Нил Шустерман

Бездушные

Джен, Эрику и Робби, Киту и Терезе, Крису, Патриции, Марсии, Андреа, Марку и всем моим друзьям, оказавшихся рядом в минуту, когда я нуждался в них больше всего.

Благодарности

Эту книгу можно сравнить с Камю Компри – ей, как и другим книгам и сюжетам цикла, дали жизнь многие люди. Прежде всего я хочу поблагодарить моего редактора Дэвида Гэйла, ассоциированного редактора Наву Вулф и издателя Джастина Чанда за их поддержку, а также за то, что разрешили мне сначала превратить дилогию в трилогию, а теперь и в состоящую из четырёх книг «дистологию»[1]. Множество благодарностей всем в издательстве Simon & Schuster, включая Джона Андерсона, Анну Зафьян, Пола Крайтона, Лидию Флинн, Мишель Фадлалла, Ванессу Карсон, Катрину Грувер и Чаву Воулин. Огромное спасибо Хлое Фолья, создательнице необычайно жуткой обложки!

Хотел бы сказать спасибо всем, кто поддержал меня в этом насыщенном событиями году, особенно моим детям: Брендану, Джарроду, Джоэль и Эрин, их маме Элейн Джонс, моей «старшей сестре» Патрисии Макфолл, моей ассистентке Марсии Бланко и моему хорошему другу Кристин Наташе Гитхалс.

Спасибо чудесным людям, помогающим в развитии моей писательской карьеры: моему агенту Андреа Браун, агентам по индустрии развлечений Стиву Фишеру и Дебби Дьюбл-Хилл, менеджеру Тревору Энгельсону и адвокатам Шепу Роузману и Ли Розенбауму.

Я в неоплатном долгу перед Марком Бернаду, Кэтрин Киммел, Джулианом Стоуном, Шарлоттой Стаут и Фабером Дьюаром, чьи неустанные усилия и вера в мою работу привели к заключению договора на создание фильма для всего цикла книг; чего также не могло бы произойти без представителей Constantin Films Роберта Калцера и Марго Клюванс и их страстной любви к этим книгам.

Благодарность Мишель Ноулден за её сотрудничество при работе над новеллой «Оборванные струны» и в примыкающих к циклу рассказах, которые ещё готовятся увидеть свет. Благодарю Мэтью Диркера и Венди Дойл за их заботу о моём вебсайте; Симону Пауэлл, Тайлера Хольтцмана, Анни Уилсон, Миару Макнитт. Мэтью Сетцекорна и Натали Сомморс, начавших в качестве «фанов» , а теперь администрирующих страницы в Фейсбуке и Твиттере, посвящённые циклу и его персонажам!

Спасибо[2] Людовике Фьюртенде, Мишель и Арти Шайкевичу за перевод русских фраз, а также Стефани Сандре Браун за её экспертизу в португальском.

И наконец, я в неоплатном долгу благодарности перед учителям и библиотекарями, доносящими эти книги до детей и взрослых, а также у читателей и почитателей. Народная молва – это самый большой знак признательности!

Часть первая

Нелетающие

«Осмелюсь утверждать, что новая медицинская технология скорее освободит нас, чем поработит; ибо я убеждён, что человеческое сострадание превосходит человеческую же алчность. С верой в это я и учредил общество «Граждане за прогресс», которое должно стать на страже этических принципов нейропрививки.

Я не сомневаюсь, что злоупотребление этими принципами будет исключением, а не правилом».

– ДЖЕНСОН РЕЙНШИЛЬД

«Я стал самой смертью, разрушителем миров».

– ДЖ. РОБЕРТ ОППЕНГЕЙМЕР

Рейншильды

– Они подписали его. Хартландская война закончена.

Дженсон Рейншильд закрывает входную дверь, бросает пальто на диван и обессиленно падает в кресло, словно части его тела потеряли связь между собой. Как будто что-то разобрало его изнутри.

– Шутишь? – отзывается Соня. – Никто в здравом уме не подпишет это ужасное «Соглашение о разборке» !

Он с горечью смотрит на неё. Эта горечь направлена не на жену, но ему больше не на кого её обратить.

– Ты можешь назвать мне хотя бы одного человека, который бы в последние девять лет оставался в здравом уме? – спрашивает он.

Соня присаживается на подлокотник дивана, поближе к мужу, и берёт его за руку. Он с отчаянием хватается за её пальцы, как будто они – единственное, что удерживает его от падения в пропасть.

– Новый председатель «Граждан за прогресс», этот нарцисс, этот хорёк Дандрих, позвонил мне до официального объявления и поставил перед фактом, что соглашение подписано. Сказал, мол, «из уважения» ко мне он посчитал нужным дать мне знать первому из всех. Но ты знаешь так же хорошо, как и я, что он просто издевался !

– Бессмысленно мучить себя, Дженсон. Это не твоя вина, и ты ничего не в состоянии с этим поделать.

Он забирает у неё свою руку и гневно смотрит на жену.

– Ты права – это не моя вина. Это наша с тобой вина. Мы сделали это вместе, Соня, – ты и я.

Она реагирует на эти слова так, будто получила пощёчину. Не просто отворачивается от него, а встаёт и отходит подальше, а потом начинает мерять комнату шагами. «Вот и хорошо, – думает Дженсон. – Пусть почувствует хотя бы крошечную часть того, что чувствую я ! »

– Я ничего плохого не совершала! – упрямится Соня. – И ты тоже!

– Мы сделали это возможным! Разборка основана на нашей технологии ! На наших исследованиях !

– Которые у нас украли!

Дженсон вскакивает на ноги, не в силах больше сидеть ни единой секунды. Он чувствует, что если останется в кресле, это будет равносильно признанию поражения. Дальше всё покатится по наклонной. Он представляет себе, как горбится в этом кресле с бокалом в руке, помешивает лёд, вслушивается в его позвякивание, ощущает, как алкоголь притупляет сознание… Нет, этого они от Дженсона Рейншильда не дождутся! Он никогда не сдастся!

С улицы доносятся вопли. Дженсон выглядывает в окно гостиной – поселковые ребята устроили разборку. «Дикари» – таким имечком наградили уличных подростков в СМИ. Неуправляемые подростки. «Необходимо что-то делать с этими порождениями войны – с неуправляемыми подростками», – блеют политики со своих высоких трибун в законодательных собраниях. А чего они, собственно, ожидали?! Средства, предназначенные для воспитания подрастающего поколения, ушли на войну. Неужто политиканы не подозревали, что это смертный приговор системе образования? Без школ, без работы, зато с избытком свободного времени – куда этим детям податься? Ясное дело – на улицу, дебоширить.

Хулиганы – их всего-то человека четыре-пять – проходят мимо, не причинив жилищу Рейншильдов вреда. Странное дело – их дом никогда не трогают, хотя он единственный на улице, у которого нет ни решёток на окнах, ни усиленных ворот. Хотя с другой стороны, железные ворота только провоцируют «дикарей» на акты вандализма – их здесь случилось уже несколько. Эти ребята вовсе не дураки, несмотря на недостаток воспитания и образования, неудивительного при отсутствии школ; они просто видят: всё вокруг свидетельствует о недоверии к ним, и это разжигает их злобу ещё больше. Их насилие кричит: «Как ты смеешь не доверять мне? ! Ты же меня не знаешь!» Но люди слишком погрязли в страхе, они заботятся только о собственной безопасности и не слышат голосов детей.

Соня подходит к мужу сзади, обнимает. Ему хочется забыться в её объятии, но он не может себе этого позволить. Не найти ему ни покоя, ни утешения, пока он не устранит ужасные последствия своих открытий.

– Может быть, – предполагает Соня, – получится как во времена «холодной войны» ?

– Ты о чём?

– У них есть новое, мощное оружие – разборка, – поясняет она. – Может статься, что будет достаточно одной только угрозы. Может, его никогда не применят на деле…

– Холодная война подразумевает равновесие сил. А что эти дети смогут противопоставить властям, если те начнут их разбирать ?

Соня вздыхает, поняв наконец, что он имеет в виду.

– Ничего. У них не будет ни единого шанса.

Вот теперь он согласен принять от неё утешение – она его поняла. Теперь не только он один видит мрачный омут, куда может затянуть всё общество вновь принятый закон.

– Но пока ведь ничего не случилось, – говорит жена. – Ни один из «дикарей» не подвергся разборке.

– Пока, – соглашается Дженсон. – Потому что закон вступает в силу в полночь .

И тогда они решают провести остаток вечера вместе, не разжимая объятий, как будто это последняя ночь накануне гибели цивилизации. Потому что так оно, собственно, и есть .

1. Коннор

Всё началось с происшествия на дороге, настолько неожиданного и нелепого, что просто уму непостижимо, как оно могло повлечь за собой такие значительные последствия.

Эх, надо было бы Коннору всё-таки съехать с трассы и поспать, особенно в такую ветреную ночь, как сегодняшняя! Наверняка его водительские рефлексы наутро стали бы острее. Но жгучая потребность как можно скорей добраться до Огайо толкала его вперёд всё настойчивее с каждым днём.

«Сверну на следующем съезде…» – твердит он себе. И хотя Коннор поклялся, что остановится, как только они пересекут границу Канзаса, табличка с названием штата осталась позади уже полчаса назад, а они всё едут. И некому вправить Коннору мозги – Лев, неплохо умеющий это делать, крепко спит рядом на пассажирском сиденье.

В половине первого ночи прямо перед машиной Коннора на дорогу выпрыгивает некое злосчастное создание. Успев лишь мельком увидеть странную фигуру, парень рывком выкручивает руль в безнадёжной попытке избежать столкновения.

«Неужто это?.. Не может быть…»

И хотя автомобиль описывает широкий круг, глупая тварь бросается обратно под колёса, как будто решила во что бы то ни стало покончить с собой.

Их «взятый взаймы» «чарджер» врезается в непонятное существо, и оно, перекатившись через капот, словно булыжник, разносит ветровое стекло на миллион мелких осколков. Тело жертвы с вонзившимися в длинную худую шею искорёженными «дворниками» застревает в раме ветровика. Коннор теряет контроль над управлением, машина слетает с асфальта и мчится по обочине, сминая придорожный чапараль.

Коннор кричит и сыплет ругательствами – сбитое существо, всё ещё цепляющееся за жизнь, рвёт когтями его грудь. Наконец Коннор приходит в себя и бьёт по тормозам. Отвратительную тварь по инерции сбрасывает с капота, и она пушечным снарядом уносится в темноту. Машина кренится, словно тонущее судно, и, свалившись в кювет, замирает; только теперь вылетают подушки безопасности – словно запоздалые парашюты, раскрывшиеся в момент столкновения с землёй…

Дальше следует тишина, подобная молчанию космического пространства, если не считать одного-единственного звука – бездушного воя ветра.

Лев, проснувшийся в тот момент, когда автомобиль ударил непонятное существо, не произносит ни слова. Он лишь судорожно пытается вдохнуть широко открытым ртом – подушка безопасности ударила его так, что выбила воздух из лёгких. Коннор уже знает, что Лев в минуты опасности ведёт себя как опоссум – он не кричит, он замирает.

Коннор, всё ещё пытаясь осмыслить, что же произошло в предыдущие несколько секунд, изучает рану у себя на груди. Под разодранной рубашкой зияет глубокий диагональный разрез длиной дюймов шесть. Как ни странно, Коннор чувствует облегчение. Опасности для жизни нет, разорвано только мясо, а с такими ранами управиться легко – зашил и всё. Как сказала бы Риса в бытность свою заведующей лазаретом на самолётном кладбище: «Швы – это наименьшее из зол». На эту рану понадобится около дюжины стежков. Самая большая проблема в том, что беглецу, к тому же ещё, по всеобщему убеждению, мёртвому, нигде не найти врачебной помощи.

Ребята вылезают из машины и поднимаются по откосу – посмотреть, что же они такое сбили. Ноги Коннора дрожат и подламываются, но он не желает даже самому себе признаться в слабости, и потому приходит к заключению, что дрожит он из-за прилива адреналина. Бросает взгляд на руку – ту самую, с акулой – и несколько раз сжимает пальцы в кулак, словно перекачивая жестокую силу из краденой руки в остальной организм.

– Это что – страус? – спрашивает Лев, взглянув на огромную мёртвую птицу.

– Не видишь, что ли, – бросает Коннор, – это дебильный Скороход[3].

Собственно, именно эта совершенно иррациональная мысль и пришла ему на ум, когда перед ним в лучах фар замаячила гигантская птица. Страус, ещё минуту назад вполне себе живой (вон как подрал его, Коннора!) , теперь лежит, мертвее не придумаешь. Длинная шея вывернута под невозможным углом, остекленевшие глаза пялятся в пустоту с бессмысленной напряжённостью зомби.

– Да, неплохо вломила нам птичка, – говорит Лев. Похоже, он совсем пришёл в себя и теперь спокойно рассматривает жертву аварии – может потому, что это не он сидел за рулём, а может потому, что видел вещи куда страшнее убитого на дороге животного. Коннор завидует способности Льва сохранять самообладание в кризисных ситуациях.

– Какого чёрта страус делает на интерстейте? – восклицает Коннор. Ответ приходит вместе с порывом ветра, затрясшим металлическую ограду. В лучах едущего по встречной полосе автомобиля виден дуб – дерево повалило ветром, один из тяжёлых сучьев снёс с опор сеточный заборчик. За забором мелькают длинношеие тени; несколько страусов уже пробрались через брешь и собираются прогуляться по дороге. Остаётся пожелать, чтобы их не постигла печальная участь товарища.

Коннор слышал о страусовых фермах – поскольку цены на другое мясо заоблачные, то такие фермы стали весьма популярны – но видеть до сих пор не доводилось. В голове возникает дурацкая мысль: может, птица покончила с собой? Потому что лучше завершить свою жизнь на дороге, чем в чьём-то желудке.

– Ты знаешь, что они произошли от динозавров? – спрашивает Лев.

Коннор глубоко вдыхает, только в этот момент замечая, что, оказывается, почти не дышал – частично от боли, частично от потрясения. Показывает Леву ссадину:

– Как по мне, так они ими и остались. Эта тварь пыталась меня разобрать.

Лев морщится.

– Ты в порядке?

– Жить буду. – Коннор стаскивает свою ветровку, и Лев помогает туго закрутить её вокруг туловища наподобие импровизированного жгута.

Они оглядываются на свой автомобиль – такое впечатление, будто его стукнул тяжёлый грузовик, а не дурацкая нелетающая птица.

– М-да… – произносит Лев. – Хотя ты всё равно собирался бросить драндулет через день-два, так ведь?

– Бросить-то бросить, но не в придорожной же канаве…

Официантка в закусочной, добрая душа, отдала им свой автомобиль, сказав, что заявит об угоне не раньше, чем через несколько дней. Коннору остаётся лишь надеяться, что их спасительница будет довольна выплаченной страховкой.

По шоссе несутся машины. Разбитый автомобиль лежит далеко от дороги, и если специально не присматриваться, заметить его сложно. Но есть люди, у которых работа такая – специально присматриваться.

Какая-то машина проезжает мимо, затем притормаживает, разворачивается через травяную разделительную полосу. В лучах фар встречного автомобиля, становится видна её окраска – чёрно-белая. Это патрульный автомобиль дорожной полиции. Может, офицер заметил только страусов, а может, и самих ребят; как бы там ни было, особого выбора у наших друзей не остаётся.

– Бежим! – командует Коннор.

– Он нас увидит!

– Только если высветит прожектором. Бежим!

Патрульный останавливается на обочине, и Лев больше не возражает. Он разворачивается, чтобы бежать, но Коннор хватает его за руку:

– Не туда! Сюда!

– К страусам?

– А то куда же ещё!

Луч прожектора подбирается ближе к ним, но упирается в одну из птичек, направляющихся к шоссе. Коннор с Левом бросаются к пролому в ограде. Страусы в панике мельтешат вокруг, полицейский в растерянности, куда направить луч своего прожектора.

– В дырку? Ты рехнулся? – пыхтит Лев.

– Если мы побежим вдоль ограды, нас поймают. Мы должны исчезнуть. А сделать это мы можем только там!

Оба парня одновременно протискиваются через брешь в ограде, и вот опять, как и множество раз прежде, Коннор бежит наугад во мрак.

•••••••••••••••

ПОЛИТИЧЕСКАЯ РЕКЛАМА

«В прошлом году я потеряла мужа, с которым прожила тридцать пять лет. Его убил грабитель, проникший в дом через окно. Муж попытался противостоять ему, и грабитель застрелил его. Я понимаю, что мужа не вернуть; однако сейчас обсуждается законопроект, согласно которому преступники должны будут платить высокую цену за свои деяния, воздавая плотью за плоть.

Легализуя разборку преступников, мы не только улучшаем условия жизни в переполненных тюрьмах – мы пополняем запасы жизненно необходимых трансплантатов. Вдобавок Закон о телесной компенсации предусматривает, что определённый процент от продажи органов пойдёт напрямую жертвам насилия и их семьям.

Голосуйте за Поправку 73! Пока мы едины, раздробленным преступникам не победить!

– Спонсор:

Национальное сообщество жертв насилия в поддержку Закона о телесной компенсации.

•••••••••••••••

Им нельзя оставаться на страусовой ферме. В усадьбе зажглись огни – наверняка хозяина проинформировали о творящемся на интерстейте, и скоро вся округа будет кишеть работниками фермы и полицейскими, пытающимися собрать разбежавшихся пернатых.

Пройдя с полмили по грунтовке, друзья натыкаются на брошенный трейлер. Внутри топчан с матрасом, но таким заплесневелым, что ребята предпочитают спать на полу.

Несмотря на всё пережитое, Коннор засыпает в считанные минуты. Ему снятся Риса, которую он не видел уже много месяцев и, может быть, не увидит больше никогда, и бойня на кладбище самолётов. Операция властей превратила это место в пустыню. В сновидении Коннор пробует множество тактик, чтобы спасти от инспекторов сотни детей, находящихся на его попечении. Все попытки кончаются провалом. Результат всё время один – детей либо убивают, либо складывают штабелями в грузовики и везут в заготовительные лагеря. Даже во сне Коннор понимает тщету своих усилий.

Когда он просыпается, уже утро. Льва нет. Грудь Коннора ноет при каждом вздохе. Он ослабляет жгут. Кровотечение остановилось, но рана красная и всё такая же воспалённая. Коннор снова затягивает свой импровизированный жгут – пока не найдёт что-нибудь более подходящее на замену окровавленной ветровке.

Льва он находит снаружи – тот обозревает окрестности. Да, тут есть на что посмотреть. Строение, которое они приняли в темноте за одинокий брошенный трейлер, возвышается посреди огромной свалки металлолома. Вокруг громоздятся ржавые автомобили, поломанные бытовые приборы, даже школьный автобус – такой старый, что непонятно, какого он, собственно, цвета, и без единого целого стекла.

– И ведь подумать только – какой-то бедолага здесь жил… – раздумывает вслух Лев.

Коннор окидывает взглядом свалку, и у него колет в груди. Уж больно знакомая картина.

– Я сам больше года жил на свалке самолётов, – напоминает он Леву. – Любой может оказаться в заднице.

– Ты жил на кладбище, а не на свалке, – поправляет Лев.

– Да какая разница!

– Кладбище – это благородная кончина. А здесь… просто помойка для железяк.

Коннор опускает глаза и пинает ржавую консервную банку.

– В нашей кончине на Кладбище не было ничего благородного.

– Может, хватит? – говорит Лев. – Сколько можно себя жалеть? Надоело.

Но жалость к себе тут ни при чём, и Лев наверняка прекрасно отдаёт себе в этом отчёт. Коннор скорбит по утраченным детям. Из семисот его подопечных более трёх десятков погибли, а около четырёхсот отправились в лагеря на разборку. Возможно, такую беду никому не было бы под силу предотвратить; но так вышло, что она стряслась во время службы Коннора, и теперь именно ему нести бремя вины за случившееся.

Коннор всматривается в Льва долгим взглядом. Тот, судя по виду, поглощён разглядыванием какого-то «кадиллака», лишённого колёс, капота и крыши. Машина до того заросла сорняками, что можно подумать, будто это какой-то авангардистский вазон.

– Знаешь, а это даже красиво, – произносит Лев. – Похоже на затонувший корабль, который постепенно становится частью кораллового рифа…

– И чего ты такой весь из себя жизнерадостный?

Лев отбрасывает со лба чересчур длинную белокурую чёлку и одаривает товарища нарочито бодрой улыбкой.

– А того, что мы с тобой живы и на свободе, – говорит он. – А может, оттого, что я собственноручно и без посторонней помощи спас твою задницу от пирата.

Теперь и Коннор не может не подколоть:

– Может, хватит? Сколько можно любоваться собой? Надоело.

Коннор понимает: он не вправе укорять Льва за приподнятое настроение. Ещё бы, его друг выполнил свою миссию с блеском: смело кинулся в гущу боя и не только вышел оттуда невредимый, но и спас Коннора от Нельсона – бывшего инспектора по делам несовршеннолетних, поклявшегося отомстить Беглецу из Акрона и продать его на чёрном рынке.

– После того, что ты сделал, – уведомляет Коннор Льва, – Нельсон захочет поиметь твою голову, насаженную на кол.

– И все прочие части тоже, я так думаю. Но сначала пусть попробует меня найти!

Только сейчас оптимизм Льва начинает передаваться Коннору. Да, положеньице у них не из приятных, но могло быть и хуже. «Живые и свободные» – это ой как много значит; а кроме того, у них есть цель, есть место назначения. Там они найдут решающие ответы на свои вопросы. Осознание всех этих преимуществ добавляет друзьям надежды.

Коннор расправляет плечи, и потревоженная этим движением рана напоминает, что о ней необходимо позаботиться, причём как можно скорей. Вот угораздило же вдобавок ко всему! Если они сунутся в какую-нибудь клинику, им тут же начнут задавать неприятные вопросы. Лишь бы Коннору удалось сохранить рану в чистоте, пока они не доберутся до Огайо, а там Соня, он уверен, окажет всю возможную помощь.

Если она всё ещё в своей антикварной лавке.

Если она всё ещё жива.

– На последнем дорожном знаке, до того как мы сбили пташку, значилось, что впереди населённый пункт, – сообщает Коннор. – Я схожу туда, угоню машину и вернусь за тобой.

– Нет, – возражает Лев. – Я всю страну проехал, чтобы найти тебя. Даже не думай, я с тебя глаз не спущу!

– Да ты хуже любого инспектора!

– Две головы лучше, чем одна, – настаивает Лев.

– Да, но если один из нас попадётся, то другой сможет продолжить путь в Огайо. А вдвоём рискуем пойматься оба.

Лев открывает рот… и тут же закрывает его. С логикой Коннора не поспоришь.

– Не нравится мне всё это, – заявляет он.

– А мне, думаешь, нравится? Но другого выхода нет.

– И чем мне заниматься, пока ты будешь где-то там ходить?

Коннор криво усмехается:

– Попробуй стать частью рифа.

• • •

Идти довольно далеко, и расстояние кажется ещё больше, когда тебя терзает боль. Перед уходом Коннор нашёл в трейлере несколько относительно чистых простыней и запасец дешёвого виски – то что надо для дезинфекции раны. Мучительная процедура, но, как говорят спортивные тренеры во всём мире: «С болью из тела выходит слабость». Коннор всегда ненавидел тренеров. Как только жжение ослабело, он сделал себе новую, более надёжную повязку, которую спрятал под вылинявшей фланелевой рубахой, тоже бывшей собственностью последнего хозяина трейлера. Жарковато для лета, но лучше ничего не нашлось.

И теперь, изнывая от жары и страдая от раны, Коннор отсчитывает шаги по грунтовке, пока не доходит асфальта. Мимо не проехал ни один автомобиль, но это хорошо. Чем меньше глаз видят его, тем лучше. Безопаснее.

Коннору неизвестно, что ждёт его в этом городишке. Большие города и их предместья, как выяснил Коннор, все на одно лицо, меняется только география. А вот с сельской местностью совсем иное дело. Есть городки, в которых тебе хотелось бы родиться или в которые ты желал бы вернуться: весёлая и приветливая одноэтажная Америка, излучающая уют, как тропический лес источает кислород. А есть такие, как Хартсдейл, штат Канзас.

Веселье и уют здесь давно умерли.

Коннору ясно как день: Хартсдейл в экономической депрессии, что само по себе не такое уж редкое явление. Для того чтобы городок испустил дух, в эти дни всего-то и нужно, чтобы главная фабрика – кормилица всей округи либо закрылась, либо подобрала юбки и упорхнула в края с дешёвой рабочей силой. Хартсдейл, однако, не просто в упадке; он уродлив изначально, словно таким и задумывался.

Главная улица представляет собой два ряда низких строений бездарной архитектуры, окрашенных в различные оттенки бежевого. И если по пути сюда Коннор видел немало процветающих зелёных ферм, купающихся в лучах июльского солнца, то в центре городишки нет ни деревьев, ни газонов, не считая чахлой растительности, пробивающейся сквозь щели в асфальте. Доска приходских объявлений у невзрачной церкви, выстроенной из скучного тускло-жёлтого кирпича, вещает: «Кто лает ис пить вои грехи? Б нго по пя ницам» .

Самое привлекательное здание городка – это новенький трёхэтажный гараж, но он закрыт. Причина, как сообразил Коннор, кроется в пустыре рядом. На торчащем здесь рекламном щите изображено современное офисное здание, которое когда-нибудь вырастет на этом месте и для которого, возможно, понадобится три парковочных уровня. Однако заброшенный вид пустыря ясно говорит, что офисный комплекс находится на стадии проектирования уже лет десять и так с этой стадии, по всей вероятности, и не сдвинется.

Городишко, впрочем, ещё не издох окончательно: на улицах Коннор видит довольно много людей, торопящихся по своим утренним делам – но его обуревает желание задать им вопрос: «Зачем вам всё это надо? Какой в этом смысл?» Беда посёлков вроде Хартсдейла в том, что всякий, у кого инстинкт самосохранения ещё не притупился окончательно, давно сбежал отсюда, осев в каком-нибудь другом местечке, которое, в отличие от Хартсдейла, ещё не потеряло души. Здесь же остались лишь те, кого можно сравнить с пригаром, намертво приклеившимся ко дну сковородки.

Коннор подходит к супермаркету. От асфальтированной парковки исходят мерцающие волны жара. Если он собирается угнать машину, то здесь есть из чего выбрать; вот только одна проблема: всё хорошо просматривается, враз попадёшься. К тому же, лучше найти долговременную стоянку – угнанного с неё автомобиля не хватятся ещё дня два-три. А если он уведёт машину с площадки около супермаркета, то не пройдёт и часа, как её объявят в розыск. Хотя стоп, кого он пытается обмануть? Долговременная стоянка означает, что у владельцев припаркованных там машин есть куда надолго уехать. Тогда как жителям Хартсдейла, похоже, ехать некуда. Конечная остановка.

Супермаркет неодолимо влечёт Коннора к себе – парень вдруг осознаёт, что двенадцать часов ничего не ел. В кармане завалялась двадцатка. Ну, ничего ж страшного в том, чтобы купить себе поесть, правда? В большом магазине можно оставаться неузнанным целых пять минут!

Автоматические створки скользят в стороны, и на Коннора накатывает поток холодного воздуха. Поначалу это освежает, а потом становится неприятно, потому что пропотевшая одежда прилипает к телу. Магазин ярко освещён, покупатели медленно бродят между стеллажами, пользуясь возможностью как можно дольше оставаться в прохладе.

Коннор берёт готовые сэндвичи и пару банок содовой – для себя и Льва – и направляется к автоматической кассе, где обнаруживает, что та не работает. Значит, контакта с людьми не избежать. Коннор выбирает кассира, у которого самый рассеянный и скучающий вид. Парень на год-два старше Коннора, тощий, с сальными чёрными волосами и жалким младенческим пушком над верхней губой вместо усов. Кассир проводит товары Коннора через сканер.

– Это всё? – дежурным тоном спрашивает он.

– Угу.

– Товары все в надлежащем состоянии?

– Да, всё в порядке.

Кассир вскидывает нелюбопытный взгляд. Коннору кажется, что парень задерживает на нём глаза чуть-чуть дольше необходимого, но, возможно, здесь такая политика – начальство требует, чтобы персонал смотрел покупателям в глаза; это часть стандартного ритуала, как и дурацкие вопросы.

– Может, помочь донести до машины?

– Сам справлюсь.

– Как знаешь, братан. Смотри, поосторожней, снаружи топка.

Коннор без дальнейших затруднений выходит в раскалённый день. Он уже на середине стоянки, когда сзади вдруг раздаётся:

– Эй, подожди!

Коннор застывает, правая рука привычно сжимается в кулак. Однако, повернувшись, он видит давешнего кассира – тот идёт к нему, помахивая бумажником.

– Братан, ты бумажник забыл.

– Извини, – говорит Коннор, – не мой.

Кассир открывает бумажник, смотрит на водительское удостоверение.

– Уверен? Потому что…

Атака следует настолько неожиданно, что застаёт Коннора врасплох. У него нет ни малейшего шанса защититься, к тому же удар идёт низом. Пинок в пах, мгновенный шок, а затем нарастающая волна нестерпимой боли. Коннор размахивается, и рука Роланда не подводит – кулак попадает прямо кассиру в челюсть. Потом в ход идёт его родная рука, но боль к этому моменту так сильна, что удар получается вялым. Кассир уже у Коннора за спиной, захватывает его шею удушающим приёмом. Но Коннор не сдаётся. Он крупнее своего противника, сильнее его, однако кассир знает своё дело, и реакция Коннора запаздывает. Захват соперника блокирует его дыхательные пути и зажимает сонную артерию. В глазах Коннора темнеет, ещё немного – и он потеряет сознание. Одно хорошо – когда ты без сознания, то не ощущаешь жгучей боли в паху.

•••••••••••••••

СОЦИАЛЬНАЯ РЕКЛАМА

Раньше я не прочь был позубоскалить над клапперами, но недавно трое из них избрали своей целью мою школу и взорвали себя посреди переполненного коридора. Кто бы мог подумать, что такое простое движение – соединение ладоней – способно причинить столько горя? В тот день я потерял многих своих друзей.

Если ты думаешь, что клапперов нельзя остановить, ты не прав. Например, если ты заметил в своём районе подозрительных подростков, не медли, заяви в полицию, потому что статистика свидетельствует: большинство клапперов – молодые люди не старше двадцати. Обращай внимание на тех, кто одет слишком плотно, не по погоде, – террористы обычно стараются обезопасить себя от случайной детонации. Присмотрись к человеку, идущему слишком осторожно, как если бы каждый его шаг стал последним. Выступай в поддержку запрета на аплодисменты в общественных местах в твоём округе.

Вместе мы сможем положить конец террору клапперов. Наши руки против их рук!

– Спонсор: общество «Руки врозь ради мира»

•••••••••••••••

Коннор приходит в себя в одно мгновение – сразу, без обычного тумана в мозгу. Зрение чётко, память тоже не подводит. Он знает, что подвергся нападению и что у него большие неприятности. Вопрос: насколько большие?

Рана в груди ноет, в голове словно молот стучит, но Коннор заталкивает мысли о боли куда-то в закоулок сознания и быстро начинает вбирать в себя информацию об окружающем. Так, стены из шлакоблоков. Земляной пол. Это хорошо: значит, он не в тюрьме и не в полиции. Скудный свет льётся из единственной голой лампочки над головой. И справа, и слева у стен громоздятся горы съестных припасов, стоят ящики с питьевой водой. Бетонные ступеньки ведут наверх, к люку. Ясно – он в подвале или бункере. Скорее всего, это штормовое убежище. Тогда понятно, почему здесь столько провианта.

Коннор пытается пошевелиться, но не может. Его руки привязаны к столбу за спиной.

– Долговато ты очухивался!

Коннор поворачивает голову и видит неопрятного кассира из супермаркета – тот сидит в тени у горы продуктов. Обнаружив, что пленник смотрит на него, он подвигается на свет.

– Этим приёмчиком я вырубаю народ на десять, максимум двадцать минут. А тебе понадобился почти целый час.

Коннор не произносит ни слова. Любой вопрос, любое высказывание равносильно признанию своей слабости. Этот лузер не дождётся, чтобы Коннор добавил ему власти над собой сверх уже имеющейся.

– Если бы я подушил тебя ещё десять секунд, ты бы окочурился. Или получил бы мозговую травму. У тебя же всё в порядке с мозгами, правда?

Коннор по-прежнему молчит, пронзая противника ледяным взором.

– Я тебя сразу узнал, в ту же секунду, как увидел, – продолжает кассир. – Поговаривали, что Беглец из Акрона мёртв, но я-то знал, что это враки. Habeas corpus, говорю я. «Дайте мне его тело». А какое может быть тело, если ты жив!

У Коннора больше нет сил держать язык на привязи.

– Habeas corpus означает вовсе не это, ты, олух![4]

Кассир хихикает, потом вытаскивает телефон и делает снимок. От вспышки молот в голове Коннора бухает ещё сильнее.

– Ты хотя бы понимаешь, как это всё клёво, Коннор?! Я буду называть тебя Коннор, ладно?

Коннор смотрит на свою грудь: рана перевязана настоящим бинтом и закреплена хирургическим пластырем. Ага, он видит повязку, значит, рубашки на нём нет.

– Ты куда мою рубашку дел?

– Снял, куда дел. Увидел кровь, надо было проверить, откуда она. Кто это тебя порезал? Инспектор? А ты его, небось, вообще укокошил, а?

– Ага, кранты ему, – подтверждает Коннор, надеясь, что его взгляд ясно говорит этому придурку: «Ты следующий».

– Эх, вот бы хоть одним глазком! – загорается кассир. – Ты же мой герой, ты это знаешь? – Глаза у него мутнеют, он погружается в воспоминания: – Беглец из Акрона разносит лагерь «Хэппи Джек» к чертям, убегая прямо из-под ножа! Беглец из Акрона транкирует инспектора из его же собственного пистолета! Беглец из Акрона превращает предназначенного в жертву в клаппера!

– Вот этого я не делал.

– Ну, может, и не делал, зато всё остальное-то делал! Этого достаточно!

Коннор думает о друге, который ждёт его на свалке, и у него начинает ныть сердце.

– Я следил за твоей карьерой, чувак, а потом они сказали, что ты умер, но я этому никогда не верил, ни одной секунды! Такого парня, как ты, так запросто не свалить!

– Никакая это не карьера, – отрезает Коннор. Ему отвратителен этот хмырь с его извращённым героическим культом. Однако хмырь как будто не слышит его.

– Ты же перевернул мир! Я тоже так мог бы, знаешь? Была бы возможность! И, может быть, опытный партнёр со знанием дела. Который не побоялся бы заесться с властями. Ты понимаешь, к чему я клоню, правда? Ну ещё бы, конечно, ты понимаешь, ты же голова! Я всегда знал, что если мы встретимся, то станем друзьями. Мы же родственные души и всё такое. – Тут он разражается смехом. – Беглец из Акрона у меня в штормовом подвале! Не-ет, это не случайно. Это перст судьбы, чувак! Перст судьбы!

– Ты двинул мне по яйцам. Это была твоя нога, а вовсе не перст судьбы.

– Ну да, ты того, извини. Но знаешь, мне же надо было что-то сделать, а то бы ты улизнул. Понимаю, это больно, но настоящего вреда ведь нет. Надеюсь, ты не будешь держать зла.

Коннор горько усмехается. Интересно, кто-нибудь видел, как на него напали? А если и видел, то им было наплевать, никто не попытался остановить драку.

– Друзей не привязывают к столбам в подвале, – указывает Коннор.

– Ну да, это тоже извини. – Однако хмырь не делает ни малейшей попытки освободить пленника. – Тут у нас загвоздка. Ты же понимаешь, да? Конечно, понимаешь. Если я тебя развяжу, ты скорей всего сразу же удерёшь. Сначала мне надо убедить тебя, что я – тот, кто тебе нужен. Что я парень приличный, хоть и двинул тебя, а потом привязал. Я докажу тебе, что такого друга, как я, в нашем свихнувшемся мире поискать, а это место – схрон что надо. Тебе больше не придётся никуда бежать. Понимаешь, в Хартсдейле никому ни до кого нет дела.

Хмырь встаёт и прохаживается по каморке, непрерывно жестикулируя. Глаза у него расширяются, словно он рассказывает страшилку на ночь. Он даже не смотрит на пленника, полностью погрузившись в свои фантазии. Коннор даёт ему выговориться: кто знает, глядишь, из этого словесного поноса и вынырнет какая-нибудь полезная информация.

– Я всё продумал, – продолжает кассир. – Мы выкрасим тебе волосы в чёрный цвет – будут, как у меня. Есть один чувак – по дешёвке впрыснет пигмент тебе в глаза, так что они тоже станут как мои, светло-карие. Постой, у тебя глаза немножко разные… но это ничего, мы их подправим, да? Потом расскажем соседям, что ты мой кузен из Вичиты; тут все в курсе, что у нас родственники в Вичите. С моей помощью ты исчезнешь с концами – никто не будет знать, что ты жив.

Мысль о том, чтобы сделаться хоть немного похожим на этого типа, так же неприятна Коннору, как пинок в пах. А что до того, чтобы остаться в Хартсдейле, то такое ему и в худшем кошмаре бы не приснилось. Однако несмотря на всё это, Коннор умудряется изобразить самую тёплую улыбку, на которую только способен:

– Ты сказал, что хочешь подружиться, а я даже не знаю твоего имени.

Его собеседник обижается:

– Оно было написано на моём значке в магазине! Не помнишь?

– Не заметил.

– Не заме-етил! Мужик, в твоём положении нужно быть более наблюдательным. – Он осекается, затем добавляет: – Я хотел сказать – в твоём положении там, снаружи. Здесь всё нормально.

Коннор ждёт, пока его захватчик не называет себя:

– Арджент. Серебро. По-французски это слово означает «деньги» . Арджент Скиннер к твоим услугам.

– Из Вичитских Скиннеров.

Арджент вздрагивает, голос его полон подозрения:

– Ты слышал о нас?

Коннора так и подмывает поводить его за нос, но он вовремя соображает, что Арджент не обрадуется, смекнув, что над ним смеются.

– Да нет. Ты только что сам упомянул.

– А, ну да.

Теперь Арджент просто стоит и лыбится. Наверху лестницы открывается люк, и кто-то спускается по ступенькам. Это молодая женщина, похожая на Арджента, но на пару лет старше, выше и рыхлее – нет, не толстая, просто немного грузноватая и бесформенная, в некрасивой, старомодной одежде и с ещё менее осмысленным выражением лица, чем у Арджента, если это вообще возможно.

– Это он? Мне можно на него посмотреть? Нет, это правда он?

Внезапно поведение Арджента меняется.

– Заткнись, дурёха! – рявкает он. – Хочешь, чтобы весь мир узнал, кто у нас в гостях?

– Прости, Арджи, – говорит она, ссутулив широкие плечи.

Коннору не составляет труда понять, что это старшая сестра Арджента. Ей года двадцать два – двадцать три, хотя ведёт она себя, как маленькая. Да и лицо девушки, безвольное, туповатое, свидетельствует, что её слабый ум – не её вина, хотя Арджент явно придерживается иного мнения.

– Хочешь поддержать компанию – тогда брысь в угол и сиди тихо! – Арджент поворачивается к Коннору: – Грейс вечно орёт, аж стены гудят. Не понимает, что в помещении надо разговаривать потише.

– Но мы же не в помещении, – возражает Грейс. – Штормовое убежище во дворе, а не в доме.

Арджент вздыхает и трясёт головой, посылая Коннору преувеличенно страдающий взгляд:

– Не, ну скажи, это разве жизнь?

– Не жизнь, – соглашается Коннор. Вот и ещё один кусочек полезной информации. Подвал не в доме, он во дворе. Это значит, что если ему, Коннору, удастся удрать отсюда, он окажется на десяток ярдов ближе к свободе.

– А как мы сохраним тайну, когда остальные домашние вернутся с работы?

– А никто больше не придёт, – сообщает Арджент. Именно за этой новостью Коннор и охотился. Хотя кто знает, хорошо это или плохо. С одной стороны, если бы в этом доме жил кто-то ещё, то, может, у него хватило бы ума остановить эту комедию, пока не поздно. Но с другой стороны, человек с мозгами, скорее всего, сдаст Коннора властям.

– А, вот оно что… Просто я подумал, что раз вы живёте в доме, то у вас и семья есть. Родители, там…

– Они мертвы, – говорит Грейс. – Мертвы, мертвы, мертвы.

Арджент бросает на неё суровый предупреждающий взгляд и снова возвращается к Коннору:

– Наша мать умерла молодой. А отец сыграл в ящик в прошлом году.

– Что очень даже неплохо, – добавляет Грейс, ухмыляясь, – потому что он собирался отдать Арджента на разборку ради пригоршни баксов.

Одним плавным движением Арджент подхватывает бутыль с водой и швыряет её в Грейс стремительно, как питчер в бейсболе. Грейс уклоняется, но недостаточно быстро, и бутылка задевает её по голове, отчего девушка болезненно вскрикивает.

– ОН ТОЛЬКО ЯЗЫКОМ ТРЕПАЛ! – орёт Арджент. – Я ВЫШЕЛ ИЗ ВОЗРАСТА РАЗБОРКИ!

Грейс, держась за голову, неустрашимо возражает:

– А пиратам на твой возраст наплевать!

– Я что тебе сказал, а? ЗАТКНИСЬ!

Арджент несколько секунд молчит, пережидая, пока злость уляжется, а затем обращается к Коннору, ища в нём союзника:

– Грейс как собака. Иногда надо ей демонстрировать, кто здесь хозяин.

Коннор, однако, не в силах сдержать кипящей внутри ярости:

– А не крутовато ли демонстрируешь? – Он смотрит на Грейс – та всё ещё держится за лоб, хотя, похоже, ей не очень больно, пострадало, в основном, её достоинство.

– Да ладно тебе, она сама виновата. Разборка – не повод для шуток, – говорит Арджент. – Кому и знать, как не тебе. Сказать по правде, дай нашему папашке волю, так он нас обоих отправил бы на расчленёнку, лишь бы избавиться от лишних ртов. Но Грейс не подлежит разборке по закону, она слабоумная, даже пираты таких не берут. Меня он тоже не мог разобрать, потому что кто бы тогда заботился о Грейс? Соображаешь теперь?

– Угу.

– У меня пониженная функция коры головного мозга, – ворчит Грейс. – Я не слабоумная. Я низкокортикальная[5]. Не так оскорбительно.

По мнению Коннора, «низкокортикальная» звучит тоже отнюдь не лестно. Он крутит кистями, пытаясь понять, насколько туго затянуты верёвки. Похоже, Арджент мастер вязать узлы – ни один не ослабевает. Каждая рука Коннора привязана отдельно, поэтому чтобы освободиться, ему придётся управиться с двойным количеством пут. Это наводит его на воспоминания о том, как он сам когда-то привязал Льва к дереву, после того, как спас его от жертвоприношения. Он лишил Льва свободы, чтобы сохранить ему жизнь. «Права пословица, – думает Коннор, – как аукнется, так и откликнется». Теперь он сам во власти человека, верящего в то, что держит Коннора на привязи ради его же блага.

– Ты случайно не захватил с собой те сэндвичи, что я купил? – спрашивает Коннор. – Умираю с голоду.

– Не-а. Наверно, так и валяются там, на парковке.

– Раз я твой гость, не кажется ли тебе, что держать меня впроголодь не очень-то вежливо?

Арджент раздумывает.

– Пожалуй, ты прав. Пойду соображу что-нибудь. – Он приказывает Грейс напоить Коннора из подвальных запасов. – И не вздумай учудить здесь чего, пока меня нет!

Коннор не очень понимает, к кому обращается его тюремщик – к нему или к Грейс, но приходит к выводу, что это неважно.

После ухода Арджента Грейс заметно расслабляется, освободившись из-под сферы влияния брата. Она протягивает Коннору бутылку воды, но потом соображает, что тот не может взять её. Грейс свинчивает пробку и льёт воду Коннору в рот. В основном вода проливается ему на штаны, хотя и в рот тоже попадает достаточно.

