие, чтобы они подходили друг другу. Он хотел создать ожерелье той гармонии, которая отражала бы гармонию души его новой знакомой. Его сердце переполняло радостное волнение. Неужели он не ошибся, и ему действительно удалось обрести свою половинку? Ответ на этот вопрос зависел сейчас от того, удастся ли ему ожерелье. Если эта девушка суждена ему Богом, он сможет почувствовать гармонию её души, и Бог поможет ему вложить эту гармонию в ожерелье. А если нет, то нет. Ему лишь надо будет увидеть её глаза, когда её взгляд упадёт на его работу. Увидев ожерелье, которое должно принадлежать ей и только ей, она сразу его узнает. Или не узнает. Вскоре всё прояснится.

Он не знал, сколько просидел за работой, может сутки, а может больше. О еде он даже не вспоминал, при этом испытывал удивительный прилив сил, а его и без того зоркое зрение, кажется, многократно обострилось, и способность одновременно удерживать в сознании бесчисленное множество самых разнообразных деталей, без чего не может быть ни фехтовальщика, ни художника, сейчас вышла у него за обычные, и так довольно широкие пределы. Срезая едва заметную глазу грань, надо было видеть всё ожерелье, в котором тысячи таких граней и которое пока существовало только в его воображении. И вот наконец работа была закончена. Ожерелье безусловно получилось, но главное было не в этом. Есть ли в нём её душа? Это оставалось неизвестным. Он едва взглянул на ожерелье, ему не было смысла его рассматривать, имело значение лишь то, что увидит она. Вскочив на коня, он поскакал к её беломраморному павильону.

Её могло там и не быть, мастера иногда подолгу не появлялись в своих павильонах, если сидели за работой и пока им нечего было предложить, а предлагали всегда только свою работу. Но она была на месте. Казалось, она и не сходила с него. Девушка стояла у стены, где ещё совсем недавно висел ковёр с деревом Сифа. Её ресницы были опущены, судя по всему, она молилась. Ариэль только сейчас заметил, какая стройная и хрупкая у неё фигура. На ней было удивительное сиреневое платье очень простого, но элегантного и благородного фасона. Увидев её в этом платье, Ариэль уже не сомневался, что его ожерелье ей понравится, потому что он смог её понять и не ошибся в том, что её душе суждено слиться с его душой. Они были созданы друг для друга, и она, конечно, должна была понимать это так же хорошо, как и он.

— В прошлый раз я так и не спросил, как вас зовут, — смущённо спросил рыцарь.

— Иоланда, — тихо, без улыбки ответила девушка.

— А меня — Ариэль.

— Я так и знала, — Иоланда смотрела на него по-прежнему не улыбаясь, словно переживая глубокое потрясение. — Значит мне удалось вас понять?

— Вам это удалось, ещё когда вы вышивали дерево Сифа. Ещё не зная меня, вы делали эту работу для меня. А я хочу подарить вам эту безделицу, — Ариэль протянул Иоланде ожерелье.

Иоланда взяла сапфиры и смотрела на них так, будто держит в ладонях весь мир, всё, что было вне этой работы, перестало для неё существовать. Ариэлю казалось, что под её взглядом камушки начинают переливаться как-то совершенно по-особому, что только теперь сапфиры ожили и начали говорить, её губы тронула чуть заметная улыбка, она посмотрела на него, словно возвращая ему свет сапфиров.

С этого момента слова уже не были нужны. Ариэль с облегчением выдохнул:

— Мне 29 лет. Через год я достигну брачного возраста, и мы поженимся.

— И мы поженимся, — чуть слышно повторила Иоланда, опустив ресницы.

Глава II, в которой канцлер говорит магистру непонятное

В большом зале дворца, стены которого были отделаны эбеновым деревом и слоновой костью, сидели за массивным дубовым столом два крепких седобородых старика. Один из них, одетый в тёмно-серый хитон свободного покроя, был явно хозяином этого дворца и хозяином положения. Это был канцлер царства пресвитера Иоанна. Второй — в белоснежном плаще, надетом на такую же белоснежную тунику, безусловно, стоял в иерархии ниже канцлера, это было заметно даже по тому, что он сидел в тяжёлом кожаном кресле не настолько вольно, и всё-таки он держал себя с подчёркнутым достоинством, которое не столько отражало характер этой встречи, сколько его внутреннюю суть, во всех ситуациях неизменную. Это был магистр Ордена рыцарей пресвитера Иоанна.

На лице канцлера отражалась некоторая озабоченность. Тому, кто никогда не был в царстве пресвитера, трудно понять, насколько удивительным было здесь такое выражение лица. В царстве можно было прожить бесконечно долгую жизнь, ни разу не увидев озабоченности ни на одном лице. Магистру это уже не грозило, он видел, что канцлер, хоть и продолжал оставаться, как всегда спокойным и уравновешенным, но в его сознании пульсирует вопрос, ответ на который предельно важен, но пока ему не известен. Магистр это видел, но не мог поверить тому, что видит. В царстве давно уже не было вопросов без ответов, во всяком случае таких, от которых зависело хоть что-нибудь важное, и вот теперь такой вопрос возник. Впрочем, магистр, вполне это осознавая, нисколько не утратил своей внутренней безмятежности, да и не мог её устранить, во всяком случае, он был в этом уверен.

— Ты прочитал послание императора Мануила? — спросил, наконец, канцлер.

— Ах вы об этом… Прочитал. Безудержный полёт фантазии, выдумка от начала и до конца.

— Ты хочешь сказать, что послание лживо?

— Ну не так грубо. Это именно фантазия. Своего рода поэма.

— А ты знаешь, как к нам попала эта «поэма»? Её нашли в пограничных горах на теле мёртвого рыцаря. Рыцарь этот был не наш — из внешних. И вот он в одиночку пустился в путь через горы, преодолеть которые без карты не дано ни одному человеку, а карты у него не было, да и не могло быть. Он шёл через заснеженные перевалы, где нет ничего живого. Он пробирался узкими скользкими тропками вдоль бездонных пропастей. Он забирался на почти отвесные скалы, когда их было не обойти. Даже представить себе не могу, как он это делал, ведь при нём не было никакого специального снаряжения. И ни крошки еды при нём не обнаружили. Судя по тому, насколько истощённым было его тело, он уже давно ничего не ел. И всё-таки он продолжал идти вперёд. Ему удалось преодолеть две трети пути. Если бы я не знал об этом, и меня спросили бы, может ли такое быть, я назвал бы дюжину причин, по которым это принципиально невозможно. А он это сделал, претерпев такие страдания, каких не выпало на долю всех подданных пресвитера вместе взятых за последнюю пару веков. И ведь он выполнил задачу, дойдя до тех пределов, до которых иногда достигают патрули наших пограничных рыцарей. Он умер от крайнего истощения. Наши нашли его лежащим на спине, правую руку он прижимал к груди, где под одеждой хранилось послание. А знаешь, что самое удивительное? Это послание было написано на пергаменте обычными чернилами, которые смываются водой, а ведь он шёл и под дождём, и под снегом, но ни одна буква послания не оказалась размыта. Такое возможно лишь при особой Божьей воле. Значит, это был не просто посланник императора Мануила, это был посол Божий. Богу было угодно, чтобы мы это прочитали. А теперь вернёмся к твоей версии о том, что некий фантазёр из внешних людей сочинил поэму, и ему почему-то очень захотелось, чтобы мы её прочитали. Как же надо любить свой вымысел, чтобы ради его распространения совершить такой подвиг?

Канцлер говорил почти шёпотом, голос его был бесстрастен, как и всегда, но его слова заставили магистра пережить такое потрясение, каких он не испытывал никогда в жизни. В этом мире не существовало ничего, что могло бы не уместиться в его сознании. Иногда ему поручали сверхсложные задачи, выполнение которых стояло на грани невозможного, но эти задачи всегда были ему понятны. Всё, что касается их выполнения, достаточно быстро складывалось в стройную схему. Он схватывал самую суть задания и вместе с рыцарями Ордена выполнял его. И вот сейчас он почувствовал внутри себя странный распад. Умея выстраивать в безупречную цепочку тысячи фактов и просчитывать действия на сотни шагов вперёд, сейчас, имея дело лишь с несколькими фактами, он не мог предложить даже первого хода. Магистр погрузился в молитву. Канцлер понял это и не мещал ему. Наконец магистр взял со стола высокий хрустальный стакан с родниковой водой, сделал несколько глотков, медленно поставил его на место и сказал:

— Моя молитва недостаточно чиста, поэтому суть происходящего ускользает от меня. Кажется, впервые в жизни, я не могу понять, с чем имею дело. Остаётся одно — рассматривать то, что нам известно по частям, в надежде увидеть в конечном итоге общую картину. Помогите мне, ведь вы старше меня лет на сто.

— Да не на сто, а куда побольше, — грустно улыбнулся канцлер.

— Тем более, — нисколько не удивился магистр. — Итак, первое. Император Мануил просит прислать помощь для защиты Гроба Господня. Но ведь известно, что Иерусалим взят на Небо и Гроб Господень вместе с ним. Святого Града больше нет на земле. Его просто не может быть в условиях земной реальности. Поэтому я и воспринял призыв к защите Гроба Господня как некое художественное допущение с целью создания героической поэмы.

— А царство пресвитера Иоанна, по-твоему, может существовать в условиях земной реальности?

— Не понимаю вопрос, ваше превосходительство, — смущённо улыбнулся магистр.

— Что если всё наше царство, да и нас с тобой в придачу, просто кто-то придумал с целью создания героического романа? А теперь ещё и сокрушается по поводу того, что роман получился не слишком героический.

— Ваше превосходительство, — магистр становился всё более официален, — я могу оперировать фактами только в системе координат царства пресвитера Иоанна.

— Вот именно. Об этом и речь. А кто тебе сказал, что в Божьем мире не существует других координатных систем?

— Но тогда они ни в коем случае не должны пересекаться, потому что на выходе неизбежно возникнет хаос.

— Да неужели ты не понял, что они уже пересеклись, и явно по Божьей воле. Вот оно — послание императора Восточной Римской Империи — в нашем Царстве. И подвиг рыцаря, который его доставил, достаточно свидетельствует о его подлинности.

— Но пока ситуация не вынуждает нас к конкретным действиям. Что если это соблазн, и Бог испытывает нас — достаточно ли у подданных пресвитера духовной мудрости и смирения, чтобы противостоять этому соблазну? Мы можем сейчас ломануться со всей своей необоримой силой во внешний мир, но никого не спасём, а лишь погубим оба мира.

— Если бы не этот вопрос, так никаких других вопросов и не было бы.

После этих слов канцлера магистр начал понемногу обретать внутреннюю опору и уже более уверенно продолжил:

— Я вполне могу допустить, что во внешнем мире есть нечто такое, о существовании чего мы даже не догадывались. Может быть, Гроб Господень по-прежнему на земле, а христианские рыцари сражаются и гибнут, защищая его. Но давайте вспомним, за счёт чего царство пресвитера добилось столь поразительных успехов в духовном строительстве. Уже лет сто, как в нашем царстве ничьи уста не изрекли лжи. Не многие и помнят тех несчастных, которые соврали и тем обрекли себя на горькую участь изгоев. Ни одного смертного греха в нашем царстве больше никто не может совершить. Отношения между нашими людьми абсолютно доброжелательные, они забыли, что такое ненависть. Конечно, подданные пресвитера Иоанна до сих пор совершают некоторые грехи, но это лишь потому, что мы по-прежнему на земле, а не в Царстве Небесном. Мы достигли предельного для земных условий уровня духовного совершенства, при этом полностью решив материальные проблемы. Наши люди живут в прекрасных домах, еду имеют какую захотят и сколько угодно, каждый занимается любимым делом, никто и ни в чём не знает принуждения. Мы лечим любые болезни, едва только они появляются, мы достигли поразительного долголетия. Мы создали прекрасный мир. А за счёт чего? За счёт изоляции от внешнего мира. Вы лучше меня знаете, канцлер, что мы не выбирали изоляцию, она дана нам Богом. С одной стороны наше царство прикрывают непроходимые пограничные горы, с другой стороны — зыбучие пески, а с моря — миролюбивые мусульмане, которым мы даровали свободу веры и процветание, которое они ни на что не променяют. А во внешнем мире правит смертный грех и его носители. Там бушуют страсти, голод, болезни и злоба. Едва только соприкоснувшись с внешним миром, мы впустим к себе всё это и разрушим царство.

— Всё так, дорогой магистр, всё так. Но вот скажи мне: если мы не нарушим изоляцию, а внешний мир сам вторгнется в царство, изыскав для этого такой способ, о котором нам пока не известно? Готовы ли мы к отражению агрессии мира, который бурлит греховными страстями?

— Мы так прекрасно к этому готовы, что у врага не будет ни одного шанса. Наша армия достигла полутора миллионов. Даже если весь внешний мир объединится против нас, а они никогда не смогут объединиться, потому что среди них царит раздор, но даже если и смогут, им не выставить против нас и половины такой армии. Я уж не говорю о подготовке. Любой наш рыцарь, оказавшись в комнате, где полно мух, за пару минут перебьёт мечём всех до единой. Это фехтование такого уровня, какого не может быть во внешнем мире, потому что оно основано на непрерывной молитве. Наша армия практически непобедима. Да и откуда бы нам ждать нападения?

— А что если со стороны мусульман?

— Да они сами перебьют любых агрессоров, наши рыцари и в поход выступить не успеют.

— А если они присоединятся к агрессорам?

— Этого не может быть. Мы даровали им такую прекрасную жизнь, которую они будут защищать до последней капли крови. Ни один агрессор не сможет дать им ничего лучшего или большего, по сравнению с тем, что дали им мы.

— А мы можем предложить им ключи от исламского рая?

— Не понял. Исламского рая не существует.

— Но они-то уверены, что существует. Ты не можешь себе даже представить, что такое исламская тоска по священной войне. Если к их берегам пристанет мощный флот агрессивных единоверцев, некоторые наши мусульмане, конечно, встанут на защиту того благосостояния, которое мы им даровали, и сохранят верность пресвитеру, но другие будут рыдать от счастья, встретив единоверцев, которые предложат им священную войну против нас. И тогда среди наших мусульман для начала начнётся гражданская война при мощной поддержке извне со стороны недругов.

— И тогда вопрос будет решён нашими непобедимыми рыцарями.

— А я бы не был так уверен в их непобедимости.

— Но почему?

— Потому что наши рыцари не закалены в битвах со злом. Их боевая техника безупречна, но с настоящим беспредельным злом они никогда не сталкивались, их души лишены сопротивляемости. На настоящей большой войне проблема не в том, чтобы победить злодея, а в том, чтобы самому не стать злодеем. Для этого требуются навыки, которых наши рыцари совершенно лишены.

— Мне трудно вас понять, ваше превосходительство. Я родился и был воспитан, когда Эпоха Вражды осталась в далёком прошлом, а в Царстве не благословляют изучать прошлое. Но если моя душа не несет на себе отпечатков злобы, то я считаю, что в этом моя сила, а не слабость.

— Ты не представляешь себе, мой милый магистр, как легко эта сила оборачивается слабостью. Я ведь вовсе не имел ввиду напугать тебя исламской угрозой. Это частность. И пограничные горы не настолько непроходимы. Если бы мне поручили провести через них сильную армию, я смог бы это сделать — с потерями, конечно, но провёл бы. И преодолеть зыбучие пески тоже есть свои способы. Но и это всё частности. Главная наша проблема не в угрозе внешнего вторжения, а в нас самих. Ты правильно сказал, что царство сейчас находится на пике духовного развития. Но вот представь себе, что ты лез на гору и достиг пика. Оттуда все дороги ведут вниз. Вскоре в нашем Царстве начнут распространяться такие духовные болезни, каких не только Царство никогда не знало, но какие и во внешнем мире не часто встретишь.

— Этого мне уже не дано понять. А главное, чего я не понимаю: зачем вы делаете вид, что советуетесь со мной? Вы же видите все эти проблемы на ту глубину, которая мне не доступна.

— Неужели ты обиделся?

— Какие могут быть обиды… Вы не представляете себе, с каким удовольствием я называю вас превосходительством, ведь вы действительно, превосходите меня во всём, кроме разве что фехтования. Поэтому я и не понимаю, чем могу быть полезен при обсуждении тех вопросов, внутренний смысл которых ускользает от меня.

— Ещё как можешь быть полезен. Моя юность пришлась на Эпоху Вражды, когда пресвитер Иоанн ещё только начал созидать наше Царство. В итоге мне понятно то, что недоступно тебе. Но и я легко могу упустить то, что для тебя ясно, как Божий день. И моя сила так же легко может обернуться слабостью.

— А пресвитер знает о послании императора Мануила?

— Разумеется, знает. Иногда мне кажется, что пресвитер знает всё на тысячу лет вперёд, причём в деталях. Но он поручил принять решение нам с тобой. Причём, решение должно быть согласованным, не вызывающим ни у одного из нас сомнений.

— Опять не могу понять. Зачем это, если все мы знаем, что только пресвитер может принять безупречное решение?

— Ты пойми, магистр, что пресвитер не равен Царству. Он считает, что это решение должно исходить из недр Царства. В отличие от него, мы с тобой не безупречны, но высшая мудрость в том, чтобы это решение приняли мы.

— Но мы не очень понимаем друг друга. Я, например, не считаю, что мы должны выполнить просьбу императора. Всё в моей душе восстаёт против самой идеи крестового похода. Как можно во имя веры убивать людей? Ведь это означает убить веру в своей душе. В такой войне не может быть победы. Если мы двинем своих рыцарей на освобождение Гроба Господня, мы погубим их души.

— Или закалим. А без этого души наших рыцарей скорее погибнут на пуховых перинах, чем на войне.

— Значит, вы всё-таки за наше участие в крестовом походе?

— Не могу настаивать, если ты решительно против. Я прекрасно понимаю, что в твоих словах есть своя правда, но это не вся правда. Со своей стороны, я решительно настаиваю только на одном: мы не можем оставить послание императора совершенно без последствий.

— Да, пожалуй… Подвиг внешнего рыцаря и на меня тоже произвёл огромное впечатление. Такое великое деяние мы не можем оставить без последствий. А что если нам послать для начала не войско, а разведчика?

— Неплохая мысль. Но это должен быть рыцарь, обладающий особыми качествами. Он должен быть готов встретиться во внешнем мире с такими вещами, каких вообще невозможно себе представить.

— Опять вы говорите непонятное, ваше превосходительство. Впрочем, есть у меня на примете один рыцарь, который может понять вас лучше, чем я.

— Что за рыцарь?

— Из пограничной стражи. Он достигал самых отдалённых пределов нашего царства. Мне кажется, он и жить без этого не может, вся его душа нацелена на встречу с неведомым. А на наше Царство он смотрит с таким удивленным восхищением, как будто каждый день видит его впервые.

— Очень интересно. А кто его родители?

— Неизвестно. Он подкидыш. Наверное, единственный подкидыш во всём Царстве. Его, примерно двухлетним, нашли в пограничных горах, с нашей стороны, разумеется. Вырос в детском дворце. Имеет дар молитвы редкой чистоты. Так же имеет реальный боевой опыт — сражался с драконами, вышел победителем. Это один из лучших рыцарей Ордена. Его зовут Ариэль.

— Вот видишь, дорогой магистр, мы с тобой всё-таки нашли общее решение.

Глава III, в которой Ариэль рассказывает Иоланде о том, что видел на приграничных территориях

Ариэль пригласил Иоланду на самоцветную реку, чтобы встретить здесь рассвет. Девушка, как и ожидал рыцарь, была очарована.

— Никак не думала, что на этой реке душа может пережить такой праздник, — восхищённо сказала она. — Разноцветье камней вспыхнуло так, словно новая жизнь явилась из небытия — сказочная, прекрасная, радостная жизнь. Самоцветы на тысячи голосов прославляют Господа, как живые. Я была здесь всего один раз, в детстве и, откровенно говоря, не помню своего впечатления. Было интересно, забавно, но, кажется, и не более того. Для ребёнка всё в этом мире естественно, он удивляется всему, а значит — ничему не удивляется. Видимо, надо дорасти до того, чтобы в естественном увидеть сверхъестественное, в творении почувствовать Творца. Но не все дорастают. Обыденность так засасывает. Ариэль, ты постоянно даришь мне меня.

— Это тоже ты? — добродушно улыбнулся Ариэль, протянув Иоланде опалесцирующий камушек с голубиное яйцо.

— Мидриз! — воскликнула она. — Это же такая редкость! У меня есть мидриз, но совсем крохотный, я даже не знала, что бывают такие крупные.

— Если посмотреть на него в темноте, он начинает светиться, и чем дольше на него смотришь, тем сильнее он светится.

— Я знаю, но о происхождении мидризов рассказывают разные небылицы. В самоцветной реке их, конечно, нет. Откуда же они берутся?

— Об этом орлов не плохо бы спросить, но они не очень разговорчивы.

— Ты разговаривал с орлами?

— Мы с ними в гляделки играли. Я так и не понял, что они хотели мне сказать. В приграничных горах есть несколько высоких скал, на которых вьют гнёзда гигантские орлы. Размах их крыльев достигает трёх метров. Я много раз видел орлов с земли и вот однажды захотел познакомиться с ними поближе. Забираться на скалы мне нравится, есть опыт, тренировка. Орлиная скала оказалась довольно сложной, там много отвесных склонов, но ничего, забрался, только руки немного ободрал. На вершине скалы было два гнезда, в одном пищали 3 птенца, каждый размером с крупную курицу, а другое гнездо казалось брошенным. Я заглянул в это гнездо и увидел на дне его крупный мидриз, от моего взгляда он сразу же начал тихо светиться, а потом всё сильнее и сильнее. Я не стал брать мидриз в руки, решив, что надо дождаться крылатых хозяев. Может быть, думаю, лучами мидриза я подал орлам сигнал о том, что у них гость? Орлы, действительно, вскоре прилетели, их было двое, видимо — родители тех малышей, что пищали в гнезде. Впервые я увидел этих великолепных птиц так близко и смотрел на них с невольным восхищением. Один из орлов, видимо, отец семейства, сделал в моём направлении три шага и внимательно посмотрел мне в глаза. Никогда в жизни я не забуду этот орлиный взгляд. Его глаза были цвета расплавленного золота. В них явственно читался разум, только не человеческий, не доступный нашему пониманию, непроницаемый. Может быть, орёл что-то хотел сказать мне этим взглядом, но скорее всего он просто читал мою душу, как открытую книгу, чтобы понять, что я за человек и как ко мне относиться. Я тоже смотрел ему в глаза, не отрываясь, желая увидеть в них новый, неведомый мир.

— Ты понял орла? Смог заглянуть ему в душу?

— Нет. Его душа, безусловно прекрасная, если судить по его взгляду, так и осталась для меня недоступной. И всё же те минуты, когда я стоял на пороге прекрасной орлиной души, остались для меня незабываемыми и чудесными. Между тем орёл, видимо, узнав обо мне всё, что ему было необходимо, взял в клюв мидриз и протянул мне. Я поклонился орлам и стал спускаться вниз. С тех пор я ещё не раз был в гостях у орлиной семьи и чувствовал, что они меня узнают, что они мне рады. Каждый раз они дарили мне мидризы, видимо, в знак своей симпатии. Камушки я дарил братьям рыцарям, но самый крупный берёг, как теперь выяснилось для тебя.

— Как это чудесно, — прошептала Иоланда. — А ты знаешь, Ариэль, что про тебя в нашем царстве рассказывают легенды? Например, про твой танец со змеями. Мне не терпится услышать рассказ об этом от тебя самого.

— Нет, я не танцевал со змеями… Это они со мной танцевали… На одной из окраин нашего царства, есть обширный степной район, где издавна обитают змеи. Живут они в норах под землёй, на поверхность выползают не часто и не известно, когда. Во всяком случае, при появлении людей, они не показываются. А люди из этих змей готовят снадобье, которое помогает от всех болезней. Точнее, экстракт, который получают из змей, добавляют в различные снадобья, которые помогают каждое от своей болезни. Но змей ради этого жестоко убивали. Люди поджигали стенную траву и змеи, начиная задыхаться в своих норах от дыма, вылезали на поверхность и гибли в огне.

Эта безжалостная охота была, наверное, последним пережитком Эпохи Вражды. Когда мне рассказали об этом, я решил, что надо что-то придумать, найти выход, который позволит людям получать снадобье, не обрекая змей на такую жестокую смерть. У меня не было ни одной мысли о том, как это можно сделать, и я решил для начала отправиться в гости к змеям, надеясь, что они сами дадут мне подсказку, хотя опыт общения с орлами уже показал мне, что разум, выражающий себя без помощи слов, порою остаётся недоступным.

Я отправился в змеиную степь ночью, в одиночку, когда все люди спали. Оружия при мне не было, даже кинжала с собой не взял, полагая, что в случае нападения всё равно не смогу победить десятиметровых змей толщиной с руку.

— Неужели тебе не было страшно? Ведь ты шёл, может быть на смерть. Представив себе, как в кромешной тьме длинные мускулистые канаты душат одинокого безоружного человека, можно было и испугаться.

— Я — рыцарь, Иоланда, идти на смерть — моя работа. В мирном и благополучном царстве пресвитера Иоанна это уже не многие могут себе представить, да людям это и не надо, и я раньше никому о своей работе не рассказывал, и тебе не стал бы, если бы ты не спросила. А тогда… Я почему-то был уверен, что змеи почувствуют моё миролюбие, поймут, что я пришёл ради их спасения, и не ошибся.

Удалившись от людских жилищ, я остановился посреди степи в непроницаемой темноте, достал мидриз, положил его на вытянутую ладонь и, внимательно глядя на камень, чтобы усилить его свет, начал молиться. Свет мидриза, конечно, не способный рассеять столь непроглядный мрак, вскоре всё же начал тускло освещать пространство в нескольких шагах от меня. Я неотрывно смотрел на камень, думая только о Боге, но едва мой взгляд скользнул мимо мидриза, как я увидел, что всё освещённое пространство вокруг меня полно змеями. Первое, о чём я подумал: как изумительно красивы орнаменты на их длинных блестящих телах. Эти чёрно-жёлтые, иногда зеленоватые орнаменты были очень сложны, замысловаты и гармоничны, в них чувствовалась некая неописуемая уравновешенность, а самое удивительное — они не были геометрически безупречными, их словно начертала живая рука. Это были рисунки Бога, и моя первая мысль о змеях, стала мыслью о Творце всего живого.

Между тем, движение змей, которые покрывали плотным ковром землю вокруг меня, становилось всё более упорядоченным, и вскоре они уже скользили по правильным окружностям, в центре которых был я. Так начался этот танец. Змеи начали понемногу поднимать головы, и я увидел их глаза, которые светились тусклым зеленоватым нефритовым светом. Это свечение змеиных глаз было словно неземным и должно было восприниматься, как холодное, космическое, но я всё же чувствовал тепло. Это было тепло, которое излучали души моих новых друзей, они давали мне понять, что любят меня.

Постепенно змеи всё больше поднимали головы над поверхностью земли, продолжая двигаться по окружности, и вскоре уже головы ближайших ко мне змей проплывали мимо меня одна за другой на уровне моего лица. Их нежные раздвоенные язычки так трепетно дрожали у самых моих глаз, они словно желали показать, как трепетно и нежно они ко мне относятся. Ближайшие ко мне змеи сузили круги, они почти меня касались, но всё же ни одна из них ни разу не задела меня, проявляя предупредительную деликатность. Потом их головы начали раскачиваться в такт удивительной неземной мелодии. Я помню эту мелодию, она всегда будет жить в моей душе, но я никогда не рискнул бы воспроизвести её ни на одном музыкальном инструменте — очарование змеиной песни неизбежно будет утрачено.

Змеи словно образовали своими телами удивительный цветок, в центре которого очарованный рыцарь играл роль пестика. Свой мидриз я давно убрал, теперь нефритовый свет, источаемый глазами змей, был уже достаточно ярок. Мне кажется, я видел этот змеиный цветок не только изнутри, но и снаружи. Танец продолжался, наверное, несколько часов, постепенно начало светать, головы змей стали опускаться всё ближе к земле, их круги становились шире, они понемногу отдалялись от меня. И тут произошло самое удивительное — змеи стали выползать из своих шкурок. Оставляя передо мной шкурки, они расползались по своим норам, словно таяли на земле. Стало светло, а я так и стоял, теперь уже совсем один. Сердце моё было переполнено нежностью этих удивительных Божьих творений.

Потом я собрал шкурки и отнёс их людям. Переработав эти змеиные дары, наши счастливые лекари сообщили мне, что шкурки в полном объёме содержат тот экстракт, который нужен для приготовления снадобий. Убивать змей не было никакой необходимости. С тех пор лекари просто собирают змеиные шкурки, не забывая благодарить змей и Бога.

— А я слышала, что у тех змей по две головы и каждая с рогами наподобие бараньих.

— Ну это уже фантазии наших сказочников. У змей по одной голове и никаких рогов нет, но, можешь мне поверить: они и без того достаточно удивительны.

— Принеси мне как-нибудь змеиную шкурку. Хочу изучить орнамент и использовать в своих работах.

— Замечательная мысль. Обязательно принесу.

— А ещё я хочу вышить тот змеиный цветок с рыцарем в центре.

— Можно попробовать, только, боюсь, что мои слова недостаточно передают красоту этого зрелища. Впрочем, у тебя может получиться ещё прекраснее, чем было.

— А расскажи мне ещё что-нибудь о своих приключениях.

— Слышала о золотоносных муравьях?

— Наверное, опять одни сказки.

— Эти существа и на самом деле сказочные. С виду они, как и все муравьи, но размером с упитанного поросёнка, при этом имеют крылья, как саранча. Далеко не летают, но реки, например, легко преодолевают по воздуху. Кроме того, у них есть небольшие клыки, которыми они сражаются, причём — храбро и умело. Живут эти муравьи под землёй, где добывают золото, а потом выносят его на поверхность. Это золото удивительной чистоты, почти вообще без примесей, такого во всём царстве нигде не встретишь. Днём муравьи выносят золотой песок на поверхность, складывая его небольшими холмиками. Ночью люди забирают золото. Это поразительный факт — муравьи добывают золото специально для людей, им самим оно не нужно. Ну, может быть, они как-нибудь используют его под землёй в своих целях, об этом ничего не известно, но то золото, которое они выносят на поверхность, предназначено именно для людей.

— Значит, эти муравьи — наши друзья?

— Не сказал бы. Никакой дружбы с нами они не хотят. Золотоносные муравьи имеют свою территорию, причём, весьма обширную, люди имеют право приходить туда только ночью, за золотом, когда ни одного муравья нет на поверхности. Один старый рыцарь рассказал мне историю о том, как они с братьями пришли к муравьям днём. Ничего плохого эти рыцари не хотели, им просто было интересно познакомиться с муравьями, хотя бы рассмотреть их поближе. Но муравьи их сразу же атаковали. А рыцари ведь редко ходят без оружия, и в момент нападения они рефлекторно выхватили мечи. Началось сражение, о котором тот рыцарь до сих пор вспоминает с ужасом. Казалось бы, опытному фехтовальщику совсем не сложно пронзить мечом насекомое, хотя бы и размером с поросёнка, но дело в том, что муравей, которого протыкали насквозь, вообще не претерпевал никакого урона, даже дважды и трижды пронзенный муравей продолжал атаковать с той же активностью. Только разрубленные пополам муравьи выходили из боя, и то некоторое время их головы продолжали кусаться и наносить раны клыками, а эти клыки, хоть и небольшие, но наносят очень серьёзные раны. К тому же муравьи, взлетая, поражали рыцарей и в грудь, и в плечи, и в головы. Атаковали они тактически грамотно, согласованно, безусловно, выполняя приказы. У них есть своё, причём весьма совершенное боевое искусство. Кроме того, атакуя, они не считаются ни с какими боевыми потерями, страх им неведом. Рыцари, пусть и с большим трудом, смогли изрубить в куски многих муравьёв, но их атаковали всё новые и новые муравьиные бойцы. В этой схватке было не победить, в конечном итоге рыцари один за другим потеряли сознание от бесчисленных ран. Ночью этих рыцарей вынесли люди, которые пришли за золотом.

— Но если муравьи так ненавидят людей, тогда почему они добывают для них золото?

— Вот в этом-то и была загадка. Может быть, муравьи вообще не знают ни любви, ни ненависти, а просто живут по раз и навсегда установленным правилам. Золото они добывают для нас, потому что так хочет Бог, при этом они всеми силами избегают прямого контакта с людьми, потому что Бог этого не хочет. Видимо, есть причины, по которым близкое знакомство с нами может причинить большой вред муравьиному княжеству, а то и погубить его. А, может быть, и людям это знакомство совсем не будет полезно.

— А тебе не хотелось узнать эти причины?

— Очень хотелось. Однажды я отправился туда, но решил, что действовать напролом нельзя, и сначала счёл за благо провести разведку. Территория муравьиного княжества почти со всех сторон окружена горами. Я забрался на одну из этих гор, оттуда всё княжество было видно, как на ладони, к тому же у меня очень острое зрение, а потому я смог рассмотреть дневную наземную жизнь муравьев во всех деталях. Первое, что меня поразило — идеальный порядок, который царил на их территории. Муравьёв на поверхности было много, если собрать в одном месте столько людей, то какой бы железной дисциплине они не подчинялись, поневоле возникнет сутолока. А у муравьёв при их непрерывном движении, казалось, воплотилась высшая форма гармонии каждого со всеми. Они двигались с постоянной скоростью, держали безупречно выверенную дистанцию, ни на миг не останавливались, каждый в любое мгновение чётко знал, что ему делать. Далеко не все муравьи занимались выносом золота на поверхность. Оказывается, это делают лишь их рабочие, они рыжеватого цвета. На некотором удалении от них маршировали стройными шеренгами муравьи-воины, они иссиня-чёрные. Поразительно было наблюдать, как шеренги муравьиной роты дружно, не ломая строя, взлетают, преодолевая ручей, и так же абсолютно синхронно приземляются. Некоторые группы муравьёв куда-то спешили с целями, которые я не мог понять, но нельзя было и мысли допустить, что они просто гуляют, настолько всё здесь было целесообразно и бесспорно подчинено единой программе. Различные потоки муравьёв редко пересекались, если же это случалось, они обтекали друг друга по оптимальным траекториям. И вот я увидел муравьиного князя, это был белоснежный муравей размером не больше других, но он отличался от других не только цветом, но и удивительным величием движений, насколько это определение применимо к муравью. Он шествовал внутри каре из муравьёв-воинов. Каре было строгой прямоугольной формы, а воины-гвардейцы раза в полтора крупнее других мураивьных бойцов. Каре с князем в центре двигалось медленнее, чем другие муравьи, по какой-то очень замысловатой, но явно целесообразной траектории. Даже представить было невозможно, что князь в сопровождении гвардейцев просто вышел подышать свежим воздухом. У каждого его движения, у каждого изменения направления была своя цель, недоступная человеческому разуму. Может быть, он был чем-то вроде дирижёра, который управляет этим огромным слаженным оркестром, но как и при помощи чего он им управляет, понять было невозможно.

Не так уж долго я рассматривал жизнь муравьиного княжества, но вдруг почувствовал, что не могу больше на них смотреть. Их идеальный порядок привёл меня в восторг, но я понял, что наблюдать за ними уже не в состоянии. Тогда мне стало ясно, что никакой контакт между муравьями и людьми невозможен. Их существование было идеально упорядочено. Разумные люди тоже всегда стремятся к порядку, и наше царство тому подтверждение. И у нас тоже всё продумано и целесообразно, но есть такой уровень высшей организованности, которого человеческое сознание уже не может выдержать. Представь себе, что в течение дня ты не можешь по своей воле даже за ухом почесать. Не можешь слегка замедлить шаг, если обратишь внимание на что-нибудь интересное. Или вот просто так взять и улыбнуться, безо всякой цели и смысла, просто потому, что на душе вдруг стало хорошо. Нельзя! Три улыбки в день в строго установленное время по жёстко регламентированным поводам. Человек не может так жить. А муравей не может жить иначе. Самый дисциплинированный человек, являясь частью самой жёсткой иерархической системы, всё же нуждается в некоторой доле своеволия, в том, чтобы иногда поступать по своему усмотрению, как захочется. А муравей, стоит ему не вовремя поднять не ту лапку, разом разрушит гармонию всего их княжества. Муравей — олицетворение долга в такой степени, какая неизбежно уничтожит человека, при этом самое незначительное понижение уровня долга разом уничтожит муравья. Мы не можем общаться с ними хотя бы даже так, как с орлами или змеями. Мы не можем даже просто стоять и смотреть друг на друга. Муравей не может просто стоять, его дела не ждут ни секунды, это требование общей гармонии. При этом я вовсе не считаю их бездумными и бездушными автоматами, не способными к общению. Они, безусловно общаются на каком-то своём уровне, но только с себе подобными. Не думаю, что в их сознании звучат только приказы, там, наверное, звучит и прекрасная музыка, но мы не сможем её услышать и понять.

В каком-то смысле их общность составляет единую личность, точнее — сверхличность, которая распределена по множеству тел, но продолжает оставаться единой. Каждый муравей — лишь часть единого целого, поэтому ничего не может делать самостоятельно, а нам он представляется самодостаточным субъектом, и до известной степени это действительно так, он куда более самодостаточен, чем одна из лапок сороконожки, но не настолько, как вся сороконожка целиком. Впрочем, это лишь предположение. Мы никогда не сможем понять, в какой мере муравей утрачивает индивидуальность, а в какой мере сохраняет её.

Я покидал муравьёв… как бы это сказать… несколько задумчивее, чем обычно. Потом они часто мне снились, но это не были обычные человеческие сны. Я чётко, в деталях видел во сне ту картину, которую когда-то наблюдал наяву. Может быть, это и было их послание, их контакт со мной.

— Муравьи, очевидно, позволили тебе понять о жизни что-то важное?

— Безусловно. Есть множество миров, которые сосуществуют рядом, но при этом не могут и не должны пересекаться, иначе они разрушатся. У нас иногда любят порассуждать о том, как всё устроено во внешнем мире, а не думают о том, что и рядом с нами существует множество иных миров, недоступных нашему пониманию. Чем рваться за пределы, лучше бы под ноги внимательно посмотрели — до конца жизни хватило бы пищи для размышлений.

— Но ведь с орлами и змеями, тоже такими непостижимыми, ты всё-таки смог вступить в контакт.

— А с ними — смог. Вот и надо думать о том, что надо, а что не надо. Мир Божьего творения удивительно уравновешен, одно неосторожное движение может разрушить гармонию космоса, к этим же последствиям может привести бездействие, когда гармония требует действия.

Ариэль замолчал, Иоланда тоже задумчиво молчала. На её губах играла лёгкая счастливая улыбка. Наконец, она сказала:

— Мне кажется, Ариэль, что твоя душа — огромный и прекрасный дворец, где есть множество самых разнообразных комнат, каждая из которых по-своему замечательна. А моя душа — маленький дом с единственной комнатой. Между прочим, эта комната тоже очень красива, но она всего одна.

— Вот как? Может быть. Но ведь дворец моей души теперь твой, точнее — наш. Мы будем вместе в нём жить. Ты теперь королева этого дворца.

— Поэтому я и счастлива… А про тебя ещё говорят, что ты сражался с драконами…

— Не знал, что настолько знаменит… Но о драконах прошу меня не спрашивать, дорогая Иоланда.

— Ты решил запереть на ключ эту комнату дворца своей души?

— Нет, зачем. Эта комната так же открыта, как и другие. Просто я прошу тебя в неё не заходить. У каждого в душе есть то, с чем никому не стоит пересекаться. Хорошо ещё, что я не муравей.

— Благодарю за это Бога, — улыбнулась Иоланда, и они опять смотрели друг на друга глазами полными безграничного и безмятежного счастья.

Неожиданно со стороны города послышался стук копыт. Здесь царила такая тишина, что каждый звук был слышен издалека. Всадника пока не было видно, а скакал он, судя по тому, как стучали копыта, очень быстро. Ариэль не мог понять, кому так надо торопиться сюда в такую рань, но вскоре всё разъяснилось, рыцарь увидел гонца. Спешившись, гонец без всяких предисловий выпалил, обращаясь к Ариэлю: «Царь царствующих и повелитель повелевающих, милостью Божией пресвитер Иоанн сегодня приглашает вас, благородный рыцарь Ариэль, к себе на обед». Гонец тут же вновь вскочил на коня и исчез так же стремительно, как и появился. Ариэль посмотрел на Иоланду, немного виновато улыбнувшись, и сказал:

— До обеда осталось не так уж много времени, а мне надо ещё привести себя в порядок, так что скакать придётся быстро. Доберёшься до города одна?

— Конечно. Мы с моей лошадкой поедем не торопясь и будем думать о тебе. Я слышала, что когда-то очень давно на дорогах встречались разбойники, которые могли ограбить путника, хотя мне не верится, что люди могут нападать на людей. А в наше время девушке уж точно нечего бояться. Пресвитер, наверное, хочет дать тебе какое-нибудь очень важное задание.

— А может быть, он просто хочет покормить бедного рыцаря, у которого пока нет жены и которому никто не готовит вкусных обедов.

Обменявшись на прощание улыбками, они расстались.

Глава IV, в которой Ариэль встречается с пресвитером Иоанном

Ариэлю не надо было слишком долго собираться. Он лишь искупался в небольшом бассейне во дворе своего дома, побрился, надел свежую одежду, парадный плащ и отправился пешком через всю столицу во дворец пресвитера Иоанна.

Приглашение к пресвитеру на обед вовсе не означало обязательной аудиенции. Конечно, пресвитер никого не приглашал к себе без цели и без смысла, но цель и смысл приглашения могли остаться до поры непонятными. Вполне могло такое быть, что приглашённый, отобедав, просто отправится домой, лишь раз за время трапезы встретившись с удивительным, властным и добрым, взглядом пресвитера. Этот взгляд мог вспомниться человеку через много лет и оказать влияние на какое-нибудь важное решение. А, может быть, обрывок разговора, который человек случайно услышал за столом, был для него судьбоносен. Может, сам ритуал монаршей трапезы должен был оказать некое влияние на душу человека. Или ещё на какую-нибудь деталь во время обеда приглашённому было весьма полезно обратить внимание. Иногда после обеда пресвитер удостаивал приглашённых нескольких слов, а иногда и продолжительной беседы, но никто во время трапезы не терзал себя вопросом, произойдёт ли это. Все и без того знали, что душа каждого подданного драгоценна для повелителя. Пресвитер мог донести до человека что-то важное словами или без слов, взглядом или без оного — это не имело большого значения. Царь царей поддерживал равновесие душ своих подданных разными способами, и каждый подданный всегда помнил о том, что от состояния его души зависит духовное равновесие царства. Во время этих торжественных трапез каждый был предельно внимателен и к тому, что происходило в его душе, и к тому, что происходило вокруг.

Вообще, в том, чтобы попасть на обед к пресвитеру не было ничего особенного, сюда каждый мог прийти и без приглашения, за столами у пресвитера ежедневно обедало до 30-и тысяч человек. Иной подданный, если бы он этого хотел, мог ежедневно обедать во дворце у повелителя, хотя, конечно, никто не приходил сюда слишком часто, это считалось неуместным. И ценили, собственно, не возможность здесь присутствовать, а само приглашение, которое означало, что пресвитер хочет что-то в ком-то подправить, или отметить, или поздравить, или предостеречь. Это было приглашение к максимально возможному вниманию — радостное и волнующее.

По улицам Бибрика ездили на конях лишь гонцы пресвитера и те, кто куда-то очень спешил по чрезвычайно важному делу. Это не было запрещено, однако, случалось не часто. Ариэль так же шёл пешком, как и большинство людей вокруг него. Рыцарь любил гулять по столице, особенно после походов, тогда он видел Бибрик свежим взглядом. Сейчас, когда он получил приглашение от пресвитера, все его ощущения заметно обострились, и он словно открыл для себя Бибрик заново.

Это был город белокаменных дворцов, особняков, домов. Иные были изваяны из мрамора такой поразительной белизны, что порою он слепил глаза, и дворец под взглядом как будто немного расплывался, теряя отчётливость линий. Другие строения были из желтоватого известняка мягких матовых тонов, иные — легкой голубизны и вообще всех возможных оттенков белого. Здания были самой разнообразной архитектуры: одни — устремлённые ввысь, с тонкими шпилями, другие — основательно-приземистые, но все вместе они и по оттенку, и по форме создавали сказочную гармонию. Бибрик был прекрасной песней, в удивительную мелодию которой каждая семья, решившая построить жилище, вплетала свою ноту, более всего беспокоясь о том, чтобы ненароком не внести дисонанс в песню города. Неким непостижимым образом обычно получалось так, что семья имела искреннее личное желание построить такой дом, какого не хватало в этой части города. Иногда мечту приходилось немного подправить, чтобы дом идеально вписался в окружающий архитектурный ансамбль, но это, как правило, приводило заказчиков в восторг, они считали, что их мечта становилась более совершенной.

Один старый рыцарь рассказал Ариэлю, что когда-то очень давно бедняки строили себе маленькие деревянные домики, а богачи — огромные каменные дворцы. Услышав об этом, Ариэль внимательно посмотрел в глаза рыцарю, попытавшись определить, сколько ему лет, и понял, что его собеседник не просто старый, а древний. И не стал у него ничего уточнять. Рассказы об ужасах Эпохи Вражды никогда не занимали Ариэля. Он не только не понимал, но и не хотел понимать, что означают странные слова: бедняки и богачи. Общий смысл этих слов он, конечно, улавливал, но в суть вникать не хотел.

В царстве давно уже не было ни бедных, ни богатых, каждый имел то, что хотел иметь. И с жильём все было очень просто: надо было лишь попросить каменщиков, и они строили для тебя то, что ты хотел. Им просто нравилось строить, и они делали всё для того, чтобы людям потом нравилось жить в построенных ими жилищах. Дворцы просили построить для себя те, кто предпочитал жить большими семьями, по несколько поколений под одной крышей. Другие хотели жить малыми семьями — родители и дети, они обычно заказывали себе средних размеров двухэтажные особняки. Ну а кто-то хотел жить один и просил построить для себя маленький домик, чаще всего с одной комнатой. Из дерева в царстве уже давно не строили, все постройки Бибрика были каменными.

Ариэль подошёл к полноводной реке Фисон, которая протекала через столицу. Река тихо струила свои кристально чистые воды по светло-серому базальту, которым были отделаны не только берега, но и дно реки. Рыцарь любил иногда стоять на лёгком, словно парящем в воздухе, мосту через Фисон. Сегодня он остановился здесь лишь на минуту, погрузил взгляд в прозрачные воды, словно приветствуя великую реку, и пошёл дальше.

Он уже подходил к огромной горе, на усечённой вершине которой возвышался величественный дворец пресвитера Иоанна. Гора была обвита лестницами чёрного гранита, наверх вели многие сотни ступеней. Рыцарь, не знавший, что такое отдышка, мог бы очень быстро забежать на самый верх через три ступеньки, но он поднимался не торопясь, спокойно и сосредоточенно, словно каждая ступенька была событием в его жизни, и он уделял ей особое внимание. Надо было настроить свою душу на сосредоточенную проницательность, позаботившись, чтобы она не вызвала внутреннего напряжения, а была радостной, чистой и уравновешенной.

И вот наконец ворота из сардоникса, которые вели в огромный двор перед дворцом. Обеды проходили здесь — на ровной травке было установлено множество столов. Столешницы большинства из них были из обычного золота, а стол пресвитера, не более, чем на 12 персон, имел столешницу из цельного изумруда. Такой огромный изумруд, надо полагать, был единственным в мире. Рядом стояло ещё несколько столов из рубинов и сапфиров, они были поменьше, каждый на четыре персоны.

Гости уже усаживались за столы. Ариэль, окинув беглым взглядом всю трапезную поляну, спокойно сел за один из последних столов из заурядного золота, но к нему сразу же подошёл слуга и предложил проследовать за ним, усадив рыцаря за небольшой рубиновый стол рядом с изумрудным столом пресвитера. Здесь никто не заставлял себя ждать, и обед почти сразу же начался. Когда появился пресвитер Иоанн, на него, казалось, никто и внимания не обратил, но это лишь казалось, Ариэль заметил, как потеплели улыбки на лицах собравшихся. Пресвитер был в простом сером хитоне до пят, его голову венчал стальной обруч безо всяких украшений. Вместе с царём царей за изумрудным столом разместились очень простые гости, по виду — ремесленники, может быть — строители или рыбаки. За рубиновым столом вместе с Ариэлем оказались ещё три рыцаря, они поприветствовали друг друга доброжелательными полупоклонами, а потом за весь обед не обменялись ни единым словом. Ариэль хорошо знал, что его братья неразговорчивы, они говорят лишь тогда, когда это необходимо. Обед начался с общей молитвы, которую возглавил, судя по облачению, епископ. А потом некий король стал подносить им золотые и серебряные блюда с разнообразными кушаньями.

Царство пресвитера Иоанна объединяло 72 королевства. На обедах у повелителя, как правило, присутствовало 7 королей. Поесть королям не удавалось, потому что здесь они выполняли обязанности слуг, и для них накрывали стол уже после обеда, вместе со слугами. Недалеко от рыцарей за столом сидели простые монахи и рядовые священники, которым прислуживали епископы и архиепископы. А между дальними золотыми столами ловко сновали разносившие блюда герцоги и графы. Никому из высших аристократов царства и в голову не пришло бы счесть исполнение обязанностей слуг унижением, и смирять их не было никакой необходимости, они с удовольствием подчёркивали таким образом главную функцию аристократа — служебную.

Ариэль потом не вспомнил бы, что ел за столом пресвитера. Всё было очень вкусно, но ему всегда и всё было вкусно, он редко обращал внимание на то, что ел. Этот обед запомнился ему больше всего удивительным, ни с чем не сравнимым чувством гармонии, которое царило в трапезном дворе пресвитера. Гармония, собственно, царила во всём царстве, и это всегда ощущалось, но, чтобы в полной мере ощутить безупречную уравновешенность их великого государства, надо было оказаться одновременно во всех его пределах, что и для ангела невозможно, а здесь, на монаршей трапезе, это вдруг осуществлялось. Собравшиеся являли собой словно маленькую модель царства, и дух, витавший над обеденными столами, был духом удивительного единения, сплочённости, словно все собравшиеся сливались в единую личность, одновременно сохраняя свою автономную личностную уникальность. Только сейчас Ариэль в полной мере и до конца понял, в каком удивительном царстве ему посчастливилось жить.

Обед закончился, пресвитер встал, и все встали вслед за ним. Епископ прочитал благодарственные молитвы, гости понемногу расходились, и Ариэль уже неторопливо направлялся к выходу, когда его доброжелательно остановил король, который прислуживал у них за столом: «Благородный рыцарь, вам следует немного задержаться». Они дождались, когда последний гость покинул трапезный двор, и тогда король дал знак Ариэлю следовать за ним.

Тронный зал Ариэль увидел впервые. Белоснежный мрамор чередовался здесь с резьбой по чёрному дереву — никаких излишеств не было, но мастерам удалось создавать чрезвычайно величественную атмосферу. А может быть дело было и не в искусстве мастеров, а в той неуловимой ауре верховной власти, которую сразу чувствует любая живая душа. Самым удивительным в этом зале была небольшая речка, которая текла прямо через зал в гранитном русле, отделяя трон слоновой кости от остального пространства. Речка текла спокойно, но достаточно быстро, чтобы видеть непрерывное движение воды. Два её берега связывал небольшой воздушный мостик из горного хрусталя, по нему мог пройти одновременно только один человек. Сейчас в зале никого не было, и король, ненадолго остановившись, дал Ариэлю возможность всё хорошенько рассмотреть. Потом они не торопясь подошли к гранитному берегу речки, король несколько мгновений задумчиво смотрел на воду и неожиданно сказал:

— Тот, кто выпьет воды из этой реки, не умрёт в течение ближайших трёхсот лет. Не хочешь ли испить, благородный рыцарь?

— Нет, благодарю вас, ваше величество, — Ариэль сказал это так, как будто ему всего лишь предложили утолить жажду, а он в этот момент её не испытывал.