– Ой, прости! – лепечет Грейс чуть ли не в панике. Коннор понимает, почему.

– Не волнуйся. Скажу Ардженту, что обоссался. Не станет же он злиться за это на тебя.

– Он найдёт, как свалить вину на меня! – смеётся Грейс.

Коннор смотрит ей в глаза – наивность в них медленно уступает место чему-то другому.

– Твой брат не очень хорошо с тобой обращается, правда?

– Кто, Арджи? Да нет, он ничего. Просто злится на весь мир, но мир – он где-то там, не достать, а я под рукой.

Коннор улыбается, услышав это.

– Да ты умнее, чем думает твой брат!

– Может и так, – говорит Грейс не слишком убеждённым тоном. Она оглядывается на закрытый люк, потом поворачивается обратно к Коннору. – Мне нравится твоя татуировка. Большая белая?

– Тигровая акула, – поправляет Коннор. – Только она не моя. Она принадлежала одному парню, который, собственно, пытался задушить меня этой самой рукой. Не смог. В последнюю секунду спёкся. Ну и вот – его разобрали, а рука досталась мне.

Грейс обдумывает услышанное, щёки её начинают рдеть.

– Врёшь ты всё! Думаешь, я такая глупая, что поверю, будто Беглец из Акрона согласился принять руку беглеца?

– Моего согласия никто не спрашивал. Они присобачили мне эту дрянь, когда я лежал в коме.

– Так я тебе и поверила.

– Развяжи меня, и я покажу тебе шов.

– Чего захотел.

– Да, вижу, тебя не проведёшь. Ты же и так можешь увидеть шов. Эх, будь на мне рубашка, моя попытка сработала бы лучше.

Грейс приближается, опускается на колени и осматривает плечо Коннора.

– Чтоб мне сдохнуть. Это действительно привитая рука!

– Ну да, и к тому же болит адски. Привитую руку нельзя этак заворачивать за спину.

Теперь Грейс пытливо смотрит ему в глаза, как несколько мгновений назад это делал Коннор.

– Глаза у тебя тоже новые? – спрашивает Грейс.

– Только один.

– Который?

– Правый. Левый мой собственный.

– Хорошо, – произносит Грейс, – потому что я уже решила, что этот глаз – честный. – Она наклоняется за спину Коннора, к верёвкам. – Я не стану совсем тебя отвязывать – не такая я дура; только ослаблю верёвки на этой руке, чтобы ей не было так больно.

– Спасибо, Грейс.

Коннор чувствует, как провисает верёвка. Он не лгал – шов действительно горит огнём от натяжения. Он слегка подёргивает кистью, и постепенно она выскальзывает из петли. Рука Роланда свободна и тут же рефлекторно сжимается в кулак, готовая размахнуться и нанести удар. Все инстинкты Коннора требуют сделать это, но голос Рисы, звучащий в его сознании постоянно, как если бы его туда вживили, говорит: «Остановись. Не совершай необдуманных поступков» .

Проблема в том, что свободна только одна рука. Получится ли у него вырубить Грейс одним ударом, затем развязать вторую руку и сбежать до возвращения Арджента? Сможет ли Коннор в его нынешнем физическом состоянии обыграть двоих человек, и каковы будут последствия, если попытка ему не удастся? Всё это проносится в голове парня за крошечную долю секунды. Грейс ошеломлённо таращится на свободный кулак, она совсем растерялась. Коннор принимает решение. Он набирает полную грудь воздуха, расслабляет пальцы, трясёт кистью…

– Спасибо. Ух, как хорошо! – произносит он. – Теперь быстро. Привяжи её опять, пока Арджент не вернулся, только на этот раз не так плотно.

Грейс с облегчением принимается вновь привязывать руку, и пленник не сопротивляется.

– Ты же не скажешь ему про меня, правда? – просит Грейс.

Коннор улыбается. Изображать улыбку для Грейс куда легче, чем для её братца.

– Это будет наша тайна.

Через несколько мгновений возвращается Арджент с бутербродом, в котором количество майонеза намного превышает количество бекона. Он кормит пленника с руки, так и не заметив, что обстановка слегка изменилась. Грейс доверяет теперь Коннору больше, чем собственному брату.

2. Клаппер

Клаппер полон дурных предчувствий, но точка невозврата уже пройдена.

До нынешнего дня он много месяцев вёл мучительную жизнь на улице. Ради выживания ему приходилось проделывать страшные вещи. Они превратили его в существо, в котором не осталось ничего даже отдалённо напоминающего человечность. Он сдался, опустился на дно и прозябал на самых грязных задворках Города Греха.

Перебираясь в Лас-Вегас, он рассчитывал, что у беглеца здесь больше шансов раствориться в толпе, однако этот город – не для неудачников. Если ты застрял здесь – пощады не жди. Лас-Вегас раскрывает свои объятия только тем, кто может свободно из него убраться; и хотя эти люди, как правило, покидают город с пустыми карманами, это всё же лучше, чем остаться здесь и валяться в грязи, словно стреляная гильза.

Когда вербовщик нашёл парня, тому всё на свете было уже до лампочки. Интерес к жизни из него давно и основательно выбили. Бедолага полностью созрел для карьеры клаппера.

– Пойдём со мной, – предложил вербовщик. – Я научу тебя, как заставить их за всё заплатить.

«Они» – это все и каждый; это то самое универсальное «не я», которое ответственно за его поломанную жизнь. Виноват весь мир. Поэтому все должны заплатить. Вербовщик знал, на какие кнопки жать – и договор был заключён.

Теперь, двумя месяцами позже, клаппер осторожно идёт рядом с девушкой своей мечты в местный спортивный клуб в Портленде, штат Орегон. Это далеко от Лас-Вегаса, далеко от той жизни, которую он когда-то вёл. Чем дальше, тем лучше. Его новая жизнь, пусть и короткая, будет ослепительной. И оглушительной. Проигнорировать её будет невозможно. Объект для теракта выбрал для них кто-то из более высокого звена. Смешно – ему никогда не приходило в голову, что у клапперов такая чёткая организация; и тем не менее за всем этим бедламом просматриваются ясная структура и иерархия. Мысль о том, что за безумием стоит рациональный метод, приносит юноше странное утешение.

Его ячейка состоит из двух человек. Их с девушкой тщательно подготовили, начинили взрывчаткой и передали в руки психо-манипулятора, который, судя по всему, в предыдущей жизни подвизался на ниве агитации и пропаганды.

– Хаос изменит облик мира! – накручивал он их. – Вы познаете всю сладость мести, и ваш подвиг просияет в веках!

Клапперу наплевать на облик мира, его влечёт лишь месть. Он бы так и так загнулся где-нибудь в подворотне, зато теперь его горькая кончина – под его собственным контролем, под властью его собственных соединившихся ладоней – обретёт смысл.

А если это не так? А если он обманывается?

– Ты готов? – спрашивает девушка. Они уже рядом с клубом.

Он не делится с ней своими сомнениями. Он хочет, чтобы она думала о нём как о человеке сильном. Решительном. Смелом.

– Готов, – отвечает он. – Устроим им мясорубку, чтобы надолго запомнили!

Они входят в клуб. Юноша придерживает дверь, девушка улыбается ему. Улыбки и вот такие милые моменты – большего они себе позволить не могут, хотя и желали бы. Когда у тебя взрывоопасная кровь, никакие интимные отношения невозможны.

– Чем могу помочь? – спрашивает служащий на ресепшене.

– Мы бы хотели вступить в клуб.

– Отлично! Одну минутку, я найду того, кто вам поможет.

Девушка делает глубокий дрожащий вдох. Юноша держит её за руку. Мягко, осторожно. Всегда осторожно, потому что для того чтобы взорваться, детонатор необязателен – одно неловкое движение и… Просто с детонатором надёжнее и быстрее.

– Я бы хотела быть с тобой, когда мы… исполним свою миссию, – говорит девушка спутнику.

– Я тоже, но нам нельзя. Ты же знаешь. Обещаю – я буду думать о тебе.

Инструкция гласит – они должны находиться на расстоянии не меньше десяти метров друг от друга. Чем дальше, тем эффект их «миссии» разрушительнее.

К ним приближается тип – гора мускулов, улыбка на миллион баксов:

– Привет, меня зовут Джефф. Я помощник-координатор для новеньких. А вас как зовут?

– Сид и Нэнси, – отвечает клаппер. Девушка нервно хихикает. Да они могли бы назваться хоть Томом и Джерри, неважно. Можно было бы даже воспользоваться настоящими именами; просто фальшивые как бы придают их обману большую достоверность.

– Пошли, покажу вам помещение. – Одной только безупречной улыбки Джеффа достаточно, чтобы взорвать всё это заведение к чертям.

Джефф ведёт их мимо главного офиса. Менеджер, не отрываясь от телефона, поднимает взгляд и на мгновение встречается с глазами клаппера. Тот смотрит в сторону, словно боясь, что менеджер прочтёт его мысли. Ему кажется, что его намерения ясны каждому встречному, как если бы его руки уже были широко разведены в стороны. Но у менеджера наверняка особый нюх на такие дела. Клаппер старается побыстрее исчезнуть из поля его зрения.

– Вон там у нас зал для силовых тренировок – гантели, штанга, всё такое. Тренажёры направо. Всё по последнему слову техники, с голографическими развлекательными консолями. – Гости не слушают Джеффа, но он, похоже, этого не замечает. – Зал для аэробики на втором этаже. – Джефф жестом приглашает их последовать за ним по лестнице наверх.

– Ты иди, Нэнси, – говорит клаппер, – а я тут гири побросаю.

Они обмениваются коротким кивком. Так они установят нужную дистанцию. Этот момент – их прощание.

Юноша направляется в сторону зала для силовых тренировок. Пять часов – время, когда посетителей в клубе особенно много. Чувствует ли он раскаяние от того, что пришёл сюда именно в это время? Чувствует, но только когда видит лица окружающих; поэтому он старается не смотреть. Это не люди – это идеи. Они – собирательный образ врага. К тому же, он ведь не сам выбрал время и место; ему велели прийти точно к этому часу и именно сегодня. Когда речь идёт о событии такого масштаба, легче всего спрятаться за формулировкой «Я всего лишь выполнял приказ» .

Скрывшись за пилоном, он достаёт из кармана круглые детонаторы, похожие на пластырь, и налепляет их на ладони. «Всё это по-настоящему. Отсчёт начался. О Господи… о Боже мой…»

И словно эхо, вторящее его мыслям, он слышит:

– О Господи!

Юноша вскидывает глаза: перед ним стоит менеджер. С ладоней нового члена клуба на него злобно взирают детонаторы размером с пенни, похожие на стигматы. Нет сомнения, для чего они там.

Менеджер хватает юношу за запястья, не давая свести ладони вместе.

– Отпусти! – вскрикивает клаппер.

– Постой, выслушай меня! – говорит менеджер громким шёпотом. – Ты думаешь, это место выбрали наобум? Нет! Тебя используют!

– Пусти, или я…

– Или ты что? Взорвёшь меня? Именно это им и нужно! Я – один из активных членов Сопротивления. Пославшие тебя на самом деле целят в нас! Они вовсе не за царство хаоса. Они хотят уничтожить Сопротивление! Ты не на той стороне!

– Нет здесь никаких сторон!

Он вырывается, готовый хлопнуть…

… но решительность его немного ослабла.

– Вы из Сопротивления?

– Я могу тебе помочь!

– Слишком поздно! – Клаппер чувствует прилив адреналина. Слышит, как стучит в ушах пульс. Интересно, а можно сдетонировать от ударов сердца?

– Мы вычистим твою кровь! Мы можем тебя спасти!

– Врёшь ты всё!

Но клаппер знает – это возможно. Так сделали с Львом Колдером, верно? А потом клапперы пришли к нему и попытались убить за то, что он не хлопнул.

Наконец один из множества погружённых в экстатическую тренировку качков замечает, какого рода беседа идёт между менеджером и новеньким, и вскрикивает:

– Клапперы! – Он пятится. – КЛАППЕРЫ! – вопит он и устремляется к двери. Остальные быстро вникают в ситуацию, разражается паника. Однако менеджер не сводит глаз со своего собеседника.

– Я могу помочь тебе!

Внезапно здание сотрясает взрыв, тренажёры валятся на пол. Она сделала это! Она выполнила миссию! Её больше нет, а он всё ещё здесь.

Мимо него бегут люди – окровавленные, кашляющие, заходящиеся криком; менеджер снова хватает его за руки с резкостью, достаточной для детонации.

– Тебе не обязательно следовать её примеру! Прими самостоятельное решение! Стань на сторону правого дела!

Клапперу хочется верить, что ему и впрямь говорят правду, что эта искорка надежды настоящая, не фальшивая; однако повсюду царит хаос, кругом сыплются горящие обломки, и в голове у него такой же кавардак. Разве может он предать свою подругу? Разве может он закрыть дверь, которую она открыла, и отказаться завершить дело, которое она начала?

– Я найду для тебя безопасное место. Никто никогда не узнает, что ты не стал хлопать!

– Хорошо, – говорит он, придя наконец к решению. – Хорошо.

Менеджер испускает вздох облегчения и отпускает его руки. И в тот же момент клаппер широко разводит ладони и резким движением сталкивает их вместе.

– Не-е-ет!

И он уходит, уходит, прихватив с собой и деятеля из Сопротивления, и то, что осталось от здания, и последнюю искру надежды.

3. Кам

Первый в мире составной человек одет в классический вечерний костюм.

На нём сшитый на заказ фрак высшего качества. Кам хорош. Великолепен. Потрясающ. Во фраке он выглядит старше; но возраст для Камю Компри – понятие расплывчатое, он ведь толком не знает, сколько ему лет.

– Выбери мне день рождения, – требует он у Роберты, пока та завязывает на нём галстук. Похоже, ни одно из множества фрагментарных сознаний, составляющих его мозг, не хранит сведений о том, как завязать галстук-бабочку. – Назначь мне возраст!

Роберта для Кама что-то вроде матери. Во всяком случае, носится она с ним и вправду, как с собственным чадом.

– Сам выбери, – отвечает она, продолжая возиться с его бабочкой. – Ты же знаешь день, когда тебя собрали.

– Фальстарт, – говорит Кам. – Все мои части существовали ещё до моей сборки, так что этот день для празднования не подходит.

– Все части любого человека существуют ещё до того, как он появляется на свет в качестве индивидуума.

– До рождения, ты имеешь в виду.

– Да, до рождения, – уступает Роберта. – Но сам этот день – явление случайное. Одни младенцы рождаются раньше срока, другие позже. Определять начало жизни днём, когда ребёнку отрезают пуповину – это очень условно.

– Но они все были рождены, – настаивает Кам. – А это значит, что я тоже родился. Только не в один момент и у разных матерей.

– Бесспорно, – подтверждает Роберта, отходя, чтобы полюбоваться им. – Твоя логика непогрешима, как и твоя внешность.

Кам поворачивается и смотрит в зеркало. Его волосы – множество симметричных разноцветных прядей – аккуратно подстрижены и уложены в безупречную причёску. Звезда на лбу, образованная сходящимися в одну точку оттенками кожи, лишь служит дополнительным украшением его необычайной наружности. Шрамы уже давно не шрамы – они превратились в тончайшие, с волосок, швы. Скорее экзотично, чем отталкивающе. Его кожа, волосы, всё тело – произведение искусства. Он прекрасен.

«Так почему же Риса покинула меня? »

– Дверь на замок! – машинально произносит он, но тут же прочищает горло и делает вид, что ничего не говорил. Эти слова вырываются у него в последнее время всякий раз, когда он хочет прогнать от себя ту или иную мысль. Он не может вовремя остановиться и не произнести их. Они ассоциируются у него с образом падающего бронированного занавеса, отсекающего мысль, не пускающего её в сознание. «Дверь на замок» стало теперь образом жизни Кама.

К несчастью, Роберта отлично знает, что стоит за этими словами.

– Десятое октября, – быстро говорит Кам, чтобы отвлечь её от неприятной темы. – Мой день рождения будет десятого октября – приурочим ко Дню Колумба[6].

Ибо что может быть более подходящим, чем день, когда были открыты новая земля и новые люди, для которых эта земля не была новой и которые вовсе не нуждались в том, чтобы их открывали?

– Десятого октября мне исполнится восемнадцать.

– Чудесно! – соглашается Роберта. – Устроим грандиозную вечеринку в твою честь. Но сейчас у нас на повестке другой праздник. – Она ласково берёт его за плечи, поворачивает к себе лицом и поправляет бабочку на манер того, как выравнивают картину на стене. – Уверена, мне не требуется внушать тебе, как важен для нас этот приём.

– Не требуется, но ты же всё равно примешься внушать. Роберта вздыхает.

– Речь больше не идёт об учёте потерь и выработке стратегии, Кам. Не скрою, предательство Рисы Уорд выбило нас из колеи, но ты справился блестяще. И это всё, что я могу сказать на этот счёт. – Однако, по-видимому, это не всё, потому что она добавляет: – Внимание публики – это, конечно, много; но сейчас ты попал под луч прожектора тех, кто заправляет делами в нашем обществе. В этом фраке ты неотразим. И теперь ты должен показать им, что твой внутренний мир так же прекрасен, как и внешний.

– Красота – понятие растяжимое.

– Вот и заставь их растянуться у твоих ног.

Кам выглядывает в окно. Прибыл лимузин. Роберта подхватывает свою сумочку, Кам – как всегда, безупречный джентльмен – придерживает дверь перед дамой. Они выходят в душную июльскую ночь, покидая шикарную вашингтонскую резиденцию «Граждан за прогресс». Кам подозревает, что у могущественной организации имеются квартиры во всех важнейших городах страны – а может и мира.

«Почему «Граждане за прогресс» тратят на меня столько денег и влияния? » – часто размышляет Кам. Чем больше они ему дают, тем сильнее его злость на них, тем глубже он чувствует свою несвободу. Его вознесли на пьедестал, но Кам давно уже понял, что пьедестал – это род золотой клетки. Ни стен, ни замков, но если у тебя нет крыльев, ты никуда не улетишь. Пьедестал – самая надёжная из тюрем.

– Даю пенни за то, чтобы узнать твои мысли, – вкрадчиво произносит Роберта, когда они выруливают на кольцевую.

Кам усмехается, не глядя на неё:

– Наверняка у «Граждан за прогрес» найдётся побольше, чем пенни. – Да пусть его хоть золотом осыплют – делиться своими мыслями с Робертой он не намерен.

Сумерки. Лимузин несётся вдоль Потомака. На другом берегу реки уже горят яркие огни, подсвечивая все значительные сооружения округа Колумбия. Монумент Вашингтона окружён строительными лесами. Корпус военных инженеров пытается выправить заметно покосившийся обелиск: эрозия скального основания и усилившаяся в последние десятилетия сейсмическая активность привели к тому, что в Вашингтоне появилась своя «падающая башня». Остряки от политики шутят: «Если смотреть на Монумент Вашингтона со стороны кресла Линкольна, то он клонится вправо, а если со стороны Капитолия – то влево».

Кам впервые в столице, и всё же в его памяти хранятся воспоминания о многих предыдущих посещениях. Он помнит, как колесил на велосипеде по аллеям парка Нэшнл-Молл с сестрой, девочкой определённо цвета умбры. Помнит, как был здесь с родителями-японцами – те выходили из себя, не в силах совладать с разбаловавшимся сыночком. А ещё в нём живёт странное, с искажённой цветовой гаммой воспоминание об огромном полотне Вермеера, висящем в музее Смитсоновского института, и тут же – другой его образ, в полном цвете.

Кам научился извлекать удовольствие из сравнения и сопоставления подобных образов. Воспоминания об одних и тех же местах, казалось бы, должны быть одинаковыми, но это не так. Они никогда не совпадают, потому что каждый из беглецов, представленных в мозгу Кама, видел окружающий мир по-своему. Поначалу это лишало его самообладания, бывало, он даже впадал в панику. Но сейчас, как ни странно, он находит, что столь различные представления помогают ему составить более полную картину вселенной, потому что дают ему ментальный параллакс, то есть разрешают смотреть на мир под разными углами. У одиночного наблюдателя, ограниченного только одной точкой зрения, перспектива не так глубока. Кам не устаёт твердить себе это, и, собственно, так оно и есть; и всё же под всеми этими рассуждениями живёт первобытная злость, пробивающаяся наружу при каждой нестыковке. Как только похожие образы начинают противоречить друг другу, этот диссонанс отзывается в самой сердцевине существа Кама, как напоминание о том, что даже его собственная память принадлежит не ему.

Лимузин сворачивает на полукруглую подъездную аллею к какому-то особняку в плантаторском стиле, не слишком старому и не слишком новому, как оно и бывает с большинством вещей. Дорога запружена шикарными автомобилями; расторопные служители паркуют машины гостей, не воспользовавшихся услугами шофёра.

Роберта замечает:

– Когда у человека возникает чувство неловкости за то, что его машину паркует служитель, а не шофёр, это значит, что он попал в высший слой общества.

Их лимузин останавливается, дверцы распахиваются.

– Блистай, Кам! – взывает Роберта. – Ослепи их, потому что ты звезда!

Она легонько целует его в щёку. И только после того как они выходят из автомобиля и внимание Роберты направлено на дорогу, Кам тыльной стороной ладони стирает с щеки след её поцелуя.

•••••••••••••••

РЕКЛАМА

Сколько раз вы пытались ухватить слово, вертящееся на кончике языка, а оно никак не давалось? Как часто вы старались запомнить номер телефона, только для того чтобы мгновением позже начисто забыть его? Непреложный факт: с возрастом нам всё труднее задействовать свою долговременную память.

Вы можете попробовать Невро-Ткань, но она дорога и к тому же заполнена своей собственной информацией, вам не принадлежащей.

Однако теперь у нас имеется Быстро-Дум® – неврологическая система хранения знаний, которая вам столь необходима!

Быстро-Дум® – это органический имплантат размером с десятицентовую монету, незаметный, вживлённый за ухом и повышающий возможности вашей памяти с помощью миллионов здоровых нейронов, взятых у отборных разобранных.

Вы больше никогда не забудете нужное вам имя или день рождения близкого человека. Звоните и запишитесь на консультацию уже сегодня, и вы навсегда забудете, что вас были проблемы с памятью!

•••••••••••••••

– А правда то, что о тебе говорят? – спрашивает его красотка.

Её платье немного коротковато для приёма, рассчитанного на бальные туалеты и фраки. Она единственная из гостей, кто подходит Каму по возрасту.

– Смотря что, – отвечает он. – А что говорят?

Они в библиотеке, далеко от шума и блеска многолюдного праздника. Из меблировки здесь стенной шкаф, уставленный переплетёнными в кожу книгами; удобное кресло и письменный стол – такой огромный, что вряд ли его можно использовать по прямому назначению. Кам сбежал сюда, потому что ему надоело «блистать» пред очами разных богатых и могущественных персон. Девица увязалась следом.

– Я слышала, будто всё, за что бы ты ни взялся, ты делаешь неподражаемо. – Она идёт к нему от двери. – Ещё поговаривают, что все твои части подверглись тщательному отбору и поэтому они идеальны во всех отношениях.

– Я ничего такого не говорю, – лукаво усмехается Кам. – Это Мэри Поппинс утверждает, что она само совершенство.

Девушка хихикает и подходит к нему вплотную.

– Оказывается, ты ещё и забавный!

Она красива. И, несомненно, его поклонница. Она хочет купаться в лучах его славы; и Кам спрашивает себя, а не позволить ли ей это.

– Как тебя зовут?

– Миранда. А можно я… потрогаю твои волосы?

– Только если ты разрешишь мне потрогать твои…

Она проводит рукой по его разноцветным прядям – сначала осторожно, а затем зарывается в них пальцами.

– Ты такой… экзотичный. Я думала, что когда увижу тебя вот так, вблизи, то с ума сойду от страха. Но нет…

Её аромат – ваниль и полевые цветы – вызывает в нём неясные воспоминания. Впрочем, это популярные духи популярных девушек.

– Риса Уорд – сучка, – произносит она. – Как она посмела так с тобой обойтись, да ещё на национальном телевидении! Поиграла и бросила. Ты заслуживаешь лучшего. Ты заслуживаешь того, кто оценит тебя по достоинству.

– Дверь на замок! – вырывается у Кама.

Девица одаривает его улыбкой и томно плывёт к двери.

– Здесь нет замка, – сообщает она. – Я просто закрою её, хорошо?

Она плотно притворяет дверь; ещё мгновение – и она снова в его личном пространстве. Кам даже не совсем понимает, как она там очутилась: девица словно телепортировалась от двери прямо в его объятия. У него не получается трезво мыслить – слишком много данных на входе. Обычно его это раздражает, но сегодня так даже лучше.

Она развязывает его галстук. Кам отдаёт себе отчёт, что не сможет вновь завязать его, но ему всё равно. Он сжимает девушку в объятиях. Она целует его – долго-долго, и отстраняется лишь на короткое время, чтобы перевести дух и послать партнёру лукавый, зовущий взгляд. Она снова тянется к нему. Второй поцелуй ещё более пылок, чем первый. Девушка, кажется, решила пуститься в тщательные исследования. Кам обнаруживает, что и сам не промах по этой части. Должно быть, решает он, заработала мышечная память, поскольку язык, что ни говори, это прежде всего мышца.

Девушка снова отстраняется, задохнувшись ещё больше, чем прежде. Затем она прижимается щекой к его щеке и тихонько шепчет ему в ухо:

– Я хочу стать твоей первой.

Её атласное платье с тихим шелестом трётся о прекрасно выделанную ткань его фрака.

– Ты явно из тех юных леди, которые добиваются желаемого.

– Всегда, – выдыхает она.

Вообще-то, Кам пришёл сюда вовсе не за этим. Может, дать ей отбой? Хотя зачем? Зачем отказываться о того, что предлагается вот так свободно, без принуждения? К тому же, упоминание имени Рисы раззадорило его. Она его не захотела? Ну так он сделает это здесь, с девицей, чьё имя он уже позабыл.

Он целует её – ещё более жадно и агрессивно, чем она.

И в этот момент распахивается дверь.

Кам замирает. Девчонка отскакивает от него, но поздно. В дверном проёме возвышается импозантного вида мужчина, в своём элегантном фраке выглядящий даже более внушительно, чем Кам.

– Руки прочь от моей дочери!

Руки Кама уже давно не имеют касательства к его дочери, так что юноше больше ничего не остаётся, как ждать, чем закончится вся эта сцена.

– Папа, пожалуйста! Ты ставишь меня в неловкое положение!

Начинают собираться другие гости, привлечённые разворачивающейся драмой. Глаза отца мечут молнии – он явно практиковался в этом под руководством профессионала.

– Миранда, надевай пальто. Мы уезжаем!

– Папочка, ты всё не так понял! Ты всегда всё преувеличиваешь!

– Ты меня слышала.

Вот теперь включается фонтан и начинает работать на полную мощность.

– Ну почему ты вечно всё портишь! – рыдает Миранда и, вся в слезах, шествует к двери, неся своё унижение словно боевую рану.

Кам понятия не имеет, как ему на всё это реагировать, поэтому не реагирует никак. Засовывает руки в карманы – на всякий случай, чтобы от него опять не потребовали убрать их от нечастной девицы, в это время стремглав несущейся прочь по коридору. Лицо его бесстрастно, как у игрока в покер. С разъярённым папашей, судя по его виду, вот-вот произойдёт спонтанное самовозгорание.

Появляется Роберта. Немного помедлив, она спрашивает:

– Что здесь происходит? – Тон её голоса сейчас совершенно для неё нехарактерен: неуверенный, беспомощный, из чего следует вывод, что положение у Кама ещё более незавидное, чем он полагал.

– Я вам сейчас объясню, что здесь происходит! – ревёт мужчина. – Этот ваш… субъект… пытался совратить мою дочь!

– Вообще-то, – возражает Кам, – это она пыталась совратить меня. И, можно сказать, преуспела.

Из толпы собравшихся слышатся приглушённые смешки.

– Ты думаешь, я этому поверю?! – Папаша кидается вперёд, и Кам вынимает руки из карманов, готовый защитить себя, если потребуется.

Роберта бросается между ними:

– Сенатор Маршалл, не могли бы вы…

Но сенатор отталкивает её в сторону и наставляет палец в лицо Каму. Одна часть Кама хочет сломать этот палец. Другая не прочь его откусить. Третья готова повернуться и задать стрекача, четвёртая – остаться и от души поржать над этой комедией. Кам обуздывает все эти противоречивые импульсы и остаётся недвижим и невозмутим, пока сенатор выговаривает ему:

– Если ты ещё хоть раз когда-нибудь приблизишься к моей дочери, я прослежу, чтобы тебя снова разъяли – один проклятый кусок за другим! Надеюсь, тебе ясен смысл моих слов?

– Ясен, как стекло, сэр, – говорит Кам, – настолько чистое, что ещё чуть-чуть, и его вообще не станет видно.

Сенатор отступает и обрушивает свою ярость на Роберту:

– Не вздумайте обращаться ко мне, – хрипит он, – за поддержкой для вот этого вашего… «проекта»! – Он выплёвывает последнее слово и вылетает из помещения, оставляя за собой, словно выхлоп, полосу удручающего молчания.

Роберта, потеряв дар речи, смотрит на Кама с горьким упрёком в глазах. «Почему? – вопрошают эти глаза. – Почему ты так наплевательски обошёлся со всем тем, что я пыталась дать тебе? Ты всё испортил, Кам! Нам конец! Мне конец! »

И тут в тишине кто-то начинает аплодировать. Мужчина немного старше и объёмистее в талии, чем сенатор Маршалл. Его ладони соединяются с таким громоподобным хлопком, что любой клаппер бы обзавидовался.

– Отлично сработано, сынок! – Толстяк говорит с ярко выраженным южным акцентом. – Я много лет пытался уесть Маршалла, а ты справился за один вечер. Молодец, так держать! – И он разражается громовым хохотом, после чего напряжённость в комнате лопается, словно мыльный пузырь.

Женщина в сверкающем золотыми блёстками платье и с бокалом шампанского в одной руке, второй рукой обнимает Кама за талию и слегка невнятно по причине употреблённого алкоголя произносит:

– Уж поверь мне: ты не первый парень, которого Миранда Маршалл пытается заглотить целиком. Эта девица – просто анаконда какая-то!

Кам не может удержаться от смеха:

– Она и вправду пыталась удавить меня в кольце своих объятий.

Теперь хохочут уже все. Толстяк пожимает Каму руку.

– Но нас ещё не представили друг другу должным образом, мистер Компри. Я Бартон Кобб, старший сенатор от Джорджии. – Он оборачивается к Роберте, у которой такой вид, будто она только что слезла с «русских горок». – Мисс Грисволд, можете рассчитывать на мою безусловную поддержку вашего проекта, а если сенатору Маршаллу это не нравится, он может засунуть своё недовольство туда, куда не проникает ничего, кроме инструмента проктолога. – Он снова гогочет.

Оглянувшись по сторонам, Кам обнаруживает, что в библиотеку, похоже, набилось всё общество в полном составе. И каждый из гостей подходит к нему с протянутой ладонью и представляется – даже те, с кем он уже сегодня познакомился и поздоровался.

Кам прибыл на этот приём в качестве диковинки, этакого талисмана, пикантной приправы к блюду, а превратился в гвоздь программы. К этой роли он привычен, поэтому чем больше ему уделяют внимания, тем более раскованным он становится. Чем больше прожекторов, тем меньше теней, так ведь?

Роберта тоже чувствует себя лучше всего, когда Кам находится в центре внимания. Вьётся вокруг него, словно ночная бабочка вокруг свечи. Интересно, она имеет хоть малейшее представление, насколько ему противно всё то, за что она стоит? Самое странное, он даже толком не знает, за что же стоит Роберта, и от этого его презрение только растёт.

– Кам. – Она доверительно берёт его под локоток и ведёт к человеку в форме, который явно сам ни к кому подходить не собирается. – Это генерал Эдвард Бодекер.

Кам пожимает протянутую ладонь и отвешивает вежливый поклон:

– Это большая честь, сэр.

– Взаимно, – отвечает генерал. – Я как раз спрашивал мисс Грисволд, не подумываете ли вы о карьере военного.

– Я не отметаю никаких возможностей, сэр, – уклончиво отвечает Кам. Это его любимый не-ответ.

– Отлично. Таким блестящим молодым людям, как вы, у нас нашлось бы широкое применение.

– Вот только, сэр, есть одна проблема: «таких, как я» молодых людей нет.

И генерал добродушно смеётся, отечески похлопывая Кама по плечу.

Напряжённость, царящая в помещении ещё несколько минут назад, полностью растаяла. Похоже, Кам правильно выбрал себе врага, потому что он вдруг обзавёлся множеством друзей.

4 . Ночной продавец

Это просто зараза, чёрная гниль, выедающая мир изнутри. Клапперы! Проклятые клапперы. Как собак нерезаннх. Чума на их головы!

Продавцу магазина 7-Eleven на Палм-Дезерт-драйв в ночную смену нечем особенно заниматься, кроме как бесконечно раздумывать о собственной уже не молодой жизни, о современном мире, о жёлтых газетёнках, которые помимо сказок о пришельцах и призраках мёртвых знаменитостей обожают печатать репортажи об очередных терактах клапперов. Вот вам кровища, вот размазанные кишки – всё ради того, чтобы развлечь и ублажить читателя. Там взорвали офисное здание, там подняли на воздух ресторан… Последнюю свою атаку клапперы провели на какой-то дурацкий спортивный клуб, чтоб им пусто было! Просто завалили в здание, как к себе домой, и здрасте-пожалста – ба-бах! У бедняг, накачивающих себе там мясцо, ни единого шанса не было. Когда кругом, словно шрапнель, летают свинцовые гантели и тяжеленные диски, далеко не ушлёпаешь.

В 2: 15 ночи в магазин забегает покупатель, берёт банку энергетического напитка и пакетик жвачки. Тёмная личность. Хотя опять же – кто бы ни нарисовался в 7-Eleven посреди ночи, все выглядят подозрительно; наверняка каждый мог бы о себе такого порассказать, что и слушать не захочешь.

Тёмная личность замечает таблоид, который читает продавец.

– Во психи, а? Клапперы. И откуда они берутся на нашу голову?

– Не знаю, откуда берутся, но знаю, куда отправляются, – ворчит продавец. – Взять бы всех этих клапперы и беглецов, а заодно и дикарей, посадить в самолёт да и грохнуть об землю.

Он думал, что нашёл благодарного слушателя, но покупатель смотрит на него в потрясении:

– Так прямо и всех? Постойте-ка, а разве в озеро Солтон не упал недели две тому назад самолёт с беглецами?

– И слава Богу! Жаль, меня там не было, вот бы я полюбовался. – Наступает неловкая пауза. – С вас пять долларов шестьдесят пять центов.

Покупатель платит, но демонстративно, не сводя с продавца холодного взгляда, опускает всю сдачу в жестянку с надписью «В Фонд помощи беспризорным». «Фонд» призван помочь «дикарям» определиться в жизни, прежде чем их жалкие задницы угодят на разборку. Ночному продавцу эта благотворительность как нож в сердце, но политика компании предписывает держать жестянку на прилавке.

Покупатель уходит, и теперь мысли продавца текут в новом направлении. Развелось сердобольных, чтоб их… С разобранными надо покруче, а эти добрячки, видите ли, не желают! Достали уже всякими исследованиями общественного мнения. «Надлежит ли нам выделить дальнейшие надцать миллиардов долларов на постройку новых заготовительных лагерей? Да или нет?» «Разрешить ли частичную разборку и медленное поэтапное разделение? Да или нет? » Тьфу ты, даже конституционность Параграфа- 1 7 и ту поставили под вопрос!

И поскольку мнения граждан по поводу разборки разделились поровну, всё теперь зависит от тех 30%, у которых либо нет никакого мнения, либо не хватает смелости его высказать. «Массы-шмассы вонючие» – так называет их ночной продавец. Мозгляки, неспособные выбрать правильную сторону. Если все эти радетели за природу и защитники прав «дикарей» возьмут верх над разумными людьми, то весь законный порядок с разборкой покатится под откос, и что тогда? Что, я вас спрашиваю? !

В 2:29 в магазин заходит женщина, у которой под глазами багажа больше, чем в её битком набитом драндулете, покупает чипсы и суёт продавцу под нос разрешение от врача на пачку «Камела» .

– На здоровье, – желает продавец, обслужив покупательницу.

– Да какое там здоровье…

Ржавый «фольксваген» выстреливает выхлопной трубой и отъезжает, изрыгая густые клубы синего дыма – завонял весь магазин. Некоторых следует разбирать хотя бы для того, чтобы защитить окружающую среду! Продавец ухмыляется: эк куда его занесло – в охрану окружающей среды! Тоже мне, ещё один радетель за природу объявился.

Становится непривычно тихо. Только сверчки сверчат, да изредка раздаётся шум проезжающего мимо автомобиля. Обычно продавец любит, когда в магазине пусто, но сегодня ночью тишина уж больно напряжённая. Интуиция у ночного продавца развилась будь здоров, и он щупает рукой под прилавком – вот он, его верный обрез, наготове. Вообще-то, оружия ему не полагается, но имеет же человек право постоять за себя в случае чего.

И вот в 3:02 в 7-Eleven откуда ни возьмись врывается целая банда «дикарей» . Десятки и десятки налетают, точно саранча, гребут с полок всё подряд. Продавец тянется за ружьём, но прежде чем он успевает схватить его, ему в лицо уже смотрит дуло, потом ещё одно и ещё. В него целятся трое из этих сорвиголов.

– Руки! И чтоб я их видела! – требует одна из троицы – высоченная деваха с причёской ёжиком и мужичьими плечами. Крутая баба. Такая отшибёт башку и не задумается. И всё же продавец отвечает:

– Иди к чёрту!

Она ухмыляется:

– А ну-ка, мерзавец, будь хорошим мальчиком и делай, что тебе говорят, тогда, глядишь, сможешь и завтра торговать своими чипсами.

Продавец неохотно поднимает руки. Ему остаётся лишь наблюдать, как эти подонки сваливают в мусорные мешки всё, до чего могут дотянуться их заребущие лапы, тащат добычу наружу и вновь возвращаются в магазин, чтобы грабить дальше. Тянут всё: напитки из холодильников, всякую мелочь с полок, даже туалетные принадлежности. И тут продавец соображает, кто эти ребята. Это же беглецы, выжившие после аварии самолёта, что утонул в Солтон- Си!

В магазин входит парень, от которого так и разит самоуверенностью. Наверняка их предводитель. Невысокий, но мускулистый, копна рыжих волос с чёрными корнями. У него что-то не то с левой рукой – обмотана множеством слоёв марли, как будто парню её прихлопнули автомобильной дверью. А может, ещё что похуже. Он подходит к прилавку и одаривает продавца лучезарной улыбкой.

– Да не волнуйся ты так, – весело говорит он. – Мы сейчас отчаливаем. Ничего личного – просто твоя забегаловка попалась по дороге, мы и забежали.

Продавец с удовольствием плюнул бы наглецу в рожу, если бы это не грозило ему смертью.

– А сейчас наступает момент, когда я попрошу тебя открыть кассу, а ты укажешь на табличку с надписью «Кассир располагает лишь $20 на сдачу», но я всё равно попрошу.

Ночной продавец открывает кассу, и оказывается, что надпись не врёт.

– Видишь, сопляк? – говорит продавец. – Вся наличка идёт прямо в сейф, а ключа от него у меня нет.

Сопляк безмятежно отвечает:

– Ты напомнил мне нашего пилота. Не хочешь к нему в гости? Вы бы отлично поладили на дне Солтон- Си.

– Можем устроить тебе путешествие в один конец, – добавляет девчонка, по-прежнему держащая его на мушке.

Предводитель шайки выуживает здоровой рукой из кассы дайм; затем отрывает несколько лотереек, раскладывает их на прилавке и принимается шкрябать монеткой серебряные кружочки. Всё это время троица со стволами целится в лицо продавцу, а остальная шпана продолжает опустошать магазин, грабастая всё, что попадается в их мерзкие жадные ручонки.

– Нет вы только гляньте! – говорит предводитель. – Я выиграл пять баксов! – Он суёт карточку с выигрышем под нос продавцу. – Дарю, – говорит он. – Купи себе мороженку.

После чего наглец уходит в сопровождении остальной банды, кроме девчонки с пистолетом – та стоит и ждёт, пока прочие уберутся. Затем она, не отводя ствола, спиной отходит к двери и исчезает во тьме. В тот же миг продавец хватает свой обрез и мчится следом. Он стреляет наугад в убегающие тени, но не попадает ни в кого. Он недостаточно проворен. Продавец вопит, ругается, клянётся, что доберётся до этих скотов, но, конечно, понимает, что бессилен, и это злит его ещё больше.

Вернувшись внутрь, он горестно озирает картину разрушения. От магазина осталось пустое место; он не просто ограблен, он выпотрошен – исчезло всё, что не было приколочено намертво. Бандиты, словно стая пираний, оставили от магазина только голый остов.

На полу за прилавком валяется жестянка «Фонда помощи беспризорным». «Да пошли они на…» думает ночной продавец, выгребает всё содержимое и кладёт в свой карман. «Дикари» заслуживают помощи не больше, чем эти грабители-беглецы, и будь он проклят, если оставит им эти денежки. За решётку их всех и порезать на котлеты – по частям от них будет больше пользы. Оставь их целыми – и они развалят всё общество к чертям собачьим!

«Следует ли нам дать больше полномочий Инспекции по делам молодёжи? Да или нет? »

У ночного продавца не остаётся никаких сомнений, за что он будет голосовать.

5. Лев

Эх, зря он согласился и отпустил Коннора одного! Настал полдень, а друга всё не было. Не появился он и вечером, и в течение ночи. Сейчас ранее утро. Коннора нет уже целые сутки, и опасения Льва растут вместе со страхом как за свою жизнь, так и за судьбу Коннора. И почему ему не пришло в голову следовать за Коннором на расстоянии, так чтобы в случае чего он был в курсе? Неопределённость убивает Льва. Он изливает свою досаду, пиная ржавый промышленный сушильный барабан, наполовину утонувший в сорняках, но вынужден остановиться, потому что эта бандура при каждом пинке гудит, как церковный колокол – наверно, за милю слышно. Лев садится на траву в тени сушилки и пытается сообразить, что предпринять. Выбор у него невелик. Если Коннор в ближайшее время не возвратится, Льву придётся отправиться в Огайо одному, найти лавку антиквара, в которой он никогда не бывал, и побеседовать со старухой-хозяйкой о человеке, который исчез задолго до его, Льва, рождения.

– Соня может оказаться ключом ко всему, – говорил ему как-то Коннор. Он рассказал, что отважная старая женщина – одна из активисток Сопротивления – устроила в своём доме убежище для беглецов. Она приютила и их с Рисой. Только в те дни Коннор ещё не знал, что её муж – тот самый Дженсон Рейншильд, учёный, чьи труды в области медицины сделали разборку явью. Человек, начисто вычеркнутый из истории методичными усилиями организации, которую он сам же и создал и которая была призвана не допускать злоупотреблений его технологией.

– Если Соне и вправду известно что-то важное, – спросил Лев во время их долгой поездки из Аризоны, – то почему «Граждане за прогресс» не расправились и с ней тоже?

– Наверно, они не видят в ней угрозы, – ответил Коннор. – А может, не догадываются, что она жива. Вроде как со мной – то ли жив, то ли нет – никто толком не знает…

«Граждане за прогресс» – нельзя сказать, чтобы это название было для Льва обиходным. Однако он о них слышал. Да о них все знают, только никто не обращает внимания. Одна из множества благотворительных организаций, специфика деятельности которых никому в точности не известна. И никто не догадывается об истинных масштабах её власти.

Но несмотря на всё могущество «Граждан за прогресс» , в одном можно быть уверенным: они боятся Дженсона Рейншильда. Вопрос: почему?

– Если мы собираемся заварить хорошую кашу, – сказал Коннор, – то начинать надо с Сони!

Что до Льва, то он уже давно сыт по горло этой кашей, она у него уже из ушей лезет. Сначала он превратился в живую бомбу, но опомнился и не стал себя взрывать. После этого он подвергся атаке со стороны пылающих жаждой мести клапперов. Потом попал в уединённый особняк, в общество спасённых от разборки предназначенных в жертву, где с ним нянчились и где ему поклонялись, словно божеству. Затем было поле боя, с которого он, можно сказать, вынес своего самого лучшего и, по сути, единственного друга.

Неудивительно поэтому, что больше всего Льву хочется обычной, нормальной жизни. Он не мечтает ни о славе, ни о власти, ему не нужны ни величие, ни богатство. В разные моменты жизни у него всё это было. Нет, он всего лишь желает ходить, как все, в школу, и волноваться лишь о том, почему к нему цепляется какой-нибудь учитель да как попасть в школьную команду по бейсболу.

Иногда в этих его мечтах о простой и непритязательной жизни присутствует Мираколина – девочка, твёрдо решившая принять разборку, презиравшая Льва и всё, за что он выступал. По крайней мере, вначале. В его теперешних фантазиях он учится с Мираколиной в одной школе. Они вместе работают над классными проектами. Ходят в кино. Целуются на диване в её гостиной, когда родителей Мираколины нет дома. Она болеет за него на бейсбольных матчах – правда, не слишком шумно, потому что она тихоня по натуре.

Лев не имеет понятия, что с ней сейчас, где она, да и жива ли вообще. А теперь та же неопределённость и с Коннором. Лев давно уже понял, что в состоянии справиться со многим, но ведь всему же есть предел.

Он решает подождать ещё час и только потом что-то предпринимать. В отличие от Коннора, Лев не умеет включать автомобильный двигатель путём соединения проводков напрямую. Собственно, управлять он тоже не умеет, хотя и проделал это один раз, с сомнительным успехом. Ничего не поделаешь, придётся добираться в Огайо «зайцем»; из чего следует, что он должен отправиться в город и найти грузовик, или автобус, или поезд, идущий в нужном направлении. В любом случае, это серьёзный риск. Он нарушил судебное постановление о домашнем аресте, то есть, фактически находится в бегах. Если его поймают, последствия могут быть весьма плачевными.

Лев никак не может решиться оставить Коннора на произвол судьбы, и тут в разгар его метаний на свалку заявляется посетитель. Прятаться бесполезно – его увидели сразу же, как только машина остановилась и из неё вышла женщина. Вместо того чтобы пуститься наутёк, Лев спокойно забирается в трейлер и шарит по ящикам, пока не находит подходящий нож: достаточно внушительный, чтобы нанести чувствительный урон, но не слишком большой – чтобы его можно было спрятать под одеждой.

Лев никогда в жизни ни на кого не нападал. Впрочем, как-то случилось, что он в дикой ярости пригрозил одной супружеской паре бейсбольной битой[7]. Они отдали своего сына на разборку, и часть его мозга вернулась к ним в теле другого мальчика, умоляя родителей о прощении.

Но сейчас совсем другое дело, говорит себе Лев. В настоящий момент речь не о праведном негодовании, а о выживании. Он решает воспользоваться ножом только для самообороны.

Выйдя из трейлера, Лев задерживается на порожке у двери, потому что знает: так он кажется выше ростом. Гостья стоит шагах в десяти, переминаясь с ноги на ногу. На вид ей лет двадцать с небольшим; высокая и чуть-чуть полноватая. Лицо покраснело от солнца, наверно, потому что она разъезжает в кабриолете – старом «тандербёрде» , техническое состояние которого слишком плачевно для автомобиля, считающегося классикой. На лбу у девушки ссадина.

– Это частная собственность, – набравшись наглости, заявляет Лев.

– Не твоя, – возражает гостья. – Здесь хозяин Вуди Биман, но он уже два года как помер.

Лев вдохновенно врёт:

– А я его кузен. Мы унаследовали это место. Папа сейчас в городе, нанимает погрузчик, чтобы убрать весь этот хлам и очистить территорию.

Но гостья вдруг произносит:

– Коннор не говорил, что это ты. Сказал, что здесь у него друг. Он должен был сказать мне, что это ты!

Кажется, врать дальше нет смысла.

– Вас послал Коннор? Где он? Что произошло?

– Коннор говорит, чтобы ты уходил без него. Он останется у нас, в Хартсдейле. Я никому не скажу, что видела тебя здесь. Так что ты можешь уходить.

Тот факт, что Коннору удалось передать ему сообщение, немного успокаивает Льва. Но само сообщение какое-то бессмысленное. Это явно сигнал тревоги. Коннор в беде.

– У кого это – «у нас»?

Гостья качает головой и ковыряет землю носком туфли, как маленькая.

– Нельзя рассказывать. – Она вглядывается в Льва, щурясь на солнце. – А ты всё ещё можешь взорваться?

– Нет.

Девушка пожимает плечами.

– Ну да, конечно. Ладно, я обещала передать тебе, я и передала. А сейчас мне нужно идти, пока брат не обнаружил, что меня нет. Приятно было познакомиться, Лев. Ты же Лев, правда? Лев Колдер?

– Гаррити. Я сменил фамилию.

Она одобрительно кивает:

– Понятно. Ясное дело, тебе не хочется иметь ничего общего с семьёй, которая вырастила тебя, чтобы отдать на разборку. – Девушка поворачивается и решительно топает к машине.

Сначала Лев собирается устремиться за ней, сказать, что он тоже хочет остаться в Хартсдейле; но даже если девушка и поверит ему, в автомобиль лучше не соваться. С Коннором неладно; не хватает ещё и ему, Льву, влипнуть в неприятности по своей собственной глупости.

Вместо этого Лев торопится к старому школьному автобусу и забирается на капот, потом на крышу, лавируя между проржавевшими насквозь участками. С этого наблюдательного пункта он видит, как взметается пыль из-под колёс «тандербёрда», пока машина не сворачивает налево на асфальт. Лев провожает её взглядом до того момента, когда она исчезает по направлению к Хартсдейлу. Теперь юноша может отправиться в городок и бродить по улицам, пока не найдёт приметный автомобиль.

Может, Коннор и хочет, чтобы Лев ушёл без него, но Коннору следовало бы лучше знать своего друга.

•••••••••••••••

ПЛАТНАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ РЕКЛАМА

Моя бабушка не любит говорить об этом, но она помнит времена, когда на улицах горели автомобили, а решётки на окнах не обеспечивали безопасности. Она помнит, как дикие подростки терроризировали окрестности, и никому не было от них спасения.

И вот теперь история повторяется. Параграф-17 выпустил на улицы тысячи неисправимых семнадцатилетних хулиганов и установил серьёзные возрастные рамки, которых должны придерживаться родители, решившие отдать детей на разборку.

На прошлой неделе одного мальчика в моём квартале закололи ножом по дороге в школу. Боюсь, я могу оказаться следующим.

Звоните и пишите вашему представителю в Конгрессе уже сегодня! Скажите ему, что выступаете за пересмотр Параграфа-17. Сделайте улицы наших городов безопасными для таких детей, как я!

– Спонсор: «Матери против плохого поведения».

•••••••••••••••

Лев пускается на разведку. Стоит обжигающая жара. Он прячет лицо, но смотрит в оба. «Тандербёрд», как заметил наблюдательный юноша, был грязен – значит, стоит не в гараже, а на всех ветрах; вот только Хартсдейл, в отличие от большинства американских городов, кварталы которых представляют собой более или менее ровные квадраты, оказался крысиным лабиринтом, и систематическое прочёсывание улиц здесь – задача не из лёгких.

К двум часам пополудни Лев доведён до такого отчаяния, что решается на контакт с местным населением. Набравшись духу, он заходит в магазин при заправке и покупает бейсболку и пачку жевательной резинки. Шапку он напяливает так, чтобы как можно больше прикрыть лицо, а несколько пластинок резинки жуёт до тех пор, пока не уходит весь сахар, после чего налепляет жвачные валики на верхнюю и нижнюю дёсны. Это изменяет форму его рта, но лишь слегка, в рамках нормального. Возможно, страх быть узнанным доходит у Льва до паранойи, но, как говорят беглецы, «лучше поберечься, чем под нож улечься».

Утром он проходил мимо «Соника» – кафешки, в которой симпатичные официантки на роликах развозят заказы по парковке. Если кто и знает все автомобили в этом захолустье наперечёт, то это девчонки из «Соника» . Вот туда он сейчас и направляется.

Лев подходит к окошку для пеших покупателей и просит бургер и слаши[8], пытаясь говорить с южным акцентом. Немного перестарался – такое впечатление, что он откуда-то с очень далёкого Юга, а не из Канзаса, но это лучшее, на что он способен.

Получив свой заказ, Лев присаживается у стола снаружи и вперяется глазами в девушку-официантку, сидящую за соседним столом. Та строчит эсэмэску, пользуясь перерывом между заказами.

– Привет, – говорит Лев.

– Привет, – отзывается она. – Жарища, да?

– Ещё пяток градусов – и у меня на ладони можно будет яичницу жарить.

Это замечание заставляет девушку улыбнуться и взглянуть на собеседника. Лев легко разгадывает её мысли по тому, как меняется выражение её лица: «Нездешний. А он ничего. Хотя слишком молодой. Дописать эсэмэску» .

– Ты не могла бы мне помочь? – спрашивает Лев. – Вчера я тут видел одну машину с надписью «продаётся» – стояла припаркованная на дороге; а сегодня не могу её найти.

– Так может, продана? – предполагает она.

– Надеюсь, что нет. Ты понимаешь, я через пару месяцев получу права. Ну и надеялся забрать себе этот «тандербёрд». Зелёный кабриолет. Знаешь?

Она ещё несколько секунд жмёт на кнопки, потом отвечает:

– Единственный зелёный кабриолет в округе у Арджента Скиннера. Если он его продаёт, то, должно быть, у него совсем плохи дела.

– А может, он собирается купить что-нибудь получше. Она издаёт скептический смешок, и Лев изображает завлекательную улыбку своими слегка подпухшими губами. Девица некоторое время пересматривает свои выводы относительно Льва, но в конце концов решает, что даже несмотря на водительские права паренёк для неё слишком юн.

– Он живёт на Сагуаро-стрит, – говорит она, – в двух кварталах от «Королевы сливок»[9].

Лев благодарит её и, прихватив бургер со слаши, пускается в путь. Если создастся впечатление, что он чересчур нетерпелив, это лишь сыграет ему на руку.

Сегодня утром он уже проходил мимо «Королевы сливок» , так что точно знает, куда идти. Вот и нужный угол… Но вдруг Лев слышит шум, которого никак не ожидаешь в таком забытом Богом месте, как Хартсдейл – ритмичный грохот вертолётных лопастей.

Вертолёт ещё не прибыл, а на улицу уже стремительно въезжает вереница полицейских экипажей. Сирены не включены, но скорость говорит сама за себя. Да тут не меньше десятка машин! Инспекторы по делам несовершеннолетних, и чёрно-белые дорожно-патрульные, и автомобили без опознавательных знаков. Вертолёт начинает описывать круги теперь уже прямо над головой, и у Льва холодеет в солнечном сплетении.

Он не следует за машинами; боясь быть замеченным, Лев подбирается к месту действия с проулка, прокладывая путь по задним дворам. И вот он смотрит между досками штакетника на неухоженный дом в фермерском стиле, который, по всей видимости, силы блюстителей порядка собираются взять в кольцо.

Дом, на подъездной дорожке которого стоит зелёный «тандербёрд» с откидным верхом.

6. Коннор

Утром того же дня Арджент спускается в подвал с телевизором и вставляет вилку в розетку, к которой подключена болтающаяся под потолком одинокая лампочка.

– Прямо квартира со всеми удобствами! – жизнерадостно возвещает он Коннору.

Должно быть, Арджент смотрел скверное «мыло» и рекламу всю ночь напролёт, потому что просыпается он поздно – Грейс уже успела передать Леву сообщение и вернуться обратно.

Сейчас, спускаясь в подвал за спиной брата, Грейс подаёт пленнику тайный знак: ведёт рукой вдоль рта, словно закрывая его на «молнию» .

Маленький телевизор ловит слабый беспроводной сигнал из дома, так что пытаться что-либо по нему смотреть – только нервы портить.

– Я придумаю, как его наладить, – обещает Грейс.

– Спасибо, Грейс, я был бы очень признателен. – На самом деле Коннору телевизор до лампочки; главное – показать Грейс, что он ценит девушку больше, чем её родной брат.

– А на фиг, – вмешивается Арджент. – Чтобы смотреть видео, не нужны ни сигнал, ни кабель.

По расчётам Коннора, он в плену уже около суток. Хорошо, если Лев двинулся дальше без него. Лавка антиквара неподалёку от старшей школы в Акроне, где они разлучились в первый раз. Этих сведений Леву должно быть достаточно для поисков.

Арджент, позвонивший на работу и сказавшийся больным, проводит первую половину дня, демонстрируя Коннору свои любимые видики, свою любимую музыку, словом, выкладывает ему всю душу.

– Ты отстал от жизни, – разглагольствует Арджент, – значит, надо просветить тебя насчёт последних тенденций.

Как будто Коннор последние два года под камнем пролежал, честное слово.

Киношные интересы Арджента склоняются в сторону насилия. Его музыкальные увлечения тяготеют к диссонансам. Коннору довелось видеть столько реального насилия, что поддельное его больше не увлекает. Что до музыки, то отношения с Рисой значительно расширили его горизонты.

– Как только выпустишь меня из этой ямы, – обещает Коннор своему тюремщику, – я познакомлю тебя с такими банд… бэндами, что сдохнешь.

Арджент помалкивает. Со вчерашнего дня Коннор роняет по временам замечания о том, чем бы они могли заняться вместе. В смысле, как приятели. Коннор подозревает, что какие бы временные рамки ни наметил Арджент для «обращения» своего пленника в друга, поворотный пункт, судя по всему, ещё не достигнут. До этого момента всё, что бы Коннор ни сказал, будет казаться подозрительным.

Арджент уходит по каким-то делам, оставив пленника на попечении Грейс; и та тут же приносит пластиковую шахматную доску, расставляет фигуры.

– Ты же умеешь играть, правда? – спрашивает Грейс. – Просто называй ход, и я передвину фигуру.

Коннору эта игра знакома, правда, у него никогда не доставало терпения научиться стратегии. Однако он не станет отказывать Грейс.

– Классическое начало Каспарова, – сообщает она после четырёх ходов. Вся её низкокортикальность куда-то вдруг подевалась. – Но оно ничто против сицилийской защиты.

Коннор вздыхает:

– Только не говори мне, что тебе вживили Невро-Ткань.

– Чёрта с два! – гордо произносит Грейс. – Мозги у меня самые что ни на есть свои собственные. Просто я хорошо играю в разные игры. – И она за какие-то несчастные пять минут растирает Коннора в порошок.

– Прости, – говорит Грейс, устанавливая фигуры для второй партии.

– Никогда не извиняйся за победу.

– Прости, – повторяет Грейс. – Не за победу, а за то, что я за неё извинилась.

В течение следующей игры Грейс досконально анализирует каждый ход, растолковывая Коннору, как он должен был пойти и почему.

– Ты только не волнуйся, – говорит она, съедая Коннорова ферзя слоном, невинно прятавшимся у Коннора прямо перед глазами. – Морфи тоже допустил такой промах в партии с Андерсоном и всё равно выиграл.

Коннору не везёт так, как Морфи. Грейс опять размазывает его по стенке. Собственно, он был бы разочарован, если бы этого не случилось.

– Кто научил тебя так играть?

Она пожимает плечами.

– Да просто играла против своего телефона, всё такое. – Помолчав, она добавляет: – Я не могу играть с Арджентом. Когда я выигрываю, он бесится, а когда он выигрывает, то злится ещё больше – понимает, что я поддалась.

– Ещё бы ему не понимать, – бурчит Коннор. – Только не вздумай поддаваться мне!

– Не буду! – с улыбкой заверяет его Грейс.

Она уходит и возвращается со старомодной доской для трик-трака[10]. Этой игры Коннор не знает, значит, Грейс предстоит его научить. Объяснения даются девушке нелегко, но её собеседник быстро схватывает суть.

Они проводят уже вторую партию, когда возвращается Арджент и одним пальцем ударяет по доске. Та схлопывается, коричневые и белые шашки разлетаются во все стороны.

– Чего ты привязалась к человеку! – напускается он на Грейс. – Не нужны ему твои дурацкие игры!

– А вот и нужны, – возражает Коннор, сопроводив свои слова дружеской улыбкой, ради которой ему приходится собрать все свои душевные силы.

– Не-а. Грейс просто хочет выставить тебя глупее, чем она сама. А вообще – ну ни на что не годна, тупица. Как-то были в Лас-Вегасе, так она ни разу не выиграла.

– Карты считать – это не моё, – надувшись, ворчит Грейс. – У меня только стратегии хорошо получаются.

– Фиг с ним, у меня тут кое-что получше, чем настольные игры. – И Арджент показывает Коннору старинный стеклянный бонг[11].

– Арджи! – пугается Грейс. – Это же прадедушкин кальян! Не трогай!

– Это ещё почему? Он теперь мой. Чего развопилась?

– Но это же старина!

– Старина уже давно в гробу, – возражает Арждент, опять понимая всё на свой лад. На этот раз Коннор его не поправляет.

– Хочешь курнуть транка? – спрашивает Арджент.

– Я в своей жизни уже натранкился по самое не могу, – отзывается Коннор. – Не хватает ещё курить эту дрянь.

– Э-э, нет, вот увидишь – когда куришь транк, эффект совсем другой! Тебя не вырубает, а… заворачивает.

Он достаёт красно-жёлтую капсулу – из тех, что используют в транк-дротиках, с самым слабым действием – и кидает её в колбу, куда уже напихана изрядная порция каннабиса.

– Да давай, тебе понравится! – говорит он и поджигает смесь.

Коннор в своё время отдал дань подобным забавам – давно, ещё до того, как попал под раздачу. С тех пор, как за ним стали охотиться власти, у него появились забавы повеселей, и они отбили ему вкус к дури.

– Я не буду.

Арджент вздыхает:

– Ладно, придётся признаваться. Понимаешь, я всегда фантазировал о том, как транканусь вместе с Беглецом из Акрона и мы с ним пойдём нести всякую глубоко духовную хрень. Ну вот, ты здесь, так что давай!

– Арджи, мне кажется, он совсем не хочет это курить!

– Не твоё дело! – отрезает Арджент, даже не взглянув на сестру. Он затягивается из бонга, потом суёт мундштук Коннору в рот и зажимает ему нос, так что пленнику ничего не остаётся, как втянуть в себя дым.

Физиологическая реакция не заставляет себя ждать. Через несколько секунд Коннору начинает казаться, что его уши скручиваются трубочками. Голова кружится, а земная гравитация, похоже, несколько раз меняет своё направление.

– Ну как?

Коннор не удостаивает подонка ответом. Вместо этого он бросает взгляд на Грейс, беспомощно сидящую на мешке с картошкой. Арджент затягивается ещё раз и снова принуждает Коннора к тому же.

Мозги Коннора потихоньку разжижаются, и к нему приходят воспоминания о его жизни до всей этой заварухи. Он почти что слышит, как родители орут на него и как он орёт им в ответ. Тогда, в сонном посёлке в Огайо, он вёл себя далеко не примерным образом. Чего он только не пробовал – как законного, так и незаконного – лишь бы притупить недовольство жизнью.

В Ардженте он до некоторой степени узнаёт прежнего себя. Неужели он, Коннор, тоже был такой скотиной? Нет, не может быть. К тому же, он перерос эту стадию, а Арджент так на ней и застрял. Ему сейчас около двадцати, а он всё никак не вырастет, валяется в грязной луже, не видя, не ощущая, как лужа постепенно превращается в трясину и затягивает его. Злость, которую Коннор чувствует к своему тюремщику, растворяется в его разжиженном сознании и преображается во всеохватную жалость.

Арджент затягивается ещё раз, и его ведёт.

– Во, чувак, забирает!

Он осоловело таращится на Коннора. Глаза у того повлажнели – сказывается сочетание транка и дури. Коннор знает, что это из-за нахлынувших воспоминаний, но Арджент воображает, что это признак установившейся между ними трансцендентной связи.

– Мы с тобой единое целое, Коннор, – втолковывает он. – Ты тоже так думаешь, ведь правда? Я мог бы быть тобой. Я всё ещё могу стать тобой! – Он принимается хихикать. – Мы оба можем стать тобой – вместе.

Его хихиканье заразно. Коннор вдруг обнаруживает, что тоже бесконтрольно трясётся от смеха. Арджент заставляет его затянуться в очередной раз.

– Не, я должен тебе это показать, – говорит Арджент. – Ты точно обозлишься, но я должен!

Он вытаскивает телефон и показывает один из вчерашних снимков, на которых запечатлены они с Коннором.

– Скажи, класс, а? Я выложил его на Фейслинке!

– Ты… что?!

– Ой, да подумаешь! Это ж только для моих друзей и всё такое. – Арджент опять хихикает. Коннор тоже хихикает. Арджент ржёт, и Коннор вдруг ловит себя на том, что тоже истерически хохочет.

– Ты хоть врубаешься, какая это капитальная лажа, Арджент?

– Врубаюсь! Ха-ха!

– Не-а, не врубаешься. Власти, Арджент. Инспекция по делам молодёжи. Они же постоянно мониторят Сеть – отслеживают лица.

– Ну да, специальными ботами…

– Они скоро все слетятся сюда, к этому дому. Меня заберут. А вам обоим впаяют от пяти до десяти за… – Коннор не может совладать с приступом смеха: – … за укрывательство и помощь преступнику!

– О-ой, это плохо, Арджи! – скулит в углу Грейс.

– Тебя никто не спрашивает! – гаркает братец. Даже под кайфом его обращение с сестрой не изменилось.

– Нам надо валить отсюда, Арджент, – настаивает Коннор. – Уходить прямо сейчас! Мы теперь оба будем в бегах.

– Да ну? – До Арджента всё ещё не доходит.

– За нами будут охотиться – и за тобой, и за мной.

– Правильно! Развалим эту карусель к чертям!

– Ты был прав, это судьба.

– С-судьба.

– Арджент и Беглец.

– А и Б!

– Но сначала ты должен развязать меня!

– Развязать…

– Арджент, пожалуйста! У нас нет времени!

– Я точно могу тебе доверять?

– Ты ещё сомневаешься? Мы же только что с тобой транковали вместе!

Этот аргумент оказывается решающим. Арджент кладёт бонг на пол, заходит Коннору за спину и развязывает узлы. Коннор сгибает-разгибает пальцы и крутит затёкшими плечами. Он не может разобраться, от чего у него онемели руки – от верёвок или от транка.

– Так, и что теперь? – спрашивает Арджент.

Коннор отвечает ему стеклянной колбой по башке. Бонг попадает Ардженту в скулу и разбивается; острые края вспарывают левую половину его лица по крайней мере в трёх местах. Ноги парня подкашиваются, и он со стоном валится на земляной пол, где и остаётся лежать в полубессознательном состоянии, не в силах подняться. С искромсанной физиономии ручьями льётся кровь.

Грейс ошеломлённо таращится на Коннора:

– Ты разбил прадедушкин бонг…

– Да знаю, знаю.

Девушка не делает попытки помочь брату. Вместо этого она смотрит на Коннора, не уверенная, то ли угодила в новые неприятности, то ли избавилась от старых.

– Это правда, что ты сказал – что к нам скоро нагрянет полиция? – спрашивает она.

Коннору нет нужды отвечать. Потому что снаружи доносится визг автомобильных шин и ровное биение вертолётных лопастей.

7. Грейс

Грейс Элинор Скиннер так же боится смерти, как и любой другой человек. Но боли она боится ещё больше. Когда-то, много лет назад, они отдыхали в аквапарке, и Арджи заставил её взобраться на самую верхнюю платформу вышки для ныряния. Грейс растратила всю свою волю, собираясь с духом ради всяких пустяков типа водной горки и прочего в этом роде, так что когда она залезла на десятиметровую вышку, обнаружилось, что сил у девочки совсем не осталось. Бассейн под ней казался крохотным и до него было очень, очень далеко. Если ударишься о воду, будет страшно больно. Грейс стояла на краю бетонной площадки, поджав от страха пальцы, а Арджи подначивал её снизу.

– Ну что, слабо, Грейси? – вопил он как можно громче, чтобы всем было слышно. – Кончай раздумывать, просто прыгай!

Другие ныряльщики за спиной девочки уже подняли нетерпеливый шум.

– Грейси, да прыгай же! Все уже задолбались ждать! – орал брат. В конце концов Грейс ретировалась и с позором слезла с вышки по перекладинам.

То же самое чувство охватывает её и сегодня. Только угроза куда более серьёзная. На память ей приходят давние слова Арджи: «Кончай раздумывать, просто прыгай!» И на этот раз она следует его совету.

Она толкает дверь подвала и выскакивает в ослепительный день. «Это игра, – твердит она себе. – А в играх я всегда побеждаю! »

Снайперы во дворе замечают её не сразу – их прицелы направлены на жилое строение, тогда как штормовое убежище расположено в дальнем углу двора. Пока что в дом ещё никто не ворвался. Силы правопорядка разворачиваются снаружи.

– Не стреляйте! Не стреляйте! – кричит Грейс, выбегая на заросший сорняками газон и отвлекая на себя внимание снайперов. Немедленно все стволы направляются на неё. И заряжены они, как понимает Грейс, отнюдь не транком.

– Не стреляйте! – повторяет она. – Идите сюда! Он здесь. Не стреляйте!

– Лечь на землю, – следует команда. – Лицом вниз, немедленно!

Ага, как же. Первое правило: не позволяй себя поймать, если только это не служит твоим целям.

– Сюда! Идите за мной!

Грейс разворачивается и бежит обратно к убежищу, размахивая руками. Одной половиной своего сознания она ожидает, что сейчас её подстрелят, однако выигрывает другая половина – винтовки снайперов молчат. Девушка слетает по ступенькам вниз и ждёт. В следующее же мгновение на лестнице показываются спецназовцы – прикрывают друг друга, целятся в Грейс и в полумрак подвала, словно десантники на вражеской территории. И хотя сердце девушки едва не разрывается, она сдерживает крик и спокойно произносит:

– Уберите пушки. Он не вооружён.

Спецназовцы, однако, не торопятся выполнить её просьбу, продолжая прикрывать сходящего следом за ними по ступенькам офицера.

– Я знала, что это добром не кончится! – обращается к нему Грейс. – Я говорила Арджи, но он меня и слушать не хотел!

Офицер меряет Грейс взглядом – быстро, снисходительно, впрочем, как и все люди. Ему ясно – она низкокортикальная. Он похлопывает девушку по плечу:

– Вы поступили правильно, мисс.

В подвал спускаются другие офицеры, так что в тесном помещении негде повернуться.

Они видят привязанную к столбу поникшую фигуру в полубессознательном состоянии. Старший офицер хватает узника за волосы, вздёргивает его голову вверх и заглядывает в лицо.

– Что за чёрт, это ещё кто такой?

– Это мой брат Арджент, – отвечает Грейс. – Я говорила ему не тибрить из супермаркета! Предостерегала, что попадётся и тогда ему несдобровать. Я его вырубила и привязала к столбу. Пришлось хорошенько ему приложить, а то полез бы под пули. Он не сопротивляется, видите? Вы же не сделаете ему больно, правда? Правда? Обещайте мне, что не сделаете ему больно!

От недавней снисходительной мягкости в офицере ничего не осталось. Он со злобой взирает на Грейс:

– Где Лэсситер?

– Кто?

– Коннор Лэсситер! – Офицер показывает ей фотографию Арджента с Беглецом из Акрона – наверно, ту самую, которую её братец выложил в Сеть.

– Ах, это… Арджи сделал её на компьютере. Хотел разыграть друзей. Правда, совсем как настоящая?

Блюстители порядка переглядываются. Старшего офицера ответ Грейс ни в малейшей степени не удовлетворяет.

– Так я и поверил!

Грейс трясёт брата за плечо:

– Арджи, ну скажи им!

Она ждёт. Арджи, может, и недотёпа, но инстинкт самосохранения у него работает будь здоров. «Помощь и домогательство» – или как там его Коннор называл – преступление серьёзное. Но только в том случае, если тебя уличат.

Налитые кровью глаза Арджента мечут в Грейс молнии. Он излучает такую братскую ненависть, что, пожалуй, убил бы сестру, если бы его развязали.

– Это правда, – хрипит он. – Я её сфотошопил. Для корешей на Фейслинке.

Это совсем не то, что офицеру хотелось бы услышать. Коллеги пересмеиваются за его спиной.

– Ну ладно, – говорит командир, пытаясь спасти лицо. – Отвяжите этого и отправьте в больницу, а сами обшарьте весь дом – на всякий случай. Найдите оригинальный файл. Отдадим его на экспертизу.

Спецназовцы разрезают верёвки и выволакивают Арджи из подвала. Братец не жалуется, не сопротивляется и не смотрит на Грейс.

Все ушли, кроме одного из местных полицейских – тот задерживается у склада продуктов.

– Ух ты! Ничего себе натырил!

– Значит, вы его всё-таки арестуете?

Коп неожиданно смеётся:

– Не сегодня, Грейси.

И тут она узнаёт его – они вместе ходили в школу. Он тогда вечно дразнился, но сейчас, похоже, повзрослел. Во всяком случае, направил свои дурные наклонности в верное русло.

– Спасибо, Джои, – отвечает она, припомнив его имя (или, во всяком случае, надеясь, что помнит его правильно).

Ну давай же, проваливай, думает Грейс, но коп снова осматривается вокруг, впиваясь взглядом в нагромождение съестных припасов.

– Слушай, на черта вам столько картошки?

Грейси отвечает не сразу. Она пожимает плечами:

– А что? Картошка как картошка. Всегда пригодится.

– Иногда картошка действительно просто картошка, а иногда… – Джои выхватывает пистолет, не сводя глаз с большой кучи мешков. – А ну, Грейси, отойди-ка в сторонку.

8. Коннор

Полицейский всего лишь смутно подозревает о присутствии Коннора, по-настоящему он в это не верит. Само собой, насчёт Грейс он не сомневается – у той ума не хватит укрывать беглого, да и не смогла бы она так здорово разыграть всю эту комедию. Но если он всё же найдёт Лэсситера, то, скорее всего, просто застрелит его на месте, потому что убить Беглеца из Акрона так же почётно, как и захватить живьём. У Коннора только одно преимущество – неожиданность, но стоит ему обнаружить себя – и преимуществу конец. Поэтому как только полицейский начинает лапать мешки с картошкой, Коннор делает свой ход: резко выныривает из мешка, в котором прячется, хватает Джои за лодыжки и дёргает на себя. Земля уходит у копа из-под ног.

Он вскрикивает от неожиданности, его пистолет, который он, по-видимому, держал не так крепко, как подобает крутому блюстителю порядка, отлетает к стенке, и к нему тут же бросается Грейс. Полицейский грохается прямо в штабель бутылок с водой, и те, подпрыгивая, раскатываются по всему подвалу.

Коннор, продолжающий крепко сжимать в объятиях лодыжки полицейского, даёт единственный подходящий к данным обстоятельствам комментарий:

– Классные носки!

Грейс стоит над ними, целясь из пистолета копу в грудь.

– Молчать и не двигаться – продырявлю!

– Грейси, не надо! – Джои пытается задобрить её и таким путём выпутаться из неприятностей. – Ты же не хочешь застрелить старого товарища, правда?

– Заткнись, Джои! Я сама знаю, чего хочу, а чего не хочу. Вот сейчас, в этот самый момент, я хочу видеть тебя без одежды.

– Чего?!

Коннор разражается смехом, сразу поняв, что у Грейс на уме.

– Ты слышал! Желание дамы – закон. Показывай стриптиз!

Коннор выбирается из своего мешка и тоже раздевается, а потом натягивает на себя полицейскую форму. Вообще-то, он думал, что будет сам руководить своим побегом, однако сейчас с готовностью уступает эту роль Грейс. Коннор в восхищении от её действий; а, как когда-то говорил ему Адмирал, «настоящий лидер, вместо того чтобы выпячивать собственное эго, позволяет ценным кадрам самим проявить себя». Надо признать: Грейс Скиннер – кадр наивысшей ценности.

– Во что играем, Грейс? – спрашивает Коннор, натягивая брюки полицейского.

– В то, во что выиграем, – просто отвечает она, а затем обращается к копу: – Рубашку тоже.

– Грейс…

– Закрой пасть, а то нашпигую тебя свинцом!

Коннор прыскает: Грейс, видно, насмотрелась низкопробных гангстерских фильмов.

– Собственно говоря, пули уже давно делают не из свинца. Уже не говоря о керамических, которыми стреляют в клапперов.

– Ну да, ну да. Ты тоже закрой пасть, умник!

Полицейский инспектор Джои, оказывается, носит простые серые семейники, видавшие лучшие дни. Трусы болтаются где-то под бледным животом, который тоже видал лучшие дни – рельефные «кубики» времён старшей школы преобразовались в кругленькое пивное брюшко.

– Грейси, неужто ты бежать надумала? Ты же никогда носа не высовывала из Хартсдейла. А этот тип бросит тебя при первой же возможности. И что тогда?

– Тебе какое дело?

– Будь добр, стань спиной к столбу, – просит Коннор.

Он туго-натуго привязывает пленника. Грейс, однако, поднимает с пола острый осколок разбитого бонга и суёт его в скрученные руки полицейского, чтоб он мог постепенно разрезать верёвки.

– Ты отдаёшь себе отчёт, что как только я освобожусь, они все сразу же бросятся за вами?

Грейс мотает головой.

– Не-а. Как только ты освободишься, ты сразу же кинешься вверх по лестнице и в кусты.

– Это ещё почему?!

– Да потому – будешь прятаться, пока все не уберутся отсюда. После чего быстренько пошлёпаешь на парковку к супермаркету, где заберёшь свою машину – мы оставим её там вместе с ключами и всем прочим. А потом вернёшься к работе, как будто ничего не случилось; и если сотрудники станут расспрашивать, где тебя носило, то будешь отвечать, что ходил на ланч.

– Ты что, совсем спятила? С какой стати мне это делать?!

– А с такой, – отвечала Грейс, – что если ты не будешь держать язык за зубами, весь Хартсдейл узнает, что тебя обвела вокруг пальца старая глупая Грейс Скиннер, и над тобой будут хохотать до второго пришествия, которое наступит ещё очень не скоро!

Коннор только улыбается, видя, как физиономия копа багровеет, а губы сжимаются в тонкую злую щель.

– Ах ты сука недоделанная! – ревёт Джои.

– За такие слова надо бы отстрелить тебе нос, – говорит Грейс, – но я не буду, потому что я не то, чем ты меня назвал.

Коннор нахлобучивает шляпу Джои себе на голову.

– Извини, приятель. Похоже, тебя оставили с носом.

9. Лев

Это всего лишь догадка. И если он неправ, то быть беде. И всё же он решается прислушаться к интуиции. Может, и зря, но он отчаянно нуждается в том, чтобы его вывод оказался верен. Потому что если это не так, значит, Коннору конец.

К догадке его подводит целая серия наблюдений:

– тот факт, что полицейский инспектор появляется из-за дома, а не выходит через парадную дверь;

– тот факт, что он, кажется, намеренно избегает общества других офицеров;

– тот факт, что его шляпа, надвинутая низко на лоб, затеняет лицо наподобие сомбреро;

– то, как он ведёт задержанную женщину – ту самую, что передала Леву сообщение – не тащит за собой, крепко ухватив за локоть, а бережно провожает к полицейской машине, стоящей у поребрика; и Лев может поклясться, что женщина тоже ведёт себя как-то не так. Она не только не сопротивляется, но даже вроде бы совсем не против поскорее нырнуть в машину.

Ну и, наконец, то, как офицер идёт: скованно, с прижатой к боку рукой, словно у него что-то болит. Скорее всего, рана в груди.

Парочка залезает в машину, и та трогается с места. Хотя у Льва не получается рассмотреть лицо офицера, догадка пульсирует в его мозгу на всех частотах. И лишь после того, как патрульный автомобиль уезжает, Льву удаётся убедить себя, что, конечно же, это был переодетый Коннор, элегантно ускользнувший между пальцев блюстителей закона.

Значит, так: когда машина доедет до угла, ей придётся повернуть направо, на главную улицу. Лев благодарит судьбу за то, что утром облазил весь городишко; без этого он не знал бы того, что знает сейчас, а именно: на главной улице ведутся широкомасштабные дорожные работы, и поэтому весь транспорт направляется на Кипарисовую, в двух кварталах отсюда. Если Лев срежет дорогу напрямик, через жилые участки, то он сможет попасть туда раньше Коннора. И юноша, не теряя времени даром, срывается с места, зная, что счёт идёт на секунды.

Первые дворы не разделены оградой; различить, где один участок сменяется соседним, можно по состоянию газона: в первом дворе трава аккуратно подстрижена, во втором брошена на произвол сорняков. Всего пара мгновений – и Лев уж на той стороне улицы; дальше – опять дворы. Палисадник первого из них огорожен невысоким штакетником, так что юноше не составляет труда перемахнуть через него. Он оказывается посреди участка, покрытого искусственным газоном причудливого аквамаринового оттенка.

– Эй, ты что творишь?! – вопит с крыльца хозяин с накладкой на темени, такой же искусственной, как и его газон. – Это частная собственность!

Не обращая на него внимания, Лев бежит мимо дома дальше, в глубину, где его поджидает действительно солидное препятствие: деревянный забор шести футов в высоту, отделяющий один задний двор от другого. По другую сторону забора мечется и лает пёс. Судя по голосу, собачка отнюдь не чихуахуа.

«Не думай об этом!», – приказывает себе Лев, переваливая через верхний край забора, и спрыгивает вниз. Он приземляется рядом с громадной немецкой овчаркой, оторопевшей от неожиданности, однако не прекратившей бешено лаять. Замешательство пса даёт Леву преимущество. Он мчится дальше и, сходу проскочив через калитку, выбегает в палисадник, который хозяин замостил не требующими особого ухода речными камешками.

Вот она, Кипарисовая. Движение здесь куда интенсивнее, чем обычно, когда основной поток шёл по перекрытой теперь главной. Лев видит полицейский автомобиль, с возрастающей скоростью несущийся по направлению к нему. Остаётся последнее препятствие – густая живая изгородь, такая высокая, что преодолеть её будет непросто. «Вот глупо получится, – думает Лев, – если после всех усилий я погорю из-за каких-то дурацких кустов!» Он взлетает над изгородью, но инерция несёт его слишком далеко, а на улице нет тротуаров. Лев падает на асфальт прямо под колёса мчащегося на полной скорости полицейского автомобиля.

10. Коннор

– И надо же им было затеять дорожные работы именно сегодня!

Нервы Коннора на пределе. А вдруг в этой дорожно-ремонтной толчее кто-нибудь заглянет в их машину и увидит, что он вовсе не инспектор Джои?

– Это не только сегодня, – возражает Грейс. – Они роются тут уже несколько недель, меняют канализационные трубы. Воняет, хоть святых выноси.

Коннор проявлял всяческую осторожность, стараясь не сбивать дорожные конусы и избегая встречаться глазами с рабочими. Следуя стрелкам, показывающим направление объезда, он выехал на Кипарисовую и теперь вдавливает педаль газа в пол. Плевать на ограничение скорости. Кто осмелится остановить полицейскую машину?

И тут внезапно прямо под колёса прыгает какой-то пацан. В голове Коннора мгновенно вспыхивает картинка – проклятый страус. Вот только сейчас, кажется, последствия будут хуже, это тебе не какая-то дохлая пташка. Коннор жмёт на тормоз, их с Грейс бросает вперёд. Слышен тяжёлый удар – парнишка, бросившийся под колёса, бьётся о передний бампер. Машина наконец останавливается, к счастью, без рывка вверх, свидетельствующего о том, что она заехала на пацана. Значит, они только сбили беднягу, не переехав его. Впрочем, что с того? Влупили-то они ему здорово.

– О-ой, это плохо, Арджи! – говорит Грейс, не замечая, что называет Коннора именем брата.

Коннору приходит мысль, а не придавить ли газ да смыться отсюда, но он тут же отметает её. Он не может так поступить. Больше не может. В его душе выросло теперь нечто большее, чем примитивное стремление выжить. Он выходит из машины, чтобы узнать, насколько плохо обстоят дела, и заключает договор со своим инстинктом самосохранения: если пацан мёртв, тогда Коннор рванёт отсюда и прибавит ещё одно преступление к своему длинному послужному списку; жертве аварии всё равно не поможешь, нечего вдобавок ещё и собственной жизнью рисковать. Но если пацан жив, то Коннор останется, пока не прибудет помощь. Поймают – значит, поймают, так тому и быть.

Фигура, распростёртая на дороге, издаёт стон. Коннор выдыхает с облегчением – парень жив – но его тут же охватывает страх: и что теперь? А в следующий момент его словно ударяет по голове, и он забывает о страхе – настолько велико его потрясение, когда он узнаёт сбитого.

Лицо Льва искажено от боли.

– Это действительно ты, – произносит он. – Я так и знал!

Сказать, что Коннор потерял дар речи – значит ничего не сказать.

– Он мёртв? – спрашивает Грейс, выходя из машины и прикрывая глаза. – Не хочу смотреть! Он мёртв?

– Нет, но…

Коннор замолкает на полуслове и подхватывает Льва с земли. У того вырывается вопль боли. Только сейчас Коннор замечает, что плечевой сустав друга торчит вперёд под неестественным углом. Стоп, сейчас не время беспокоиться об этом, надо действовать.

– Это он? – открыв глаза, восклицает Грейс. – Что он здесь делает? ! Ты это всё запланировал? Если да, то это не очень-то хороший план!

На веранды окружающих домов начинают выходить жители – поглазеть на маленькую драму. Так, об этом тоже сейчас не время раздумывать. Коннор осторожно укладывает Льва на заднее сиденье и просит Грейс устроиться там же, присмотреть за раненым. Затем он, старательно делая вид, что абсолютно спокоен, возвращается на водительское сиденье и трогает автомобиль с места.

– Больница у нас на Бакстере, – сообщает Грейс.

– Нельзя, – отрезает Коннор. – Не здесь.

Хотя, вообще-то, под этим подразумевается нигде. Помощь официальных врачей исключается. Стоит ему только доставить Льва в больницу, и через пару минут все узнают, кто к ним пожаловал. Лев не только нарушил судебное предписание о домашнем аресте; он также сбежал от людей, защищавших его от Инспекции по делам молодёжи. Из чего следует, что надо ехать к Соне – другого убежища им не найти.

Грейс наклоняется к Льву пониже, осматривает плечо.

– Вывих, – заключает она. – Как-то был у Арджента. Играли в пинг-понг. Он стукнулся плечом об стенку. Само собой, обвинил меня, потому что это я послала ему такой мяч. Я тогда выиграла очко. – Она накладывает обе ладони на плечо Льва. – Сейчас будет больно, как тыща чертей. – И с этими словами Грейс налегает на вывихнутый сустав всем своим весом.

Лев вопит – пронзительно, словно пожарная сирена, Коннор невольно дёргает баранку, и машина виляет по полосе. Затем Лев втягивает в себя воздух и кричит снова, чуть слабее. Третий крик больше походит на скулёж. Оглянувшись, Коннор видит, что плечо друга вправлено на место.

– Это как нырять в холодный бассейн, – объясняет Грейс. – Надо кидаться сразу, не раздумывая, а то не нырнёшь никогда.

Даже при том, что всё тело Льва охвачено страшной болью, юноша находит в себе достаточно силы духа, чтобы поблагодарить спасительницу. Однако у него, по-видимому, тяжёлые внутренние повреждения, не видные на поверхности, потому что он кривится и стонет каждый раз, когда меняет позу.

Следуя плану Грейс, они заворачивают на стоянку у супермаркета и оставляют машину вместе с ключами и пистолетом – потому что пропажа личного оружия вызовет слишком много вопросов. Оставь мужику его машину и пушку – и тогда он, скорее всего, будет держать язык за зубами, чтобы не осрамиться перед всем светом.