Король немного грустно улыбнулся, едва заметно пожал плечами, и они, не торопясь, один за другим прошли по хрустальному мостику на другой берег. Шедший впереди король неожиданно обернулся и вновь спросил:

— А может быть всё-таки? Вы только подумайте, рыцарь, на целых три века вы позабудете о возможной смерти.

— Но я не хочу забывать о ней ни на миг, — немного виновато, словно извиняясь, улыбнулся Ариэль.

Они не торопясь зашли за трон, там Ариэль увидел в стене небольшую дверь чёрного дерева с ручкой из слоновой кости. Король уже взялся за ручку, потом отпустил её, обернулся к Ариэлю и, внимательно посмотрев ему в глаза, стал очень медленно говорить:

— Ариэль, подумай ещё раз. Нет ничего плохого в том, чтобы жить долго, радуясь Божьему творению и каждым свои дыханием прославляя Творца.

— Ваше величество, я никогда и ничего не говорю, не подумав, — сказал Ариэль с максимально возможным почтением. — Я вовсе не тороплю смерть и не отказываюсь от долгой жизни. Ведь вы ведёте меня не на казнь. Но смысл рыцарского служения именно в том, чтобы в любой момент быть готовым отдать жизнь за Христа. Жизнь любого из нас всегда находится в Божьих руках, но рыцарь, особенно перед боем, ощущает это предельно обострённо. Застраховаться на три века означало бы для меня на это время перестать быть рыцарем. Мне нечего предложить Богу, кроме своей жизни, а когда ей ничто не угрожает, я уже ничего не могу предложить Всевышнему. Я понимаю, что воды этой реки тоже от Бога, и нет греха в том, чтобы из неё испить. Но у каждого свой путь.

— Ну что ж, дорогой Ариэль, ты свой путь выбрал. Пресвитер не ошибся в тебе, — король с любовью, как на родного сына, посмотрел на рыцаря. — Теперь можем идти.

Король наконец распахнул эбеновую дверь и вошёл в неё, Ариэль шагнул за ним. Они оказались на небольшой лужайке.

— Да хранит тебя Бог, дорогой Ариэль, — король поклонился ему в пояс с большим почтением. Рыцарь ответил таким же поклоном. Король вернулся в зал, закрыв за собой дверь. Оставшись один, Ариэль осмотрелся.

Посреди лужайки стоял небольшой деревянный домик, каких Ариэль никогда в жизни не видел. Этот домик был собран из подогнанных друг к другу брёвен. Какое же это дерево? Да ведь это всего лишь сосна. Сосны были очень красивы и Ариэль любил их, но ни один мастер царства никогда и ничего не стал бы делать из сосны — слишком простое дерево, и древесина у него недостаточно плотная. Домов из дерева здесь давно уже не строили, но вырезали мебель, используя для этого если не эбен, то уж во всяком случае киттим или хотя бы гофер. А сосна? В сознании Ариэля всплыло не вполне понятное ему слово «бедняк». В сосновом домике, наверное, мог жить только бедняк, если во всём царстве ещё остался хоть один.

— Да, есть у нас в царстве один бедняк, — Ариэль услышал удивительно глубокий, но очень простой голос. Перед ним на крыльце дома стоял пресвитер Иоанн. Он был всё в том же длинном хитоне, только стального обруча уже не было на его челе, и лёгкий ветерок развевал волнистые седые волосы до плеч. Короткая борода пресвитера лежала ровно, тонкие губы тихо улыбались, а глаза, казалось, источали свет, ласковый и согревающий душу, как Божья благодать. Впервые так близко видевший пресвитера Ариэль, не мог сказать ни слова.

— Рыцарю не понравилось моё убогое жилище? И правда, получилось у меня неважно. Наш Спаситель был плотником, вот и мне захотелось срубить дом. Оказалось, что царством управлять куда легче. Опытный плотник, конечно, заметил бы в этой постройке много огрехов, вот только в нашем царстве уже нет ни одного плотника, и учиться мне было не у кого. Проходи в дом, Ариэль, что я тебя на пороге держу.

Внутри домишки было очень тесно, одна комната с небольшим окошечком, грубая деревянная кровать с каким-то неровным матрасом, который был набит непонятно чем, а рядом грубый деревянный стол с двумя лавками по обе стороны.

— Вы здесь спите? — удивлённо прошептал Ариэль.

— Да, здесь, матрас набит сеном, довольно мягко, хотя иногда колется, но это не беда.

— А в царстве все думают, что вы спите на ложе из цельного сапфира.

— Мои подданные считают, что я и во сне не в состоянии расстаться со своим величием? Людям нужны сказки…

— Но настоящая сказка здесь, ваше преподобие. Такая сказка, какую не сможет себе представить самое возвышенное воображение.

— Значит, тебе уже начинает у меня нравиться?

— Не то слово, ваше преподобие. Атмосфера вашего жилища поразительно… человеческая. Я и не думал, что человеческая душа может быть такой.

— Вот и хорошо, что теперь ты об этом подумал. А я ведь сюда никого не приглашаю. Здесь даже канцлер ни разу не был. Ему бы, наверное, тоже здесь понравилось. Он не заплакал бы, не обнаружив в моей спальне ложа из цельного сапфира. Но он и без того достаточно глубокий человек. К тому же перед ним не встанет в ближайшее время той задачи, которая встанет перед тобой. Ты отправляешься во внешний мир.

— Цель? — спокойно спросил Ариэль, всегда готовый к выполнению любой задачи.

— Никакой определённой цели. Попутешествуй там, поживи. Постарайся понять и полюбить внешний людей. Ты не сможешь их понять, если не полюбишь. И не сможешь полюбить, если не поймёшь.

— Это всё?

— Всё. Ну ещё постарайся не сойти с ума.

Ариэль озадаченно кивнул, подумав о том, что эти слова пресвитера станут понятны ему позже. Они замолчали. Как хорошо молчалось рядом с пресвитером. Лицо царя царей было непостижимым. У него, казалось, не было возраста. Несмотря на седину, он выглядел очень молодым человеком, даже моложе, чем Ариэль, но это была совсем другая молодость, неизвестная и недоступная Ариэлю. Лицо пресвитера прорезали глубокие морщины, каких Ариэль никогда в жизни не видел ни на одном лице и даже представите себе не мог, откуда такие морщины могут появится у человека. Ещё лицо пресвитера источало удивительную неземную радость и такой же неотмирный покой, но в уголках его тонких губ затаилась скорбь. Ариэль попытался вспомнить, откуда он знает слово «скорбь», ведь он никогда ничего похожего не испытывал. И вдруг вспомнил: это слово известно ему из Евангелия, из самых непонятных его фрагментов. Неожиданно он спросил у пресвитера:

— Храм Гроба Господня действительно существует во внешнем мире?

— Да. Ты хотел бы там побывать?

— Очень хотел бы.

— Пусть это и будет личной целью твоего путешествия.

Глава V, в которой Ариэль готовится к путешествию

Магистр приказал Ариэлю отправиться в путь сразу после Фомина дня, исповедавшись и причастившись, а оставшееся до праздника время провести в монастыре. Ариэль прощался с Иоландой.

— Как думаешь, Ариэль, ты успеешь вернуться к нашей свадьбе?

— Ничего не могу сказать. На такое путешествие может уйти много лет. Мы ведь ничего не знаем о внешнем мире — насколько он велик, что за люди там живут и чем они дышат, с чем там можно столкнуться. Ничего не известно. Наши иерархи, я полагаю, владеют информацией, но они не считают нужным что-либо говорить.

— Почему же они не хотят предупредить тебя о возможных опасностях?

— Потому что это бесполезно. О том, чего я и представить себе не могу, невозможно предупредить.

— А мне почему-то кажется, что внешний мир полон самых разнообразных чудес.

— Это потому что ты сама — чудо, самое чудесное из тех, какие я когда-либо встречал.

— Я просто всё ещё ребёнок, — смущённо сказала Иоланда. — Я очень много не знаю. Вот, например, разлука. Не могу представить себе, что это такое. Было время, когда тебя не было в моей жизни. Это понятно. Потом пришло время, когда ты появился в моей жизни. Тоже понятно. А разлука — это когда ты есть, но тебя нет. Как такое возможно? Не могу себе представить. Почему я не чувствую грусти, когда думаю о том, что нас ждёт разлука?

— Ты просто не знаешь, что такое грусть. Да и о чём грустить, если всё совершается по Божьей воле? У тебя мудрое сердце, Иоланда.

— Я даже счастлива от сознания того, что во всём царстве ты — единственный, кому доверено такое важное дело. Из всех своих подданных пресвитер выбрал именно тебя. Но ведь я часть тебя. Значит, и меня пресвитер тоже выбрал?

— Даже не сомневайся, — улыбнулся Ариэль. И в этот миг ему показалось, что необычное чувство, которое он испытывает, это и есть грусть.

* * *

Недалеко от столицы стоит высокая гора, на самой вершине которой едва виднеется храм святого апостола Фомы — просветителя тех земель, где сейчас простирается царство пресвитера Иоанна. В этом храме покоятся мощи святого апостола. Вокруг горы — очень глубокое озеро, преодолеть которое невозможно, мостов здесь нет, и на лодках по этому озеру тоже никто не плавает. Храм святого апостола недоступен для паломников большую часть года. Но за 8 дней до апостольского праздника воды озера непостижимым образом уходят, открывая путь на гору и в храм. И после праздника ещё 8 дней туда можно пройти посуху. За эти 16 дней к мощам св. Фомы успевает припасть едва ли не половина жителей царства. В храме у мощей святого апостола — сакральный центр царства пресвитера Иоанна, точка ноль его духовного пространства. Люди идут сюда, чтобы очистить и укрепить душу, чтобы набраться сил для служения Богу и пресвитеру — царю царей.

На берегу озера располагается двенадцать монастырей в честь двенадцати апостолов. Один из них, монастырь святого апостола Андрея Первозванного, дал приют Ариэлю на время до праздника. Его поселили в крохотной келье вместе с одним монахом, имени которого он так и не узнал, они обращались друг к другу просто «брат», большего не требовалось.

Новый брат Ариэля был примерно его ровесником — молодой, красивый, стройный, он весь был воплощением жизненной силы и красоты монашества. На его лице отражался такой удивительный покой, какой Ариэлю не часто доводилось видеть на лицах безмятежных подданных пресвитера. В царстве никого не раздирали страсти, здесь никто ни о чём не тревожился, все были радостны и спокойны. Но есть особый покой, чисто духовный, очищенный от всех земных попечений. И этот покой доступен только монахам.

Ариэль всегда восхищался монахами, не завидуя им, потому что у каждого в этой жизни своё служение, но считая монашество высшим из служений, ведь иноки ближе всего к Небу. Как бы ни было прекрасно царство пресвитера Иоанна, но оно лишь бледная тень Царства Небесного, а монахи уже здесь, на земле, обретаются наполовину в духовном мире. Отсюда покой на их лицах, он неземного происхождения.

Утром в их келье слышался тихий звон колокольчика, они с братом вставали на келейную молитву перед иконой Мадонны, державшей на руках Спасителя. Потом шли в храм на литургию, где собиралась вся братия монастыря. Монахи в серых сутанах стояли стройными рядами на равном расстоянии друг от друга. Всё пространство храма было заполнено, но без тесноты, каждый стоял сам по себе, но все были едины в своём порыве к Богу.

Раньше Ариэль бывал в монастырях, но никогда здесь не жил и только сейчас почувствовал удивительный и ни с чем не сравнимый вкус монашеской жизни. Здесь непостижимо сочетались сразу три реальности — быть одному, быть с Богом и быть с братьями. Монастырским уставом расписана каждая минута в течение дня, но это не только не тяготило, но и, напротив, сообщало особое ощущение внутренней свободы.

Питались монахи скудно, в основном — овощами, даже кашу на монастырском столе можно было увидеть не часто. Ариэль быстро привык к постоянному чувству голода, и оно ему даже понравилось, потому что молитва стала легче и чище, во время богослужения ему иногда начинало казаться, что его тело парит в воздухе.

Благодаря удивительной монастырской атмосфере его душа получила особый духовный настрой. Он трижды исповедался, каждый раз открывая в своей душе всё новые и новые грехи, почувствовав насколько недостаточными были все его прежние исповеди. Раньше он не улавливал в себе лёгкие, почти незаметные, шевеления тщеславия, самолюбия, а то и зависти. Он понял, что ко многому в этом мире он привязан больше, чем следовало: часто любовался красотой природы, упуская духовный смысл этого созерцания, а это замутняло молитву и отвлекало от любви к ближним, а это доводило чуть ли не до осуждения чьих-то несовершенств, во всяком случае, ставило душу на грань осуждения. Едва потянув за почти незаметный грех, Ариэль вытаскивал из своей души целые цепочки греховных помыслов, состояний, шевелений. Если бы так дальше шло, он вполне мог совершить какой-нибудь греховный поступок. Слава Богу, есть монастыри и монахи, пожив среди которых можно очистить свою душу.

Почти весь день был занят богослужениями, совсем немного времени оставалось на то, чтобы погулять по монастырскому саду, где спелые плоды свисали с деревьев, высаженных просторно, так чтобы не затенять множество клумб с самыми разнообразными цветами. Тропинки были проложены так, чтобы можно было рассмотреть каждый цветок, приблизиться к каждому плоду, ни одного не задевая. Ариэль быстро понял, что возможность этих прогулок дана в монастыре так же для молитвы, которая текла порою вообще без слов, словно тихий радостный ручеёк.

Вечером они с братом совершали молитвенное правило в своей крохотной келье и сразу же погружались в мягкий ласковый сон. По ночам Ариэлю снилось, как он молится то в храме, то в келье, то в саду, то есть душа сутками напролёт не выходила из молитвы.

Наконец пришёл день, когда воды озера вокруг храмовой горы начали понемногу убывать, и вся братия монастыря крестным ходом отправилась на берег. Монастырь святого апостола Андрея Первозванного был ближайшим к спуску в ущелье, которое обычно заполнено водой, и братия этого монастыря первая спускалась на самое дно с тем, чтобы потом начать восхождение. Монахи обычно не дожидались, пока откроется вся лестница, ведущая вниз, они вставали на очередную ступеньку, которая показывалась из-под воды, а потом на следующую, когда она открывалась. Влажные ступени чёрного базальта, выходя из воды, на удивление не были скользкими, братья спускались всё ниже, но вокруг не было видно ни водорослей, ни моллюсков, как будто это ущелье и не скрывалось под водой большую часть года. Вот уже вода ушла полностью, они спустились на самое дно. Здесь было очень свежо и сумрачно, солнце проникает сюда, только достигнув зенита, а пока ещё стояло раннее утро. Когда открывается то, что обычно сокрыто, а вокруг царит таинственный прохладный полумрак, это создаёт в душе особый мистический настрой, полностью овладевший сейчас Ариэлем.

Началось восхождение. Гора была очень высокой, а шли монахи совсем медленно, но не потому что не могли идти быстрее, а чтобы позволить душе раствориться в этом чудесном восхождении. Эта дорога сама по себе была молитвой, она являла собой не только способ достижения цели, но и сама была целью. Здесь никто не мог торопиться, и никто не думал о том, когда же они наконец поднимутся наверх. Шли они, наверное, не меньше суток, не обращая внимания на то, как утро сменил полдень, потом наступил вечер, пришла и прошла ночь, и вот уже опять было утро. Никто не чувствовал усталости, никто не испытывал голода и жажды. Они непрерывно пели древние духовные гимны, протяжные и немного заунывные, их души полностью растворились в этих возвышенных распевах, их тела питала молитва. Это и был праздник, наполнявший души такой радостью, какую ни в каких иных обстоятельствах невозможно испытать.

И вот они поднялись на плоскую вершину горы. Первое время было даже странно идти по горизонтальной поверхности, настолько ноги привыкли к ступеням. Двери огромного храма стояли открытыми нараспашку, оттуда доносилось стройное чистое пение церковного хора. Тональность этого пения была иной по сравнению с протяжными распевами, сопровождавшими их восхождение. Из храма неслась песнь обретённой радости выше которой нет ничего на свете. Крестный ход замедлил движение, понемногу вытягиваясь в цепочку по одному, причём каждого от других отделяло несколько шагов. Вхождение паломников во храм было индивидуальным, личным. Очень личным.

Если бы у Ариэля потом спросили, каким было убранство этого храма, он не смог бы ответить, потому что взгляд его с порога устремился к раке святого апостола Фомы, и больше он ничего не видел. Рака была серебряная, она висела в воздухе на серебряных цепях, которые уходили куда-то ввысь под купол храма. Серебро в царстве использовали редко, золото было практичнее, а потому серебряная рака смотрелась очень необычно, было в ней что-то не от царства пресвитера, и в этом чувствовался свой глубокий смысл.

Паломники по одному подходили к раке, прикладывались и сразу же покидали храм через другие двери. Двигались они очень спокойно, нарочито медлительно, но не останавливались ни на секунду, у них за спиной было неисчислимое множество людей, каждому из которых надо было дать время припасть к мощам.

Когда Ариэль подошёл к раке, он увидел, что напротив лица апостола сделано хрустальное окошечко. И вот он увидел лицо, а точнее — лик апостола Фомы, который казался просто спящим человеком. Седые волосы, бледная кожа, глубокие морщины. Ариэль вздрогнул. Ему показалось, что он видит перед собой пресвитера Иоанна. Впрочем, рыцарю хватило секунды на то, чтобы понять: Иоанн и Фома совсем не похожи, чертами лица они даже нисколько не напоминают друг друга. Но вот эти морщины, происхождение которых было столь таинственно, и скорбь в уголках губ, какую не увидишь ни на одном лице в царстве, удивительно их роднили, как бы выводя за рамки царства. Ариэль сразу понял, чем вызвано это сходство — Иоанн и Фома жили во внешнем мире. Впервые рыцарь содрогнулся от мысли о том, что ему предстоит отправиться в тот мир, который кладёт на лица людей столь непостижимый отпечаток, и понял, что относился к предстоящему путешествию слишком легкомысленно. Рыцарь поцеловал хрусталь над апостольским ликом, приложился к нему лбом и уже направился к выходу, когда услышал у себя за спиной: «Ариэль, задержись».

Обернувшись, он увидел, что к нему обращается старый священник, стоявший рядом с ракой. «Побудь здесь ещё немного», — сказал ему священник. Он взял рыцаря под локоток и подвёл к раке с другой стороны, где можно было стоять никому не мешая. Ариэль снова увидел перед собой апостольский лик и глядел на него, словно пытаясь постичь непостижимую тайну, которая поможет его путешествию стать успешным. И вдруг его озарило: он понял, что пресвитер Иоанн — святой. Ему посчастливилось разговаривать с живым святым. Вот почему так похожи лица Иоанна и Фомы — они оба святые. Они прошли через внешний мир и познали скорбь. Тогда получается, что святость невозможна без скорби? Но в царстве скорби нет, потому что нет для неё причин. И народ здесь живёт праведно. Раньше Ариэлю и в голову не приходило, что в изобильном и счастливом царстве может чего-то не хватать. Но нет у них вот таких лиц, и не хватает у них того, что делает лица такими. Значит, он призван восполнить эту нехватку? Ему вдруг показалось, что на его плечи давит груз чудовищной ответственности. Чудовищной? Откуда в его лексиконе это слово? Очевидно, впервые он его произнёс после схватки с драконом. Не предстоит ли ему теперь ещё много раз произносить это слово?

— Ариэль, пора, — рыцарь услышал голос старого священника.

Они вышли из храма, остановились и священник так тепло посмотрел на Ариэля, что у него сердце сжалось, и он подумал: «Вот и началось». А священник сказал:

— Больше никуда не заходи, ни с кем не встречайся и не разговаривай. Внизу тебя будет ждать сержант, который передаст коня и оружие. Сразу скачи в сторону пограничных гор. Мы собрали для тебя вещевой мешок, там одежда, еда и некоторые полезные вещи. Пресвитер передал карту, на которой обозначен проход через пограничные горы. Не зная этого прохода, горы тебе не преодолеть. Карта необычная, на ней есть красная точка, которая будет менять своё положение, означая то место, где ты находишься. Что ещё?

Сердце Ариэля сжалось. Путешествие ещё не началось, а он уже знал, как сжимается сердце. Рыцарь поклонился священнику в пояс и сказал лишь два слова: «Благословите, отче».

Глава VI, в которой Ариэль совершает переход

Прекрасный орденский конь за полдня принёс Ариэля к пограничным горам, туда где на карте пресвитера было обозначено начало перехода. Здесь Ариэль увидел небольшую заставу Ордена. Уже смеркалось, и он решил переночевать на заставе, с тем, чтобы отправиться в путь ранним утром. Братья, не задавая вопросов, предоставили ему небольшую келью. Оставшись один, Ариэль впервые заглянул в вещевой мешок, который ему вручили. Собирали его опытные люди, сам он кое-что мог и упустить, а они учли всё. Особенно порадовали Ариэля кожаные штаны, которые называли скифскими, хотя никто не знал, почему они так называются. Без них он быстро ободрал бы ноги в горах, к тому же на перевалах будет холодно, там без штанов — никак. Разложив одежду, которую предстояло одеть утром, остальную уложив в мешок, Ариэль помолился и лёг спать. Проснулся он как всегда с первыми лучами солнца. Помолился, позавтракал и отправился в путь, теперь уже пешком. Потом он часто вспоминал это утро, разделившее его жизнь на две совершенно непохожие части.

Горная тропа, какие называют козьими, поначалу была лёгкой, хотя порой она поднималась вверх чуть ли не вертикально, потом так же резко опускалась вниз, но Ариэль имел большой горный опыт, его сильные тренированные ноги такую тропу и за нагрузку не считали. На душе вновь было легко и спокойно, радостное ощущение полноты бытия, которое всегда было ему свойственно, полностью восстановилось после странного душевного сбоя, который он испытал у мощей. Ариэль понимал, что этот сбой, таящий в себе нечто важное, ему предстоит осмыслить по ту сторону гор, а пока надо было просто идти, и он шёл, точнее карабкался, много часов подряд, не испытывая ни малейшей усталости — нагрузка пока ещё была недостаточной, для того, чтобы его утомить.

Наконец он присел на камень, чтобы свериться с картой. Точка, означавшая его местоположение, сместилась столь незначительно, что, можно сказать, он ещё и не начал продвигаться, но шёл он правильно и дальнейший маршрут был понятен. И вот на исходе дня он увидел, что тропинка упирается в отвесную скалу. Присмотревшись, он увидел, что на самом деле от скалы она под прямым углом заворачивает к небольшой горной речке. Кто бы по этой тропинке не ходил, но они ходили только досюда. Дорога закончилась. Началось восхождение.

Переночевав у речки, поутру Ариэль позавтракал копчёным мясом, достал снаряжение скалолаза и при помощи клиньев, крючьев и верёвок пополз на скалу, словно муха — эта задача была для него несложной. Поднявшись, он увидел горное плато, по которому шёл весь день. Потом ещё много раз были подъёмы на отвесные скалы, спуски в глубокие ущелья, проходы по узким уступам вдоль бездонных пропастей, ночлеги на голых камнях и опять всё по новой. Ариэль чувствовал, что начинает уставать. Дни он не считал, но шёл, наверное, уже не меньше недели. Таких переходов через горы раньше ему не доводилось предпринимать, и он понял, что его горный опыт лишь казался ему серьёзным.

Руки его были изодраны в кровь, эту проблему он без труда решал при помощи целебной мази, которая очень быстро заживляла любые раны. Хуже было то, что его кожаные штаны были теперь все в протертых и рваных дырах, которые он зашивал на привалах, но это помогало не на долго. Впервые он узнал, что такое одышка, оказывается, карабкаться по непроходимым горам по 12 часов к ряду — это нагрузка на лёгкие, да и воздух становился всё более разреженным. Молился Ариэль непрерывно, для него это было так же естественно, как и дышать, а без молитвы он уже давно пришёл бы в отчаяние — просто лёг бы на камни и не захотел вставать. Ему становилось всё тяжелее, силы всё хуже восстанавливались за ночь, перетруженные мускулы рук и ног перед сном так ныли, что он по долгу не мог уснуть, ссадинами теперь было покрыто всё тело, мазь с ними справлялось, но он не мог останавливаться каждый час ради лечения.

И вот начались вечные снега, а он никогда в своей жизни не видел ни льда, ни снега. В царстве пресвитера Иоанна круглый год стояла ровная тёплая погода, до точки замерзания воды температура никогда не опускалась. Теоретически он знал об этом процессе, и вот теперь познакомился с ним на практике. Идти по обледенелым склонам казалось просто нереально, сначала он думал, что не сможет продвинутся и на несколько шагов. Потом приноровился и пошёл, но было очень трудно.

На исходе первого дня ледового похода, он пришёл в полное недоумение — как он будет спать ночью? Интуиция подсказывала ему, что на снегу спать нельзя, от переохлаждения он и так уже был на грани полного расстройства всего организма, а уснув на снегу, безусловно замёрзнет насмерть. Ариэль присел на камень, и ему захотелось заплакать, впервые в жизни он узнал, что это такое. С трудом удержав слёзы, он усилил молитву, потом стал копаться в вещах и достал оттуда утеплённый мешок в рост человека. Раньше, рассматривая этот предмет, он так и понял, зачем он нужен, потом забыл про него, а сейчас его осенило — надо на ночь забраться внутрь этого мешка и будет тепло. Было тепло. Но голова оставалась снаружи, нос и уши невыносимо мерзли. Нормально выспаться он не смог, всю ночь проворочавшись в полубредовом состоянии.

По снегам он карабкался, кажется, дня три или четыре, вообще ни о чём не думая. Ему казалось, что он превратился в заводную игрушку, которая совершает заданные движения, хотя и не является живым существом. Было похоже, что его завод уже на исходе — движения становились всё более медлительными и неуверенными. Подступавшее к сердцу отчаяние он всё-таки победил, хотя это потребовало от него такого усилия воли, на какое он не думал, что способен. В какой-то момент ему показалось, что Господь вновь завёл его, как игрушку. Уже исчерпав все свои силы, он чудесным образом вдруг получил ещё немного сил — совсем немного, но достаточно, чтобы продолжать идти вперёд.

Потом снега закончились, путь теперь шёл вниз. Сверившись с картой, он увидел, что преодолел уже две трети пути, и от всего сердца вознёс хвалу Господу. В его молитве появилось что-то новое, некое духовное напряжение, которого он никогда раньше не испытывал. И раньше он за всё благодарил Бога, это было вполне привычно, его благодарственные молитвы были чистыми, радостными и лёгкими. Теперь молитва вырывалась из его души, словно шквал, а по щекам впервые в жизни потекли слёзы облегчения. Он был очень рад, что не допустил до своих глаз слёзы отчаяния, когда было невыносимо тяжело. Впрочем, впереди был ещё немалый путь, никак не меньше, чем на неделю. Силы его, конечно, не могли восстановиться, всё тело болело, а продовольственные запасы подходили к концу. Раньше Ариэль думал, что умеет без труда переносить голод, но он не знал, что такое настоящий голод. Он мог не есть, например, сутки и ничего, никаких проблем. Теперь, когда он уже две недели питался очень скудно, одним только копчёным мясом, а сил израсходовал, кажется, больше, чем за всю предыдущую жизнь, чувство голода было постоянным, неотступным, изнурительным, и что самое удручающее — сильно мешающим молиться. Его молитве теперь приходилось с большим усилием пробиваться сквозь голодную одурь, и он этому понемногу научился.

Идти вниз было в чём-то легче, но в чём-то и тяжелее — нога поневоле вставала на пятку, и вскоре он отшиб пятки так, что каждый шаг причинял ему боль, а сапоги уже почти развалились, да и вся его одежда давно превратилась в лохмотья. И вот через пару дней спуска Ариэль увидел на склоне небольшую хижину. Она чем-то напомнила домик пресвитера Иоанна, только была совсем ветхой. Зайдя внутрь, он увидел, что здесь уже давно никто не живёт, однако, лежанка, на которой валялся тюфяк, набитый соломой, оказалась крепкой. Ариэль помолился, но поесть у него уже не было сил, он рухнул на тюфяк и мгновенно провалился в сон.

Спал он, наверное, не меньше суток. Его разбудили птицы, заливавшиеся на все голоса. Ещё не открыв глаза, Ариэль уже улыбался, это было одно из самых радостных его пробуждений. Сквозь щели в кровле пробивались солнечные лучи, они призывали его к жизни, к бодрости, к движению. Он вышел из хижины и обнаружил несколько деревьев с зелёными плодами. Сорвал, попробовал, плоды были очень кислыми, но этот грубый, далёкий от изысканности вкус, почему-то очень его развеселил. Среди множества трав под ногами, он без труда распознал съедобные — была у него такая способность. Ариэль нарвал трав, накопал кинжалом кореньев, потом достал из вещмешка небольшой горшочек, набрав в него воды из родника и, набив туда зелени, добавил немного копчёного мяса. Горшочек был из камня зимурк, вода в нём закипала сама по себе, и вскоре он уже имел прекрасный суп.

Поев, он ещё некоторое время полежал на тюфяке, прислушался к голосу своего тела. Силы восстановились почти полностью, если где и болело, то не сильно, даже пятки были почти в норме. Уютную хижину не хотелось покидать, и он решил заштопать одежду, хотя лохмотья, в которые она превратилась, нормально отремонтировать было уже невозможно.

Ариэль пустился в путь, расслабившись, впереди было не более 3 суток относительно несложного пути, он почти у цели, тяжёлый переход позади, но оказалось, что его ждёт ещё одно тяжёлое испытание. Деревья и трава встречались всё реже, становилось жарко, и вот наконец растительность полностью исчезла и наступила такая жара, какой он раньше и представить себе не мог. Под ногами теперь был лишь раскалённый камень, солнце палило немилосердно, пот лил с него ручьями. Ариэль всё чаще прикладывался к бутылочке с водой. Хорошо ещё, что бутылка была необычной — сколько из неё ни пей, она вскоре опять оказывалась полной, но вода больше не радовала, она раскалилась так, что чуть ли не кипела, как будто бутылка была из зимурка. Вода поддерживала тело, но не утоляла жажды. В царстве солнце было тёплым и ласковым, оно согревало. Это солнце убивало. Никогда раньше ему не приходилось прятать голову он солнечных лучей, а тут он быстро понял, что, если голову не закрыть, вскоре он потеряет сознание. Ариэль оторвал рукав своей драной туники и обмотал им голову. Стало полегче, но обнажённое плечо вскоре покраснело и начало болеть так, как будто его коснулся огонь.

Ариэль брёл в полубредовом состоянии, мозги, казалось, расплавились, ноги он ставил автоматически, и это было очень хорошо, что он имел такой навык — всегда правильно ставить ногу в горах, даже не думая об этом, а иначе на крутых спусках было очень легко свернуть шею. Когда Ариэль понял, что вскоре потеряет сознание, жара начала понемногу спадать. Мутная одурь ещё долго не проходила, но теперь хотя бы не усиливалась. Потом стало прохладно, и он пришёл в себя. А потом стало холодно. Не настолько холодно, как в снегах, но достаточно для того, чтобы его душу наполнило зябкое бесприютное ощущение.

Стремительно темнело, он понял, что если сию минуту не найдёт подходящего места для ночлега, то придётся всю ночь просидеть на камне, а лечь не удастся. Бог его благословил, он почти сразу увидел относительно ровную площадку, на которой можно было вытянуться в полный рост. Перед сном он смазал бальзамом все обгоревшие под солнцем части тела, лёг на спину и отрубился. Что бы он делал в этих горах без суровой орденской подготовки — их приучали спать и на голой земле, и на камнях, приучали сутками не спать вообще, терпеть боль, не обращая внимания на голод и жажду. Ариэлю суровость их подготовки всегда казалась немного избыточной, он полагал, что в реальной жизни на их долю никогда не выпадет столько лишений, сколько вынуждали их претерпевать наставники. Оказалось, что лишений может быть и гораздо больше, орденской подготовки ему уже не хватало, к земному аду их всё же не готовили, а, по его представлениям, никакой ад не мог оказаться беспощаднее той обстановки, в которой он пребывал бесконечно долго.

Во сне ему снилось, что он карабкается по камням то вверх, то вниз. Его душе казалось, что жизнь — это камни — то обледенелые, то раскалённые, какие угодно, но ничего, кроме камней в этой жизни нет и быть не может. Потом ему приснилось, что он парит над камнями орлом, и он подумал: как это замечательно, что Бог создал его орлом. А потом он вскрикнул от сильной боли в руке, которая была рукою человека, и проснулся.

Начинало понемногу рассветать, кругом царила серая полумгла. Он посмотрел на свою руку и увидел маленькую ранку вокруг которой расплывалось красное пятно, буквально на глазах становившееся всё шире. Он сразу догадался, что его укусила какая-то ядовитая тварь. В царстве не было никаких ядовитых существ — ни змей, ни насекомых, но Ариэль общался со старыми рыцарями, которые иногда скупо рассказывали, точнее — проговаривались о том, что довелось пережить на своём веку их отцам и дедам. Если бы Ариэль не знал от них, что подобный укус может быть смертелен, он и бальзам не стал бы тратить на такую пустяковую ранку, но сейчас те давние разговоры, казавшиеся тогда праздными, спасли ему жизнь. Он быстро достал бальзам и помазал место укуса. Универсальный бальзам благотворно влиял на любые болезненные изменения в организме, это был своего рода эликсир жизни, имея который, можно умереть разве что от нерасторопности. Боль сразу стала терпимой, красное пятно перестало расширяться. Ариэль смотрел в серую даль и молился. Где-то там, теперь уже совсем недалеко, простирался неведомый внешний мир. Да, собственно, он уже был во внешнем мире — с этой стороны склоны пограничных гор уже не принадлежали к царству пресвитера Иоанна, о чём красноречиво свидетельствовал укус ядовитой твари. Внешний мир встречал Ариэля недружелюбно и даже жестоко.

Только сейчас рыцарь подумал о том, что через эти горы вероятнее всего есть куда более лёгкий проход, но даже если бы он знал об этом с самого начала, он всё равно пошёл бы тем маршрутом, который начертал для него пресвитер Иоанн, потому что не сомневался — пресвитер желает ему только добра и любит бедного рыцаря, как, впрочем, и всех своих подданных. Похоже, что этим переходом пресвитер решил дать рыцарю ту подготовку, которую он не мог получить в Ордене, и без которой его встреча с внешним миром могла бы стать трагической. Ариэль всем сердцем возблагодарил Бога и пресвитера, и никогда раньше его молитва не была столь горячей. Раньше она была тёплой и ласковой, как солнце царства, а тут был другой мир, рождавший другую молитву. Боль от укуса прошла, бальзам завершил свою работу, полностью нейтрализовав яд. Ариэль сразу же начал спуск, он решил, что больше не будет спать, пока не окажется внизу, надеясь на то, что Бог укрепит его.

На смену утренней прохладе вскоре пришла всё та же немыслимая, катастрофическая жара. Теперь Ариэль переносил жару легче, потому что был готов к ней. Пил он теперь очень мало, делая глоток воды лишь тогда, когда жажда становилась нестерпимой. Воду можно было не экономить, но он уже понял, что, если много пить на такой жаре — от этого будет только хуже. Вскоре всё его существо опять наполнила полуобморочная одурь, но и к ней он теперь был готов, воспринимая это состояние не как конец света, а как то, что надо выдержать. Он знал, что выдержит и не потеряет сознание.

Ариэль предполагал, что идти ему придётся целый день и ещё, как минимум, всю ночь, но в действительности всё оказалось лучше, чем он ожидал. Когда жара начала спадать и в воздухе почувствовалась живительная прохлада, он явственно увидел перед собой пустыню, которая простиралась внизу. Пустыня казалась безбрежным океаном, на всём пространстве которого не было вообще ничего, но вскоре он различил небольшое пятнышко, которое вероятнее всего было деревней, находившейся в нескольких километрах от гор. Не многие рыцари Ордена могли похвастаться таким же острым зрением, как у Ариэля, вскоре он уже различал вдали очертания небольших домов. И вот он увидел, что из деревни вышел одинокий рыцарь в белом плаще с красным крестом на левом плече. Рыцарь шёл прямо к тому месту, где Ариэль вскоре должен был завершить свой спуск, значит они встретятся не позднее, чем через час.

И вдруг непонятно откуда появились пять воинов, одетых как сарацины. Выхватив сабли, они набросились на рыцаря, который вступил с ними в неравную схватку. Ариэль впервые в жизни увидел, как люди напали на человека. Он должен был немедленно прийти на помощь. Заканчивая спуск, Ариэль уже не прыгал, а почти летел.

Часть вторая. Внешний мир

Глава I, в которой Ариэль знакомится с Жаном

Рыцарь, отражавший нападение, был, по мнению Ариэля, довольно средним мастером меча, но нападавшие оказались фехтовальщиками и вовсе никакими — они беспорядочно размахивали саблями, делали нелепые выпады, от которых ушёл бы и ребёнок, мешали друг другу. Рыцарь пока успешно им противостоял и даже смог вывести из боя уже двоих противников, но оставшиеся трое наседали крепко, при всём непрофессионализме, они проявляли немалое упорство и рано или поздно должны были хотя бы случайно зацепить рыцаря. Всё это Ариэль прекрасно видел, пока бежал к месту схватки. Рыцарь допускал ошибку за ошибкой, не проявляя должной быстроты реакции, и если его противники пока не сумели этим воспользоваться, то при тройном превосходстве сил это оставалось вопросом времени. Сарацины, увидев, что к ним стремительно приближается какой-то оборванец, безошибочно определили в нём противника, и когда Ариэль был шагах в десяти от поединка, один из них набросился на него. Ариэлю не надо было тратить время на то, чтобы выяснять подготовку противника, он видел бой, поэтому первый же выпад сарацина закончился для него плачевно, Ариэль ударил его мечом плашмя по плечу, тот выронил саблю и, скорчившись, взвыл от боли. Двое оставшихся тут же набросились на Ариэля, одного он с силой пнул в колено, другого ударил мечом плашмя по голове, на это потребовалось несколько секунд.

Тяжело дышавший рыцарь опустил меч и с благодарностью посмотрел на Ариэля, который в ответ по-детски улыбнулся. Тогда рыцарь, не говоря ни слова, вынул из-за пояса одного из сарацин верёвки и начал вязать руки обездвиженным противникам. Потом проверил двух первых сражённых сарацин — оба были мертвы.

Трое сарацин стояли перед рыцарями на коленях со связанными за спиной руками. Ариэль пока ни во что не вмешивался, а его неведомый брат, грозно глянув на пленников, тихо, но страшно прошипел:

— Кто вас послал, негодяи?

Но те, глядя в землю, лишь непрерывно шептали:

— Аллах акбар… Аллах акбар…

— Ещё раз спрашиваю, кто приказал вам меня убить? — зловещее шипение рыцаря начало переходить в такое угрожающее рычание, что даже Ариэлю стало не по себе. Но сарацины, не поднимая глаз и, видимо, готовясь к смерти, лишь продолжали шептать:

— Аллах акбар… Аллах акбар…

— В том и дело, что «акбар», — наконец не выдержал Ариэль, — а вы что натворили? Понять не могу, что могло заставить вас напасть на христианского рыцаря? Ведь вы же мусульмане, а мусульмане не могут воевать с христианами.

Тут сарацины прекратили своё молитвенное бормотание и удивлённо посмотрели на Ариэля. Их удивление было настолько сильным, что полностью вытеснило из их взглядов страх и ненависть. Немного обескураженный Ариэль глянул на рыцаря и прочитал в его глазах такое же удивление. Он вспомнил, что находится во внешнем мире, о котором ничего не знает, и счёл за благо не продолжать свою проповедь. Между тем рыцарь видимо решил, что будет лучше как можно быстрее избавиться от сарацин, он разрезал верёвки у них на руках и тихо сказал: «Убирайтесь. И эту падаль не забудьте прихватить» — он кивнул на трупы. Двое сарацин, не говоря ни слова, взвалили на плечи тела своих товарищей, а третий, которому Ариэль повредил колено, ковылял рядом с ними. Они удалялись в сторону гор, видимо, где-то там у них была пещера. Рыцарь проводил сарацин глазами и, когда они удалились на достаточное расстояние, с облегчением обернулся к Ариэлю, поклонился ему и сказал:

— Жан, рыцарь Ордена Храма.

— Ариэль, рыцарь Ордена.

— Какого Ордена?

— Рыцарского. А разве есть ещё какие-то?

— Откуда ты, брат? — растерянно спросил Жан.

— Из царства пресвитера Иоанна, — Ариэль обрадовался случаю сказать самое главное.

— Ах вот оно что, — с облегчением выдохнул храмовник. — А я уже испугался, что ты не в себе. Пойдём к постоялому двору, по дороге поговорим.

Они молчали некоторое время, явно не зная, как начать разговор, потом Жан решил, что будет лучше рассказать всё, как есть:

— Командорство Ордена Храма находится отсюда примерно в сутках пути. Прошлой ночью меня разбудил наш священник, старец, Божий человек. Он сказал, что я должен немедленно скакать в сторону гор, чтобы встретить там одного путника. Я пытался спросить, что это за путник, и что я должен делать, когда встречу его, но старец не ответил и только велел торопиться, чтобы не опоздать. Нашему старцу не принято перечить, иногда Бог открывает ему то, что от других скрыто. Я немедленно пустился в путь, очень торопился, загнал коня, потом шёл пешком, к счастью оставалось уже не далеко. Дальше ты знаешь… Поступим так: переночуем на постоялом дворе, а по утру отправимся в наше командорство, сдам тебя старцу с рук на руки. Тут, похоже, большая политика, а я простой рыцарь, ничего в таких делах не понимаю. Хотя, конечно, интересно. О вашем царстве у нас рассказывают такие удивительные вещи, что в них и поверить трудно. Расскажешь, как там у вас всё на самом деле?

— Конечно, расскажу.

— Но сначала тебя нужно покормить, — и тут Жан издал такой вопль, как будто разом потерял всё самое дорогое. — У меня же нет ни одного денье! Никто нас не покормит, и ночлега нам никто не даст. Ариэль, мне очень неловко, но у тебя случайно нет денег?

— Что такое деньги?

— Маленькие такие кружочки — золотые, серебряные, медные. Сейчас хватило бы и пары медных, — Жану показалось, что его новый знакомый то ли не слишком удачно шутит, то ли издевается над ним, а потому он взял на всякий случай ироничный тон. Но Ариэль опять спросил с непониманием, кажется, вполне искренним:

— А зачем нужны эти кружочки?

— Ариэль, у вас в Царстве, что без денег живут?

— Кажется, да. Во всяком случае, для того, чтобы поесть на постоялом дворе не нужны никакие металлические кружочки. Пришёл и поел.

— А как потом хозяин постоялого двора продукты покупает?

— Не понимаю, что значит «покупает». Он просто приходит к крестьянам, и они дают ему мясо, молоко, муку.

— Н-да… Чтобы во всём этом разобраться, надо сначала поесть. Может быть, у тебя найдётся какая-нибудь ценная безделушка?

— Ничего ценного, только оружие. Я взял с собой лишь горстку самоцветов, но они ничего не стоят, это просто память о Родине, как горсть земли, — Ариэль снял с шеи небольшой кожаный мешочек на тесёмке, высыпал содержимое на ладонь и сказал:

— Вот, смотри.

В глазах Жана отразился испуг. Он взял в руки довольно крупный рубин, поднёс его к глазам и с необъяснимой тоской в голосе заключил:

— Я, конечно, не ювелир, но полагаю, что за такой камушек можно купить весь постоялый двор. Только не радуйся раньше времени. Если мы покажем хоть один самоцвет, покормить-то нас, конечно, покормят и комнату дадут самую лучшую, но ночью обязательно прирежут.

— Зачем? — Ариэль чуть не плакал.

— Они поймут, что мы — богачи и захотят нас ограбить, — Жан начинал злиться.

— Не могу поверить, что люди могут напасть на людей из-за таких пустяков. Но если это для них такая ценность, я сам отдам им всю горсть. Не настолько для меня важно иметь при себе эти камни. Царство у меня в душе.

— Всё равно прирежут. Если ты подаришь им горсть самоцветов, они решат, что у тебя их целый мешок.

Ариэль теперь уже боялся о чём-то спрашивать, а Жан, немного помолчав, пробурчал:

— Выбери самый маленький и невзрачный камушек, остальные спрячь. Спать придётся по очереди. На постоялом дворе ни к кому не обращайся и меня ни о чём не спрашивай при людях. Останемся наедине — всё тебе объясню.

Когда они зашли на постоялый двор, в ноздри Ариэлю сразу ударил отвратительный смрад. Испорченная пища, прокисшее вино, блевотина и запах грязных тел — всё это вместе взятое и ещё многое, не известное Ариэлю, издавало невыносимую вонь. Впрочем, Ариэль не был брезглив, во время походов ему не раз приходилось ночевать в пещерах, где жили дикие звери, там пахло ненамного лучше.

Жан подошёл к хозяину, который стоял за стойкой, и положил перед ним небольшой сапфир, сурово спросив: «Сколько дашь за этот камень?» Жирное лицо хозяина, едва он увидел рыцаря, расплылось в подобострастной улыбке, а когда он взглянул на камень, глаза его хищно заблестели. Он долго вертел сапфир в корявых пальцах, потом лебезящим голосом прошептал: «Десять серебряных монет». Жан глянул на него презрительно и гадливо, дескать, я понимаю, что ты обманываешь меня, каналья, да торговаться не хочу, потом кивнул. Хозяин высыпал на стойку серебро и быстро спрятал камень. Жан оставил одну монету на стойке и скомандовал: «Отведи нас в свой лучший номер, ужин подашь туда — зажарь лучшего мяса, принеси свежих овощей, хлеба и кувшин лучшего вина».

Когда рыцари остались в комнате одни, Ариэль обратил внимание на крупных насекомых, которые бегали по полу, и на всякий случай поинтересовался:

— Они не ядовиты?

— Нет, не ядовиты, — буркнул Жан. — И даже не настолько отвратительны, как хозяин этого притона. Извини, дорогой брат, что наш мир встречает тебя в таких условиях.

— Всё нормально, — искренне улыбнулся Ариэль. — Внешний мир уже успел порадовать его обретением прекрасного друга, так что неприятные лица, вонь и некоторые странности казались ему пустяками. На убогость предоставленной комнаты он даже внимания не обратил, в его душе пели птицы.

— Переоденусь, пока готовят, — сказал он Жану и достал из вещмешка новую пару сапог, белоснежную тунику и плащ, так же сверкавший белизной. Когда он всё это надел, Жан аж языком прищёлкнул:

— Ну вот теперь ты выглядишь, как настоящий храмовник, даже лучше, у нас из таких прекрасных тканей шьют себе одежду только принцы, и то не все. Знаешь, надо будет на твой плащ красный крест нашить. Думаю, тебе лучше пока никому не говорить о том, откуда ты, и называть себя храмовником, если ты, конечно, не против.

— Сочту за честь называть себя рыцарем Ордена, к которому принадлежит мой прекрасный брат.

Жан наконец улыбнулся, до этого он был очень напряжён, словно на его плечи легла ответственность за судьбу всего мира. Принесли ужин. Мясо было неплохим, овощи прекрасными, а вино отвратительным. Ариэль подумал, что в царстве такое вино сочли бы испорченным, но из вежливости выпил стаканчик.

— Хочу спросить у тебя, Жан, что там случилось с сарацинами? Почему вас так удивили мои слова? Ведь мусульмане, действительно, славятся своим миролюбием, и к христианам они относятся с большим уважением.

— Вы, видимо, живёте в земном раю, любезный Ариэль. Кормят всех бесплатно, а мусульмане — невинные овечки. Нам такое не снилось, в нашем мире мусульмане уже много столетий ведут войну с христианами не на жизнь, а на смерть. Наши мусульмане бывают миролюбивы только после крупного военного поражения и лишь когда видят перед собой многократно превосходящие их силы противника. Впрочем, и это их «миролюбие» проявляется лишь в том, что они бьют нас не в лоб, а в спину из-за угла.

— А почему вы не смогли с ними договориться? Ведь можно же сесть и всё обсудить.

— Не знаю почему, мой дорогой Ариэль. Моя работа — война, а не переговоры. Я, кстати, видел, как великолепно ты фехтуешь. С кем вы там сражаетесь?

— Ни с кем. Нас учат фехтовать… на всякий случай.

— Наш мир как раз и есть такой случай.

Они разговаривали, лёжа на кроватях. Жан подробно объяснил Ариэлю смысл и предназначение денег. Ариэль так и не понял, почему нельзя отдавать друг другу плоды своих рук безвозмездно, но принял эту непостижимую особенность внешнего мира, как есть. Пытаясь осмыслить новую реальность, он на некоторое время замолчал, а вскоре услышал жизнерадостный храп своего нового друга. Ариэль улыбнулся и сел на кровати. Спать совсем не хотелось, он чувствовал себя совершенно бодрым. День выдался не такой уж и тяжёлый, он был готов к гораздо более серьёзным перегрузкам. Они с Жаном так и не успели договориться, кто дежурит первый, и вот вопрос решился сам собой. Он радовался тому, что некоторое время сможет побыть один, хотелось привести впечатления в порядок.

Когда Жан сказал, что ночью их могут прирезать, Ариэль не принял его слова в серьёз, решив, что это немного странный местный юмор. И вот теперь он вспоминал лица людей, которые сидели на постоялом дворе, когда они туда зашли. Он понял, что на этих лицах отражалось множество самых разнообразных грехов: лютая зависть к рыцарям, которые по положению были выше их; жадность, то есть стремление к тому, что эти людям вовсе не требовалось, но им этого хотелось; злоба — почти тотальное отрицание другого «я», желание причинять боль окружающим; и даже самолюбование, довольно странное для людей, которым, казалось бы, совершенно нечем было любоваться, глядя в зеркало. Что ещё? Он явно что-то упускал. И вдруг Ариэль осознал: на всех этих лицах отражалась скорбь. Совсем не та скорбь, которая свойственна святым, эти люди сильно страдали от бесчисленных грехов, которые переполняли их души. Они вовсе не были бесчувственными… Они постоянно испытывали боль, пытаясь прятать её за грубостью, за бессмысленными улыбками, за диким смехом. Они не обращали на свою боль никакого внимания, как не обращают внимания на воздух, которым дышат. Сердце Ариэля сжалось от сострадания. Можно ли полюбить этих людей? Очевидно, можно, потому что их души живы, иначе бы они не страдали. Но Ариэль тут же понял, что они действительно могут напасть на них, чтобы убить и ограбить. Это из-за ошибки, они думают, что утолят таким образом свою зависть, жадность, злобу, и им будет уже не так больно, а ведь на самом деле станет ещё больнее. В каком ужасном положении находятся эти люди… Помочь им словами было нереально. Ариэль вполне понимал, что у него нет тех слов, которыми можно победить грех, да ещё сразу же.

В этот момент он услышал за дверью тихие шаги и сразу всё понял. В щель между дверью и косяком медленно вошёл нож и отбросил крючок, на который была закрыта дверь. Ариэль присел на кровати. Дверь медленно отворилась, в проёме показалась физиономия хозяина постоялого двора. На ней отражалась удивительная смесь из подобострастия, плутовства и ненависти.

— А что же благородный рыцарь не спит? — с нарочитой озабоченностью поинтересовался хозяин.

— Не спиться, — с детским простодушием улыбнулся Ариэль.

— Ну это мы мигом поправим. Сейчас господа рыцари уснут вечным сном. Ребята, заходите.

В комнату ввалилась ватага разбойников. Хозяин бросился с ножом на Ариэля, который даже не удосужился встать с кровати. Уклонившись от удара, рыцарь ткнул нападавшему указательным пальцем куда-то в шею. Тот сразу обмяк и повалился на пол. Ариэль наконец встал и перекрыл разбойникам проход к кровати Жана, который всё ещё спал. На Ариэля сразу набросились трое. Одного он оглушил ударом кулака в висок, другого ударил ребром ладони по руке с ножом, после чего рука повисла плетью, третьего пнул в колено. Ариэль не хотел доставать кинжал, да в этом и необходимости не было, он даже руки старался не ломать, чтобы потом не возиться с накладыванием шин. Нападавших осталось на ногах ещё человек пять, они остервенело набросились на рыцаря, пока ещё не в состоянии поверить, что один кулак так ловко управляется против десятка ножей.

Громкие падения тел и крики травмированных наконец разбудили Жана. Вскочив с кровати, он сразу ринулся в драку, причём совершенно без затей и без ловких приёмов — он попросту сокрушал челюсти нападавших своими тяжёлыми кулаками с широкого разворота. Ариэль даже на минуту отошёл в сторону, чтобы его друг спросонья и ему не подправил челюсть. Когда он увидел в глазах Жана осмысленность и понял, что тот окончательно проснулся, он помог ему закончить драку несколькими элегантными движениями. Перед ними на полу валялась груда тел, иные из которых всё ещё были неподвижны, а другие корчились от боли, но никто не пытался сказать ни слова.

— Пойду верёвки поищу, — небрежно обронил Жан и, вскоре вернувшись с верёвками, начал связывать у грабителей руки за спиной. — Ариэль, я тут управлюсь, а ты бы поспал немного, а то уже скоро рассветет.

— Да, я, пожалуй, прилягу, надо отключиться хоть на пару часов.

Ариэль сразу погрузился в сон и проснулся ровно через два часа, чувствуя себя на удивление бодрым. Этот мир почему-то вызывал у него небывалый прилив сил. Жан сидел на кровати, увидев, что друг открыл глаза, он улыбнулся.

— Завтрак у нас сегодня, я так понимаю, бесплатный, — Жан развязал хозяина и спросил: — Чем покормите, ваше гостеприимство?

— Давайте кашу сварю, — виновато улыбнулся хозяин. Он ещё не был уверен, что ночное нападение сойдёт ему с рук и держал себя даже без гнилого подобострастия, а просто тихо и скромно.

Похлебав каши и выпив по стакану воды, Жан и Ариэль собрались в дорогу. Ариэль подошёл к хозяину и сказал: «Я заметил, тебе понравился мой камушек, держи ещё один, — он протянул ему средних размеров рубин. — Да будет тебе во благо».

На лице хозяина не отразилось ничего, кроме крайней растерянности. Не говоря больше ни слова, они расстались.

Глава II, в которой буйствует сын скупого барона

Покинув постоялый двор, они сразу почувствовали, что вокруг что-то не так. Оба привыкли к тому, что изменение обстановки таит в себе опасность, они сразу же остановились и начали внимательно осматриваться.

— Мы не там, где мы были, — сказал наконец Жан. — Смотри, на горизонте уже нет гор, и это не пустыня. Если бы рядом со мной не находился человек из сказки, я просто не поверил бы своим глазам, а с тобой, видимо, надо быть готовым ко всему.

— Но это ваш мир, не сказочный? — уточнил Ариэль.

— Да вроде бы наш, ничего особенного вокруг нет. Деревья, поля, дорога. Но местность незнакомая, и я теперь не знаю, как мы попадём в командорство.

— Если мы туда не попадём, значит нам надо не туда. Пошли, — весело сказал Ариэль.

— Пошли, — небрежно обронил Жан, решивший ничему не удивляться. — Надо бы нам коней купить, а то неизвестно, сколько ещё так путешествовать.

— При покупке коней нас опять попытаются прирезать? — улыбнулся Ариэль.

— Ты не думай, что в нашем мире живут сплошь одни негодяи, — немного поморщился Жан. — Есть гнилые места, я их нюхом чую, а так в основном народ нормальный.

Через несколько часов ходьбы они зашли в небольшой городок. Жан спросил у прохожего, где тут можно найти ювелира, ему показали, и вскоре они вошли в маленькую лавочку, где их встретил старый грустный еврей.

— Мой друг вернулся из далёких стран, — важно начал Жан, — он привёз из своих странствий один камень, который теперь хотел бы продать, если вы дадите за него нормальную цену, — он протянул еврею крупный сапфир.

Ювелир долго вертел камень в руках, подносил его к самому носу, отодвигал на расстояние вытянутой руки, цокал языком и качал головой. Потом начал медленно говорить:

— Я мог бы вам сказать, что этот камень — сущая безделица, которая стоит не больше, чем несколько серебряных монет, но я так не скажу, потому что старый Исаак за всю свою жизнь никого не обманул. Этот камень — чудо. Я никогда не видел сапфиров такой чистой воды и глубокого цвета. Из какой же страны привёз благородный рыцарь такое сокровище?

— Из Индии, — поторопился вставить Жан.

— Так ведь Индий — несколько, — еврей продолжал рассматривать камень. — Есть люди, которые считают, что царство пресвитера Иоанна тоже в Индии, — при этих словах Жан вздрогнул, а Ариэль посмотрел на ювелира с интересом, но тот смотрел не на них, а на сапфир. — Впрочем, если бы старый Исаак был слишком любопытен, то он не дожил бы до седых волос. Итак, благородные рыцари, я могу дать вам этот камень 50 золотых. Честно признаюсь, если вы хорошенько побегаете, то сможете выручить за него больше, но у меня просто нет больше денег.

— Мы согласны, — быстро сказал Жан, которого присутствие в ювелирной лавке сильно нервировало.

Когда они покинули ювелира, на поясе у Жана в добротном кошельке висело целое состояние.

— Я смотрю, евреи — хороший народ, — с удовольствием сказал Ариэль.

— Нормальный, — почему-то опять раздражённо буркнул Жан, и Ариэль решил пока не беспокоить его.

Они без труда купили двух хороших коней и покинули городок по той единственной дороге, которая из него вела. Когда вокруг вновь стало безлюдно, Жан, наконец, расслабился и заговорил первым:

— Ты знаешь, Ариэль, я в Ордене уже больше 10 лет, и за всё это время ни разу не держал денег в руках. Храмовникам запрещено иметь деньги, и это меня никогда не огорчало. Покупать, продавать, прицениваться, торговаться — для меня это сущая мука. Когда мы с братьями отправлялись в какой-нибудь дальний путь и нам выдавали на дорогу несколько монет, я всегда просил их избавить меня от необходимости прикасаться к деньгам. Надо мной даже смеялись: «Жан, наверное, думает, что все монеты раскалённые и никогда не остывают». А я просто не люблю всё, что связано с куплей-продажей. И вот рядом со мной рыцарь, ещё более далёкий от денег, чем я.

— А мне всё это показалось интересным, — сказал Ариэль чуть ли не мечтательно. — Я как-нибудь попробую сам расплатиться, а может быть, ещё и поторгуюсь, — Ариэль рассмеялся, а Жан глянул на него с опаской.

— Не по себе мне, дорогой Ариэль, я, видимо, должен показать тебе наш мир, но кто я такой, и что я сам-то знаю о нашем мире?

— Да ты не переживай, похоже, ваш мир сам себя показывает. Смотри — рыцарский замок.

— Здесь, должно быть, живёт какой-нибудь барон средней руки. Ну что ж, надеюсь, нам покажут наконец нормальное рыцарское гостеприимство.

На стук в ворота открылось небольшое окошечко, в нём показалась испуганная физиономия слуги, который быстро выпалил: «Господин не может вас принять», — и окошечко тут же закрылось. Обескураженный Жан постучал ещё раз, окошечко вновь сразу же отворилось, словно слуга ждал повторного вызова.

— Твой господин что, болен?

— Да, он болен, — торопливо согласился слуга.

— Но ведь он может приказать проводить нас в одну из комнат и покормить?

— Нет, он не может этого.

— Он что, вообще ничего не может? — Жан начал закипать.

— Он может всё, — протараторил слуга, — но он вас не примет, — окошечко опять захлопнулось.

— Болен этот барон, должно быть, на голову, — усмехнулся Жан. — Никогда с таким не встречался. Если я скажу братьям, что храмовников не приняли в рыцарском замке, они просто не поверят. Ну что ж, значит опять нам дорога на постоялый двор.

Искомое заведение сыскалось неподалёку, они поужинали в своей комнате, помолились и уже собирались ложиться спать, надеясь, что шум за стенкой вскоре смолкнет, но не тут-то было. Шум только усиливался, и вскоре к ним в комнату ввалился, сорвав дверь со слабого крючка, пьяный юноша. Он едва держался на ногах, лицо его было весёлым и бессмысленным, дорогая батистовая рубашка залита красным вином, и в руках он держал бутылку.

— Вы не представляете, господа, как я счастлив видеть в этой вонючей дыре благородных рыцарей. Устал от быдла, просто сил моих больше нет. Вы непременно должны выпить со мной. Это божественный напиток. Настоящее кипрское. Такое и король не каждый день пьёт.

Не дожидаясь приглашения, гость бухнулся за стол, и друзьям ничего не оставалось, как только последовать его примеру. Гость, половину расплескав, налил глиняные кружки. Ариэль пригубил вино и сказал:

— Действительно, прекрасный напиток.

— О, я не сомневался, что благородный рыцарь оценит по достоинству это вино. Скажу вам по секрету: оно стоит безумных денег, да мне не жалко. Мне никогда ничего не жалко! — он стукнул кулаком по столу. — А мне и жалеть-то нечего, — он вдруг зарыдал, но вскоре его пьяные слёзы просохли, и он, ехидно взглянув на рыцарей, спросил:

— Вы, должно быть, надеялись получить приют в замке моего папаши?

— Было дело. А он что, ни перед кем не открывает ворот? — спросил Жан.

— Ни-пе-ред-кем, — икнув, заключил повеса. — Знаете почему? Если вас впустить, значит придётся кормить, а еда стоит денег, а денег ему жалко. Он и сам-то порою питается плесневелым хлебом.

— Барон так беден?

— О, что вы, он сказочно богат. Сказочно! — вдруг закричал пьяный юноша и вновь зарыдал, но это опять длилось недолго. — В подземельях его замка стоят семь больших сундуков с золотом, — гость перешёл на таинственный шёпот. — Это не шутка, господа. Я сам видел эти сундуки. Впрочем, это было несколько лет назад. Сейчас там может быть уже и девять сундуков, а то и десять. Мой папаша умеет выжимать золото из грязи, одного только он не умеет — тратить. Сей недостойный рыцарь страдает страшной скупостью. А ведь это грех, господа, да-да, я вас уверяю: скупость — самый страшный грех! От него даже слуги все разбежались, ведь он их почти не кормил, не говоря о жалованье. Остался только один слуга, похожий на него. А ведь у папаши — большие поместья, которые приносят огромные доходы, и все они идут в сундуки. Он просто не в состоянии взять оттуда ни одной монеты. Он даже родному сыну отказал в содержании, я бедствую, господа, я страшно бедствую.

— Но вы пьёте очень дорогое вино, — усмехнулся Жан.

— Да… — повеса пренебрежительно махнул рукой. — Смог перехватить взаймы несколько монет. Сжалился один меняла, а вообще мне уже давно никто не даёт в долг, потому что я всем должен. И по многу. Так вот думаю, что мне эти несколько монет? Купил лучшего вина, всяких голодранцев налипло. Вот, кутим. Но всё это ерунда. А ведь у меня, господа, горе. Недавно на турнире мне безнадёжно испортили шлем. Мой старый мятый шлем теперь уже совсем ни на что не годен. Папаша, когда ещё был в состоянии тратить деньги, купил мне доспехи, самые дешёвые, конечно, но с тех пор он и этим меня не балует. И вот шлем окончательно накрылся. А скоро турнир. Что же мне делать, господа? Я в полном отчаянии.

— Мы могли бы купить вам шлем, — сочувственно сказал Ариэль.

Гуляка, мигом протрезвев, встал и, высокомерно глянув на Ариэля, сквозь зубы процедил:

— За кого вы меня принимаете? По-вашему, я нищий попрошайка? Вы осмелились предложить мне милостыню? Мне, потомку древнего рода?

— Мой друг сам не понимает, что говорит, ваше кипрское ударило ему в голову, — пришёл на помощь Жан.

— Простите, рыцарь, я приношу вам самые искренние извинения, — смутился Ариэль.

— Ладно, — сразу обмяк гуляка. — Вам трудно понять, как самолюбивы нищие. Я вот угощаю вас вином и только поэтому могу сидеть за одним столом с вами. А если бы вы меня угощали? Я бы ни за что не принял ваше предложение. А если бы я был богат, и вы бы меня угостили? Я принял бы ваше приглашение, не думая. Вы понимаете меня?

— Не очень, — развёл руками Ариэль.

— Значит, вы не нищий.

— Но почему ваш отец так жесток к вам?

— О нет, он не жесток, он даже и не может быть жестоким, потому что скупость вытеснила из его души все прочие страсти. Как-то он сказал мне: «Для тебя деньги — слуги, а для меня — друзья». Но это не так. Деньги не друзья для него, а господа. Он служит им, как верный раб. Однажды, ещё мальчишкой, я случайно увидел, как мой папаша, спустившись в подвал, открыл свои сундуки и стоял перед ними на коленях, словно молился. Он, действительно, только золоту и молится, только ему и служит, только его и любит, если это можно назвать любовью.

— Но ведь деньги только для того и нужны, чтобы на них что-то покупать? Разве не так? — выразил недоумение Ариэль.

— Полностью с вами согласен. Деньги могут подарить человеку все радости жизни, какие только существуют. Дорогая одежда, изысканная еда, красивые доспехи, арабские скакуны — в этом мире столько всего прекрасного, но на всё нужны деньги, а без них нет жизни.

Ариэль заметил, что Жан, до этого довольно благодушно воспринимавший появление незваного гостя, при этих словах заметно помрачнел. И гость помрачнел, словно неосторожно задел свою кровоточащую рану. Он встал, небрежно поклонился и сухо сказал:

— Позвольте мне откланяться, господа, — и тут же покинул комнату.

Друзья, смертельно уставшие, сразу легли спать, а поутру без промедлений отправились в дорогу. Жан долго мрачно молчал, а потом обронил как бы через силу:

— Вчера я подумал, что нам легко было попасть в замок скупого барона, достаточно было сказать, что мы пришли отдать ему старый долг и показать несколько монет. Но я не стал тебе это предлагать. Может быть, тебе и интересно было бы глянуть на один из ликов нашего безумия, да у меня на это не хватило бы сил. И так могу сказать тебе, что мы увидели бы там: грязь и паутина по углам, потому что убираться некому, на ужин — отбросы, какими и нищий побрезговал бы, сгорбленный хозяин в драном рубище, бросающий на нас из-под лобья недоверчивые взгляды. И говорить с ним можно было бы только о деньгах, причём — о его деньгах, ведь даже мысль о том, что деньги есть у кого-то ещё, больно ранит души таких людей. Много ли ты потерял, не увидев это своими глазами?

— Суть, конечно, и так ясна, хотя мне пока интересно всё, что можно увидеть в вашем мире.

— И тебя не тошнит?

— Для меня важно вас понять, это моя главная миссия. Если меня начнёт тошнить, значит я провалил свою миссию.

— А меня тошнит. Сумасшедший скупец, душа которого покалечена страстью к маленьким несчастным металлическим кружочкам, бесчестит человеческий разум. А ведь у нас большинство людей такие, лишь не до такой степени. Все только и думают о деньгах. Юный транжира ни сколько ни лучше. Никчёмное, абсолютно бессмысленное существо. Этот будет швырять золото горстями направо и налево, когда унаследует сокровища своего папаши. Он будет удовлетворять своё сластолюбие и тщеславие, пока точно так же не сойдёт с ума от бесконечных глупых удовольствий. Не то чтобы я осуждаю этих людей, но я чувствую себя таким чужим среди них, что от этого становится больно. Слава Богу, есть Орден Храма, иначе не знаю, как бы я жил. Храмовники знают цену деньгам, ведь каждая монета полита крестьянским потом, мы не пьём дорогих вин и не носим батистовых рубашек. Но наше золото не лежит в сундуках, оно служит великим целям. Орден поставил своё богатство на службу Христу. После того, что ты видел, тебе, наверное, трудно в это поверить.

— Мне гораздо легче поверить в то, что ты говоришь, чем в то, что я видел. Пока я понял лишь то, что ваш мир — чрезвычайно неровный. Души ваших людей живые и очень подвижные, они мечутся во все стороны, как загнанный кабан на охоте. На каждую душу охотится множество страстей. Вам очень трудно. У нас всё ровнее, спокойнее, соблазнов почти нет. Но… мне кажется, у вас есть некое преимущество перед нами, хотя пока я толком не могу понять, в чём оно. Кстати, хотел спросить, а что это за турниры, о которых говорил юноша?

— Ещё один лик безумия нашего мира. Рыцари устраивают состязания: кто кого вышибет из седла.

— Это тренировки?

— Нет, это ярмарка тщеславия. Они гордятся своими игрушечными победами, как будто им удалось одолеть страшного врага. Их поздравляют, на них одевают венки, ими восхищаются дамы, их слава гремит порою на всё королевство. А ведь они ведут себя, как малые дети, которым нравится играть в войну, при этом от настоящей войны эти «герои» бегут, как от чёрной оспы. У многих рыцарей вся жизнь проходит на охотах и турнирах.

— Всё это, действительно, очень странно. Но что же храмовники?

— Рыцари Храма не участвуют в турнирах, и охотиться нам разрешено только на львов.

Глава III, в которой герцог рассказывает о крестовом походе

Тем временем друзья достигли большого рыцарского замка, который доминировал над окрестной равниной.

— Ну что, попробуем ещё раз проникнуть в замок? — усмехнулся Жан. Он постучал в ворота и сказал открывшему слуге: — Два рыцаря Храма просят приюта у хозяина этого замка.

Слуга пустил их во двор и вежливо, с достоинством, попросил немного подождать. Через некоторое время он вернулся и сказал весьма торжественно:

— Господин герцог будет рад принять у себя рыцарей Храма. Извольте следовать за мной.

Они пересекли просторный чисто выметенный двор, где стояло множество добротных крепких построек, потом долго шли по коридорам замка. Всё вокруг выглядело основательным, крепким и очень аккуратным — стены из хорошо подогнанных камней, массивные дубовые двери, свисавшие с потолка простые медные светильники — всё обещало прослужить ещё века, и нигде не было видно ни пылинки. Ариэль обратил внимание на полное отсутствие декора и каких бы то ни было украшений — ни гобеленов, ни картин, ни серебряных подсвечников, ни люстр с хрустальными подвесками. Только серый камень, немного мрачноватый дуб, шлифованная медь светильников и бронзовые, безо всякого изящества дверные ручки, точнее — простые скобы. Ариэль привыкший к беломраморным дворцам, которые искрились золотом и самоцветами, был поражён этой мощной простотой. Ему казалось, что он уже видит душу хозяина замка — крепкую, чистую, простую.

Слуга привёл странников в просторную светлую комнату, где стояли две массивных дубовых кровати, застеленных бесхитростным полотняным бельём. Слуга, которому, видимо, доставляло огромное наслаждение представлять особу хозяина, не просто сказал, а провозгласил: «Сейчас для вас приготовят ванну, вы сможете надеть чистую одежду, а вашу тем временем постирают, потом вы немного отдохнёте, а вечером господин герцог ждёт вас к себе на ужин».

Вечером, посвежевшие и отдохнувшие, в шёлковых туниках, в которые им было предложено облачиться после ванны, друзья зашли в большой зал, где их уже встречал хозяин — крепкий мужчина лет сорока в полотняной тунике, с суровым, но добрым лицом. Едва заметно улыбнувшись, он сказал, сдержанно, но доброжелательно:

— Рад приветствовать в своём замке доблестных рыцарей Храма. Присаживайтесь, господа, — они уселись за дубовый стол, на котором уже стояли глиняные блюда с дымившимися кусками мяса, порезанными овощами и кувшины с вином. — Извините за бесхитростное угощение, повара не держу, а мой старый Жак изыскам не обучен. И вино, не обессудьте, простое, сами делаем. — Хозяин налил гостям по стаканчику, они выпили по несколько глотков. Вино было кислое, но Ариэлю понравилось, он почувствовал в его простом вкусе тепло человеческих рук. — Не люблю, когда вовремя ужина слуги бегают взад-вперёд, перемены блюд не будет, так что налегайте на то, что видите, — немного виновато улыбнулся герцог. Ариэль, никогда не страдавший отсутствием аппетита, всё же подумал о том, что редко ел с таким удовольствием. Мясо и овощи были такими свежими, их вкус, не замутнённый никакими приправами, кроме соли, был таким естественным и земным, а вино таким трогательно-бесхитростным, что, казалось, эта еда насыщает не только тело, но и душу.

— Как вам угощение? — спросил герцог, немного иронично улыбнувшись. Он, видимо, привык к тому, что благородных гостей слегка обескураживает простота его трапезы.

— Если за столом у короля кормят иначе, значит король не прав, — без затей сказал Ариэль.

Герцог внимательно посмотрел в глаза Ариэлю и жизнерадостно рассмеялся:

— Его величеству не удастся заполучить моего Жака за все сокровища мира. Впрочем, я думаю, что он не проявит слишком большой настойчивости, переманивая к себе слугу, который даже слова «соус» ни разу в жизни не слышал.

Обстановка за столом сразу стала раскованной, дружеской. Герцог спросил:

— Откуда путь держите, господа?

— Да вот проезжали тут через земли одного барона… — задумчиво обронил Жан.

— Он принял вас?

— Даже за ворота не пустил.

— Тогда вам повезло. За его воротами вы увидели бы мало приятного.

— Зато имели счастье познакомится на постоялом дворе с его сыном.

Герцог печально посмотрел куда-то в сторону, на несколько мгновений замолчал, а потом начал говорить, медленно и подчёркнуто спокойно:

— Это мои вассалы… Мне остаётся только молится за них, хоть я и сомневаюсь, что мои убогие молитвы будут им полезны. Старик когда-то был прекрасным рыцарем — храбрым, благородным, великодушным. Помню, когда я был ещё мальчишкой, он учил меня сражаться на мечах, этой наукой я полностью обязан ему. У него же я научился разумно вести хозяйство. Барон когда-то получил в свои руки совершенно разорённое имение, он приложил немыслимые усилия для того, чтобы поправить дела — недоедал, недосыпал, во всём себе отказывал, и вот ему наконец удалось сделать свои земли процветающими. Но он заплатил за это страшной болезнью души. Когда его сундуки уже ломились от золота, он по-прежнему не считал возможным тратить ни одного денье ни на что, кроме самого скудного выживания. Его сын рос в ужасной бедности, а когда они разбогатели, ничего не изменилось, бедность их быта осталась такой же ужасающей. Сын возненавидел отца за то, что он боится тратить деньги, отец возненавидел сына за то, что он хочет их тратить. Один говорит: «Скряга». Другой говорит: «Мот». И оба правы. Я много раз пытался их помирить, но потом понял, что это бесполезно. Они даже не представляют, насколько они похожи — оба думают только о деньгах. Старика уже не переделать, его душа безнадёжно искалечена, но я пытался помочь сыну. Давать ему деньги бесполезно, он всё прокутит, и я сказал ему: «Хочешь, подарю тебе хорошие доспехи, хорошего коня, и ты отправишься в крестовый поход?». Я надеялся, что участие в святом предприятии вылечит его душу, и он согласился, но, когда приходило время отправляться, каждый раз ему что-то мешало. То «заболел», хотя он здоров, как бык, то «неотложные дела», хотя какие у него дела, то надо «заботиться об отце», как будто он о нём заботится. Я понял, что таким юношам крестовый поход не нужен, потому что он принесёт им лишь страдания, а они мечтают только об удовольствиях. Ужасный век, ужасные сердца…

— А вы, ваша светлость, участвовали в крестовом походе? — спросил Ариэль.

— Да… В молодости я принял крест, совершенно не представляя, что меня ожидает. Меня тянуло в неведомые страны, навстречу приключениям, я был уверен, что совершу множество подвигов, добуду великую славу, завоюю могучий замок и женюсь на прекрасной принцессе. Но всё оказалось… чуть проще.

Крестовый поход требует не столько храбрости, сколько терпения, а у порывистого юноши, который хочет у всех на глазах совершить нечто невероятное, бесконечная дорога вызывает лишь сонливость и апатию. Впрочем, сначала было ещё довольно весело, мы шли по землям европейских народов, нас везде встречали криками восхищения, перед нами чуть ли не преклонялись, и я на красивом жеребце в блестящих доспехах гарцевал перед восхищёнными дамами, пожиная незаслуженные лавры.

Потом мы пришли на земли греков, и всё стало по-другому. Нас встречали настороженные взгляды, матери прятали детей при нашем появлении, с нами никто не хотел разговаривать. Пока наши князья и греческие вельможи засыпали друг друга изысканными комплиментами, население встречало нас враждебно. Цены на продовольствие взлетели многократно, порою за курицу приходилось платить столько, сколько стоила овца. Греки, видевшие в нас неизбежное зло, решили хотя бы нажиться на крестоносцах, раз уж приходится их терпеть. Впрочем, иногда мне казалось, что они не столько хотят заработать денег, сколько стараются при помощи запредельных цен выразить нам свою недоброжелательность, не имея к тому другого способа.

Я никак не мог понять, в чём дело, ведь мы же герои, которые отправились на защиту христиан, то есть и греков в том числе, а нас встречают, как врагов, во всяком случае, как угрозу. Потом я понял, что мы на самом деле были для них угрозой. Когда десятки тысяч вооружённых людей наводнили греческие земли, хозяевам этих земель очень трудно было увидеть в нас благодетелей, особенно если учесть, что у них не было войны, и нам не от кого было их спасать. Война полыхала где-то далеко и их не затрагивала, а вооружённые франки ходили по улицам их городов. К тому же наши порою вели себя по отношению к грекам очень высокомерно, смотрели на них как на плебеев, часто оскорбляли местных крестьян, а порою и грабили. Как можно было после всего этого убедить греков в том, что у крестоносцев — благородные цели? И как чувствовали себя в такой ситуации те крестоносцы, цели которых были на самом деле благородны?

Однажды мы с Жаком шли по улочке какой-то греческой деревеньки, чтобы купить еды, и вот непонятно откуда в меня бросили камень, угодивший мне прямо в голову. Камень был не очень большой, и рука, его бросившая, была слабой, возможно детской, так что череп мой остался цел, но, дотронувшись до раны, я увидел на руке кровь. Стало так обидно, как никогда в жизни. Если бы сильная мужская рука бросила камень покрупнее, я остался бы мёртвым лежать на пыльной улочке. Вот это была бы «смерть героя»… Я был совершенно не готов принять боль без славы. Быть побитым, словно бродячий пёс, казалось немыслимо и невыносимо. Чтобы не зарыдать на виду у всей деревни, я резко повернул назад — бежал со своего первого поля боя.

Вечером мы с Жаком легли спать не поужинав, а утром он принёс мне курицу. Я знал, что собственных денег у Жака не было, и он, не сильно запираясь, признался, что украл курицу. Я велел ему вернуть украденное. Он еле уговорил меня разрешить ему незаметно подкинуть курицу, а не возвращать её лично хозяевам с извинениями. И только тогда, вдоволь покуражившись над своим сержантом, я почувствовал себя уже не битым псом, а человеком. Появился повод хоть немного полюбоваться собой.

В душе у меня было что-то не то, я напряжённо пытался осмыслить ситуацию и наконец понял, что, читая Евангелие, никогда не примерял его на себя. «Благословляйте проклинающих вас». Это были для меня лишь красивые слова и то, как это может быть в жизни, я представлял себе тоже очень красиво. Одинокий герой перед злобной толпой проклинающих благословляет её элегантным жестом и удаляется с высоко поднятой головой. А если в спину ему летят ехидный смех, издевательские шуточки и тухлые яйца? Уже не так красиво? Уже не хочется благословлять? Хотя бы сохранить человеческое лицо и не возненавидеть этих людей всей душой, и то довольно сложно, а уж благословлять их… Тогда, в Греции, я начал кое-что понимать. Если отправился в путь ради Христа, не жди ничего от людей, растопчи своё самолюбие сам, а если не сможешь, поблагодари того, кто сделает это за тебя.

Греки, конечно, не нападали на нас открыто, мы были слишком грозной боевой силой. Но за их лукавыми улыбочками так явно чувствовалась ехидная издёвка, а случайно перехваченные взгляды дышали такой враждой, что я не раз спрашивал себя: «Ты хочешь за них умереть?». И понимал, что не хочу. Но ведь наш Господь именно так и сделал! Его ведь не просто предали на страдание, над ним нагло бесстыдно глумились. Я старался чувствовать так, как учил Господь и понимал, что у меня не получается, но похоже именно тогда что-то всё же начало во мне меняться.

Потом мы вступили на земли сарацин, чего я так ждал, надеясь отличиться в бою, но отличиться в тех боях было невозможно. Лёгкие отряды лучников налетели на нас, появляясь словно из-под земли, засыпая крестоносцев стрелами, и так же стремительно исчезая. Я видел, как вокруг меня падают убитые стрелами, слышал, как кричат раненные и понимал, что кричат они не столько от боли, сколько от бессильной ярости. Крестоносцы гибли, не имея возможности вступить в бой, над нами потешались, как над дурачками. Хотелось ринуться вперёд и безжалостно рубить врагов, но врагам этого почему-то не хотелось, они предпочитали расстреливать нас, как мишени в тире.

Нашим передовым отрядам наконец удалось навязать врагу бой, но я оказался где-то в середине войска, мы тоже рвались помахать мечами, но это наше рвение привело лишь к тому, что мы начали давить друг друга. В этой давке погибло немало рыцарей и сержантов. Можно ли представить себе смерть более глупую и унизительную для рыцаря? Тогда мне так и не удалось обнажить меч, я был крепко помят, совершенно обессилен, мне казалось, что моя душа растоптана. Но я начал понемногу понимать, что, посылая нам унижения, Господь нас смиряет. Господь делает из самовлюбленных бахвалов настоящих крестоносцев. Но этого ли я хотел? Ни подвигов, ни славы не только не было, но и не предвиделось. Но мне стало ясно: пока рыцарь думает о славе, он не думает о душе, а ведь мы, казалось бы, отправились в поход за отпущением грехов, то есть ради души. Да так ли? Отчего же тогда так ныла и металась душа? Оттого, что мы всё никак не могли удовлетворить своё тщеславие и гордыню. Не скажу за других крестоносцев, но про себя я понял, что отправился в крестовый поход не для того, чтобы очиститься от грехов, а для того, чтобы преумножить их. Уже тогда я сказал себе, что надо просто безропотно вынести все страдания и унижения, которые пошлёт нам Господь, и тогда крестовый поход достигнет своей цели, независимо от наших боевых успехов.

Новые испытания ждали нас в горах. Большинство крестоносцев вообще не представляли себе, что такое горы, что значит двигаться огромными толпами по узким тропинкам. Тогда я впервые узнал, что такое настоящий страх — парализующий волю и разум, не оставляющий места ни для каких других чувств, превращающий человека в жалкое, ничтожное существо. Когда в паре метров от тебя бездонная пропасть, и ты думаешь лишь о том, как бы в неё не свалиться, и вокруг тебя все думают только об этом, а потому постоянно толкаются, желая выбраться на относительно безопасную часть тропы, ты понимаешь, что готов столкнуть в пропасть кого угодно, лишь бы самому туда не угодить. А потом до конца жизни не можешь простить себя за то, что был ничтожеством, обезумевшим от страха.

Постоянно кто-то из наших срывался вниз, и весь наш путь к перевалу сопровождали крики ужаса тех, кто летел в пропасть, и каждый раз я думал лишь о том, что к счастью не я туда лечу. Так избавляешься от иллюзорных представлений о самом себе. Раньше я считал себя храбрым человеком, да вроде и правда им был, но в горах я узнал, что существует такая мера ужаса, которая может превратить меня в последнего труса. Потом мне довелось участвовать в нескольких крупных сражениях, и я ни разу не опозорил своего имени, но никогда после этих сражений меня даже мысль не посещала о том, какой я храбрец.

На перевале нас атаковали сарацины. Места там было не много, и это была скорее свалка, чем бой. Рыцарь привык атаковать на коне, поражая врага копьём, таким рыцарь себе нравился, потому что это у него хорошо выходит. А тут копья не работают, и мечом-то невозможно толком размахнуться, и каждый раз думаешь — не прикончить бы своего. Сознание наполнилось непроницаемым хаосом, почти ничего не соображая, я пытался работать мечом, и теперь даже не могу сказать, поразил ли я хоть одного противника.

Потом мы спустились на равнину, здесь нас застала зима, а в тех краях она приносит почти непрерывные холодные дожди. День за днём мы всё шли и шли по размокшей земле, по липкой глине и не видели перед собой ничего, кроме серой пелены. Спать в лужах было невозможно, телегу, на которой тебе позволили бы переночевать, найти удавалось не всегда, иногда всю ночь приходилось просидеть на каком-нибудь маленьком холмике, где нельзя было вытянуться в полный рост.

Просушить одежду было невозможно, она начинала гнить прямо на людях, а вскоре пришла новая напасть — тело начало покрываться нарывами. Сначала они сильно зудели, потом кольчуга растирала их в кровь, и на местах нарывов появлялись язвы. Лечить их не было возможности, для начала надо было снять кольчугу и надеть сухую одежду, но любая одежда сразу же становилась сырой, а идти без кольчуги было нельзя. За весь переход по равнине боевых столкновений не было, но летучие отряды сарацин постоянно обстреливали нас с расстояния. Издалека их стрелы не пробивали кольчуг, но те, кто решил идти налегке, жили не долго. Так мы и шли — в гнилых лохмотьях, в ржавом железе, покрытые язвами, которые причиняли боль при каждом шаге.

Тогда я не мечтал ни о чём, кроме сухой одежды и сухой постели. То, что в обычной жизни было доступно любому нищему, в крестовом походе и герцогу уже казалось недостижимым счастьем. Это поход кроме прочего научил меня трезвому отношению к деньгам. Серебро у нас с Жаком было, но кому мы должны были заплатить за то, чтобы дождь перестал? А сколько монет стоила возможность идти без кольчуги, которая растирала раны? Сколько стоила сухая туника под дождём? И кому мы должны были заслать кошель, чтобы избавиться от постоянных обстрелов? Тогда я не просто понял, а всей душой почувствовал, что настоящие радости жизни не имеют к деньгам никакого отношения. Они и радостями становятся только после того, как человек оказывается их лишён. Я вот сижу сейчас с вами и думаю: тихо, сухо, никто не стреляет, можно спокойно поесть, нигде не болит. Как хорошо. Эта простая радость жизни теперь всегда со мной.

А тогда, в довершение ко всем несчастиям, от скверного питания у меня начался понос. Человек, у которого понос — смешон и нелеп, особенно когда постоянно находится в гуще людей. Быть раненным в грудь, это красиво и героично, на тебя смотрят с сочувствием, а если ты мужественно переносишь боль, то и с уважением. Если же ты то и дело ищешь ну хоть какой-нибудь куст, чтобы за ним укрыться и справить свою бесконечную низменную нужду, над тобой просто потешаются, а ведь человек, страдающий расстройством пищеварения, мучается не меньше, чем от раны. Впрочем, среди нас над таким несчастными, как я, вскоре перестали смеяться — на это уже ни у кого не было сил. А я и этот урок усвоил очень хорошо: настоящее мужество редко пахнет заморскими благовониями, порою оно смердит и ни у кого не вызывает восхищения. Но спасается тот, кто всё это вытерпит до конца, причём безропотно.

Этот поход невозможно было выдержать без Христа. Люди, забывавшие о молитве, просто гибли или сходили с ума — на моих глазах рассудок покинул нескольких когда-то очень здравых людей. Был и ещё один исход для тех, кто пытался пройти через море страданий и унижений без Христа — они выживали, но их души мертвели, они становились чудовищами, тупыми машинами убийства. В Святой Земле вы всегда таких встретите, впрочем, их немного.

В основном наше войско состояло из добрых христиан. Многие гибли, как христиане, а многие тогда родились, как христиане, в том числе и ваш покорный слуга. Этот поход сделал меня христианином не только по названию, хотя далеко не лучшим христианином. Тогда я увидел настоящих святых, в том числе и среди рыцарей, это такие люди, которым я и ноги вымыть недостоин.

И вот мы вошли, наконец, в Святой Град — грязные, рваные, истощённые, порою гниющие заживо. Даже местные нищие не могли смотреть на нас без слёз. Но ничего, за неделю мы пришли в себя.

— И тогда наконец начались героические схватки? — с надеждой спросил Жан.

— Мы тогда осадили большой мусульманский город, осаждать который, как я позднее понял, не было ни малейшего смысла. Осада была затяжной и кровопролитной, но все наши усилия не увенчались даже малейшим успехом. Половина войска погибла по дороге, из тех, кто всё же увидел Святую Землю, половина полегла на этой неудачной осаде. Оставшиеся засобирались домой. Я прожил в Иерусалиме ещё год и тоже вернулся.

— А Храм Гроба Господня действительно существует? — спросил Ариэль.

— А вы в этом сомневаетесь? — улыбнулся герцог.

— Мой друг большой скептик, — поспешил прийти на помощь Жан. — То, чего он не видел своими глазами, для него не существует.

— О нет, ваш друг совсем не скептик, — задумчиво, глядя в сторону, прошептал герцог. — Он скорее мечтатель…

— Так в чём же был смысл крестового похода? — Жан поторопился увести разговор в сторону от персоны Ариэля. — Множество крестоносцев погибли безо всякого смысла, а остальные вернусь домой, не совершив ничего достойного внимания.

— Без смысла, дорогой Жан, гибнут только те, в чьей жизни так и не появилось смысла. А в этом походе многие рыцари, раньше влачившие существование воистину бессмысленное, погибали с величайшим смыслом, потому что они через море грязи, дурости и мерзости до последнего дыхания пробивались ко Христу. Даже если кто-то из них по-глупому сорвался в пропасть в горах, или был сражён случайной стрелой, не успев и меч достать, или просто умер от болезни в луже нечистот, он, возможно, достиг высшей цели бытия — Христа. А кто-то с тех пор живёт со Христом, то есть со смыслом.

— Я, видимо, слишком упрощённо это понимал, — развёл руками Жан, — полагая, что целью крестового похода был Гроб Господень.

— Вы всё правильно понимали, дорогой Жан… В Святом Граде ко Гробу Господню ведёт маленькая узкая улочка — виа долороса — дорога скорби. Это та дорога, по которой Господь нёс крест на Голгофу. И наш крестовый поход был нашей виа долороса. Ко Гробу Господню невозможно попасть иначе, чем дорогой скорби. Если бы мы путешествовали со всеми возможными удобствами, в конце этой увеселительной прогулки нас ожидали бы лишь мёртвые камни, которые ничем не интереснее любых других камней в этом мире. Но мы пришли ко Господу с крестами, каждый со своим, и Христос встретил нас у Своего Гроба. Он воскрес в наших душах. А иначе было никак, во всяком случае для нас.

Знаете, друзья, что я понял о людях? Удельный вес человеческой личности определяется тем, сколько скорби довелось пережить человеку на своём веку. Человек, проживший без боли и печали, будучи взвешенным на весах Господних, окажется весьма лёгким. А мы все просим Бога избавить нас от скорбей. Да ведь если бы Бог каждый раз немедленно прекращал страдания, которые мы испытываем, мы превратились бы в пыль на ветру.

Ариэль, не отрываясь, смотрел в глаза герцога и видел в них глубину, которой не мог постичь. Это была Божья глубина, в которой хотелось раствориться. Вот значит какими возвышенными и прекрасными становятся иногда эти странные внешние люди, не смотря на бесконечные соблазны и ядовитые сплетения страшных страстей, которые раздирают их души на части. В этом удивительном герцоге Ариэль увидел оправдание всех тех непотребств, с которыми он уже успел столкнуться во внешнем мире. Ариэль вдруг ощутил насколько он, выросший в мире, где не было почти никаких соблазнов, легковесен рядом с этим человеком, который прошёл по виа долороса.

Пристальный взгляд Ариэля нисколько не смутил герцога, он наконец и сам посмотрел в глаза своему гостю, а потом с улыбкой, вполне добродушно спросил:

— Итак, дорогой Ариэль, скажите же мне наконец, кто вы и откуда? Вы, конечно, не храмовник, в отличие от вашего прекрасного друга Жана, в котором видно храмовника за версту. На Святой Земле я служил вместе с рыцарями Храма. Замечательные парни, они всегда меня восхищали. Но вы не один из них. В вас совершенно не чувствуется той суровости, внутренней жёсткости, по которой можно узнать рыцарей Храма. Таких рыцарей, как вы, я, откровенно говоря, не встречал. Цепкий взгляд опытного бойца пробивается у вас через ничем не замутнённую нежность, которую можно встретить лишь у невинных детей, да и то далеко не у всех. Впрочем, вы можете не раскрывать своё инкогнито. Не сомневаюсь, что причины, по которым вы выдаёте себя за храмовника, носят в высшей степени благородный характер.

— Я рыцарь пресвитера Иоанна, — просто сказал Ариэль. Перед таким человеком, как герцог, не имело смысла себя скрывать. — Недавно прибыл из царства пресвитера и пока… ничего тут у вас не понимаю.

Герцог немного помолчал, загадочно улыбаясь, а потом сказал:

— Я всегда знал, что рассказы о царстве пресвитера Иоанна — правда, во всяком случае правдой является духовная сердцевина этих рассказов, если её очистить от фантастической шелухи. Не могли бы вы, любезный Ариэль, рассказать мне о вашем царстве?

Ариэль рассказал в общих чертах о том, как они живут и какие между ними существуют отношения. Герцог слушал очень внимательно, ни разу не перебил и ни разу ничему не удивился. Потом он начал медленно и задумчиво говорить:

— Где-то примерно так я себе всё это и представлял. Вы живёте так, как хотели бы жить мы. И нам, казалось бы, ничего не мешает жить, как вы, но у нас не получается и никогда не получится по причинам, о которых пришлось бы говорить слишком долго. Ваше царство — это наша мечта, дорогой Ариэль.

— То есть вы просто нас выдумали? — рыцарь пресвитера был немного смущён. — Вы хотите сказать, что наш мир не имеет самостоятельного, независимого от вас бытия? Но я кажусь сам себе вполне реальным живым человеком, а не вашей мечтой.

— Конечно, вы вполне реально существуете, мой милый рыцарь. Мечта — не выдумка, а реальность. У нас этого не понимают, но вы-то должны понимать. Но не станете же вы отрицать, что наш мир первичен по отношению к вашему? Из царства пресвитера изгнано всё, что мы хотели бы изгнать из своего мира. Хорошо ли получилось, вот в чём вопрос.

— Вам что-то не нравится в нашей жизни? — без обиды спросил Ариэль.

— Что там у вас может не нравится? Всё замечательно. Но наш мир глубже, устойчивее, хотя на первый взгляд у нас трудно увидеть что-то кроме грязи и мерзости. Ваше царство, как бы это сказать, немного поверхностно, его корни не глубоки, оно может разрушиться за неделю. Если вы когда-нибудь будете рассматривать вопрос о том, а не помочь ли нам в крестовом походе, мой совет — не делайте этого. И нам не поможете, и себя погубите.

— Но почему? Вы не представляете, как силён наш рыцарский орден.

— Я не сомневаюсь в том, что он силён. В бою никто из наших не сможет вам противостоять, но когда на ваши сияющие доспехи попадёт наша земная грязь, они могут на глазах рассыпаться в прах. Мечта не выдерживает соприкосновения с реальностью. Мечта и реальность тесно связаны между собой, но им суждено существовать раздельно. А зачем вас послали к нам, дорогой Ариэль?

— Пресвитер Иоанн сказал, что у меня только одна задача: понять и полюбить вас.

— Пресвитер человек богомудрый… Он, без сомнения, лучше меня понимает, в каких отношениях находятся наши миры. Но вы пока ещё мало видели у нас, дорогой Ариэль. Когда вы пройдёте через всё, что откроется вам в нашем мире, мои слова станут для вас понятны. Впрочем, к тому времени у вас уже будут свои слова. Но вот что мне ещё интересно: почему для этого путешествия избрали именно вас? Может быть в вашей жизни было что-то такое, чего не было у других рыцарей пресвитера?

— Не думаю… Я такой же, как все… Ну вот разве что с драконами у нас не многим довелось биться. Но разве это важно?

— Это может быть очень важно. Расскажите о драконах, любезный Ариэль.

Глава IV, в которой Ариэль рассказывает о драконах

— Наше царство воистину необъятно, можно скакать в одну сторону сто дней и ночей и не достигнуть пределов. Но пограничным рыцарям иногда приходится бывать на окраинах нашего мира, чтобы проверить, всё ли там спокойно. Пресвитер Иоанн во всём своём царстве установил вечный мир, но порою у нас считают за благо убедиться, что этот мир всё ещё прочен. И вот меня отправили в страну драконов.

— Одного? Даже без оруженосца?

— Не знаю, что такое оруженосец. Наши рыцари в состоянии сами носить своё оружие. А я всегда путешествую один. Мне нравится оставаться наедине с Богом.

— Продолжайте, дорогой Ариэль, — улыбнулся герцог.

— Так вот до страны драконов я добирался, наверное, месяца четыре. Там горы, сплошь изрытые пещерами, в которых живут гигантские крылатые рептилии. Это не животные, потому что они обладают разумом. Впрочем, некоторые считают, что рептилия и есть рептилия, никакого разума у неё нет и быть не может, но в драконов вселяются бесы, а уж эти-то твари весьма разумны, потому и драконы ведут себя, как разумные существа. Однако, это тёмный, нечеловеческий разум и называть его подобным человеческому было бы всё равно неправильно. Говорят, что драконы могут и разговаривать, хотя меня Бог избавил от разговоров с ними. Диалог с демоническим разумом — самое страшное, что только может быть на земле. Думаю, что и в вашем очень непростом мире ничего страшнее нет.

И всё-таки много столетий назад с драконами был заключён договор. Уж не знаю, кто и как его заключал, думаю, что это был сам пресвитер Иоанн, который безусловно имеет власть одним своим словом запечатать бездну. Его святой душе общение с драконами, конечно, не могло навредить. Так вот по этому договору драконы получили право жить в своих пещерах, летать над горами и над территорией, которая к ним прилегает — это километров десять. На границе этой зоны поставили камни, залетать за которые драконы не имели права. Люди со своей стороны тоже обещали за эти камни не заходить, на пещеры драконов не покушаться и не пытаться исстребить это племя. Драконы соблюдали договор, во всяком случае у нас не было никакой информации о том, что они его нарушают, а моя задача была просто посмотреть, что там, да как.

Люди никогда не селились близко с пограничными камнями, никому не хотелось иметь таких соседей, к тому же там пустыня и делать особо нечего. Миновав последнюю деревню, я ещё три дня скакал до пограничных камней, уже не встречая никакого человеческого жилья. И вот я увидел камни — идеально ровные прямоугольники без каких-либо надписей. Было понятно, почему камни правильной формы — чтобы не перепутать их с какими-нибудь случайными камнями. Отсутствие надписей тоже не трудно было объяснить. Хотя между драконами и людьми существует договор, но всё же в человеческом языке нет ни одного слова, которое объединяло бы нас с этими богооставленными созданиями. Тут нельзя было написать ничего, что не оскорбляло бы ни одну из сторон. Даже вполне, казалось бы, нейтральное слово «граница» могло вызвать у драконов приступ бешенства. По самой своей природе они не могут признавать никаких границ, и, если они всё-таки вынуждены были принять некоторые ограничения, напоминать им об этом не стоило.

Итак, последнее человеческое жильё давно уже скрылось за горизонтом, глядя в другую сторону я различал драконьи горы, но они были довольно далеко. Я остался один посреди бесконечной пустыни. В наших пустынях климат мягкий, ровный, жарко и холодно не бывает — всегда тепло, а дожди здесь редкие и освежающие, так что от погоды мне не предстояло страдать. Время было ближе к ночи, я выбрал место поровнее, поставил шатёр и спокойно, уютно переночевал. Это была моя единственная спокойная ночь на драконьей границе.

Я намеревался двигаться вдоль драконьей границы пока не пройду её всю, а она тянулась на сотни километров. Утром я уже настроился на неторопливое равномерное движение, полагая, что вряд ли меня здесь кто-нибудь побеспокоит — какое дело было драконам до одинокого всадника, который двигается по ту сторону границы? Но я ошибся, в драконьем царстве, как выяснилось позднее, царил переполох. Вскоре я увидел, как в моём направлении летит средних размеров серый дракон. Надо сказать, что у драконов существует своя иерархия, так вот этот явно принадлежал к самой низшей касте — небольшой, простоватый. Впрочем, приближаясь, он производил всё большее впечатление. Я остановился, невольно залюбовавшись плавными сильными взмахами его крыльев, красиво выгнутой шеей и лёгкими движениями мощного хвоста. Очарование драконов в том, что крупные размеры и большая сила сочетаются у них с лёгкостью движения. Драконы прекрасно владеют своим огромным телом, глядя на них не усомнишься, что они могут наносить удары, рассчитанные с точностью до миллиметра.

Серый дракон летел прямо на меня, а я был в паре метров от незримой линии, соединявшей пограничные камни. Вот он выпустил из пасти мощную струю огня, и я уже решил, что дракон намерен меня атаковать, рука невольно легла на рукоятку меча. Но дракон замедлил движение и легко приземлился в паре метров от границы со своей стороны. Мы оба замерли, я смотрел на него, а он смотрел на меня. В огромных драконьих глазах я увидел разум, словно на меня смотрел человек. Я читал в его взгляде то выражение, которое смог объяснить для себя лишь вспомнив древние книги. Взгляд дракона выражал бесконечное презрение к человеку, чувство абсолютного превосходства над ним, а вместе с тем насмешку, издёвку, он словно не принимал меня в серьёз и едва сдерживал смех, глядя на рыцаря. Я почувствовал в этом взгляде то состояние души, какого давно уже невозможно встретить ни у одного подданного нашего царства. Это была гордыня, возведённая в абсолют. И тогда я понял, что дракон — носитель самого страшного зла, какое только может быть на земле. Не знаю, смотрела ли на меня разумная рептилия, или это разум беса рассматривал меня через глаза дракона, не имевшего собственной воли, но передо мной было воплощённое зло. Самое удивительное в том, что это зло было мне вполне понятно, оно выглядело совершенно человеческим, хотя и давно уже изгнанным из нашего царства.

Когда-то я встречался со змеями, орлами, гигантскими муравьями, очень глубоко пережив недоступность их маленьких самостоятельных миров человеческому пониманию. Дракон страшен именно тем, что понятен человеку. Если слишком долго смотреть в глаза дракона, то потом и сам начнёшь смотреть так же, как он, впустив в свою душу ту бездну греха, вместилищем которой он был. Я почувствовал себя в страшной опасности и призвал на помощь Господа. Стряхнув с себя гипнотическое оцепенение, я решил, что надо продолжать патрулирование так, как если бы дракона здесь не было. Ведь ни один из нас не нарушил ни одного из пунктов договора, и мы оба были вправе вести себя так, как если бы ничего особенного не происходило. Я именно так и подумал: «мы оба» — это были страшные слова. Одно только их молчаливое произнесение объединяло меня и дракона в рамках общей реальности, а это ничего хорошего не предвещало.

Мой конь пошёл шагом вдоль границы, я старался смотреть строго перед собой, но периферийным зрением улавливал, что дракон последовал моему примеру — он так же шагом шёл вдоль границы со своей стороны. Я ожидал от него чего угодно, только не этого, полагая, что дракон либо нападёт, либо улетит, но он поступил куда изощрённые, навязав мне своё общество таким образом, что нечего было возразить. Время от времени он взмахивал крыльями, но ни разу даже кончиком крыла ни на один сантиметр не пересёк невидимой линии, соединявшей пограничные камни.

Драконы вообще большие законники, их педантичность в соблюдении договоров сделала бы честь любому нашему правоведу. Сам факт существования этой границы был для них страшным оскорблением, но они вели себя так, как будто сами её и установили. Потом я понял, в чём секрет этой педантичности — драконы хотели, ничего формально не нарушая, спровоцировать на нарушение людей, с тем, чтобы развязать себе руки, точнее — крылья.

Так мы с ним и двигались вдоль границы друг напротив друга — дракон взял мою скорость. Искоса поглядывая на него, я вскоре заметил в его движениях некоторую странность, а потом понял, что он меня копирует, точнее — передразнивает. Этой туше не так легко было копировать шаг коня, но у него неплохо получалось — он примерно так же поднимал и ставил свои лапы, даже попадая в ритм коня, при этом голову он держал как всадник в седле. В его глумливом глазе я улавливал всё ту же издёвку.