Коннор влезает в чью-то голубую «хонду», врубает мотор, соединив проводки напрямую – не прячась, у всех на виду, чёрт с ней, с осторожностью. Через пару минут они уже снова катят по направлению к интерстейту. Ну и драндулет им достался – внутри воняет грязными чехлами и картофельными чипсами, баранка пляшет – значит, колёса не сбалансированы. Ну и плевать; для Коннора это просто сказочный экипаж, поскольку он увезёт их к чёртовой матери из проклятого Хартсдейла. А вот сам городок, похоже, затаил на них обиду, потому что только и знает подсовывает под колёса рытвины и включает красный свет везде, где только можно, даже там, где светофор вообще ни к чему. При каждом сотрясении машины Лев стонет и морщится.

– Оно всегда так: когда совсем плохо, дальше станет лучше, – выдаёт Грейс, и Коннору хочется наорать на неё, совсем как братец Арджент, но он подавляет это желание. В отличие от Арджента Коннор знает, что злит его вовсе не Грейс, а положение, в котором они оказались.

На последнем красном свете перед интерстейтом Коннор оборачивается и просит Льва поднять рубашку.

– Зачем это? – интересуется Грейс.

– Надо. Мне нужно кое в чём удостовериться.

Лев задирает рубашку, и Коннор кривится: его худшие опасения подтверждаются. В результате аварии пострадало не только плечо друга; весь его левый бок багровеет, как небо на закате. Внутреннее кровотечение, не иначе, и поди узнай, насколько оно серьёзно.

– Боже мой, божечка, – дрожащим голосом причитает Грейс. – Не надо было его сбивать! Не надо было!

– Окей. – У самого Коннора тоже мутится в голове. – Окей, теперь мы знаем.

– Что знаем? – В голосе Грейс звенят панические ноты. – Ничего мы не знаем!

– Вам стала известна моя самая глубокая и мрачная тайна, – говорит Лев. – Я медленно и верно превращаюсь в баклажан. – Он пытается рассмеяться собственной шутке, но тут же обрывает смех – слишком больно.

«Риса сразу бы разобралась, как помочь», – думает Коннор. Он пытается расслышать её голос у себя в голове, мыслить так же ясно, как она. Риса заправляла делами в лазарете на Кладбище покруче любого профессионала. «Подскажи мне, что делать!» – молит про себя Коннор. Но сегодня подруга нема и ещё более далека, чем обычно. От этого его отчаяние и тоска по Рисе становятся ещё мучительней. Только бы добраться до Сони, а у неё-то уж точно имеется целый список врачей – приверженцев Сопротивления. Но пока что они в Канзасе, до Огайо ещё пилить и пилить…

Коннор косится на бардачок – люди частенько держат там ибупрофен или аспирин; хотя рассчитывать на такую удачу не приходится, особенно если учесть, как ему «везёт» в последнее время. Но, как выясняется, госпожа Удача – дама глупая и непоследовательная, потому что когда Коннор открывает бардачок, оттуда вываливается несколько оранжевых пузырьков с таблетками.

У Коннора вырывается вздох облегчения. Он перекидывает пузырьки по одному на заднее сиденье.

– Прочти мне, что на них написано! – просит он, и Грейс, услышав это, сияет от радости: пусть у неё и не всё в порядке с головой, но читать длинные и заковыристые слова для неё – плёвое дело. Она без запинки тараторит медицинские наименования, которые не смог бы произнести и сам Коннор. Одни кажутся ему знакомыми, остальные – тёмный лес. Ясно одно: хозяин машины либо очень больной человек, либо иппохондрик, либо попросту наркоша.

В бардачной аптеке обнаруживается упаковка таблеток мотрина[12], таких огромных, что сгодились бы и для лошади, и капсулы гидрокодона[13] примерно того же размера.

– Отлично, – говорит Коннор. – Грейс, дай Льву две штуки – под одной и того, и другого.

– Так запить же нечем! – возражает Грейс.

Коннор ловит взгляд Льва в зеркале заднего вида.

– Извини, Лев, но придётся либо проглотить их всухую, либо разжевать. Нам сейчас нельзя останавливаться, чтобы раздобыть воды; а лекарство ты должен принять прямо сейчас.

– Не заставляй его! – просит Грейс. – Оно такое невкусное!

– Ничего, не подавлюсь, – уверяет Лев. Коннору совсем не нравится, как слабо звучит голос друга.

Лев ждёт, пока во рту наберётся побольше слюны, затем бросает таблетки в рот и проглатывает – действительно, подавившись только совсем чуть-чуть.

– Окей. Вот и отлично, – говорит Коннор. – В следующем посёлке остановимся, раздобудем льда – уменьшить опухлость.

Коннор пытается убедить себя, что положение Льва не так опасно. Концы костей вроде наружу не торчат, или ещё какой ужас в этом духе.

– Ты поправишься, – обращается он к другу. – Всё будет хорошо.

Но даже после того, как они через десяток миль разжились льдом, мантра Коннора «всё будет хорошо», срабатывать не желает. Бок Льва раздувается ещё больше и приобретает тёмно-бордовый оттенок. Левая кисть тоже распухла, вид у неё карикатурно-мультяшный, словно лапка Пятачка. «Когда совсем плохо, дальше станет лучше», – звучат в голове Коннора слова Грейс. Он видит в зеркале глаза друга, красные и слезящиеся. Лев едва способен держать их открытыми.

– Лев, не смей засыпать! – кричит ему Коннор. – Грейс, не давай ему уснуть!

– Но сон оказывает оздоровительное действие, – возражает Грейс.

– Только не в том случае, если ты на грани шока. Лев, не смей спать!

– Стараюсь. – Его голос едва слышен, произношение невнятно. Коннору хочется верить, что это из-за лекарств, но он понимает, что его надежды тщетны.

Он словно приклеился глазами к дороге. Что предпринять? Суровая реальность не оставляет им никаких шансов. Но тут Лев произносит:

– Я знаю, где нам окажут помощь.

– Опять шутить пытаешься? – осведомляется Коннор.

– Какие шутки. – Лев несколько раз медленно вдыхает и выдыхает, набираясь сил или, может быть, отваги для объяснений. – Отвези меня в резервацию арапачей в Колорадо.

Должно быть, бредит, бедняга, думает Коннор.

– В резервацию Людей Удачи? С какой им стати с нами возиться?

– Убежище, – сипит Лев. – Люди Удачи так и не подписали Соглашение о разборке. У арапачей с государством нет договора об экстрадиции. Они предоставляют убежище беглецам. Иногда.

– Убожище? – вскидывается Грейс. – Я не убогая! Не поеду к притонщикам!

– Ты совсем как Арджент! – упрекает её Коннор. Грейс умолкает и задумывается.

Коннор взвешивает альтернативы. Если направиться к арапачам в поисках убежища, то это будет означать, что они двинутся на запад вместо востока; и даже если они выжмут из своей тачки всё возможное, поездка займёт не меньше четырёх часов. Для Льва это очень долго. Но приходится выбирать – либо это, либо сдаться на милость врачей в первой попавшейся больнице. Нет, последнее не пойдёт.

– Откуда ты всё это знаешь – про арапачей? – спрашивает Коннор.

Лев вздыхает.

– Да занесло меня туда как-то…

– Ладно, – сцепив зубы, говорит Коннор, – будем надеяться, что эта лошадка занесёт тебя туда ещё раз.

Он пересекает травяной разделитель, выезжает на полосу встречного движения и устремляется на запад, в направлении Колорадо.

11. Охранник

Несмотря на все утешительные формулы и красивые эвфемизмы Cовета племени, в службе караульного у ворот резервации нет ничего благородного. В давние времена, когда Соединённые Штаты были лишь кучкой колоний, и задолго до того, как арапачи возвели вокруг своих земель высокие заграждения, всё обстояло иначе. Стоять на страже периметра тогда было почётной обязанностью, достойной истинного воина. А сейчас… Сейчас это значит носить синюю униформу, торчать в будке у пропускного пункта, проверять паспорта и прочие документы да бубнить всем si» honobe, что приблизительно переводится как «Хорошего вам дня», доказывая тем самым, что и арапачам не чужды банальности современного общества.

В свои тридцать восемь охранник – самый старший среди всех, дежурящих сегодня при восточных воротах; и в силу своего старшинства он единственный, кто имеет право носить оружие. Правда, его пистолет и близко не такой элегантный и внушительный, как те, что были в ходу во времена, когда его народ называли индейцами, а не Людьми Удачи. Или – тьфу, пропасть! – «притонщиками». Этим ужасным прозвищем наделили их те самые люди, которые сделали так, чтобы игорные дома оказались единственным для племён способом вернуть себе достоинство, и самоуважение, и богатства, которые у них отнимали в течение столетий. И хотя казино давно уже канули в небытие, прозвище осталось. «Люди Удачи» – это почётный знак. «Притонщики» – это безобразный шрам.

Уже далеко за полдень. Очередь за «гостевыми» воротами, выходящими на Главный мост через ущелье, насчитывает, по крайней мере, тридцать машин. Хороший день. В плохие очередь вытягивается за дальнюю оконечность моста. Примерно половине автомобилей будет отказано во въезде. Если ты не житель резервации или если у тебя нет законных оснований для нахождения здесь – поворачивай обратно.

Обычно можно услышать:

– Да мы только хотим немного поснимать и ещё купить какие-нибудь изделия Людей Удачи. Вам разве не хочется продать свои товары? – Как будто существование племени зависит от того, сколько безделушек они смогут всучить любопытствующим туристам.

– Вы можете развернуться вон там, слева, – таков его привычно вежливый ответ. – si» honobe!

Разочарованию детишек на заднем сиденье, конечно, можно посочувствовать; но в конце концов, виноваты их родители, которые не знают и не уважают обычаев арапачей.

Конечно, не все племена такие строгие изоляционисты, но опять же, не многие из них достигли такого успеха, как арапачи, в плане построения процветающего, самодостаточного и финансово благополучного общества. Их резервация – из «высоких»; ими восхищаются, и им завидуют некоторые из «низких» резерваций, тоже заработавшие немало на игорном бизнесе, но разбазарившие свои богатства, вместо того чтобы предусмотрительно сделать инвестиции на будущее.

Что же касается ворот, то после подписания Соглашения о разборке их закрыли наглухо. Как и прочие племена, арапачи отказались признать законность этой практики – так же, как в своё время отказались от участия в Хартландской войне. Хулители называли их «сырными дырками», намекая на то, что нейтральные земли Людей Удачи испещряли карту воюющей страны, словно дыры швейцарский сыр.

Так и получилось, что вся страна, а за ней и значительная часть мира пошли по пути утилизации лишних и нежеланных детей, а арапачи вместе с остальными членами Американского конгресса племён провозгласили если не полную независимость, то, во всяком случае, неприсоединение. Они не станут следовать этому закону, а если их попробуют принудить – вот тогда Конгресс племён может объявить о своём выходе из федерации, тем самым действительно превращая Соединённые Штаты в швейцарский сыр. После войны, нанёсшей колоссальный убыток национальной экономике, Вашингтон решил, что будет умнее махнуть на это дело рукой.

Само собой, уже многие годы идут громкие судебные процессы: имеют ли право арапачи требовать предъявления паспортов при въезде; однако племя стало весьма искушённым во всех этих юридических танцах. Охранник сомневается, что паспортная проблема вообще когда-нибудь будет решена. Во всяком случае, не при его жизни.

Небо над головой затянуто тучами, грозящими дождём, словно капризный ребёнок слезами, а страж ворот продолжает исполнять службу: отдельным автомобилям он разрешает въезд, остальные заворачивает обратно.

И вдруг, как снег на голову, очередная машина оказывается полной беглецов.

Уж кого-кого, а их он узнал сразу, как только они подвернули к воротам. От них так и веет безнадёгой, словно мускусом. Хотя ни одно из племён не поддерживает разборку, арапачи единственные, кто предоставляет беглецам убежище – к вящему недовольству Инспекции по делам молодёжи. Арапачи свою позицию не афишируют, но сарафанное радио работает, так что для охранника разбираться с беглецами – работа привычная.

– Чем могу помочь? – спрашивает он у совсем молодого парня-водителя.

– Мой друг ранен, – отвечает тот. – Ему нужна медицинская помощь.

Страж ворот заглядывает на заднее сиденье и видит там парнишку в бедственном состоянии, положившего голову на колени девушке лет двадцати двух – двадцати трёх, которая явно чуточку не того. Похоже, парнишка не притворяется.

– Вам лучше бы развернуться, – говорит охранник, – и ехать обратно. В Каньон-сити есть больница, до неё гораздо ближе, чем до нашей клиники. Я расскажу, как ехать.

– Нам туда нельзя, – отзывается парень за рулём. – Нам нужно убежище. Вы понимаете?

Значит, он прав. Беглецы. Охранник смотрит на длинную цепочку автомобилей, ждущих, когда их пропустят сквозь бутылочное горлышко. Он ловит на себе взгляд одного из коллег-охранников – мол, что шеф станет делать? Их инструкции предельно ясны, и ему следует показать пример своим сотрудникам. Стоять на страже у ворот резервации – должность неблагородная.

– Боюсь, я не смогу вам помочь.

– Вот видите? – говорит девушка с заднего сиденья. – Я знала, что из этого ничего не выйдет.

Но водитель не сдаётся.

– Я слышал, вы принимаете беглецов.

– Мы впускаем их в резервацию, только когда у них есть поручители.

Парень взрывается:

– Поручители? Да вы что, издеваетесь? Откуда беглецу взять поручителя? !

Привратник вздыхает. Ну вот, в который раз объясняй всё по новой…

– Вам необходим поручитель, чтобы въехать в резервацию официально, – говорит он. – Но если вы найдёте сюда дорогу неофициально, то велики шансы, что вы найдёте себе поручителя потом. – Только сейчас охранник замечает, что лицо парня-водителя ему знакомо, но не может припомнить, где же он его видел.

– Да нет у нас на это времени! Думаете, он сможет перелезть через стену? – Водитель указывает на парнишку, в полубессознательном состоянии лежащего на заднем сиденье. Кстати, он тоже кажется смутно знакомым. Учитывая бедственное состояние юноши, охранник взвешивает, не поручиться ли за этих ребят самому. Но это может стоить ему работы. Ему положено отгонять посторонних от резервации, а не искать способы, как их сюда протащить. Сочувствие в круг его обязанностей не входит.

– Мне очень жаль, но…

И тут раздаётся голос раненого, невнятный и тихий, будто во сне:

– … друг Элины Таши’ни…

Охранник удивлён.

– Нашей докторши?

Резервация насчитывает много тысяч жителей, но есть среди них такие, чья безупречная репутация широко известна. Семейство Таши’ни из числа самых уважаемых. И все знают о постигшей их страшной трагедии.

В очереди начинают повизгивать клаксоны, но привратник не обращает на них внимания. Подождут. Тут дело приобретает интересный оборот.

Парень за рулём смотрит на бредящего друга так, будто для него услышанное – тоже сюрприз.

– Позвоните ей, – просит раненый; его ресницы дрожат, и глаза закрываются.

– Слышали? – говорит водитель. – Позвоните ей!

Охранник звонит в клинику, и его быстро соединяют с доктором Элиной.

– Извините, что беспокою, – говорит охранник, – но у нас тут, у восточных ворот, появились ребята, один из них утверждает, что знает вас. – Он поворачивается к парнишке на заднем сиденье, но тот впал в забытьё, поэтому страж обращается к водителю: – Как его зовут?

Тот некоторое время колеблется, затем произносит:

– Лев Гаррити. Но она, возможно, знает его под именем Лев Колдер.

Охранник как следует вглядывается в раненого… Ну конечно! Он сразу узнаёт и Льва, и водителя. Это же парень, которого называют Беглецом из Акрона! Коннор Как-его-там. Тот самый, которого считают мёртвым. Что же касается Льва, то он приобрёл себе печальную славу в резервации ещё до того, как стал «клаппером, который не хлопнул». Стоит только помянуть несчастного Уила Таши’ни, как тут же всплывает имя Льва Колдера и его роль в случившейся трагедии. А его друзья, скорей всего, ни о чём даже не подозревают. Наверняка Лев не любит распространяться о событиях того ужасного дня.

Охранник старается не показать своего потрясения, но это получается у него не очень хорошо.

– Просто скажите ей, и всё, – ворчит Коннор, распознав плохо скрытое отвращение во взгляде охранника.

– Доктор, – говорит тот в телефон, – только не волнуйтесь, но… Это Лев Колдер. Он ранен.

Долгая пауза. Отдельные завывания клаксонов сливаются в нестройный хор. Наконец доктор Элина отвечает:

– Пропустите его.

Охранник отключает телефон и поворачивается к Коннору:

– Поздравляю, – говорит он, чувствуя себя чуточку благороднее. – У вас теперь есть поручитель.

Часть вторая

Достойные молодые люди

ГЛОБАЛЬНАЯ ТОРГОВЛЯ ОРГАНАМИ

БУМ НА ЧЁРНОМ РЫНКЕ

ДОНОРСКАЯ ПОЧКА ИЗВЛЕКАЕТСЯ КАЖДЫЙ ЧАС

Автор Дж. Д. Хайес

NaturalNews / Воскресенье, 3 июня 2012 года

В наш век массовых коммуникаций трудно охватить все темы; и тем не менее есть один сюжет, достойный подробного освещения – о торговле органами, разросшейся в бизнес глобального масштаба. О распространённости этой практики свидетельствует тот факт, что раз в шестьдесят минут какой-либо орган поступает в продажу.

Согласно последним отчётам Всемирной организации здравоохранения, существует опасность, что объёмы незаконной торговли органами возрастут в очередной раз.

Особенно высоким спросом пользуются почки

Статистика ВОЗ показывает, что жители развитых стран, обладающие значительными денежными средствами, платят десятки тысяч долларов за почку различным этническим гангстерским группировкам – индийским, китайским или пакистанским – которые покупают органы у отчаявшихся соотечественников по мизерной цене в несколько сотен долларов за орган.

Плодородная почва для чёрного рынка органов, по данным Всемирной организации здравоохранения, сформировалась в Восточной Европе. Совсем недавно Армия Спасения рассказала, что вырвала из рук гангстеров женщину, которую те доставили в Соединённое Королевство специально за тем, чтобы разобрать на органы.

Нелегальная торговля почками составляет 75% всего товарооборота на чёрном рынке… Эксперты говорят, что это объясняется распространением болезней, обусловленных благополучным образом жизни – таких, как диабет, высокое кровяное давление и сердечная недостаточность.

Пока существует столь разительный контраст между бедными и богатыми странами, ожидать в обозримом будущем прекращения нелегальной торговли человеческими органами не стоит.

Полностью прочитать статью можно здесь: http://www.naturalnews.com/ 036052_organ_harvesting_kidneys_black_market.html

Рейншильды

Началось. И началось с того, что новообразованная Инспекция по делам молодёжи официально объявила об открытии первого предприятия для разборки. Исправительную колонию для несовершеннолетних в Чикаго – самое большое учреждение подобного рода в стране – оснастили тремя операционными и набрали медперсонал в количестве тридцати трёх человек.

Мэриленд, Университет Джона Хопкинса. Дженсон Рейншильд сидит в своём исследовательском кабинете, расположенном на одном из этажей научного корпуса, названного именем его и его жены, и читает статью. Вернее, заметку об открытии первого заготовительного центра – совсем короткую и так хорошо запрятанную в глубине ленты новостей, что, несомненно, пройдёт мимо внимания большинства читателей.

Разборка подкрадывается неслышно на лёгких ногах ангелов.

«Граждане за прогресс» не позвонили Рейншильдам даже ради того, чтобы просто позлорадствовать. Очевидно, они сбросили их со счетов. Дженсон поднимает глаза: там, у противоположной стены кабинета, заключённая в прозрачный стеклянный куб, поблёскивает золотая медаль. Зачем тебе Нобелевская премия, когда твою работу, призванную спасать жизни, используют в качестве орудия узаконенного убийства? «Но ведь никто же не умирает! – с улыбкой возражают сторонники разборки. – Просто жизнь продолжается в другой форме. Мы предпочитаем называть это «жизнью в разделённом состоянии “« .

Покидая кабинет, Дженсон под влиянием внезапного порыва ударяет по кубу. Стекло разлетается вдребезги. Дженсон столбенеет, чувствуя себя дураком. Зачем он это сделал? Медаль, сбитая с подставки, валяется среди осколков. Он подбирает её и прячет в карман.

• • •

Подъезжая к дому, он обнаруживает, что пикапа на дорожке нет. Опять его жену понесло по блошиным рынкам и гаражным распродажам. Значит, сегодня суббота. Дженсон потерял счёт дням. Соня пытается утопить горечь разбитых иллюзий в охоте за всякими безделушками и старинной мебелью. В лаборатории не появляется уже несколько недель. Такое впечатление, что в свои сорок один она потеряла интерес к медицине и ушла на пенсию.

Входная дверь не заперта. Соня, нельзя быть такой беспечной. Однако через несколько секунд, когда Дженсон входит в гостиную, ему недвусмысленно дают понять, что жена здесь ни при чём. Кто-то бьёт его по голове одним из Сониных сокровищ потяжелее. Он падает. Оглушённый, но в сознании, учёный поднимает глаза и видит лицо того, кто на него напал.

Да он совсем мальчишка, ему лет шестнадцать, не более! Один из «дикарей», о которых трубят СМИ. Отщепенец, побочный продукт современной цивилизации. Длинный, тощий, глаза пылают злобой… Удар, нанесённый хозяину дома, похоже, дал выход эмоциям подростка, но очень незначительный.

– Где бабки? – орёт парень. – Выкладывай, где сейф?

Дженсон едва не разражается хохотом, несмотря на боль в голове:

– Нет здесь никакого сейфа!

– Не вешай мне лапшу! В таком доме, да чтоб без сейфа?!

Поразительно, как можно быть одновременно столь опасным и столь наивным. Но опять же – давно известно, что невежество и слепая жестокость идут рука об руку. Подчиняясь внезапной мрачной прихоти, Рейншильд достаёт из кармана медаль и бросает её грабителю:

– Вот, возьми. Золотая. Она мне больше ни к чему. Подросток ловит медаль. На его руке не хватает двух пальцев.

– Врёшь ты всё! Ни фига это не золото!

– Ладно, – соглашается Рейншильд. – Тогда убей меня.

Грабитель вертит медаль в руках.

– Нобелевская премия? Ну да, как же! Небось, фальшивка.

– Ладно, – повторяет Рейншильд. – Тогда убей меня.

– Заткнись! Я не убийца, понял? – Подросток оценивает вес добычи. Рейншильд садится на полу; голова его по-прежнему кружится после удара. Наверняка сотрясение мозга. Впрочем, ему всё равно.

Парень оглядывает гостиную, полную всяческих наград и почётных грамот, полученных Дженсоном и Соней за научные достижения.

– Если настоящая, то за что? – спрашивает парень.

– Мы изобрели разборку, – говорит Рейншильд. – Хотя в тот момент мы об этом не подозревали.

Подросток скептически усмехается:

– Ну да, так я тебе и поверил!

Юный преступник мог бы забрать свою добычу и уйти, но он этого не делает. Стоит, топчется на месте…

– Что случилось с твоими пальцами? – спрашивает Рейншильд.

Злость в глазах парня разгорается чуть ярче.

– А тебе что за дело? !

– Отморозил?

Грабитель в замешательстве – значит, догадка Дженсона верна.

– Да. Все думают, что это я игрался со взрывпакетом. Делать мне больше нечего. Отморозил прошлой зимой.

Рейншильд подтаскивает себя к креслу, забирается в него. Тут же следует окрик:

– Эй, ты чего это? ! – Однако оба участника драмы понимают, что парнишка топорщит перья только для виду.

Учёный внимательно рассматривает непрошенного гостя. Похоже, тот не наведывался в душ чуть ли не с рождения; невозможно даже разобрать, какого цвета у парня волосы.

– Скажи мне, в чём ты нужадаешься? – спрашивает Рейншильд.

– В твоих бабках! – отвечает парень, презрительно сузив глаза.

– Я спросил не о том, чего ты хочешь. Я спросил, в чём ты нуждаешься.

– В твоих бабках! – повторяет подросток, немного более напористо. А потом вдруг добавляет помягче: – Ещё мне нужна жратва. И одежда. И работа.

– А если я дам тебе что-то одно?

– А если я дам тебе по башке – и покрепче, чем в первый раз ?

Рейншильд выуживает из кармана бумажник, намеренно демонстрируя наличие в нём нескольких купюр. Но вместо денег он протягивает парню свою бизнес-карточку.

– Приходи по этому адресу в понедельник в десять. Я дам тебе работу и зарплату, которой хватит на скромную жизнь. Как ты будешь тратить свои деньги – на продукты, еду или ещё на что-нибудь – мне безразлично, лишь бы ты регулярно являлся на работу пять раз в неделю. Да, и каждый раз перед приходом принимай душ.

– Как же, – цедит парень, – я приду, а там куча инспекторов по делам несовршеннолетних. Ты что, думаешь, я совсем дурак ?

– Для подобного предположения у тебя недостаточно эмпирических данных.

Парень переминается с ноги на ногу.

– Так это… Что за работа?

– Биологические и медицинские исследования. Их результат может положить конец разборке. Но мне нужен ассистент, причём такой, который не был бы тайным агентом «Граждан за прогресс».

– Граждан за что?

– Правильный ответ. До тех пор пока ты будешь говорить подобным образом, работа твоя.

Парень задумывается, потом вспоминает про медаль, зажатую в его трёхпалом кулаке. Суёт её обратно Рейншильду:

– Вы бы не таскали её вот так в кармане. В рамку вставьте что ли… – после чего уходит с тем же, с чем пришёл сюда, если не считать бизнес-карточки.

Рейншильд уверен – он больше никогда не увидит мальчишку. До чего же приятно он удивился, в понедельник утром обнаружив в своём рабочем кабинете давешнего знакомца в той же грязной одежде на чисто вымытом теле.

12. Риса

Нет, это просто невероятно, как она умудрилась так опростоволоситься!

Всё это время ей удавалось выживать даже тогда, когда все шансы были против неё; а теперь придётся умереть из-за собственной самонадеянности. Как же – она ведь слишком умна, слишком наблюдательна, чтобы угодить в ловушку пирата! Вообразила, что кого-кого, а её-то уж точно не обмануть.

Ветхий хлев на задворках дышащей на ладан фермы в Шайенне, штат Вайоминг. Риса набрела на него, спасаясь от грозы. В одном из стойл обнаружилась полка, забитая съестными припасами.

Дура, дура, вот дура! С какой стати здесь, в заброшенном хлеву, быть складу продуктов? Если бы она дала себе труд подумать, то бежала бы отсюда без оглядки, и пусть бы лучше в неё угодила молния! Но Риса была измотана и голодна. Утратила бдительность. Протянула руку за пакетом чипсов, зацепила за проволочку… и в одну секунду стальной трос обвился вокруг её запястья. Её поймали, точно кролика в силок. Риса пыталась вытащить руку, но чем больше она трепыхалась, тем туже затягивалась скользящая петля.

Пират явно был человеком небрежным: кругом валялось множество инструментов, до которых Риса могла свободно дотянуться, но ни одним из них нельзя было перекусить стальной трос. Проведя битый час в бесплодных попытках освободиться, Риса поняла, что не в силах ничего поделать. Оставалось только ждать и жалеть, что она не дикое животное – у тех хватает духу отгрызть попавшую в капкан лапу.

Всё это случилось вчера вечером. Всю ночь Риса не сомкнула глаз, и теперь, утром, её ждут новые ужасные испытания. Через час после рассвета в хлеву появляется пират. Это средних лет мужчина с плохо имплантированным скальпом. Копна мальчишеских светлых волос не только не придаёт ему привлекательности, но скорее наоборот – вызывает омерзение. Мужик едва не пускается в пляс, увидев, что его ловушка сработала.

– Несколько месяцев ни черта, – сообщает он Рисе. – Уже собирался закрыть лавочку, но… Удача любит терпеливых!

Внутри у Рисы всё кипит. Она вспоминает о Конноре и жалеет, что у неё нет его чутья. Уж он-то не попался бы в руки какого-то деревенского болвана!

Сразу ясно – мужик не из профессиональных пиратов; но заправилам чёрного рынка это безразлично, был бы товар. Он не узнаёт Рису. Это хорошо. На чёрном рынке за особо прославленных беглецов дают цену во много раз больше; а девушке вовсе не хочется, чтобы этот мужлан на ней разбогател. Само собой, если ему удастся доставить свою добычу на рынок. Риса не потратила ночь даром – она выработала план действий.

– Вот продам тебя, и, глядишь, ростовщики отцепятся от моей задницы, – радуется пират. – Или хотя бы приличную тачку куплю.

– Прежде чем продать, ты должен отвязать меня!

– И то правда.

Он впивается взглядом в свою жертву и широко улыбается. Похоже, продажа Рисы на чёрном рынке – последнее в списке запланированных им мероприятий. А сейчас он принимается ходить по стойлу, методично ликвидируя беспорядок, оставшийся после бесполезных ночных попыток Рисы вырваться из западни.

– Ну и бардак ты тут устроила, – дивится он. – И как – стало легче?

И тут Риса принимается подначивать его. Она знает, где у подобных типов больная мозоль, однако начинает с лёгких, скользящих ударов. Так, сперва пройдёмся по его умственным способностям.

– Не хотелось бы тебя огорчать, – произносит она, – но дельцы чёрного рынка не любят иметь дело с дебилами. Я имею в виду – чтобы подписать контракт, ты должен по крайней мере уметь читать.

– Хохмишь?

– Нет, в самом деле, тебе стоило бы вместе со скальпом вставить себе немножко мозгов.

Пират только ухмыляется.

– Да изгаляйся, сколько хочешь, девка. От этого ничего не изменится.

Рисе казалось, что невозможно ещё сильнее ненавидеть этого мужлана, но словечко «девка» поднимает в ней новую волну негодования. Она заходит на второй круг. Теперь на очереди его наследственность. Начнём с матери.

– А что сделали с коровой, после того, как она выродила тебя – забили на мясо, или она, может, померла от отвращения?

Мужик продолжает убираться в стойле, но уже не так аккуратно. Ага, задело!

– Заткнись, сука! Я не собираюсь терпеть всякую хрень от грязной разобранной!

Отлично. Пусть ругается. Чем сильнее он разозлится, тем больше это на руку ей, Рисе. Вот теперь она выстреливает последний громовой залп – целую серию едких замечаний анатомического характера, в частности о недостаточности развития у своего противника некоторых весьма существенных органов. Должно быть, по меньшей мере в нескольких случаях она попадает в цель, потому что физиономия мужлана приобретает багровый оттенок.

– Я тебя сейчас так отделаю! – рычит он. – И плевать, что ты потеряешь товарный вид!

Он бросается на Рису, выставив огромные кулаки. В этот момент Риса вздёргивает вверх вилы, спрятанные под сеном. Больше ничего и не требуется: только держи крепко вилы, остальное доделает вес мужика и сила инерции.

Пират-любитель с размаху насаживает себя на острия и отшатывается назад, вырывая вилы из руки Рисы.

– Что ты наделала, тварь! Что ты наделала…

Мужик изрыгает проклятья, вилы мотаются туда-сюда, словно какой-то странный довесок к его грудной клетке. Видимо, Риса задела какой-то жизненно важный орган, потому что кровь так и хлещет, и всё кончается быстро: через десять секунд мужик валится у противоположной стенки стойла. Он умирает, и взгляд его открытых глаз направлен не на Рису, а куда-то слева от неё, как будто он узрел за её плечом ангела, или, может, Сатану, или что там ещё видят такие, как он, в свой смертный час.

Риса всегда считала себя человеком сердобольным, но этого типа ей нисколько не жалко. Однако постепенно до неё доходит: она опять совершила опрометчивый поступок. Потому что запястье её по-прежнему охвачено стальным тросом, а единственный, кто знает, что Риса здесь, в западне, лежит сейчас мёртвый у дальней стенки стойла.

Просто невероятно, как она умудрилась так опростоволоситься. Опять.

•••••••••••••••

РЕКЛАМА

Хочешь знать, кто я? Хм, я и сам порой не понимаю. Меня зовут Сайрус Финч. Меня также зовут Тайлер Уокер. По крайней мере, одну восьмую меня так зовут. Вот что получается, когда тебе в башку всаживают кусок серого вещества другого чувака, понял? А теперь я ни то, ни сё, такое ощущение, что меня меньше, чем нас обоих, вместе взятых.

Если ты заполучил себе шмат разобранного и раскаиваешься в этом – знай, ты такой не один. Вот почему я основал Фонд Тайлера Уокера. Звоните нам 800—555—1010.

Нам не нужны ваши деньги; нам не нужны ваши голоса – нам всего лишь надо починить то, что сломано. Помните: 800—555—1010. При нашем участии вы примиритесь с вашей частью.

– Спонсор: Фонд Тайлера Уокера

•••••••••••••••

Пират, которому и в голову не приходило, что он скоро умрёт, оставил дверь хлева открытой. И этой ночью сюда наведывается койот. Увидев гостя, Риса кричит, бросает в него клочьями сена и швыряет маленькую садовую тяпку. Удар приходится койоту прямо по морде; животное визжит и улепётывает. Риса ничего не знает о диких зверях, их повадках и привычках. Она помнит, что койоты – хищники, но не уверена, охотятся ли они в одиночку или стаями. Если койот вернётся со своими многочисленными собратьями, ей несдобровать.

Он возвращается через час, один. Обходит Рису сторонкой – а вдруг она опять бросит в него чем-нибудь? Может не опасаться – ей больше нечего швырнуть. Риса кричит, но койот не обращает на её вопли внимания, сосредоточившись на пирате – уж этот-то не окажет сопротивления.

Койот обедает трупом мужика, который в летнюю жару уже начинает пованивать. Смрад, понимает Риса, усилится, а потом, через сутки-двое, к нему присоединится вонь её собственного мёртвого тела. Кажется, койот сообразил, что и эта строптивая добыча тоже умрёт не сегодня-завтра, значит, стоит подождать. У койота холодильника нет, так что лучше пусть еда сохраняется в живом виде. Пирата хватит на несколько обедов, а там, глядишь, и свежатинка подоспеет.

Наблюдая за пиром койота, Риса постепенно становится невосприимчива к этому ужасному зрелищу. Она словно видит всё со стороны, как будто её это не касается. Интересно, думает она, кто более жесток – человек или дикое животное. Должно быть, человек. Зверь не испытывает угрызений совести, но и злобного умысла в нём тоже нет. Растения, поглощая свет солнца и выделяя кислород, точно так же исполняют своё предначертание в круговороте жизни, как и тигр, рвущий на части ребёнка. Или падальщик-койот, пожирающий другого стервятника – человека.

Койот уходит. Наступает рассвет. Симптомы обезвоживания всё сильнее. Риса надеется, что жажда убьёт её раньше, чем она ослабеет настолько, что не сможет противостоять койоту. Девушка впадает в сонливость, и в смутных видениях перед ней проходят эпизоды её жизни.

Это просто отдельные картинки, ничем, в общем, не связанные между собой; у этих воспоминаний нет какой-то особой ценности; они случайны, как случайны наши сны, только немного более близки к реальным событиям прошлого.

Драка в столовой

Рисе семь лет, и она дерётся с другой девочкой, обвинившей её в краже одежды. Повод просто нелепый, потому что абсолютно все в государственных детских домах носят одну и ту же практичную униформу. Риса ещё слишком мала, чтобы понять – речь не об одежде, а о власти. О социальном статусе. Противница Рисы старше, крупнее и злее; но когда она прижимает Рису к полу, та тычет пальцами ей в глаза, изворачивается и, оказавшись сверху, плюёт старшей девчонке в лицо – то есть делает как раз то, что собиралась сделать противница. Учителя растаскивают их. Девчонка вопит, что драку затеяла Риса, что она, мол, применяет грязные приёмчики. Да только взрослым наплевать, кто начал первым, главное – что всё кончилось; к тому же, по их мнению, любые схватки между обитателями сиротских приютов всегда грязные. Однако дети считают иначе. Для них самое важное – что Риса победила;

после этого мало кто отваживается драться с ней. Её же сопернице отныне никто не даёт спуску.

Музыкальная комната

Рисе двенадцать, она играет на пианино в маленькой звукоизолированной студии в Государственном детском доме № 23 штата Огайо. Пианино расстроенное, но девочка к этому привыкла. Она исполняет старинную пьесу без единой помарки. Публика – сплошные лица без туловищ – слушает равнодушно и безучастно, несмотря на всю страсть, которую Риса вкладывает в игру. В тот раз всё прошло гладко. Зато на важнейшем, решающем концерте четыре года спустя, Риса ошибается…

Автобус по дороге в заготовительный лагерь

Администрация приюта нашла простой и оптимальный, на их взгляд, способ уменьшить бюджетные расходы – отправить каждого десятого призреваемого на разборку. Назвали это «вынужденным сокращением». Несколько фальшивых нот, допущенных Рисой на концерте, решают её судьбу – она среди этих 10 процентов. В автобусе по дороге в лагерь рядом с ней сидит невзрачный мальчик по имени Самсон Уорд. Странноватое имя для щуплого парнишки; но поскольку согласно закону все сироты на государственном попечении носят фамилию Уорд[14], личное имя, как правило, если и не совсем уникально, то, во всяком случае, своеобразно и зачастую носит ироничный характер – потому что даётся не любящими родителями, а бюрократами. Циниками, считающими, что наделить болезненного, родившегося до срока мальчика именем Самсон – это ах как остроумно.

– Лучше пусть какая-то часть меня достигнет величия, чем я останусь целым, но бесполезным, – говорит Самсон. Это воспоминание с подоплёкой. Самсон, как выяснилось значительно позже, был тайно влюблён в Рису, что и проявилось впоследствии в личности Камю Компри. Каму досталась часть мозга Самсона, содержащая его математический талант, а в нагрузку – фантазии о недоступных девочках. Да, Самсон был способным математиком, но не гениальным, и этого оказалось достаточно, чтобы угодить в злополучные 10 процентов.

Глядя на звёзды

Риса с Камом лежат на травянистом пригорке на одном из Гавайских островов, ранее служившем колонией для прокажённых. Кам называет ей имена звёзд и созвездий, и в его речи внезапно прорезается новоанглийский акцент, поскольку юноша задействует часть мозга человека, знавшего всё о звёздах. Кам любит её, Рису. Поначалу она его презирала. Потом примирилась с его существованием. А затем оценила ту личность, в которую он вырос, тот дух, что сумел подняться над собственной разрозненностью и стал больше, чем просто сумма своих частей. Однако девушка чётко осознаёт: она никогда не будет чувствовать к нему то же, что он чувствует к ней. Это попросту невозможно, потому что она по-прежнему безгранично любит Коннора.

Коннор

За несколько месяцев до звёздной ночи на Молокаи. Риса сидит в инвалидном кресле в тени стелс-бомбардировщика посреди аризонской пустыни, и Коннор массирует ей ноги. Риса их не чувствует. Она не подозревает, что пройдёт совсем немного времени, и её позвоночник заменят на новый, так что она опять сможет ходить. Всё, в чём она пока отдаёт себе отчёт – это что Коннор не может быть с ней по-настоящему, так, как она этого хочет. На нём лежит слишком большой груз ответственности; его ум занят исключительно тем, как сохранить жизнь орде беглецов, нашедших себе пристанище на кладбище самолётов.

Кладбище

Теперь это и в самом деле кладбище. Мёртвый пустырь, зачищенный властями, словно гетто во время Второй мировой войны. Все его обитатели либо убиты, либо увезены в заготовительные лагеря для разборки – или, как обтекаемо говорится в официальных бумагах, «для суммарного распределения» . А где же Коннор? Риса знает – он наверняка скрылся, потому что если бы его поймали или убили, Инспекция по делам несовершеннолетних обязательно похвалились бы этим в СМИ. Тем самым был бы нанесён смертельный удар по Сопротивлению, которое и без того в последнее время столь же эффективно, как мухобойка против дракона.

И снова в старом хлеву сгущаются сумерки, а с ними приходит и койот, на этот раз в компании своей подруги.

Риса вопит во всю мочь, чтобы показать, что ещё не окончательно ослабела; но силы её быстро тают. Звери не обращают на неё внимания, они заняты – терзают мертвеца; и тут вдруг Рису озаряет. Раньше с того места, где она сидит в ловушке, даже когда она вытягивалась во весь рост, до трупа оставалось ещё как минимум пара футов. Но койоты оттащили его от стенки!

Изо всех оставшихся сил Риса тянется к мертвецу и указательным пальцем левой руки ухитряется поддеть край его брючины.

Она начинает понемногу подтягивать к себе труп, и тогда койоты соображают, что завтрашний обед становится угрозой для сегодняшнего. Они скалят клыки и рычат на Рису, но та не сдаётся, продолжая тянуть мертвеца к себе. Тогда один из койотов вцепляется зубами ей в плечо. Риса кричит и использует старый приём —тычет пальцем зверю в глаз. Тот ослабляет хватку, Риса вырывается и снова дёргает труп к себе. Сейчас она могла бы дотянуться до его кармана, но тут на неё прыгает второй койот. В распоряжении у девушки только одна секунда. Она запускает пальцы в карман и молится, чтобы ей выпало ну хоть чуть-чуть удачи. И она находит желаемое как раз в тот миг, когда койот снова кусает её за плечо. Риса даже толком не чувствует боли.

Потому что в руке у неё телефон.

Она забивается в свой угол, подальше от зверей, которые злобно щёлкают на неё челюстями. Девушка поднимается на дрожащих ногах, и койоты отбегают, напуганные её ростом. Но медлить нельзя – скоро до них дойдёт, что этот враг не в силах оказать им сопротивление, и тогда с Рисой будет то же, что с пиратом.

Она включает телефон – заряда в нём совсем немного, из чего следует, что её жизнь зависит от прихоти маленькой литиевой батарейки.

Кому может позвонить человек, скрывающийся от закона? Лично у неё нет знакомых, кто мог бы ей помочь, а если она наберёт стандартный номер экстренной помощи – да, её спасут, но только для того, чтобы вернуть обратно в ад, который хуже смерти. Однако есть один номер… Наверно, она может довериться этим людям, хотя раньше никогда к ним не обращалась. Риса нажимает кнопки. Батарейка почти сдыхает. Один гудок… два… и тут на том конце раздаётся мужской голос:

– Фонд Тайлера Уокера. Слушаем вас.

Глубокий выдох облегчения.

– Это Риса Уорд, – сообщает она. А потом произносит три слова, которые презирает больше всего на свете: – Мне нужна помощь.

13. Кам

Миранды, Миранды, сплошные Миранды…

Нескончаемое изобилие юных девиц, которым приелась унылая банальность обычных парней. Они бросаются на Кама очертя голову, словно с обрыва в пропасть. И каждая ожидает, что его сильные «собраннные» руки поймают её. Иногда он оправдывает их ожидания.

Девушки хотят водить пальчиками по симметричным линиям на его лице. Они жаждут утонуть в глубине его проникновенных синих глаз; а сознавая, что глаза, собственно, совсем не его, они желают этого ещё больше.

Каму не часто случается попадать на такие пышные приёмы, каким его удостоили в Вашингтоне, поэтому фрак используется редко. В основном они Робертой выступают с лекциями и презентациями. На этих мероприятиях Кам носит элегантный блейзер, галстук и слаксы – словом, одевается достаточно неформально, чтобы не походить на представителя корпорации. То есть на ставленника «Граждан за прогресс», которые без единого звука оплачивают все его прихоти.

Кам и Роберта совершают турне по различным университетам, и аудитория у них невелика, ведь летом университеты пустуют; но высший учёный состав продолжает заниматься текущими исследованиями – именно на этих маститых академиков и направлены сейчас усилия Кама и Роберты.

– Нам необходимо, чтобы научное сообщество смотрело на тебя как на достойный их внимания проект, – внушает ему Роберта. – Ты уже завоевал симпатии и сердца широкой публики. А теперь тебя должны оценить профессионалы.