Когда-то я встретил в одной старой книге слово «пародия», так и не поняв до конца, что оно означает. А вот теперь понял. То, что делал дракон, было именно пародией. Никому из наших людей и в голову не пришло бы заниматься пародированием — это недостойно, потому что обидно для другого человека. А душа дракона была словно помойкой, куда мы выбросили всё плохое, чем больше не хотели пользоваться. Это был отменный пародист — в его движениях я увидел себя на коне, словно в кривом зеркале. Дракон явно давал мне понять, как я нелеп и несуразен.

Вы не представляете, как трудно сохранять самообладание, когда над тобой час за часом глумятся — вроде бы вполне безобидно, вроде бы можно на это и внимание не обращать, но остаться полностью равнодушным к драконьей пародии я мог только в одном случае — если бы презирал дракона настолько же, насколько он презирал меня, а этого я не мог себе позволить, потому что это означало бы принять в себя частицу драконьего зла. И вместе с тем именно тогда я обострённо почувствовал себя грешным человеком — ведь он ранил моё тщеславие, его кривляние имело успех только потому, что он нашёл во мне нечто родственное себе. Будь я свободен от греха тщеславия, я был бы совершенно спокоен, и не потребовалось бы для этого презирать дракона. Ещё я понял тогда, что совершенно не готов к искушению злом. Выросший в мире, где никто никого никогда сознательно не пытался обидеть или оскорбить, я не знал, как этому противодействовать и оказался совершенно беззащитен даже перед таким мелким и ничтожным проявлением зла. Мне было привычно любить всё живое, а тут вдруг почувствовал, что боюсь обнаружить в своей душе даже намёк на любовь к дракону. То мелкое зло, носителем которого он был, совершенно закрыло от меня его личность, и я боялся, что доброжелательность к дракону обернётся для меня симпатией ко злу.

Час за часом, километр за километром я испытывал всё большую растерянность, тоску и бесприютность. Дракону было явно не занимать терпения, его пародия становилось всё более изощрённый и глумливый, а вот моё терпение было уже не исходе. Если он добивался того, чтобы я потерял самообладание, то он был очень близок к цели. Начало темнеть, и спасло меня только это. Я слез с коня и стал устраиваться на ночлег. Дракон, поняв моё намерение, лег на землю и сделал вид, что спит. Я уж было испугался того, что эта туша будет ночевать рядом со мной, но оказалось, что сцена сна была лишь точкой в его пародии, он вдруг поднялся в воздух и улетел.

И только тогда, когда он исчез, я почувствовал, как вяло и беспомощно молился в течение дня. Конечно, моя молитва оставалась непрерывной, но присутствие дракона словно лишило её души. А ведь это был самый мелкий бес, в чём мне вскоре предстояло убедиться.

Спал я очень тревожно, глумливый взгляд дракона занозой сидел в моей душе. Встав на рассвете и продолжив путь, я уже успел обрадоваться, что ни одного дракона рядом нет, но вскоре я увидел то, что чуть было не убило мою душу. По небу ко мне неслись три очень больших красавца дракона — красный, зелёный и чёрный. Их чешуя поблёскивала в рассветных лучах солнца. Не прекращая движения, я смотрел на них, не отрываясь, да и невозможно было оторвать от них взгляд. Эти особи явно принадлежали к одной из высших драконьих каст. Они выглядели так важно и основательно, что я сразу понял: они не будут меня атаковать, а до дешёвых издёвок надо мной тем более не опустятся, но в сердце сразу же закралась тревога, я почувствовал духовную угрозу.

Не долетев до границы, казалось, лишь несколько сантиметров, они резко взмыли ввысь, несколько мгновений я наблюдал их очень близко и во всей красе — их цветная чешуя на животах была светлее, чем на спинах, причём тёмный тон очень плавно переходил в светлый: рубиново-красный в нежно-розовый, изумрудно-зелёный в бледно-салатовый, антрацитово-чёрный в дымчато-серый. Их чешуя сверкала, а крылья были матовыми и не блестели. Под чешуёй не было видно игры мускулов, но они выглядели крепко сбитыми, мускулистыми, под их бронёй невозможно было предположить ни одного килограмма лишнего жира. Я невольно проводил их глазами ввысь и увидел, как они разлетелись в стороны по плавным траекториям. Начался прекрасный танец драконов, хотя точнее было сказать — прелестный. Более изысканной и тонкой лести злого духа и вообразить себе невозможно.

Я решил ни в коем случае не останавливаться, мой конь шагом шёл вперёд, но драконы оставались у меня перед глазами, причём, явно сознательно. Этот танец был для меня. Они то летели ноздря в ноздрю, как кони в упряжке, а потом вдруг совершенно синхронно делали немыслимую петлю, переворачиваясь через головы, то, разлетаясь в разные стороны, опять слетались по причудливым траекториям, то, вместе взмывая ввысь, так что их уже едва можно было видеть, начинали падать по спиралям, вплетёнными одна в другую, словно косичка. Ни одна фигура их пилотажа не повторяла предыдущую, их траектории создавали невероятный узор. Танец драконов не описать, скажу только, что он был наполнен завораживающей гипнотической красотой. Весь день до вечера я наблюдал этот небывалый танец, восхищаясь его красотой, поражаясь их неутомимостью, и, конечно, польщённый тем, что эти невероятные создания организовали такое грандиозное представление лично для меня.

Тогда моё сознание словно размягчилось и я, что называется, «поплыл». Я уже думал о том, что любая красота от Бога, а такая невероятная красота тем более угодна Богу и не может быть носителем зла. Очарованный и словно загипнотизированный, я уже дошёл до мысли, что быть гордым — это очень возвышенно. Драконы — гордые и свободные, они такие и должны быть, потому что такими их создал Бог. Почему гордость — грех, и с чего мы взяли, что драконы — носители зла? Они прекрасны, они, судя по этому танцу, хотят дружбы с нами. Может быть, в древности между людьми и драконами просто произошло недоразумение, и я теперь призван исправить трагические последствия этого недоразумения?

Эти вопросы становились в моей душе всё более похожими на утверждения, я стремительно шёл к тому, чтобы проиграть главную битву в своей жизни и погубить свою душу. Я уже не ехал вперёд, а, остановившись, не отрываясь, смотрел на драконов с блаженной улыбкой. Мне хотелось запомнить каждое движение, каждую линию этого танца, я в нём просто растворился. И вдруг я почувствовал, что с этим танцем что-то не так, что-то в нём как будто нехорошо и неправильно. Внимательно прослеживая линии танца, я вскоре понял, что меня насторожило. Эти линии были идеально геометрически правильны. Драконы двигались по безупречным параболам, гиперболам и прочим линиям, известным из курса геометрии. Человек, как впрочем и животное, не может так двигаться именно потому, что у него есть душа, которая трепещет и пульсирует по очень сложным законам, весьма далёким от математических. Человеческий танец неповторим. Даже если иной танцор в течение жизни тысячу раз исполнит один и тот же танец, это будет тысяча разных танцев, каждый раз в его движениях будет возникать что-то новое. Драконий танец математически выверен, он может быть тысячу раз воспроизведён с точностью до мельчайших деталей, потому что в нём нет души, есть лишь мёртвый рациональный расчёт. Я понял — это вообще не творчество. Для того, чтобы взять набор лекал и с их помощью нарисовать на бумаге узор, художник не нужен. Танец драконов был мёртвым. Они показали мне совершенство своего разума, но вместе с тем и своё полное творческое бессилие, омертвение души.

И тут мне очень кстати вспомнились уроки богословия, из которых следовало, что демоны лишены творческого начала. Их разум куда сильнее человеческого, но к творчеству они не способны, потому что настоящее творчество возможно только в Боге. При этом демоны — большие мастера псевдотворческих имитаций, и я стал свидетелем одной из них. Имитация была так мастерски исполнена, что из свидетеля я чуть было не превратился в соучастника. В тот день я столкнулся с одним из самых очаровательных и соблазнительных ликов зла. Конечно, я не был к этому готов, если учесть, что уже почти перестал различать добро и зло, и склонился к признанию греха гордыни не только нормальным, но и прекрасным. Бог спас меня на самом краю пропасти. Даже моей вялой и несовершенной молитвы оказалось достаточно для того, чтобы Бог протянул мне Свою спасительную руку. Впрочем, Бог спас меня не только ради меня.

Когда я всё это понял, мне тут же стал понятен ответ на вопрос, почему драконы уделили такое большое внимание одинокому рыцарю и так для меня расстарались, как будто уже не первое столетие всё их племя ожидало именно Ариэля, а не кого-нибудь другого. Дело было, конечно, не лично во мне, а в том, что появление на границе рыцаря они восприняли, как шанс изменить в свою пользу состояние конфликта между драконами и людьми. Они могли спровоцировать меня на нарушение договора, и в этом нарушении было бы повинно всё царство, за чем могло последовать вторжение драконов. Как один из вариантов — они могли привлечь меня на свою сторону. Окажись среди них хоть один рыцарь, это уже был бы не мир драконов, а мир драконов и людей. Всех возможных вариантов, какие могло иметь ввиду драконье коварство, я и представить не пытался, но понял главное — от того, как я пройду это испытание, в чем-то зависит судьба всего царства.

Когда я перестал смотреть на драконов, они тут же улетели — их театр покинул единственный зритель. Вечер этого дня я провёл спокойно, неторопливо продвигаясь от одного пограничного камня к другому. До конца границы оставался всего день пути, то есть на завтра мой рейд должен был закончиться. Ночью я почти не спал, груз ответственности, которую я наконец осознал, страшно давил на меня, к тому же я понимал, что драконы просто так меня не отпустят.

Когда на следующий день я тронулся в путь, не прошло и часа, как я увидел рядом с одним из пограничных камней вдалеке красную точку. По мере моего приближения к ней, точка выросла и стала красным драконом. Он сидел вплотную к камню со своей стороны и внимательно на меня смотрел. Дракон был уверен, что я не проеду просто так мимо него. И не ошибся.

Его поразительный взгляд, казалось, проник до самых глубин моей души. Я слез с коня и долго смотрел в его глаза, не отрываясь. В который уже раз произошло то, к чему я был совершенно не готов. Я увидел в драконьих глазах такую неизбывную тоску, как будто он принял на себя все страдания мира. При этом в его взгляде чувствовалась сила несломленного существа, которое стоически переносит адскую боль. Одновременно его глаза излучали мудрость разума, познавшего несправедливость мира, и сумевшего принять эту несправедливость, как данность. Этот взгляд не просил о сочувствии и сострадании. В нём вовсе не было предложения разделить его боль. Казалось, дракон хотел сказать мне лишь одно: «Видишь, как всё на самом деле».

Мне сразу же захотелось его понять и выразить ему сострадание, тем более, что он о нём не просил, и разделить его боль, и признаться ему в своём уважении, даже восхищении, и сказать, что теперь он не одинок, и предложить ему свою дружбу. Я уже подумал о том, что чрезвычайно несправедливо, когда такие сильные и мудрые существа с такой глубокой и сложной душой обречены так страдать. Моя мысль была по сути своей богохульной, а ведь именно этого и хотел от меня дракон. Он явно понял бы человеческую речь, но я не сказал ни слова, лишь продолжая тонуть в бездонном драконьем взгляде. Ещё минута, и я погиб бы. Я уже знал, что сейчас будет — я пойду за ним, чтобы стать его другом, рыцарь превратится в дракона.

И тут я вздрогнул. Подумав о страданиях драконьей души, я вдруг почувствовал самую суть слова «душа», вспомнил вчерашний танец дракона и свой вывод — душа дракона мертва и говорить применительно к дракону о страданиях живой души было абсолютно бессмысленно. Я подумал о том, что опять столкнулся с имитацией, хотя это было не совсем так. Он действительно был мудр и силён, и он действительно страдал. Роль, которую он сейчас играл, была основана на правде, потому и удавалась ему хорошо. Однако, в самом главном он меня обманывал — его страдания нисколько не походили на страдания живой души. Это были адские муки демона, который сознательно отверг Бога, и тем обрёк себя на тотальную пустоту, в которой теперь уже нет надежды на что бы то ни было. Он лгал мне, предлагая дружбу, на которую был хронически не способен. В адской пустоте нет места никому, там нет слов «мы» или «он», там только «я». Бесприютное «я», безмерно страдающее от добровольно избранного тотального одиночества. Любое приглашение такого «я» — это приглашение к погибели.

И опять я очень своевременно вспомнил старую истину: за демонов молиться нельзя. Христианское сострадание имеет свои пределы, и граждане ада — за этими пределами. Мы ничем не можем им помочь, но наша молитва может установить между нами связь, которую они обязательно используют для нашей погибели.

Я отошёл от границы метров на пять, встал на колени лицом к востоку, сложил руки на груди и начал усиленно творить Иисусову молитву. Я понимал, что нахожусь на краю духовной пропасти, потому что столкнулся с таким злом, которому не в силах был противостоять, а потому молился настолько напряжённо, насколько был способен. Не знаю, долго ли я молился, но через какое-то время солнце погасло — его закрыли от меня огромные драконьи крылья. Дракон меня атаковал.

Всё совершалось за несколько секунд. Я ещё успел увидеть драконьи глаза, теперь в них не было ничего кроме бешенной ярости и нечеловеческой ненависти. Дракон понял, что проиграл и утратил самоконтроль. Молитва подействовала на него, как страшный обжигающий огонь, по сравнению с которым пламя, им изрыгаемое, было тёплым ветерком. В припадке бешенства он забыл даже выпустить струю пламени, видимо, намереваясь растерзать меня когтями.

Конечно, погрузившись в молитву, я не думал о том, что она может быть прервана атакой дракона, но человек пребывающий в молитве, находится под особой Божьей защитой, и моя реакция, и без того неплохая, многократно улучшилась. В доли секунды я выхватил меч и, увидев уже нависшую над собой тушу дракона, нанёс ему точный удар в сердце, в следующие доли секунды успев увернутся от упавшей на землю туши. Единственное, о чём я тогда подумал: дракон полностью лежит на нашей стороне, он пересёк границу, и его смерть не смогут поставить мне в вину ни драконы, ни люди.

Рассматривать мёртвое чудище, которое ещё совсем недавно казалось мне таким прекрасным, не было никакого желания. Я тут же вскочил на коня, который хоть и проявлял беспокойство, но не паниковал — рыцарские кони хорошо обучены, и быстро доскакал до ближайшего пограничного камня. Подумав, я решил продолжить патрулирование на расстоянии метров десяти от границы, чтобы в случае чего ни при каких обстоятельствах не пересечь границу случайно. Стоял уже полдень. Мягкий полдень нашей ласковой пустыни. До конца границы оставалось не более пяти часов пути. Мой конь по-прежнему шёл неторопливым шагом, я вовсе не собирался ускорять своё продвижение к финишу, хотя хорошо понимал, что без новых приключений мой рейд не закончится.

Предчувствия меня не обманули. Вскоре я увидел летящего на меня чёрного дракона. Он был раза в полтора крупнее красного — не из тех, кто участвовал во вчерашнем танце. По тому, как он летел, было понятно, что он намерен атаковать без всяких предварительных выкрутасов. Я даже почувствовал облегчение, осознав, что страшные соблазны и искушения закончились. Остался только бой. Всего лишь бой, в котором может погибнуть моё тело, но не душа, если я умру с молитвой на устах.

Дракон выпустил струю пламени, я легко увернулся. Он проделал этот ещё несколько раз, не сумев меня задеть. Драконье пламя опасно только для тех, кто реагирует на угрозу со скоростью черепахи, ведь дракону надо сделать глубокий вдох перед тем, как изрыгнуть пламя, он вынужден предупреждать об огневой атаке, а это сводит опасность почти к нулю — у него на подготовку уходит несколько секунд, а я способен реагировать за доли секунды, ведь направление пламени всегда предсказуемо.

Тогда дракон решил биться в наземном положении — когтями и зубами, и мне пришлось нелегко. Драконьи лапы огромны, они, конечно, не такие гигантские, как думают любители легенд, но каждая по длине превышает рост человека, к тому же их взмахи не менее стремительны, чем удары меча — он уворачивался от моих выпадов с грацией кошки. Наша боевая подготовка была примерно равна, но у него было серьёзное преимущество. Когти дракона невероятно остры и по размеру каждый не уступает мечу, то есть на каждой лапе у него было по пять мечей, а у меня всего один. Да ещё постоянно нависающая надо мною голова скалилась длинными и острыми, как кинжалы, зубами, но всё оказалось ещё сложнее.

Дракон сделал замах одной лапой, я сразу понял, что этой лапой он бить не станет — хочет, чтобы я, уворачиваясь от неё, попал под удар другой лапы, но он меня перехитрил — пока я выбирал между лапами, он тихо втянул воздух и ударил огнём. Мы дрались впритык, когда я увидел вспышку, было уже поздно, но я всё же попытался увернутся, огонь ударил в плечо по касательной, плащ сразу вспыхнул, я его сорвал, в тот момент ничем иным не будучи озабочен, и тут дракон, слегка подпрыгнув, резко развернулся в воздухе и ударил меня своим гигантским хвостом. Хвост дракона покрыт шипами, небольшими, но наносящими очень чувствительные раны. Несколько шипов вонзились мне в бок, к тому же удар был такой силы, что я отлетел в сторону на несколько метров. Поджаренный, оглушённый, с ранами в боку, я, конечно, не сразу смог подняться, тем временем дракон взлетел, намереваясь спикировать на полумёртвого, по его мнению, рыцаря. Когда эта громада была надо мной уже в метре, я нашёл в себе силы несколько раз перевернуться, и он грохнулся на камни рядом со мной. Он видел, что я не шевелюсь, и считал, что стремительность ему уже ни к чему, но пока он плавно разворачивался, я резко выбросил вперёд руку с мечом и отсёк ему лапу. Дракон дико взревел, по-пустому изрыгая в пространство свой огонь, из культи хлынула чёрная жидкость — драконья кровь. Я ещё несколько раз перекатился через себя, не желая повторять его ошибку и считать противника раньше времени поверженным. Вскочив на ноги, я отбежал от него на несколько шагов. Я уже был не боец и едва держался на ногах, теперь мне надо было лишь протянуть время, дождавшись, пока он истечёт кровью.

Дракон беспорядочно, непродуманно бил по мне огнём, я уворачивался с большим трудом — когда тело тебя уже почти не слушается, реакция оставляет желать лучшего. Но у меня ещё хватило бы сил на целый час, а у дракона столько времени не было. Он резко взмыл в воздух, намереваясь спикировать на меня, и, разумеется, планируя ударить в то самое место, куда я отскочу — по положению его крыльев я разгадал этот замысел и не сдвинулся с места. Голова дракона ударила в камни у меня за спиной. Его пикирование было рассчитано на встречу с мягкой человеческой плотью, но этой подушки не оказалось на месте, я услышал, как что-то хрустнуло и резко отскочил в сторону, чтобы меня не задавило падающей тушей.

Дракон лежал передо мной без движения. Он либо раскроил себе череп о камни, либо свернул шею. Разумеется, здоровый дракон никогда бы не допустил такой ошибки. Не встретившись с человеком, он и в сантиметре от земли вышел бы из пике, но у него уже почти не оставалось сил, в последнюю атаку он вложился весь без остатка и пикировал на меня, возможно уже теряя сознание. Понимая, что погибает, он хотел хотя бы раздавить меня своей тушей, но его последней трапезой стали камни пустыни.

Я стоял рядом с драконом и смотрел на его чёрные чешуйки. Они роговые, примерно, как у черепахи, и отшлифованные до блеска. Хорошая броня, но не до такой степени, чтобы её нельзя было пробить хорошим мечом, так что легенды сильно преувеличивают неуязвимость драконов. Хотел было вонзить ему меч в шею, но не стал. Даже если дракон был ещё жив, и даже если ему каким-нибудь образом удастся выжить, для меня это уже не имело значения. Мне не нужна была его смерть. Сегодня я выиграл бой, а завтра мы уже не встретимся.

Отъехав от туши дракона метров на двести, я смог наконец заняться собой. На плече был сильный ожог, раны на боку уже успели воспалиться, весь бок покраснел, а местами начал синеть. Судя по всему, шипы на хвосте дракона были ядовитыми. В нашем мире нет ядовитых тварей, но драконы не принадлежат к нашему миру. Если бы у меня не было с собой универсального бальзама, я не на много пережил бы дракона. Время, пока бальзам возвращал меня к жизни, я провёл в молитве. Молитва, которая пробивается к Небесам через облако сильной боли, это особая молитва. Каждому рыцарю надо пережить нечто подобное, это можно сказать и есть посвящение в рыцари.

Яд в организме был нейтрализован, боль в плече и боку начинала стихать, хотя полностью она ещё сутки не проходила. Я всё-таки завершил патрулирование до заката, успев добраться до последнего пограничного камня. Здесь заканчивались драконьи горы и территория драконов. Моя миссия была полностью выполнена. Тут мне стоило поставить шатёр и переночевать, но я не стал этого делать, сразу же отправившись в обратный путь, решив, что сутки в седле я вполне могу выдержать.

В кромешной темноте мой умный конь ставил копыта аккуратно и осторожно. Он и без меня понимал задачу — выбраться к ближайшему человеческому жилью. Вскоре взошла луна и темнота уже не была кромешной. Безжизненные камни пустыни, залитые мертвенным лунным светом, а посреди этого бескрайнего безмолвия — крохотный человечек на коне. Мне казалось, что я вижу себя с высоты, и это была такая грустная тоскливая картина, что душа моя сжалась, но я даже обрадовался этому. Тоска была живым чувством, а я, после того, как увидел поверженного дракона, ощущал внутри себя только пустоту.

Я не мог понять, почему чёрный дракон напал на меня? Красный, понятное дело, поддался мгновенному приступу бешенства, но чёрный атаковал продуманно, пока он летел до меня, у него было время всё взвесить, и он понимал, что совершает преступление, за которое всему драконьему племени, возможно, придётся очень жестоко заплатить. Драконы ненавидят договор с нами и одновременно очень дорожат этим договором, потому что знают — его альтернативой будет их полное истребление. Вне всякого сомнения — царству по силам было полностью уничтожить драконов, и они это знали, и только поэтому пошли на договор. А почему пресвитер решил оставить драконий мир нетронутым? Я не сомневался в мудрости его решения, но постичь эту мудрость не мог. Так почему всё-таки чёрный дракон на меня напал? Хотел отомстить за товарища? Но я сомневаюсь, что они способны дорожить друг другом. Не мог оставить рыцаря безнаказанным? Но ведь он ставил под угрозу наказания весь свой мир, включая себя самого. Ему было на всё наплевать? Но тогда драконы и не пытались бы соблюдать договор. Или среди них нашёлся один единственный беспредельщик?

Я понял, что пытаюсь объяснить действия дракона исходя из человеческой логики, а это, по всей видимости, бесполезное занятие. Впрочем, один вывод я всё-таки сделал: зло можно загнать в угол и запереть, но его нельзя сделать управляемым, им нельзя руководить. Зло можно поставить под относительный контроль, но этот контроль может быть утрачен в любой момент, потому что по большому счёту зло не может и самим собой управлять. Я как-то назвал драконов мудрыми. Это не совсем так. Их точнее было назвать сверхразумными. Даже лучшему шахматисту мира я не посоветовал бы играть с самым средним драконом — обставит в два счёта. Но и маленький ребёнок с чистой душой мудрее самого умного дракона, потому что ребёнок интуитивно чувствует, в чём суть этого мира, а дракону это недоступно. Поэтому сверхрациональность драконов так легко оборачивается полной иррациональностью.

Эти размышления измучили меня, кажется больше, чем схватка. Я оставил терзающие меня мысли, впустил в себя молитву, осмотрелся вокруг, вдохнул тёплый ласковый воздух ночи и мир вокруг меня уже не казался мне безжизненным, и камни пустыни, залитые мягким лунным светом, казалось, дышали. Меня окружал прекрасным мир Божьего творения. Это был удивительный лик красоты Господней.

Немного виновато улыбнувшись, Ариэль замолчал. За всё время, пока он говорил, его ни разу не перебили. Герцог, казалось, впал в крайнюю задумчивость, лицо Жана дышало восторгом. Наконец храмовник сказал:

— У меня просто нет слов… Я и не знал, что путешествую с таким героем.

— Какой герой, Жан, о чём ты говоришь. О своих встречах с драконами я всегда вспоминал со стыдом. Ведь я несколько раз проиграл, поддавшись на уловки зла, проиграл тотально и окончательно. Просто Господь по Своей милости меня спас, удержав от падения в бездну зла на самом краю. А бой… Там ведь тоже всё висело на волоске и мало зависело от моего искусства. Дракон дрался лучше меня, но Господь подарил мне победу, когда я уже проиграл, вовсе не потому, что я такой замечательный. Просто такова была Его воля.

— Теперь я понимаю, почему к нам послали именно вас, — задумчиво сказал герцог. — Вы имеете опыт столкновения с реальным злом, а без этого тут у нас можно бы и вовсе растеряется. Но вот о чём мне хотелось бы предупредить вас, дорогой друг. Драконы — это, можно сказать, зло в чистом виде. Они огромны и страшны, в них трудно не увидеть зла, хотя и с этим, как мы убедились, могут быть проблемы. А наш мир — другой, он тонет в пустяках, и зло приходит к нам чаще всего в обличье пустяков, на которые можно и внимания не обратить и зла никакого в них не увидеть, а они губят души. Не говоря уже о том, что зло у нас чаще всего бывает перемешано с добром, из-за этих примесей добра зло бывает очень трудно различить. Конечно, вы увидите в нашем мире и крайние, оглушающие проявления зла, и от того, что оно придёт к вам в образе людей, а не драконов, оно будет куда страшнее. Человеческое зло вообще ужаснее драконьего. Человек в святости может подняться выше ангелов, но и в порочности может опуститься куда ниже демонов. Сейчас мои слова вряд ли будут тебе понятны, но я надеюсь, что они вспомнятся, когда придёт время. Да, хотел ещё спросить: ваш рейд имел какие-либо последствия?

— По результатам моего доклада на границе драконьего мира решили создать десятикилометровую нейтральную зону за счёт земли людей. Драконы и раньше не имели права залетать на эту территорию, так что для них ничего не изменилось, и люди здесь не жили, выселять никого не пришлось. Но теперь, если посылают патруль, он двигается уже вдоль границы нейтральной зоны и земли людей. Отследить нарушения границы с такого расстояния несложно, но рыцари уже не вступают с драконами в визуальный контакт. И для нас, и для драконов соблазна меньше.

— Мудро… — кивнул герцог. — А знаете, любезный Ариэль, почему пресвитер всё-таки не принял решения о полном истреблении драконов?

— Это выше моего понимания.

— У меня есть предположение. Из вашего мира почти полностью изгнаны искушения и соблазны. Так вот только на этом «почти» ваш мир и держится, и это «почти» — драконы. Если хотя бы на периферии вашего мира не будет духовных угроз, подданные пресвитера так размякнут и раскиснут, что против вас уже и драконы не потребуются — хватит муравьёв.

— У меня такое чувство, ваша светлость, что я сейчас разговариваю с пресвитером Иоанном, — сказал Ариэль.

— Ну что вы, дорогой друг, — рассмеялся герцог и серьёзно продолжил. — Пресвитер Иоанн — богомудрый монарх, а я всего лишь давно живу на свете и люблю порассуждать на досуге. Коплю мысли, как наш скупой барон золото. Если бы каждая моя мысль была размером с монету, я полагаю, у меня уже набралось бы не меньше девяти баронских сундуков. Но мысли лучше золота. Я вот сейчас подарил вам горсть своих суждений, а у меня не убыло. Но это так, к слову. Теперь, я полагаю, Бог подарит вам путешествие через наш мир, во время которого вы увидите немало ужасного и великого. Как пресвитер посоветовал вам держаться у нас?

— Он сказал лишь, чтобы я постарался не сойти с ума.

— Не убавить, не прибавить, — развёл руками герцог.

Глава V, в которой появляется легкомысленный сэр Гавейн

Друзья неторопливо продвигались по дороге через прекрасный густой лес. Дорога была не широкая и не узкая, а в самый раз, чтобы двум всадникам ехать рядом. Лес заливался птичьими голосами, сквозь густые кроны могучих деревьев местами пробивались весёлые солнечные лучи, и рыцари по-детски улыбались, радуясь этой мирной и красивой дороге.

— Как у нас с деньгами, Жан? — вдруг озадаченно спросил Ариэль.

— Нормально, — вяло ответил Жан.

— Ты смотри, лишнего не трать, — назидательно сказал Ариэль. — Камушки в вашем мире не так легко обменивать на деньги.

— Ариэль, вообще-то это твои деньги. Может быть, ты возьмёшь их себе?

— Ну что ты, Жан, я вовсе не хотел обидеть тебя недоверием, просто подумал о том, что бережливость нам не помешает.

— А я бы лучше тащил на себе тонну стали, чем килограмм золота. Мне непривычно иметь золото. Непривычно и неприятно.

— Что тут неприятного? Мне ваши товарно-денежные отношения кажутся интересной игрой.

— Смотри, не заиграйся, а то мы с тобой уже видели парочку заигравшихся. Они понравились тебе?

— Не очень.

— Вот и помни об этом. Герцог правильно сказал, что в нашем мире зло входит в души через пустяки, через какие-нибудь невинные интересные игры…

Тем временем дорога вывела друзей на небольшую поляну, покрытую ровной невысокой травой. В конце поляны они увидели рыцаря на коне в полном боевом снаряжении.

— Назовите себя, благородные рыцари, — глухо прозвучало из-под забрала незнакомца.

— Брат Ариэль и брат Жан, храмовники, — ответил Жан.

— Мне ничего не известно о том, кто такие храмовники, но по вашей осанке я вижу, что вы настоящие рыцари. Я — сэр Гавейн, рыцарь короля Артура, совершаю подвиги во имя своей прекрасной дамы Милезинды. Готов драться с вами, чтобы доказать, что прекраснее моей дамы нет никого на свете.

— А зачем ради этого драться? — спросил Ариэль, немного выехав вперёд. — Я никогда не видел вашей дамы, но готов поверить вам на слово и признать, что она самая прекрасная.

Гавейн молчал, наверное, целую минуту, он явно растерялся от того, что разговор принял такой оборот, но потом нашёлся.

— Сэр Ариэль, у вас есть дама?

— Мне не вполне понятно, что значит иметь даму. У меня есть невеста. Иоланда.

При этих словах Жан вздрогнул — какая может быть невеста у храмовника? Но Гавейн, судя по всему, этого прокола не заметил, уверенно продолжив:

— Так что же, сэр Ариэль, вы не готовы драться за свою невесту?

— А разве ей что-нибудь угрожает?

— Но ведь вы должны считать, что она прекраснее всех на свете, а я имею смелость это отрицать.

— Я никогда не считал, что Иоланда прекраснее всех на свете, просто она девушка, которой суждено стать моей женой.

— Значит вы всё-таки не хотите драться. Вы трус что ли?

— Сэр Гавейн, я действительно не вижу повода драться, но похоже, у меня нет другого способа вас порадовать.

Ариэль слез с коня и достал меч.

— Пешими на мечах? Отлично, — Гавейн бросил копьё на траву, бодро спрыгнул с коня и, выхватив меч на бегу, набросился на противника.

Ариэль, не шевельнув мечом, просто сместил корпус в сторону, и Гавейн своим широким замахом лишь рассёк воздух. И все последующие удары Гавейна поражали только пустоту. Ариэль легко, не напрягаясь, уклонялся, не пытаясь атаковать, было похоже, что меч он достал только из вежливости.

— Так ты всё же не хочешь драться, — рычал изрядно вспотевший Гавейн.

— Это у вас было такое желание, а не у меня, — невинно улыбнулся Ариэль.

— Но ведь так наш поединок никогда не закончится.

— Вы хотите закончить поединок? Извольте.

Ариэль встал так, чтобы в паре метров у него за спиной оказалось могучее дерево. Гавейн атаковал со всей своей медвежьей силой, Ариэль мгновенно сместился, подставив Гавейну едва заметную подножку, тот, падая, со всего размаха ударился головой в мощный ствол дерева, и тут же обмяк, без памяти рухнув на траву.

— В ушах у него сейчас, должно быть, раздаётся похоронный звон, — рассмеялся Жан.

— Надеюсь, у него достаточно крепкая голова, — Ариэль бережно положил Гавейна на спину и снял с него шлем, потом достал флягу и плеснул ему в лицо воды. Гавейн медленно открыл глаза и удручённо прошептал:

— Ну что ж, вы победили в честном поединке. Готов признать, что ваша дама прекраснее моей.

— Вы опять за своё, Гавейн? — сокрушённо обронил Ариэль. — Вы в глаза не видели моей невесты, и я не делал никаких заявлений о её красоте. Ваше признание бессмысленно и не нужно.

— Но ведь вы победили. Теперь я во всяком случае готов выполнить любое ваше требование. Могу, например, отправится ко двору любого короля, которого вы назовёте, и засвидетельствовать вашу победу.

— Зачем мне это? — Ариэль посмотрел на Гавейна так, как будто опасался, что удар головой не прошёл бесследно для его рассудка, но вспомнил, что до поединка рассудок Гавейна проявлял те же свойства. — Что такого я сделал, о чём непременно должен узнать король?

— Вы победили самого Гавейна. Это немногим удавалось. Победа надо мной принесёт вам славу.

— А зачем мне слава?

Гавейн глянул на Жана и настороженно спросил:

— Ваш друг в своём уме?

— Он недавно прибыл из Заморья, там у них всё по-другому.

— А, ну тогда понятно. Но я исполню любую вашу просьбу, как приказ.

— Вы очень любезны, дорогой Гавейн, я подумаю, чем бы вас озаботить, а пока не будет ли вам угодно отобедать с нами?

— Буду весьма признателен. Со вчерашнего дня ничего не ел, подстерегал кого-нибудь на поляне.

— Я вижу, вам совсем нечем заняться, впрочем, это ваши дела. — Ариэль достал из седельной сумы припасы, которыми их набил на дорогу герцог. — Не беспокойтесь, мы помним, что сегодня пятница, вся еда постная.

— Да я, признаться, постов не соблюдаю. Мы, рыцари, в своих странствиях и без того претерпеваем множество лишений.

— Зачем же вам лишать себя благодати, которую Бог дарует соблюдающим посты?

— Ариэль, я вас умоляю, — Гавейн пренебрежительно махнул рукой.

— Вы во всяком случае христианин?

— Вы победили, Ариэль, но это ещё не повод оскорблять меня такими вопросами, — Гавейн стиснул зубы и заиграл желваками. — Можете не сомневаться, я крещён в Святой Церкви.

На эти слова Ариэль ничего не ответил, некоторое время они молча ели, поглощая варёные овощи с хлебом. Молчание первым прервал Жан:

— Сэр Гавейн, у нас с другом большие опасения, что мы заблудились. Подскажите нам, где мы находимся?

— В королевстве Артура, благороднейшего из монархов.

— Вот как? Значит мы попали прямо в рыцарский роман?

— А что такое роман?

— Книжка.

— А… Я не читаю книжек. Там, я полагаю, одна чушь.

— Не скажите. Там и про вас немало написано.

— Ну тогда это хорошие книжки. В моей жизни было столько приключений, что о них и правда стоило написать.

— И что за приключения?

— Ну как же… Я ведь освободил из лап злодеев великое множество благородных девиц, а потом они становились моими дамами, которых я прославлял своими подвигами. Ах, эти плутовки, каждая из спасённых мною была прекраснее предыдущей.

— Так вы что же, меняете дам, как перчатки?

— Нет, что вы, перчатки служат мне куда дольше. Я, друзья мои, служу красоте, а красоты в этом мире столько, что и края не видно. Жизнь кажется мне прекрасным садом, в котором великое множество чудесных цветов. Представьте себе, что в самом начале большого сада один цветок вызвал ваше восхищение, и вы решили всю жизнь им любоваться. Глупо же.

— И вы служите своим прекрасным дамам при помощи бессмысленных драк, вроде сегодняшней?

— Да это от скуки, чтобы форму не потерять и славу поддержать. Но случаются тут у нас драки и куда более осмысленные. Попробуй-ка вырвать девицу из лап злодеев — попотеешь. Мне нравится — и весело, и благородно. А вы что же, не служите дамам?

— Мы служим Христу.

— Не очень понимаю, что значит служить Христу. Но должно быть это вполне по-рыцарски, — Гавейн попытался принять серьёзный вид, но у него не очень получилось.

Разговор с Гавейном поддерживал Жан, между тем, Ариэль всё больше мрачнел. В какой-то момент ему стало невыносимо слушать весёлое щебетание Гавейна, а в душу закралась такая тоска, какой он ещё не испытывал в этом мире. От этого жизнерадостного трёпа ему стало почти физически плохо. Ни о чём ужасном они вроде бы не говорили, но Ариэль почувствовал, как в воздухе явственно запахло драконами.

Жан заметил состояние друга и спросил:

— Ариэль, с тобой всё в порядке?

— Да, всё нормально, просто разморило после еды. Я, с вашего позволения, подремлю немного.

Ариэль лёг в тени под деревом и прикрыл глаза, хотя спать ему совершенно не хотелось. Он думал о Гавейне. Вот человек, в котором, казалось бы, нет ни грамма зла — весёлый, добродушный, всегда готовый прийти на помощь, по всей видимости вполне честный и даже благородный. Но какой несусветной ерундой, каким мусором забита его душа. Он растрачивает свою жизнь на такие пустяки, которыми и ребёнку должно быть неловко заниматься. Этот «ценитель красоты» на самом деле просто плывёт по течению, как щепка, без цели и без смысла. Тут подрался, там нашёл какие-то приключения, потом какой-нибудь турнир, потом нафантазировал себе очередную «прекрасную даму». И всё это только потому, что в его жизни нет никакого реального, значимого смысла, вот он и заполняет своё существование всякой ерундой, какая под руку подвернётся. Если жизнь человека бессмысленна — это трагедия. Но если бессмысленность собственной жизни ни сколько человека не угнетает и даже кажется ему нормой существования, это уже такая беда, по отношению к которой даже слово «трагедия» звучит слишком мягко. А мог бы Гавейн посветить свою жизнь какой-нибудь высокой цели? Наверное, мог бы. Ведь есть же в нём крепкая нравственная основа. В конце концов он же не похищает девиц, а освобождает их, хотя и делает это не из любви к добру, а из любви к приключениям. Но почему же он не хочет посвятить свою жизнь служению добру? Потому что в его жизни нет Бога, точнее Он присутствует в ней лишь формально, как некая абстрактная идея, которая вовсе не является движущей силой его жизни. Но почему же Церковь его ничему не научила? Потому что он ничему не хотел учиться у Церкви, ему это скучно.

Ариэль открыл глаза, он хоть и не спал, но весь ушёл в себя, а потому даже не знал, что Гавейн и Жан всё ещё о чём-то разговаривают. Он заметил, что и Жан уже сильно угнетён этим бессмысленным трёпом, но Гавейн этого совершенно не замечает, продолжая весело стрекотать языком. Друга надо было спасать, и Ариэль сказал:

— Ну что ж, любезный Гавейн, нам с Жаном пора в дорогу. Готовы ли вы выслушать то задание, которое я дам вам, как победитель в поединке?

— Я весь — внимание, благородный Ариэль.

— Вы отправитесь в ближайший монастырь и проживёте там простым трудником в послушании у монахов не меньше месяца. Хорошенько исповедуетесь и причаститесь, будете неукоснительно посещать все монастырские богослужения. Постарайтесь во время службы не дремать, а молиться. При этом выполняйте любую работу, которую поручат вам монахи.

— Ариэль, что угодно, только не это, я же там с тоски помру за месяц.

— Молись и не помрёшь.

— Но я же рыцарь, а не монах, монастырская жизнь совершенно не по мне. Я готов вместо этого отправится хоть на край земли и выполнить любое задание, насколько бы опасно оно не было. Давайте я в одиночку нападу на сотню сарацин. Или так же в одиночку возьму штурмом замок, где затаился страшный злодей, но только не гнить вместе с монахами.

— Они гниют, Гавейн, а спасают души, и вам они в этом безусловно помогут.

— Но ваше задание совершенно не рыцарское, никто так с побеждёнными рыцарями не поступает.

— Осмелюсь напомнить, благородный Гавейн, что один только вопрос о том, христианин ли вы, уже вас оскорбил. Так докажите, что вы действительно христианин.

— Я могу сделать это лишь на поле боя. Боюсь, что мне не по силам ваше задание, при всём уважении к вам. Я отправлюсь ко двору короля Артура и в деталях расскажу, как позорно проиграл вам. Если вам непременно надо меня унизить, этого будет достаточно.

— Не сомневаюсь, Гавейн, что вы человек чести, а потому в точности выполните то, что я вам сказал. А при королевском дворе я запрещаю вам рассказывать о нашем поединке. И поверьте, я вовсе не хочу вас унизить, напротив, я хочу вам помочь. Гавейн, посмотрите мне в глаза. Я искренне и от всей души хочу вам помочь.

— Скажите, при каких условиях вы можете изменить своё решение? — спросил Гавейн, так и не посмотрев Ариэлю в глаза.

— Моё решение окончательно, обсуждать его нет смысла.

Рыцари молча седлали коней, убирали остатки еды. Когда все трое были уже в сёдлах, Гавейн мрачно спросил:

— Куда вы сейчас?

— Мы? Вперед.

— Значит, нам некоторое время будет по пути. Потом я сверну направо, помню, там есть один монастырь, как-то мимо проезжал. Гавейн говорил, казалось, с трудом и всё так же мрачно. Его весёлость как рукой сняло.

С полчаса они ехали рядом, не проронив ни слова, потом Гавейн сказал:

— Ну что ж, мне надо сворачивать, рад был познакомиться с такими благородными рыцарями, как вы, — Гавейна словно подменили, он говорил тяжело, казалось, ему больно.

Друзья пожелали ему на прощание всех благ и уже двинулись вперёд, проехав метров двадцать, когда Гавейн окликнул: «Ариэль!». Ариэль развернул коня и увидел, что Гавейн ещё не свернул. Теперь он смотрел Ариэлю прямо в глаза. В его лице что-то неуловимо изменилось, кажется, в нём появилась молитвенная одухотворённость, устремлённость к Небу, а, может быть в глубь души. Он сказал: «Спаси тебя Бог, Ариэль. Я всё сделаю, как ты велел. Не сомневаюсь, что это пойдёт на пользу моей грешной душе».

Глава VI, в которой друзья разговаривают с Ланселотом о любви

Утром, проснувшись в своём шатре, друзья сразу почувствовали, что вокруг них что-то не так. Даже воздух изменился, он стал теперь тяжёлым и немного гнилостным. Выглянув из шатра они увидели вокруг себя унылый болотный пейзаж — чахлые деревца, мхи, всё вокруг каких-то подавленных бледно-зелёных тонов. От того густого весёлого леса, которым они ехали накануне, не осталось и следа. И небо теперь было серым, низким, мглистым. Казалось, в этом унылом мире никогда не бывает солнца.

— Давно ли путешествую с тобой, а уже перестал удивляться, — усмехнулся Жан. — Нас опять куда-то перебросило. Даже не знаю, то ли мы по-прежнему в рыцарском романе, то ли в мире чуть более реальном.

— А рыцарские романы не очень реальны? Король Артур вообще существует?

— Да как тебе сказать. Говорят, что существует. Я правда, не встречал ни одного человека, который побывал бы в королевстве Артура. У нас даже спорят о том, где это королевство находится.

— Так же, как у вас спорят, где находится царство пресвитера Иоанна?

— Что-то есть похожее, но тут большая разница. В вашем царстве жизнь устроена так, как она у нас никогда не была устроена. У вас всё лучше, чище, правильнее. А в Камелоте всё примерно так же, как и в нашем мире. Король Артур, конечно, великий монарх, да мало ли у нас великих монархов. Круглого стола я, правда, ни при одном дворе не видел, но, если бы и увидел, так не удивился бы — ничего в этом не было бы сказочного. И рыцари Артура вполне для нашего мира типичны. Я вот поговорил с Гавейном и могу тебе сказать, что видел много рыцарей, похожих на него. По рыцарским романам можно составить довольно точное представление о рыцарях нашего мира. Так что не сомневайся, это по большому счёту наш мир, а иначе бы мы здесь и не оказались. Я так понимаю, что Бог хочет дать тебе представление о грешном земном рыцарстве.

— Можно подумать, что твой покорный слуга — рыцарь неземной.

— Честно скажу, Ариэль, с тобой пока много неясного. Ты вроде бы и наш, а вроде бы и не совсем. Мне кажется, ты и сам ещё не вполне понимаешь, кто ты. Ну вот, наверное, мы с тобой и путешествуем, чтобы в этом разобраться.

— Наверное… А ты не знаешь, куда нам дальше идти? Дороги нет.

— А вот смотри, через мох тропка примята. Тут явно кто-то ходит. Давай туда.

Кони с трудом шли по мху, который проминался под их тяжёлой поступью, но друзья никуда не торопились и были спокойны. Каждый из них знавал дороги куда похуже. Шли они так, наверное, с час и вот увидели небольшую хижину. Грубо сложенная из толстых замшелых брёвен, эта хижина сначала показалась им заброшенной, но вот на её пороге вырос высокий плечистый мужчина, одетый едва ли не в лохмотья. Сначала могло показаться, что это какой-нибудь разбойник, который прячется на болоте от правосудия, но его прямая осанка и благородное лицо выдавали в нём рыцаря, к тому же явно не последнего.

— Что привело благородных рыцарей в эти гиблые места? — безразлично и словно с усмешкой спросил незнакомец. — Ищете приключений?

— Скорее мы ищем правду, — сказал Жан.

— Вот как? — незнакомец глянул на них чуть более заинтересованно. — В этом я вряд ли смогу быть вам полезен. Могу лишь предложить по стакану хорошей воды. Километрах в пяти от сюда, за болотом, есть чудесный родник. Проходите в хижину, хотя и не знаю, как мы там поместимся втроём.

Внутри хижина оказалась куда меньше, чем выглядела снаружи. Деревянная лежанка, закинутая убогим одеялом, небольшой стол из трёх досок и табурет — вот всё, что в ней было. В углу висела икона Спасителя, перед которой горела лампада на цепочках. Ариэль невольно вспомнил хижину пресвитера Иоанна, почти такую же, как и это хижина, но там всё было аккуратно, добротно и радостно, а эта хижина дышала ветхой неприютностью, и, если бы не икона с живым огоньком, здесь, кажется, трудно было бы дышать.

Путники присели на лежанку, отшельник — на табурет. Он налил в глиняные кружки воды из такого же глиняного кувшина. Жан выложил на стол остатки овощей.

— Овощи? Сегодня у нас пир, — отшельник скорее усмехнулся, чем улыбнулся.

— Рыцари Ордена Храма Жан и Ариэль, — представился наконец Жан.

— Ланселот, — проскрипел хозяин хижины так, словно необходимость представиться была для него мучительна.

— Тот самый? — выпалил Жан.

— По всей вероятности, — угрюмо буркнул Ланселот.

— Как же вы здесь очутились?

— Не нашёл для себя другого места. Молюсь и жду смерти. На это болото редко кто-то забредает, так что я избавлен от необходимости выслушивать «ахи» и «охи». Надеюсь, и вы меня от них избавите.

— Мой друг только прибыл из Заморья, он не знает вашей истории. Расскажите.

— Было бы о чём рассказывать… Негодный рыцарь Ланселот влюбился в королеву. И она влюбилась в него так же безумно. Эта любовь погубила обоих. Собственно, всё, — благородные черты Ланселота исказила такая боль, как будто он только что получил ужасную рану.

— Любовь не может погубить, — прошептал Ариэль. — Любовь — животворящая основа нашего мира. Сам Бог есть Любовь.

Ланселот пристально посмотрел в глаза Ариэля, словно пытаясь понять, кто перед ним, почему он готовит такие правильные и неуместные слова и стоит ли вообще ему отвечать. Потом решил, что ответить всё-таки стоит:

— Вы говорите о любви небесной, мой дорогой друг, а я — о любви земной.

— Как будто Бог не управляет земными делами, и как будто на земле есть две разных любви, одна из которых спасает, а другая — губит. Тогда зачем называть и то, и другое одним словом? Это всё равно, как если бы для обозначения добра и зла у нас было одно слово.

На сей раз Ланселот лишь печально улыбнулся и тяжело вздохнул:

— Конечно, вы правы, дорогой Ариэль, но я задумался об этом только сейчас. В нескольких километрах отсюда живёт отшельник, имеющий священный сан. У него там есть маленький храм, он регулярно служит мессу. Я прихожу к нему раз в неделю и причащаюсь, мы беседуем. Этот богопросвещённый человек объяснил мне многое такое, о чём я никогда в жизни не догадывался. Кем я был? Великолепной машиной для проламывания черепов и вспарывания животов. Первый рыцарь королевства! Никто не мог победить Ланселота! Моя слава гремела по всему миру. Что это вообще за мир, если он награждает такой оглушительной славой никчёмного и пустого человека, каким я был? И я дрался, дрался, дрался лишь для того, чтобы моя слава стала ещё оглушительнее. Я никого и ничего не любил, кроме моей небывалой славы. Вот видите, я опять говорю: «любил». При чём тут любовь? Я просто был жалким рабом своей славы. Ничтожеством, которое упивается отравой лести и уже жить не может без этой отравы. Мне казалось всё просто: я живу для того, чтобы завоевать такую славу, какой не имел ни один человек в мире, и чтобы моё имя сохранилось в истории на века. Сейчас я уже понимаю, что моё стремление к славе было не просто глупым, оно было мелким, ничтожным, жалким. И вот в мою жизнь пришла любовь к королеве. Простите, я опять говорю «любовь», настолько уже привычно стало для меня называть своё чувство этим словом. Мне казалось, что мир вспыхнул перед глазами удивительными красками. Я смотрел на королеву и видел перед собой неземное существо. Королева была очень красивой женщиной и обладала множеством вполне реальных достоинств, но я видел перед собой не её красоту и не её достоинства, а словно сияние, созерцать которое стало смыслом моей жизни.

— То есть вы видели перед собой то, чего нет, и жизнь свою посвятили тому, чего нет?

— Скажите, дорогой Ариэль, неужели вы никогда не любили женщину?

— Не знаю, смогу ли объяснить вам, любезный Ланселот, насколько странным кажется мне ваш вопрос. Господь заповедал нам любить всех людей, включая врагов, и я всегда старался всех любить, насколько это было в моих силах. Это прекрасное чувство, когда ты любишь человека. Я люблю нашего пресвитера, люблю своих братьев по ордену, люблю прохожих на улице. Стоит лишь увидеть в человеке образ Божий, как тут же чувствуешь к нему любовь. Порою, это бывает нелегко, но нет задачи благороднее, и ведь именно этого хочет от нас Господь. Но что значит любить конкретную, единственную женщину какой-то не такой любовью, какой любишь всех, мне, признаться, не совсем понятно. Некоторое время назад я встретил девушку, которая стала моей невестой. Сказать, что я люблю её было бы странно, как будто других людей я не люблю. Это всё равно что сказать: «Я вижу её», как будто я никого больше не вижу. Иоланда отличается для меня от других только тем, что она моя половинка, встретив её я обрёл полноту бытия, а потому был счастлив. И она была счастлива, потому что я тоже её половинка, мы воссоединились в единое целое. Это чувство воссоединения воистину прекрасно и, я полагаю, угодно Богу. У каждого человека в этом мире, кроме разве что тех, кто рождён для монашества, есть своя половинка. Человек грустит, когда долго не может найти её и радуется, когда находит. Вот и всё.

— То, о чём вы говорите, Ариэль, возвышенно и прекрасно, но вы словно живёте в каком-то выдуманном мире, а в реальном мире всё по-другому. Я смотрел на королеву и понимал, что не могу жить, не видя её. Когда её не было рядом со мной, в моей душе словно открывалась чёрная дыра, и заполнить эту пустоту мог только взгляд на неё. Я не мог без неё жить, не мог дышать. Без неё весь мир терял для меня смысл, меня уже ничто не радовало, даже моя блистательная слава. Королева должна была стать моей, и ведь она тоже хотела этого, но между нами была пропасть, поэтому мы оба невыносимо страдали. А вместе с нами так же невыносимо страдал ещё один человек — король Артур.

— Я всё никак не могу понять самого главного. Если королева стала половинкой короля, если они соединились друг с другом в священном браке, почему вы так стремились к чужой половинке? Ведь она не была вашей.