Презентации всегда начинаются с выступления Роберты: она представляет мультимедийное шоу, в лучших академических традициях подробно рассказывающее о создании Кама, хотя сама Роберта так этот процесс не называет. Пиарщики из «Граждан за прогресс» решили, что Кам не был создан, он был «накоплен» – тщательно, по драгоценным крупицам. И все эти крупицы, фрагменты и куски вместе образовывают его «внутреннее сообщество».

– Накопление Камю Компри заняло долгие месяцы, – докладывает Роберта учёным. – Сначала стояла задача определить, какими качествами должно было обладать его внутреннее сообщество. Затем мы должны были выявить эти качества в имеющейся популяции объектов, ожидающих разборки…

Словно на концерте, Роберта «разогревает» публику, и вот тогда…

– Леди и джентльмены, я подвожу вас к кульминации наших медицинских и научных изысканий. Камю Компри!

Включается прожектор, и Кам вступает в пятно света под аплодисменты или под пощёлкивание пальцами, если в данном округе аплодисменты запрещены в качестве превентивной меры против атак клапперов.

Кам всходит на подиум и выдаёт речь, написанную бывшим спичрайтером президента США. Его выступление остроумно, продумано до мелочей и заучено наизусть слово в слово. Затем приходит черёд вопросов и ответов; и хотя на подиуме в это время присутствуют оба – и Кам, и Роберта, в основном вопросы задают Каму.

– Не бывает ли у вас проблем с физической координацией?

– Никогда, – отвечает он. – Все мускульные группы моего тела научились ладить друг с другом.

– Помните ли вы имена хотя бы кого-нибудь из членов, составляющих ваше внутреннее сообщество?

– Нет, но иногда я вижу их лица.

– Правда ли, что вы бегло говорите на девяти языках?

– Da, no v moyey golove dostatochno mesta dlia escho neskolkikh, – отвечает он, что вызывает смешки у русскоговорящих слушателей.

Он с блеском отвечает на все вопросы, даже на неприкрыто враждебные и провокационные.

– Признайте: вы всего лишь сборная модель, – говорит ему один такой подстрекатель во время встречи в Массачусетском технологическом институте. – Вас составили, словно игрушечный автомобиль, из готовых частей. И вы считаете себя человеком?

Реакция Кама, как все его ответы на подобные вопросы, корректна и ставит провокатора на место:

– Я бы скорее назвал себя концепт-каром[15], – произносит он без малейшей враждебности. – То есть итогом творческой фантазии всех экспертов в этой области. – Кам улыбается. – И если под определением «модель» вы имели в виду образец для подражания, то я с вами полностью согласен.

– А как насчёт тех, кто отдал свои жизни ради того, чтобы жили вы? – раздаётся вопрос из аудитории Калифорнийского университета.

– Благодарю за вопрос, – говорит Кам в установившейся напряжённой тишине. – Угрызения совести по этому поводу подразумевали бы, что я чувствую себя виноватым в их разборке. Но это не так. Я на принимающем конце цепочки. И всё же – да, я сожалею об их утрате и поэтому считаю своим долгом дать им голос, выразить их надежды и мечты, предоставить им возможность проявить свои таланты. Разве не так мы выказываем своё уважение к тем, кто пришёл до нас?

После вопросов и ответов идёт заключительная часть презентации – музыка. Музыка Кама. Он выносит гитару и исполняет классическую пьесу. Он играет так безупречно, с таким чувством, что его игра зачастую вызывает стоячую овацию. Конечно, среди публики бывают и те, кто никогда не встаёт, но их мало, исчезающе мало.

– Осенью нам надо бы начать выступать перед аудиториями побольше, – заявляет он Роберте после одного особенно успешного представления.

– Уж не на стадионах ли? – вопрошает Роберта с кривой усмешкой. – Ты не рок-звезда, Кам.

Но у него своё мнение на этот счёт.

•••••••••••••••

ПИСЬМО РЕДАКТОРУ

Что касается вашей последней редакционной статьи «Камю Компри – олицетворённое противоречие», то, прошу прощения, я не вижу здесь никаких противоречий. Мне кажется, что газетчики, как обычно, подняли бурю в стакане воды. Я лично присутствовал на одной из презентаций м-ра Компри и нахожу его красноречивым, воспитанным и привлекательным. Он производит впечатление интеллигентного и скромного молодого человека – как раз такого я желал бы видеть в качестве друга моей дочери вместо всех тех шалопаев, которые обивают порог нашего дома.

В вашей статье содержится намёк, что составляющие м-ра Компри части были накоплены без согласия их владельцев; но тогда я хотел бы спросить: кто из разобранных, не считая предназначенных в жертву, даёт позволение на то, чтобы их разобрали? Здесь речь не о позволении. Здесь речь о социальной необходимости, каковой эта практика всегда и являлась. Так почему бы нам не воспользоваться наилучшими частями разобранных для создания высшего существа? Если бы я в мои молодые годы был предназначен для разборки, думаю, я чувствовал бы себя польщённым, узнав, что какой-то мой орган станет частью м-ра Компри.

«Граждане за прогресс» и в особенности д-р Роберта Грисволд заслуживают всяческих похвал за своё умение открывать новые перспективы и за самоотверженную работу по совершенствованию человеческой расы. Если даже самые закоренелые и неисправимые представители юношества могут служить материалом для таких достойных молодых людей, как м-р Компри, это поддерживает во мне надежду на лучшее будущее для всего человечества.

•••••••••••••••

При каждом конференц-зале имеется своя «зелёная комната» – недоступное для посторонних помещение, обставленное удобной мебелью. Здесь идущие на сцену могут собраться с мыслями, а вернувшиеся с неё – отдохнуть после лавины вопросов и света прожекторов. Роберта, как правило, после выступлений занята в фойе: обменивается приветствиями с большими людьми, завязывает знакомства и так далее, что делает Кама единоличным хозяином «зелёной комнаты», и он может выбирать себе компанию по своему вкусу. Его гости – почти всегда женского пола. Бесконечный поток Миранд.

– Поиграй нам, Кам, – просят они с такой мольбой в голосе, будто сама их жизнь зависит от его согласия. Или приглашают его на вечеринки, на которые, как ему известно, он прийти не сможет. Вместо этого Кам объявляет, что вечеринка – вот она, здесь и сейчас. Гостьи в восторге.

В настоящий момент, после успешной презентации в МТИ, Кам развлекает трёх таких девиц, жаждущих внимания «звезды» . Две сидят по обе стороны от него на уютном диване, в то время как третья, хихикая, ждёт своей очереди в кресле напротив – словно маленький ребёнок, ожидающий, когда можно будет усесться на колени Санта-Клаусу. По просьбе гостей Кам снял рубашку, чтобы продемонстрировать свои изумительные швы. Одна из девушек водит по ним пальцем, изучает различные тона кожи на его груди; другая, приникнув к боку Кама, кормит его засахаренным миндалём, сладким и хрустящим.

Наконец, заявляется Роберта. Собственно, Кам на это и рассчитывал.

– Ну вот, вечно ты портишь мне удовольствие! – весело говорит он.

Роберта неприязненно взирает на девиц.

– Вечеринка окончена, – холодно молвит она. – Юные леди, я думаю, у вас есть другие дела, поважнее.

– Вообще-то нет, – возражает та, что водит рукой по груди Кама. Смешливая девица в кресле снова хихикает.

– О, молю вас, Великий Инквизитор, – просит Кам, – посмотрите, какие милашки! Может, возьмём их с собой?

Теперь уже все три девушки хихикают, словно они слегка навеселе, но Кам знает – их опьяняет его присутствие.

Роберта не обращает внимания на его слова.

– Девочки, вас попросили уйти. Не вынуждайте меня звать охрану.

И словно по сигналу, в комнату входит охранник – с лицом виноватым, но решительным, готовый выставить визитёрш за порог несмотря на взятку, полученную от Кама за то, чтобы их впустить.

Девушки неохотно встают. Они дефилируют к выходу каждая в своей индивидуальной манере: одна – печатая шаг, вторая – небрежно, словно прогуливаясь, третья – семенящей походкой, не переставая хихикать. Охранник провожает их за дверь и закрывает её за собой. Теперь гневный взор Роберты направлен на Кама. Тот старается скрыть нахальную усмешку.

– Розги? Домашний арест? В постель без сладкого? – предлагает Кам.

Но Роберта не в том настроении.

– Ты так ведёшь себя с этими бедняжками, словно они лишь вещь, предмет для удовлетворения твоих желаний. Ты не должен так поступать.

– Обоюдоострый меч, – отвечает Кам. – Это они смотрят на меня как на предмет для удовлетворения собственных желаний. Я лишь плачу той же монетой.

Роберта стонет с досады.

– Ты хоть веришь в то, что говорил там, на сцене? Про «модель» ? Про образец для подражания?

Кам отводит взгляд. Публично он всегда высказывает то, во что верит Роберта, но верит ли он в это сам? Да, он сделан из лучших, из самых талантливых… но это всего лишь части, а разве по частям можно судить о целом? Больше всего ему хочется вообще не задаваться этим вопросом.

– Конечно, верю.

– В таком случае веди себя соответственно. – Она бросает ему рубашку. – Ты лучше, чем пытаешься себя выставить. Не делай этого.

– А если я вовсе не лучше? – вырывается у него. – Что если я всего-навсего девяносто девять склеенных вместе пубертатных похотей?

Роберта, не дрогнув, принимает вызов:

– Тогда можешь располосовать себя обратно на девяносто девять кусков. Дать нож?

– Лучше мачете, – говорит он. – Драматичнее.

Она вздыхает и качает головой.

– Если ты собираешься произвести хорошее впечатление на генерала Бодекера, то веди себя прилично!

– Ах да, генерал Бодекер…

Каму толком не известны ни этот человек, ни его намерения, но чего греха таить – он заинтригован. Кам понимает, что его бережно проведут через соответствующий тренинг прямиком в высший офицерский состав, словно он некий американский принц. Затем, как только он наденет новенький, с иголочки офицерский мундир с сияющими золотыми пуговицами и отутюженную сорочку, горькие голоса, утверждающие, что он, Камю Компри, не имеет права на существование, умолкнут. Никто не осмелится выказать ненависть к высокопоставленному офицеру морской пехоты. И у него наконец появится своё законное место в мире.

– Неважно, – говорит Кам. – Генерал не станет морочить себе голову моими маленькими личными развлечениями.

– Я бы на твоём месте не была так уверена, – одёргивает его Роберта. – Тебе следует быть более привередливым в выборе круга общения. Надевай рубашку. Лимузин ждёт.

•••••••••••••••

РЕКЛАМА

Сколько раз вы начинали новую тренировочную программу и бросали всего лишь через несколько дней? Наша повседневная жизнь так полна забот, что нам зачастую некогда поддерживать физическую форму старыми проверенными способами. Что ж, если тренажёры вам не по зубам, у нас есть ответ! Зачем проводить бесконечные часы в монотонных тренировках, если можно получить совершенное тело с помощью пересадки мускулов Sculptura®?

С использованием передовой бесшрамовой технологии Sculptura®любая ваша мышечная группа будет заново наполнена здоровой, сильной мышечной массой. Результат гарантирован, в противном случае вы получите деньги обратно!* Вы могли бы тренироваться долгие годы и так и не достичь того, что мы можем дать вам всего за один день!

Не желаете выглядеть хлюпиком? Станьте бёфом со Sculptura®!

* Поддержание формы гарантировано только на один месяц после процедуры. Мускулы атрофируются, если их не тренировать.

•••••••••••••••

На высоте в тридцать шесть тысяч футов Кам резко просыпается. Что это – он у зубного врача? Но нет, просто он заснул, не успев полностью привести кресло в горизонтальное положение.

Этот роскошный частный самолёт «Граждане за прогресс» предоставили им с Робертой на время турне. Роберта спит в кресле позади Кама; её дыхание ровно и размеренно, как вся её жизнь. Здесь имеется и консьерж – так в этом частном самолёте именуется бортпроводник – но сейчас он тоже спит. Время – 3:13, хотя и неизвестно, в каком они часовом поясе.

Кам пытается восстановить в памяти свои сны, чтобы проанализировать их, но ничего не выходит. Его сны всегда смутны и хаотичны. Правда, он не знает, каковы они у нормальных людей, так что не может сравнивать. Его сны – это мучительные обрывки никуда не ведущих воспоминаний, потому что их начала и их концы существуют в других головах, живут другими жизнями. Единственное чистое и последовательное воспоминание – это память о разборке. Оно снится ему слишком часто. И не одно, а многие. Эпизоды и фрагменты десятков операций сплавляются в одно незабываемо мучительное целое.

Обычно после этих кошмаров он просыпается с криком. Не от боли – разборка, согласно закону, безболезненна. Но есть вещи куда хуже физического страдания. Кам вопит от ужаса, от беспомощности, ощущаемой каждым из этих ребят, когда они видят, как приближаются хирурги, чувствуют, как части их тела сначала зудят, а потом немеют, наблюдают боковым зрением, как медицинские криостаты уносят прочь… Все органы чувств постепенно отключаются, воспоминания испаряются, и наконец, с молчаливым криком безнадёжного протеста каждый из разбираемых уносится в небытие.

В этих снах присутствует Роберта, потому что она была при каждой процедуре – единственный в операционной человек, не носящий хирургической маски. «Чтобы ты мог видеть меня, слышать и узнать, когда все части будут объединены», – шептала она ему; но она не подозревала, насколько страшным будет это узнавание. Роберта – часть всего этого ужаса. Она – творец безнадёжности.

Кам научился сдерживаться и не кричать во сне, хранить свой вопль глубоко внутри, научился вытаскивать себя из прогорклого супа своих кошмаров в живой, светлый мир, в котором он – это он, а не разрозненные фрагменты его «внутреннего сообщества» .

Сейчас он один. Да, вокруг него есть люди, но в приватном самолёте, летящем сквозь ледяное ночное небо, Кам чувствует, что он один посреди вселенной. Именно в такие моменты глубокого одиночества его одолевают вопросы, заданные ему суровыми судьями в учёных аудиториях, потому что эти вопросы – его собственные.

Вправду ли я живое существо? Да и существую ли вообще?

Несомненно, как органическая материя он существует, но вот разумное ли он создание? Кто он или что? В его жизни бывают моменты – и не так уж редко – когда он попросту не знает. И если в конце ему, как и всем прочим, нужно будет предстать перед высшим судией – не вернутся ли компоненты, составляющие его «внутреннее сообщество», к своим истинным хозяевам, оставив пустоту там, где когда-то находился он, Кам?

Он сжимает кулаки. Ему хочется крикнуть: «Я есть! Я существую!» Но он предусмотрительно скрывает свои сомнения от Роберты. Пусть она лучше думает, что его его слабости ограничиваются юношеской похотью.

Гнев – вот что одолевает Кама, когда он остаётся наедине с самим собой. Гнев на то, что, возможно, подстрекатели среди публики правы, и он, Кам, может быть, всего лишь этакий медицинский курьёз. Фокус, проделанный при помощи скальпеля. Пустая оболочка, имитирующая жизнь.

В такие тёмные нигилистические моменты, когда, кажется, сама вселенная отторгает его, как в былые времена человеческие тела отторгали чужие органы, Кам думает о Рисе.

Риса… Это имя врывается в его мысли, и он борется с желанием отключить мозг. Риса не презирала его. То есть, в начале да, но потом она узнала его лучше и разглядела в нём индивидуальность, а не просто сумму частей. Под конец она даже стала испытывать к нему нечто вроде тёплого чувства.

Будучи с Рисой, Кам чувствовал себя настоящим. Он чувствовал себя чем-то большим, чем просто лоскутным одеялом, сотканным наукой и гордыней.

Он осознаёт, как сильно любит её – и боль, причиняемая желанием и тоской, ясно даёт ему понять, что он живой. Он есть. Ибо как мог бы он испытывать такую муку, если бы у него не было души?

И всё же ему кажется, что Риса, покинув его, забрала его душу с собой.

«Знаешь ли ты, Риса, какое это страшное чувство? – хочется ему спросить. – Знаешь ли ты, каково это – быть обделённым душой? Разве не это ты ощущала, когда твой драгоценный Коннор погиб в «Хэппи Джеке» ? »

Кам не сомневается, что смог бы заполнить собой образовавшуюся в ней пустоту, если бы только Риса любила его достаточно, чтобы позволить ему это. Вот тогда Кам стал бы целым.

Самолёт потряхивает лёгкая турбуленция – это, собственно, не так опасно, как кажется. Кам слышит: Роберта шевелится, а затем снова проваливается в глубины сна. Женщина и не догадывается, что он водит её за нос. Она, такая умная, такая проницательная – и такая слепая.

Кам понимает – она разглядит любую фальшь, поэтому его ложь заключена в солидную оболочку правды, словно миндаль, покрытый карамелью.

Да, это правда – Каму импонирует внимание прелестных девушек, которые не в силах сопротивляться его уникальной силе притяжения. Да, это тоже правда: в моменты наивысшего подъёма Кам упивается собственным существованием; для него это как амброзия, пьянящий букет которой создан из множества разобранных ради него людей. Он научился вызывать в себе это чувство и нежиться в нём, словно в ванне, в любой момент, когда захочется. Это и есть оболочка, скрывающая истину, которая известна только Каму и которой он ни с кем не делится:

«Я ничто без Рисы» .

Он будет играть роль избалованной звезды; пусть Роберта думает, что гедонизм – его истинная натура. И сам он станет наслаждаться этой ролью в достаточной степени, чтобы внушить Роберте мысль, будто его бесстыдство и чрезмерная чувственность – это всё, о чём ей следует волноваться.

Самолёт начинает снижение к очередному пункту их турне. Опять говорильня. Опять Миранды. Приятный способ времяпрепровождения. Кам улыбается, вспоминая тайную клятву, которую дал себе самому. Если Риса больше всего на свете жаждет нанести поражение «Гражданам за прогресс», то он, Кам, сделает это ради неё. Он намерен не только свергнуть Роберту; он вклинится в самую сердцевину отлаженного механизма «Граждан за прогресс» и застопорит его. И Риса узнает, что это сделал он, Кам.

Вот тогда она полюбит его, воздаст сторицей за его любовь к ней. И вернёт Каму его душу.

14. Менеджер

Все места на кемпинге «Секвойная гора» на этот сезон распроданы.

Менеджеру бы радоваться, а у него, наоборот, душа не на месте. Потому что её привычное место – в его кошельке.

Значительная часть территории кемпинга занята летним лагерем «Красная утка» для ребят из неблагополучных семей. От ярко-красных футболок в глазах рябит.

Накануне того дня, когда отряд согласно договорённости должен покинуть кемпинг, управляющий заявляется в лагерь, в самую гущу подростков, на вид действительно весьма неблагополучных. Здесь их толчётся по крайней мере целая сотня. Они слегка беспокоятся при виде гостя, но потом быстро возвращаются к своим делам. Ребята – как все ребята на каникулах: бросают мячи, лазят по деревьям и прочее; но в глазах у них таится страх, а в действиях сквозят неуверенность и насторожённость. Вот это – подлинное, а яркие красные футболки – лишь видимость, маскировка.

– Прошу прощения. Кто у вас начальник?

Могучая девица, которая в предыдущей жизни наверняка была вышибалой, выступает вперёд.

– Он занят. Можете говорить со мной.

– Я буду говорить только с вашим начальником, – упирается менеджер. – Причём с глазу на глаз.

– С глазу на глаз? Здесь? Забейте! – ощеряется богатырша. – Мы тут все свои. – Она с независимым видом складывает руки на груди. – Я передам шефу, что вы заходили.

– Я подожду.

Из-за спины богатырши раздаётся:

– Ладно, Бэм. Я с ним поговорю.

Из толпы ребят выходит подросток – ему никак не больше шестнадцати. Невысокий, но крепкий, коренастый. Волосы рыжие с отросшими тёмными корнями. На парне, так же как и на великанше, красная тенниска с эмблемой – так члены штаба выделяют себя среди прочих обитателей лагеря. На одной руке – кожаная перчатка. Как бы там ни было, выглядит он достойным молодым человеком. Правда, внешность часто бывает обманчива.

Он жестом приглашает менеджера с собой:

– Пойдёмте.

Оба покидают поляну и идут через лес по тропинке, вьющейся среди секвой. Огромные древние деревья не перестают чаровать управляющего – это одна из причин, по которой он взялся за эту работу, хотя платят здесь немного. Но сегодня, он уверен, ему кое-что перепадёт.

Тропа известна ему вдоль и поперёк; менеджер доходит до границы соседнего участка, не принадлежащего «Красной утке», и останавливается. Здесь расположилось обширное семейство с кучей детишек в памперсах. Вот и хорошо, думает менеджер, пусть рядом будут люди; потому что, как он подозревает, с этим молодым человеком углубляться далеко в лес не стоит.

– Если вы беспокоитесь, как бы мы не захламили ваш кемпинг, – говорит парень, – не волнуйтесь. Обещаю – мы всё приберём.

– Напомни, как тебя зовут? – спрашивает управляющий.

Парень ухмыляется:

– Энсон. – Ухмылка такая широкая и наглая, что сразу становится ясно – имя фальшивое.

– А ты не слишком молод для начальника, а?

– Не судите по внешности, – парирует собеседник. – Я потому и получил работу, что выгляжу их ровесником.

– Понятно. – Управляющий переводит взгляд на левую руку парня. – А почему у тебя перчатка?

Парень поднимает руку.

– А в чём дело? Луи Вьюттон не в вашем вкусе?

Управляющий замечает, что пальцы на этой руке не двигаются.

– Ничего не имею против. Просто выглядит немного странно для вылазки на природу.

Парень опускает руку.

– Я человек занятой, мистер Проктор. Ведь вас так зовут – Проктор? Марк Проктор?

Менеджер в замешательстве – откуда этому парню известно его имя? Большинство тех, кто снимает участки на кемпинге «Секвойная гора» , зачастую даже не подозревают о его, Проктора, существовании, уже не говоря о том, чтобы знать, как его зовут.

– Если вы беспокоитесь о плате, – продолжает молодой человек, – то мы уже внесли полную цену вперёд, причём наличкой. Полагаю, в этом смысле мы лучше большинства ваших постояльцев.

Менеджер решает перейти к сути, потому что начинает подозревать: чем дольше тянуть, тем больше вероятность того, что этот скользкий парень сорвётся с крючка.

– Да, знаю, знаю. Но возникла одна проблемка, понимаешь: я тут кое-что подразузнал. Никакого такого отряда «Красная утка» нет. Ни в этом штате, ни в любом другом.

– Должно быть, – снисходительно цедит парень, – вы не в том месте смотрели.

Но Марка Проктора не проведёшь.

– Я сказал, никакого такого лагеря «Красная утка» не существует. Зато в газетах полно репортажей о банде беглецов. Один из них – убийца полицейского. Зовут Мейсон Майкл Старки. Фотка ну очень похожа на тебя, Энсон. Только волосы не рыжие, само собой.

Парень продолжает улыбаться.

– Чем могу служить, мистер Проктор?

Проктор чувствует – он сейчас у руля. Взял этого Старки за жабры. Вот теперь его очередь разговаривать в снисходительном, издевательском тоне:

– Я бы пренебрёг своей гражданской ответственностью, если бы не заявил властям о тебе и твоей маленькой компании.

– Но вы пока ещё этого не сделали.

Проктор глубоко вздыхает.

– Думаю, меня можно переубедить.

Он понятия не имеет, сколько у этих детишек денег и откуда они, но одно ясно: в средствах они не нуждаются. Так почему бы ему, Проктору, не облегчить слегка их карманы?

– Хорошо, – произносит Старки. – Попробую вас переубедить.

Он засовывает руку в карман, но вместо бумажника выуживает оттуда фотографию. Он ловко вертит её между пальцами не затянутой в перчатку руки – ни дать ни взять как фокусник с игральной картой.

Это фотография девочки-подростка, дочери Проктора во время занятия аэробикой. Похоже, снимали недавно, через окно её спальни.

– Её зовут Виктория, – говорит Старки, – но все называют её Вики – правильно? Симпатичная девочка. Надеюсь, что с ней не случится ничего плохого.

– Ты мне угрожаешь?

– Нет, что вы. – Одно неуловимое движение пальцами – и снимок исчезает прямо на глазах у Проктора. – Нам также известно, в какой колледж ходит ваш сын. Он получил стипендию как отличный пловец, потому что откуда же у вас деньги на Стэнфорд, так? Печально, но случается, что даже лучшие пловцы тонут. Становятся слишком самоуверенными, по моему разумению.

Старки умолкает, только притворно приятная улыбка играет на его губах. Откуда-то из вышины доносится насмешливый птичий крик; на соседнем участке раздаётся рёв малыша – такое впечатление, будто тот оплакивает утрату Проктором своего достоинства.

– Чего тебе надо? – холодно спрашивает Проктор.

Продолжая тепло улыбаться, Старки обнимает управляющего за плечи и ведёт той же тропой обратно.

– Всё, чего мне надо – это чтобы вы не доносили на нас. До тех пор, пока вы держите рот на замке – и сейчас, и позже, когда мы уйдём – я лично гарантирую, что ваша счастливая семья останется такой же счастливой, как и раньше.

Проктор сглатывает, понимая, что недавнее чувство власти было лишь иллюзией.

– Так что, договорились? – спрашивает Старки. Он протягивает для пожатия руку в перчатке, и Проктор хватает её и рьяно пожимает. Старки кривится от боли, но даже эта гримаса – свидетельство его силы, а не слабости.

– Как вы сказали, вы внесли полную плату вперёд, – говорит Проктор. – На данный момент больше ничего не требуется. Это великая честь принимать у себя отряд «Красная утка», и я надеюсь видеть вас здесь следующим летом.

Хотя оба прекрасно понимают: чего-чего, а этого ему вовсе не хочется.

Проктор уходит на подламывающихся ногах. Через пару секунд он кое-что обнаруживает: фотография дочери, растворившаяся между пальцами Старки, неведомым образом материализовалась в кармане менеджера. Он смотрит на снимок, и на глаза его наворачиваются слёзы. Он испытывает не гнев, а скорее благодарность. Благодарность за то, что оказался не окончательным дураком и не навлёк беды на своих детей.

15. Старки

– Не дёргайся, – говорит Бэм. – Попадёт в глаза – света белого не взвидишь.

На лагерь опустилась темнота. Старки сидит на раскладном стуле, голова его откинута назад. Один парнишка держит ведро с водой, у другого наготове полотенце. Бэм в резиновых перчатках наносит на волосы Старки резко пахнущую смесь, втирает её в кожу головы. Ещё четверо подростков подсвечивают ей карманными фонариками.

– Нет, ты только можешь себе это представить? – говорит Старки, закрывая глаза. – Мужик пытался нас шантажировать!

– Жаль, не видела его морды, когда ты вломил ему тем же самым по тому же месту.

– Классика жанра. И, кстати, это доказывает, что мы не зря тратим время на меры предосторожности.

– Дживану нужно медаль дать, – подаёт голос один из «фонариков» .

– Но снимок-то Уитни делала, – возражает пацан с ведром.

– Зато Дживан всё это придумал!

– Эй! – прикрикивает Старки. – Вас никто не спрашивал.

Вообще-то назначить Дживана начальником информационного отдела решил сам Старки. Дживан – сообразительный парнишка, умеет управляться с компьютерами и продумывать ходы наперёд. Да, это идея Дживана – собирать информацию о людях, с которыми подкидышам приходится иметь дело, но как использовать эти данные, решает исключительно Старки. В случае с Проктором отвечать шантажом на шантаж было правильной стратегией; мужик спёкся, на что Старки и рассчитывал. Лёгкого намёка на то, что его деткам может не поздоровиться, оказалось достаточно.

Невероятно. Старки никогда не устанет удивляться тому, что общество готово на всё ради защиты детей, которых любит, и, нимало не смущаясь, выбраковывает тех, которые ему не нравятся.

– Ну и куда мы теперь? – спрашивает пацан с полотенцем.

Старки приоткрывает один глаз – другой уже начало слегка жечь.

– Не твоего ума дело. Вот попадём туда – сам увидишь. Будучи лидером «Клуба подкидышей», Старки научился искусству придерживать информацию. В отличие от Коннора, который в бытность свою начальником Кладбища ничего ни от кого не скрывал, Старки выдаёт сведения по капельке и только тогда, когда это абсолютно необходимо.

С того момента, когда их самолёт упал в Солтон-Си почти три недели назад, «Клубу подкидышей» приходилось несладко. Во всяком случае, в начале. В первые дни они прятались в горах над Солтон-Си, забиваясь в гроты и расщелины, чтобы их не заметили с разведывательных самолётов. Старки понимал, что их будут искать, а это значило, что нужно убираться от озера, да подальше. Но путешествовать они могли только по ночам и только пешком.

Он не продумал заранее, как обеспечить своим подкидышам еду, крышу над головой и медикаменты для пострадавших при крушении. Вот и пришлось грабить придорожные магазины, что выдавало властям их местонахождение.

Для Старки это стало испытанием огнём, но он прошёл сквозь пламя, и благодаря ему все подкидыши остались в живых и никто не был схвачен. Он держал своих подопечных в железном кулаке – единственном, поскольку другой был размозжён. Эта его пострадавшая рука, словно почётная боевая рана, о которой слагают легенды, обеспечила ему ещё большее уважение со стороны подкидышей; ведь человек, способный ради их спасения изуродовать собственную руку, способен на что угодно.

В Палм-Спрингз они набрели на отель, предназначенный на снос, но пока ещё целый, и тут фортуна начала поворачиваться к ним лицом. В этом забытом, стоящем особняком здании можно было прятаться долго, что дало им время на разработку плана выживания, куда более эффективного, чем грабёж придорожных магазинов.

Старки организовывал вылазки маленькими группами, выбирая для них ребят с более-менее невинной внешностью. Они крали одежду из прачечных самообслуживания и продукты прямо с грузовых эстакад супермаркетов.

Подкидыши прожили там почти неделю, пока их не заметили местные подростки.

– Я тоже подкидыш, – сообщил один из них. – Клянёмся, мы на вас не наябедничаем!

Но Старки никогда не доверял детям из любящих семей. Особенное отвращение он питает к подидышам, которых приёмные родители любят, словно свою собственную плоть и кровь. Старки известна базовая статистика: 99 процентов детей-подкидышей воспитываются в любящих семьях, где мысль о разборке не допускается в принципе. Но когда ты оказываешься в злополучном 1 проценте и окружён такими же никому не нужными бедолагами, эти любящие семьи кажутся чем-то далёким и нереальным.

И вот тогда Дживана посетила гениальная идея. Он влез в банковские счета приёмных родителей подкидышей из их отряда – многие ребята либо знали пароли, либо могли их угадать. Операция прошла блестяще: всего несколько щелчков по клавиатуре – и подкидыши обзавелись кругленькой суммой в 17 000 долларов, помещённой на какой-то офшорный счёт. А зайти на этот счёт было проще простого – с помощью поддельной пластиковой карточки.

– Кто-то где-то, конечно, примется тянуть за ниточку, – растолковывал Дживан Старки. – Но в конечном итоге она приведёт не к нам. Она приведёт к Рэймонду Харвуду.

– Кто такой Рэймонд Харвуд? – спросил Старки.

– Гад, который мне в школе проходу не давал.

Старки расхохотался.

– Дживан, тебе кто-нибудь говорил, что ты – криминальный талант?

Дживану, похоже, похвала пришлась не совсем по вкусу.

– Ну, вообще-то мне говорили, что я талант…

Старки часто задаётся вопросом, почему родители Дживана отправили на разборку такого умного и способного мальчика. Но у разобранных есть неписаное правило – не лезть с расспросами.

Деньги дали подкидышам относительную свободу, ведь с деньгами можно устроить свои дела на более-менее законных основаниях. Всё, чего им надо было – это прикрытие, иллюзия, достаточно правдоподобная, чтобы никто не стал к ним подкапываться. Уж что-что, а искусством создавать иллюзии Старки, будучи фокусником, владеет неплохо. Отвести внимание – вот что главное. Любой иллюзионист знает: глаза публики всегда следят за движущейся рукой и зрители будут верить тому, что видят, до тех пор, пока не станет поздно. Вот так и родилась идея «подсадной утки» в виде летнего детского отряда.

Всего-то и понадобилось, что заказать 130 футболок с символикой отряда, несколько теннисок с надписью «штаб» и соответствующие головные уборы для довершения образа. Отряд «Красная утка» мог теперь путешествовать на поездах или даже на чартерных автобусах, потому что иллюзия основывается на образе, создающемся в умах зрителей. А зрители видели теперь детский отряд, выехавший на природу, чтобы разбить лагерь. Он ни у кого не вызывал ни малейших подозрений. Более того, в ситуации была своя ирония: чем буйнее и шумнее они себя вели, тем солиднее становилась иллюзия. Даже когда народ смотрел репортаж о банде беглецов, отряд «Красная утка» мог бы пройти в непосредственной близости, горланя и кривляясь, и никто, даже блюстители порядка, и глазом бы не моргнул. Потому что спрятанного на виду никто не замечает.

Первым пунктом на повестке дня было убраться из южной Калифорнии туда, где власти не станут их искать. Пустыня надоела Старки до чёртиков, поэтому он решил податься на более зелёные и пышные пастбища. Отряд проехал на поезде до Монтерея, где и разбил свой первый лагерь, а потом отправился дальше на север, зарезервировав место для стоянки на кемпинге «Секвойная гора». До сегодняшнего дня всё шло как по маслу, да и нынешний кризис был преодолён без особых затруднений.

Бэм смывает обесцвечивающее средство с головы Старки, пацан с полотенцем спешит осушить ему волосы.

– Так что – если управляющий донесёт на нас, ты действительно возьмёшь в оборот его детей? – спрашивает Бэм.

Старки раздражается: не следовало бы ей задавать такой вопрос в присутствии «фонариков», «полотенца» и «ведра с водой» .

– Не донесёт, – говорит он, встряхивая волосами.

– Ну а если?

Старки поворачивается к пацану с полотенцем – тот малолетка и из кожи вон лезет, чтобы заслужить внимание начальства.

– Что я всегда говорю?

Пацан судорожно сглатывает:

– Э… дым и зеркала?

– Точно! Всё это дым и зеркала.

Этот ответ настолько туманен и уклончив, что его и ответом-то считать нельзя, но другого Бэм не дождётся. Исполнит ли он, Старки, свою угрозу? Хотя он предпочитает вообще не думать об этом, но если придётся, он сделает всё необходимое ради защиты своих подкидышей. Даже если это означает навредить другим детям.

– Кстати, если уж заговорили о зеркалах, – говорит Бэм, – взгляни-ка на себя.

Она протягивает ему зеркало, содранное с дверцы чьего-то автомобиля.

Чтобы рассмотреть себя как следует, Старки двигает зеркало туда-сюда.

– Мне нравится, – заключает он.

– Ты теперь платиновый блондин, – поясняет Бэм. – А что, тебе идёт. Прямо покоритель женских сердец.

– Зато взрослые не доверяют таким типам, – возражает Старки. – Обрезай. Чтобы коротко и аккуратно. Я должен выглядеть как орёл-скаут[16].

– Ну, Старки, орлом-скаутом тебе точно не бывать, – усмехается Бэм, и кое-кто из ребят тоже прыскает. Если честно, Старки задет, хоть и не показывает этого. Он и фокусами-то занялся в своё время, потому что это повышало его бойскаутский статус. Удивительно, как иногда поворачивается жизнь.

– Приступай, Бэмби, – говорит он. Девчонка хмурится; Старки как раз на это и рассчитывал. Остальные ребята помалкивают, зная, что Бэм не спустит, если они засмеются, услышав её полное имя.

Бэм принимается стричь его, и по окончании процесса Старки приобретает вид славного малого, своего в доску. Это если он улыбается. А если нет, то смахивает на члена гитлерюгенда. Кожа на голове ещё покалывает от красителя, но это ничего, даже приятно.

– Ты знаешь, я тут не единственный, кому не помешало бы сменить облик, – говорит он своей заместительнице, когда остальные ребята покидают сцену.

Она хохочет:

– Как же! Чтобы кто-то притронулся к моей голове – да ни в жизнь!

Волосы у Бэм совсем короткие – так с ними легче управляться. Одевается она как парень, но это потому, что не желает выглядеть кисейной барышней. Один-единственный раз она подкатила к Старки, но получила от ворот поворот. Другая на её месте, скорее всего, устыдилась бы и чувствовала бы себя в присутствии Старки неловко, но Бэм приняла удар не дрогнув и вела себя как ни в чём не бывало.

Да даже если бы она и нравилась Старки, он не стал бы поддаваться влечению. В сложившихся обстоятельствах отношения не продлятся долго; а это значит, что в случае чего ко всем трудностям их полудикой жизни добавятся ещё и осложнения с его первой помощницей. Нет, Старки не настолько глуп. Что касается других девушек, то он может выбрать любую – таково преимущество его положения; однако он знает, что должен быть осторожен. Он одинаково улыбается и заглядывает в глаза всем девушкам, да и не только им – также и парням, которые, судя по всему, проявляют к нему соответствующий интерес. Это необходимые элементы тонкого управления людьми. Внушай им мысль, что каждый из них особенный; что он или она – не просто лицо в толпе. Знаки внимания сами по себе крохотные – а значение они имеют огромное. Иллюзия надежды в сочетании с дозой естественной почтительной боязни держат его подкидышей в узде.

– Я имею в виду не твой личный облик, Бэм, – поясняет Старки, – а наш общий. Этот тип сумел докопаться, кто мы. Ради нашей безопасности мы больше не можем оставаться «Красной уткой» .

– Мы можем назваться школой. Тогда мы не только до конца лета продержимся, но и начало учебного года не станет помехой.

– Отличная идея. Учреждаем частную школу. Что-то этакое эксклюзивное. – Старки перебирает в уме все известные ему виды водяных птиц. – Назовём-ка себя… Академия «Пеликан» .

– Здорово! Символично.

– Пусть эта девочка-художница, как её там, создаст новый дизайн для одежды. Но ничего такого яркого, как для «Утки». Цвета академии «Пеликан» – бежевый и зелёный.

– Можно я придумаю нашей школе легенду?

– Валяй.

Прятаться на виду у всех, чуть ли не размахивая красным флагом банды беглецов – это тактика хитрая, тут важно не переступить черту; и Старки отлично умеет держаться на тонкой грани, словно умелый канатоходец.

– Легенда должна звучать достаточно правдоподобно, чтобы одурачить инспекторов, если что, – говорит он.

– Инспекция по делам несовршеннолетних – сборище идиотов.

– Ничего подобного, – возражает Старки. – Если недооценить противника, то можно очень быстро угодить к нему в лапы. Инспекторы очень даже умны, значит, мы должны быть умнее. А когда мы нанесём удар, то он будет таким, что они нескоро опомнятся.

С момента их трагически закончившегося полёта они не освободили ни одного подкидыша. Ещё живя на Кладбище, Старки спас от разборки нескольких подкидышей, однако все списки с именами обречённых ребят остались у Коннора. Без этих списков Старки не знает, кого нужно спасать. Но он находит выход из положения. Выручать подкидышей по одному и в качестве предупреждения для других жечь их дома – это, конечно, правильно и благородно, но Старки знает – существуют более эффективные методы борьбы.

В своём кармане он держит рекламный проспект одного заготовительного лагеря. Как всякий подобный проспект, он пестрит буколическими пейзжами и портретами обитателей лагеря – если и не счастливых, то, по крайней мере, примирившихся со своей судьбой.

«Щемящее и прекрасное путешествие, от которого зависят жизни многих людей!» – провозглашает брошюра.

– Что, Старки, жизнь надоела? – интересуется Бэм, застав его за разглядыванием проспекта тем же вечером. – Неужто собираешься на разборку?

Он пропускает мимо ушей её подначку.

– Этот лагерь находится в Неваде, к северу от Рино, – поясняет он. – В Неваде самая ленивая молодёжная Инспекция в стране. К тому же там очень много подкидышей, ждущих разборки. Обрати внимание: в этом заготовительном лагере не хватает хирургов, они не успевают оперировать.

Он одаривает её улыбкой «парня, своего в доску» . Хватит уже держать планы при себе, пора начинать сеять семена великих свершений. Пусть Бэм узнает первой.

– Мы больше не станем возиться с каждым домом и подкидышем по отдельности, – гордо сообщает он ей. – Освободим целый заготовительный лагерь – одним махом.

И помоги Бог любому, кто окажется на его, Старки, пути.

16. Риса

•••••••••••••••

СЮЖЕТ ИЗ ВЫПУСКА НОВОСТЕЙ

Сегодняшний выпуск «Новостей искусства» посвящён эпатажным работам Паулу Рибейру, бразильского скульптора, использующего весьма необычный материал. Взгляните на эти снимки: его произведения потрясают, интригуют и выводят из равновесия. Сам себя он называет «художником жизни», потому что каждая его работа складывается из частей тела, отданного на разборку.

Нам удалось взять у Рибейру интервью во время его недавней выставки в Нью-Йорке. Он сказал:

«То, что я делаю, вовсе не так уж необычно. В Европе полно соборов, в отделке которых использованы человеческие кости; в начале двадцать первого века такие художники, как Эндрю Красноу и Гюнтер фон Хагенс работали с человеческой плотью. Я просто сделал следующий логический шаг. Надеюсь не только дать толчок для вдохновения, но и спровоцировать поклонников изобразительного искусства, ввергнуть их в состояние эстетического шока. Я использую части тел разобранных, чтобы выразить свой протест против разборки».

На одной из этих фотографий изображена, по мнению Рибейру, лучшая его работа – ужасающая и одновременно интригующая. Этот действующий музыкальный инструмент, которому художник дал название «Органический орган», принадлежит в настоящее время частному собранию.

«Очень жаль, что моя самая выдающаяся работа находится в частном владении. Я хотел, чтобы её слышал и видел весь мир. Но, как и со многими разобранными, этому не суждено сбыться», – говорит Рибейру.

•••••••••••••••

Риса видит во сне застывшие каменные лица. Бледные и измождённые, осуждающие и бездушные, они взирают на неё, но на этот раз не издалёка – они совсем близко, протяни руку – и коснёшься. Но протягивать Рисе нечего – рук у неё нет. Она сидит за роялем, а лица ждут сонату, которая никогда не будет исполнена; и только сейчас Риса осознаёт, что эти головы так тесно сдвинуты вместе, что у них просто не может быть тел. Одни головы, выстроенные бесконечными рядами; их столько, что не сосчитать. Риса в ужасе, но ей не под силу отвести взгляд.

Риса плывёт между сном и явью. Ей кажется, что она спит с открытыми глазами. Её взгляд падает на экран телевизора: там улыбающаяся женщина объясняется в любви чистящему средству для туалета. Реклама.

Риса лежит в удобной кровати в уютной комнате. Она никогда не бывала здесь раньше, и это хорошо, потому что куда бы она ни попала, хуже, чем те места, где ей довелось провести последнее время, быть просто не может.

Неподалёку сидит долговязый паренёк цвета умбры – как раз в этот момент он отвлекается от телевизора и смотрит на девушку. Риса не встречала его прежде, но лицо юноши ей знакомо – она видела его в рекламных объявлениях, гораздо более серьёзных, чем то, что демонстрируется сейчас.

– Как выяснилось, ты и вправду та, за кого себя выдаёшь, – произносит он, заметив, что Риса проснулась. – А то я тут думал, что какой-то идиотке взбрело в голову над нами пошутить.

В реальности он выглядит старше, чем в рекламах. Но, может, у него просто вид такой, усталый. Ему лет восемнадцать – её ровесник.

– Для тебя две новости, хорошая и плохая, – сообщает парень. – Хорошая: жить будешь. Плохая: у тебя воспаление на запястье от той ловушки.

На правом запястье Рисы пурпурного цвета отёк. Неужели она потеряет кисть? Наверно, вот почему ей снилось, что у неё нет рук. На ум девушке сразу приходит рука Коннора, вернее, рука Роланда, подшитая к телу Коннора.

– Только попробуй пересадить мне чужую руку! – грозит Риса. – Так залеплю в башку – на всю жизнь запомнишь!

Паренёк смеётся и указывает на свой правый висок, где виден тончайший шов:

– Да мне, вообще-то, уже залепили в башку, так что спасибо, не надо!