— А что если мы с королевой были созданы друг для друга и должны были стать половинками друг друга, а их с Артуром брак был просто ошибкой?

— Такое вряд ли возможно. Вы можете разорвать пополам хоть миллион листов бумаги, потом свалить их половинки в кучу, потом взять одну из них и будет несложно убедиться, что из всего миллиона с ней совпадает по краям только одна. Как тут можно ошибиться? Или две части образуют единое целое, или не образуют. Это должно быть для обоих настолько очевидно, что, кажется и ослепнуть недостаточно, чтобы ошибиться в таком вопросе. А если два человека, не созданные друг для друга, вступают в брак, значит они оба настолько безумны, насколько это вряд ли бывает.

— Вы всё правильно говорите, благородный Ариэль, — виновато улыбнулся Ланселот. — Так оно всё и должно быть, но в жизни почему-то не так. Мне не известно, чьей половинкой была королева — моей или короля. Я не знаю, кто ошибся. Видимо, я слеп и безумен в той самой степени, какой по-вашему вообще не может быть. Всепоглощающая страсть вытеснила из моей души всё, чем я до этого жил. Я презрел долг, забыл о чести, я предал самого замечательного в мире короля, служить которому было для меня счастьем. Я проклинал себя за это, но ничего не мог с собой поделать. Забыть о королеве, хоть на мгновение представить, что она никогда не будет моей, было выше моих сил. С тех пор радость навсегда оставила меня, я знал лишь два вида страдания: когда её не было рядом, мою душу мучил холод пустоты, а когда видел её, душа сгорала в огне от мысли о её недоступности. Всё это, конечно, было очень неправильно, но неужели есть на свете человек, который может приказать своей душе, чтобы она не болела? Можно ли остановить боль движением мысли, пусть даже и самой праведной мысли?

— Дорогой Ланселот, вы наконец произнесли то слово, которым называется ваше отношение к королеве. Это страсть. Болезнь души, которая перешла уже в неизлечимую фазу. Когда ваша страсть ещё только зарождалась, её не так уж сложно было задавить — движением праведной мысли, молитвой, обращённой к Богу, да и просто более чутко прислушавшись к голосу своей совести. Если бы вы тогда осознали, что стоите на краю пропасти, если бы от всей души взмолились: «Господи, я не хочу этого!» — страсть не завладела бы вами с той страшной силой, о которой вы говорите.

— А я наоборот хотел этого, мне нравилось зарождение страсти, я был даже счастлив тем, что во мне рождается такое великое чувство…

— Великое и прекрасное, как дракон, соблазняющий своей мощью и великолепием. Но дракон — это зло. А вы не только не боролись со злом, но и галантно пригласили его в свою душу, чтобы оно там росло и развивалось. В итоге вы испытываете ту боль, которую теперь уже ничем не унять. А всё потому, что вы назвали страсть любовью, хотя между ними нет ничего общего. Не могу понять, как можно болезнь называть здоровьем, зло именовать добром. Любовь — это то, что приводит нас к Богу, а страсть уводит от Бога. Любовь созидает мир, страсть разрушает его.

— Если бы нам тогда именно так всё это и понимать… Мы были слишком плохими христианами. И всё-таки мы были христианами. Когда король Артур покинул этот мир, ничто не мешало нам с королевой наконец соединиться. Но вместо этого она ушла в монастырь. Вы не представляете, благородный Ариэль, как прекрасна душа королевы, как она чиста и возвышенна. Даже страдая от тяжёлой болезненной страсти к недостойному Ланселоту, она всё-таки смогла сохранить в себе ту чистоту, которая зовёт её душу к Богу. Я разыскал её с большим трудом, увидев меня, она потеряла сознание. Какой рассудок выдержит это страшное напряжение сдерживаемой страсти?

— Рассудок, который опирается на любовь, а значит — на Бога.

— Вот именно, мой милый Ариэль, вот именно. Когда она очнулась, я увидел в её глазах любовь. Вы понимаете, не страсть, а именно любовь. И я понял, что королева любит меня великой очищающей любовью во Христе. Она совершила немыслимый подвиг, переплавив грех в добродетель. Она теперь уже стремилась не ко мне, а к Богу, но это-то и было высшим выражением любви ко мне. Соединившись, мы окончательно погубили бы друг друга, а она хотела спасти мою душу на самом краю пропасти, куда нас привела страсть. Я вдруг почувствовал, как драгоценна для меня её душа, как невозможна даже мысль о том, чтобы причинить ей хотя бы малейший вред. И я от всей души благословил её на монашество, хотя, конечно, моего благословения тут уже никто не спрашивал, но я был очень рад тому, что она встала на спасительный путь, какой бы боли мне это не стоило. Между нами всё было уже так ясно, что никакие слова больше не требовались. Она лишь сказала: «Ланселот, мы никогда больше не должны видеться». А я просто ответил: «Да, моя королева». И вот я здесь, километрах в двадцати от её монастыря. Она там молиться за меня, а я здесь — за неё. Но в земном мире мы никогда больше не встретимся, я знаю это.

— Это просто невероятно, — прошептал до глубины души потрясённый Ариэль. — Значит, вы смогли переплавить вашу грешную страсть в христианскую любовь?

— Нет, дорогой друг, конечно же не смог. Эта страсть, эта болезнь души никогда меня не оставит, слишком поздно для исцеления. Этот дракон во мне стал уже таким могучим, что мне не по силам его убить. Но я смог связать дракона страсти именем Господним, он больше не управляет моими поступками. Всё, на что способен теперь дракон — это терзать мою душу, причинять ей боль, и я принял эту боль, как заслуженное возмездие за свои грехи, и я даже надеюсь, что эта боль станет искупительной и спасительной. Не надо считать меня раскаявшимся грешником, который ушёл в пустыню и стал святым. Об искренности моего раскаяния пусть судит Бог, а чистоты души мне не достичь никогда. Человек, вся жизнь которого прошла в бурлении страстей, не может вдруг очиститься, стоит ему лишь обратиться к Богу. Конечно, Господь силён в одно мгновение спалить всю ту сухую грязь, которая за десятилетия накопилась в душе, но это возможно лишь в том случае, если душа человека очень сильна, слабая душа сгорит вместе с грязью. А я — слабак. Человек, считавший себя самым сильным в мире, на деле оказался слабаком. Ну не потеха ли? И доныне имя королевы вспыхивает в моей душе куда чаще, чем имя Божие, и что самое страшное — вызывает более сильные чувства. Это верный признак того, что моя душа отнюдь не освободилась от страсти. Но я стараюсь сделать так, чтобы мысль о королеве тут же становилась мыслью о Боге, превращалась в молитву о ней, и в этих молитвах проходят мои дни, но когда я падаю без сил, то чувствую, что просто хочу видеть её. Всего лишь видеть. И дракон опять вонзает свои когти в моё сердце.

Ариэль некоторое время молчал, боясь сказать хотя бы слово. Он подумал, что не стоит и мизинца этого человека, совершающего невозможное в своём порыве к Богу. Ланселот всё же и правда оказался великим рыцарем, преодолевающим такие препятствия и разорвавшим такие цепи, что люди, ничего подобного и близко не совершившие, вряд ли могут судить о его грехах и страстях. Вот благородное сердце, которое дракон так и не смог победить.

— Простите мне, мой друг, мою назидательность, — проговорил наконец Ариэль, опустив глаза. — Я проявил недопустимую надменность, попытавшись приложить стандартные мерки к вашей душе. Человек, который беззаботно путешествует от замка к замку, не вправе судить о том, как выглядит в конце того же самого пути человек, которому все эти замки пришлось брать штурмом.

— Без обид, дорогой Ариэль, вы сказали много такого, что мне весьма полезно было услышать. Этого не мог сказать мне ни один священник, потому что вы рыцарь. Искренне благодарю вас.

Во время этого разговора Жан сидел потупясь и не проронил ни слова. Ариэль и Ланселот совсем про него забыли, а Жан был очень этому рад. Они не видели, как близко к сердцу принял тему разговора совсем ещё молодой рыцарь-монах. Он, конечно, не сказал бы ни слова о том, почему этот разговор так разбередил его душу. Вступая в Орден Храма, рыцарь делает своё прошлое необсуждаемым. И только Богу известно, сколько «ланселотов» скрывалось за века под белыми плащами и красными крестами.

Глава VII, в которой друзья преодолевают часть пути вместе с Персевалем

Уже вечерело, когда путники попрощались с Ланселотом. В иной ситуации им стоило бы здесь и переночевать, но хижина рыцаря-отшельники не давала никакой возможности разместиться втроём, а великолепные мягкие мхи, которые залегли вокруг, так и маня на них прилечь, на самом деле были куда ласковее к ядовитым змеям, чем к людям. Друзья поняли, что дотемна им надо выбраться с болота, чтобы поставить шатёр на жёсткой, но безопасной земле.

Они едва успели до наступления полной темноты, шатёр ставили, даже не рассмотрев толком того леса, который их теперь окружал. А поутру, выглянув из шатра, оба буквально онемели. Ночью шёл снег, и вся земля покрылась белым саваном — ровным, чистым и холодным. Первый снег, обычно такой радостный под весёлыми солнечными лучами, хмурым пасмурным утром, казалось, похоронил под собой всё живое, и эта безжизненность холодила не столько ноги, сколько души. Редкие деревья стояли без единого листочка, их чёрные стволы на фоне белого снега казались причудливыми скелетами, которые воздевали к небесам руки ветвей. Они словно замерли в последней мольбе и сейчас уже ни о чём не молили.

Снег скрыл все тропинки и все следы, ехать можно было куда угодно, в таких местах не окликнешь прохожего, чтобы спросить дорогу. Они оседлали коней и пошли верхами шагом меж деревьями неизвестно куда. Долго молчали, в этой мертвенной атмосфере, казалось, даже слова умирали, не успев родиться. Потом Ариэль всё же заговорил:

— У меня всё Ланселот из головы не выходит, да и никогда не выйдет. Великий рыцарь. Он встретился с таким обольстительным злом, что тут кто угодно погиб бы, а он выбрался к Свету живой. Больной, израненный, отравленный, измученный, но всё-таки живой. Он уже видит Свет, Жан, не сомневайся, он Его видит. И вот я вспоминаю своих братьев, рыцарей Ордена пресвитера Иоанна. Трудно даже объяснить, какие это замечательными люди, какие хорошие у них души. Но за счёт чего? В нашем мире всё очень правильно, почти безупречно. Нам не приходится преодолевать дьявольские искушения. Не потому ли мы такие замечательные? А если бы наши рыцари сталкивались с искушениями и соблазнами уровня ланселотовых, так может быть большинство из нас погубили бы свои души? Чего стоит человек, пока он не прошёл через тяжёлые испытания? Неизвестно, чего он стоит.

— А ведь у нас, Ариэль, мечтают о такой жизни, как ваша — чистой, правильной, без соблазнов и искушений. И мечтают о такой жизни, заметь, наши лучшие люди.

— Так вот знаете ли вы о чём мечтаете, и об этом ли надо мечтать? Всё лучше начинаю понимать, что дорога в рай лежит через Голгофу, через страдание, через то самое зло, от которого вы хотите избавиться. Можно ли так проложить жизненный маршрут, чтобы попасть в рай, обогнув Голгофу?

— Но, дорогой Ариэль, человек не может мечтать о страданиях. Не может мечтать об искушениях и соблазнах, чтобы их преодолеть. Человек не может мечтать о Голгофе. А разве должен?

— Конечно, не должен. Но выйдет ли иначе?

И тут Ариэль услышал лёгкий звон железа, не оставлявший сомнений в том, что где-то рядом скачет на коне рыцарь, а вскоре меж чёрных стволов он увидел и самого рыцаря, лёгкой рысью скакавшего пересекающим курсом. На рыцаре были красные, сильно помятые доспехи, шлем снят и приторочен к седлу, длинные нечёсаные волосы придавали ему вид неопрятный. Шагов за десять друзья остановились, Жан окликнул незнакомца:

— Приветствую вас, благородный рыцарь.

Всадник тоже остановился, на его безразличном, немного сонливом лице отразилось удивление, похоже он только сейчас их заметил. В ответ он даже не сказал, а как-то странно проскрипел:

— Мир вам, странники.

Было похоже, что рыцарь давно уже ни с кем не говорил и в ближайшее время не собирался. Жан представился и сказал растерянно:

— Кажется, мы заблудились в этом лесу, не поможете ли нам выбраться на дорогу?

Красный рыцарь тоже представился:

— Меня зовут Персеваль. Вам повезло, что вы встретили меня, потому что вас зачем-то понесло в непроходимую чащу, из которой вы и за неделю не выбрались бы. Если вы поедете вместе со мной, то через несколько часов выберетесь на дорогу.

Они так и сделали. Ехали некоторое время молча, потом Жан не выдержал и спросил:

— Куда держит путь благородный Персеваль?

— Еду молиться и плакать на могиле матери. Она умерла недавно, так и не дождавшись меня.

— Соболезнуем… Но что стало причиной смерти вашей матушки, если вам не слишком тягостно об этом говорить?

— Мне в любом случае будет тягостно, говорить или молчать не имеет значения, а думать я всё равно ни о чём другом не могу. Матушка умерла от тоски, не выдержав разлуки со мной. Лет десять назад я покинул отчий дом, где с тех пор не был, а матушке ни разу даже весточки не послал, и вообще не вспоминал о ней никогда. Перед вами чудовище, господа.

— Мир полон легенд о вашем благородстве, дорогой Персеваль.

— Благородство… — презрительно выдавил из себя красный рыцарь. — А в чём оно? В чём благородство бездушного бугая, который крушит всё вокруг и ни о ком кроме себя не думает? Каких только небылиц я не наслушался от трубадуров о своих собственных подвигах. А знаете, каким был мой первый «подвиг»? Я хладнокровно и бездумно убил рыцаря Итера Красного, только для того, чтобы завладеть его доспехами. Вот этими самыми доспехами. Я буду до конца дней их носить, чтобы все видели: вот скачет бездушный убийца, для которого отнять человеческую жизнь легче, чем выпить стакан вина. И какими же, вы думаете, были мои последующие подвиги, если я так начал? Всё в том же духе: безумная самовлюблённость и полное безразличие к другим людям.

— Но, видимо, всё изменилось, раз уж вы об этом говорите, — заметил Ариэль. — Человека, который способен страдать от собственного эгоизма, уже трудно назвать законченным эгоистом. Расскажите о себе.

— Мой отец был славным, хотя и небогатым рыцарем, впрочем, я совершенно его не помню, он рано погиб в какой-то стычке. Мать безумно любила мужа, тяжело переживала его утрату и всю свою любовь отдала мне, тогда ещё совсем маленькому. Она считала, что главной причиной её утраты был рыцарский образ жизни, да так оно в общем-то и было. Когда у человека на поясе постоянно висит отточенный меч, он рано или поздно послужит своему назначению, а ведь меч есть не только у него. И вот матушка постаралась вырастить меня так, чтобы я ничего не знал о рыцарстве. Мы жили не в замке, а в небольшом деревянном доме, рыцари у нас никогда не появлялись, и слугам было строжайше запрещено любое упоминание о рыцарстве, во всём доме было не найти ни одного предмета рыцарского снаряжения. Когда я подрос, начал пасти коров, ведь пастухом быть куда безопаснее, чем рыцарем. Не знаю, что матушка думала о моей дальнейшей жизни, похоже она вообще старалась о ней не думать, просто радуясь каждому новому дню, в течение которого ей удавалось уберечь меня от соприкосновения со злом. Вы не поверите, но я не знал даже о том, что коров потом убивают, а мясо едят. Юный пастушок считает коров своими друзьями, о которых ему приятно заботиться, а о том, откуда берётся мясо, которое мы едим, я и не думал, полагая, кажется, что окорока растут где-то на деревьях. Матушка сдувала с меня пылинки, слуги были очень доброжелательны и улыбчивы, мне казалось, что весь мир существует для меня, да ведь наш маленький уютный мирок, действительно, существовал именно для меня. Я не знал, что такое вражда и злоба, меня никто и никогда не огорчал.

— Ваша матушка подарила вам счастливое детство.

— Да как сказать… Почему-то, вспоминая своё детство и отрочество, я не чувствую, что был тогда счастлив. Скорее, безмятежен. Моя жизнь мало отличалась от жизни коров, которых я пас. Когда все вокруг только и делают, что радуют человека, он не может узнать, что такое радость, вот я и не помню никакой радости в своём детстве, и меньше всегда я хотел бы туда вернуться. Матушка моя тогда, наверное, была счастлива, потому что она знала, что бывает и иначе. Но, как я сейчас понимаю, её радость было сильно отравлена тревогой от того, что её счастье может в любой момент рухнуть. Так и вышло.

Однажды, когда я пас на лугу коров, мне довелось впервые в жизни увидеть рыцарей. Пятеро всадников на великолепных конях приближались ко мне. Их кольчуги были начищены и сверкали на солнце, а у одного из них кольчуга была даже позолоченной. На щитах я увидел яркие разноцветные гербы из золота, серебра и эмали, даже уздечки коней были украшены яркими самоцветами. Должно быть, это были паладины знатного сеньора, позже я узнал, что рыцари на самом деле редко выглядят так празднично и нарядно, и мало у кого из них есть такие дорогие доспехи, а тогда мне показалось, что я встретил существа из иного мира, и увидел в них почти ангелов, и конечно тут же воспылал желанием стать одним из них.

Рыцари хотели спросить дорогу, а я, никогда не покидавший нашего маленького поместья, дороги не мог указать, но обрадовался поводу пригласить их в наш дом, где им всё объяснят, а заодно дадут возможность немного отдохнуть и подкрепиться.

До нашего дома было недалеко, но и за это малое время я успел выведать у предводителя рыцарей очень многое о том, кто они такие и что значит быть рыцарем. Этот благородный человек ответил на все наивные вопросы деревенского паренька без тени насмешки, очень серьёзно, ничем не задев моего самолюбия. И этим окончательно меня очаровал. Я сразу же принял решение стать таким, как он.

Матушка, увидев меня в сопровождении такого эскорта, должно быть, тут же поняла, что наш маленький уютный мирок рухнул. Она приняла рыцарей любезно, как это и подобает благородной даме, вежливо и подробно ответила на все их вопросы, предложила скромное, но достойное угощение. Тогда мне показалось это вполне естественным, но потом я понял, что она чувствовала. Её душу, должно быть, затопила волна чёрного горя, она уже знала, что сейчас потеряла сына, так же, как некогда потеряла мужа. Жизнь её в один миг оборвалась, и она словно присутствовала на собственных похоронах, но продолжала оставаться вежливой и обходительной. Сейчас я удивляюсь её самообладанию, а тогда я думал, что она также рада рыцарям, как и я, если вообще думал о ней. Я привык к тому, что заботятся обо мне и не привык о ком-то заботиться. О том, что происходит в душе моего ближнего, у меня и вопроса возникнуть не могло, словно в этом мире существовала только моя душа.

Когда рыцари нас покинули, я тотчас заявил матушке, что завтра же отправляюсь ко двору короля Артура. Она тяжело вздохнула и сказала только одно: «Мой милый сын… Пойдём в часовню, помолимся вместе Господу нашему Иисусу Христу и Его Пречистой Матери». Помню, как горячо она молилась тогда, понимая, что у меня теперь нет иной защиты, кроме Бога. Она вверяла меня Пресвятой Богородице, как Матери, потому что сама, как мать, уже ничего не могла сделать. Как безропотно она приняла свою судьбу, даже не пытаясь предложить мне остаться, и ни единым словом, не намекнув на то, как ей больно. Я весело тарабанил за ней слова молитв, совсем не думая о Боге, а лишь о тех захватывающих рыцарских приключениях, которые начнутся в моей жизни уже завтра. Матушка, казалось бы, дала мне хорошее религиозное воспитание, мы всегда молились с ней вместе, и я никогда против этого не возражал, полагая молитву, точнее — молитвословие, раз и навсегда установленным обычаем, частью нашей размеренной жизни, но я совершенно не был религиозен и произносил слова молитв без участия сердца. Моё сердце тогда ещё спало, а потому и в Боге не нуждалось. Я знал, что есть где-то там на Небесах Верховный Сеньор, который управляет всеми земными делами, но это была для меня формальная истина, не имевшая прямого отношения к моей жизни, как если бы я знал, что где-то на краю земли живут великаны, но мне от этого ни тепло, ни холодно. Матушка прошла в жизни через многое, потому и была религиозна, а я ничего не испытал, потому и религиозен не был.

Она не засыпала меня на дорогу множеством полезных советов, понимая, что в этом нет никакого смысла, лишь несколько раз повторила, чтобы я никогда не забывал о Боге и непрестанно молился. Я легко это пообещал, не понимая смысла собственных слов.

И вот в моей жизни начались приключения и подвиги. Громкая слава пришла ко мне гораздо раньше, чем этого можно было ожидать. С детства я обладал огромной силой и ловкостью, так что оружием овладел легко и быстро. Я не знал, что значит страх, потому что не догадывался, как много в этом мире того, чего следовало бы по-настоящему боятся, и всех удивлял своей невероятной отвагой. При дворе Артура мне объяснили, что рыцари должны служить добру и бороться со злом, защищать слабых от сильных, если в этом есть необходимость. Я всё понял и бросился остервенело «творить добро», на самом деле быстро превратившись в законченного носителя зла, потому что в глубине души служил только самому себе, своей славе и был совершенно нечувствителен к чужой боли и вообще к тому, что чувствуют люди вокруг меня.

До 16-и лет я вообще не сталкивался с реальными проявлениями зла, не знал, что это такое, а потому зло вошло в мою пустую душу легко, без сопротивления, как к себе домой, ведь я вообще не имел навыков противостояния злу в самом себе, полагая, что всё зло вне меня. Моя матушка, не тем будь помянута, желала оградить меня от зла, но это привело к тому, что я совершенно не умел противостоять злу, не умел распознавать его в себе. Она думала, что моя душа таким образом будет чиста, но она оказалась не чиста, а пуста, совершенно лишена сопротивляемости и открыта для всего плохого. Вскоре я стал чудовищем — бесчувственным и безжалостным. Не было такой жестокости, какой я не сделал бы для ради умножения своей славы, и всё это якобы «во имя добра». И слава моя гремела, и я всё больше сходил с ума. Молиться я перестал теперь уже даже формально, ведь ритуальное молитвословие было для меня частью домашнего быта, а оставив дом за спиной, я естественно позабыл все связанные с ним ритуалы.

Наконец в мою жизнь пришло настоящее горе, и я познал настоящую боль, огромную и чёрную, как ночное небо. Я потерял любимую женщину. Внутри меня обрушилось всё, что ещё каким-то чудом держалось. Впервые я искренне и от всей своей помрачённой души обратился к Богу, но это были слова проклятий. Я обвинил Бога в чудовищной несправедливости по отношению ко мне и отрёкся от Него. На самом деле это я был несправедлив по отношению к Богу. Упиваясь отравой славы, разве я когда-нибудь вспоминал о Господе? Разве я благодарил Его за то, что Он помогал мне одерживать победы? Разве я когда-нибудь просил у Него прощения за свои грехи? Разве я относился к Богу, как к Отцу? А тут я вдруг обратился к Богу, как оскорблённый сын, которого отец не захотел защитить. Все свои заслуги я приписывал себе самому, а в несчастьях тут же обвинил Бога. Мне почему-то казалось естественным, что Тот, о Ком я и думать не хотел, просто обязан дарить мне непрерывное счастье. Разве справедливо было этого ожидать? Но Бог выше справедливости, Он всегда заботился о своём неблагодарном чаде, и горе это Он послал мне не как наказание, а ради моего исправления, и боль моя была дана мне, как лекарство, а я в ответ отрёкся от Его отцовской заботы. Каких только безумных богохульств я не изрыгал, и тогда рассудок оставил меня, я не помнил даже, кто я. Это тоже было Божьей милостью, оставаясь в рассудке, рыцарь-безбожник мог бы натворить куда больше бед, а Бог по-прежнему меня берёг от окончательной погибели души. И матушка, о которой я забыл, не забыла обо мне, она, видимо, крепко за меня молилась.

Лет пять я был безумцем, пока наконец не набрёл в лесной глуши на хижину отшельника, святого человека, который смог вернуть меня к реальности, а главное — он вернул меня к Богу. Он объяснил мне, что со мной произошло, его растворённые любовью и скорбью слова достигли самых глубин мой души, вызвав во мне такое сильное раскаяние, что я опять чуть не лишился рассудка, но лить слёзы покаяния мне суждено было уже в здравом уме и твёрдой памяти. С Божьей помощью душа моя начала оживать, я решил жить теперь по-другому. Я каялся в том, что оставил мать, причинив ей страшную боль, и никогда не молился за неё. Я уже собирался отправится к ней, чтобы высушить её слёзы и попросить прощения, но тут пришло известие о её кончине. Этот удар я принял уже будучи кающимся грешником. Матушка с небес видит моё раскаяние, её страдания завершились, а я в этой жизни уже не смогу попросить у неё прощения, мне суждено носить в себе эту боль ради очищения моей грешной души. Так хочет Бог.

Некоторое время они ехали молча, потом Ариэль осторожно сказал:

— Ваша история, благородный Персиваль, для многих людей могла бы послужить серьёзным уроком. Поневоле задумаешься — в чём причина ваших бед? Поймите меня правильно, я ни в коем случае не хочу опорочить светлую память вашей матушки, но не в её ли странном воспитании эта причина?

— Это так и есть, дорогой друг, — Персиваль тяжело вздохнул. — Не мне судить матушку, она очень любила меня, и я теперь люблю её так, как только способен. Но она совершила большую ошибку, которая дорого вышла нам обоим. Её можно понять, она видела в жизни так много боли и слёз, что поневоле хотела оградить от всего этого сына. Вот только в этой жизни никуда не спрятаться от зла, и, если человек не готов встретиться с ним, он легко может погибнуть. Разумнее было бы не ограждать ребёнка от зла, а научить ему противостоять, не устранять из жизни все искушения и соблазны, а разъяснять, в чём их опасность, и научить бороться с ними. Хорошо бы вовсе прожить без искушений, но ведь эта встреча всё равно неизбежна, и либо ты обучен невидимой брани, либо погибнешь.

— Но вот чего я никак не пойму. Воин становится воином не на тренировках, а на войне. Тренировки нужны, конечно, но не достаточны — только настоящая война может выковать настоящего бойца. Но тогда получается, что это справедливо и для невидимой брани со злом в своём сердце? Пока душа человека не встретится со злом, она не научится его побеждать. Значит, зло необходимо для победы добра?

— А вы много видели в своей жизни зла, чтобы говорить о его душеполезности? — горько усмехнулся Персеваль. — По вашим глазам, мой добрый друг, заметно, что вы видели его не много.

— Почти нисколько, — смутился Ариэль. — Я сирота, подкидыш, о своих родителях ничего не знаю. Обо мне заботились, меня любили, как родного сына все без исключения взрослые, которых мне довелось знать. Никто меня от искушений и соблазнов особо не берёг, но в том краю, где я вырос, почти нет зла. И вот теперь я пытаюсь понять, что это такое.

— А разве обязательно понимать? — пожал плечами Персеваль. — Разве не достаточно твёрдого убеждения в том, что Бог желает нам только добра? К чему эти рассуждения о зле?

— Может быть и ни к чему, вот только я не уверен, что мы сможем противостоять злу, вообще не имея представления о том, что это такое, и почему оно есть, и зачем оно надо.

— Не знаю… Наверное, у каждого свой путь. Кстати, ваш путь явно не будет лёгким. Уж не знаю, что это за страна такая, в которой вы выросли, но и по глазам, и по всему вашему разговору чувствую, что это действительно необычная страна. Она чем-то напоминает моё детство. Вы не имеете ни малейшего представления о том, как далеко может зайти наше земное зло, а уже берётесь рассуждать о его необходимости. Впрочем, дай вам Бог всего того, что будет полезно вашей душе.

— Но дорогой Персеваль… — Ариэль не смог закончить фразу, потому что на него вдруг навалилась неодолимая сонливость. С трудом он пытался удержать веки, которые закрывались сами собой, но не смог, они всё-таки закрылись. Ариэль пытался оставаться в сознании уже хотя бы потому, что сидел на коне, а уснув, неизбежно свалился бы с него. У него, вроде бы, получалось, в сон он не провалился, продолжая с ним бороться. И вдруг сонливость схлынула, так же внезапно, как и пришла. Несколько мгновений он боялся этому поверить, а потом осторожно открыл глаза. Жан был по-прежнему рядом, а Персеваль исчез. И пейзаж вокруг них изменился. Лес вроде бы был всё тем же, но на деревьях пробивались весенние листочки, и снег уже не покрывал землю, его сменила молодая изумрудная трава.

— Ты тоже провалился в сон? — спросил Ариэль у Жана.

— Почти провалился. Видимо, так же, как и ты. А потом нас перебросило сюда. Бог и ночи ждать не стал, очевидно, надо было срочно прервать поток твоего красноречия. Ты бы, Ариэль, поосторожнее высказывался.

— Но я говорил то, что думал.

— Вот-вот. Ты бы думал поосторожнее. Неужели ты ещё не понял, в какой ситуации мы оказались? Бог покажет тебе всё, что ты хочешь увидеть в нашем мире. Он наглядно ответит тебе на все твои вопросы. Но чем безответственнее будут вопросы, тем суровее будут ответы.

— Но, если вопрос всё-таки возник… Бог милостив.

— Ну раз уж ты не в состоянии контролировать свой мыслительный процесс, то лишь на милость Божию и остаётся уповать. Вот только я теперь боюсь и шаг вступить по этой земле. Сейчас точно что-нибудь будет. На тему о природе зла.

Не успел Жан закончить эти слова, как оба они явственно почувствовали запах гари.

Глава VIII, в которой Ариэль узнаёт о том, что такое «тактика выжженной земли»

Запах гари становился всё сильнее, потом они увидели дым и поскакали в ту сторону. Вскоре лес закончился, и они увидели то, что осталось от деревни, сожжённой дотла. Кое-где — обугленные брёвна, которые ещё дымились, а в основном — пепел, пепел, пепел. Крестьянские дома сгорают почти полностью, в них редко бывает что-нибудь способное противостоять огню. А на пепелище повсюду были разбросаны трупы. Многие из них так обгорели, что невозможно было определить, мужчиной или женщиной был этот человек при жизни. Над кострищем стоял тошнотворный запах горелой плоти. Чуть поодаль валялись трупы, почти не затронутые огнём. Здесь уже было видно, что вот это — седой старик, который, наверное, уже еле ходил, это — женщина средних лет, сжимавшая в своих руках грудного младенца, который, так же, как и мать, не подавал признаков жизни. Вот совсем юная девчушка, а вот ребёнок лет пяти. Дальше они увидели множество мёртвых детей всех возрастов — от трёх до тринадцати. У всех были страшные раны, которые может наносить только тяжёлый рыцарский меч, у некоторых из спины торчало оперение арбалетных болтов. Видимо, дети хотели убежать в сторону леса, но были настигнуты и перебиты.

Жан смотрел на все эти ужасы, морщась, словно от сильной боли, прикрыв глаза, но не отворачиваясь. Судя по всему, он не первый раз в жизни видел такое и уже привык, но не к этому запредельному кошмару, потому что к нему невозможно привыкнуть, а к собственному страданию, которое любой нормальный человек испытывает, глядя на безжалостное истребление заведомо ни в чём не виновных людей. Глаза Ариэля, напротив, были широко распахнуты, а на лице отражались безмерное удивление и полная растерянность.

— Что здесь произошло? — спросил Ариэль дрожащим, совсем детским голосом.

— Тактика выжженной земли. Обычная феодальная разборка, — сказал Жан, потупясь, как будто лично был виноват в том, что они увидели.

— Обычная?! — голос Ариэля сорвался на визг.

— У нас такое случается. Не каждый день, конечно, но достаточно регулярно.

— В мире нет и не может быть причин, которые вынуждали бы убивать женщин, стариков и детей. И таких извергов тоже не может существовать.

— Ариэль, ты всё видишь собственными глазами. Романы закончились. Мы в реальном мире.

— Что такое феодальная разборка? — уже чуть не плача спросил Ариэль.

— Какой-нибудь барон поссорился с каким-нибудь графом из-за какого-нибудь клочка земли на границах своих владений. Ни у кого из них не хватает сил завладеть этой вожделенной землёй, а суды тянутся годами, если не десятилетиями. Иногда такая вражда длится поколениями, то есть буквально передаётся по наследству. Соседи в своей ненависти друг к другу доходят до крайности, вторгаются в сопредельные владения и осуществляют тактику выжженной земли.

— Зачем?!

— Они просто причиняют друг другу максимальный экономический ущерб.

— Экономический? Но ведь они же убивают ни в чём не повинных людей.

— А ты думаешь для наших сеньоров крестьяне — люди? Они и лошадей-то куда больше ценят. Крестьянин платит оброк, приносит доход. Если сжечь деревню, принадлежащую соседу, и перебить всех его крестьян, сосед не досчитается серьёзного дохода. Только в этом и есть смысл того, что мы видели.

— А крестьяне? Неужели они даже не пытаются защищаться?

— Да как же они могут защищаться? У них нет и не может быть оружия. Разве что охотничьи луки да вилы. Но из охотничьего лука рыцарскую броню не пробить, а с вилами против мечей много не навоюешь.

С лица Ариэля понемногу сошла растерянность, широко распахнутые глаза сузились, его лицо всё больше искажал гнев, переходящий в самое настоящее бешенство.

— Если рыцарь с коня мечом рубит ребёнка, он после этого не только не рыцарь, но и не человек. Это изверг, исчадие ада, — тихо прошипел Ариэль. — И в вашем мире все сеньоры такие?

— Не все. Конечно, не все. Помнишь герцога? И в страшном сне невозможно представить, чтобы он или его люди убивали детей на земле соседа. Но такие, как герцог, тоже не все. Встречаются самые настоящие изверги.

— А что же ваша Церковь? Почему молчат ваши священники?

— Они не молчат. Они стараются, насколько возможно, Божьим словом смягчить дикие изуверские нравы. Но что они могут поделать с крестами против мечей? Если священника грубо отталкивают в сторону, что ему остаётся, кроме молитвы? Не говоря уже о том, что многие священники просто прикормлены баронами-разбойниками, они и слова поперёк не скажут своим благодетелям.

— Значит, есть у вас и попы-изверги?

— Ариэль, вспомни, что даже среди 12-и апостолов один оказался негодяем. Наши священники не ангелы, спустившиеся с Неба. Есть среди них хорошие, а есть и не очень.

— Но Бог?! Он всеведущ, значит ему всё известно об этих зверствах. Он всемогущ, значит может их предотвратить. Но Он безмолвно смотрит на страдания невинных детей и не мешает извергам. Значит, или Бога нет, или Он…

— Ариэль, опомнись, — грозно крикнул Жан, а потом любовно добавил: — Молись, брат, молись.

— Да разве же можно молиться в этом аду? — у Ариэля хлынули слёзы.

— Это ещё не ад. Здесь ещё можно молиться. Но дорога в ад начинается именно здесь. Не надо на неё вступать.

Ариэль молча размазывал по лицу слёзы с гарью. Его плечи вздрагивали, но он не проронил ни звука. В этом чумазом жалком человеке, который как-то сразу весь сгорбился и выглядел побитым псом, сейчас бы никто не узнал красивого статного рыцаря, который когда-то уверенно шагал по столице царства пресвитера Иоанна среди беломраморных дворцов. И тут они увидели вдалеке мощный столб дыма и языки пламени. Ариэль взвился, вскочил на коня и бешено заорал: «Эти твари жгут следующую деревню. Мы должны уничтожить злодеев всех до единого». Ариэль устремился в сторону пожара, Жан поскакал за ним. Слова исчезли из этого мира. Остались только боль и ярость.

Острое зрение на сей раз сыграло с Ариэлем злую шутку. На большом расстоянии он отчётливо видел, как в дыму и пламени мечутся жалкие фигурки крестьян, а между ними чёрные силуэты рыцарей на конях — время от времени они деловито взмахивали мечами, небрежно опуская их на головы своих беззащитных жертв. Казалось, рыцари просто делают свою работу, хорошо им знакомую, привычную и даже немного скучную. Ариэль больше не страдал, его ненависть стала холодной, как сталь и огромной, как небо, вытеснив из души все остальные чувства, оставив лишь одно непреодолимое желание — во что бы то ни стало покарать этих извергов. Но они опоздали. Отряд рыцарей, их было где-то с полдюжины, да ещё дюжина конных сержантов, успел закончить свою работу и поскакал прочь, видимо в сторону владений сеньора. Когда Ариэль и Жан прискакали к месту трагедии, дома ещё пылали, а вокруг точно так же валялись трупы крестьян обоего пола и всех возможных возрастов. Когда друзья убедились, что выживших здесь нет, Ариэль тотчас выпалил:

— Мы должны догнать этих извергов и перебить всех до единого.

— Ариэль, стой, — крикнул Жан. — Ты не понимаешь, во что мы ввязываемся, нам не надо никого преследовать.

— Испугался? — язвительно скривился Ариэль. — Да злодеев и двух десятков не наберётся, мы перебьём их, как куропаток.

— Ничего я не боюсь, но мы не можем противостоять этому злу, мы только выведем их безумную междоусобицу на новый виток, из-за нашего вмешательства погибнет ещё больше невинных людей.

— Бред, — презрительно хмыкнул Ариэль. — Не хочешь сражаться, так я один. Не переживай, управлюсь.

Он уже развернул коня в ту сторону, куда исчезли убийцы, как вдруг за спиной услышал чистый детский крик:

— Господин! — голос ребёнка звучал на самых высоких звонких нотах и боль в нём сливалась с любовью, чистой и незамутнённой.

Ариэль обернулся и увидел перед собой непонятно откуда взявшегося мальчика лет 6-7-и одетого в грязную рваную рубашку до пят, нечёсаного, чумазого и очень худого. На его лице, казалось, остались одни только глаза пронзительной голубизны — огромные и ясные. Этот ребёнок словно загипнотизировал Ариэля, он смотрел на него и не мог оторваться.

— Господин, вам не надо убивать этих людей, — таким же звонким, но уже тихим голосом сказал ребёнок.

— Почему? — очень серьёзно спросил Ариэль, словно встретил наконец человека, с которым имело смысл говорить.

— Души гибнут, — совсем тихо и очень грустно сказал мальчик. — Неужели вы не чувствуете, господин? Души гибнут.

Ариэль присел на корточки перед ребёнком и удивлённо спросил:

— Кто ты, мальчик? Откуда ты?

— Из этой деревни. Последний, кто выжил. Год назад они так же напали на нас. Убили маму и папу. Сожгли дом. Я пытался убежать, а рыцарь с коня хотел меня зарубить. Но у него не получилось, он только отрубил мне руку, — мальчик показал свою правую руку с отрубленной кистью. — Он добил бы меня, но его лошадь угодила ногой в яму, он свалился и свернул шею. И тут я увидел, как его душа вышла из тела. Она была похожа на чёрное облако, а по форме — как человек. Чёрное лицо его души искажала боль, было видно, что он сильно мучается. Мне стало жалко его. Он погубил свою душу и теперь всегда будет мучиться. У меня рука почти не болела, я оторвал кусок рубашки, замотал рану, терпеть можно было. А этот несчастный душегуб… Он бы с радостью оказался на моём месте. Потом я увидел маму и папу. Они тоже были, как облако, только белые-белые. Они были добрыми христианами, всегда молились Богу и меня научили. Я видел, что они радостные и счастливые. Они улыбались и просили меня потерпеть. Они ничего не говорили, но я чувствовал, что они хотели сказать: «Потерпи, сынок, мы ещё увидимся, мы всегда будем вместе и нам будет хорошо». Мне стало так легко на душе… Только душегубов было жалко. Они носились по деревне, всех убивая, а души у них были чёрные, больные, несчастные. Я начал видеть души и у живых людей. Несчастных грешников словно окутывает чёрное облако, а праведники в светлом облаке, из небесного света. Только чаще у людей всё перемешано: и свет, и тьма.

— Как же ты выжил? — спросил Ариэль.

— Спрятался в подвале одного дома, там был надёжный подвал, он не сгорел и не обрушился. Там была еда. Вот я и не умер, хотя очень хотелось к папе с мамой, но они сказали, что мне надо ещё здесь побыть. Потом наш господин барон прислал сюда других людей, и они построили новые дома. Мне обрадовались, я жил то в одном доме, то в другом. Мне ведь много не надо. И вот сейчас опять налетели эти несчастные. Я увидел, как на нашу деревню скачут всадники, и вокруг каждого — чёрное облако. Я даже заплакал, так мне было их жалко. Им очень плохо, даже если они этого пока не чувствуют, но потом почувствуют, а некоторые уже сейчас страдают. А наши люди гибли под их мечами, закутываясь в лучи небесного света. Даже те, кто раньше ходил с душой не слишком светлой, перед смертью вдруг светлел — ведь они умирали, как добрые христиане. Но некоторые темнели перед смертью, это те, кто злобился и мечтал только о мести.

— А ты рассказываешь людям о том, какие у них души?

— Нет, не рассказываю. Ангел не велит. Но иногда ангел говорит: «Расскажи». И сейчас он так сказал про вас. У вас душа была светлая, и вдруг я увидел, как она на глазах начала темнеть. Это потому, что вы разгневались, озлобились, и вас начала сжигать жажда мести. Вы не представляете, господин, как это страшно, когда душа темнеет на глазах. Она у вас, конечно, и сейчас не такая тёмная, как у тех несчастных душегубов, и я чувствую, что она опять может стать светлой, но может и совсем почернеть. Мне страшно за вас, господин. Как же вы не понимаете, что самое страшное? Не сгоревшие дома, не убитые люди, но почерневшие души.

Мальчик, казалось, готов был заплакать. Ариэль погладил его по голове и попытался улыбнуться, но у него не очень получилось. Перепачканное размазанной сажей лицо рыцаря по-прежнему было искажено гримасой гнева и страдания, только теперь к ним добавилось что-то жалобное, тоскливое. На душе стало чуть полегче, но нисколько не светлее.

— Ты хороший мальчик, — проскрипел Ариэль. — Ты, наверное, не пропадёшь здесь?

— Да я-то не пропаду. Только я вижу, что вы пропадаете. Вы ведь не поверили мне?

— Поверил, мой хороший, конечно, поверил. Но нам пора.

Ариэль вскочил на коня и убитым, но теперь уже спокойным голосом сказал Жану:

— Нам надо всё-таки повстречаться с этими тварями.

Жан не стал спорить, и они молча поскакали туда, где скрылись убийцы. Ариэль оглянулся и увидел, что взъерошенный мальчик в грязной рваной рубашке смотрит им вслед своим ясным лучистым взглядом, словно благословляя. Ариэлю даже показалось, что мальчика окутывает чистое радостное сияние. Он отвернулся, потёр глаза и подумал, что зрение его помутилось от дыма и от слёз, тут и не такое можно было увидеть.

— Надеюсь, Ариэль, что этот удивительный мальчик всё тебе объяснил? — осторожно спросил Жан.

— Что может объяснить ребёнок, от горя потерявший рассудок? — выдавил из себя Ариэль. — Мы заплатим убийцам за горе этого мальчика, за смерть его родителей и других несчастных крестьян. Мы страшно заплатим.

— Значит, ты так и не понял, что мальчик этот не безумный, а святой? Его устами сам Бог пытался тебя вразумить.

— Бог? — пугающе спокойно и даже небрежно обронил Ариэль. — Разве ты видел тут Бога? Тут только кровь и слёзы, пепел и запах горелых трупов. А Богом тут и не пахнет.

Жан с ужасом посмотрел на Ариэля, даже те страшные картины, которые они только что видели, не вызвали у храмовника такого ужаса. Он понял, что Ариэль потерял веру, и тут любые слова бессильны. Если уж маленький лучезарный ангел смог лишь смягчить падение несчастной души, то он и вовсе не имеет средств помочь разом сломавшемуся другу. И всё-таки Жан продолжал лихорадочно искать нужные слова.

— Храмовники не ввязываются в междоусобные войны, — наконец сказал он. — Мы никогда не выступаем в междоусобицах ни на чьей стороне. И прекратить их мы тоже не можем, потому что для этого надо изменить сердца людей, а сердца мечом не изменить.

— Зачем же вы тогда носите мечи? Всё равно ведь ими ничего не изменить.

— Мы защищаем христиан от нехристей, защищаем храмы от разрушения, защищаем дороги, ведущие к храмам. Мы сражаемся за то, чтобы имя Христово могло свободно звучать по всей земле. Но мы не пытаемся переделать этот мир, и мы никогда никому не мстим, потому что Бог не даровал людям такого права, оставив его за Собой. Если бы в эту деревню Бог привёл нас, когда крестьяне были ещё живы, мы, конечно, защитили бы их, а теперь уже ничего не исправить.

— Опять ты о Боге, — поморщился Ариэль. — А я думаю, всё проще. В этом мире есть негодяи, а у нас есть мечи, и мы должны карать негодяев при помощи мечей.

— Да пойми ты наконец, что в таких разборках нет ни правых, ни виноватых, на чью бы сторону ты не встал, всё равно окажешься на стороне негодяев, и сам станешь негодяем, о чём и пытался предупредить тебя святой ребёнок, но ты его не понял.

Они вдруг услышали топот конских копыт и, обернувшись, увидели большой отряд рыцарей и конных сержантов, их было несколько сотен, они неслись туда же, куда ехали друзья.

— Ты хотел возмездия? — усмехнулся Жан. — Так вот же оно — возмездие. Надо же, как быстро отреагировал господин барон на вторжение в свои земли. Не хочешь присоединиться к карательному отряду?

— Хочу!

— Дурак! Они будут делать тоже самое.

Но Ариэль уже пришпорил коня и понёсся вслед обогнавшему их отряду. Жану ничего не оставалось, как последовать за ним.

* * *

На землях графа рыцари барона сразу же встретили небольшой городок, обнесённый невысокой бревенчатой стеной. Поджечь эту стену зажигательными стрелами они не смогли, защитники города, едва горящая стрела впивалась в дерево, быстро заливали её водой из котлов. Для этого им приходилось высовываться, иногда они сами падали под стрелами, но осаждавшие быстро поняли, что таким образом им городок не взять. Тогда они начали вырубать в ближайшем лесу длинные крепкие жерди и мастерить из них лестницы. Ещё они срубили толстый дуб, изготовив из него таран. Дело спорилось, было видно, что для сержантов это привычная работа, и уже через несколько часов начался штурм.

Таран мерно бил в крепкие ворота, которые всё больше подавались под его ударами. Со всех концов городка на стены легли лестницы, которые защитникам чаще всего удавалось сбрасывать, но не всегда. Люди, работавшие тараном, часто падали под стрелами защитников, но на их место вставали новые. Сброшенные с лестниц иногда ломали шеи и хребты, но лестницы вставали обратно и осаждавшие опять по ним лезли. Это не был крупный замок с большими стенами, который таким образом и за несколько месяцев не всегда удавалось взять, на штурм такого городка потребовалось лишь несколько часов. Вот уже ворота, в последний раз крякнув и хрустнув, упали под очередным ударом тарана, а к тому времени и на стенах осаждавших было больше, чем защитников. Городок был взят быстро, грамотно, неизбежно.

Ариэль и Жан наблюдали за штурмом с коней, стоя неподалёку. Их белые плащи с красными крестами лучше любых слов объясняли окружающим, почему они не участвуют в штурме — храмовники никогда в такие дела не ввязывались, на них не обращали внимания. Ариэль внимательно следил за развитием событий. Лицо его было на первый взгляд совершенно спокойным, но Жан видел, что оно на самом деле мёртвое. Таким же мёртвым голосом Ариэль сказал: «На стены нет смысла лезть, зачем убивать горожан, которые ни в чём не виноваты? Но там за стеной укрылись твари, спалившие две деревни, когда войдём в город, я страшно с ними поквитаюсь».

Как только рухнули ворота, он сразу же устремился в городок, а следом за ним Жан, не терявший надежды уберечь друга хотя бы от крайних безумств. На улицах шла резня, победители убивали всех подряд — женщин, детей, стариков. Мужчины здесь были вооружены чуть получше, рыцари перед штурмом раздали им хоть какой-то заточенный металл, а потому некоторое сопротивление они всё-таки оказывали, но не могли долго противостоять закованным в броню силам вторжения. Ариэль, похоже, до последнего момента надеялся, что резни не будет, что благородные мстители за перебитых крестьян двух сожжённых деревень поведут себя именно благородно, то есть накажут убийц и не тронут ни в чём не повинных горожан. Но «мстители» явно поставили перед собой задачу вырезать всё население этого города под корень. Они так же наносили противнику «максимальный экономический ущерб». Первым порывом Ариэля было броситься на убийц, которых он сначала считал союзниками, но тут его душу поглотила совершенно безнадёжная безысходность, воля его оказалась парализованной, руки и ноги стали ватными, а лицо искажала уже не ярость, а болезненная гримаса сумасшедшего. Ему казалось, что крики боли и отчаяния, которые доносились до него со всех сторон, это крики его души, а тяжёлые рыцарские мечи, пронзавшие мягкие беззащитные тела, пронзали на самом деле его сердце. Он чувствовал себя многократно убитым — пронзённым, обезглавленным, умершим от болевого шока, но вновь оживающим только для того, чтобы вновь умирать.

И вот он увидел картину, которая вывела его из болезненного состояния. На главной площади города дюжина рыцарей остервенело защищалась от тех рыцарей, которые ворвались в город. Он вдруг вспомнил, зачем так стремился сюда — наказать мерзких убийц безоружных крестьян. У него совершенно вылетело из головы, что он с таким же успехом мог мстить убийцам безоружных горожан. Сейчас он помнил лишь о том, что настиг наконец тех, кого преследовал от сожжённой деревни, и хотел наброситься на них. Но не успел. Оборонявшиеся рыцари вдруг неожиданно побросали мечи, сняли шлемы и, тяжело дыша, улыбались, глядя на победителей. Один из них, кривясь в улыбке, прохрипел:

— Хватит уже, сдаёмся.

— Гийом, старый негодяй, это опять ты? Твоя семья ещё не разорилась, выплачивая выкупы? Ты смотри, я ведь когда-нибудь и убить тебя могу ненароком.

— Можно подумать, что ты, Ансельм — негодяй молодой. Когда-нибудь я наброшу тебе верёвку на шею и запрошу за тебя такой выкуп, что ты разом вернёшь мне все деньги, которые я тебе выплачивал. А убить меня ничуть не легче, чем тебя.

Они оба грубо расхохотались, а потом обнялись.

— Ну что, — спросил Ансельм, — есть в этом гнусном городке приличное вино?

— У бургомистра неплохой погреб, — усмехнулся Гийом.

— Ну так пойдём поскорей напьёмся, а потом, уж извини — под замок.

— Вино-то хоть будешь приносить?

— Да неужели мне жалко вина вашего бургомистра? У него наверняка одна кислятина.

И тут в дело вмешался Ариэль:

— Господа, ваши пленники — гнусные убийцы, они недавно сожгли две деревни и перебили всех крестьян. Они должны быть обезглавлены.

— Убийцы? — усмехнулся Ансельм. — Так ведь и мы не из церковных певчих, — все рыцари засмеялись. — Про те деревни мы знаем, поэтому мы и здесь. Не переживай, храмовник, они за всё заплатят. За каждого из них мы получим по увесистому кошелю золота. А ты говоришь — обезглавить. Недаром про храмовников говорят, что они все головорезы. Где же твоё христианское милосердие? — он опять расхохотался, и все рыцари ответили ему дружным смехом.

— А где было твоё христианское милосердие, когда вы убивали женщин, стариков и детей?

Ансельм заметно напрягся и недоверчиво искоса глянул на Ариэля. Он явно не понимал, что тут происходит и, видимо, боялся, что ему о чём-то неизвестно. Ни разу в жизни его ещё никто не упрекнул в истреблении мирного населения. Он всё делал по правилам. А что на сей раз не так? Неужели Орден Храма положил глаз на эти земли? Но тогда этот вопрос не его уровня, а его никто не предупреждал об интересах Ордена в здешних краях. Ансельм успокоился и относительно добродушно, хотя и грубовато проворчал: «Не лезь не в своё дело, храмовник».

Разум уже покидал Ариэля, когда он это услышал. Ему показалось, что его мозг взорвался, и теперь у него под черепом полыхает чёрное пламя. Он решил, что должен перебить всех рыцарей — и тех, и этих. С лютой ненавистью глянув на Ансельма, Ариэль прорычал: «Ты умрёшь первым, выродок!». Он уже успел выхватить меч, но в этот момент огромный кулак Жана чётко впечатался в его висок. Оглушённый Ариэль потерял сознание, Жан ловко подхватил его и перебросил перед собой поперёк коня. Взяв под уздцы коня Ариэля, он мрачно глянул на растерявшихся рыцарей и спокойно, но тяжело проговорил: «Мой друг тронулся рассудком. Думаю, у вас нет и не может быть к нему никаких претензий». И тотчас, не глядя на реакцию рыцарей, стремительно ускакал, торопясь покинуть разорённый город.

Глава IX, в которой Жан и Ариэль гостят у лесного отшельника

Первое, что услышал Ариэль, когда пришёл в себя, было весёлое птичье щебетание. Ему это понравилось. Он подумал: «Хотя бы птицы ещё могут веселиться в этом мире». Потом он открыл глаза и увидел над головой низкий потолок, сложенный из грубых замшелых брёвен. Сквозь потолок кое-где пробивались солнечные лучи. «Непорядок, — подумал Ариэль. — Если лучи пробиваются, значит и дождь протечёт. Надо поправить». Но лучи были такие же весёлые, как и птичьи голоса, их ласковое тепло коснулось его души, и он подумал, что поправить крышу ещё успеется. Тогда он пошевелил руками и ногами, они слушались, но с большим трудом. Осторожно повернув шею, он увидел, что рядом с ним на коленях молится Жан. В этот момент словно огромный камень упал на его душу и так тяжело её придавил, что стало трудно дышать. Он всё вспомнил.

— Где мы? — с трудом спросил Ариэль, его язык еле ворочался во рту.

— В лесу, — ответил Жан. — В хижине у отшельника. Его сейчас нет, но скоро придёт.

— Давно мы здесь?

— Неделю. Ты был без сознания. Мой удар мог вырубить тебя на час, но и через день ты не очнулся. Я ехал по лесу, думая забраться в самую глухомань, подальше от людей, и вот набрёл на эту хижину, а в ней нашёл Божьего человека. Он сказал, что у тебя нервная горячка, следствие сильного душевного потрясения. Мы усиленно за тебя молились, а вчера старец совершил над тобой таинство соборования. Вижу, подействовало. Господь помог тебе.

— Господь…

— Только не вздумай богохульствовать!

— Нет… нет… — совсем слабым голосом прошептал Ариэль. — Но я очень виноват перед Господом и не думаю, что Он меня простит.

— Да, Ариэль, ты виноват, — сокрушённо промолвил Жан, — но милость Господа безгранична, ты вернёшься к Нему.

— Жан, у меня в душе ад — огромный, чёрный, мрачный. В душе только холод и грязь — ничего больше. Господь осудил меня на адские муки. Я уже осуждён, о прощении говорить поздно.

Жан тяжело вздохнул. Он понимал, что никакими словами не может дать другу облегчение. Покачав головой, он сказал только: «Подожди, скоро придёт старец». И старец вскоре появился: в длинной серой сутане, ветхой, многократно заштопанной, но аккуратной, с длинной седой бородой и такими же седыми, лежащими на плечах, волосами. Лица под бородой почти не было видно, оставались одни глаза — добрые и строгие одновременно. Взглянув на Ариэля, старец сказал только: «Очнулся». Прозвучало это как-то очень просто, по-житейски. Ариэль отвёл глаза, старец долго внимательно на него смотрел, видимо, оценивая состояние несчастного, а потом так же просто сказал:

— У меня к тебе только один вопрос, чадо: веруешь ли ты в Господа нашего Иисуса Христа?

— У меня, отче, больше нет сил веровать.

— Это понятно, что сил нет. А желание есть?

— Мне кажется, я уже ничего больше не хочу. Я уже в аду.

— И это понятно. Христос выведет тебя из ада, если только сам этого захочешь. Ты слуга Христов! Хочешь ли вернуться ко Христу на службу? — голос старца обрёл неожиданную силу, он проник в самые глубины душевного ада несчастного рыцаря и задел в его душе за что-то всё ещё живое. — Хочешь ли вернуться ко Христу?

— Конечно, я хотел бы, но…

— Без «но». Я принёс всё необходимое для литургии. Сейчас ты пойдёшь с нами в храм и примешь участие в богослужении.

— Я не достоин этого, отче.

— Разумеется, недостоин. Это дар, который даётся не по достоинству, а по милости Божией. На ногах стоять можешь?

Ариэль медленно сел, потом с трудом встал и сразу закачался. Жан тут же подхватил его под локоть. «Пошли», — отрезал старец.

Они вышли из хижины, Жан продолжал поддерживать Ариэля. Рядом с хижиной оказалась небольшая постройка из грубо подогнанных камней, увенчанная небольшим деревянным крестом. Они зашли внутрь, здесь было очень уютно. Скромный иконостас из старых потемневших икон, отгораживая алтарь, оставлял место не более, чем для трёх человек. Старец кивнул Ариэлю на грубый табурет, стоявший у западной стены: «Садись. Не сможешь сидеть — ложись вот тут в уголке, нисколько не смущаясь, но из храма ни в коем случае не выходи, даже если очень захочется». Потом старец глянул на Жана и повелительно сказал: «Чадо Иоанне, читай часы».

Жан взял часослов и начал читать — чётко, размеренно, бесстрастно, а старец тем временем исчез за алтарной перегородкой. Сидеть Ариэлю действительно было тяжело, он прислонился к неровной стене, камни впивались в спину, но иначе он просто упал бы. Его начало мутить, казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Слова молитв, некогда такие родные и радостные, сейчас почему-то были неприятны и даже мучительны. Эти слова напоминали ему о его отречении, и он, конечно, предпочёл бы их не слышать. Ариэль чувствовал, что сейчас он на литургии — чужой, всё здесь было не для него и даже против него, его терзал нестерпимый стыд, очень хотелось немедленно отсюда убраться, в лесу он мог быть просто одной из зверюшек, а в храме чувствовал себя омерзительным и недостойным существом. Старец сказал, что он сможет вернуться, но сейчас он в это не верил. Кто отрёкся от Бога, тому конец. Сейчас Ариэль не смог бы даже определённо сказать, верит ли он в Бога по-прежнему, или уже нет. За те безумные слова, которые он наговорил, когда рассудок его начал мутиться, ему было нестерпимо стыдно, но он вроде бы до сих пор так думал, хотя и не вполне. Он понял, что, благодаря Жану, его отречение не было полным, окончательным, он всё же не отдал душу демонам, и всё-таки теперь они хозяйничали в его душе почти как дома. Если суметь зацепиться за это «почти», то можно выбраться. Но как же было плохо! И он вдруг понял почему — он притащил за собой в храм целый рой демонов, а для них это самое невыносимое место на земле, они здесь мучаются и в ответ мучают его, побуждая уйти из храма.

И тут в Ариэле проснулся рыцарь — человек, всегда готовый всё преодолеть и совершить невозможное. Он вспомнил, как шёл через горы — день за днём, презирая своё страдание. Сейчас всё-таки полегче. Нет, легче было тогда, потому что тогда он был с Богом. А сейчас? И тут Ариэль молча взревел: «И сейчас тоже!». Сразу же из его груди вырвались спасительные слова: «Господи, помилуй! Господи, исцели!». Стало не легче, а тяжелее, и в тот момент, когда он понял, что сидеть уже не может, он решил, что не только не ляжет, но и попытается стоять. Было очень тяжело, он держался за стену, но всё-таки стоял. Из алтаря слышались суровые возгласы старца, они жгли его осквернённую душу, а может быть сжигали в его душе всю ту скверну, которая так быстро в неё проникла и так легко укоренилась. Когда старец читал Евангелие, его корчило от стыда и чувства собственного недостоинства. А когда услышал: «Примите, ядите…», то рухнул на колени и уткнулся лбом в земляной пол.

Литургия завершилась, Ариэлю, кажется, стало полегче. К нему подошёл старец и, с любовью глядя ему в глаза, промолвил: «Ты сможешь выбраться, ты Божий». Жан под руку привёл Ариэля обратно в хижину, он сразу рухнул на солому. Ад из души не ушёл, но в его тотальном холоде словно появились маленькие островки тепла. Было невыносимо, а стало тяжело. Жан протянул ему кружку с водой и лепёшку. Позавтракав, Ариэль почувствовал нормальный голод и нормальную усталость, парализующая одурь схлынула. Теперь старец посмотрел на Ариэля немного насмешливо и сказал: «Знаешь, что, дорогой, а натаскай-ка ты нам воды с ручья. Сначала на еду, потом огород полей».

К ручью, который был довольно далеко от хижины, Ариэля вывела тропинка. Когда он наполнил два деревянных ведра, ему показалось, что они чугунные. Шатаясь, он побрёл к хижине, а потом ещё и ещё раз. Он едва стоял на ногах, иногда спотыкался, иногда останавливался и отдыхал. Пролежав без движения неделю, он, казалось, утратил всю свою силу, нервное истощение выжало его, как лимон. Надо было восстанавливаться, он чувствовал, что руки и ноги хоть и наливаются свинцом, но становятся подвижнее, понемногу оживают.

Когда-то Ариэль умел молиться непрерывно и сейчас, изнемогая под тяжестью ведер, он пытался вернуть себе этот навык. Получалось ещё хуже, чем с вёдрами. Мысли путались и отлетали от молитвы, он никак не мог настроить душу на устремлённость к Богу, тщетно пытаясь сосредоточиться. Душа хотела спрятаться от Бога, как некогда согрешивший Адам. Ребёнку трудно говорить отцу о любви после того, как он сильно провинился. Пока его подвигло на возвращение к Богу лишь властное слово старца, а в душе по-прежнему царили разлад и шатание.

После обеда старец разрешил Ариэлю поспать, и он с удовольствием провалился в освежающий сон, потом старец призвал на вечернюю службу. Сейчас Ариэлю было в храме уже гораздо легче, хотя слова молитв по-прежнему обжигали, а не согревали душу, ад упирался, не желая из него выходить, но всё-таки по-немногу отступал, теперь его ломало и корёжило в терпимых пределах, но главной бедой было то, что он по-прежнему не до конца был уверен — надо ли ему идти этой дорогой? Он понимал, что прежней невинности уже не вернуть и не знал, к чему же тогда стремиться? Конечно, он помнил о духовном прорыве благоразумного разбойника, но никак не мог поставить себя на его место. Он привык быть хорошим мальчиком, которого отец очень любит, с ролью плохого мальчика, которого отец тоже любит, несмотря ни на что, он никак не мог освоиться. Вдруг он почувствовал, что погибать-то ведь тоже сладостно, что и в этом есть своё упоение, что быть трагически-заблудшим героем, с душой почерневшей от боли, это ведь тоже красиво, и это тоже путь, и не надо никаких особых усилий, чтобы остаться на этом пути, а ведь и в аду тоже жизнь, и почему бы там не жить?

Когда после богослужения старец призвал его на исповедь, в глазах Ариэля не было искреннего раскаяния, лишь жалобная просьба побитой собаки, чтобы её больше не били. Старец это понял и начал осторожно:

— Я знаю, кто ты, Ариэль, Жан рассказал мне. Он рассказал мне о том, что с тобой произошло, и твои богохульные слова он тоже мне передал. Ты быстро сломался, не выдержав тяжести этого мира, впрочем, наш мир ломал и куда более привычных к нему. Теперь тебя надо полностью собирать по частям, но это невозможно будет сделать, если ты сам не захочешь спасения всеми силами души. Ты совершил тяжкий грех… Готов ли ты покаяться в нём из глубины сердца?

— Не знаю… Не могу представить себе жизнь без Бога, но после того, что я увидел и пережил, жизнь с Богом я тоже себе не представляю. Почему Бог позволяет совершаться такому ужасному злу? Как это можно примирить с Божьим милосердием? Где нет сострадания, там нет Бога, и если я перестал видеть Бога в этом мире, так в чём же я грешен?

— В предательстве.

— Но мне кажется, что это Бог меня оставил, а не я Его.

— Бог послал тебе друга, который удержал тебя на краю пропасти, потому что если бы ты погиб с адом в душе, твоя душа там и осталась бы навсегда. Бог послал тебе иерея, перед которым ты стоишь и который готов принять твою исповедь. На твоё предательство Бог ответил тебе милостью. Разве ты не чувствуешь в своём сердце благодарности к Нему?

— Чувствую, — у Ариэля вдруг хлынули слёзы в три ручья.

— Так не время ли попросить прощения за предательство? Ведь ты сейчас стоишь перед Богом.

— Но почему же я больше не вижу Бога?

— А кто твой земной отец, Ариэль?

— Не знаю. Мне ничего о нём неизвестно, я никогда не видел его.

— Но ведь ты же не сомневаешься в его существовании, в каком бы из миров он сейчас не находился.

— Конечно, не сомневаюсь.

— А если ты перестал видеть Бога, где же тут причина сомневаться в Его существовании? Важнее, что Он тебя видит, и ты чувствуешь это. Тебе ведь стыдно?

— Да…

— А это начало раскаяния. Так каешься ли?

— Каюсь, Господи… Какой слабой оказалась моя душа, как легко я ослеп. Господи, исцели меня и прости, — слёзы по-прежнему текли по щекам Ариэля, но он даже не замечал этого.

Старец принял исповедь Ариэля и сказал: «Завтра я причащу тебя. Потом мы обо всём поговорим, а сейчас не время для богословских диспутов. Когда ты вновь соединишься с Богом, твой разум будет открыт для Истины».

* * *

Причастившись, Ариэль, почувствовал ни с чем не сравнимое облегчение. Ад ушёл из его души, лишь изредка напоминая о себе весьма болезненными уколами, но теперь это были нападения снаружи, а не изнутри. Он понимал, что уже никогда не будет прежним, что теперь и половину той душевной чистоты, которая когда-то не стоила ему никаких усилий, придётся отвоевывать, пробиваясь через море грязи и боли. Выжив с Божьей помощью в жуткой схватке со злом, он стал рыцарем Христовым, который умеет не только ловко орудовать мечом. Теперь он знал, что такое ад, знал, как легко силы ада овладевают душой человека, стоит ей отвернуться от Бога. Ощущение своей слабости, своего ничтожества уже никогда не покидало его, и молитва, с таким трудом возвращаемая теперь, воспринималась как дар драгоценный и незаслуженный, а не как один из его личных талантов. Но в голове по-прежнему царил сумбур, он так и не мог понять, как можно совместить господство в этом мире зла и Божье всемогущество.

Они прожили у отшельника ещё неделю, старец каждый день совершал литургию, в которой друзья радостно участвовали. Ариэль полностью восстановил свои силы, не только телесные, но и духовные. Теперь литургия была для него ни с чем не сравнимым счастьем, он чувствовал в душе удивительное действие благодати, дарящей мир и покой. Демоны его уже почти не донимали, он восстановил мир с Богом, принимая теперь Его волю без ропота, хотя по-прежнему — совершенно без понимания. Однажды он сказал старцу:

— Каких только великолепных храмов нет в царстве пресвитера Иоанна. Главные наши храмы — это потрясающие дворцы, жить в которых никогда не удостоился ни один земной владыка, они воздвигнуты из лучшего мрамора, сверкают золотом и драгоценными камнями. Есть и волшебные храмы, например — стеклянный. Он совсем маленький, на первый взгляд в нём может поместиться не больше трёх человек, но сколько бы людей в него не заходило — хоть триста, хоть три тысячи, им никогда не бывает тесно, все стоят совершенно свободно.

— Надо же… — старец удивлённо покачал головой, но Ариэлю показалось, что лесной иерей нисколько не удивлён и не поражён. Рыцарь улыбнулся и продолжил:

— Так вот я хотел сказать, что ваш маленький храм куда чудеснее и поразительнее всех наших великолепных чертогов Господних. Он такой крохотный и бесхитростный, совсем без украшений, да и сложен грубовато, а литургия в нём настолько благодатная, что и не передать. Никогда и нигде я так не переживал литургию, как здесь. Ваш храм — настоящее чудо.

— Это потому, что ты пробился к нему через ад богооставленности и здесь вновь обрёл Бога. А ваши великолепные храмы были для тебя легко доступны, тебе никогда не надо было бороться за возможность молиться там, ты воспринимал эту возможность, как нечто само собой разумеющееся, а ведь припасть к ногам Господним — это далеко не само собой, это счастье, которого никто из нас не заслужил. Теперь ты знаешь об этом.

Ариэль вновь причастился, на сей раз более осознанно и прочувствованно. На исповеди его уже не приходилось за волосы тащить по лестнице грехов. После причастия он подошёл к старцу и попросил его объяснить, почему всё-таки Господь не препятствует торжеству зла в этом мире?

— Что ж, давай поговорим. Теперь ты готов. Нашу веру можно понять, только имея веру, когда пелена с глаз упадёт. Логика ещё никого не вывела из безумия, но Божий человек уже способен воспринимать и понимать Божью логику. Вопрос, который ты задал, принято считать одним из сложнейших вопросов богословия, многие теряли веру, потому что не смогли на него ответить, оказываясь не в силах увязать Божье милосердие и тот ужас, который мы часто видим вокруг себя. А мне кажется, что вопрос этот легче лёгкого, и я не могу понять, почему об этот щит изломано столько копий.

Первый вопрос, на который надо ответить: зачем Бог создал людей? Ответ прост: для любви. Бог создал людей для того, чтобы любить их, и чтобы они тоже любили Его и друг друга. Но вот ведь какая штука: любовь невозможна без свободы, любовь только тогда является любовью, когда человек может и не любить, но всё равно любит. Принудить к любви невозможно, потому что это уже будет не любовь. Бог создал людей свободными именно для того, чтобы они могли любить. Но дело в том, что богодарованную свободу человек может употребить и во зло, на то она и свобода, что человек добровольно выбирает между добром и злом. Вот потому-то зло и существует в этом мире — оно следствие свободы. Бог может уничтожить зло, только лишив человека свободы, но тогда человек не сможет любить, и тогда существование человечества утратит смысл. Итак, свобода — обязательное условие любви, а зло — неизбежное следствие свободы. Вот собственно и всё.

Старец замолчал, немного виновато потупившись, почему-то на его лице не было и тени торжества человека, разгадавшего вселенскую загадку. Ариэль задумчиво молчал, было похоже, что он прокручивает эту схему на уже известных ему примерах, потом его лицо просветлело и он, тихо улыбнувшись, кивнул:

— Всё так просто и так понятно. Зачем Богу нужны бессмысленные существа, не способные делать выбор, не способные принимать решения, лишённые свободной воли? А если сделать людей неспособными на зло, мы ничем не будем отличаться от червей, которые бесцельно копошатся в земле и вряд ли даже догадываются, что они существуют. Не обладая свободной волей, мы не сможем быть счастливыми, при этом не может так быть, чтобы исключительно все люди всегда и во всём выбирали добро. Да ведь и каждый из нас постоянно вносит свой вклад в копилку мирового зла, при этом никто не хочет, чтобы Бог превратил его в бессмысленного червя. Я понял: Бог хочет, чтобы каждый человек сам уничтожил зло в самом себе — добровольно, а Бог поможет. Спаси вас Господи, отче.

— Значит ты вполне удовлетворён этим разъяснением?

— Да, вполне. Мне всё понятно.

— Поразительно. Обычно это разъяснение никого не удовлетворяет и уж тем более не радует.

— Но почему, если оно абсолютно исчерпывающе?

— Потому что логика не снимает боль. Разум человека может всё осознать, а сердце не может смириться с ужасом торжествующего зла. Если бы ты сам совсем недавно не хлебнул этого ужаса, я бы решил, что поспешность твоего согласия говорит о его легковесности.

— Я ничего не забыл, отче. Я всё помню. Изрубленные трупы невинных людей на пепелище всегда будут стоять у меня перед глазами. Ещё страшнее вспоминать лица Гийома и Ансельма, которые превратили безжалостное убийство в весёлое соревнование. На этих лицах я увидел пустоту, граничащую с безумием. Но я помню и о том, во что я сам превратился, когда, отвергнув Бога, горел желанием убивать, и убивать, и ничего больше. Я не могу изменить души тех несчастных рыцарей, но я могу хотя бы попытаться изменить свою собственную душу, избавить её от зла насколько это возможно. И я надеюсь на то, что Бог мне поможет.

— Ты понял главное, Ариэль. Господь тебя не оставил, я очень рад.

— Но почему всё-таки люди продолжают обвинять Бога в том, что сами же и творят?

— Мне кажется, потому что, что они недостаточно сильно переживают грядущую радость Царства Небесного. Бог на земле никому не обещал справедливости. Бог обещает справедливость, и радость, и счастье в Царстве Небесном, где мы получим несказанное, невероятное возмещение за все страдания, через которые мы проходили на земле. Вот там Бог и уничтожит зло — для тех, кто по своей воле выбрал добро. Любой из нас, я полагаю, согласился бы в течение одной минуты терпеть какую угодно боль, если бы за это ему подарили полвека счастья. Но ведь земная жизнь, по сравнению с вечностью, меньше, чем минута, и счастье нас ожидает не на полвека, а навсегда, если достойно выдержим земные испытания. Но некоторые люди, прекрасно об этом зная, всё-таки продолжают говорить, что Бог слишком жесток и несправедлив, поскольку вынуждает нас страдать в земной жизни. Эти люди, хоть и верят в вечную жизнь, но где-то в глубине души воспринимают земное бытие, как единственную реальность. Они не мечтают о Царстве Небесном так, как мечтают о земных удовольствиях, отсюда все разговоры о том, что если бы Бог был милосердным, то уничтожил бы зло. А Бог просто хочет, чтобы мы были его сотрудниками в деле уничтожения зла, и тогда он приведёт нас туда, где зла нет.

— А я до этого своего кошмара уже начал было думать, что зло — это полезная штука, и без него никак не прожить, и уничтожать его на земле не надо. Выходит, я был не прав?

— Не настолько уж и не прав. В том, что ты тогда думал, безусловно есть зерно истины, но твои рассуждения были слишком уж… теоретическими. К злу нельзя относится легкомысленно. Нельзя, устроившись поудобнее в уютном кресте после сытной трапезы, в разговоре с приятными людьми рассуждать о том, что зло полезно. Если ты только что из ада — тогда можно. А до тех пор твои теоретические рассуждения о пользе зла будут свидетельствовать лишь о том, что ты просто не понимаешь, о чём говоришь, либо о том, что ты бездушен, не чувствуешь чужой боли, и в твоём сердце нет ни капли сострадания. Когда пройдёшь через адскую боль, тогда и говори, что это было на благо, а когда сытый человек говорит голодным детям, что голодать весьма полезно, это просто цинизм. Божий замысел о мире надо принять сердцем, которое знает, что такое разрываться от боли, только тогда выводы разума будут взвешенными. Прошу тебя понять, насколько скользкую и опасную тему мы сейчас обсуждаем. Тут достаточно сказать одно лишнее слово, и выводы окажутся губительными для души.

— Отче, я ведь понимаю, что не видел ещё и тысячной доли того зла, которое может твориться на земле, и довольно смутно представляю себе пределы, до которых зло может простираться, но у каждого своя мера того, что он может выдержать, не повредившись рассудком, и я полагаю, что довольно близко подошёл к собственному пределу, а потому считаю, что теперь имею некоторое право осторожно предположить: зло не просто досадный побочный эффект свободы, а нечто имеющее самостоятельную значимость для спасения души. Человек не может спасти душу, если не встретится со злом.

— Тебе не кажется, что это очень опасная мысль? — по лицу старца можно было подумать, что у него заболел зуб.

— Я понимаю опасность этой мысли. Меч тоже опасен, но вот он у меня на поясе, и до сих пор ни один Божий человек не предложил мне зарыть его в землю.

Старец кивнул и начал медленно говорить:

— Я думал об этом всю жизнь. В голове возникали вопросы, казалось бы, неразрешимые, пока наконец, с Божьей помощью, всё не встало на свои места. Начнём с начала. Нам трудно представить себе войну между ангелами и демонами, но мы должны понимать, что это была самая настоящая война — жестокая, страшная, переполненная болью и ужасом. Там не отрубали руки и ноги, не раскалывали черепа, ведь у ангелов нет тел. Но я не сомневаюсь, что боли там хватало. Мы не можем представить себе, каким оружием пользовались ангелы, но это была не партия в шахматы, а именно война со всеми неизбежно сопровождающими войну кошмарами. И война эта шла за самое важное, что только есть в жизни Божьих созданий — за право остаться с Богом, или за право жить без Бога. А ведь чем более значима главная цель войны, тем более ожесточённой получается бойня. Знал ли Бог, создавая ангелов, что среди них заведётся зло, и это приведёт к страшной войне? Но Богу ведь и не надо ничего «знать», «понимать» или «предвидеть». Для Бога нет ни прошлого, ни будущего, для него все события одновременны, значит, едва решив сотворить ангелов, Он уже явственно видел эту страшную войну, видел, что треть его творений сознательно выберет зло и отпадёт от Него. И всё-таки Он их создал, потому видимо, что только так оставшиеся верными две трети ангелов, пройдя через свободный выбор и через войну, которая стала его следствием, смогут стать настоящими ангелами.

И вот Бог решает создать людей. Следующее творение обязательно должно быть более совершенным, чем предыдущее, не было смысла создавать существа слабее тех, которые были созданы ранее. Но что же мы видим? Новые Божьи творения наделены телами, а это значит, что, во-первых, в их жизни будет куда больше страданий, а, во-вторых, куда больше соблазнов и искушений, которые могут привести к погибели души. Иными словами, в жизни людей, по сравнению с ангелами, заведомо по замыслу Господню должно быть больше зла. Ведь почти всё, что мы сегодня называем злом, связано со страданиями тела — голод, холод, болезни и все варианты физической боли. И множество греховных страстей обусловлено именно наличием тела — стремление к материальным благам и удовлетворение самых различных хотений.

— Но ведь корни всех греховных страстей находятся всё-таки в душе.

— Всё правильно, но именно наличие тела открывает множество дополнительных дверей, через которые грех проникает в душу. Очевидно, что человек — существо куда более страдающее и куда более уязвимое для греха по сравнению с ангелом. Трудно поверить, что человек совершеннее ангела. Но это именно так! Человек призван к такому совершенству, которое ангелам недоступно. Лучшие из людей уже достигли этого совершенства. Церковь именует Пресвятую Богородицу честнейшей херувимов и славнейшей серафимов. Ты только вдумайся: земная женщина достигла такого уровня совершенства, какого не смогли достичь даже высшие чины ангельские. А ведь при жизни она познала страшные страдания. Она час за часом смотрела, как в страшных муках умирает на кресте её Сын. Для земной женщины не может быть горя и боли страшнее. И всё-таки она приняла волю Отца Небесного, как высшее благо. Таков человеческий путь к совершенству — через страдания и боль.

— Но ведь всё могло быть иначе, если бы не первородный грех Адама и Евы. Не Божья воля впустила в мир зло, то есть грех и страдания, а извращённая воля человеческая.

— Это так. Бог не сотворил зла. Но надо помнить, что ещё только создавая Адама, Бог уже явственно видел, что первородный грех свершится. Он знал, что путь человеческий будет пролегать через море зла, но всё-таки создал первых людей. Именно тот самый путь, которым идут люди, Бог определил, как ведущий к совершенству выше ангельского, а Бог ничего просто так не попускает.

Итак, мы можем осторожно предположить: путь, на котором больше зла, ведёт к большему совершенству. Зло не просто является побочным эффектом свободы, зло в этом мире необходимо для того, чтобы мы сознательно, через страдания, может быть с большим трудом, от него отреклись. Строго говоря, наш мир только для того и существует, чтобы мы сделали осознанный выбор между добром и злом с тем, чтобы создать мир, основанный на свободе, но лишённый зла — Царство Небесное. Если в этом мире человек не столкнётся со злом, он не сможет сделать выбор в пользу добра. Земной мир, из которого удастся изгнать зло, окажется лишённым смысла.

— А царство пресвитера Иоанна?

— Ваше царство, Ариэль, нежизнеспособно, и, видимо, ваши иерархи это уже поняли. Царство пресвитера Иоанна — материализация человеческой мечты о земном мире без зла. Наши прекраснодушные, но не слишком глубокие мыслители вместо того, чтобы мечтать о Царстве Небесном (и создавать его в себе!), мечтают о совершенном царстве земном, которое невозможно создать, а если бы и удалось, то в нём не было бы смысла, потому что там не будет выбора между добром и злом. Душа человека совершенствуется, закаляется и духовно растёт только в непрерывном противодействии злу. Другого пути нет.

— Что-то не хочется мне воспевать осанну злу после того, что я видел.

— Вот и хорошо, что не хочется, и не надо. Тут есть тонкая грань, которую ни в коем случае нельзя переходить. Однажды я встретил чернокнижника, служителя дьявола, который с ядовитой ухмылочкой доказывал мне, что мы с ним одно дело делаем, что мы союзники, а не враги. Якобы зло и добро — две стороны одной медали, и служить злу так же необходимо и почётно, как и служить добру. Дескать, добро это свет, а зло это тень, а мир без теней был бы скучным и невыразительным. Он ещё сказал, что Бог — Учитель, а Сатана — экзаменатор, то есть он работает на Бога, а вовсе не является его противником. Так вот всё это гнусная, обольстительная ложь, и ничего подобного я, конечно, не утверждал.

Наш Спаситель сказал, что надо прийти и соблазнам, но горе тому, через кого приходят соблазны. То есть тот, кто сознательно становится на дорогу зла, губит свою душу, обрекает её на вечные муки, чего Господь ни одному человеку не желает. Он не нанимает служителей зла в качестве экзаменаторов, потому что Он сам не только Учитель, но и Экзаменатор. Правда о том, что Господь силён обратить зло во благо, то есть даже действия людей, которые желают нам исключительно зла, он делает для нас полезными, если мы способны извлечь эту пользу, но зло таким образом посрамляется, а не принимается к Богу на службу.

Спаситель знал, что Иуда хочет его предать, но не прогнал его от Себя, попустив совершится злу. Но это не значит, что Иуда совершил доброе дело, хотя тот чернокнижник утверждал и это. Дескать, без предательства Иуды не могла быть принесена искупительная жертва, следовательно, Иуда совершил доброе дело. В чём тут ложь? В том, что помыслы Иуды были направлены на зло, а не на добро. Он предал Христа не ради спасения человечества, потому и не имеет в деле спасения никакой заслуги. Даже этот вроде бы красивый образ: «мир без теней был бы скучным», на самом деле сам себя разоблачает. Дело в том, что в Царстве Небесном как раз и не будет теней, потому что там свет исходит не из определённой точки, там свет повсюду, как если бы у нас сам воздух стал светом, то есть мы как раз и стремимся в мир без теней, и скучно там не будет, потому что пребывать в свете — ни с чем не сравнимая радость, которую могут отвергнуть только помраченные души, так они туда и не попадут. И зло — это, действительно, тень по сравнению со светом, ведь тень сама по себе не существует, это всего лишь отсутствие света, а свет существует сам по себе. Свет и тень — сущее и несущее, бытие и небытие. То, чего нет, не может служить тому, что есть. Вставший на сторону небытия — погиб. Зло не есть некий необходимый элемент мироздания, без которого невозможна гармония, зло обречено оказаться вне мироздания в небытии, во «тьме кромешной» и только тогда наступит гармония.

— Но как примирить то, что вы сейчас сказали, с тем, что вы говорили до этого?

— Вот тут-то и тонкость. Надо понимать, что зло отвратительно, но без него этот мир не только невозможен, но даже лишён смысла. Надо всеми силами души отвергать зло и одновременно принять тот факт, что зло существует в этом мире по Божьему попущению. Зло не есть элемент гармонии, но путь к грядущей гармонии возможен только через зло. Адепты зла никогда не могут сознательно служить добру, потому что это противоречит их природе, и тем не менее они помимо своей воли работают на грядущее торжество добра. А Бог будет судить нас именно за намерения, за направленность нашей воли. Иуда не войдёт в Царство Небесное, потому что ничего хорошего он не хотел, а то что получилось в конечном итоге весьма хорошо — это дело Бога, а не Иуды.

Я говорю всё это не для того, чтобы выстроить безупречную теорию, а для того, чтобы примирить человеческую душу с Божьим замыслом. Прежде всего — свою душу, а может быть, и тебе чем-то помогу. Когда мне говорят, что море зла в этом мире не совместимо с милосердием Божиим, мне хочется закричать: «Да поймите же вы наконец, что иначе никак не выковать грядущее совершенство». Море дано нам не для того, чтобы мы в нём утонули, а для того, чтобы прошли по нему, яко по суху. Если не будет моря, мы не научимся ходить по водам, то есть дело, конечно, не в самом хождении, а в том, чтобы стать такими людьми, для которых это возможно.

— Но ведь многие тонут.

— Тонут только те, кто отверг Бога, при этом Его же почему-то и обвиняют в том, что они тонут. Разумный человек, пробуя что-то делать без Бога, вскоре убеждается, что ничего не выходит, и тогда всё начинает делать с Богом. Неразумный человек настаивает на том, чтобы продолжать всё делать без Бога, а когда погибнет — обвиняет в этом Бога. Люди, обвиняющие Бога в том, что вокруг столько зла, никогда не пытались жить с Богом. Они относятся к Богу по принципу: я Тебя отрицаю, мне Твоя помощь не нужна, но Ты виноват в том, что у меня ничего не получается. Люди, обвиняющие Бога, поразительно самовлюблённые существа. Они говорят: «Почему в мире столько зла?» То есть сами себя они считают носителями исключительно добра. А ведь у любого из этих обвинителей можно спросить: «А почему в тебе столько зла?».

— Да, через море зла я, конечно, не прошёл, но та лужа зла, в которую я вляпался, была большой и страшной. И вот вспомнил сейчас лучезарного мальчика, нищего калеку, живущего на пепелище. Злодеи отняли у него всё, а он каждым дыханием своим славит Господа. Он не стал бы таким, если бы в его жизнь не пришло такое чудовищное зло. Его святость родилась именно от столкновения со злом. Не сомневаюсь, что ангелы ещё признают его превосходство. А ведь тогда я просто подумал, что мальчик сошёл с ума от горя. Мы спрашиваем, а где же был Бог, когда творилось такое зло? А Бог был в душе этого ребёнка. Бог смотрел на меня его глазами, а я не видел Его, то есть просто не хотел видеть. Моя душа почернела, потому я и не видел Бога в глазах святого мальчика.

— А знаешь, сколько ещё среди нас таких — умеющих, яко по суху, ходить по морю зла? Мы их просто не видим, а если бы видели, то не роптали бы на Бога.

— Значит, зло в этой жизни необходимо, для того, чтобы мы отреклись от него, возвысились над ним и победили его в себе. Значит, чем больше зла приходит в нашу жизнь, тем больше у нас появляется возможностей для духовного совершенствования?

— Вот тут не горячись. Есть хорошие слова: «На крест не просятся, но и с креста не бегают». Придут в твою жизнь горе и боль — не беги со своего креста, укрепляй свою связь с Богом, и Он поможет тебе всё выдержать и стать лучше. Но никогда не просись на крест, никогда не беги на встречу соблазнам и искушениям, чтобы их героически преодолеть и усовершенствоваться. У каждого есть мера того, что он может выдержать. Бог Сам пошлёт тебе трудности в меру того, что ты сможешь преодолеть. Но если будешь искать трудности и по своей воле стремиться навстречу злу, найдёшь столько зла, сколько тебе не по силам выдержать. А потом будешь сидеть и хныкать: «Как же так, я же был с Богом, а Бог мне не помог». Беда таких «героев» в том, что они не ищут Божьей воли, предпочитая творить свою, при этом думают, что они с Богом, но гордость удаляет их от Бога.

— Как сложно жить в вашем мире, отче. Сколько всего надо учитывать, сколько кругом ловушек, как легко исказить самую правильную мысль.

— А ведь рецепт жизни в этом мире очень прост: смирись и прими Божий мир таким, какой он есть, и чтобы не происходило в твоей жизни, всё принимай, как Божий дар — и радость, и горе.

Ариэль задумчиво улыбнулся, и старец его благословил.

Глава X, в которой друзья узнали, что такое Хаттин

Ариэль и Жан неведомо как оказались в центре страшной бури, солнце померкло, воздух наполнился песком и пылью, которые поднял страшный ветер. Сила ветра была такова, что они едва держались на конях, казалось, что их сейчас закрутит-завертит и поднимет в воздух, лицо и руки секло мелкими острыми камушками. Ничего не видя вокруг себя, они слезли с коней и держались за них, как за единственную опору, а перепуганные кони ржали и в любой момент могли вырваться и ускакать. Такой сильной бури никому из них раньше не доводилось пережить, рыцари надеялись, что она вот-вот кончится, но буря только усиливалась. И тут земля под ними страшно содрогнулась. Потом ещё и ещё раз. Ариэль почувствовал, что толчки идут из самой глубины земных недр, он подумал о том, что земля может сейчас разверзнуться и поглотить их. От всего мира осталась только молитва. Он ни о чём не просил Бога, кроме одного: «Господи, помилуй».

Молитва усиливалась, буря стихла. Вскоре Ариэль заметил, что песок и мелкий камень уже не секут лицо и даже через закрытые веки ощутил, что показалось солнце. Он открыл глаза. Вокруг них была каменистая пустыня, а вдалеке виднелся Иерусалим. Рыцарь ни на секунду не усомнился в том, что это и есть Святой Град, место страданий Христа. Они с Жаном не сказали друг другу ни слова, сели на коней и шагом поскакали к Иерусалиму. Вскоре они увидели, что к ним приближается на коне человек, одетый, как сарацин. Поравнявшись с рыцарями, он остановился и, глянув на них, весело рассмеялся:

— Плащи серые, кресты бурые… Это какой же Орден?

— Орден дураков Господних, — буркнул Жан.

— Судя по вашему юмору, вы не такие уж и дураки, — «сарацин» уже не смеялся, но продолжал очень жизнерадостно улыбаться. — Храмовники, не правда ли?

— Так точно. Братья Жан и Ариэль.

— А меня зовут Михаил, прозвище — Сириец. Хотя кто тут не сириец? Я хронист, самый несчастный человек в Иерусалиме.

— Это почему?

— Хронисту приходится знать больше других, а кто умножает познание, тот умножает скорбь, особенно в нашей нынешней ситуации. Знаете, что, благородные рыцари, поехали сейчас ко мне? У меня есть уютный домик неподалёку от Иерусалима. Сам не знаю, зачем я сегодня собрался в Яффу, срочных дел у меня там нет, готов вернутся и оказать вам гостеприимство. Вы, конечно, первым делом хотите в храм Гроба Господня, но для начала вам стоило бы привести себя в порядок и немного отдохнуть.

— Вы христианин? — опять довольно мрачно спросил Жан, ещё не успевший прийти в себя после бури.

— Не извольте сомневаться. Плохенький, но христианин, — нисколько не обидевшись, сказал Сириец. — На Святой Земле христиане обычно одеваются по-восточному, так что не торопитесь здесь нападать на сарацин, вы можете ненароком перебить последние христианские силы Иерусалима.

— Мы с благодарностью принимаем ваше приглашение, — улыбнулся Ариэль, которому сразу понравился этот весёлый, но явно очень непростой человек.

И вот они уже сидели в прекрасном маленьком саду небольшого домика, по-восточному расположившись на подушках вокруг низкого стола. Рыцари хорошенько вымылись, их одежду Михаил велел служанке постирать, а они облачились в цветастые восточные халаты, которые предложил им радушный хозяин. Подкрепившись мясом и фруктами, они теперь потягивали холодный щербет и блаженно улыбались.

— Таки бури стали у нас в последнее время обычными, хотя раньше столь сильных не наблюдалось, — грустно улыбаясь, сказал Сириец. — И земля дрожит регулярно, чего никто из ныне живущих здесь не может припомнить. Самое страшное — это землетрясение в море — поднимаются гигантские волны и, обрушиваясь на прибрежные селения, сметают всё на своём пути. Всё это — проявление гнева Господня, точнее — предупреждение о том, что христианский Иерусалим погибает.

— Но что же тут у вас происходит?

— После смерти Балдуина Прокажённого палестинские князья словно взбесились, рвут друг у друга власть, готовы в глотки конкурентам вцепиться зубами. Тем временем Саладин скопил несметные силы. Саладин на пороге. В исламском мире все считают его великим воином Аллаха, и вот перед лицом такой опасности наши сеньоры словно вовсе позабыли о том, что они христиане, и погрязли в междоусобицах, к которым так привыкли в Европе. Имя Христово не сходит у них с языка, но в их сердце только безумная жажда власти.

— Но ведь можно всем вместе собраться и, помолившись, призвать людей объединиться вокруг Креста, и убедить князей хоть на время забыть о вражде. Неужели нет на это надежды?

— Боюсь, что надежды уже нет. Каждый из них будет утверждать, что он-то именно и есть самый лучший в мире христианин, а вот остальные — отвратительные властолюбцы. Господь больше не хочет им помогать, Он лишил благословения Иерусалимское королевство крестоносцев. Это было очевидно ещё тогда, когда выяснилось, что единственный наследник короля Амори, Балдуин, болен проказой. Между тем, Балдуин был великим королём и великим рыцарем, он обладал удивительным благородством души, несравненной отвагой и большой государственной мудростью, не смотря на юный возраст. Больше всего поражала в нём невероятная самоотверженность, доходящая до полного самоотречения, он совершенно не думал о себе — только о Христе и о защите Гроба Господня. Под знамёнами такого великого христианского монарха Иерусалимское королевство могло восстать из пепла, он объединил бы вокруг себя всех верных слуг Христовых, и тогда мы разметали бы любые, самые несметные полчища сарацин. Но Господь послал Балдуину проказу. Для него это был крест, который он нёс с истинным смирением страстотерпца, а для Иерусалимского королевства — приговор. Я ещё тогда понял, что Господь оставил наше королевство без благословения, и Балдуин это прекрасно понимал, но всё-таки он сделал всё, что мог, и то, чего не мог. В течение четырёх лет прокажённый король мужественно боролся со своей болезнью, сражался с Саладином и порою весьма успешно, одержав несколько блестящих побед. Когда он уже не мог сесть на коня, он велел носить себя на носилках впереди войска. Даже ослепнув, он продолжал пытаться спасти королевство и облегчить его будущее.

У Балдуина есть сестра Сибилла, король решил, что она должна выйти замуж за сильного рыцаря, который и будет управлять королевством. Выбор Сибиллы пал на Ги де Лузиньяна. Это редкостное ничтожество. Рубака он достаточно храбрый, но управлять людьми совершенно не в состоянии. Полководец Ги совсем никакой, а уж король и тем более, редко встретишь человека настолько бездарного. Король Балдуин уже умирал, когда, окончательно убедившись в ничтожестве Лузиньяна, который превосходил прочих рыцарей только высокомерием и спесью, изменил решение. Балдуин назначил своим наследником тёзку, пятилетнего сына Сибиллы от первого брака, которого называли Балдуинчиком, при регентстве графа Триполи Раймунда.

Но вот король умер, и его воля тут же была растоптана. О Балдуинчике никто и не вспомнил, вокруг Сибиллы составилась партия в пользу Лузиньяна и против Раймунда. Эту партию поддержали Иерусалимский патриарх Ираклий и магистр храмовников Жерар де Ридфор. Они спешно короновали Сибиллу, которая вручила корону своему мужу Ги. Граф Триполи тоже подсуетился, сделав ставку на вторую сестру покойного короля — Изабеллу. Он подготовил коронацию Изабеллы с намерением передать корону её молодому мужу — Онфруа Торонскому. Онфруа, достойный рыцарь, оказался начисто лишён королевских амбиций, он не захотел вписываться в интригу Раймунда, бежал в Иерусалим, усилив собой партию Лузиньяна, а граф Триполи, оставшись в одиночестве, короны уже не домогался.

— А Балдуинчик?

— Он умер через год после смерти своего венценосного тёзки. Бог избавил ребёнка от того, чтобы стать игрушкой в руках интриганов. Так что наш король теперь Лузиньян.

— Но зачем понадобилось провозглашать его королём, если он такое ничтожество?

— За его спиной в первую очередь стоит ваш магистр Ридфор, который, будучи монахом, сам не мог стать королём и решил управлять из-за спины безвольного Ги.

— Но, может быть, оно и не хуже, если Святой Землёй на самом деле будет управлять магистр храмовников? Ридфор — достойный человек?

— Вам виднее, братья храмовники, но честно скажу, что ни от кого не слышал о Ридфоре ни одного хорошего слова. Он очень храбрый рыцарь, храбрый до безумия, но это человек бешенных страстей, он и собою управлять не в состоянии, уж не знаю, как он управляет Орденом, и мне совсем не понятно, как он будет управлять Лузиньяном. Главная страсть Ридфора — лютая ненависть к Раймунду Триполийскому. Вот эта-то ненависть, вызванная личными причинами, теперь и будет определять судьбу Иерусалимского королевства.

— Но вы сказали, что Лузиньяна поддерживает патриарх Ираклий. Может быть, он наставит нового короля на путь истинный?

— Этот наставит. Только смотря в чём. Ираклий и думать не способен ни о чём, кроме женщин, щедро расточая на них пожертвования паломников. На редкость пакостный старикашка.

— Да как вы смеете так говорить о церковном иерархе?!

— Смею! Я знаю, что такое Ираклий! И у меня болит душа от того, что гроб Господень оказался в руках грязного человечка, который в душе давно отрёкся от Христа, если когда-нибудь Его знал.

— Но, может быть, хотя бы граф Раймунд — достойный человек?

— Да я как-то не очень понимаю графа. В нём есть своя сила, своя харизма, но он ведёт себя странно, если не сказать больше. После избрания Лузиньяна, Раймунд отказался поддерживать нового короля. Горячие головы в Иерусалиме тут де начали обсуждать возможность силового захвата графства Триполи и галилейских владений графа. Конечно, это было сущее безумие. Когда над Тивериадой с севера нависали несметные полчища Саладина, крестоносцам самое время было ударить по ней с юга, взять в клещи, так сказать. Тогда крестоносцы окончательно перестали бы быть крестоносцами. Но как отреагировал граф? Он тут же заключил договор с Саладином.

— Неужели такое у вас возможно?

— Вообще-то возможно. Крестоносцы иногда заключают перемирия с сарацинами, а с некоторыми их городами даже и длительное время сохраняют дружеские отношения. Само по себе это ещё не означает вероотступничества. Крестоносцы не могут вести себя на Святой Земле по принципу: «Всех убить», да ведь это и не по-христиански. Наша главная задача — выжить и сохранить Гроб Господень, и если это не требует компромисса в вере, то на политические компромиссы наши идут, и в этом они правы. Но когда Раймунд заключил союз с Саладином, это было похоже на нечто большее, чем обычное перемирие с мусульманами. Во-первых, этот союз был заключён не с каким-нибудь добродушным эмиром, который по большому счёту ничего против христиан не имеет, а с непримиримым врагом Креста, который поклялся сбросить христиан в море. Во-вторых, этот союз был заключён не против других мусульман, а именно против христиан. И не тогда, когда на Святой земле царит относительное спокойствие, а тогда, когда идёт война. Потом я разговаривал с одним мусульманином, который сказал: «Граф усердствует, действуя во благо мусульман, он полагается только на своё богатство и могущество Саладина. Граф предал свою веру». Боюсь, что у этого мусульманина были основания так считать. Честные мусульмане вообще с большой брезгливостью относятся к тем христианам, которые проявляют религиозную беспринципность.

— Теперь крестоносцы считают Раймунда предателем?

— Не все. У него по-прежнему есть не только противники, но и сторонники. Да и я остерёгся бы делать окончательные выводы по вопросу о вероотступничестве графа. Прямых доказательств всё-таки нет. Но какой может быть лидер из человека, над которым тяготеют столь тяжёлые подозрения?

— Но неужели на Святой Земле нет сильных баронов?

— Да сколько угодно. Один Рено Шатильонский чего стоит. Вот этого уж никто не заподозрит в соглашательстве с мусульманами. Он не признаёт никаких договоров ни с кем и режет всех подряд. Рено долго был в плену у сарацин, сильно озлобился, да и до этого имел нрав буйный и неуправляемый, а сейчас превратился в настоящего разбойника. Он презирает всех, ему наплевать кто будет королём, он не обратит внимания ни на какого короля. Рено пытался даже совершить поход на Мекку, что и вообще-то абсурд, а в наших условиях — сущее безумие. Такие бароны и без всякого Саладина погубили бы Святую Землю.

— Но разве нет у вас простых рыцарей, которых можно считать настоящими крестоносцами?

— Конечно, есть. Но они ничего не решают и погоды не делают.

— Вы убили мою душу, — прошептал Ариэль. — Мне приходилось видеть омерзительные европейские междоусобия, когда люди становятся хуже диких зверей, когда нет ни правых, ни виноватых, когда позабыты все законы, Божеские и человеческие. Но я думал, что хотя бы здесь рыцари несут крест священной войны, что эти рыцари — носители света, которые борются с носителями тьмы. Я уже давно не ребёнок и прекрасно понимаю, что в семье не без урода, и я готов был встретить на Святой Земле определённое количество крестоносцев, которые служат своим страстям, а не Христу. Кому-то просто нравятся приключения, кто-то думает только о феодах, иные озабочены лишь удовлетворением своего тщеславия — таких людей неизбежно должно было оказаться среди крестоносцев довольно много, потому что не может быть даже маленького королевства, все подданные которого — святые. Но то, что вы рассказали… Это уже о другом. Получается, что здесь вообще нет святой войны, даже некоторых её признаков обнаружить невозможно. Лузиньян, Ираклий, Ридфор, Раймунд, Шатиольон — все ваши вожди думают о чём угодно, только не о защите Гроба Господня. И это ведь уже не просто грешники, потому что все мы грешники, это самые настоящие безумцы, которых страсти довели до полного разложения. Они не только Христу, они уже и себе-то не в состоянии служить. Они уже и о феодах не могут толком заботиться, и тщеславие своё не могут грамотно удовлетворить. Они все словно сбежали из сумасшедшего дома. Знаете, чего я никак не могу понять? Как можно быть христианином и не быть им одновременно?

— Ответ на этот вопрос — вся история Церкви Христовой, — тяжело вздохнул Сириец. — Церковь давно уже должна была погибнуть от тех самых причин, о которых вы говорите. А она стоит. Не знаете почему?

— Теперь уже боюсь, что не знаю.

— Но вы же не станете отрицать тот факт, что Церковь существует уже вторую тысячу лет, хотя христиане, поверьте мне, никогда не были лучше тех, которых мы видим вокруг себя, а так же в зеркале. Она стоит за счёт того, чего мы не видим. Нет большей загадки, чем человеческое сердце. Смотришь на иного человека и думаешь, что он уже совсем обезумел от страстей, а потом наступает момент истины и оказывается, что Христос в его сердце жил всегда, и образ Божий, пусть и замутнённый, вдруг отчётливо в нём проявляется. И человек, на котором вы не нашли, где клеймо поставить, вдруг на ваших глазах превращается в луч света. А с мнимыми праведниками случается порою обратное. Эти люди любят порассуждать о том, что мир вокруг них погиб в неправде и во зле, что кругом одна грязь, что о чистоте никто даже не помышляет, а потом вдруг наступает момент истины и становится очевидным, что сами они — куски грязи и ничего больше. Так вот не оказаться бы нам с вами, дорогой Ариэль, среди этой категории.

— Понимаю, — сокрушённо кивнул Ариэль. — Ругая других, я вроде бы как себя хвалю. Нет, я на самом деле не такого уж высокого о себе мнения, но если я вижу зло, так не назову же я его добром.

— Разумеется. Вопрос лишь в том, что вам может быть очень нравится рассматривать зло, или вы озабочены иного рода созерцаниями? Вот вы, к примеру, зачем прибыли на Святую Землю?

— Чтобы пострадать за Христа, а если понадобиться, то и отдать за Него жизнь.

— У вас будет такая возможность. В чём тогда проблема?