Риса смотрит на другую свою руку – на ней тоже повязка. Она в недоумении, почему.

– Ещё мы проверили тебя на бешенство. Кто это тебя цапнул – собака?

Ах да, точно. Теперь она вспоминает.

– Койот.

– М-да, тот ещё друг человека.

В убранстве комнаты множество блестящих деталей. На стене зеркало в золочёной раме. Люстра – сплошь мерцающие подвески. Всё вокруг сияет и искрится. Блестяшки. Огромное множество блестяшек.

– Где это мы? – спрашивает Риса. – В Лас-Вегасе?

– Почти. В Небраске. – И он снова смеётся.

Риса закрывает глаза и пытается восстановить в памяти цепочку событий, приведших её сюда.

После её звонка в хлеву появилось двое мужчин. Койоты к тому моменту уже убрались. Находясь в полубессознательном состоянии, Риса не запомнила подробностей. Незнакомцы заговорили с ней, но их вопросы и её ответы ускользнули из памяти. Ей дали воды, и её вывернуло. Тогда её покормили тёплым супом из термоса, и на этот раз Рисе удалось удержать его в себе. Затем её посадили на заднее сиденье комфортабельного автомобиля и увезли. Придётся бедным койотам искать следующий обед где-то в другом месте. Один из мужчин сел сзади, бережно приобнял девушку и что-то тихо, успокаивающе говорил ей. Риса не знала, кто эти люди, но доверилась им.

– У нас тут есть пара лёгких с присобаченным к ним врачом – если ты догоняешь, о чём я, – произносит темнокожий юноша. – Он говорит, с твоей рукой не всё так плохо, как кажется, но ты можешь потерять один-два пальца. Ерунда, зато маникюр дешевле будет.

Риса смеётся. Она в жизни не делала себе маникюр, однако мысль о «попальцевой» плате за маникюр кажется ей забавной. «Чёрный юмор», что называется.

– Я слышал, ты офигенно уела этого пирата.

Риса приподнимается на локте.

– Я только вывела его из строя. Уели его койоты.

– Вот ведь сукины дети, – усмехается он и протягивает ей ладонь: – Сайрус Финч. Но все зовут меня СайФай.

– Я знаю, кто ты, – говорит Риса, неловко пожимая его кисть левой рукой.

И вдруг лицо юноши неуловимо меняется, да и голос тоже звучит чуть по-другому – резче и даже несколько враждебно:

– Ну да, знает она меня! Нечего прикидываться!

Риса, слегка сбитая с толку, собирается извиниться, но СайФай выставляет перед собой ладонь:

– Не обращай внимания, это Тайлер. Он такой – заводится с полуоборота, чуть что – сразу из себя выходит; а выходить-то ему и не с руки, потому как он и без того уже был, да весь вышел.

Риса ничего не понимает из сказанного, но сам говор СайФая, нарочито просторечный, действует на неё успокаивающе. Девушка невольно улыбается:

– Ты всегда так разговариваешь?

– Когда я – это я, а не он, то да, – пожимает плечами СайФай. – Я предпочитаю говорить так, как предпочитаю. Мой говор – дань уважения моему наследию. Так говорили тогда, когда нас называли «чёрными» , а не «цвета умбры» .

То немногое, что Рисе известно о Сайрусе Финче (кроме телевизионной рекламы), она почерпнула из его выступления в Конгрессе на дебатах, где обсуждался законопроект о снижении возраста разборки с восемнадцати до семнадцати лет. На принятие нового закона, Параграфа-17, оказало огромное влияние его свидетельство, вернее душераздирающий рассказ Тайлера Уокера о собственной разборке. То есть не самого Тайлера, а его части, вживлённой в мозг Сайруса.

– Знаешь, а я здорово обалдел, когда ты позвонила, – говорит СайФай Рисе. – Большие шишки из Сопротивления обычно с нами и разговаривать не хотят, делают вид, что мы пустое место; а всё потому, что мы имеем дело с людьми уже после разборки, а не до.

– Да Сопротивление теперь ни с кем не разговаривает, – вздыхает Риса. – Последний раз я с ними общалась бог знает когда. Если честно, я вообще сомневаюсь, что оно ещё существует. По крайней мере, в прежнем виде.

– Хм-м… Фигово.

– Я продолжаю надеяться, что Сопротивление как-то возродится, реорганизуется, но в новостях только сообщают о всё новых арестах его активистов. Говорят, мол, «за противодействие законности» .

СайФай грустно качает головой.

– Иногда, когда законность становится незаконной, ей стоит попротиводействовать.

– Ты сказал, Сайрус, что мы в Небраске. А где точно?

– В частной резиденции, – сообщает он. – Вернее… ну… в закрытом учреждении.

Довольно уклончиво. Но Риса не настаивает на разъяснениях. Веки её тяжелеют, и ей не очень хочется разговаривать. Она благодарит СайФая и спрашивает, нельзя ли ей поесть.

– Скажу папам, чтобы принесли тебе чего-нибудь, – обещает Сайрус. – Вот они обрадуются, что у тебя проснулся аппетит!

•••••••••••••••

ПЛАТНАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ РЕКЛАМА

Здравствуйте, я Ванесса Вэлбон. Возможно, вы знаете меня по дневным телевизионным рекламам; но чего вы наверняка не знаете – так это того, что мой брат отбывает пожизненный срок за особо тяжкое преступление. Он добровольно заявил себя на отслоение черепа, а оно возможно только в том случае, если в ноябре будет принята Инициатива 11.

Разговоров об отслоении ведётся много – что это, да как оно происходит, но толком ничего не ясно, поэтому мне пришлось во всём разбираться самой. И вот что я узнала. Отслоение безболезненно. Отслоение – дело сугубо добровольное, каждый преступник решает сам за себя. Отслоение возместит утраты как семье пострадавшего, так и семье виновного, поскольку им будет уплачена полная рыночная цена за каждую часть тела, не выбракованную в процессе отслоения.

Я не хочу терять своего брата, но понимаю его решение. Вопрос в другом: как мы можем заставить людей, совершивших особо тяжкие преступления, оплатить свой долг обществу? Дать им спокойно состариться на деньги налогоплательщиков – или позволить загладить свою вину, предоставив обществу востребованный медицинский материал, а пострадавшим семьям – столь необходимые им средства?

Я призываю вас голосовать за Инициативу 11 и превратить пожизненный приговор в дар жизни.

– Спонсор: Жертвы преступлений за лучшее будущее человечества.

•••••••••••••••

Риса спит. Просыпается и опять засыпает. Хотя обычно она терпеть не может бездеятельности, но сейчас решает, что заслужила небольшой отдых. И ведь подумать только – со дня разгрома Кладбища и её скандального разоблачения «Граждан за прогресс» прошло всего каких-то три недели! А кажется, будто это всё было много лет назад. Жизнь в свете студийных юпитеров сменилась жизнью беглянки, вынужденной скрываться от ищущих лучей полицейских прожекторов.

Когда Риса была нужна «Гражданам за прогресс» , они нажали там, подмазали тут – и все обвинения против беглой преступницы были сняты, что позволило ей выйти на свет. Но сейчас, когда она стала врагом могучей организации – сюрприз-сюрприз! – на неё посыпались новые обвинения. Утверждают, будто она украла у «Граждан» значительные суммы денег, чего Риса не делала. Кричат, будто она помогала вооружать беглецов, засевших на Кладбище, чем она не занималась. Всё, что она делала на Кладбище – это лишь оказывала первую помощь да лечила насморки. Но кому интересна правда, кроме самой Рисы? !

Папы СайФая, оба столь же сиенна-бледные, насколько их сын тёмный, балуют Рису вовсю: приносят ей еду в постель и кормят чуть ли не с ложечки. Именно эти двое приехали за ней в Шайенн, и неудивительно, что они принимают в ней такое участие. Но девушке быстро надоедает, что с нею носятся, как хрупким цветком. Она начинает совершать прогулки по спальне, не переставая удивляться тому, что ходит на собственных ногах. Воспалённое запястье пока ещё ноет, поэтому Риса обращается с ним осторожно; но есть и хорошие новости: доктор, живущий здесь же, в усадьбе, установил, что с пальцами у неё полный порядок, так что ей придётся в будущем платить полную цену за маникюр. Бешенства у Рисы тоже не обнаружено.

Из её окна виден только кусочек сада, так что она не знает ни размеров этого «закрытого учреждения», ни количества живущих здесь. Иногда появляются люди с садовыми инструментами. Риса вышла бы к ним – поговорить, познакомиться – но её дверь заперта.

– Я в плену? – спрашивает Риса того из папаш Сай-Фая, что повыше ростом и подобрее с виду.

– Замок не обязательно означает заточение, дорогая, – отвечает он. – Иногда он нужен только для того, чтобы выбрать правильный момент.

Должно быть, правильный момент настаёт к вечеру того же дня, потому что СайФай предлагает ей совершить прогулку по усадьбе.

– Понимаешь, какое дело – ты здесь не всем нравишься, – предупреждает СайФай. – То есть, ну, народ-то, конечно, знает, что вся твоя пламенная агитация разборки – только для отвода глаз. Все понимают – тебя шантажировали, но… Помнишь то интервью, где ты сказала, что, дескать, разборка – не самое худшее из зол? – СайФай морщится. – Это блюдо из тех, что застрянет в любом желудке, если ты просекаешь, о чём я.

Рисе стыдно смотреть ему в глаза.

– Да, просекаю.

– На твоём месте я бы, не уставая, твердил, мол, ты не просила втыкать тебе новый позвоночник и сожалеешь о том, что он у тебя есть. А уж это-то чувство нам всем тут родное.

Как и говорил СайФай, усадьба оказалась не просто домом, а настоящим хозяйственным комплексом. Спальня Рисы находится в главном здании, крылья к которому, как она поняла, пристроены совсем недавно, а в саду помещается с десяток обширных коттеджей – их не видно из окна Рисы.

– В Небраске земля дешёвая, – поясняет ей Сай-Фай. – Потому мы сюда и перебрались. Опять же – Омаха достаточно близко, чтобы съездить туда за чем-нибудь, и достаточно далеко, чтобы к нам не совались посторонние.

Кое-кто из обитателей, мимо которых проходит Риса, всматриваются в неё и отворачиваются, не поприветствовав. Другие сдержанно кивают. Есть даже такие, кто улыбается, хоть и натянутой улыбкой. Все знают, кто она такая, но никто не знает, как к ней относиться; она тоже понятия не имеет, как ей держать себя с этими людьми.

Сад, как выясняется – не просто для красоты и отдыха. Здесь есть грядки с овощами, на которых сейчас работает несколько человек. С левой стороны от дорожки находится курятник; может, там есть загоны и для других животных, просто они не на виду.

СайФай отвечает на её вопрос ещё до того, как она его задаёт:

– Мы на полном самообеспечении. У нас только собственного мяса нет – держим лишь кур.

– Можно спросить – кто это «мы»?

– Люди, – коротко отвечает СайФай.

– Люди Удачи? – наобум спрашивает Риса, хотя до сих пор не видела здесь никого, похожего на коренного американца.

– Нет, – объясняет СайФай. – Люди Тайлера.

Рисе пока его «объяснение» невдомёк. Она замечает, однако, что у многих здешних обитателей имеются вживлённые части тела: у одного подбородок, у другого рука… И только когда девушка видит яркий голубой глаз, как две капли воды похожий на глаз другого человека, в мозгу её начинает брезжить догадка, что же это за «закрытое учреждение» такое.

– У вас здесь коммуна воссоединения?!

Риса потрясена и, возможно, даже чуть напугана. Она слыхала о подобных местах, но никогда не сталкивалась с ними в реальности.

СайФай широко улыбается.

– Это папы придумали такое название – «коммуна воссоединения», когда мы только-только поселились здесь. Потом все другие подхватили. А что, мне нравится. Звучит как-то так… духовно-возвышенно. – Он обводит рукой коттеджи и территорию вокруг. – У большинства из тех, кто живёт здесь, есть какая-нибудь часть Тайлера Уокера. Наш фонд Тайлера Уокера как раз и занимается тем, что учреждает коммуны для людей, которые ощутили потребность соединить своих разобранных.

– Сайрус, это же… ну, это всё как-то из ряда вон, что ли… Но СайФая её оценка не смущает.

– Не больше, чем многие другие вещи. Риса, мы здесь пытаемся исправить то, чего вообще не должно было случиться!

Тут его глаза туманятся, на скулах начинают ходить желваки, и Риса понимает: в разговор вступает Тайлер.

– А ты давай влезь в одну комнату с руками, ногами и мозгами, которые принадлежат твоему позвоночнику, который вовсе и не твой, – вот тогда посмотрим, что ты запоёшь!

Риса выжидает несколько мгновений, пока Тайлер не прячется обратно за сознание СайФая, – с последним разговаривать намного приятнее.

– Да, так вот, – как ни в чём не бывало продолжает СайФай, – это место было самым первым; а теперь по всей стране больше тридцати коммун воссоединения, и новые на подходе. – Он складывает руки на груди и гордо улыбается. – Здорово, правда?

Около одного из коттеджей Риса видит доктора, лечащего её запястье. Теперь девушке понятно, почему Сай-Фай называет его «парой лёгких». Мужчина играет в мяч с мальчиком, несомненно, своим сыном.

– Значит, люди просто бросают всё и переселяются сюда вместе с семьями? – спрашивает Риса.

– Некоторые да, а другие бросают и семьи.

– И всё только затем, чтобы присоединиться к культу Тайлера Уокера?

СайФай отвечает не сразу – возможно, в этот момент он удерживает Тайлера от какой-нибудь грубости, в которой они потом оба раскаивались бы.

– Ладно, допустим, это культ, а может быть и нет. Если он помогает нам и никому не вредит – то кто ты такая, чтобы осуждать нас?

Риса прикусывает язык, сообразив, что каждое её слово на эту тему лишь нанесёт новое оскорбление её спутнику.

СайФай рад сменить тему:

– А как там Малёк[17]?

– Прости, кто?

Он закатывает глаза: вот недогадливая.

– Наш общий друг. Как он? О нём что-нибудь слышно?

Риса по-прежнему не догадывается, о ком это он.

СайФай недоверчиво смотрит на неё:

– Ну наш единственный и неповторимый Левий Иедедия Колдер по прозвищу Мелочь Пузатая. Он что – никогда не упоминал обо мне?

– Т-ты знаешь Льва? – Риса ошеломлена настолько, что даже говорит с запинкой.

– Знаю ли я Льва? Это я-то?! Льва? Да я путешествовал с ним несколько недель! Он мне рассказывал про вас с Коннором – как вы похитили его и всё такое. Ну, как вы спасли его от участи предназначенного в жертву. – Лицо СайФая чуть грустнеет. – Я заботился о нём – до тех пор пока не пришла пора ему позаботиться обо мне. И он очень хорошо обо мне заботился, Риса. Чёрта с два я был бы сегодня здесь, если бы не Лев. Жизнь раздавила бы меня, как поезд, если бы он его не остановил. – СайФай замедляет шаг, опустив взгляд. – Узнав, что он стал клаппером, я чуть не обделался. Только не он! Только не Малёк! Он же такой славный парень.

– Он не хлопнул.

Собеседник резко вскидывает на неё глаза. Не совсем понятно, кто сейчас смотрит на Рису – СайФай или Тайлер. Может, оба одновременно.

– Конечно не хлопнул! Думаешь, я дурак, не в курсе?! – СайФай замолкает на мгновение. Потом говорит, смягчившись: – Не знаешь, где он сейчас?

Риса мотает головой.

– Они разгромили его дом. Последнее, что я слышала – он ушёл в подполье.

СайФай сжимает губы.

– Бедный Малёк. Ну, может, он всё ж не такой пропащий, как все мы.

Риса понимает одно: да, то, что Лев стал клаппером – ужасно, но её, Рису, уже давно бы разобрали, если бы не Лев и его дружки-клапперы, разнёсшие в клочья заготовительный лагерь «Хэппи Джек» .

– Мир тесен, правда? – отвечает она СайФаю. – Лев жив, благодаря нам, но и мы живы, благодаря ему.

– Да, и всё в мире связано между собой, – соглашается СайФай. – Не только мы, Люди Тайлера.

С террасы последнего коттеджа Рисе тепло улыбается женщина без видимых признаков хирургического вмешательства, и Риса улыбается в ответ, чувствуя, как постепенно примиряется с идеей этого учреждения. СайФай касается ладонью своей груди, тем самым давая понять своей спутнице, что у женщины – сердце Тайлера.

Они поворачивают к главному зданию, и запястье Рисы ноет, напоминая, что девушке требуется отдых. До сих пор она бежала от властей очертя голову, но пора немного приостановиться, временно залечь на дно. Усадьба Людей Тайлера подходит для этой цели как нельзя лучше.

•••••••••••••••

ПЛАТНАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ РЕКЛАМА

К вам обращается актёр Кевин Бессингер, и я прошу вас голосовать против Инициативы 11. Инициатива 11 – «закон о фунте мяса[18]» – вовсе не то, чем кажется на первый взгляд. Она закрепляет право на добровольное «отслоение» заключённых – иными словами, удаление и выбраковку их мозга с последующей разборкой остального тела. Эта идея представляется разумной лишь до тех пор, пока не вчитаешься в текст и не поймёшь, о чём, собственно, говорится в этом законопроекте.

Инициатива 11 устанавливает, что отслоение будет добровольным; однако в то же время она разрешает тюремной администрации воспользоваться своей властью и отправить на отслоение любого заключённого по собственному выбору. Вдобавок, Инициатива узаконивает продажу органов с аукциона, а ведь это – порочная практика чёрного рынка. Вам действительно хочется, чтобы наши законодатели способствовали распространению аморальных методов разборки?

Голосуйте против Инициативы 11! «Закон о фунте тюремного мяса» – это решение, против которого восстаёт наша совесть.

– Спонсор: Коалиция за моральные методы разборки

•••••••••••••••

Тем вечером Риса обедает не у себя в спальне, а вместе с другими обитателями в громадной столовой особняка. За длинным столом помещается две дюжины человек. Риса в середине – она не захотела сидеть во главе. Папы Сай-Фая, один из которых, как узнала Риса, отказался от весьма прибыльной адвокатской, а другой – от зубоврачебной практики, отсутствуют.

– Дважды в неделю, – поясняет СайФай, – мы устраиваем обед только для Людей Тайлера. Члены семей не допускаются. Это время для нас. Но сегодня ты вроде как одна из нас.

Риса не знает, как ей к этому отнестись.

СайФай собирается представить Рису обществу, но доктор перехватывает у него эту честь. Он старается выставить гостью коммуны в наилучшем свете – как лояльного члена Сопротивления, принуждённого врагами отступиться собственных убеждений.

– Она поверила, что подчинившись им, спасёт сотни детей от разборки, – объясняет доктор. – Но враги не выполнили своих обещаний, и теперь эти ребята отправлены в лагеря для так называемого «суммарного распределения» . Риса – такая же жертва системы, и мы; и я от имени всех нас говорю ей «добро пожаловать» .

Собравшиеся аплодируют, но с некоторой неохотой. Должно быть, думает Риса, большего ожидать и не следовало.

На столе грудинка и ароматные вкусные овощи, выращенные здесь, в усадьбе. Очень похоже на воскресный обед в большой семье. Все сосредоточенно, почти безмолвно, жуют, пока СайФай не провозглашает:

– Ну что, может, пора самим представиться?

– По именам или по частям? – спрашивает кто-то.

– По частям, – отвечает другой обедающий. – Познакомим-ка её с Тайлером!

СайФай начинает:

– Правая височная доля, – после чего кивает тому, кто сидит слева.

Его сосед неохотно продолжает:

– Левая рука. – Он поднимает означенную руку и помахивает ею.

Женщина рядом с ним подхватывает:

– Левая нога от колена и вниз.

Вот так и идёт вокруг стола, орган за органом:

– Левый глаз.

– Печень и поджелудочная железа.

– Основная часть затылочной доли.

Очередь доходит до Рисы.

– Позвоночник, – произносит она неловко. – Только я не знаю, чей он.

– Мы могли бы узнать, если хочешь, – предлагает женщина, которой досталось сердце Тайлера.

– Нет, спасибо, – отказывается Риса. – Не сейчас. Может быть, когда-нибудь…

Женщина понимающе кивает:

– Это дело личного выбора, никто не станет принуждать тебя.

Риса оглядывает сотрапезников – всеобщее внимание направлено теперь на неё.

– Так что… Все части Тайлера Уокера сейчас здесь, за этим столом?

СайФай вздыхает.

– Нет. У нас нет селезёнки, левой почки, кишечника, щитовидки и правой руки. Ну, и нескольких мелких кусочков мозга – в них слишком мало Тайлера и они не чувствуют взаимного тяготения. Но семьдесят пять процентов его собрано вокруг этого стола.

– А остальные двадцать пять процентов могут катиться колбаской, – говорит мужчина – левый слуховой проход. Все смеются.

Ещё Риса узнаёт, что сверкающее убранство комнат – тоже ради Тайлера. Его всегда неодолимо влекли к себе блестящие вещи. Он воровал их, что и стало отчасти поводом для его разборки.

– Но всё, что ты видишь здесь, куплено и оплачено, – спешат уверить девушку Люди Тайлера.

– Фонд Тайлера Уокера платит вам за то, что вы живёте здесь?

– Скорее, всё наоборот, – отвечает доктор. – Само собой, поначалу всех нас одолевали сомнения… – В его взгляде появляется выражение лёгкой эйфории. – Но как только оказываешься здесь, в присутствии Тайлера, понимаешь, что это единственное место, где тебе хочется быть.

– Я продала дом и все деньги пожертвовала Фонду, – раздаётся с другого конца стола. – Никто не просил. Мне самой захотелось всё отдать.

– Он здесь, с нами, Риса, – говорит СайФай. – Думай, что хочешь, но для нас это истинная правда. Это вопрос веры.

Риса не может переварить это вот так сразу. А ведь подобных «коммун воссоединения» много, и все они появились благодаря Фонду Тайлера Уокера. Их существование – очередное неожиданное следствие практики разборки, извращённое решение ещё более извращённой проблемы. Риса не осуждает ни СайФая, ни кого-либо другого из живущих здесь людей. Она обвиняет миропорядок, сделавший возможным существование этого учреждения. Теперь её желание положить конец разборке многократно возрастает. Риса понимает, что один в поле не воин, но ей известно, что теперь она икона, легендарная личность. Её любят, её боятся, её презирают и почитают. Всё это вместе делает её силой, с которой кое-кому придётся считаться. Нужно только правильно разыграть свои козыри.

Вечером того же дня, перед отходом ко сну проводится ритуал, на котором позволено присутствовать Рисе.

– Чего мы только не устраивали! По большей части полный дебилизм, типа ложились на пол в форме тела – каждый в соответствующем месте. А то набивались, как селёдки в бочку, в маленькую комнату, чтобы стать ближе друг к другу. Но всё это было не то, чушь собачья какая-то. В конце концов, мы остановились на Круге. Чем проще, тем лучше.

Круг, место в центре сада, обозначен камнями, на каждом из которых выбито название части тела – даже тех, которых в усадьбе нет. Все рассаживаются около «своих» камней, и кто-нибудь – безразлично кто – начинает говорить. Похоже, никаких других правил нет. Говорить и делать можно всё что угодно, однако никто не перебивает друг друга. Риса замечает, что течение беседы направляют, как правило те люди, которым достались кусочки мозга Тайлера, но остальные принимают в ней равное участие.

– Я в бешенстве, – заявляет один.

– Ты всегда в бешенстве. – отвечает другой. – Возьми себя в руки.

– Не надо было мне красть всю эту мишуру.

– Уже украл, так что успокойся.

– Я скучаю по маме и папе.

– Они отправили тебя на разборку.

– Нет! Я могу остановить их. Ещё не поздно!

– Повторяю: они… отправили… тебя… на разборку!

– Меня сейчас стошнит.

– Неудивительно – столько грудинки умять.

– Но она была так похожа на бабушкину!

– Точно. Это я убедил маму дать нам рецепт.

– Ты говорил с ней?

– Ну, не с ней. С её адвокатом.

– Я так и подумал.

– Я помню мамину улыбку.

– Я помню её голос.

– А какая она стала холодная под конец – не помнишь?

– Видишь ли, этой части памяти у меня нет.

– Мне столько всего хотелось бы сделать, но я не помню, что…

– Зато я помню по крайней мере одно. Мне хотелось бы прыгнуть с парашютом.

– Ну да, как будто это возможно!

– А почему бы и нет? – говорит СайФай. – Сколько из вас хотят прыгнуть с парашютом ради Тайлера?

Половина рук взмётывается в тот же миг, ещё несколько поднимаются чуть погодя. Воздерживается только пара человек.

– Тогда решено, – подводит итог СайФай. – Скажу папам, чтобы организовали. Тайлер прыгнет с парашютом!

Риса чувствует себя здесь совершенно чужой. Она подозревает, что эти люди обманывают себя. И в то же время она задаётся вопросом: а что если, возможно – всего лишь возможно! – Тайлер каким-то немыслимым образом действительно присутствует здесь? Может быть, это лишь иллюзия, а может и нет – кто знает. Как сказал Сай-Фай, «это вопрос веры».

Несомненно одно: если Тайлер и вправду «присутствует» здесь, то ему давно пора повзрослеть. Интересно, думает Риса, а может ли человек в разобранном состоянии повзрослеть? Или он навсегда остаётся в том возрасте, в котором его разобрали?

По окончании Круга СайФай провожает Рису в её комнату, и девушка не может удержаться от того, чтобы не высказаться.

– Всё это хорошо и приятно, Сайрус, – говорит она, – все эти игры. Но когда ты стоял перед Конгрессом и боролся за Параграф-17 – вот тогда ты делал что-то действительно важное.

– Ага – и посмотри, чем всё это кончилось. Ну, заставили мы их провести этот закон, и что? Теперь Инспекция по делам несовершеннолетних вообще распоясалась, а рекламы разборки стало в разы больше. Они используют против нас наши же добрые намерения; уж кому-кому, а тебе это должно быть яснее, чем остальным-прочим. Я чертовски умный, но перехитрить их и мне не под силу.

– Но это не значит, что ты можешь махнуть на всё рукой! Посмотри – ну чем вы занимаетесь?! Да всякой ерундой – потакаете капризам вороватого разобранного мальчишки!

– Поосторожнее со словами, Риса, – предупреждает СайФай. – Люди многим пожертвовали ради этого вороватого мальчишки!

– В таком случае, кто-то должен сказать Тайлеру, что ему пора повзрослеть!

– И этот «кто-то», конечно, ты?

– Если больше некому, то да. Вы все зациклились на том, кем Тайлер был, да чего он хотел до того, как сам себя подвёл под раздачу. Прошло три года! Почему бы не начать думать о том, чего бы ему хотелось сейчас? !

На этот раз СайФай не находится с ответом. Зато Тайлер тут как тут.

– Ну ты и сучка, – говорит он устами СайФая. – Но так и быть, я подумаю об этом.

•••••••••••••••

ПЛАТНАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ РЕКЛАМА

Я капитан Лэнс Рейтано, заслуженный пожарный. Позвольте мне рассказать, почему я голосую за Инициативу 11. С помощью добровольного отслоения и разборки злостных преступников Инициатива 11 предоставляет обществу высоко востребованные ткани и органы; к тому же этот закон даёт право жертвам огня получать их бесплатно. Те, кто служил на тушении пожаров так долго, как я, понимают всю важность этого решения.

Оппоненты Инициативы 11 выдвигают против неё некие «моральные» возражения; но хотите правду? На самом деле это у них аморальные взгляды на вопрос. Они вкупе с Инспекцией по делам молодёжи желают провала Инициативы 11, потому что вместо неё хотят отмены Параграфа-17. Больше того, эти заботящиеся только о себе толстосумы ратуют за поправку к Конституции, повышающую возрастной ценз разборки до 19 лет; таким образом количество разбираемых детей повысится, и, соответственно, доходы этих миллиардеров, держащих индустрию трансплантации в своей удушающей хватке, возрастут ещё больше.

Не знаю, как вы, а я считаю, что лучше разобрать убийцу, чем соседского парнишку. Голосуйте за Инициативу 11!

– Спонсор: Патриоты за разумное отслоение

•••••••••••••••

Сначала Риса решила пробыть в усадьбе Людей Тайлера две недели, однако непоседливость и жажда деятельности оказались сильнее неё, и на восьмой день она собирается в путь.

– Ну и куда ты? – интересуется СайФай, провожая её до шоссе. – Ты же говорила, что в Сопротивлении полный кавардак. Так может, тебе и податься-то некуда?

– Некуда, – признаётся Риса. – Но я всё равно рискну. Хоть кто-то же в Сопротивлении остался! А нет – тогда я организую своё собственное.

– Ой что-то всё это как-то шатко…

– Да у меня вся жизнь такая. С чего бы ей теперь стать иной?

– Ну хорошо, – говорит СайФай. – Береги себя, Риса. А если тебе приведётся встретиться с Львом, скажи ему, чтобы навестил меня. И мы с ним пообедаем по старой памяти в «вагоне-ресторане»! – СайФай улыбается. – Он знает, что это значит[19].

17. Арджент

Левая щека Арджента Скиннера изуродована. Не то чтобы её нельзя было восстановить в прежней красе, но Ардженту такой ремонт не по средствам. Три рваных раны, от глаза к мочке уха, зашиты грубо, словно бейсбольный мяч. Ещё дюйм – и ему перерезало бы сонную артерию, так что, считай, повезло. А может, Арджент, наоборот, хотел бы, чтобы это случилось. Чтобы его кумир забрал его жизнь, потому что тогда судьбы Арджента и Коннора Лэсситера неким извращённым образом оказались бы навеки связаны вместе. Тогда Ардженту не пришлось бы расхлёбывать унизительные последствия того, что могло бы стать самым грандиозным событием его жалкой жизни.

Мысль о Грейс, убежавшей с Коннором, просто не умещается в его голове. Ну и парочка – ни дать ни взять Бонни и Клайд! Арджент хохотал бы до упаду, если бы не был так разъярён. Он поймал самого Беглеца из Акрона! Он держал его в своём подвале! Весь мир лежал у ног Арджента Скиннера! А теперь что? С чем он остался?!

Когда он на следующее утро пришёл на работу – полморды в бинтах – покупатели и коллеги выказали ему притворное сочувствие.

– О господи, что случилось? – спрашивали все.

– Работал в саду, упал, напоролся на грабли, – отвечал Арджент, не придумав ничего правдоподобнее.

– И как тебя угораздило…

Дома он весь исходит злобой, потом отводит душу проклятьями, потом опять исходит злобой, потом опять сыплет проклятьями – а что ещё остаётся? В полицию-то не пожалуешься! Он вообще ни с кем не может поделиться, потому что его приятели всё сплошь придурки и ещё большие болтуны, чем он сам. Инспекция по делам несовершеннолетних и ФБР отнеслись к нему как к шуту гороховому, который состряпал фальшивку и чуть не обвёл их вокруг пальца. Даже его собственная полоумная сестрица умудрилась выставить его дураком, а всё из-за Коннора Лэсситера!

Вот скажите: можно ли презирать собственного кумира?

Можно ли жаждать погреться в лучах его славы и одновременно мечтать перерезать ему глотку – так же, как он почти что перерезал твою собственную?

Единственное утешение – Грейс больше не его забота. Теперь не надо её кормить, одевать и учить уму-разуму. Он может больше не бояться, что дурёха оставит открытым водопроводный кран, или забудет выключить газ или затворить заднюю дверь, и в дом набегут еноты. Арджент наконец может устроить свою жизнь, как ему хочется. Вот только на черта ему такая жизнь?

Он сидит за кассой, отсутствующе сканирует банки с консервированной кукурузой и мятые продуктовые купоны, и думает о том, что сожаления об упущенных возможностях будут терзать его ещё долгие-долгие месяцы. Он заученно произносит: «Вас всё устраивает?» и «Доброго вам дня», а в душе желает: «Чтоб вам всем отравиться, червей вам в мясо и ботулизма в консервах! » Пусть почувствуют хотя бы малую долю тех страданий, которые испытывает Арджент Скиннер.

• • •

Через неделю после побега Коннора к Ардженту заявляется гость – ранним утром, как раз перед уходом на работу.

– Добрый день, – здоровается мужчина. Голос у него немного надтреснутый, а улыбка подозрительно широка. – Могу ли я поговорить с Арджентом Скиннером?

– Зависит от того, кто спрашивает.

Чем чёрт не шутит – а вдруг это агент ФБР, пришёл связать вместе разрозненные концы? Как бы его, Арджента, часом не арестовали! Хотя чёрт с ними, пусть арестовывают.

– Можно войти?

Визитёр делает маленький шаг вперёд, и теперь Арджент замечает кое-что, чего раньше в слабом свете утра не видел: правая половина лица у незнакомца воспалена и покрыта шелушащимися волдырями.

– Что у вас с лицом? – бесцеремонно брякает Арджент.

– Я мог бы задать вам тот же вопрос, – отвечает гость.

– На грабли напоролся, – объясняет Арджент.

– На солнце обгорел, – в тон отвечает незнакомец. Хотя Ардженту кажется, что это больше похоже на радиационный ожог. Чтобы так обгореть, надо пролежать на солнцепёке много часов.

– Вы бы помазали его чем-нибудь, что ли, – говорит Арджент, даже не пытаясь скрыть своё отвращение.

– Как только так сразу. – Мужчина делает ещё один шаг вперёд. – Ну что, могу я войти? Мне нужно кое-что с вами обсудить. Интересное и выгодное нам обоим.

Арджент не такой дурак чтобы пустить в дом чужака, особенно с такой-то рожей, когда на улице едва-едва рассвело. Он загораживает собой вход – чтобы проникнуть в дом, незнакомцу придётся смести его, Арджента, с ног.

– Мы можем поговорить и здесь, на пороге, – говорит он.

– Очень хорошо. – Пришелец снова растягивает губы, но его улыбка словно прикрывает собой молчаливое проклятье. Именно так улыбается сам Арджент, когда сидит на экспресс-кассе, а покупатели превышают лимит покупок. Он улыбается, а сам втихаря вытирает измазанный собственными соплями палец об их яблоки.

– Дело такое. Я видел твой с Коннором Лэсситером снимок, который ты выложил в Сеть.

Арджент досадливо вздыхает.

– Это фальшивка. Я ж уже сказал в полиции!

Он отступает, собираясь захлопнуть дверь, но незнакомец, не теряя ни секунды, просовывает ногу между створкой и косяком.

– Власти, возможно, и повелись на твою байку, потому что хотят верить, будто Лэсситер мёртв. Но мне-то лучше знать!

Арджент растерян. Что делать? Одна его половина не против удрать отсюда, другой любопытно, что этому типу надо.

– Ну и? – насторожённо спрашивает он.

– Так же, как и ты, я поймал его, но он скользкий гад, сумел вывернуться. И так же, как и ты, я хочу, чтобы он заплатил за всё, что сделал.

– Ну и? – В душе Арджента загорается крохотная искорка надежды. Может, всё-таки в его жизни будет нечто большее, чем нудное сидение за кассой в этом унылом захолустье.

– Могу я теперь войти?

Арджент отступает и впускает чужака. Тот аккуратно закрывает за собой дверь и осматривается. Увиденное явно не производит на него приятного впечатления.

– Значит, он и тебе морду попортил? – спрашивает Арджент.

Мужчина обжигает его взглядом, но чуть погодя смягчается.

– Не напрямую. Это работа его подельника. Бросил меня, накачанного транком, валяться на обочине, а утром взошло аризонское солнышко и принялось меня поджаривать. Представляешь, каково мне было, когда я проснулся?

– Значит, ты не врал, – констатирует Арджент. – Ты действительно обгорел на солнце.

– Я честный человек, – говорит Нельсон. – И меня оставили в дураках точно так же, как и тебя. И так же, как и ты, я хочу поквитаться. Поэтому ты поможешь мне найти Коннора и его дружка.

– И мою сестру, – добавляет Арджент. – Она сбежала с Коннором.

Мысль о том, чтобы отправиться на поиски Коннора и Грейс, приходила Ардженту в голову и раньше, но серьёзно он над этим не задумывался. В одиночку на такое дело решиться трудно. Но теперь он не один. В этот момент до Арджента доходит, что за профессия у его гостя.

– Так ты это… пират, что ли?

Снова та же широченная улыбка.

– Лучший из них! – Нельсон приподнимает воображаемую шляпу: – Джаспер Т. Нельсон, к вашим услугам.

Арджент наслышан, что пираты – они как ковбои в старые времена. Словно охотники за призами, они играют по собственным правилам, ловят беглецов за вознаграждение от государства или, что ещё лучше, продают свою добычу за хорошие бабки на чёрном рынке. А что, думает Арджент, такая жизнь на грани закона, пожалуй, по нему! Он примеряет к себе эту идею, будто новенькие джинсы. «Арджент Скиннер, пират» . Хм…

– Проблема в том, что ты по уши в неприятностях, сынок, – сообщает ему Нельсон. – Ты просто пока что этого не знаешь. Полагаешь, что власти про тебя забыли; но завтра, или послезавтра, или через три дня какая-нибудь лабораторная крыса проведёт анализ твоей фотки и обнаружит, что она всё-таки подлинная.

Арджент пытает проглотить комок, но горло вдруг пересохло.

– Ну и что?

– А то, что тебя арестуют. И станут допрашивать. Дотошненько так. Тебе много чего предъявят: тут и препятствие отправлению правосудия, и укрывательство преступника, и, может, даже заговор с целью проведения терактов. И загремишь ты далеко и надолго. Может, даже угодишь под разборку, если этот новый закон о фунте тюремного мяса будет принят.

Арджент чувствует, как кровь отливает от его израненного лица. Надо бы присесть, но кто знает – а вдруг у него не достанет сил опять подняться? Поэтому он лишь напрягает колени и чуть покачивается на ногах, которые, по его ощущению, словно парят в воздухе на солидном расстоянии от пола.

И всё из-за Коннора Лэсситера!

– Уверен – если они начнут тебя допрашивать, ты выложишь им всё, что услышал от Коннора. Но я бы предпочёл, чтобы ты выложил это мне, а не им. А тебе уж наверняка есть, о чём порассказать, не так ли?

Арджент шерстит свои мозги в поисках каких-нибудь полезных сведений, услышанных от Коннора, но ничего не находит. Однако такой ответ, само собой, разочарует пирата.

– Ну-у, он мне, конечно, кое-что говорил… – тянет Арджент. И добавляет более уверенно: – Да. Он мне много чего говорил. Может, даже достаточно, чтобы догадаться, куда он направился.

Нельсон мягко смеётся.

– А ведь ты врёшь! – Он похлопывает Арджента по здоровой щеке. – Но это ничего. Уверен, ты знаешь кое-что такое, о чём и сам не подозреваешь. К тому же, мне необходим партнёр. Кто-нибудь, для кого поимка Коннора Лэсситера – дело сугубо личное. Только на такого человека я могу положиться. Конечно, я бы предпочёл кого-нибудь с более высокой ступени эволюционной лестницы, но на безрыбье…

– Я не глупец, – возражает Арджент, в качестве доказательства своего умственного развития переходя на «высокий штиль». – Просто Фортуна от меня отвернулась.

– Ну что ж, сегодня, похоже, она снова повернулась к тебе.

«Может, и так, – думает Арджент. – Кто знает, а вдруг это партнёрство предопределено судьбой». У Нельсона изуродована правая сторона лица, а у Арджента – левая. Оба они носят отметины Беглеца из Акрона. Значит, из них получится отличная команда.

Нельсон смотрит в окно, словно удостоверяясь, что берег чист.

– Вот что тебе надо сделать, Арджент. Набьёшь рюкзак только самыми необходимыми вещами, на это тебе отводится пять минут, не больше. А потом пойдёшь со мной, и мы очистим землю от Беглеца из Акрона. Что скажешь?

Арджент криво улыбается той стороной лица, которая ещё способна на это.

– Йо-хо-хо! – говорит он. – Пиратская жизнь – это по мне.

Часть третья

Упавшие с неба

Документально подтверждённые случаи, когда клеточная память перешла к пациентам вместе с пересаженным сердцем:

СЛУЧАЙ 1. Испаноговорящий вегетарианец получает сердце англоговорящего и начинает употреблять английские слова, которых не было в его лексиконе, но которыми часто пользовался донор. У реципиента также появляется неодолимое желание есть мясо и другую животную пищу, которому он в конце концов уступает. Донор был мясоедом.

СЛУЧАЙ 2. Восьмилетней девочке пересажено сердце десятилетней девочки, убитой насильственным образом. Реципиента начинают мучить кошмары; она вспоминает детали, известные только жертве, например: когда и как произошло убийство, а также личность преступника. Её свидетельство оказывается истинным, и убийца пойман.

СЛУЧАЙ 3. Трёхлетний арабский ребёнок получает сердце еврейского ребёнка и, очнувшись после операции, просит дать ему еврейское лакомство, о котором никогда не слышал раньше.

СЛУЧАЙ 4. Человеку за сорок пересажено сердце юноши. Реципиент внезапно начинает проявлять большой интерес к классической музыке. Донор погиб от случайной пули в уличной перестрелке и умер, прижимая к себе футляр со скрипкой.

СЛУЧАЙ 5. Пятилетнему мальчику пересажено сердце трёхлетнего. Пятилетка начинает говорить с донором, словно с воображаемым другом, называя того Тимми. Родители провели некоторые исследования, в ходе которых обнаружилось, что имя донора было Томас, но близкие называли его Тимми.

Нейропсихолог доктор Пол Пёрселл зарегистрировал в общей сложность 150 подобных случаев.

http://www.paulpearsall.com/info/press/index.html

Рейншильды

Она волнуется за него. Он всегда относился к их работе со страстью, но она никогда не видела его таким. Все эти бесконечные часы в лаборатории, тёмные круги под глазами, разговоры во сне… Он теряет вес, что неудивительно: кажется, он вообще перестал есть.

– Он словно супермозг без тела, – замечает Остин, его ассистент, который за полгода работы у Дженсона из тощей оглобли превратился в крепкого молодого человека с нормальным весом.

– Пожалуйста, скажи мне, над чем он работает? – умоляет его Соня.

– Он сказал, вы не желаете принимать в этом участие.

– Не желаю. Но я имею право знать, над чем работает мой собственный муж!

Это так в духе Дженсона – понимать её слова буквально. И делать ей назло. Прямо детский сад.

– Он говорит, что сообщит вам, когда настанет время.

Не стоит и пытаться выведать что-то у этого парня – он предан Дженсону, словно немецкая овчарка.

Соня считает, что такая одержимость Остина в отношении её мужа лучше, чем отчаяние, в котором он пребывал прежде. Теперь у парня, по крайней мере, есть цель, есть что-то, отвлекающее его мысли от последствий Соглашения о разборке. В их новой реальности по стране, словно грибы после дождя, появляется множество клиник; и каждая завлекает покупателя рекламой молодых, здоровых органов: «Живите 120 лет и больше! – вещают объявления. – Избавляйтесь от старых и получайте новые органы!» Никто не задаёт вопросов, откуда эти органы берутся, однако всем это известно. Теперь разбирают не только «дикарей» . Инспекция по делам молодёжи разработала форму ордера, по которому родители могут отдать на разборку своих «неуправляемых» детей. Сперва Соня сомневалась, что кто-либо когда-либо воспользуется этой формой; она ожидала, что нововведение вызовет гнев и негодование общественности. Ничего подобного. В течение первого же месяца одна семейная пара из их жилого района отдала своего сына на разборку.

– Вообще-то, я считаю, они правильно поступили, – доверительно сказала Соне соседка. – Этот мальчишка был просто ходячей катастрофой. Того и гляди случилась бы трагедия.

Соня больше не разговаривает с этими соседями.

День за днём она наблюдает, как её муж изматывает себя, не обращая внимания на её бесконечные мольбы поберечься. Соня даже угрожает разводом, но оба знают, что это лишь пустые слова.

– Уже почти готово, – сообщает он ей однажды вечером, возя вилкой по тарелке с макаронами – он практически так ничего и не съел. – Вот увидишь, Соня – это всё изменит.