— Но королевство… ваши вожди…

— А разве Бог доверил вам судьбу королевства или поставил судьёй над его вождями? Вы ещё помните о том, что всё плохое о нашем королевстве узнали от меня, и именно я вам сказал, что в силу этих причин королевство погибнет? Но мудрость Божия неисповедима. На самом деле спасается или погибает не королевство, а души конкретных людей. Может быть, королевству надо погибнуть ради спасения множества душ? Крестовый поход, сколько бы грязи на него не налипло, и даже если он весь уже напоминает поток грязи, имеет великий смысл — он приближает момент истины. Не время ли сейчас каждому из нас озаботиться тем, что именно высветит в нашей душе крестовый поход?

Впрочем, я заболтал вас. Сходите в храм Гроба Господня, пока ещё есть возможность. Пользы будет больше, чем от моей болтовни. А ваша одежда уже просохла.

* * *

Храм Гроба Господня, главный храм всей земли, не выглядел величественным дворцом, он был сложен грубовато и даже немного беспорядочно, но Ариэль сразу почувствовал его бесхитростное, но очень глубокое духовное величие. Внутри царили тишина и полумрак, лишь немногих богомольцев можно было увидеть по углам, хотя, казалось бы, все христиане Иерусалима должны были сейчас в слезах молить Господа о прощении грехов и спасении Святого Града. Ариэль подумал о том, что местные христиане, кажется не особо дорожат этим храмом, и по одной только этой причине обязательно его потеряют. Но он сразу же отогнал от себя эти мысли, нельзя было идти ко Господу с обидой и раздражением на людей, с высокомерием в сердце. Рыцарь вспомнил слова Сирийца о том, что судьба Иерусалима, это судьба конкретных христианских душ, и более всего надлежит печалится о том, что доверено лично тебе, то есть о собственной душе.

Ариэль тихо двигался по храму, осматриваясь вокруг себя, и ему казалось, что его душа растворяется в благодати Божьей. В сердце запели тихие, чистые, светлые слова молитвы, но теперь, после того, что ему довелось пережить, к молитве примешивалась уже изрядная доля горечи, сокрушения о грехах, хотя боли сейчас совсем не было, потому что он пришёл в дом Милостивого Отца. У входа в кувуклию стояла очередь из нескольких человек, чему он только обрадовался, ведь блудный сын, возвращаясь к отцу, должен сначала вознести молитвы на пороге отчего дома, и только потом вступить в радость отца. Там его, действительно, ожидала радость, какая только доступна человеческому сердцу. Здесь лежало тело Господа. Это была мысль, несовместимая с человеческим сознанием. Никто не достоин здесь стоять. Но он вот стоит, и стыд недостоинства не испепеляет его, и горечь ушла. Даже мысль о том, что наш Господь был бесчеловечно казнён, прежде, чем Его положили здесь, сейчас не разрывала сердце, а наполняла его ощущением космического значения голгофской жертвы. Ариэль почувствовал себя в самом сердце вселенной, в средоточии всего огромного космоса, где он находился вместе с Отцом по Его неизреченной милости. Он сделал три земных поклона и, кажется, даже его спина почувствовала, что сгибается перед Повелителем Мироздания. В душе царило ошеломление, он покинул кувуклию с опустошённо-переполненной душой. Вот и сбылась его мечта — он припал к камням Гроба Господня. Реальность оказалась ещё прекраснее, чем мечта о ней, а раньше Ариэль думал, что так не бывает.

О Жане он на всё это время совершенно забыл, а сейчас, увидев его рядом с собой, улыбнулся ему счастливой улыбкой, как брату, вместе с которым они так долго стремились к Отцу, и вот — пришли. Они вышли во двор Храма Гроба Господня. Ариэль решил немного постоять напротив входа, чтобы навсегда запечатлеть в душе этот столь бесхитростный, но такой значительный вид. И тут он услышал у себя за спиной жёсткий и решительный голос: «Саладин захватил Тивериаду, осадил Тивериадский замок, который пока удерживает графиня Триполийская Эшива». Ариэль обернулся и увидел, что к ним размашистыми шагами приближаются три храмовника. Старший, очевидно — командор, разъясняет остальным «текущий момент». Увидев Ариэля и Жана, командор сказал: «Братья недавно прибыли? Срочно идите на Храмовую гору. Орден вместе со всеми христианскими силами Иерусалима выступает в Саферию».

* * *

Привыкший к необъятным просторам царства пресвитера Иоанна, Ариэль удивился тому, как быстро они прибыли в Саферию. Святая земля оказалась совсем небольшой. Хотя, подумал он, всё правильно — святой земли и не может быть много. Переход совершился столь стремительно, что из его души ещё не успела выветрится благодать Гроба Господня, и на все местные военно-политические перипетии он смотрел немного отстранённо, не придавал им слишком большого значения, хотя нельзя сказать, что они совершенно его не интересовали. Вожди устроили совет под открытым небом, чтобы все могли узнать, что происходит. Предстояло решить, что делать дальше. На совете главными спорщиками оказались граф Раймунд Триполийский и магистр храмовников Жерар де Ридфор, а короля Иерусалима словно не существовало, хотя он находился тут же и даже пытался метать глазами молнии, но получалось у него не очень, а что-либо говорить Ги не решался. Раймунд выступил с зажигательной и продуманной речью:

— Мы не должны идти на Тивериаду, нас отделяет от неё безводная пустыня, преодолев которую войско будет измождённым до крайности, а Саладин встретит нас со свежими силами. Нам лучше остаться в Саферии, здесь много прекрасных родников и большие запасы продовольствия. Если же Саладин решит идти на Иерусалим, тогда уже его войско будет измождено переходом, и крестоносцы встретят его бодрыми и свежими. У меня больше, чем у других причин идти на Тивериаду. Саладин вторгся в мои земли, там осаждён мой замок, и в этом замке моя жена. Но я предпочитаю увидеть мои владения разорёнными, а замок разрушенным, чем погубить всю Святую Землю. У Саладина сил в несколько раз больше, чем у нас, нападать на него первыми — это безумие. Итак, предлагаю остаться здесь, перекрывая Саладину проход на Иерусалим.

— Ты просто боишься воевать, предпочитая сидеть в прохладе, попивая вино, и ничего не делать, — язвительно заметил де Ридфор. — Ещё ты очень боишься обидеть своего лучшего друга Саладина. Союз с этим дьяволом во плоти тебе дороже даже собственной жены. Все знают, что ты предатель, потому и не хочешь воевать. Саладин может и не пойдёт на Иерусалим, и что же, мы вот так легко отдадим ему всю Галилею? Нет, слуги Христовы набросятся на султана, как львы, и Галилея будет освобождена.

Раймунд и Жерар ещё долго перебрасывались репликами, но это был довольно бессмысленный обмен оскорблениями, их никто больше не слушал, рыцари обсуждали ситуацию меж собой. Жан сказал Ариэлю:

— Раймунд говорит дело, его позиция грамотно обоснована, а наш магистр словно взбесился, я не понимаю, чего он добивается. Зачем нам лезть на раскалённую сковородку?

— На первый взгляд всё именно так, — ответил Ариэль, — и Ридфором, действительно, движет бешенство, а не здравый смысл. Но в его позиции, как ни странно, есть своё рациональное зерно, даже если он и сам об этом не догадывается. Оборонительная тактика так или иначе приведёт в тупик. Сейчас Саладин откусит Галилею, спокойно и неторопливо её прожуёт, проглотит и переварит. Мы будет радоваться, что он не пошёл на Иерусалим, а он тем временем так же неторопливо откусит, прожуёт, проглотит и перевалит Самарию. Постепенно вокруг Иерусалима сомкнётся кольцо сарацинских владений и оборонять его просто не будет смысла, Святой Град спелым яблоком упадёт к ногам султана. И вот тут безумное бешенство де Ридфора может оказаться очень кстати. Иерусалим можно спасти, только непрерывно атакуя султана, не давая ему пережевать то, что он откусил, обеспечивая ему постоянное несварение желудка, и тогда сарацинское нашествие может постепенно сойти на нет.

— Я смотрю, Ариэль, ты стал неплохо разбираться в наших делах, но, видимо, многого ещё не понимаешь. Если измождённое войско нападёт на втрое превосходящие сарацинские силы, к тому же свежие и бодрые, ты думаешь у нас будет много шансов на успех?

— А ты вспомни, Жан, как рассказывал мне про битву под Антиохией во время первого крестового похода. Крестоносцы, едва держась на ногах от голода, атаковали втрое превосходящие их сарацинские силы, к тому же свежие и сытые. И победили. Так же сейчас, если мы успеем прорваться к Тивериадскому озеру до подхода основных сил Саладина, шансы у нас будут. Если не успеем — останется только умереть с честью, а оставшийся без защиты Иерусалим вскоре падёт. Но ты знаешь, Жан, у Гроба Господня я почувствовал нечто очень важное, может быть, самое важное в жизни, и теперь всё то, о чём мы говорим не имеет для меня слишком большого значения. Господь держит победу в своей руке и отдаст её, кому захочет, исходя из Своих планов, о которых мы не имеем ни малейшего представления. Под Антиохией Господь даровал крестоносцам победу, на которую, по человеческому разумению, не было никакой надежды. Что будет сейчас — не знаю. В одном только твёрдо уверен — свершиться воля Господня. О чём же тогда переживать?

— Может быть, ты и прав, — кивнул Жан.

— Мне кажется, я начал понимать, что такое крестовый поход. Внешне это битвы и осады, стратегия и тактика, но за ними скрывается тонкая духовная материя, которую не все ощущают. Прав был герцог, крестовый поход — это крестный путь, это виа долороса. Тут можно проиграть сражение и спасти душу, а можно выиграть сражение и погубить её. Крестовый поход — это дорога на Небеса. Прорвёмся?

— Прорвёмся, — улыбнулся Жан.

Тем временем бароны закончили обсуждение. Почти все они решили принять совет Раймунда и ждать Саладина в Саферии, перекрывая ему проход на Иерусалим. Разумность этого плана была столь очевидна, что в результатах обсуждения можно было не сомневаться. Был уже поздний вечер, рыцари ставили шатры и укладывались спать под скрип зубов Жерара де Ридфора, на которого искоса поглядывали, как на сумасшедшего, но никого больше не волновало, что он думает и чего хочет. Однако, Ридфора недооценили.

Посреди ночи Ариэля разбудил звук рожка.

— Что это? — растерянно спросил он у Жана.

— Сигнал тревоги. Видимо, мы всё-таки выступаем.

Они вышли из шатра, многие рыцари уже поднялись, все были растеряны, никто ничего не понимал. Спрашивали друг друга, что стряслось. Тогда один рыцарь, уже облачённый в доспехи, сказал:

— Ридфор всё-таки убедил короля Ги, что надо идти на Тивериаду.

— Но ведь мы уже решили, что не пойдём туда.

— Приказ короля, мой друг, приказ короля, — рыцарь улыбнулся так, словно у него неожиданно заболел зуб, но он решил не обращать на это внимания.

— Да свершиться воля Господня, — задумчиво сказал Ариэль.

Крестоносцы отправились в путь ещё до зари. Кто-то ворчал, но большинство не говорили ни слова. Воодушевления в крестоносном воинстве совершенно не чувствовалось, над ними витала тень обречённости. Ариэль и Жан вместе с храмовниками шли в арьергарде. Среди рыцарей Храма не раздалось ни одного слова ропота, их лица были суровыми и сосредоточенными. Храмовники привыкли к железной дисциплине, выполняя приказы без единого слова, а самым привычным был для них приказ пойти и умереть. Не те это были люди, чтобы рассуждать о том, сколько смысла в боевой операции, и много ли будет шансов выжить. Не за тем они вступили в Орден, чтобы одерживать красивые победы, которыми потом можно будет гордиться. Они пришли сюда, чтобы умереть за Христа и, судя по всему, их никто не собирался лишать этой возможности. На душе у Ариэля было легко и спокойно, он чувствовал себя счастливым среди этих суровых, но таких родных и понятных ему людей. Здесь не надо было ничего говорить, здесь каждый был готов принять то, что будет, как Божью волю.

Рассвело, солнце припекало всё сильнее, и тогда появились летучие отряды сарацин. Они стремительно приближались к арьергарду, осыпали его дождём стрел и так же стремительно исчезали. Стрелы из лёгких сарацинских луков лишь с самого близкого расстояния могли пробить рыцарскую кольчугу, а слишком близко стрелки не решались приближаться, но они могли попасть в руки, в ноги, в незащищённые части тела лошади, да и кольчуги у храмовников были разного качества, и луки у сарацин порою встречались посильнее, так что иногда им удавалось пробить кольчугу. Время от времени Ариэль слышал рядом с собой приглушённое рычание раненых, криков боли и стонов от храмовников, конечно, трудно было дождаться. Ранения, как правило, были лёгкими, в глаз никому не попали, и никто из строя не выбыл.

Сарацины, похоже, и не надеялись нанести храмовникам сколько-нибудь серьёзный урон, имея другую задачу — спровоцировать их на боестолкновение. Если у кого-нибудь из рыцарей не выдержат нервы, и они бросятся вдогонку за сарацинами, догнать их они всё равно не смогут, но неизбежно погибнут, оторвавшись от основного войска. Рыцари были хорошо знакомы с сарацинской тактикой заманиваний и прекрасно понимали, на что подбивают их враги, так что не торопились доставить им это удовольствие, но нервы-то у рыцарей, в отличие от кольчуг, не были железными. Ариэль почувствовал, что в его душе закипает глухое бешенство. Тащиться под обстрелом, словно безропотная овечка, не отвечая врагу на нападение, казалось невыносимым. Сарацинские лучники потешались над рыцарями, как хотели, и они вынуждены были играть роль мишеней. Тут не трудно было сорваться, и всё-таки броситься вдогонку за ускользающим врагом, и погибнуть безо всякого смысла. А если бы все так сорвались, то войско крестоносцев никогда не покинуло бы пустыню. Они держались, не отвечая врагам, но нервное напряжение из-за этого нарастало, рыцари психологически выматывались, потихоньку поджариваясь на огне собственного бешенства.

Солнце между тем всходило всё выше и становилось всё более немилосердным. Конечно, у них была с собой вода в бурдюках, но её запас был ограничен, к тому же вода быстро стала горячей, даже обжигающей, и совсем не утоляла жажду. По спине Ариэля текли непрерывные потоки пота, организм постепенно обезвоживался, и сделать несколько лишних глотков воды означало лишь сделать потоки пота чуть более обильными. Пот, стекая струями со лба, заливал и разъедал глаза, вытирать их под шлемом было не особо удобно, порою он просто слеп, когда жжение в глазах становилось невыносимым, и думал о том, какой лёгкой добычей был бы он сейчас, если бы начался бой. Но это было ещё только начало. Кольчуга всё больше раскалялась на солнце. Конечно, она была закрыта плащом, иначе давно бы уже превратилась в облегающую тело сковородку, но плащ не мог полностью уберечь её от солнечных лучей и всепроникающей жары. Горячий металл жёг уже и через рубашку, и ничего нельзя было с этим поделать — сняв кольчугу, рыцарь становился лёгкой добычей для сарацинских стрел. Непрерывно струящийся и быстро высыхающий пот постепенно покрывал кожу соляной коркой, всё тело невыносимо зудело, а почесаться через кольчугу было весьма затруднительно.

Вокруг них простиралась бесконечная раскалённая пустыня, здесь не росло травы, не видно было ничего живого — ни один скорпион не высунется из-под камня под смертоносные полуденные лучи солнца. Люди, в отличие от скорпиона, совершенно не приспособленные к условиям пустыни, здесь просто не могли находится, а если учесть, что они к тому же были в раскалённых кольчугах, то, наверное, и скорпионы плакали от жалости, выглядывая на них из-под камней.

Ариэля постепенно охватывала дурнота, круги плыли перед глазами, разум мутился, воля казалась парализованной. Он едва держался в седле, уже ничего не соображал, только периферийным зрением улавливая едущих рядом рыцарей, механически держался вровень с ними. И тут сарацинские лучники, решив, что рыцари уже достаточно пропеклись, устроили куда более наглый налёт. Теперь они уже не провоцировали рыцарей на преследование и не пытались вымотать их нервы, а целенаправленно выбивали живую силу крестоносцев. Стреляя с расстояния уже довольно близкого, они получили неплохие результаты — то один, то другой храмовник падал — убитым или раненным — почти не имело значения, это всё равно означало смерть. Раненым никто не мог оказать помощь, для этого войску надо было остановится, что означало смерть для всех.

Ариэль обречённо продолжал тащиться вперёд и сам не понял, как оказался на земле. Сарацинская стрела попала в шею лошади. Он сильно ушибся о камни, но почти не обратил на это внимания, встал и пошёл вперёд пешком. Над ухом он услышал голос Жана, доносившийся словно откуда-то издалека: «Пройдёшь часок, потом я уступлю тебе лошадь, будем ехать по очереди». Едва Жан успел это сказать, как приглушённо рыкнул — сарацинская стрела попала ему в ногу. Увидев это, Ариэль даже усмехнулся: «Ты уже не уступишь мне лошадь, видимо, это была плохая мысль». Падение с лошади, как ни странно, вывело Ариэля из болезненного оцепенения, он даже немного взбодрился. Конники рядом с ним ехали со скоростью пешехода, ему не трудно было идти вровень с ними, а ноги за день не устали.

Жара понемногу начала спадать, и тут они увидели впереди высокие холмы. Кто-то сказал: «Хаттин». Все сразу чуть повеселели и прибавили хода. Страшный переход через пустыню был позади, но вода у всех уже заканчивалась, а новую ещё только предстояло найти. Неожиданно войско свернуло в сторону, храмовники в арьергарде не вполне понимали, что происходит, но тут они увидели руины большой крепости. Тогда всё стало ясно — там должны быть колодцы. Храмовники уже видели, как авангард бросился на поиск колодцев, но вскоре они услышали вопли отчаяния. Втянувшись следом за всеми в руины крепости, рыцари Храма узнали, что колодцы здесь, действительно, есть, но они пусты — в них нет ни капли воды. Кто-то рядом рассказывал: «Магистр де Ридфор предлагал дойти до Галилейского озера, ведь здесь уже совсем недалеко, но граф Триполи ответил, что войско совершенно вымотано и не может идти дальше, надо свернуть к Марескальцию, где есть колодцы, ну и вот они вам — это колодцы». Ариэль помог Жану слезть с коня, извлёк из ноги стрелу и сделал перевязку. Они устроились в тени под стеной, Жан спросил:

— Как думаешь, смогли бы мы сегодня дойти до Галилейского озера?

— Может и смогли бы, хотя люди уже и правда в сёдлах не держались после такого перехода. Но теперь уже никого не поднять, люди получили если не воду, то хотя бы тень. До раннего утра никто с места не сдвинется.

— Самое скверное в том, что мы не знаем, где сейчас Саладин. Ночь без воды мы выдержим, а утром можем быстро выйти к озеру. Только если Саладин не встанет у нас на дороге.

— Только если… — усмехнулся Ариэль. — Давай-ка спать.

* * *

Ариэль проспал всего пару часов и проснулся среди ночи. Жажда пока ещё не сильно мучила его, и усталость, которую принёс кошмарный переход через пустыню, довольно быстро схлынула, но нервы его были взвинчены настолько, что спать он совершенно не мог. Ариэль решил прогуляться и вышел за территорию лагеря. Над вечным покоем пустыни в полумгле светила только луна. Этот лунный пейзаж был очень далёк от бурления человеческих страстей, присутствие Бога здесь ощущалось по-особому, и из сердца сама по себе потекла молитва, нервы понемногу успокаивались, душа питалась безмолвием пустыни, словно манной небесной.

И тут он заметил шагах в двадцати от себя скрюченную человеческую фигурку. Этот человек словно копался в грядке, заботливо сажая в землю семена. Ариэль не торопясь подошёл к человеку, который оказался храмовником. Тот уже закончил свои «посадки» и старательно ровнял песок над ними.

— Что ты делал, брат? — спокойно полюбопытствовал Ариэль.

— Только не говори никому, а то тут такое начнётся, — так же спокойно ответил храмовник.

— Разумеется, не скажу, ведь это твоё личное дело.

— Да в том и проблема, что дело совсем не личное. Я закопал здесь Животворящий Крест Господа нашего Иисуса Христа. Хорошо, что ты пришёл, пусть об этом знает кроме меня ещё один человек. Но больше никому не говори, они сразу бросятся откапывать Крест. Они думают, что Крест поможет им во время сражения. Они плохо понимают, что помогает не дерево Креста, а сам Христос. А присутствие Христа среди нас никак не зависит от того, где Крест.

— Ты хорошо мыслишь, брат, — проникновенно сказал Ариэль. — Но зачем закапывать Крест? Он, во всяком случае, не помешал бы нам.

— Завтра мы все умрём и, если Крест не спрятать, он достанется на поругание сарацинам. А ведь это самая великая святыня христианства, нельзя допустить, чтобы его осквернили.

— Значит, ты уверен, что мы потерпим поражение?

— Нет, не поражение. Просто нас всех убьют. Или почти всех. Видишь вот этот холм? Его называют Хаттин. Запомни это слово. Наш крестовый поход закончится здесь. Потом придут новые крестоносцы, и я не знаю, где закончится их поход, может быть, он и не закончится. А для нас ворота на Небо открылись под Хаттином. Посмотри наверх. Разве не видишь?

— Не вижу, — улыбнулся Ариэль.

— Тогда прислушайся. Ты слышишь, как поют ангелы? Это радостная песня. Скоро они примут наши души. А Кресту Господню ни к чему быть игрушкой человеческих страстей. Нехорошо это, неправильно.

Ариэль кивнул. Ему очень захотелось обнять прекрасного брата, которого он видел впервые в жизни, но вместо этого он посмотрел на него с любовью и просто сказал: «Стоило бы поспать ещё несколько часов до рассвета».

* * *

На рассвете крестоносцы строились в походные порядки, надеясь за несколько часов выйти к Галилейскому озеру. Эти надежды рухнули сразу же, когда сначала один, а потом другой сержант упали, пронзённые стрелами. Сарацины били с очень большого расстояния и попадали редко, да они, похоже, не особо и старались попадать — это было своего рода утреннее приветствие. Присмотревшись, крестоносцы увидели, что все проходы между горами, которые вели к озеру, плотно забиты сарацинами. Саладиново воинство не торопясь выползало навстречу крестоносцам. Теперь к озеру можно было пройти только, выиграв сражение, а выиграть сражение измучанные жаждой люди, не имевшие ни глотка воды, не могли, это поняли все и сразу. Ариэль увидел вокруг себя множество искажённых отчаянием лиц, воздух наполнился проклятиями, иногда звучали молитвы, больше напоминавшие вопли. Никто уже не строился, одни замерли в оцепенении, другие лихорадочно метались, команд никто не отдавал.

И тут произошёл второй акт трагедии — обезумевшие от жажды пешие сержанты беспорядочно побежали в сторону гор, видимо, надеясь найти там родники. Эта безумная толпа стала прекрасной мишенью для сарацинских лучников. Сержанты, броня которых была гораздо слабже рыцарской, сотнями и тысячами падали под градом сарацинских стрел, до гор не добежал ни один, они так и не узнали, есть ли там родники. Рыцари, при всём желании не имевшие возможности остановить это паническое бегство, наглядно увидели, сколько стоит паника. На их глазах было хладнокровно и методично перебито едва ли не две трети войска крестоносцев. И тут над рядами рыцарей прозвучало грозное рычание Жерара де Ридфора: «Рыцари Храма! Строимся в боевые порядки! Босеан!» Строится тут же начали все: и храмовники, и госпитальеры, и королевские рыцари, хотя короля Ги до сих пор не было слышно, да и граф Раймунд не торопился отдавать приказы. Естественно, выполнялись те команды, которые отдавались. Ридфор продолжал рычать: «С боем прорываемся к озеру! С нами Бог!».

Рыцари окончательно пришли в себя, преодолев отчаяние. Безнадёжность ситуации лишь добавила им куража. Все осознали, что Ридфор говорит дело, больше не было смысла взвешивать шансы на победу, оставалось лишь атаковать. Войско крестоносцев, теперь и вовсе ставшее крохотным по сравнению с несметными полчищами Саладина, с боевыми кличами набросились на сарацин. У половины рыцарей уже не было коней, они пали либо от жажды, либо под стрелами, но конная шеренга, которую всё же удалось выставить, была внушительной и натиск её был страшен. Рыцарская конница, врезавшись в сарацинские ряды, сразу же смяла авангард, фактически полностью уничтожив его копьями, мечами и копытами коней. Но сарацины не побежали, да и бежать им было особо некуда — за спиной они имели горы, прорезанные лишь узкими тропинками. За последние полвека сарацины неплохо научились противодействовать тяжёлой рыцарской кавалерии. Остановить её было невозможно, но, пожертвовав авангардом и увидев, что первый натиск начинает захлёбываться, они уже знали, что делать — не пытаясь пробивать рыцарские доспехи, они били секирами на длинных древках по незащищённым ногам лошадей. В общей свалке рыцарю было очень сложно удачно упасть с лошади, удачно встать — тем более затруднительно. Атака конницы в конечном итоге захлебнулась, обратно схлынуло не больше половины атаковавших. Но едва лишь немного опомнившись, рыцарская конница вновь бросилась в атаку, второй её натиск был таким же всесокрушающим и в общем-то успешным — вновь были сметены тысячи врагов, рыцари показали себя во всём блеске, но опять вынуждены были откатиться — на месте каждого павшего сарацина вырастало трое новых.

Ариэль, как безлошадный, стоявший пока в резерве, прикидывал. У Саладина около двухсот тысяч воинов. У крестоносцев после повального бегства и гибели большинства сержантов, в лучшем случае осталось тысяч тридцать. Рыцарская конница уже перемолола силы сарацин превосходящие крестоносцев раза в два, то есть рыцари уже одержали победу, достойную того, чтобы о ней помнили века, но теперь они вымотаны и выбиты, а у султана ещё больше ста тысяч свежего войска, не принимавшего участия в сражении, и воды у них вдоволь.

После второй атаки на лошадях оставалась лишь горстка рыцарей. Ридфор и Лузиньян теперь решили бросить в бой разом все силы. За тонким конным строем, который опять врубился в сарацинские ряды, шли пешие рыцари — страшные, почти неуязвимые, рубящие врагов, как капусту. Ариэль впервые ощутил себя частицей единой, мощной, неодолимой силы, сметающей всё на своём пути. Они продвигались вперёд по трупам врагов, через фонтаны крови, поражая всё живое, что дерзало перед ними шевелиться. Они уже не были людьми в собственном смысле слова. Ариэль вспомнил боевых муравьёв и понял, чем они стали — разум совершенно отключился, в них работали только мощные рефлексы. Такой натиск не может длиться вечно, они уже смяли ещё одну армию, равную им по численности, но постепенно оказались в окружении ещё нескольких армий. Уже никто не наступал и не отступал, началась общая свалка, каждый, увидев перед собой врага, поражал его и тут же, увидев следующего, опять поражал. Солнце жарило теперь в полную силу, страшный зной обрушился на закованных в латы людей, которые были измучены жаждой до самой крайности. В обычных условиях человек, организм которого обезвожен до такой степени, вообще не сможет стоять на ногах, а они рубились час за часом, не теряя боевого пыла. Казалось, адская жара только увеличивает их боевую ярость, а раскалённый воздух превратил их из людей в существа другого порядка. Как псы, вывалив иссохшие языки, они продолжали рубиться, ничего не соображая, ничего не видя — перед глазами давно плыли разноцветные пятна, но они угадывали врагов звериным чутьём и поражали с безупречной точностью. Каждый продолжавший сражаться рыцарь уже вышел за пределы человеческой личности, он делал то, на что человек, оставаясь в теле, вообще не может быть способен, тело уже должно было валяться без сил, но воля, преодолевшая предел человеческих возможностей, продолжала ими управлять.

Вдруг сарацины начали отходить, даже бежать, а рыцари стояли с высунутыми языками, не решаясь поверить в победу. Это действительно не была победа. Сарацины подожгли сухой кустарник, и ветер понёс в сторону крестоносцев густые чёрные клубы дыма. Они давно уже дышали не воздухом, а расплавленным зноем, но теперь оказались внутри чёрной мглы, дышать которой не могли даже они. Многие рыцари начали задыхаться и падать, другие, Ариэль в том числе, побежали вперёд, чтобы вырваться из дыма, и угодили прямо в огонь. Ариэль помнил, как шёл через огонь, как вырвался из него и, увидев сарацин, вновь набросился на них. Он помнил, как продолжал рубиться, а потом увидел перед собой… горный водопад — словно лавина прозрачного хрусталя низвергалась с горы, от неё веяло прохладой и жизнью.

* * *

Когда Ариэль очнулся, вокруг была кромешная темнота. Через несколько мгновений он понял — это потому, что его глаза закрыты. Он попытался их открыть, но не получалось — высохшая кровь слепила ресницы. Он потёр глаза рукой, они кое-как открылись, и тогда он увидел, что лежит в тени под скалой, вокруг него — рыцари Храма — кто сидел, кто лежал. Рядом был Жан.

— На, попей, — Жан протянул Ариэлю глиняную кружку с водой. Ариэль лихорадочно выпил тёплую мутную воду и стал понемногу приходить в себя.

— Где мы? — спросил он Жана.

— В плену, — безразлично сказал Жан. — Вода — от саладиновых щедрот, её достаточно, пей сколько хочешь, вон — несколько бочек стоят.

— А где водопад?

— Какой водопад? — сначала не понял Жан, а потом понимающе кивнул. — Видимо, у тебя были галлюцинации перед тем, как ты потерял сознание. Не удивительно. У меня, перед тем, как я отключился, тоже какие-то пальмы мелькали перед глазами, хотя их тут и близко нет.

— Значит, нас разбили?

— Разумеется. Мы сделали, что могли. Даже в несколько раз больше, чем могли. Храмовники, все как один, дрались до последнего, убить сарацины смогли не многих, большинство наших сражались, пока не потеряли сознание. Поэтому сегодня у султана так много пленных храмовников — наших брали в бессознательном состоянии. Я уже сосчитал, здесь 230 братьев — без малого целый боевой монастырь.

— А вожди?

— Граф Раймунд бежал с поля боя, хотя тут и бежать-то вроде было некуда, уж не знаю, как и лазейку нашёл. Барону Рено Шатильонскому султан отрубил голову — этого разбойника он не мог помиловать ни при каких обстоятельствах. А вот Лузиньяна и Ридфора, которые тоже попали в плен, султан, как ни странно, помиловал и отпустил. На Лузиньяна нам плевать, а вот по поводу помилования Ридфора братья ворчат.

— Ты думаешь, он предатель?

— Конечно, это первое, что приходит на ум, но я, откровенно говоря, не верю в предательство Ридфора. Нашего магистра много в чём можно упрекнуть, но это железный человек, такие не предают. Думаю, что султан специально отпустил его, чтобы опозорить Орден, бросить на него тень. Саладин очень хитёр и коварен.

— Почему здесь только храмовники?

— Светских рыцарей уже отвезли в Тивериадский замок, они там будут сидеть, пока за них не заплатят выкуп.

— А что будет с нами?

— Убьют, — вяло усмехнулся Жан. — Храмовники никогда не выкупают своих пленных, и султан это знает. Так что нас прикончат — без вариантов. Впрочем, есть один вариант — тем, кто отречётся от Христа султан сохранит жизнь. Если хотя бы несколько храмовников примут ислам, для Саладина это будет куда больший праздник, чем сама победа.

— Ну щас, — буркнул Ариэль.

— Вот и братья так настроены.

Ариэль сел, прислонился спиной к скале и огляделся. Оказывается, болтали языками тут только они двое. В маленьком лагере пленных храмовников царило молчание. Это молчание было очень мирным, атмосферы нервного напряжения здесь совсем не чувствовалось. Одни лежали с закрытыми глазами, расположившись поудобнее, с тихими улыбками на губах, словно невинные дети в колыбелях. Другие сидели, сосредоточенно глядя перед собой, и на их лицах читалось искреннее сокрушение, как на исповеди, видимо, они каялись Богу в своих грехах. Другие молились, стоя на коленях лицом к востоку, и в их глазах, казалось, отражается Царство Небесное. Ариэль увидел рыцаря, который накануне сражения закопал в пустыне Крест Господень. Он и тогда говорил, что слышит ангельское пение, а сейчас он смотрел в небо на восток, и его лицо было совершенно счастливым, а губы беззвучно шевелились, словно теперь он уже подпевал ангелам. Ариэль понял, что находится в обществе самых счастливых людей на свете, его лицо просветлело, и он тоже почувствовал себя таким счастливым, как никогда. Они оставили за спиной все человеческие страсти, земные неурядицы теперь не имели для них никакого значения. Всё то зло, которого было немало в их жизни, осыпалось, как высохшая грязь, а души тихо и мирно светились. Ариэль явственно увидел перед собой оправдание земного бытия, оправдание боли и зла, через которые они всё-таки пробились сюда — на взлётную площадку в Небеса. Вот в чём цель и смысл жизни и высшая радость, ради которой стоило вытерпеть какое угодно зло. Их крестовый поход завершился величайшей победой, плоды которой пребудут в вечности. А что сейчас празднуют сарацины? Их победа — это пыль на ветру.

— Мне даже неловко находится в таком прекрасном и возвышенном сообществе воистину святых людей, — улыбнулся Ариэль, взглянув на Жана. — Всё-таки земная жизнь — непостижимая штука. Кто бы видел нас полдня назад — бесчеловечные мясники, ожесточённые убийцы, залитые кровью врагов, бездумные машины смерти, несущие только боль и страдания всем, кто встал на их пути. Мы ставили перед собой высокие цели, но ведь грешили-то мы гораздо больше других людей. Мы буквально купались во зле, как в родной для нас стихии. Почему же именно мы оказались сейчас ближе всех к Небу? Как так вышло, что именно для нас Христос стал дороже всего на свете? Иной торговец за всю свою жизнь никого не убьёт и боли никому не причинит, он занимается безобиднейшим делом, с милой улыбкой пересчитывает монеты, а в душе у него — помойка, и Христос для него ничего не значит. А мы всю жизнь купаемся в грязи, и наша греховность просто бьёт в нос своим мерзким запахом. Каким непостижимым образом наши души оказываются чище, чем души торгашей? Почему самые высокие идеалы находят свою обитель в среде именно тех людей, для которых зло — повседневность? Почему подлинное благородство души рождается именно среди тех, кто вынужден убивать? Почему Бог дарит мир носителям самого немирного ремесла?

— Потому, что они всегда готовы жертвовать собой, дорогой Ариэль. Наверное, поэтому.

Тут они неожиданно услышали звучный глубокий голос: «Прекрасные братья, прошу послушать меня». Рослый седой командор с лицом, иссечённым шрамами, встал перед всеми, видимо, желая сказать что-то очень важное:

— Не сомневаюсь, что все здесь готовы умереть за Христа. Не для того мы прошли через боль и страдания, чтобы отречься. Но не будьте слишком самонадеянными, братья. Мы ещё пока не на Небе. Мы только на пороге Неба. В последний момент душа может дрогнуть, ослабеть и уста помимо воли произнесут слова отречения. Так случается с гордецами, которые слишком уверены в своей твёрдости. Не думайте сейчас, что Господь даровал вам хорошую смерть. Этого ещё не произошло. Думайте о том, что Господь может вам её даровать, если вы будете всецело уповать на Него, не полагаясь на собственную твёрдость и храбрость. И не думайте, что мы заслужили хорошую смерть. Никто из нас, грешных рыцарей, хорошей смерти не заслужил. Но Господь всё же может нам её даровать, несмотря на наше недостоинство. Поэтому, братья, давайте все вместе дружно помолимся о том, чтобы Господь укрепил наши души.

Командор встал на колени лицом к востоку, все братья дружно с военной слаженностью последовали его примеру. Командор громко и отчётливо читал молитвы, братья шёпотом их повторяли. Командор называл грехи, которые могли быть свойственны храмовникам, и все вместе в них каялись, при этом каждый вспоминал что-то своё. Ариэль вспомнил своё самоуверенное «ну щас» и покаялся перед Богом в грехе гордыни.

Совместная предсмертная молитва храмовников была прекрасна — мужественная и бесхитростная, без тени фальши, она помогла всему боевому монастырю слиться в единую душу. Не сказать, что всем было одинаково легко. Рыцари вполне осознавали, что предстоит последний, самый важный шаг, и этот шаг будет трудным. Когда молитва закончилась, и все разошлись по своим местам, Ариэль заметил, что на лице одного совсем юного рыцаря отражается мучительная тревога. Он решил поддержать мальчишку, подсел к нему и просто спросил:

— Не хочется умирать?

— Совсем не хочется. Я ведь ещё и жить не начал, — честно ответил юноша, потупясь.

— Понимаю, — Ариэль постарался сказать это как можно доброжелательнее. — Жизнь — хорошая штука, и расставаться с ней трудно. Переход в другой мир — это так ответственно, что тут невозможно не боятся. Совсем не чувствуют страха смерти разве что святые, а мы ведь не святые. Но, поверь мне, в том, чтобы прожить на этой земле как можно дольше, нет никакой цели и никакого счастья. Господь всех нас послал в этот мир с заданием. Одни долго не могут его выполнить, поэтому и живут долго, может они не очень хорошо справляются, или задание у них большое и сложное. А другие выполняют своё задание ещё молодыми и уходят. Что тут плохого? Мне не хотелось бы жить долго, хотя, конечно, как Господь решит, но сегодня сам Господь предлагает всем нам переход в мир иной. Лично я этому рад.

— Извини, брат, но поверить в это трудно.

— Я скажу тебе то, во что будет ещё труднее поверить. Некоторое время назад мне предложили испить из чудесного источника. Тот, кто выпьет той воды, не умрёт в течение трёхсот лет. Я отказался.

— Кто ты, брат? — юноша с изумлением посмотрел на Ариэля.

— Рыцарь пресвитера Иоанна. Слышал про наше царство?

— Конечно, слышал, — изумление совершенно вытеснило из души юноши тревогу и страх. — Расскажи, как там всё у вас?

— В нашем царстве есть много такого, что показалось бы вам поразительным. Например, у подножия горы Олимп есть роща, где бьёт прозрачный ключ, вода которого источает ароматы всех специй на свете. Запах этой воды меняется каждый час. Если кто в течение трёх недель, соблюдая строгий пост и пребывая в молитве, троекратно отведает из этого источника, то никогда уже не будет страдать никакой болезнью и в течение всей жизни будет выглядеть так, словно ему 33 года.

— Должно быть, все подданные вашего царства испили из этого ключа?

— Некоторые испили, но далеко не все и даже не большинство.

— Но почему?!

— Мы понимаем, что Бог посылает нам болезни во благо, очень часто болеть куда полезнее, чем быть здоровым. Конечно, и лекарства от Бога, и этот источник Бог сотворил для людей, и в том, чтобы воспользоваться этим средством от болезней, нет ничего плохого. Христианин, однако, пытается понять, что будет полезнее для спасения его души — болезнь или исцеление? Это очень тонкий и сложный выбор, и делают его по-разному. Но ведь и вся жизнь человека — это постижение Божьей воли, попытка понять, что хочет Бог лично от меня, а хочет Он всегда того, что мне на благо, а мне, может быть, на благо болеть.

— А у нас к такому источнику ломанулись бы все без исключения люди из самых дальних пределов земли, а потом кто-нибудь захватил бы источник и поставил бы там целое войско для его охраны. И продавали бы эту воду за огромные деньги, и убивали бы друг друга за бутылку этой воды.

— А ты не наговариваешь на свой мир? Может быть и у вас люди по отношению к этому источнику вели бы себя по-разному?

— Может быть. Мы действительно иногда думаем о себе хуже, чем мы есть. Но расскажи ещё что-нибудь.

— В пределах царства, обращённых к югу, есть большой остров, на который Господь проливает дождём манну небесную, которой питаются местные жители, а другой пищи у них нет. Они не обрабатывают землю. Эта манна имеет такой же вкус, что и та, которую собирали сыны Израиля во время исхода. Островитяне не знают ни ненависти, ни зависти, никогда не ссорятся друг с другом. Все жители нашего царства очень дружелюбны по отношению к друг другу, но эти, наверное, самые дружелюбные. Они живут по 500 лет. Каждые 100 лет они омолаживаются, попив из источника, который у них на острове, эта вода освобождает их от бремени лет.

— А они допускают к этому источнику посторонних людей, приезжающих к ним на остров?

— Конечно, допускают. У них нет никаких причин сохранять эту воду только для себя.

— Как хорошо не знать зависти.

— Гораздо лучше, чем жить 500 лет.

— И всё-таки от своих законных пяти веков существования островитяне не отказываются?

— Большинство не отказывается, потому что это их жизнь, они так привыкли. Но и среди них есть те, кто решает уйти раньше. Человек не может по своей воле сократить свою жизнь, но не продлевать-то может, это его право. Кто-то считает, что сделал уже всё, для чего пришёл на землю, и оставаться здесь больше нет смысла. Кто-то очень хочет ко Христу, в Царство Небесное. Ведь самая лучшая жизнь на земле — это бледная тень того, что ждёт нас рядом с Господом.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — грустно, но теперь уже довольно спокойно улыбнулся юный храмовник. — Конечно, ты прав. Но твоя правота здесь и сейчас меня не радует.

— А я вот так и не научился понимать внешних людей, — задумчиво покачал головой Ариэль. — Почему у вас такое болезненное, местами просто лихорадочное отношение к продолжительности земной жизни? Почему чуть ли не все ваши люди обязательно хотят прожить как можно дольше? Ведь человек не умирает, он просто переходит в другой мир, так почему же вы так цепляетесь за этот мир?

— Может быть, потому что этот мир прекрасен?

— Мир, созданный Богом, действительно прекрасен. Даже несмотря на то, что люди его сильно подпортили, он продолжает оставаться прекрасным. И в этом мире можно жить с Богом, если захотеть. И в каждой травинке, и в закате солнца, и в дуновении ветерка можно видеть действие Премудрого Промысла, и это делает земную жизнь воистину прекрасной, не смотря на ту грязь и боль, через которые здесь приходится пройти. И в том, чтобы любить эту жизнь, нет ничего плохого, потому что в нашей любви к земле проявляет себя благодарность Творцу. Но всё же никак не могу понять: к Богу-то неужели не хочется? Представь себе, что отец отправил тебя жить за тридевять земель в замечательном дворце. Ты охотно выполняешь отцовскую волю, потому что не сомневаешься в её высшей мудрости. Ты благодарен отцу за то, что он подарил тебе такой замечательный дворец. Но разве ты не тоскуешь по отцу, и не хочешь всё-таки вернутся к нему? И вот отец шлёт тебе весть: возвращайся, сынок. Неужели твоё сердце не переполнится радостью? Неужели ты так привязался к подаренному отцом дворцу, что он стал тебе дороже самого отца? Вот этого не могу понять.

Лицо юного храмовника просветлело от тихой радости, и даже приняло вид немного мечтательный, он теперь уже совсем спокойно сказал:

— Всё так просто… Мы не хотим уходить к Отцу Небесному просто потому что недостаточно Его любим, или потому что недостаточно глубоко переживаем Его любовь к нам. Но ведь именно здесь и сейчас нам открывается Его бескрайняя любовь. Зачем цепляться за камни, если можно летать? Пока Богу было угодно, мы ходили по этим камням и даже грызли эти камни, но, если срок нашего испытания закончен, так и слава Богу. Спаси вас Господи, дорогой брат.

— Спаси Господи и вас, и всех нас. Осталось лишь одно последнее испытание, которое не будет лёгким, но оно самое последнее. Мне предстоит уйти в Отцу Небесному не из своего мира, а из вашего. Понял ли я тут у вас хоть что-нибудь? Не знаю… Но удивляться я не перестал, а значит и понял далеко не всё. Вот я говорю: «А что вы так за землю цепляетесь?». Но при этом помню, что нахожусь в прекрасном обществе людей, которые преодолели земное притяжение. И в отношении тебя я даже мысли не имею, что в чём-то тебя убедил. Я лишь обратил твоё внимание на то, что ты и без меня знал. Животный ужас перед смертью никакими доводами не преодолеть, а в тебе его и не было, поэтому оказалось достаточно немного повернуть голову и посмотреть в другую сторону. А вам ведь труднее, чем нам. Мы никогда не испытывали соблазна долголетия, потому что оно у нас для всех легко доступно — только руку протяни. Можно хоть вообще не умирать, для этого у нас есть ещё много всяких способов, о которых скучно даже рассказывать. Тот, кто вырос в вишнёвом саду, не станет драться из-за вишен. У вас с этим сложнее, для вас долголетие вожделенно, потому что с трудом доступно, и чтобы отказаться от него, вам требуется куда больше мужества. Я восхищаюсь вами. Вы способны на то, на что не многие из наших, наверное, оказались бы способны. Сейчас я нахожусь среди людей, лучше которых, наверное, никогда в жизни не встречал.

Едва Ариэль закончил свои слова, как над маленьким лагерем пленных прозвучали резкие крики сарацинов. Рыцарям было приказало подняться и идти, куда скажут. Храмовники не торопясь, но и без промедления поднялись и последовали за охраной, так, как будто их повели на обед. Шли они не долго, вскоре увидев великолепный султанский шатёр, перед которым в удобном походном кресле сидел сам Саладин в окружении воинов, одетых в сверкающие золотом и серебром доспехи. Рыцарей остановили невдалеке от султана. Важный толстый сарацин в шёлковых одеждах торжественно провозгласил: «Великий султан по своему безмерному человеколюбию дарует вам милость, которую вы не заслужили. Султан не желает смерти рыцарей, в отличии от вас, он не убийца. Султан стремиться лишь к распространению истинной веры, и если вы примите ислам, то будете служить султану. Вам назначат хорошее жалование, вы будете окружены почётом и уважением. А тех, кто откажется, ждёт страшная и мучительная смерть. Вам надо выбрать между приятной жизнью и мучительной смертью. Сейчас вас будут по одному подводить к султану. Если вы хотите принять ислам, вам достаточно в знак этого поднять палец вверх».

Ариэль осмотрелся вокруг себя и увидел, что эти слова не произвели на храмовников вообще никакого впечатления, никого не обрадовали и не огорчили. Предложение султана прозвучало для рыцарей совершенно пустыми звуками, на жужжание шмеля они и то обратили бы больше внимания. Кто-то из рыцарей смотрел себе под ноги, кто-то на небо, кто-то с некоторым даже любопытством поглядывал на султана, и все до единого молчали. Друг другу они уже успели всё сказать, а сказать султану им было нечего. Рыцари были поглощены последним обращением к Богу, пока душа ещё не разлучилась с телом. Когда все земные счета закрыты, слова теряют всякий смысл. Они стояли сейчас уже не перед султаном, а перед Богом. А султан об этом не знал.

Храмовников ставили перед султаном одного за другим. Каждому он смотрел в глаза. Иные отвечали ему прямым взглядом, в котором читалось сострадание, иные вообще не считали нужным на него смотреть. Султан рассматривал их, видимо, стараясь понять, каковы они на самом деле, эти его главные враги. На каждого рыцаря он тратил лишь несколько секунд, им было бы этого достаточно, если бы они были готовы поднять палец, и ему было достаточно, чтобы понять, кто перед ним. Потом султан пренебрежительно махал рукой в сторону, и к нему подводили следующего. Никто не проявлял желания принять ислам, султан всё больше мрачнел, а потом начал терять осанку. Его прямая спина всё больше сгибалась, он словно уменьшался в размере. После того, как перед ним провели последнего храмовника, Саладин в страшном гневе прошипел: «Да освободится земля от этих порождений шайтана». Приближённые султана были поражены тем, что их повелитель, всегда такой хладнокровный, сохраняющий самообладание в самых тяжёлых ситуациях, сейчас совершенно потерял лицо и раскис, словно слуга, которого хозяин отхлестал по щекам. Из 230 храмовников ни один не пожелал отречься от Христа. Над мусульманами повисло ощущение тяжёлого поражения, которое нанёс им Христос руками своих верных слуг.

Рыцарей поволокли к столбам, врытым в землю поодаль, а, привязав, отдали в руки улемов и дервишей. Эти люди, считавшиеся самыми ревностными мусульманами, никогда не встречались с храмовниками в бою. У большинства воинов-мусульман хватило бы благородства, чтобы подарить рыцарям Храма лёгкую смерть от точного удара меча. Те, кто сражался на пути Аллаха, умели уважать мужество крестоносцев. Улемы и дервиши были не таковы, им очень хотелось подольше помучить эти «порождения шайтана».

К Ариэлю подошёл какой-то оборванец, видимо — дервиш, державший в руках ржавый кривой нож. Глаза дервиша были безумны, изо рта стекала струйка слюны. Палач не торопясь зашёл за спину Ариэля и ударил его ножом в руку, потом вернулся, посмотрел в лицо рыцаря и ударил ножом в ногу. Потом в другую руку, потом в другую ногу. Всё тело Ариэля разрывала адская боль, он кричал только одно слово: «Господи!». Отовсюду до него доносилось или рычание, или имя Господне. А дервиш всё крутился вокруг него, пританцовывая и, выдерживая паузы, наносил всё новые и новые удары, рассчитанные так, чтобы не убить рыцаря раньше времени. Сознание наполнилось болью до краёв, оно уже само стало болью — оглушающей, обжигающей, заполняющей собой весь мир. В какой-то момент Ариэль почувствовал, что боль стала нестерпимой, и он не может её больше выносить. И в этот самый момент мир исчез.

Глава XI, в которой Жан и Ариэль узнают про обычаи скверного Ордена

На равнине не бывает снега. Снег бывает в горах, потому что там холодно. А на равнине — тепло, поэтому снега здесь не может быть. Но почему же он лежит на снежной равнение? Этого просто не может быть. Он попал в какую-то сказочную страну? Мысли Ариэля путались. Он ничего не понимал. Ему не хотелось поднимать голову от снега, хотя щека уже начинала неметь. Наконец он попытался пошевелить руками и ногами. Тело слушалось его безупречно. Тогда он встал и первым, что он увидел прямо перед собой, был лежащий на снегу Жан. Он взял друга за руку и почувствовал, что рука отвечает на пожатие. Арэль помог ему встать, и они осмотрелись. Вокруг расстилалась бескрайняя снежная равнина, и лишь вдалеке виднелись несколько небольших чёрных домиков. Ариэль сделал шаг вперёд и тут же провалился по колено в снег. Ещё несколько шагов дали такой же результат. Он был изумлён и даже восхищён.

— Мы уже не в вашем мире, Жан? Это какая-то сказка? — весело спросил Ариэль.

— Думаю, что это по-прежнему наш мир, а никакая не сказка. Похоже на землю русов. Я никогда не был в этой стране, но мне рассказывали, что зимою снег лежит там глубоким покровом по пояс человеку, а то и ещё глубже. Трудно было в это поверить, но вот пришлось самому убедиться. Нам надо быстрее идти к ближайшему дому, а то замёрзнем.

— Да знаю я, что такое снег. На горном перевале я досыта его наелся. Ничего страшного. Хотя идти действительно надо, — всё так же весело сказал Ариэль.

Утопая по колено в снегу, они побрели к ближайшему дому. До него было далековато, но достичь его было не самой сложной задачей. Ариэль чувствовал необычайный прилив сил, его тело просто переполняла энергия, он был даже рад, что ходьба по глубокому снегу требует таких усилий, идти по твёрдой земле сейчас было бы просто скучно. В небе весело светило солнышко, и морозец стоял совсем лёгкий. Судя по всему, здесь была весна — время возрождения и обновления.

И тут он всё вспомнил. Вспомнил так ярко, словно его душа вновь оказалась там — под Хаттином, и его по-прежнему опалял зной пустыни и оглушала невыносимая боль под ножом дервиша. Ошарашенный Ариэль остановился и несколько минут приходил в себя, переживая свою несостоявшуюся смерть. Жан рядом с ним так же стоял и молчал, было понятно, что он так же всё вспомнил.

— Значит, Господь решил, что мы не достойны прекрасной смерти за Него, — наконец сказал Ариэль, печально улыбнувшись.

— Прекрасной смерти за Христа недостоин никто, — спокойно и задумчиво ответил Жан. — Иным Господь дарит такую смерть — не по достоинству, а просто потому, что их души стремятся к Небесам. Наши души, может быть, ещё к этому не готовы. Возможно, у нас ещё есть задачи на земле, мы, наверное, ещё не всё сделали, что должны. Всему своё время. А ты, я смотрю, немного опечален тем, что не умер?