Однако он так и не рассказывает ей конкретно, над чем работает. Крошечный намёк на происходящее Соня получает от его ассистента. Нет, парень по-прежнему держит рот на замке. Просто когда он начинал работу у Дженсона, на руке у него было только три пальца. А теперь их пять.

18. Лев

Он летит сквозь плотный лесной шатёр – высоко в кронах, купающихся в небесах. Ночь, но луна светит ярко, как солнце. Земли нет, только деревья. Или, может, земля просто не имеет значения, поэтому её всё равно что не существует. При дуновении тёплого ветерка листва перекатывается волнами, словно океан под ясным небом.

Перед ним по ветвям скачет какое-то существо, иногда оборачиваясь и бросая на Льва взгляд. У существа огромные мультяшные глаза на маленькой мохнатой мордочке. Нет, оно не убегает от Льва, оно ведёт его за собой. «Сюда!» – словно говорит оно своими глубокими глазами, в которых отражается лунный свет.

«Куда ты меня ведёшь?» – хочет спросить Лев, но не может вымолвить ни слова. Да даже если бы и мог, вряд ли стоит ожидать от существа ответа.

Лев перелетает с ветки на ветку с прирождённой ловкостью, которой он не обладает в действительности. Вот почему юноша понимает, что умер. Уж слишком это переживание реально, чтобы быть чем-то иным. При жизни Лев никогда не лазал по деревьям; в детстве ему это запрещали родители. Предназначенный в жертву должен заботиться о своём драгоценном теле, говорили ему, а лазание по деревьям чревато поломанными костями.

Поломанными костями…

Именно это и случилось в автомобильной аварии, из которой он вышел с тяжёлыми внутренними повреждениями. Должно быть, его положение было ещё хуже, чем все полагали. Последнее, что он помнит – это эпизод у восточного въезда в резервацию арапачей. Кажется, он что-то говорил привратнику, но что – забыл… У него тогда резко повысилась температура, и ему хотелось только одного – спать. Он даже не узнал, пустили их в резервацию или нет – потерял сознание.

Но сейчас это не имеет значения. Смерть делает волнения и заботы живых неважными. Такими же несущественными, как и земля где-то далеко внизу – если там вообще есть земля.

Лев снова прыгает, его движения ускоряются в ровном ритме, подобном биению сердца. Ветки, кажется, сами собой возникают именно там, где надо.

Наконец он достигает края леса… нет, края мира. Внизу и вверху – тьма и звёзды. Лев ищет глазами зверька, приведшего его сюда, но того и след простыл. И вдруг юноша с мрачным удивлением осознаёт, что никакого зверька никогда и не было. Это он сам проецировал перед собой своего духа-хранителя и следовал за ним в кронах деревьев.

Над головой сияет полная луна, такая огромная, что, кажется, стоит только протянуть руку – и схватишь её. И тут Лев соображает, что именно это ему и надлежит сделать: похитить луну.

Но ведь этого нельзя делать, последствия будут ужасающими! Изменятся приливы-отливы, и океаны взъярятся в негодовании. Наводнения затопят землю, а моря превратятся в пустыни. Воздвигнутся новые горы, и людям придётся приспосабливаться к изменившейся реальности. Если он сорвёт луну с неба, изменится сам лик земли.

С бесконечным восторгом Лев воспаряет над краем мира. Он летит, летит к луне, широко раскрыв объятия.

• • •

Лев открывает глаза. Нет никакой луны. Нет никаких звёзд. И лесного шатра тоже нет. Лишь белые стены и белый потолок комнаты, в которой он давно не был. Он слаб, весь в поту; тело болит, но Лев не может определить, где средоточие боли. Кажется, она везде. Значит, он не умер. На мгновение он даже ощущает разочарование. Потому что если смерть – это радостное путешествие в кронах деревьев, то он вполне может с этим жить. Вернее, не жить, если хотите.

Именно в этой комнате он и надеялся очнуться. За письменным столом у противоположной стены сидит женщина и что-то записывает в журнале. Он знает её. Он даже любит её. Лев мог бы на пальцах пересчитать людей, встреча с которыми доставила бы ему истинное счастье. Эта женщина – одна из них.

– Целительница Элина, – пытается сказать он, но из горла вырывается лишь мышиный писк.

Она поворачивается к нему, закрывает журнал и одаривает его печальной улыбкой:

– С возвращением, мой маленький Мапи.

Он пытается улыбнуться в ответ, но губам слишком больно. Мапи. «Упавший с неба». Он и забыл, что его так называли. Многое переменилось с тех пор, как он был здесь в последний раз. Он больше не тот мальчик, не тот беглец, которого они приняли в свою семью. Здесь начался самый мрачный период его жизни – после того, как он покинул СайФая, и перед его появлением на кладбище самолётов.

Элина подходит к его кровати, и он сразу замечает седые пряди в её косе. Может, они уже были полтора года назад, просто он тогда не заметил. А может, седина появилась после того, что произошло.

– Простите меня, – хрипит Лев.

Она искренне удивлена:

– За что?

– За то, что я здесь.

– Никогда не извиняйся за своё существование, Лев. Даже перед теми, кто желал бы, чтобы тебя не было.

М-да, думает Лев, наверняка таких сейчас в резервации немало.

– Нет… Я имел в виду – извините за то, что я вернулся в резервацию.

Она вглядывается в него. Больше не улыбается, просто смотрит.

– Я рада, что ты это сделал.

Лев обращает внимание, что она сказала «я», а не «мы».

– Я решила, что как только твоё состояние стабилизируется, тебе будет лучше здесь, а не в клинике. – Элина проверяет катетер, сидящий в его правом предплечье. А он и не замечал, что ему что-то вводят внутривенно. – У тебя небольшой отёк, но это скорее всего потому, что мы дали тебе многовато раствора. Сейчас прикручу. – Она возится с капельницей. – Наверно, поэтому ты так потел, даже когда температура упала. – Целительница бросает на него пытливый взгляд, видимо, решая, что ему стоит сказать, а о чём лучше промолчать. – У тебя сломаны два ребра и множественные внутренние кровотечения. Мы сделали тебе частичное вскрытие грудной клетки, чтобы остановить их. Не волнуйся, всё заживёт; и у меня есть травы, предотвращающие образование шрамов.

– Как поживает Чал? – спрашивает Лев. – И Пивани? Чал – так зовут мужа Элины, весьма уважаемого среди арапачей законника. Его брат Пивани никогда не покидает резервацию.

– Чал ведёт сейчас крупное дело в Денвере. А с Пивани ты скоро увидишься.

– Он просился ко мне?

– Ты же знаешь Пивани – он всегда ждёт, когда его пригласят.

– А как там мои друзья? – спрашивает Лев. – Они тоже здесь?

– Да, – отвечает Элина. – В последнюю неделю мой дом, кажется, оккупировали мапи.

Женщина подходит к мультимедийной консоли, нажимает на какие-то кнопки, и комнату заполняет музыка. Гитара.

Сердечные струны Льва звучат в такт с гитарными – он слышал эту мелодию раньше. Тогда, в первый раз, он перелезал через южную стену резервации и, сорвавшись, сильно ушибся. Очнулся он вот в этой самой комнате. Восемнадцатилетний юноша играл на гитаре с таким невероятным мастерством, что Лев был околдован. А теперь осталась лишь эта запись…

– Мелодия исцеления, – говорит Элина. – Уила больше нет, а музыка его живёт. Это утешает нас. Иногда.

Губы Льва болят уже не так сильно, и ему удаётся улыбнуться.

– Как хорошо… здесь, – шепчет он, чуть было не сказав «дома». Затем он смыкает веки, боясь того, что может увидеть в ответном взгляде целительницы.

19. Коннор

– Очнулся, – сообщает Элина. Просто «очнулся», и всё. Эта женщина не больно-то разговорчива. Во всяком случае, с Коннором.

– Можно его навестить?

Она складывает руки на груди и меряет его холодным взглядом. Отсутствие ответа – это тоже ответ.

– Скажи-ка мне одну вещь, – молвит она наконец. – Это из-за тебя он стал клаппером?

– Нет! – Коннора передёргивает при таком предположении. – Я здесь совершенно ни при чём! – Помолчав мгновение, он добавляет: – Это из-за меня он не хлопнул.

Она кивает.

– Можешь повидаться с ним завтра, когда он немного наберётся сил.

Коннор снова усаживается на диван. Дом целительницы, да и вообще вся резервация оказались совсем не такими, как он себе представлял. Арапачи и собственную культуру не забыли, и современными удобствами не пренебрегают. Роскошная кожаная мебель, говорящая о достатке, сделана, однако, вручную. Деревня – если её можно так называть – высечена в красных скалах, вздымающихся по обе стороны глубокой расселины; но комнаты в доме – просторные, полы выложены узорчатой мраморной плиткой, водопроводные трубы – из сияющей начищенной латуни, а может даже – кто его разберёт – из золота. Лекарства, которыми пользуется доктор Элина – новейшие, однако они фундаментально отличаются от тех, что в ходу за пределами резервации. Более натуральные, что ли.

– Философия у нас немного другая, – поясняла она Коннору. – Мы считаем, что лучше лечить болезнь изнутри наружу, а не наоборот – снаружи внутрь.

Из угла комнаты доносится досадливый стон: там Грейс играет в настольную игру с мальчиком из резервации.

– Нет, ну как это может быть? – ноет парнишка. – Ты бьёшь меня в «Змеи и камни» седьмой раз подряд! А ведь ты никогда не играла в эту игру раньше!

Грейс пожимает плечами.

– Я быстро учусь.

Мальчик, имя которого Кили, не любит проигрывать. «Змеи и камни» очень похожи на шашки; единственное – в них более сложная стратегия, а когда дело касается стратегии – тут Грейс не побить никому.

Недовольный Кили выскакивает из комнаты. Грейс обращается к Коннору:

– Похоже, твой дружок-клаппер останется жив?

– Будь добра, не называй его так.

– Извини. Но с ним всё будет в порядке, правда?

– Похоже на то.

Они здесь уже почти неделю, а Коннор так и не почувствовал себя желанным гостем. Скорее, его просто терпят – и не потому, что они чужаки; Пивани, деверь Элины, очень сердечен с Грейс, особенно после того, как они узнали, что она низкокортикальная. А вот Элина, даже зашивая рану в груди Коннора, оставалась холодной и бесстрастной. «Содержи рану в чистоте. Заживёт», – вот и все слова ободрения, которые Коннор услышал от неё. На его «спасибо» она даже не ответила «пожалуйста»; и Коннор не знает – такова традиция арапачей или целительница нарочно игнорировала его. Может быть теперь, узнав, что он, Коннор, невиновен в превращении Льва в клаппера, Элина поумерит свою неприязнь?

Кили возвращается с другой настольной игрой, перебирая пальцами белые и чёрные фигурки разного размера.

– А это что? – спрашивает Коннор.

Кили смотрит на него как на имбецила.

– Чокнулся, что ли? Это же шахматы.

Коннор улыбается – теперь, когда Кили расставляет фигуры, он их узнаёт. Шахматы тоже явно вырезаны вручную. Каждая фигура уникальна, похожа на маленькую скульптуру – вот почему Коннор не сразу их узнал. Грейс потирает руки в предвкушении. Коннор подумывает предупредить парнишку, чтобы не надеялся на многое, но решает этого не делать: уж больно тот забавен, когда проигрывает.

Кили, по прикидкам Коннора, лет двенадцать. Он не родственник Таши’ни, но Элина и её муж, Чал, забрали мальчика к себе, когда год назад умерла его мать. В то время как Элина ничего не рассказала Коннору о жизни Льва в резервации, Кили, настоящая находка для шпиона, посвятил нового друга во все подробности.

– Лев объявился здесь где-то года полтора назад, – поведал Кили. – Прожил несколько недель. Это было ещё до того, как он стал жутко страшным и все про него узнали. Он отправился с нами в духовное искание, но оно плохо кончилось.

Значит, прикидывает Коннор, Лев жил в резервации в период между тем, как они с Рисой потеряли его из виду в старшей школе в Огайо, и его прибытием на Кладбище. В мальчике уже тогда были заметны значительные перемены.

– Они здорово подружились с Уилом, – сообщил Кили Коннору, покосившись на портрет юноши, очень похожего на Элину.

– А где Уил сейчас? – спросил Коннор.

И тут случилась очень редкая вещь – Кили прикусил язык.

– Его нет, – сказал он наконец.

– Покинул резервацию?

– Типа того.

Кили резко сменил тему и принялся расспрашивать о мире за пределами резервации:

– А правда, что людям вставляют имплантаты в мозги, и им тогда не нужно в школу ходить?

– НевроТкань называется. И в школу всё равно надо ходить. Это просто такая штука, которую глупые богатенькие мамочки и папочки делают своим глупым богатеньким деткам.

– Я бы ни в жизнь не согласился, чтобы мне в голову вставили кусок чьих-то мозгов, – сказал Кили. – Кто знает, какие в них там тараканы, правильно?

В этом Коннор был с Кили полностью согласен.

Сейчас, когда Кили с головой ушёл в шахматную партию с Грейс, Коннор стремится воспользоваться моментом, захватить парнишку врасплох и вытащить из него кое-какие ответы.

– Как думаешь – Уил вернётся в резервацию, чтобы повидаться с Львом?

Кили делает ход конём, которого Грейс тут же берёт своим ферзём. Мальчик накидывается на Коннора:

– Ты это нарочно, чтобы отвлечь меня!

Коннор пожимает плечами.

– Тебе уж и слова не скажи. Так что – если они с Львом такие хорошие друзья, почему бы Уилу не навестить его?

Кили вздыхает, не отрывая взгляда от доски.

– Уила разобрали.

Коннор в недоумении. Как это – разобрали?

– Но ведь Люди Удачи никого не разбирают!

Наконец Кили вскидывает на него глаза. И в них Коннор читает обвинение.

– Мы – нет, – роняет он и возвращается к игре.

– Так как тогда…

– Хочешь знать – иди поговори с Львом. Он тоже там был.

Тут Грейс съедает одну из ладей Кили, и парнишка в ярости переворачивает доску; фигуры разлетаются по всей комнате.

– Ты.. ты… пойди съешь ка… кошку[20]! – выпаливает он. Грейс только хохочет:

– Ну и кто из нас сейчас низкокортикальный?

Кили опять вылетает из комнаты, напоследок обжигая Коннора взглядом, горечь в котором не имеет никакого отношения к его проигрышу.

20. Лев

Лев сидит в тени на террасе, обозревая ущелье. Оно и близко не такое огромное, как то, что отделяет земли арапачей от остального Колорадо; однако и в этом каньоне есть нечто впечатляющее, удивительное на свой лад. В домах, высеченных в скальной стене по другую сторону высохшего русла, под наползающими вечерними тенями жизнь бьёт ключом: детишки беззаботно играют на террасах без ограждений, смеясь, карабкаются друг за дружкой вверх-вниз по висячим лестницам. Впервые увидев это, Лев пришёл в ужас, но быстро успокоился, узнав, что трагических происшествий здесь никогда не случалось. Дети арапачей учатся управляться с земным тяготением с самого раннего возраста.

– Это мы построили величайшие мосты и небоскрёбы Америки, – с достоинством говорил ему Уил. – Мы гордимся своей способностью сохранять равновесие.

Лев понимал, что в словах Уила кроется множественный смысл; и, надо сказать, нигде Лев не чувствовал себя в таком равновесии, как в резервации арапачей. Однако именно здесь случилась трагедия, перевернувшая его жизнь и приведшая на путь клаппера. Сейчас он надеется, что ему удастся обрести немного покоя, хотя бы на краткий миг. И всё же он чувствует, что ему здесь не очень рады. Сидя на террасе, он замечает взоры, которыми одаривают его соседи с той стороны каньона. С такого расстояния Лев не может определить, чего в их глазах больше – насторожённости или любопытства.

Плечи Льва ноют; каждый удар сердца отзывается глухой болью. Левый бок его распух и горит, но по сравнению с тем, что было в автомобиле, сейчас боль немного приутихла; она усиливается, только когда юноша делает резкое движение. Лев пока ещё не виделся ни с Коннором, ни с Грейс. Собственно, он не очень-то и стремится; достаточно и того, что он знает: у них всё хорошо. Собственная жизнь представляется Льву словно бы разложенной по маленьким аккуратным ящичкам: вот он предназначенный в жертву, вот – клаппер, а здесь он беглец, а вот тут житель резервации. Он пробыл у арапачей всего несколько недель, но испытать ему довелось очень много. Мысль о том, чтобы впустить в этот хрупкий оазис остальное своё турбулентное существование, нова для него. Лев должен к ней привыкнуть.

– Когда Совет постановил изгнать тебя, у меня сердце разорвалось.

Лев оборачивается. На террасу выходит Элина, неся в руках поднос с чайником и кружкой. Она помещает его на столик.

– Я понимала, что тебя нельзя винить за то, что случилось с Уилом, – продолжает она. – Но никуда не денешься – гнев тогда был сильнее разума.

– Но не сейчас?

Элина опускается в кресло рядом и протягивает Леву кружку с дымящимся чаем:

– Пей, пока не остыл.

Лев потягивает чай – горькие травы, сдобренные мёдом. В этом мощном лечебном отваре словно соединились вековые традиции целительства и самые современные методы врачевания.

– Совет знает, что я здесь?

Элина колеблется.

– Официально – нет.

– А когда узнает официально, то что – меня опять выбросят?

В отличие от чая, её честный ответ не подслащён.

– Может быть. Я не могу точно сказать. О тебе нет единого мнения. Когда ты стал клаппером, в глазах многих ты сделался героем.

– А в ваших?

– Нет, – холодно отрезает она, но через мгновение добавляет с большим теплом: – Я поняла, что ты сбился с пути.

Мягко сказано. Лев смеётся:

– Да уж, верно подмечено!

Элина бросает взгляд через расселину на удлинившиеся тени и соседей, старательно делающих вид, будто не смотрят на их террасу.

– Пивани принял это очень близко к сердцу. Он даже отказывался разговаривать о тебе.

Лев не удивлён. Деверь Элины очень старомоден во всём, что касается взаимодействия с внешним миром. В то время как её муж, похоже, проводит больше времени вне резервации, чем дома, охотник Пивани живёт по заветам предков.

– Да он никогда меня особенно и не любил, – замечает Лев.

Элина накрывает его ладонь своей.

– А вот здесь ты неправ. Он не разговаривал о тебе, потому что ему было слишком больно. – Она ненадолго замолкает, глядя на их сомкнутые руки. – И ещё потому, что он чувствовал себя частично ответственным за то, что ты стал клаппером. Как и я.

Лев поднимает на неё непонимающий взгляд:

– Что за глупость!

– Ты так считаешь? Мы могли бы пойти против воли Совета. Если бы мы настояли…

– … то это только ухудшило бы положение. Для всех нас. Моё присутствие постоянно напоминало бы вам, что Уил пожертвовал собой, спасая меня.

– И тебя, и Кили, и всех остальных детей, что были в том походе.

Доктор откидывается на спинку кресла. Она по-прежнему не в силах встретиться с Львом глазами, поэтому смотрит через каньон и приветственно машет рукой не сводящей с них глаз соседке. Женщина машет в ответ и, смутившись, делает вид, будто занята растениями в горшках.

– Посмотрите мне в глаза, Элина, – говорит Лев и ждёт, пока она не выполняет его просьбу. – Уйдя отсюда, я стал на путь, ведущий к гибели. Единственное, чего мне хотелось – это излить свою злобу на весь мир. Но вовсе не вы зародили её во мне. Это сделали мои родители. Инспекция по делам несовершеннолетних. Паршивые пираты, забравшие Уила. Не вы!

Лев смыкает веки, стараясь прогнать от себя воспоминания о том страшном дне. Ему, как и Пивани, слишком больно. Юноша глубоко вздыхает, берёт себя в руки и снова открывает глаза.

– Да, я превратился в нечто ужасное. Я побывал в аду. Но я вернулся оттуда.

Губы Элины трогает улыбка.

– И теперь ты здесь.

– И теперь я здесь, – кивает Лев.

Однако он не имеет понятия, куда его занесёт завтра.

• • •

После заката Лев приходит в большую гостиную.

– Живой! – восклицает Коннор, увидев друга. Коннор неспокоен; однако, похоже, он уже не в таком напряжении, как раньше.

– Не ожидал?

– Не-а. Ты каждый раз как чёртик из табакерки.

Вместо форменной сорочки, которую Коннор стянул с полицейского, на нём теперь дизайнерская рубашка в арапачском стиле из домотканого полотна. Она ему очень идёт, и в то же время что-то здесь глубоко не так. Резервация и Коннор в мозгу Льва как-то не сочетаются.

– Мне нравится твой хвостик, – говорит Коннор, имея в виду причёску Льва.

Тот пожимает плечами:

– Да зарос вот… Но, может, я их так и оставлю.

– Не стоит, – возражает Коннор. – Я наврал. Терпеть не могу твой хвост.

Лев не может удержаться от смеха, и у него начинает ныть бок, отчего юноша болезненно морщится.

Подхватывая эстафету приветствий, к Льву смущённо подходит Кили. Когда Лев в последний раз видел мальчугана, тот был на голову ниже. Теперь они почти одного роста.

– Привет, Лев. Я рад, что ты вернулся, особенно – что в живом виде!

Кили ещё будет расти, а вот Льву это не грозит. Его рост остановился – такова плата за то, что он в своё время насытил свою кровь жидкой взрывчаткой.

Пивани тоже здесь, готовит обед, жаркое из свежего мяса – наверняка сам добыл на охоте сегодня. Его приветствие, поначалу сдержанное, заканчивается таким крепким объятием, что Леву больно, но он не подаёт виду.

И только Грейс держится в сторонке. Даже после их отчаянной поездки в угнанном автомобиле она не может решить, как ей держаться с Львом. Она заговаривает с ним только после того, как все расселись за обеденным столом.

– Так ты точно не взорвёшься?

В наступившем неловком молчании раздаётся голос Кили:

– По правде, мне тоже интересно.

Лев делает огромные глаза.

– А вот возьму и… – зловеще произносит он, выжидает пару секунд и вскрикивает: – БУУМ!

Все подскакивают, а Грейс – выше всех. Она заляпывает соседей по столу соусом и выпаливает целый залп ругательств, отчего все присутствующие катятся со смеху.

После обеда все расходятся по своим делам, и Коннор с Львом остаются одни.

– Слушай, так что всё это значит? – тихо спрашивает Коннор. – Откуда ты знаешь всех этих людей?

Лев глубоко вздыхает. Коннор заслуживает объяснений, хотя Льву и не очень хочется в них пускаться.

– Я побывал здесь до того, как пришёл на Кладбище. Они приютили меня на некоторое время. Почти приняли в племя. Почти. Всё испортили проклятые пираты. Они напали на нас, когда мы были в походе в лесу, и сын Элины…

– Уил?

– Да, Уил. Он предложил себя в обмен на жизни остальных.

Коннор в недоумении.

– С каких это пор пираты вступают в переговоры?

– Им нужно было что-то необыкновенное. А Уил был очень даже необыкновенным. В жизни не слыхал, чтобы кто-то так играл на гитаре, как он. Заполучив его, пираты махнули рукой на остальных. Ну и вот, я тоже был там, к тому же я чужак, пришлый, вот меня и сделали козлом отпущения. После этого я не мог больше здесь оставаться.

Коннор кивает и не выспрашивает подробностей. Вместо этого он смотрит в окно. Снаружи совсем стемнело, видны лишь огни домов на той стороне расщелины.

– Тебе бы лучше не привыкать к здешней жизни, – предупреждает Коннор.

– Я уже привык, – отвечает Лев и уходит, прежде чем Коннор успевает сказать что-то ещё.

• • •

В доме на склоне ущелья много места. Правда, личные спаленки малы, зато их много и все они выходят в большой зал, служащий одновременно и гостиной, и столовой, и кухней. Из какого-то мрачного любопытства Лев заглядывает в комнату Уила. Он полагает, что она сохраняется в том состоянии, в каком была при жизни хозяина – но нет. Однако и заново её тоже не обставили. Комната Уила пуста – ни мебели, ни украшений. Лишь голые каменные стены.

– Ничьей ноги больше не будет в этой комнате, – заявляет Элина Леву. – Во всяком случае, пока я жива.

Все начинают готовиться ко сну, а Лев идёт на поиски Пивани. Между Львом и охотником образовалась самая большая пропасть неловкости, гораздо шире, чем между Львом и всеми остальными, и юноша надеется навести через неё мост. Он рассчитывает найти Пивани в мастерской внизу, на первом этаже, находящемся на уровне пересохшего речного русла, за каким-нибудь нехитрым занятием типа подготовки кож к дублению. Вместо этого он обнаруживает там того, кого совсем не ожидал видеть.

Она сидит на верстаке, волосы стянуты на затылке узорчатой лентой. Она выглядит точно так же, какой её помнит Лев.

Уна.

Уна была помолвлена с Уилом, и когда её жениха забрали пираты, горю девушки не было предела. Она была попросту разбита. После трагедии в лесу всё произошло очень быстро: петицию Льва о принятии в члены племени отклонили, Пивани отвёз мальчика к воротам, и Льва выставили за пределы резервации, так что он даже не успел попрощаться с Уной. В тот момент Лев даже был этому рад – ну что он мог бы ей сказать? Он и сейчас не находит слов, и поэтому растерянно стоит в тени, не решаясь выйти на свет.

Девушка поглощена чисткой оружия – Лев узнаёт винтовку Пивани. Интересно, Уна знает о том, что Лев в резервации? Элина ясно дала понять: распространяться о его пребывании здесь надо как можно меньше. Впрочем, он получает ответ, когда Уна, не поднимая головы, произносит:

– Не умеешь ты прятаться, правда, Лев?

Юноша выступает вперёд, но Уна по-прежнему сосредоточена на своей работе и не смотрит на него.

– Элина рассказала, что ты вернулся, – сообщает она.

– Но ты так и не пришла меня навестить.

– С чего ты взял, что мне этого хотелось? – Она наконец поднимает на него взгляд – бесстрастный, как у игрока в покер. – Тебя когда-нибудь учили чистить винтовку?

– Нет.

– Иди сюда, покажу.

Уна показывает ему, как снять затвор и оптический прицел.

– Пивани научил меня стрелять, и я увлеклась этим делом, – рассказывает Уна. – Когда он приобретёт себе новую винтовку, он отдаст мне эту.

– А гитары? – спрашивает Лев. – Ты решила сменить специальность?

Уна по профессии – гитарный мастер.

– В моей жизни достаточно места и для того, и для другого, – говорит она и велит ему вычистить ствол изнутри медной щёткой со специальным раствором. Девушка ни словом не упоминает о случившейся трагедии, но память о ней маячит между ними, тяжёлая и тёмная, как воронёная сталь винтовки.

– Мне очень жаль, что с Уилом так получилось, – наконец бормочет Лев.

Уна отвечает, помолчав:

– Они вернули его гитару. Не знаю, кто это – «они». Ни обратного адреса, ни объяснения, ничего. Я сожгла её на погребальном костре, потому что больше нечего было сжечь.

Лев не смеет произнести ни звука. Картина обращающейся в пепел гитары Уила так же страшна, как и мысль о его разборке.

– Это не твоя вина, – говорит Уна. – Но если бы не ты, Уил никогда бы не пошёл в тот поход и тогда его не забрали бы пираты. Нет, ты не виноват в случившемся, маленький братец, но как бы я хотела, чтобы ты вообще никогда не появлялся в нашей резервации!

Лев роняет ствол.

– Я очень сожалею. Я лучше уйду, хорошо?

Но Уна хватает его за руку.

– Дай мне закончить. – Она отпускает его. В глазах девушки блестят слёзы. – Да, я бы хотела, чтобы ты никогда сюда не приходил, но… После твоего ухода я не переставала желать, чтобы ты вернулся. Потому что твоё место здесь, Лев, и неважно, что там говорит Совет!

– Мне нигде нет места.

– Во всяком случае, там, в мире снаружи, действительно нет. И доказательство тому – что ты чуть не взорвал себя.

Леву не хочется разговаривать об этом. Не с Уной. Взамен он решает поделиться с ней кое-чем другим.

– Я никому не говорил об этом, но перед тем как пойти на поправку, я видел сон. Я прыгал по ветвям высоко в кронах деревьев.

Уна раздумывает:

– Какие это были деревья? Сосны или дубы?

– Ни то, ни другое. Это больше напоминало джунгли. Меня вело какое-то животное, пушистое такое.

Уна улыбается, поняв к чему клонит Лев.

– Похоже, что ты нашёл таки своего духа-хранителя. Кто это был – обезьянка?

– Нет. У него был хвост, как у обезьяны, но глаза слишком большие. Кто бы это мог быть?

Уна качает головой.

– Извини, я не очень подкована по части животных из джунглей.

И тут позади Льва раздаётся голос:

– Мне кажется, я знаю.

В дверях комнаты стоит Кили.

– Большие глаза, маленький рот, симпатичный такой зверёк?

– Ну да, вроде…

– Это кинкажу[21].

– В жизни не слыхал про такого.

Уна тонко улыбается:

– Зато оно, похоже, слыхало про тебя.

– Я делал в классе доклад про кинкажу, – поясняет Кили. – Они очень симпотные зверюшки, но если тебе вздумается с ними пошутить – порвут в клочья.

Улыбка не покидает лица Уны.

– Маленький, хорошенький, но если что не так… Хм.

Кого это мне напоминает?

Кили хохочет, а Лев строит недовольную мину.

– Я не хорошенький! – ворчит он.

– Дело вкуса, маленький братец. А теперь скажи-ка вот что: твой дух-поводырь дал тебе какое-то задание?

Лев медлит, а потом решает выложить всё начистоту, пусть над ним смеются.

– Думаю, он хотел, чтобы я сорвал с неба луну.

– Ничего себе! – смеётся Уна. – Удачи!

И она щёлкает затвором вычищенной винтовки.

21. Кам

В вашингтонский дом Кама и Роберты так просто не попадёшь – требуется приглашение. На их обедах и приёмах полно мировых знаменитостей, политических деятелей и поп-идолов; и каждому хочется, фигурально выражаясь, урвать себе частичку Камю Компри. Иногда их внимание столь агрессивно, что Кам пугается, не хотят ли они и в самом деле отщипнуть себе кусок на память. Они обедают с кронпринцем какого-то миниатюрного княжества, о существовании которого Кам и не подозревал до того момента, когда на их пороге объявилась свита. Он проводит послеобеденный джем-сейшн ни с кем иным, как с самим Бриком Макданилом – суперзнаменитостью, имя которого прежде всего всплывает в голове при слове «рок-звезда». Кам в таком восторге от этого артиста, что становится его ярым приверженцем – но когда они играют вместе, они звёзды одной величины.

Такая бурная жизнь – как наркотик: быстро привыкаешь и забываешь обо всём остальном. Каму приходится напоминать себе, что он стремится не к этому. Весь этот гламур лишь отвлекает его от истинной цели.

«Но как свергнуть власть людей, обеспечивающих тебе такую экстраординарную жизнь!» – по временам спрашивает он себя в моменты слабости, как, например, тогда, когда Брик Макданиэл – подумать только, сам Брик Макданиэл! – просит у него автограф. Кам понимает – он пытается оседлать торнадо; но со стихиями не шутят – может и засосать.

•••••••••••••••

РЕКЛАМА

Придёт день – и вам выпадет счастье присутствовать на церемонии выпуска вашей пра-пра-праправнучки. Придёт время – и вы будете жить в памятнике архитектуры, насчитывающем пятьсот лет… и построенном через три года после вашего рождения. Когда-нибудь древние секвойи позавидуют вашему возрасту. Приостановитесь сегодня на мгновение и поразмыслите обо всех тех чудесах, благодаря которыми ваши жизни стали длиннее и увлекательнее. Мы, «Граждане за прогресс», постоянно заботимся об этом. С нашей помощью «когда-нибудь» превратится в «сегодня»!

Мы, «Граждане за прогресс», знаем: первый человек, которому суждена вечность, живёт уже сейчас. И это вы!»

•••••••••••••••

– Мне нужно съездить на Молокаи, – говорит Роберта как-то вечером, спустившись в подвал их дома, где для Кама оборудовали тренажёрный зал. Его прежний физиотерапевт, занимавшийся с ним в первое время после его сборки, говорил, что группы мышц его подопечного в разладе друг с другом. Видел бы он его сейчас!

– Вернусь через пару дней – как раз к деловому завтраку с генералом Бодекером и сенатором Коббом.

Кам выслушивает её заявление, не прекращая выжимать штангу на силовой скамье.

– Я бы тоже не прочь поехать.

Кам к своему удивлению обнаруживает, что это не просто слова; он и впрямь хотел бы вернуться в усадьбу на Молокаи – единственное место, которое он может считать чем-то вроде родного дома.

– Нет. После всех твоих трудов только и не хватало сбиться с суточного ритма. Лучше отдохни здесь. Займись языками – порази генерала Бодекера своим знанием голландского.

Голландский язык, не включённый в девятку тех, что Кам знает с момента своей сборки, приходится учить старым дедовским способом. Ему помогает знание немецкого, но всё равно труда приходится прилагать немало. Кам предпочитает, чтобы знания и навыки приходили к нему более лёгким путём.

– Хотя Бодекер и голландец по происхождению, это вовсе не значит, что он разговаривает по-голландски, – резонно указывает Кам.

– Тем большее впечатление на него произведёт, что ты говоришь на языке его предков.

– Похоже, теперь смысл моей жизни в том, чтобы произвести впечатление на генерала и сенатора?

– На тебя обратили внимание воротилы этого мира. Если ты хочешь, чтобы они воротили с пользой для тебя, то ответ – да. Произвести на них впечатление должно стать твоей первоочередной и главной задачей.

Кам с грохотом опускает штангу на подставку.

– А зачем тебе надо на Молокаи?

– Я не вправе сказать.

Кам садится и смотрит на неё с улыбкой, которая больше напоминает оскал.

– «Не вправе сказать». Это следовало бы высечь на твоём могильном памятнике. «Здесь лежит Роберта Грисволд. Покоится ли она в мире или нет – мы не вправе сказать» .

Его шутка не веселит Роберту:

– Прибереги свой мрачный юмор для девиц, которые вешаются на тебя гроздьями.

Кам вытирает лицо полотенцем, делает глоток воды и спрашивает с видом полнейшей невинности:

– Вы там делаете улучшенный вариант меня?

– Существует только один Камю Компри. Ты единственный во всей вселенной, мой дорогой.

Роберта наловчилась говорить вещи, которые, как ей кажется, ему хочется слышать; но Кам так же хорошо наловчился не попадаться на её обманки.

– Тот факт, что ты отправляешься на Молокаи, свидетельствует об обратном.

Роберта осторожна с ответом; она говорит так, будто идёт через минное поле:

– Ты уникален, но моя работа не заканчивается на тебе. Я надеюсь, что ты станешь первым представителем новой человеческой расы.

– Зачем?

Такой простой вопрос, но Роберту он, похоже, выводит из себя.

– А зачем мы строим ускорители субатомных частиц? Зачем мы расшифровываем человеческий геном? Наука – это прежде всего исследование возможностей. Настоящий учёный оставляет практическое применение своих трудов другим.

– Если только этот учёный не работает на «Граждан за прогресс», – замечает Кам. – Моя сборка послужила каким-то их интересам. Хотелось бы узнать, каким.

Роберта отмахивается:

– До тех пор пока они финансируют мою работу, их деньги для меня важнее, чем их интересы.

Впервые за всё время Роберта сказала о своих покровителях «они» вместо «мы». Уж не впала ли она в немилость у «Граждан» из-за демарша Рисы? И как далеко она намерена зайти, чтобы вернуть себе их расположение?

Роберта покидает подвал, оставив Кама заканчивать тренировку; но у него душа больше к этому не лежит. Однако он тоже уходит не сразу: несколько мгновений он изучает своё отражение в зеркальной стене.

Первое время после сплетения, Каму не давали смотреться в зеркало; рубцы на его теле были тогда похожи на грубые верёвки – страшное зрелище. От них остались лишь тончайшие, гладкие швы; и теперь Кам не пропускает ни одного зеркала. Он чувствует себя слегка виноватым оттого, что так любит любоваться собой, вернее, телом, которое было ему даровано. Он обожает своё тело, но, как это ни покажется странным, не себя самого.

«Если бы Риса любила меня – по-настоящему, без принуждения – вот тогда я смог бы замостить эту пропасть и обрести душу» .

Он знает, что ему надо сделать, чтобы завоевать любовь Рисы; и теперь, когда Роберта улетит за пять тысяч миль, он может приняться за работу без оглядки на её настырную слежку. Хватит, он слишком много времени потратил впустую.

•••••••••••••••

РЕКЛАМА

Кто мы? Мы те, кто делает два шага вперёд там, где все остальные делают шаг назад. Мы – миг между биениями нового сердца твоего отца и бриз, осушающий слёзы несчастного ребёнка. Мы – молот, разбивающий стеклянный потолок продолжительности жизни и вколачивающий гвоздь в гроб смертельной заразы. В море неуверенности мы служим голосом разума; и в то время как другие обречены заново переживать прошедшее, мы с вызовом смотрим в будущее. Мы – свет раннего утра. Мы – шёлковая синяя завеса звёздного неба. Мы – «Граждане за прогресс». И если вы никогда не слышали о нас – что ж, так и должно быть. Это значит, что мы хорошо делаем своё дело.

•••••••••••••••

Как только на следующее утро лимузин увозит Роберту в аэропорт, Кам садится за компьютер в своей комнате и принимается за работу. Его руки скользят по огромному экрану, словно творя магические пассы. Он создаёт теневую личность для операций в общественном нимбе – глобальном облаке, таком густом, что, будь оно настоящим, а не виртуальным, могло бы погрузить землю в непроницаемый мрак. Чтобы нельзя было проследить его активность, он запутывает следы – они ведут к некоему рьяному геймеру где-то в Норвегии. Теперь все, кто мониторит действия Кама, будут считать, что у него внезапно проклюнулся бешеный интерес к борьбе викингов с троллями – поставщиками наркотиков.

Невидимый внутри нимба, Кам проводит хакерскую атаку на брандмауэр «Граждан за прогресс» и не останавливается до тех пор, пока тот не падает, давая ему доступ к хаотичному множеству закодированных сведений. Однако для Кама беспорядок и разрозненность – это образ жизни. Он сумел упорядочить даже свой фрагментарный собранный разум, так что для него разобраться в путаной информации «Граждан за прогресс» – всё равно что совершить лёгкую прогулку в парке.

22. Риса

Омаха. По некоторым утверждениям – географический центр Америки. Рисе лучше бы держаться подальше от всяческих центров. Но куда ей идти? У неё нет ни плана, ни цели. Она уже не раз пожалела, что ушла из-под защиты маленькой коммуны СайФая – но среди Людей Тайлера она была чужой. Теперь Рисе приходится жить в тени. И выхода нет. Вечно прятаться – похоже, именно такое будущее её ждёт.

Она надеется увидеть хоть какие-нибудь признаки существования Сопротивления, но оно лежит в руинах. «Сегодня, – твердит себе девушка, – я увижу свой путь. Сегодня на меня снизойдёт озарение, и я пойму, что мне делать» . Но озарение – редкий гость в одиноком существовании Рисы.

Она слышит разговор поблизости:

– Рэйчел, это тебе подарок на день рождения. Нам с папой он влетит в кругленькую сумму. Могла бы, по крайней мере, хоть спасибо сказать!

– Но я о другом просила!

Риса уже выяснила, что вокзалы вроде того, на котором она находится сейчас, как бы разделены на два класса, никогда не смешивающихся. Они даже не соприкасаются. Высший класс – это зажиточные путешественники наподобие этих мамаши с дочкой; поезда-экспрессы со всеми удобствами доставляют их из одного фешенебельного места в другое. Низший класс – это бездомные, которым некуда податься, кроме как на вокзал.

– Мам, я же сказала: хочу научиться играть на скрипке! Вы могли бы нанять мне учителя.

Риса даже не пытается сесть в какой-нибудь из поездов. В них очень строгий контроль, постоянные проверки, а её лицо известно слишком многим. На следующей же станции её наверняка будет поджидать целый отряд агентов ФБР, которые с превеликим удовольствием отведут беглянку куда положено. О поезде, как и о любом другом общественном транспорте, остаётся лишь мечтать.

– Ну что за глупые выдумки, Рэйчел – учиться играть на инструменте! Это же такая нудятина – сто раз повторять одно и то же! Да и поздновато ты спохватилась. Концертные скрипачи, которые учатся по старинке, начинают лет в шесть-семь.

Рисе некуда деваться, приходится выслушивать раздражающую перепалку между шикарно одетой дамой и её искусно растрёпанной по последней моде дочкой-подростком.

– Как будто мало того, что они влезут мне в голову со своей вонючей НевроТканью, – ноет девчонка, – так они ещё и руки чужие присобачат! А мне мои нравятся!

Мамаша смеётся:

– Солнышко, у тебя руки твоего папы, пальцы коротенькие и пухленькие. Их просто необходимо заменить на что-то более приличное, поверь мне! Кроме того, всем известно, что для завершения связки «мозг – тело» музыкальной НевроТкани требуется ещё и мышечная память.

– А в пальцах нет мышц! – с триумфом возвещает дочка. – Мы это в школе проходили!

Мамаша испускает долгий страдальческий вздох.

Самое тревожное в разговоре мамы и дочки – это что подобный инцидент вовсе не единичен. Люди всё чаще и чаще делают себе трансплантации просто так, потому что это престижно. Хочешь приобрести какой-нибудь навык? Купи его, не трать время и силы на обучение! Не устраивают собственные волосы? Притачай себе новый скальп! Хирурги стоят наготове.

– Рэйчел, вообрази, что это пара новых перчаток, только и всего. Модные шёлковые перчатки, в каких принцессы ходят.

Риса больше не может этого терпеть. Удостоверившись, что капюшон закрывает ей лицо, она поднимается и, проходя мимо спорящей парочки, бросает:

– А ещё у тебя будут чужие отпечатки пальцев.

Принцесса Рэйчел в ужасе.

– Фу! Всё! Не стану я этого делать!

Риса выходит во влажную августовскую ночь. Надо придать себе занятой вид. Как будто она торопится куда-то по делам. Иначе она неизбежно привлечёт к себе внимание инспекторов по делам несовршеннолетних или пиратов; а уж возобновлять с ними знакомство у неё нет ни малейшего желания.

За спиной у неё болтается украденный со школьной площадки розовый рюкзак, разрисованный сердечками и пандами. Завидев идущего навстречу полисмена, Риса достаёт из кармана неработающий мобильник и тараторит в него на ходу:

– Да, правда! Он такой клёвый! Умираю, хочу сидеть с ним на математике…

Риса не должна выделяться среди других прохожих, спешащих по своим будничным делам и ведущих свои пустопорожние разговоры. Она знает, какой обычно вид у беглецов – значит, нужно создать прямо противоположное впечатление.

– Ох! Ты права! Ненавижу её! Полное ничтожество!

Полисмен проходит мимо, не удостоив Рису даже взглядом. Она до тонкостей овладела искусством маскировки. Вот только дело это довольно изматывающее, да и с наступлением темноты перестаёт работать: приличные девушки в это время суток не гуляют по улицам. Тут уж как ни исхитряйся, а подозрений не избежать.

Вокзал приютил её на один час, но подобные места всегда под подозрением у полиции. Риса знает: оставаться там долго нельзя, и соображает, где бы скрыться. В городе есть пара-тройка старых офисных зданий, оснащённых наружными пожарными лестницами. Можно бы залезть туда и попробовать найти незапертое окно. Она уже делала так раньше и ухитрялась избегать встречи с ночными уборщиками. Самый большой риск подстерегает в тот момент, когда проникаешь в здание.

В городе много парков; но в то время как старые бродяги, ночующие на садовых скамейках – явление обычное, то молодая девушка – совсем наоборот. Ну разве что удастся забраться в сарай с инвентарём. Обычно Риса высматривает такие места заранее; днём, когда сарай открыт, она заменяет висячий замок на другой, к которому у неё имеется ключ. Уходя после работы, садовник защёлкивает замок, не подозревая, что таким образом лишается доступа к собственному инструментарию. Однако сегодня Риса слишком устала, поленилась, и теперь приходится за это расплачиваться.