— Божья воля не может меня печалить. Но… понимаешь… я ведь тогда уже умер там, на столбе. Всё было решено, все итоги подведены, все концы подрублены. От окончательной смерти меня отделял, может быть, всего один удар сердца, который уже ничего не мог добавить ни к жизни, ни к боли, ни к вере. Не сомневаюсь, что Бог всё сделал так, как для меня лучше, но жить после смерти… причём всё на той же земле и в том же теле… требуется некоторое время, чтобы к этому привыкнуть.

Жан просто кивнул. Что тут было говорить? Тем временем Ариэль посмотрел на свои руки и увидел давно зажившие шрамы от ножа дервиша. Он покачал головой:

— Судя по шрамам, между Хаттином и этим снегом прошло много лет. Где же мы были всё это время?

— Думаю, что никаких лет не прошло, и мы нигде не были. Мы находились вне времени и пространства. А ты заметил, что на нас новенькие с иголочки плащи? Под Хаттином на нас были грязные окровавленные лохмотья. Видно, ангелы приодели на дорожку.

— Что-то я начинаю уставать от вашего мира, дорогой Жан.

— Да и я начинаю уставать… От твоего присутствия в нашем мире. Без тебя у меня всё было бы, как у людей, а с тобой… вообще не понятно что.

— Видимо, нам надо ещё немного потерпеть. Мне — ваш мир, а тебе — меня. Скоро всё войдёт в свою колею.

— Надеюсь. Проснусь однажды поутру, не увижу твоей рожи и тогда наконец пойму, что такое счастье.

Друзья рассмеялись и продолжили свой путь к ближайшему дому. Через час они до него добрались. Это был небольшой, рубленный из толстых брёвен домишко, крытый соломой, каких раньше ни Ариэлю, ни Жану видеть не доводилось. Они зашли в дверь, но не попали в дом, оказавшись в небольшом замкнутом пространстве, где в темноте не сразу рассмотрели ещё одну дверь, а когда рассмотрели и, взявшись за скобу, открыли её, то увидели седого старика в чёрном подряснике, который сидел у очень странного камина. Это, собственно говоря, вообще был не камин, но назначение имел то же самое, потому что старик подбрасывал в него дрова.

— Здравствуйте, — дружелюбно и почтительно сказал Жан.

— И вам не хворать, — вяло пробурчал старик, едва глянув на гостей. — Крестоносцы?

— Да, — бесхитростно ответил Жан.

— Будете меня крестить? — усмехнулся старик.

— А вы разве не крещённый? — удивился Жан.

— Крещёный, да и получше вашего. Но вам разве есть до этого дело? Мы же для вас хуже язычников.

— Откровенно говоря, я ничего не понимаю.

— Ну раз не понимаешь, тогда я кипяточка согрею. Присаживайтесь, — старик кивнул на грубую лавку рядом с таким же грубым столом, и поставил медный чайник на специальную площадку, которую имело странное подобие камина.

Ариэль обратил внимание на образ Пресвятой Богородицы, висевший в углу, перед которым на почерневших цепочках чуть теплился небольшой масляный светильник. Душу обдало тёплой волной благодати. Жан тем временем напряжённо собирался с мыслями, думая, как начать разговор в ситуации, которая была ему совершенно непонятна. Старик не торопясь протянул им две кружки: «Выпейте-ка отвара. Это наши травы, они полезные». Рыцари с поклонами приняли кружки и сделали по несколько глотков горячего, непривычного, но приятного зелья.

— Мы — рыцари Ордена Храма, Жан и Ариэль, — Жан заметил, что старик удивлённо поднял брови и для надёжности уточнил, — храмовники.

— Храмовники? — старик усмехнулся. — До сих пор в наших лесах такие звери не встречались. С нас и тевтонцев хватало, а теперь, значит храмовники…

— А что за тевтонцы?

— Вы с неба свалились?

— Не совсем, — Жан с трудом пытался вырулить. — Мы только что со Святой Земли, где сражались за Гроб Господень, а потом… попали сюда. Откровенно говоря, мы вообще не понимаем, где находимся и что здесь происходит.

— Так значит, вы бывали в святом храме Гроба Господня? — суровый старик блаженно улыбнулся, и в его глазах загорелся тихий ясный свет.

— Да, конечно, бывали. Мы защищали Гроб Господень не щадя жизни, поверьте. Я же говорю, мы — крестоносцы.

— Вона как… А мы тут знаем других крестоносцев — убийц и грабителей. Тевтонский Орден называется. У них такие же белые плащи, как у вас, только кресты чёрные. И души у них чёрные. Сейчас у нас с этим Тевтонским Орденом большая война.

— Пожалуйста, расскажите, где мы находимся, и что тут у вас происходит?

— Вы на Святой Руси. Рядом — город Псков. На нас прут немцы. Они давно уже прут, а сейчас совсем за горло взяли. Вся надежда на Бога и великого князя Александра Ярославовича. Глядишь и одолеем супостата. А началось всё давно, когда я был ещё молодым священником и жил в Ливонии. Хотел посвятить свою жизнь обращению язычников-ливонцев ко Христу. Это добрый и очень простой народ, они молятся своим языческим богам, только потому, что не знают лучшего. Я рассказывал им о Христе и о христианстве, о том, как учит жить наш Бог, я совершал среди них богослужения, и они ничего не имели против. Слушали меня внимательно, им было интересно, но креститься они не торопились, и в этом не было ничего удивительного, потому что не так легко отказаться от многовековых обычаев своего народа. Да и что толку от скоропалительных крещений, которые не меняют сердце человека? Если язычник говорит, что принимает Христа, это ещё ничего не значит. Не известно, как он воспринял и насколько понял слова проповедника. Может быть, под именем Христа он принимает кого-то совсем другого, кого измыслило его неискушённое сердце. Я решил запастись терпением и для начала стать их другом. Не для того, чтобы втереться к ним в доверие, я искренне полюбил этих простодушных людей, моя душа тянулась к ним. Постепенно я стал для них своим, они слушали меня всё более внимательно и всё лучше понимали учение Христа.

Прошло больше года и вот наконец один ливонец изъявил желание присоединиться к Церкви. Для меня это была великая радость, тем более, что ни один из земляков не осудил нового христианина, и это было залогом будущих миссионерских успехов. Ещё через пару лет у нас уже была небольшая христианская община. Мы жили все вместе, рядом с небольшим деревянным храмом, который для себя построили. Язычники относились к нам вполне доброжелательно, и мы не осуждали их за то, что они пока не хотят присоединиться к Церкви. Проповедников вроде меня в Ливонии было довольно много, все они вели себя осторожно, местные жители относились к ним хорошо. Их успехи казались незначительными, но поверьте мне — через несколько десятилетий, уже к настоящему времени, мы наполовину христианизировали бы этот дикий край. Но появились немецкие рыцари-крестоносцы и всё пошло прахом.

— А что тут было делать крестоносцам? — удивился Ариэль. — Разве здесь есть великие христианские святыни, которые надо защищать от вооружённых язычников?

— Я уже рассказал, что здесь было: христианская Русь, а рядом — дикий языческий край, который Русь постепенно, мирно и неторопливо христианизировала. Тут никто ни с кем не воевал, а христианство всё больше распространялось. Ливонцы — народ очень миролюбивый, совершенно не воинственный, защищаться от них не было никакой необходимости.

— Зачем тогда потребовался крестовый поход?

— А вот уж это ты у папы римского спроси. Ведь вы, храмовники, тоже ему подчиняетесь?

— Нам в Святой Земле особо некогда подчиняться римскому папе. Папы там нет, а вот сарацин — предостаточно. Они агрессивные и вооружённые, их сотни тысяч, они прут и прут, захватывая всё новые земли. Задача нашего крестового похода — защитить от нападения сарацин христианские святыни, местных христиан и обеспечить безопасный доступ паломников к святыням. Вот что делают крестоносцы в Святой Земли. А здесь?

— А здесь всё по-другому. Папа объявил крестовый поход на восток с целью христианизации языческих земель. Немецкие крестоносцы, ворвавшись в Ливонию, стали силой оружия принуждать ливонцев креститься. Их девиз: «Крещение или смерть». Всех ливонцев, которые отказываются принимать крещение, попросту убивают, в лучшем случае — продают в рабство, а их землю захватывают. Иногда им даже не предлагают креститься. Заходит отряд крестоносцев в деревню, всех мужчин убивают, женщин берут в плен, скот уводят, а дома сжигают. Своими глазами видел, как на пепелищах сожжённых деревень крестоносцы устраивали буйные пиршества с музыкой и плясками, с обильными возлияниями, под стоны раненых ливонцев. Несчастные ливонцы, скрываясь от такой «христианизации», стали покидать свои жилища, уходить в непроходимые чащи и жить там в глубоких подземных норах. Но их находят и там. Однажды крестоносцы нашли такое подземное убежище и, не рискнув туда сунутся, развели у входа костры — в дыму погибло около тысячи ливонцев. Разумеется, после таких «решительных мер по христианизации» этого края, ливонцы возненавидели даже имя Христово. «Христианин» для них теперь означает — разбойник и убийца. Те ливонцы, которые приняли крещение из страха перед смертью, потом проводят обряд «раскрещивания». Так все усилия мирных проповедников пошли прахом. Крестоносцы в Ливонии опозорили Церковь, здесь ещё долго никто не захочет креститься искренне. А вы говорите: «Мы — крестоносцы». И плащи у вас такие же белые, как у немецких рыцарей-убийц. Только кресты, вижу, красные, но наши на цвет креста могут и внимания не обратить. Вы бы сняли плащики-то от греха подальше.

— Никогда! Мы ничем своих плащей не опозорили. В таких плащах наши братья умирали за Христа. Вы знаете, что однажды 230 храмовников были замучены насмерть по приказу султана? Они могли спасти свои жизни, отрекшись от Христа, но ни один не отрёкся. Вы слышите — ни один!

— Не знал такого, — смущённо сказал старец. — Получается, что ваши храмовники — святые мученики Христовы, какие были, я думал, только в древние времена. Ведь Господь может подарить такую хорошую смерть только святым. Если бы они не любили Христа всем сердцем, так они бы дрогнули и отреклись.

— Получается, что так. А вы говорите — снимите плащи.

— Ну смотрите сами. Только будьте осторожны. Наши сейчас на рыцарей сильно серчают.

— И ещё, отче. Нам в Святой Земле даже в голову ни разу не приходило насильственно христианизировать сарацин. Это нам говорили: «Ислам или смерть». Это мы выбирали смерть. Но сами никогда и никого силой ко Христу не тащили. Что за дикая мысль? Как можно привести ко Христу, угрожая смертью?

— Спросите об этом у своих тевтонских братьев.

— Они нам не братья!

— Не горячись! Если бы ты видел зверства немецких крестоносцев, какие видел я, ты бы понял, что у меня куда больше причин горячиться.

— Но, может быть, римский папа просто не знает, что вытворяют здесь эти изверги, именующие себя крестоносцами? — уже спокойнее спросил Ариэль.

— Да всё он знает. Здесь же и епископы его. Должны отчитываться. Я слышал, как тевтонский командор докладывал епископу о результатах своего рейда: «Кто не крещён, тот убит». И епископ весьма его похвалил, назвав верным сыном Церкви.

— Они тут все свихнулись… Но я вот ещё чего не могу понять. Если вы, русы, христиане, и немцы тоже христиане, то ведь вы могли просто сказать немцам, что сами уже начали христианизировать этот край мирным путём, так что им не стоит стараться.

— Ты главного не понял: немцы просто захватывают землю, а папа просто раздвигает пределы своей власти. Они ведут войну за землю и за власть. Христос их мало интересует.

— Значит, они отреклись от Христа?

— Да вроде бы и не отреклись. Кажется, они совершенно искренне считают себя христианами, при этом ведут себя хуже любых язычников. Похоже, они на самом деле не понимают, что позорят Церковь и отвращают ливонцев от Христа. Думают, наверное, что, захватывая землю и власть, они ещё и Христу служат. И для земного процветания хорошо, и для души полезно. Впрочем, я не знаю, что у них в душе, они, должно быть, разные. У одних, возможно, искажённое представление о том, что значит служить Христу, другие, может быть, уже стали отъявленными безбожниками, но продолжают называть себя христианами, потомку что это удобное прикрытие грабежей. А третьи могли прибыть сюда с самыми чистыми намерениями и теперь страдают, увидев, что здесь на самом деле творится. Как разобраться в чужой душе? Но ясно одно: Тевтонский Орден в наших краях сражается на стороне зла, и ничего кроме зла он сюда не принёс.

— И правда трудно разобраться. Я видел феодальные разборки. Это ужасно. Я видел священную войну за веру. Это возвышенно. А здесь что-то среднее между феодальной разборкой и религиозной войной. Всё так безумно перепутано, что невозможно понять, в чём суть происходящего.

— Да суть-то всё-таки религиозная. Какими бы хищными захватчиками не были тевтоны, сколько бы не двигали ими жадность и властолюбие, как бы не напоминали они заурядных разбойников, но в сердцевине их «натиска на восток» всё-таки религиозный мотив, причём, довольно гнусный. Это стало окончательно понятно, когда тевтоны после ливонцев ринулись на русов.

— Орденские рыцари напали на христиан? В такое извращение трудно поверить. Устав храмовников запрещает нам нападать на христиан, и за всю историю Ордена Храма мы никогда не воевали с христианами, — вставил слово Жан. — Я, признаться, не слышал о тевтонском Ордене, но ведь это, должно быть, такие же воины-монахи, как и мы, и их Орден тоже должен защищать христиан, а не воевать с ними. А они напали на вас? Да знает ли римский папа, что они тут вытворяют?

— Сам папа и приказал им воевать с русами. Ведь мы не католики, а православные.

— Православные? — Жан, кажется, напряжённо пытался что-то припомнить, а потом просиял, — Так вы придерживаетесь греческой ортодоксии?

— Мы действительно придерживаемся одного закона с греками, но наша ортодоксия — не греческая и не русская, она вселенская. Это просто самое чистое христианство.

— Да знаю я ортодоксов, — Жан расплылся в улыбке. — Их много на Святой Земле. В богословии я, конечно, не разбираюсь, но я вам так скажу, отче: ортодоксы добрые христиане. Если честно, то они куда получше нас. На Святой Земле никогда не было конфликтов между рыцарями и ортодоксами, храмовники часто ходят на богослужение в греческие храмы, нам это даже устав предписывает, если рядом нет латинского храма. А войной на ортодоксов идти — это чистое безумие.

— Ты, рыцарь, сейчас обвинил в безумии римского папу.

— Ну я не знаю…

— А я знаю, — спокойно, но твёрдо сказал старец. — В своих посланиях папа называет русов нарушителями католической веры, повелевает тевтонским рыцарям-крестоносцам не слагать оружия в войне с русами и не заключать с ними мира, пока они не примут латинства. Папа объявил всю Русскую землю на вечные времена собственностью св. Петра и повелел рыцарям «искоренять проклятый греческий закон и присоединить Русь к римской церкви».

— Бред… Ещё бы разобраться при чём здесь святой Пётр, и зачем хранителю ключей от рая земельные наделы на Руси.

— Наша землица нужна тому, кто прикрывается именем св. Петра. И не только в земле тут дело. Римский понтифик враждует против Истины.

— Я простой рыцарь, и мне сложно рассуждать об Истине, но я одно могу вам твёрдо сказать: с русами-ортодоксами я воевать не буду, кто бы мне это не приказал. Душа дороже.

— А вместе с русами против тевтонцев будешь воевать? — вставил слово Ариэль.

— Нет, — Жан напряжённо засопел. — Поймите вы оба: храмовник не может воевать с христианами, даже если это совсем дрянные христиане. Мой меч не может ударить по кресту, даже если это чёрный крест на плаще тевтона. Для меня это означало бы отречься от себя. Я сражаюсь за Христа в тех случаях, когда мне всё понятно. Если я ничего не понимаю — держу меч в ножнах.

— Ты честный рыцарь, Жан, — очень тепло сказал старец. — Думаю, что ты хороший христианин, но это и правда не твоя война. А для нас как раз всё просто и понятно: тевтоны напали на нашу землю, вот мы её и защищаем. Тевтоны хотят, чтобы мы предали Истину, а мы защищает Истину. Такая уж у нас земля — она неотделима от Истины.

— Значит вы сейчас сражаетесь за Христа с теми людьми, которые тоже уверены, что сражаются за Христа? — спросил Ариэль.

— Примерно так, — грустно ответил старец. — Я понимаю, к чему ты клонишь, рыцарь. Дескать, тут ещё не известно кто прав. Но сам рассуди: в русских городах, которые заняли тевтоны, латинский епископ Альберт приказал разрушить православные храмы. Как думаешь, тевтоны таким образом служат Христу?

— Отче, вы рассказываете ужасные вещи. Надо бы мне с этими тевтонами поговорить.

— Да поговоришь ещё. Они тут совсем недалече. Наш князь Александр сказал: «Рассуди, Боже, спор мой с этим высокомерным народом». Вот Бог и рассудит, а ты всё увидишь своими глазами и услышишь своими ушами.

— А на чьей стороне сейчас военная удача?

— Немцы долго побеждали, взяли наши города Юрьев, Изборск, Псков, начали разорять земли Великого Новгорода. Князь Александр уже нанёс им ответный удар и отбил Псков. Александр — настоящий Божий воин, он сражается не просто за землю, он сражается за веру, за душу русского народа.

— Вы считаете, что немецкие христиане угрожают вашей душе?

— Да. Мы подчиняемся Христу и не хотим подчинятся римскому папе, потому что Христос — Сын Божий, а епископ Рима — всего лишь человек. Сейчас нет смысла спорить, потому что Божий суд, наверное, уже совершился. Немцы собрали большие силы и пошли на Псков по льду Чудского озера, Александр с войском выступил им на встречу. Сижу вот, жду вестей, чем дело кончилось.

Ждать им пришлось недолго, дверь избушки неожиданно растворилась и на пороге показался широкоплечий воин в залитой кровью кольчуге. Он улыбался широкой счастливой улыбкой:

— Радуйся, отче! Не по грехам нашим Господь милостив! Мы победили!

— Проходи, Ванюша, проходи дорогой, присаживайся, рассказывай, как всё было.

Ванюша сел на лавку за стол, положив на него остроконечный шлем, и недоверчиво глянул на храмовников.

— Это мои гости, Ванюша, это не враги. Они вместе со мной ждали вестей. Давай, рассказывай.

Воин ещё раз глянул на гостей — чуть спокойнее, но по-прежнему без большого доверия, и начал рассказывать:

— Ну шли мы, значит, навстречу немцам, встали у Вороньего камня, ждём. И вот вчера на рассвете, смотрим — идут тевтоны. Рыцари в боевом порядке, клином, по-нашему говоря — свиньёй. Глянул я на этот рыцарский клин и, честно скажу — заробел. Их ведь ничто остановить не может, они любую оборону прошибут, против натиска рыцарской конницы устоять невозможно. Тевтоны ведь как воюют? Сначала своим страшным клином рассекают войско противника надвое, а потом уже по частям добивают. Но наш князь не зря молился Господу, вот Бог его и надоумил: в середину войска он поставил тех, кто послабее, чтобы значит и не пытаться немцев остановить, а на флангах как раз лучшие воины стояли, какие не побегут и не растеряются. Ну вот немцы врезались в наших — жуть. Первым же натиском сразу тысячи воинов затоптали, уже победу, наверное, праздновали. Вот только войско-то надвое рассечённое, не побежало, не смутилось, а наоборот — взяло свинью в клещи, да по бокам ей бьёт. Оказались немцы как бы в окружении. Тут уже полная жуть началась, долго нельзя было понять, на чьей стороне удача. Наши с двух сторон на немцев сильно наседают, рубят их мечами, топорами, да только ведь тевтоны — народ стойкий, упорный. Дерутся они до последнего, как двужильные. Рыцаря завалить — это знаешь, что такое? Тут вспотеешь. Вояки они отменные, все в броне, в закрытых шлемах, мечами машут так, будто вовсе не знают усталости. Что говорить — всю жизнь воюют. Но и они понемногу начали выдыхаться — атаковать уже не пытались, в оборону ушли. И тут, чтоб бы ты думал? Князь Александр со своей лучшей конницей, которую в резерве держал, обошёл немцев и ударил на них оттуда, откуда они никак не ожидали. Сначала всё смешалось, началась ужасная сеча, никакого правильно боя уже не было, князь больше не мог ничем управлять, теперь один Бог управлял. Немцы из последних сил держались до вечера, а потом дрогнули и побежали. Откуда и силы у них взялись, так шустро улепётывали. Да и наши тоже вроде уж совсем без сил были, а преследовали немцев, не отставая. Бегущих-то легче бить, тут уж кто побежал, тому конец. Семь вёрст мы их гнали, на семь вёрст по озеру сплошные трупы, а лёд весь красный. И вот добежали они так до Узмени, уже не сражались, но было их ещё очень много. И тут! Лёд под ними треснул! Рыцари прямо на наших глазах начали уходить под воду. А задние-то ряды не могут остановится, да так и сыплются в огромную полынью. Нам и то страшно было на это смотреть, а каково было им — и представить не могу. Вот что значит — Господь отвернулся. Шло на нас войско несметное. Рыцари — сильные, храбрые, броня — великолепная. И сами собой любуются и всех вокруг презирают. Только вдруг — бац! — и нет этого войска. Вот так Господь за гордыню наказывает.

Ванюша глянул на Жана и, немного хитро усмехнувшись, спросил:

— Что, рыцарь, жалко своих?

— Конечно, жалко, — спокойно и печально ответил Жан. — Мне больно слышать, как погибли рыцари. Вот только погибли они ещё до сражения. Ты прав, воин, их погубила гордыня.

— Значит вы не из них?

— Мы с братом — рыцари Ордена Храма, о Тевтонском Ордене никогда раньше не слышали. С православными никогда не воевали и воевать не можем, потому что устав запрещает храмовникам поднимать оружие на христиан.

— Надо же, какой правильный у вас Орден, — усмехнулся Ванюша уже довольно дружелюбно. — А для нас слово «Орден» звучит, как проклятие. Мы кроме тевтонов других рыцарей не видели. Думали, и не бывает других. Не хочешь ли с нами победу отпраздновать?

— Не уверен, что это наш праздник.

— Да пошли, не кобенься, — Ванюша широко улыбнулся и хлопнул Жана по плечу. — Я вперёд поскакал, сейчас князь с войском прибудет, пленных погонят, будет на что посмотреть. Пойдёмте.

Они вчетвером вышли из избы и пошли в город, который был всего в часе ходьбы. Во Пскове все уже знали о великой победе. Колокольный звон и радостные восклицания наполняли воздух. Весь народ в праздничных одеждах вышел встречать победоносного князя Александра Ярославовича. Впереди шли священники в светлых ризах с иконами и крестами. И вот показался Александр впереди своих полков. Один только взгляд на князя уже давал понять, что это великий воин, Жан и Ариэль невольно им залюбовались. Рослый и широкоплечий, он восседал на могучем коне в простых и добротных доспехах, опытный взгляд рыцарей без труда определил, что кольчуга и шлем из самой лучшей стали. Но больше всего их удивило лицо князя. По рассказам они решили, что это матёрый воин лет сорока, но увидели молодого человека, которому явно было не на много больше двадцати. Его глаза искрились юношеским задором, подбородок прикрывала небольшая, совсем ещё жидкая русая бородка. И всё-таки его лицо несло на себе печать удивительной зрелости. От него исходила вполне ощутимая энергетика власти, не вызывало сомнения, что повелевать для него — привычно и естественно, но что самое поразительное — в нём совершенно не чувствовалось гордости и самолюбования. Он, похоже, совершенно не считал себя здесь центральной фигурой, а просто растворялся в общей радости со смирением, которое могло быть свойственно рядовому войну. Это сочетание, казалось бы, несочетаемого: юности и зрелости, властности и смирения, так поразило рыцарей, что они глаз не могли оторвать от князя.

Тем временем два священника подошли к Александру с большой иконой Божьей Матери. Князь спешился и встал перед иконой на колени. И конь у него за спиной так же встал на колени. Все ахнули. От животного такой христианской выучки никто не ожидал. Казалось, ожили древние жития, и народ замер в благоговейном безмолвии. Князь некоторое время молча молился перед иконой на коленях, склонив голову. Потом приложился к образу и встал, конь последовал его примеру. И весь народ словно едиными устами воскликнул: «Слава князю Александру Ярославовичу!».

Жан и Ариэль, поражённые этой величественной христианской мистерией, всё же не могли не заметить полсотни пленных рыцарей, которых гнали рядом с князем. Друзья невольно прониклись сочувствием к этим несчастным в изорванных белых плащах с чёрными крестами. Князь заметил храмовников и, не обратив внимания на то, что кресты у них красные, с весёлой усмешкой сказал:

— А эти что здесь делают? Так быстро выкуп привезли? Наверное, ещё перед боем выкуп приготовили?

Весь народ дружно рассмеялся княжеской шутке. Ариэль, виновато улыбнувшись, сказал князю:

— Мы не тевтонские рыцари, и мы не по поводу выкупа. Просим разрешения поговорить с пленными.

— Можете говорить с ними сколько хотите, я с ними уже поговорил, — весело сказал князь, и весь народ опять рассмеялся.

Ариэль обратил внимание на могучего рыцаря, который был выше остальных на голову и невероятно широк в плечах. Он смотрел исподлобья, понимая, что сегодня ему нечем гордится, и всё-таки во взгляде его чувствовалось поразительное высокомерие, как будто он не считал никого из окружающих за людей. Заметив, что Ариэль на него смотрит, тевтон со сдержанной радостью поднял глаза:

— Рад видеть здесь храмовников. Позвольте представится: командор Ордена святой Марии Тевтонской Гюнтер фон Моронг.

— Что за Орден? Когда и зачем создан? — сухо спросил Ариэль, не пожелав представиться.

— Впервые вижу рыцаря, который не знает о нашем Ордене. Впрочем, извольте, расскажу. С давних времён существовал в Святой Земле Дом святой Марии Тевтонской, куда входили только германцы. Наш дом был частью Ордена святого Иоанна Иерусалимского, то есть мы были госпитальерами. И вот полвека назад при Ричарде Львиное Сердце рыцари Дома святой Марии Тевтонской решили создать свой собственный Орден, отделившись от госпитальеров. Новый Орден почти без изменений взял себе устав храмовников, но сохранил национальное ограничение — в Тевтонском Ордене могут служить только германцы.

— Не могу понять, зачем понадобилось создавать национальный Орден? — пожал плечами Ариэль. — Немцы, они что, какой-то особый народ, которому необходим особый Орден?

— Нет ничего удивительного в том, что нашему императору хотелось иметь Орден свой и только свой.

— А при чём здесь император? Вы же монахи, то есть люди Церкви.

— Как германцы, мы подчиняемся императору, а как люди Церкви — римскому папе.

— Теперь всё понятно. Император послал вас завоёвывать новые земли, а римский папа — обращать язычников.

— Именно так! — Гюнтер обрадовался, что храмовник начинает его понимать.

— Остаётся разобраться, кто послал христиан воевать с христианами?

— Так папа и послал! — Гюнтер даже не заметил в вопросе иронии. — Русы — схизматики, они не признают власти римского папы, поэтому они хуже язычников. Всё, что не подчиняется Риму, должно быть обращено в прах.

— Значит, правду о вас говорили, что вы служите римскому папе, а не Христу. Теперь я понял, что сегодня произошло: римский папа был разбит, а Христос победил.

— Да как ты смеешь, храмовник! Римский папа наместник Христа. Как на Небе все подчиняются Христу, так на земле все должны подчиняться римскому папе.

— А я и на земле подчиняюсь Христу.

— Ересь! — гнев Гюнтера всё нарастал. — Орден Храма всегда был мне подозрителен. По всем вам инквизиция плачет. Когда-нибудь за такие мысли храмовников сожгут на кострах.

— Лучше сгореть на костре, чем стать таким, как ты. Ты безбожник, который прикрывается именем Бога. Мне не о чем с тобой говорить.

Ариэль отступил на несколько шагов от толпы рыцарей, некоторые из которых очень внимательно слушали их разговор с командором фон Моронгом, и обратился теперь уже ко всем:

— Рыцари! Я ни за что не поверю, что среди вас нет добрых христиан. Подлые люди своей лживой болтовней завлекли вас сюда и вынудили сражаться с христианами. Обманщики разлучили вас со Христом. Вспомните о том, что Тевтонский Орден был создан в Святой Земле для защиты Гроба Господня. А вы предали Святую Землю, оставив её на растерзание сарацинам, вы позорно бежали. В Святой Земле каждый меч на счету, сарацины наступают волна за волной, им противостоит лишь горстка рыцарей, которые совершают чудеса храбрости и гибнут с именем Христовым на устах. Ваши мечи нужны там! А вы тем временем предпочитаете жечь христианские деревни и города, убивать женщин и детей, служить чьим-то шкурным интересам. Вы думаете, что вы всё ещё христиане, но вы стали хуже язычников. Но ещё не поздно опомниться. Кто из вас готов дать обет Богу никогда в своей жизни не поднимать оружия на христиан и немедленно отправиться в Святую Землю? Станьте же наконец настоящими крестоносцами!

В толпе тевтонов произошло шевеление, слышался напряжённый и невнятный шёпот, и вот, один за другим из толпы вышли пять рыцарей. Один из них, совсем юный, с чистыми голубыми глазами, подошёл к Ариэлю и сказал:

— Как только за нас внесут выкуп, мы готовы немедленно отправиться в Святую Землю и сложить там головы. Я ведь всегда только и мечтал об Иерусалиме, о Гробе Господнем. И вот вступил в Орден, а меня направили сюда. А тут — бесславие и бесчестие. Не потому, что мы сегодня проиграли. Победа принесла бы нам ещё больше позора. Я сегодня же принесу обет Богу, что отныне буду сражаться только во славу Христову.

— Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу, — сказал Ариэль, и они с юным тевтоном посмотрели друг на друга счастливыми глазами.

Ариэль подошёл к князю, оказалось, что всё это время Александр внимательно слушал разговор, какого меньше всего можно было ожидать после победы над тевтонами.

— Великий государь, — с поклоном обратился Ариэль к Александру, — позвольте мне выкупить этих пятерых рыцарей.

— А что предложишь? — с лёгкой хитринкой улыбнулся Александр.

Ариэль снял с шеи кожаный мешочек и высыпал на ладонь драгоценные камни. Александр кивнул одному из своих приближённых, тот подошёл к Ариэлю, который ссыпал камни ему на ладонь. Оценщик некоторое время ошарашенно рассматривал камни, потом сказал князю:

— Государь, сразу я не могу определить их точную стоимость, но здесь целое состояние, гораздо больше, чем выкуп за пять рыцарей.

— И хорошо, что больше, — махнул рукой Ариэль, — Во славу Божию.

— Ну коли так… Отдайте каменья на храм Святой Троицы, — сказал Александр своим, — А эти пятеро — свободны.

Ариэль и Жан подошли к освобождённым тевтонам и обнялись с каждым по очереди под злобными взглядами остальных рыцарей и под одобрительными улыбками русов. Тогда Ариэль обратился к князю:

— Великий Государь, я сражался в Святой Земле и, поверьте мне, я видел настоящих крестоносцев. Люди, с которыми вы сражаетесь — не крестоносцы, и близко не похожи. Даже этим заблудшим рыцарям, — Ариэль кивнул на освобождённых, — ещё только предстоит стать крестоносцами, а остальным это вряд ли вообще дано — спесь не даст. И вот что я понял: настоящие крестоносцы — вы и ваши воины.

— Вот как?… Может быть… Впрочем, каждый христианин — крестоносец, потому что несёт свой крест, — Александр опустил наполнившиеся печалью глаза, а когда он их поднял, в них опять плясали весёлые искорки. — Давайте-ка отобедаем. Пока мы тут с вами лясы точили, наши ребята успели и столы накрыть, и рыбы наловить, и уху сварить.

* * *

Ариэль и Жан сидели за длинным дощатым столом и хлебали уху. Такого варева они не ели, кажется, никогда в жизни. Уха была отменной, и аппетит у них был превосходный, ведь последний раз они ели перед Хаттинским сражением, а вот уже и Ледовое побоище отгремело. Ариэль думал о том, что хорошо бы ему поближе познакомиться с русами — этими удивительными христианами. Но он чувствовал, что сейчас не имеет сил ни с кем знакомиться и не может вместе со всеми веселиться. Он испытывал чудовищную усталость и был совершенно подавлен. Русский эпизод закончился превосходно, Ариэль был счастлив, что смог поговорить с таким великим христианским воителем и правителем, как князь Александр. Вот бы Иерусалиму такого вождя. Но, сбежавшие со Святой Земли тевтонцы, обезумев, бросились на Русь, поэтому и Александр не там, а здесь. Всё было понятно, но это понимание отняло у Ариэля последние силы. Он от всей души взмолился: «Господи, я не могу больше». В этот момент у них за спиной раздался нежный голос:

— Благородные рыцари…

Они обернулись и увидели прекрасную девушку, одетую очень просто, но столь изысканно и элегантно, что Ариэль уловил в её облике нечто нездешнее и подумал, что это может быть ответ на его молитву.

— Вам надлежит следовать за мной, — сказала девушка очень дружелюбно и мило, но в голосе её прозвучало нечто такое, что не позволяло ей возразить. Это не была властность, скорее спокойное осознание того, что надо делать. А знающим не возражают.

— Кто вас послал, мадемуазель? — спросил Жан насколько мог любезно.

Но Ариэль отменил его вопрос лёгким движением руки и, поднявшись из-за стола, сказал другу: «Пошли». Они следовали за девушкой, ни слова не говоря и ни о чём не думая. Они даже не сразу обратили внимание, что под ногами у них уже не снег, а зелёная весенняя травка. Удивляться они уже давно чему-либо перестали, и вот сейчас Ариэль подумал о том, как это тяжело — никогда и ничему не удивляться.

Наконец они вышли на берег озера, где у небольшой деревянной пристани стоял корабль. Это был не парусник — мачт он не имел, но это не была и галера — вёсел не было видно. Девушка, которая всю дорогу шла впереди, обернулась и сказала: «Благородные рыцари, вы должны сесть на этот корабль, он доставит вас туда, куда надо», — девушка почтительно поклонилась. Рыцари молча поклонились своей проводнице, и она пошла обратно, в сторону Пскова, а они — в сторону пристани.

— Думаю, это был ангел, — сказал Жан.

— Вероятнее всего, — ответил Ариэль.

Приблизившись к кораблю, рыцари увидели, что он стоит не пришвартованный, но озёрная волна всё же не сдвигает его с места. Они вступили на палубу и прошлись по ней несколько раз взад-вперёд, словно проверяя прочность досок.

— Не знаешь, как он поплывёт без парусов и вёсел? — равнодушно спросил Жан.

— Не знаю, — так же равнодушно ответил Ариэль.

В этот момент корабль очень плавно и совершенно бесшумно отошёл от пристани и начал удаляться от берега. Уже смеркалось, волна на озере стояла мелкая, но сердитая, она упруго била в борт, между тем на корабле не чувствовалось даже лёгкой качки. А вот ветерок становился всё более пронзительным. Друзья спустились в трюм, где увидели только две кровати, Ариэль подумал о том, как это хорошо — просто засыпать. Не отключаться, не терять сознание, а тихо-мирно засыпать на кровати.

Глава XII, в которой Ариэль и Жан прощаются у дерева Сифа

Утром они вышли на палубу и увидели вокруг себя совсем другую воду. Вместо серой озёрной воды, которая отливала оружейной сталью, их окружала бескрайняя бирюзовая равнина, и небо над ними было синим и безоблачным. Корабль с хорошей ровной скоростью рассекал безмятежные воды.

— Кажется, мы уже плывём по южному морю. Интересно, куда? — спросил Жан.

— Не так уж интересно. Всё заканчивается, Жан, — немного грустно сказал Ариэль.

Жан кивнул. Друзья некоторое время молчали. Потом Ариэль сказал:

— У меня всё тевтоны из головы не идут. То, что вытворяет этот Орден — самое ужасное из того, что я видел в вашем мире, да, слава Богу, я ещё многого не видел своими глазами.

— Ты бы не выдержал этого, Ариэль.

— Боюсь, что да. Видеть, как крестоносцы во славу Божию с именем Христовым на устах безжалостно убивают женщин и детей — это было бы выше моих сил. А ведь большинство из них искренне уверены, что таким образом служат Богу. Они ведь религиозны, я видел это. Но что это за религиозность? Её невозможно постичь. Люди бестрепетно во имя Христа нарушают буквально все Христовы заповеди разом, и не сомневаются в том, что Христос будет доволен. Как, оказывается, легко погубить свою душу, даже искренне полагая, что служишь Богу. В Святой Земле было легче — здесь христиане, там сарацины — не ошибёшься.

— Но ведь и сарацины так же были уверены, что служат Богу, и вера их была не слабже нашей. Они считали нас порождениями дьявола, а мы то же самое думали про них. И в Святой Земле крестоносцев так же легко было обвинить в нарушении разом всех Христовых заповедей, в том, что они лишь прикрываются именем Христовым. Что ты можешь сказать о религиозности Лузиньяна или Ридфора? Ведь не безбожники же эти рыцари, они очень даже религиозны. Но что это за религиозность? Что у них в душе? Я не знаю, мне недоступны их души. Их легко обвинить, но как бы при этом не обвинить себя.

— Ты прав Жан, и в Святой Земле всё было непросто, за исключением последнего выбора. Самое страшное в вашем мире не то, что здесь много зла, а то, что добро и зло здесь причудливо перемешаны, их порой невозможно отличить. Никогда не забуду юного тевтона с ясными глазами. Это настоящий идеалист с чистой душой. А ведь мы нашли его в толпе негодяев. Как всё это понимать и воспринимать? Это невыносимо.

— Что невыносимо, то и не придётся выносить. Смотри — берег.

На горизонте появилась полоска земли, которая становилась всё шире. Вскоре друзья уже видели густой лес, который опускался прямо в лазурные воды. Показался деревянный причал, такой же, как и на русском озере. Корабль, постепенно сбавляя скорость, с безупречной точностью подошёл к причалу и, даже не ударившись о него, замер. Рыцари вступили на причал, сходни с которого вывели на тропинку, уводящую вглубь леса. Перед тем, как покинуть берег, Ариэль оглянулся. Корабль стоял на месте. Значит, ждёт. Ариэль кивнул своей догадке.

Они шли по ровной плотно утрамбованной тропинке через лес, в котором росли самые разнообразные деревья. Растительность здесь была буйной, но странным образом ни одна из ветвей над тропинкой не нависала и не мешала идти. Сама тропинка производила такое впечатление, будто по ней постоянно ходит взад-вперёд великое множество людей, но вокруг не было ни души. Ариэль уже знал, что людей они здесь не встретят.

Шли молча, почти не глядя по сторонам, понимая, что сейчас что-то будет, ведь на дорогах, по которым вёл их Господь, слишком долго ждать не приходилось. И вот лес закончился, перед ними простиралась обширная лужайка, покрытая ровной зелёной травкой. На краю лужайки стояло всего одно дерево. Но что это было за дерево! Его крона была огромна, она, казалось, наполняла собой весь мир. Неба больше не было, оно полностью скрылось в ветвях зелёного гиганта, которые, впрочем, хорошо пропускали солнечные лучи, так что было вполне светло, только свет этот был немного приглушённый.

Ариэль, забыв про Жана, пошёл к чудо-дереву и стал внимательно рассматривать крону. Среди миллионов листьев не было даже двух одинаковых. Это дерево было одновременно и дубом, и клёном, и вязом, и всеми деревьями, которые когда-либо росли на земле. Среди его ветвей весело щебетали мириады маленьких птичек, и среди них тоже не было двух одинаковых. Пёрышки птиц были всех мыслимых и немыслимых расцветок. На лице Ариэля отразились и грусть, и радость, и все возможные человеческие чувства. Он помолчал, повздыхал и, наконец, сказал другу:

— Вот мы и расстаёмся, дорогой Жан. Моя невеста Иоланда зовёт меня. Когда-то она вышила большой прекрасный ковёр, на котором было изображено это дерево, а я, едва взглянув на её вышивку, понял, что она — моя половинка, данная мне Богом. Видимо, она истомилась в разлуке и умолила Бога вернуть меня, причём, таким образом, чтобы я не усомнился, что это она меня зовёт. Во всём царстве пресвитера Иоанна только моя Иоланда знает, что такое разлука, а потому и она уже из нашего мира, Жан.

— Ты сказал «из нашего»? Значит, ты уже считаешь наш мир своим?

— Конечно, Жан. Мы сейчас на границе двух миров. Это дерево Сифа. Ты слышал о нём?

— Не приходилось.

— Когда Адам и Ева были изгнаны из земного рая, они поселились неподалёку. У них появились дети, потом произошла эта страшная история с Авелем и Каином, а потом у них родился третий сын — Сиф, от которого мы все и происходим. Сиф посадил это дерево. Смотри, какой у него толстый мощный ствол.

— Значит, земной рай где-то неподалёку?

— Да, он здесь, рядом. Интересуешься?

— Не особо. У нас многие ищут земной рай, но я никогда не мог понять, зачем? Ведь в Царстве Небесном гораздо лучше, а дорога на Небеса нам хорошо известна из Евангелия, тут нет никакого секрета, и не нужны никакие дальние странствия, чтобы туда попасть. Можно всю жизнь не покидать своей деревни и, если исполнять Христовы заповеди, попадёшь туда, где гораздо лучше, чем в земном раю.

— Я тоже так считаю. Нет смысла домогаться всяких чудес, хотя их на самом деле полно в нашем мире. Про дерево Сифа, например, вообще трудно сказать, к какому миру оно принадлежит. Оно таинственно и непостижимо. Известно, что обходить его с другой стороны нельзя — люди исчезают. Конечно, они не тают в воздухе, просто там — Царство пресвитера Иоанна. Там мой дом, мне до него лишь несколько шагов.

— Соскучился по дому?

— Да, соскучился… Вот только знаешь… мне страшно туда возвращаться. Не представляю, как я теперь буду жить в нашем прекрасном царстве. Мне, наверное, всё будет казаться там игрушечным, ненастоящим, выдуманным. У нас столько радости, доброты, улыбок, человеческого тепла, а чего они стоят, если разобраться? Боюсь, что буду смотреть на наших людей и усмехаться: вы ничего не знаете, не понимаете, вот вас бы туда, мы бы ещё посмотрели. А не надо бы так, но смогу ли я удержаться от этого соблазна? Ну пусть я уберегу свою душу от высокомерия, но ведь теперь мне со своими и поговорить-то не о чем. Вспомню Хаттин, и душа содрогнется, а ведь никому об этом даже рассказать не смогу — никто не поймёт. Тебя уже не будет. А может ты со мной?

— Нет, Ариэль, мне к вам не надо. Я ведь не ребёнок, чтобы ходить и восхищаться вашими дворцами, хотя и не сомневаюсь, что они великолепны. Но что мне там делать? Я — человек оружия, а в вашем мире это без надобности.

— Вот-вот. А я-то теперь за какой надобностью нужен в царстве пресвитера? Конечно, обо всём в подробностях доложу иерархам, и они на основе моей информации примут, должно быть, очень важные решения, а что потом? У нас не с кем и не с чем бороться. А зачем тогда жить? Уйду, наверное, в пустыню на драконью границу, но что это за пустыня, если её солнце не сжигает?

— Это всё понятно, Ариэль. Тебе там будет теперь трудно, особенно — первое время. Но помни главное: была Божья воля на то, чтобы ты оказался здесь, а теперь есть Божья воля на то, чтобы ты оказался там. Так хочет Бог. Значит, Он на всё даст силы и укажет тебе твою задачу в Царстве пресвитера.

— Это так, дорогой Жан. Я приму Божью волю и обрету смысл своего нового бытия там. И то, что я здесь видел, конечно надо не только иерархам, но и мне. Хотя, наверное, я немного у вас видел, да? Ваш мир огромен и бесконечно разнообразен, а перед моими глазами прошли лишь незначительные фрагменты.

— Да как сказать… Большинство наших людей видят в жизни гораздо меньше, чем увидел у нас ты. Люди чаще всего живут своей обычной жизнью, бедной на события, в своих маленьких мирках, которые редко покидают. Иногда на их долю выпадают тяжкие испытания, но это редко и ненадолго, а потом их жизнь опять становится обычной. Ты же видел у нас хоть и не так уж много, но этого хватило бы на несколько человеческих жизней. Ты имеешь о нашем мире лучшее представление, чем многие наши люди. Большего твоя душа просто не смогла бы вместить.

— Да уж, мне и этого хватило.

— Наш мир, должно быть, показался тебе ужасным?

— И да, и нет. Здесь очень тяжело, порою человек идёт по самой грани того, что может выдержать. Здесь море зла, от которого душа выворачивается наизнанку, мертвеет, загрязняется, порою гибнет. Но самое главное, что я понял: иначе нельзя. Мир без зла был бы совершенно бессмысленным и ненужным, как бы жестоко это не звучало. Наш мир — это кузница, где огонь и дым, и труд до седьмого пота, а порою и весьма тяжёлые травмы, но только так можно выковать настоящего человека. Такого человека, который сможет жить в мире без зла, то есть в Царстве Небесном. Иначе никак. Наш Господь открыл двери Небес, когда прошёл через Голгофу, и для нас другого пути нет. Наверное, Бог нашёл бы способ избежать зла, как побочного эффекта свободы, но зло — это не просто побочный эффект, это способ выковать такого человека, который может стать выше ангелов. Только сейчас я до конца понял и принял эти мысли лесного отшельника, у которого мы гостили. Теперь мне понятна абсурдность сентиментальных завываний типа: «Где же был Бог, когда творились такие ужасные вещи». Бог всегда рядом, и Он всегда ограничивает действия зла, чтобы оно не вышло из берегов. Без этого ограничения зло давно бы уже затопило весь мир и погубило бы его окончательно. Теперь я чувствую величайшую Божью мудрость во всём, что происходит в нашем мире, во всём, из чего он состоит. Я принимаю наш мир всей душой со всеми его несовершенствами, теперь мне понятно, что эти несовершенства — не какие-то недоработки, это на самом деле способы достижения совершенства. А ещё я понял тех людей, которые скулят: «Нам не нужен Бог, который допускает такое зло». Они так думают вовсе не потому, что в чём-то не разобрались или чего-то не понимают. Они просто не любят Бога, они хотят жить без Него, они и в раю нашли бы повод предъявить Богу претензии, только для того, чтобы повернутся к Нему спиной. Они думают, что без Бога им будет лучше, а претензии к Нему — надуманные, искусственные, они и сами не верят в их справедливость. Неужели кто-то думает, что эти обвинители Бога — великие гуманисты, сердце которых переполнено любовью к людям, и которые не могут принять Бога, допускающего человеческие страдания? Нет, для них рассуждения о человеческих страданиях — лишь придирка, лишь повод отвернутся от Бога. По-настоящему сопереживать и сострадать человеку, который мучается, они как раз и не могут, потому что человек, сознательно отвернувшийся от Бога, уже никого не способен любить, ведь Бог и есть Любовь. Но Бог ведёт людей не тем путём, который легче, а тем, который лучше.

Ты знаешь, Жан, почему я ещё боюсь возвращаться в наш мир? Вот, думаю, сейчас шагну туда, а там ничего и нет — всё исчезло. Система обрушилась. Теперь мне кажется, что царство пресвитера Иоанна вообще не может существовать, оно нереально, принципиально недостижимо. Это красивый, но безжизненный аналог земного рая, но рай на земле не только не невозможен, но и не нужен.

— Об этом можешь не беспокоиться, дорогой Ариэль. Царство пресвитера Иоанна вечно и неразрушимо, как человеческая душа. Ваше царство — это материализация нашей мечты о торжестве добра и победе над злом.

— Но не глупая ли мечта?

— Не скажи. На земле мы боремся со злом во имя торжества добра, и мы не можем не мечтать о победе, без этой мечты никакая борьба невозможна. И мы не можем не представлять себе, как должно выглядеть воплощение нашей мечты. А ведь напряжённая, к тому же — чистая мечта Божьих людей имеет такую плотность, что она в известном смысле уже материальна. Наш земной мир порождён мыслью Бога, а царство пресвитера Иоанна — мыслью Божьих людей. Бог хочет от нас сотворчества, без возвышенной мечты мы и в Царство Небесное не сможем попасть. Пусть Царство пресвитера — лишь бледная тень Царства Небесного, но это потому, что земной разум не может толком представить себе, как там всё на Небесах, и мечтаем мы несколько грубовато. Но вот ты знаешь… если Бог позволит нам попасть в Царство Небесное, мы можем с удивлением обнаружить там многое из того, что есть в царстве пресвитера Иоанна. Мы можем увидеть там и реку из самоцветов, и ваши великолепные дворцы, и прекрасные вышивки твоей Иоланды. Господь сказал: «В доме Отца Моего обителей много». А мы, может быть, уже сейчас принимаем участие в созидании этих обителей. Бог может подарить нам нашу мечту. Если она того стоит.

Ты вот говоришь, что многое понял, познакомившись с нашим миром. А ты не представляешь, как многое понял я, познакомившись с тобой и посмотрев, как ты реагируешь на наш мир. У нас тут столько всякой дряни, к которой мы притерпелись, с которой смирились, да уже и за дрянь не считаем — дескать, такова жизнь. А ты помог мне взглянуть на наш мир глазами нашей же мечты, и я увидел его другим. Ты помог мне понять, что многое у нас, казалось бы, такое привычное и почти родное, на самом деле дико, абсурдно и противоестественно. Я согласен с тобой в том, что этот мир без зла не может существовать, но мы не должны примиряться со злом, не должны считать его нормальным в самих себе. Если мир без зла теряет смысл, то ведь и зло, когда к нему привыкаешь, тоже теряет смысл. Ты убедился в том, как разнообразны лики зла, как они иногда обольстительны, а порою могут выглядеть совершенно безобидными, как изощрённо они могут представляться в виде добра. Если же взглянуть на них глазами нашей возвышенной мечты, дикое и мерзкое начинает выглядеть диким и мерзким и с ними уже не хочется мириться. Да и не станешь же ты на самом деле утверждать, что мой лучший друг — фантом.

Они рассмеялись и обнялись.

— Может быть, вернёшься ещё? — спросил Жан.

— Не знаю. Меня, конечно, будет к вам тянуть. Так же сильно, как тянет сейчас к Иоланде. Если это будет угодно Господу, я ещё вернусь. А ты сейчас иди на корабль. Он ждёт тебя, и, полагаю, доставит к ближайшему командорству Ордена.

Больше ни слова не говоря, Ариэль подошёл к дереву Сифа, погладил рукой его необъятный ствол, а потом сделал несколько спокойных и уверенных шагов вперёд.

Content

Сергей Катканов
ПРИКЛЮЧЕНИЯ АРИЭЛЯ, РЫЦАРЯ ДВУХ МИРОВ

Часть первая. Царство пресвитера Иоанна

Глава I, в которой мы впервые встречаемся с рыцарем Ариэлем

Глава II, в которой канцлер говорит магистру непонятное

Глава III, в которой Ариэль рассказывает Иоланде о том, что видел на приграничных территориях

Глава IV, в которой Ариэль встречается с пресвитером Иоанном

Глава V, в которой Ариэль готовится к путешествию

Глава VI, в которой Ариэль совершает переход

Часть вторая. Внешний мир

Глава I, в которой Ариэль знакомится с Жаном

Глава II, в которой буйствует сын скупого барона

Глава III, в которой герцог рассказывает о крестовом походе

Глава IV, в которой Ариэль рассказывает о драконах

Глава V, в которой появляется легкомысленный сэр Гавейн

Глава VI, в которой друзья разговаривают с Ланселотом о любви

Глава VII, в которой друзья преодолевают часть пути вместе с Персевалем

Глава VIII, в которой Ариэль узнаёт о том, что такое «тактика выжженной земли»

Глава IX, в которой Жан и Ариэль гостят у лесного отшельника

Глава X, в которой друзья узнали, что такое Хаттин

Глава XI, в которой Жан и Ариэль узнают про обычаи скверного Ордена

Глава XII, в которой Ариэль и Жан прощаются у дерева Сифа