На соседней улице расположен театр, в котором идут незабвенные «Кошки» – похоже, этому мюзиклу суждено мучить человечество до скончания веков. Если бы Рисе удалось стянуть билет из кармана зазевавшегося зрителя, ей бы удалось проникнуть внутрь и найти какое-нибудь потаённое местечко – либо на колосниках, либо в подвале, в запасниках с реквизитом.

Она решает срезать путь через боковой проулок. Большая ошибка. В глубине проулка она натыкается на трёх парней лет восемнадцати. Это либо беглецы, сумевшие пережить возрастной ценз разборки, либо одни из тысяч семнадцатилеток, выпущенных из заготовительных лагерей по Параграфу- 1 7. К сожалению, большинство этих ребят было попросту выброшено на улицу. Делать им нечего, идти некуда. Они гниют, словно плоды, оставшиеся висеть на ветке. Немудрено, что они исходят злобой на всё и вся.

– Так-так, кто это тут у нас? – спрашивает самый долговязый из троицы.

– И это всё? – презрительно цедит Риса.– «Кто это тут у нас»? Говорить только штампами умеешь? Если уж пристаёшь к беззащитной девушке в тёмном переулке, по крайней мере попытался бы придумать что-нибудь пооригинальнее.

Её дерзость производит нужный эффект – парни теряются. Их вожак, зачётный кретин, столбенеет от неожиданности. Риса пользуется моментом и собирается проскользнуть мимо хулиганов, но тут второй парень, толстяк – поперёк себя шире, заступает ей дорогу. Вот чёрт. Она-то уже понадеялась, что обыграла их.

– Наш Бугай не любит наглых тёлок, – изрекает Зачётный Кретин и лыбится, показывая два сломанных передних зуба.

Толстяк – по-видимому, тот самый Бугай – кривит рот и набычивается, словно вышибала из ночного клуба.

– Не люблю, – подтверждает он.

«Вот из-за таких сволочей, – думает Риса, – многие и поддерживают разборку» .

Третий парень, трусоватого вида, молча держится в сторонке. Риса намечает его в качестве возможного пути отступления. Они пока что не узнали её. Если это произойдёт, планы троицы изменятся. Вместо того чтобы позабавиться с нею и бросить здесь, в проулке, они позабавятся, а потом сдадут её властям за вознаграждение.

– Давайте-ка не будем ссориться, – ухмыляется Зачётный Кретин. – Мы можем тебе пригодиться…

– Ага! – гогочет Бугай. – Мы тебе, ты нам…

Отморозок номер три хихикает и присоединяется к остальным. Путь отступления закрыт. Зачётный Кретин надвигается на Рису.

– Такой девушке, как ты, нельзя без друзей. Мы будем тебя охранять, ну и всё такое прочее…

Риса смотрит ему прямо в глаза.

– Попробуй только тронь меня – и из кретина превратишься в кастрата.

Она знает, что подобный тип, у которого наглости больше, чем ума, примет это за вызов – и так оно и случается. Кретин хватает Рису за запястье и, напрягшись, ожидает её ответных действий.

Она одаривает его улыбкой, приподнимает ногу и всаживает каблук – но не в Кретина, а в колено Бугая. Слышится громкий треск; Бугай валится на землю, вопя и корчась от боли в разбитой коленной чашечке. Зачётный Кретин в ошеломлении ослабляет хватку, Риса выворачивается и заезжает локтем ему в нос. Рожу Кретина заливает кровь – возможно, нос сломан.

– Ах ты шёртова шука! – орёт он.

Бугай от боли может только бессловесно мычать. Номер Три соображает, что настал его черёд, и уносит ноги.

Но у Зачётного Кретина, как выясняется, есть в запасе весьма неприятные новости. Он выхватывает нож и замахивается на жертву. Стоит ему достать Рису – и ей конец.

Девушка подставляет под удар рюкзак; вжик! – и нож рассекает его. Бандит замахивается снова; нож рассекает воздух в опасной близости от лица Рисы. И тут она слышит:

– Давай сюда! Быстро!

Из задней двери какой-то лавки выглядывает женская голова. Риса, не колеблясь, влетает внутрь, и женщина спешит закрыть за ней дверь. У неё почти получается, но Кретин успевает сунуть в проём руку – и женщина со всей силы припечатывает её дверной створкой. Отморозок вопит. Риса бросается плечом на дверь. Удар! – и отморозок вопит ещё громче. Риса чуть отпускает дверь, Кретин выдёргивает враз опухшие пальцы, после чего девушка захлопывает дверь наглухо, а хозяйка поворачивает ключ в замке.

С той стороны двери на них обрушивается поток грязной ругани. Постепенно он затихает вдали – Кретин и Бугай, не переставая сыпать проклятиями и обещаниями страшно отомстить, ковыляют прочь.

Только теперь Риса всматривается в свою спасительницу. Это женщина средних лет, пытающаяся скрыть морщинки под слоем макияжа. Высокая причёска. Добрые глаза.

– Ты в порядке, детка?

– Да, со мной всё хорошо. А вот рюкзак, кажется, погиб смертью храбрых.

Женщина бросает быстрый взгляд на упомянутый предмет.

– Панды и сердечки? Детка, пусть твой рюкзак скажет спасибо, что его мучениям положен конец.

Риса улыбается, а женщина вдруг задерживает на ней взгляд чуть дольше, чем положено. Риса может с точностью до секунды определить момент узнавания. Её спасительница знает, кого спасла, но пока помалкивает на этот счёт.

– Оставайся здесь, пока мы точно не убедимся, что они убрались.

– Спасибо.

Следует пауза – и женщина не выдерживает:

– Наверно, мне следовало бы попросить у тебя автограф?..

– Лучше не надо, – вздыхает Риса.

Женщина лукаво улыбается:

– Понимаешь, поскольку я не собираюсь сдавать тебя властям за вознаграждение, то у меня возникла мысль когда-нибудь торгануть твоим автографом. Наверняка за него много бы дали.

Риса отвечает ей с такой же улыбкой:

– Вы имеете в виду – после моей смерти?

– Ну… что было хорошо для Ван-Гога…

Риса смеётся, и страх, владевший ею несколько минут назад, уходит. Правда, приток адреналина, от которого всё ещё зудят пальцы, пока не иссяк. Чтобы привыкнуть к безопасности, телу требуется больше времени, чем сознанию.

– Вы уверены, что все двери на запоре?

– Детка, тех парней давно и след простыл. Поплелись зализывать раны и лечить уязвлённое самолюбие. Успокойся, если они вздумают вернуться, внутрь им не проникнуть.

– Вот по таким, как они, судят обо всех подростках!

Женщина отмахивается:

– Подонки встречаются в любой возрастной категории. Уж поверь мне, я перевидала их достаточно. Молодых негодяев разбирают, а что толку? На их место тут же водворяются новые.

Риса внимательно присматривается к своей спасительнице, но ту не так-то просто раскусить.

– Так вы… против разборки?

– Я против решений, которые хуже самих проблем. Знаешь, как те старухи, что красят волосы в иссиня-чёрный цвет, чтобы замаскировать седину.

Риса окидывает взглядом помещение и сразу понимает, почему его хозяйка привела такое сравнение. Они находятся в задней комнате парикмахерской, оборудованной по старинке – с огромными сушилками для волос и чёрными раковинами с выемками для шеи. Хозяйка представляется: Одри, владелица салона «Блондинки и болонки» – заведения для клиентов, которые ни за какие блага в жизни не согласны расстаться со своими любимицами и таскают их с собой повсюду.

– Ты не поверишь, какие суммы эти чудачки согласны платить за стрижку и укладку, лишь бы их разлюбезной чихуахуа было позволено сидеть у них на коленях.

Одри окидывает Рису оценивающим взглядом, словно потенциальную клиентку.

– А знаешь, хоть мы сейчас и закрыты, но я не прочь поработать сверхурочно. Кажется, тебе не помешали бы кое-какие перемены во внешности.

– Спасибо, – отвечает Риса, – но я себе и такая нравлюсь.

Одри хмурится.

– А я-то думала, что у тебя инстинкт самосохранения помощнее!

– Что вы хотите этим сказать?! – негодующе вскидывается Риса.

– Ты что, правда думаешь, что надвинула капюшон – и всё, тебя никто не узнает?

– До сих пор он неплохо справлялся с задачей.

– Не пойми меня превратно, – говорит Одри. – На сообразительности и инстинктах можно выезжать долго, но когда человек становится чересчур самоуверен и думает, что ему ничего не стоит перехитрить любую власть – жди беды.

Риса бессознательно потирает запястье. Да, она считала себя слишком умной, чтобы попасться в ловушку пирата, и в результате прямо в неё и угодила. Перемена во внешности конечно же послужит ей на пользу. Так почему же она упрямится?

«Потому что тебе хочется выглядеть такой, какой тебя видел Коннор» .

Риса едва не ахает при этом откровении. Коннор настолько занимает все её мысли, что это мешает ей принимать здравые решения, причём Риса этого даже не осознаёт. Нет, нельзя допустить, чтобы чувства помешали выживанию!

– И что будем менять? – осведомляется Риса.

– Доверься мне, детка, – улыбается Одри. – Когда я закончу, ты станешь совершенно другим человеком!

• • •

Вся процедура занимает около двух часов. Риса опасается, что Одри сделает её блондинкой, однако мастерица лишь придаёт каштановым волосам девушки более светлый оттенок, мелирует их и добавляет лёгкий перманент.

– Многие полагают, что самый радикальный способ преобразиться – это выкрасить волосы в новый цвет, – разъясняет Одри. – Но это не так. Важна структура волос. Да, собственно, волосы не играют такой уж большой роли. Глаза – вот что главное. Большинство людей не отдают себе отчёта, что их узнают прежде всего по глазам.

И Одри предлагает Рисе сделать инъекцию пигмента.

– Не беспокойся, у меня есть сертификат. Я проделываю эту процедуру каждый день, и до сих пор никто не жаловался – кроме тех, кто жалуется всегда и по любому поводу.

Одри принимается судачить о своих постоянных клиентках из высшего общества и их странных предпочтениях: одним подавай фосфоресцирующие глаза того же цвета, что и ногти; другие требуют впрыснуть им такой чёрный-пречёрный пигмент, что кажется, будто радужки нет вовсе, а вместо неё – один сплошной зрачок. Голос Одри журчит ласково и оказывает почти такое же анестезирующее воздействие, как и то средство, которое она капает Рисе в глаза. Девушка расслабляется… и слишком поздно замечает, что Одри привязала её запястья к подлокотникам кресла, а голову закрепила на подголовнике. Риса впадает в панику.

– Что вы делаете? Пустите меня!

Но Одри лишь усмехается:

– Боюсь, детка, не получится. – Она поворачивается и берёт что-то – Риса не видит, что.

Только теперь до Рисы доходит, что Одри никогда и не думала помогать ей. Она собирается сдать её властям! Один звонок – и полиция тут как тут. Какая же Риса дура, что доверилась ей! Как можно быть такой слепой!

Одри возвращается к своей жертве, держа в руке жутковатого вида инструмент – что-то похожее на шприц, но не с одной, а с дюжиной игл, образующих маленький кружок.

– Если клиента не обездвижить, он может дёрнуться во время процедуры, даже неосознанно схватиться за инжектор и повредить роговицу. Так что я зафиксировала тебя ради твоей же безопасности.

Риса испускает дрожащий вздох облегчения. Одри думает, что девушку встревожил вид инжектора.

– Успокойся, дорогая. Капли, которые я закапала тебе в глаза, творят чудеса. Уверяю, ты ничего не почувствуешь.

Внезапно глаза Рисы наливаются слезами. Эта женщина и вправду помогает ей! Риса чувствует себя виноватой за свой приступ паранойи, и неважно, что Одри никогда не узнает о нём.

– Почему вы помогаете мне?

Одри отвечает не сразу. Она сосредоточенно делает впрыскивание, причём Риса даже не знает, какого цвета будут её глаза – мастерица лишь пообещала, что ей понравится. От Одри исходила такая уверенность, что девушка поверила. На одно мгновение Рисе чудится, что её разбирают, но она тут же гонит от себя это ощущение. В отличие от бесстрастных профессионалов-хирургов во всём существе Одри сквозит глубокое сочувствие.

– Я помогаю тебе, потому что это в моих силах, – говорит Одри, принимаясь за второй глаз. – И ещё из-за своего сына.

– Ваш сын… – Кажется, Риса догадывается. – Вы его…

– Отдала на разборку? Нет. Нет и ещё раз нет. Я полюбила его в то самое мгновение, когда обнаружила на своём пороге. Мне и в страшном сне не могло бы присниться отдать его на разборку.

– Он был подкидышем?

– Да. Его подкинули к моей двери в самой середине зимы. Слабенький, недоношенный. Вообще счастье, что он выжил. – Одри замолкает и наблюдает за действием пигмента, а затем принимается за наложение второго слоя. – В четырнадцать лет ему поставили диагноз – рак желудка, метастазы распространились на печень и поджелудочную железу.

– Какой ужас…

Одри отстраняется и снова взглядывает Рисе в глаза, но уже не затем, чтобы оценить результат своей работы.

– Деточка, я никогда не стала бы сама пользоваться органами разобранных. Но когда мне сказали, что сохранить жизнь моему сыну можно, только вынув все его внутренние органы и заменив их на здоровые, я не колебалась ни мгновения. «Делайте! – сказала я. – Немедленно в операционную и делайте! »

Риса слушает молча, понимая, что женщине необходимо исповедаться перед нею.

– Хочешь знать, почему разборка процветает, Риса Уорд? Вовсе не потому, что мы хотим органы для себя. Нет, это потому, что мы готовы на всё ради спасения своих детей. – Она ненадолго задумывается и печально смеётся. – Подумать только! Мы спокойно жертвуем нелюбимыми детьми ради любимых. И мы ещё называем себя цивилизованными людьми!

– В существовании разборки нет вашей вины, – говорит Риса.

– Неужели?

– Вы должны были спасти жизнь своему сыну. У вас не было выбора.

– Выбор всегда есть, – возражает Одри. – Просто любой иной выбор убил бы моего сына. Если бы существовала другая возможность, я бы обязательно воспользовалась ею. Но её не было.

Она освобождает руки и голову Рисы и отворачивается, чтобы промыть инструменты.

– Как бы там ни было, мой сын жив, учится в колледже, звонит мне по меньшей мере раз в неделю – в основном, чтобы попросить денег; но даже сама возможность этих звонков кажется мне чудом. Да, совесть будет грызть меня до конца моих дней, но это малая цена за то, чтобы мой сын продолжал ходить по этой земле.

Риса кивает. Разве может она винить мать за то, что она пошла на всё ради спасения сына?

– Ну вот, детка, – говорит Одри, разворачивая кресло, чтобы Риса могла взглянуть на себя в зеркало.

Не может быть. Эта девушка в зеркале – вовсе не она! Мягкие красновато-каштановые локоны подчёркнуты более светлыми прядями. А глаза! В наше время девушки вытворяют со своими глазами такое, что остаётся только диву даваться. Одри поступила иначе. Она придала карим глазам Рисы очень естественный, очень реалистичный зелёный цвет. Риса прекрасна.

– Ну, что я тебе говорила? – Одри горда своей работой. – Текстура для волос, цвет для глаз. Неотразимая комбинация!

– Это волшебно. Я перед вами в неоплатном долгу!

– Считай, что ты уже его погасила, – отвечает Одри. – Просто потому, что разрешила мне помочь тебе.

Риса любуется собой, как никогда в жизни не любовалась – на это у неё вечно не было времени. Она совершенно изменилась! Вот такое же преображение необходимо и этому сумасшедшему миру. Ах, если бы ей только знать, с какого конца взяться за дело! Она возвращается мыслями к проникновенной исповеди Одри. Когда-то медицина двигалась по пути излечения болезней; деньги, выделяемые на исследования, шли на поиски решения клинических проблем. А теперь исследователи, похоже, думают лишь об одном: как бы поизощрёнее использовать органы разобранных. НевроТкань вместо образования. Пересадка мускулов вместо тренировок. А ещё миру явился Кам. Неужели слова Роберты о том, что Кам провозвестник будущего – правда? И, наверно, не за горами время, когда обывателям захочется пересаживать себе множество органов от множества разных людей просто так, потому что это «последний писк» . Да, возможно, разборка сохраняется благодаря родителям, стремящимся любой ценой спасти своих детей. Но цветёт оно пышным цветом только из-за тщеславия тех, кто не хочет отстать от моды.

«Если бы существовала другая возможность… »

Впервые Риса задумывается о том, почему, собственно, нет этой самой «другой возможности» .

23. Нельсон

Дж. Т. Нельсон, бывший полицейский Инспекции по делам молодёжи штата Огайо, а ныне «свободный художник» , считает себя честным человеком, вынужденным жить в нечестном мире. Машина, на которой он сейчас ездит, добыта законным путём: он купил её за наличку у торговца подержанными автомобилями в Тусоне на следующий день после того, как его столь бесцеремонно транкировал четырнадцатилетний сопляк. Бывший предназначенный в жертву / бывший клаппер бросил его, беспомощного, на обочине дороги, где его искусали падальщики и поджарило аризонское солнце. Однако тупица не додумался забрать у Нельсона кошелёк. Хвала небесам, чудеса ещё случаются. Это позволило Нельсону остаться честным человеком.

Торговец подержанным хламом был, как ему и положено по статусу, прожжённым мошенником и с большим удовольствием загнал Нельсону огромный, словно синий кит, старый фургон, по заоблачной цене; но у покупателя не было времени торговаться – он отдал пройдохе всю выручку за последних двух разобранных. На комплект новых колёс не хватило, но красть их – нет, это Нельсону не по душе. Дело в том, что когда вращаешься в таком беззаконном бизнесе, как пиратство, во всём остальном лучше держаться на стороне закона. Каждое преступление влечет за собой новое и так далее. По крайней мере, сейчас ему не надо оглядываться через плечо в страхе перед дорожной полицией.

Когда в новостях всплыла фотография, которую столь опрометчиво поместил в Сети Арджент Скиннер, её обсмеяли как неумную шутку – потому что к тому времени Инспекция и ФБР уже объявили её фальшивкой. Однако Нельсон не сомневался, что снимок подлинный. Не столько потому, что он знал – Коннор жив, сколько потому, что на снимке Лэсситер был в тех же дурацких голубых камуфляжных штанах, в которых он щеголял на Кладбище. Нельсон довольно много разузнал об Ардженте, прежде чем нанести ему визит. Олух с незавидной работой и парой жалких приводов в полицию – за управление автомобилем в нетрезвом состоянии и пьяную драку в баре. И всё же этот шут вполне мог пригодиться Нельсону; к тому же, сам Нельсон сейчас не в ахти какой форме, так что помощник будет весьма кстати. Хотя он и старается не показывать этого, но часы, проведённые в забытьи на обочине дороги, стоили его здоровью куда дороже, чем зверский ожог на лице. На местах укусов началось воспаление. Кто знает, что за заразу носили эти хищные твари. Но Нельсону сейчас не до зализывания ран. Сначала он добудет свой приз.

24. Арджент

Он должен действовать осмотрительно. Умнее, чем от него ожидают. Умнее, чем он сам себя считает. Надо воспользоваться представившейся возможностью, но аккуратно. Не то не сносить ему головы.

– Расскажи мне всё, Арджент, – просит Нельсон. – Повтори слово в слово, что говорил тебе Лэсситер в подвале.

День первый. Всего лишь полчаса назад они выехали из Хартсдейла в северном направлении. Этот человек за рулём – пират – умён и хорошо знает своё дело. Но нечто в его глазах выдает, что он дошёл до края, балансирует на грани безумия. Небось, тоже дело рук Коннора Лэсситера. Если это действительно так, тогда у них с Нельсоном есть кое-что общее.

– Расскажи мне всё, что помнишь. Даже то, что кажется незначительным.

Начав молоть языком, Арджент уже не может остановиться. Он повторяет снова и снова то, что говорил Коннор, и то, чего он не говорил.

– Да мы с ним стали просто не разлей вода, – хвастает Арджент. – Он мне такого понарассказал! Про всю свою жизнь. Как родители сменили замок в доме во время его последней отсидки у инспекторов – это ещё до того, как они отправили его на рачленёнку. Как он ненавидел своего братца, этакого всего из себя расхорошего…

Вообще-то все эти «сведения» о Беглеце из Акрона Арджент почерпнул из СМИ задолго до того, как Лэсситер появился у его кассы. Но Нельсону об этом знать незачем.

– Хм, такие не разлей вода, что он тебе морду порезал? Арджент притрагивается к швам на левой стороне лица – повязки с неё уже сняты. Швы ужасно чешутся, но болят не очень – лишь тогда, когда он нажимает на них слишком сильно.

– Просто он чёртов сукин сын, вот что, – говорит Арджент. – Обращается с друзьями, как свинья. Он, понимаешь ли, кое-куда собрался, а я его не пускал, требовал, чтобы взял меня с собой. Ну он и резанул меня, захватил сестру в заложники и свалил.

– Куда?

Ага, Арджент, вот тут не промахнись.

– Он об этом не особо трепался – ну разве что когда мы торчали от транка…

Нельсон меряет его взглядом:

– Вы курили транк?

– Ага, всё время. Нам жутко нравилось дуреть вместе. Ну и дурь была что надо. Первосортный транк, высший класс.

В глазах Нельсона недоверие. Кажется, Арджент слегка переборщил.

– Ну, я хочу сказать, самый лучший из того, что можно достать в Хартсдейле.

– Угу, понятно. И что же он говорил, пока вы дурели?

– Не забывай, что я тоже был под кайфом, так что всё как-то так расплывчато… То есть, оно всё ещё где-то у меня в голове, надо только его оттуда вытащить.

– Я бы сказал, выгрести из отстойника, – роняет Нельсон. Арджент пропускает оскорбление мимо ушей.

– Он всё время твердил об этой девчонке,– «вспоминает» он.– «Мне надо к ней, мне надо к ней». Вроде она должна была ему что-то дать. Не знаю что.

– Риса Уорд, – произносит Нельсон. – Он говорил о Рисе Уорд.

– Не, не о ней. Я бы сразу понял, если бы он говорил про неё. – Арджент морщит лоб. Больно, но он всё равно старательно морщит. – Какая-то другая девчонка… Мэри, что ли… Точно! Мэри, а фамилия французская. Ле Бек. Не, Ла Берг, во! Нет, стоп, Ла Во! Вспомнил. Мэри Ла Во. Он хотел встретиться с ней. Всё бурбону с ней выпить мечтал…

Нельсон хранит молчание, а Арджент не собирается выдавать ему дальнейшие сведения. Пусть это пока пережуёт.

• • •

День второй. Едва брезжит рассвет. Комната в мотеле «Чипо» в Норт-Платт, штат Небраска. Если честно, Арджент ожидал лучшего. Небо ещё совсем серое, а Нельсон уже будит его.

– Пора в дорогу. Стаскивай свою ленивую задницу с кровати. Мы поворачиваем.

Арджент зевает.

– С чего такая спешка?

– Мэри Ла Во – владелица магазина «Дом вуду» – объясняет Нельсон. Он не терял времени, раскапывая информацию. – Бурбон-стрит, Новый Орлеан – вот о чём болтал Лэсситер. Плохо это или хорошо, но он направился туда, и у него неделя форы. Он, наверно, уже там.

Арджент пожимает плечами.

– Как скажешь.

Он переворачивается набок и прячет лицо в подушке, стараясь скрыть улыбку. Нельсон и не догадывается, как ловко его дурачат.

• • •

День третий. Форт-Смит, штат Арканзас. Во второй половине дня синий кит сдыхает. Нельсон вне себя.

– Не-е, щас выходные, – бурчит автомеханик. – Запчастей хрена с два найдёшь. Заказывать надо. Приходи в понедельник, а то и во вторник.

Чем больше Нельсон бушует, тем спокойнее становится механик – ему страдания клиента доставляют нечто вроде священной радости. Ардженту этот тип людей хорошо знаком. Да чёрт возьми, он и сам такой же!

– Начистить ему рыло, иначе с ним не договориться, – советует Арджент Нельсону. – И пригрозить, что если не починит машину, то набьём морду и его мамаше.

Но Нельсон не прислушивается к его здравому совету.

– Полетим на самолёте, – решает он и платит механику за то, чтобы тот подбросил их в местный аэропорт. Прибыв туда, они узнают, что последний рейс – двадцатиместный самолётишко в Даллас – вылетает в шесть, и хотя в нём четыре свободных места, контрольный пункт закрылся в пять. Охранники сидят в своей каморке и жрут хот-доги, но чтобы открыть ворота для двоих пассажиров? Да ни в жизнь!

Арджент подозревает, что Нельсон укокошил бы наглецов, если бы те не были вооружены.

Устав от мытарств, Нельсон использует одно из своих поддельных удостоверений личности, чтобы взять напрокат автомобиль, возвращать который они в ближайшем будущем не собираются.

• • •

День четвёртый. Бурбон-стрит после наступления темноты. Арджент никогда не бывал в Новом Орлеане, но ему всегда сюда хотелось. Нет, Грейс он бы ни за что не взял с собой, но сестрица больше не его проблема, так ведь? Обливаясь потом, он прогуливается по Бурбон-стрит с «ураганом»[22] в руке. На улицах царит шум, отовсюду несутся гогот и пьяные крики. Арджент с удовольствием шлялся бы по городу каждую ночь хоть всю жизнь. Половина «урагана» уже бушует у него в голове. Подумать только! Выпивка на улице не только не запрещена – наоборот, всячески поощряется! Такое возможно только в Новом Орлеане.

Арджент с корешами часто толковали о том, чтобы податься сюда на Марди Гра, но разговоры так и оставались разговорами, потому что ни у кого не хватало духу покинуть Хартсдейл. Но теперь у Арджента новый кореш, который с огромным удовольствием отправился в Новый Орлеан, убеждённый в том, что это его собственная идея. Однако хозяин-учитель быстренько даст своему подмастерью под зад, если тот не оправдает его ожидания. Надо доказать мастеру свою полезность и незаменимость.

Арджент толком не знает, где Нельсон сейчас. Наверно, разбирается с управляющим «Дома Вуду». Ни черта он там не узнает, сколь бы жёсткие методы добывания информации ни применил. Никто не сообщит ему о местонахождении Коннора Лэсситера; это всё равно что искать ветра в поле. В конце концов Нельсон разъярится и обвинит во всём Арджента, а тот скажет:

– Эй, это же ты предложил тащиться в Новый Орлеан, не я!

Но Нельсон всё равно возложит ответственность за провал на него. Значит, Ардженту для умиротворения хозяина надо что-то предложить взамен, да такое, чтобы до того сразу дошло, какое ценное приобретение его новый ученик.

Поэтому вместо того чтобы возвратиться в отель, провонявший клопами и дезинфекцией, Арджент отправляется на поиски проблем.

Он находит их. Заводит с ними дружбу. И предаёт их.

• • •

День пятый. Нельсон дрыхнет после обильного возлияния, вдобавок накачавшись болеутоляющим. Так он пытается заглушить разочарование, постигшее его в ходе безрезультатных поисков Коннора Лэсситера. Арджент, всю ночь проведя в городе, на рассвете возвращается в Рамаду и будит его:

– У меня там для тебя сюрприз. Тебе понравится. Вставай.

– Пошёл на хрен отсюда!

Арджент так и знал, что Нельсон заартачится.

– Это займёт всего несколько минут, Джаспер, – убеждает Арджент. – Вот увидишь!

Если бы Нельсон умел убивать взглядом, Арджент свалился бы сейчас хладным трупом.

– Только посмей ещё раз меня так назвать, и я тебе глотку порву! – Нельсон садится на кровати, готовый в любую секунду проиграть схватку с земным тяготением.

– Извини. А как же мне тебя называть?

– Вообще никак.

Накачав хозяина скверным гостиничным кофе, Арджент провожает Нельсона в забытый богом и людьми район Нового Орлеана, выглядящий словно после апокалипсиса. Со времени последнего наводнения сюда явно не ступала нога порядочного человека.

В полусгоревшем баре, связанные по рукам и ногам, с кляпом во рту, сидят двое беглецов. Пацан и девчонка.

– Я тут кое с кем свёл дружбу, пока ты отсыпался, – гордо сообщает Арджент. – Прикинулся, что я один из них. А потом использовал свой коронный удушающий приём. Тот самый, которым захватил сам знаешь кого.

Оба беглеца в сознании, но разговаривать не могут, и только глаза выдают весь их ужас.

– Отличные экземпляры, – хвастается Арджент. – Наверняка за них отвалят кучу бабок, а, как думаешь?

Нельсон оглядывает добычу осоловелыми с похмелья глазами.

– Неужели сам поймал, один?

– Угу. Я бы и больше словил, если бы попались. Выручку оставь себе. Дарю.

И тут Нельсон говорит:

– Отпусти их.

– Чего-о?!

– Мы слишком далеко от моего знакомца с чёрного рынка. Не тащить же их туда через всю страну.

Арджент ушам своим не верит.

– Я задницу рву, добываю тебе такой товар, а ты выбрасываешь бешеные бабки на помойку?

Нельсон окидывает Арджента взглядом и вздыхает.

– Высший бал тебе за прилежание. Хорошая работа, но нас ждёт добыча покрупнее. – И с этими словами он поворачивается и идёт к выходу.

Взбешённый, Арджент осыпает ругательствами беспомощных детей, которые даже огрызнуться не могут.

– Чтоб вам тут сдохнуть! А пожалуй, я так и сделаю! Оставлю гнить здесь!

Но он поступает иначе: анонимно звонит инспекторам по делам несовершеннолетних, чтобы те приехали и забрали беглецов. Таким образом за свою первую в карьере пирата добычу Арджент не получает ни гроша. Он утешает себя тем, что, по-видимому, сумел произвести на Нельсона впечатление, пусть и не очень значительное.

Он возвращается в отель, по дороге обдумывая следующий маршрут погони за ветром в поле и способы, как сделать так, чтобы Нельсон думал, что это он заправляет охотой. Есть ещё столько классных мест помимо Нового Орлеана, в которых Ардженту хотелось бы побывать! И с помощью Нельсона он в них попадёт – следует только искусно рассыпать хлебные крошки.

25. Коннор

Он рвётся прочь из резервации. Нет, против семьи Таши’ни он ничего не имеет – они достаточно гостеприимны, хоть и несколько холодны по отношению к нему; по-настоящему их заботит только Лев. Резервация представлялась Коннору всего лишь короткой остановкой на пути к главной цели. Однако дни проходят, и хотя кажется, будто они еле ползут, на самом деле каким-то непонятным образом они летят с головоломной скоростью. Короткая остановка растянулась на две недели. Ну да, Лев, конечно, нуждался в лечении, но теперь-то он уже поправился достаточно, чтобы продолжить путь. В отличие от застывшей в неизменном покое резервации окружающий мир не стоит на месте. Заготовительные лагеря продолжают разбирать детей, «Граждане за прогресс» продолжают лоббировать ужесточение законов в отношении разбираемых. Пока Коннор с товарищами отдыхают, ситуация снаружи ухудшается с каждым днём.

Решение проблемы, или, по меньшей мере, его часть, безусловно нужно искать у Дженсона Рейншильда. Трейс, правая рука Коннора на Кладбище, был в этом убеждён, а Трейс ошибался крайне редко. С того самого мгновения, когда Коннор узнал, что Рейншильд был мужем Сони, это знание засело внутри него тяжёлым, неперевариваемым комом, словно протухшее мясо. Чем скорее они доберутся до Сони, тем скорее Коннор избавится от этой тяжести.

– Да что там такого в Огайо важного, что мы должны лететь туда сломя голову? – интересуется Грейс, закусывая арапачской жареной лепёшкой. – Арджент говорит, там только собачий холод и очень толстые люди.

– Тебе этого не понять, – отрезает Коннор.

– Потому что я слабоумная?

Коннор морщится. Он имел в виду совсем другое, а прозвучало грубо.

– Да нет, – говорит он. – Потому, что ты не беглец. Тебе разборка никогда не грозила, вот ты и не можешь понять, почему я готов рискнуть всем, чтобы остановить ее.

– Я, может, и не кандидат на разборку, но всё-таки тоже в бегах, как ни крути. Я сбежала от своего брата, и если он меня найдёт, то прикончит на месте.

Ну, тут Грейс, кажется перегнула палку. Хотя кто его знает… Нет сомнений —Арджент поколачивал сестру, но способен ли он на убийство? Ну разве что на неумышленное… Хотя, если честно, Коннор вполне допускает, что впавший в слепую ярость Скиннер в состоянии забить Грейс насмерть. И даже если это и не так, то сама девушка верит в это, для неё угроза очень даже реальна. Так же как и они с Львом, Грейс – беглянка, хоть и по другой причине.

– Мы не допустим, чтобы он причинил тебе вред, – твёрдо говорит Коннор.

– Никогда?

Коннор кивает:

– Никогда, – хотя и осознаёт, что обещание это сдержать сложновато, ведь они с Львом не вечно будут присутствовать в жизни Грейс.

– Так кто этот человек, за которым вы охотитесь?

Коннор подумывает дать уклончивый ответ, мол, «да так, есть там один», но решает вдруг выказать Грейс уважение, которого она никогда и ни от кого не удостаивалась прежде. Он рассказывает ей всё, что знает. Вернее сказать, чего не знает.

– Дженсон Рейншильд разработал технологию нейропрививки, сделавшую возможным разборку. Он учредил организацию под названием «Граждане за прогресс» . – Я слышала о них, – вставляет Грейс. – Они вроде помогают бедным детишкам в Индии и всё такое?

– Угу, помогают. Наверняка чтобы потом разобрать их на запчасти. Дело в том, что Рейншильд не планировал использовать своё открытие для разборки. Собственно говоря, он учредил «Граждан за прогресс» специально для того, чтобы они не допустили злоупотребления новой технологией. Но случилось так, что другие люди захватили контроль над организацией и совершили переворот. Теперь «Граждане» выступают за разборку, манипулируют средствами массовой информации и, говорят, даже Инспекция по делам несовршеннолетних у них на крючке.

– Дело дрянь, – мямлит Грейс с полным ртом.

– Точно. Но что ещё хуже – что они стёрли Рейншильда с лица земли.

– Как?! Убили?

– А кто его знает. Нам известно только, что его убрали из истории, словно он никогда не существовал. Мы и нашли-то его только благодаря одной статье, в которой его фамилия была напечатана неправильно. Так вот, мы с Львом решили, что такая могущественная организация не заставила бы человека исчезнуть только потому, что он всего лишь высказался против неё. Мы думаем, Рейншильд стал настолько опасен для «Граждан» , что они сочли нужным расправиться с ним. А всё, что для них опасно, может послужить нам оружием. Вот почему мы должны найти его жену, Соню – она все эти годы скрывается в подполье.

Грейс слизывает жир с пальцев.

– Знала я одну Соню в Хартсдейле. Стерва, каких поискать, и на физиономии у неё такая штука торчала, похожая на кучку собачьих какашек. Она пошла к врачам, чтобы убрали эту гадость, и трах-бах, прям на столе с ней случился инфаркт, так что хирурги не успели даже запасное сердце ей вставить. Арджент сказал: надо же, у неё вообще было сердце! А мне её жалко стало. Помереть из-за какашки на морде – слышал что-нибудь глупее?

Коннор невольно улыбается.

– Вот уж правда.

По его мнению, «Граждане за прогресс» – самая настоящая куча дерьма на лице человечества. Но возможно ли удалить её, не убив пациента, покажет только время.

– А кто сейчас заправляет этой организацией? – спрашивает Грейс.

Коннор пожимает плечами.

– Чтоб я знал.

– Когда узнаешь, расскажи мне. Потому что вот с кем я бы с удовольствием сыграла в Stratego.

• • •

Отношения между Коннором и Львом изменились. Раньше они выступали единой командой и цель у них была общая. Теперь же всё иначе. Стоит только Коннору заикнуться о продолжении пути, как Лев словно замыкается, а то и попросту выскальзывает из помещения.

– Он через такое прошёл, что заслуживает немного мира и покоя, – говорит Коннору Уна после одного из таких уходов Льва. Коннору нравится Уна, она напоминает ему Рису – не столько внешне, сколько тем, что не позволяет помыкать собой. Правда, в отличие от Уны, Риса не оставила бы Льва наслаждаться отдыхом, а настаивала бы на продолжении пути.

– Мы только тогда заслужим мир, когда завоюем его! – парирует Коннор.

– Это ты небось на каком-то памятнике войны прочёл? – усмехается Уна.

Коннор обжигает её яростным взглядом и угрюмо замолкает, потому что собеседница попала в точку. Шестой класс, экскурсия на Мемориал славы Хартландской войны. Да, если он собирается схлестнуться с Уной, то одними выбитыми на граните псевдо-мудрыми сентенциями не обойдёшься.

– Насколько мне известно, – продолжает девушка, – Лев спас тебе жизнь, а ты, между прочим, едва не угробил его, сбив на дороге. Уж окажи ему милость, дай оправиться хотя бы от этих травм.

– Да он сам под колёса бросился! – Коннор начинает терять терпение. – Или ты думаешь, я намеренно его сбил?!

– Если мчаться, как ты – сломя голову и не глядя, куда едешь, то рано или поздно обязательно налетишь на кого-нибудь. Ты едва не убил своего единственного друга. А скажи-ка: это была первая авария или до неё случались и другие?

Коннор впечатывает в стенку Роландов кулак. И хотя не разжимает его тут же, однако заставляет руку опуститься.

– Авария на дороге – дело обычное!

– Если мироздание советует тебе притормозить, то, может, стоило бы прислушаться, а не зарывать голову в песок, как страус?

Коннор бросает на неё быстрый взгляд: откуда ей известно про страусов? Лев рассказал? Но по выражению лица девушки не понять, она знает, о чём говорит, или это случайное совпадение. И ведь не спросишь же! Она тогда сразу сообразит, что к чему, и скажет, мол, видишь, тут прослеживается закономерность.

– Он чувствует себя здесь в безопасности, – говорит Уна. – Под защитой. Ему это необходимо.

– Если ты считаешь себя его защитницей, – ощеряется Коннор, – то где ты была, когда он превращал себя в бомбу?

Уна резко отводит глаза, и Коннор соображает, что зашёл слишком далеко.

– Извини, – бурчит он. – Но то, что мы делаем… это очень важно.

– Ты слишком высокого о себе мнения, – выговаривает Уна, дрожа от обиды. – Да, о тебе ходят легенды, что ты, мол, великая личность, но на самом деле ты такой же, как все мы!

И она так стремительно вылетает из комнаты, что Коннора овевает лёгким ветерком.

• • •

В эту ночь он долго не может сомкнуть глаз; одна мысль влечёт за собой другую, а та третью, мешая заснуть. Он слишком сильно устал. Маленькая каменная комнатка представляется ему тюремной камерой – несмотря на удобную мягкую постель.

Может, потому что он, Коннор – чужак здесь, жизненный уклад арапачей кажется ему противоречивым. Их дома, строгие и простые, тем не менее не чужды излишеств: например, эта роскошная кровать, стоящая в комнате без всяких украшений. Или взять большой зал: он обогревается простецким на вид очагом – но только на вид, потому что дрова в него подаются и температура поддерживается с помощью автоматики, так что огонь никогда не угасает. С одной стороны, арапачи осуждают удобства, с другой – не пренебрегают ни одним из них. Такое впечатление, что здесь ведётся постоянная битва между духовным и материальным. Должно быть, она длится уже так давно, что здешние обитатели не замечают собственной двойственности, как будто она тоже стала частью их культуры.

Эти соображения наводят Коннора на мысль о том, что природа его собственного мира – тоже сплошной оксюморон. Благовоспитанное, порядочное общество, объявляющее своим девизом сострадание и милосердие, в то же время приветствует разборку. Коннор мог бы назвать это двуличием, но вопрос тут гораздо сложнее. Скорее похоже на то, что все безмолвно договорились не замечать этого противоречия. Дело не в том, что король голый. Просто люди повернули головы так, чтобы он оказался в слепой зоне.

Что же сделать, чтобы они увидели правду?

Коннор понимает: глупо думать, что он может удержать слетевший с оси и несущийся неведомо куда мир. Уна права – он ничем не выдаётся среди всех прочих. Собственно, он ничтожней остальных, настолько ничтожней, что мир даже не знает, что он всё ещё существует. Так с чего он вбил себе в голову, что может что-то изменить? Он ведь пытался – и что из этого вышло? Сотни ребят на Кладбище, которых он должен был спасти, угодили в заготовительные лагеря и ждут разборки, а Риса, единственный луч света в его жизни, ушла в темноту, как и он сам.

Неудивительно, что Лев устал носить бремя мира на своих плечах и хочет исчезнуть здесь, в резервации. Но для Коннора это не выход. Не в его природе жить в ладах с природой. Треск поленьев в костре не успокаивает его, а раздражает. Безмятежно журчащий ручей для него – разновидность пытки водой.

– Ты легковозбудимый ребёнок, – говаривал отец Коннора, когда тот был малышом. Эвфемизм, которым родители заменяли слово «неуправляемый» . Такому человеку, как говорят, собственная шкура жмёт. В конце концов его родителям тоже стало трудно удерживать своего отпрыска в пределах его шкуры, и они решили его от неё избавить – подписали ордер на разборку.

Интересно, когда именно они приняли это решение? Когда они перестали любить своего сына? Или любовь здесь ни при чём? Может, им задурили головы рекламные объявления типа: «Разборка – когда вы любите их так сильно, что готовы дать им уйти» или «Состояние распределённости – лучшее, что можно сделать для ребёнка с дизунификацией личности» ?

И словечко-то какое придумали – «дизунификация». Наверняка это «Граждане за прогресс» постарались. Так они описывают подростка, желающего оказаться где угодно, только не там, где находится, и быть кем угодно, только не самим собой. Да у кого хотя бы изредка в жизни не возникает подобное желание? Разумеется, у некоторых оно появляется чаще, чем у других. Коннор относится именно к таким. Но постепенно ты приучаешься жить с этим чувством в ладу, обуздываешь его, ставишь на службу своим амбициям и стремлениям и в конце концов, если повезёт, достигаешь многого в жизни. Разве его родители имели право лишить своего сына этой возможности?

Коннор ворочается в постели и лупит левым кулаком свою набитую лебяжьим пухом подушку. Вскоре он меняет руку, сообразив, что если бить кулаком Роланда, то удовлетворение гораздо больше. Коннор специально тренировал левую руку, так что теперь она по силе почти не уступает правой; но когда дело касается чисто физического выражения ярости, то если задействовать руку Роланда, в мозгу вырабатывается больше эндорфинов.

Он не может представить себе, каково это – когда не только рука, а ты весь постоянно объят диким желанием разрушать всё и всех вокруг. Ну да, в Конноре тоже есть частичка этого неистовства, но оно охватывает его только изредка и ненадолго. А вот Роланд был чем-то вроде наркомана – постоянно под кайфом от собственной злости.

По временам, когда Коннора никто не видит и не слышит, он разговаривает с пришитой рукой.

– Ты просто безмозглый кусок мяса! – сообщает он кулаку, когда тот не желает разжиматься. Иногда кулак в ответ показывает ему средний палец, и Коннор взрывается смехом. Он понимает, что импульс жесту подаёт он сам, но воображает, что это Роланд; и тогда он испытывает одновременно и удовольствие, и боль. Это словно расчёсывать рану – делаешь самому себе хуже, а остановиться не можешь.

Как-то на Кладбище Хайден заставил Коннора съесть порцию лечебного шоколада, чтобы хоть немного расслабиться. Как выяснилось, лекарство, в основном содержавшее генетически модифицированный каннабис, оказывало намного более сильное галлюциногенное действие, чем курительный транк. В ту ночь акула на руке Коннора завела с ним разговор, причём голосом Роланда. По большей части чудище извергало искусно составленные многоэтажные ругательства, но над некоторыми из его высказываний стоило задуматься.

«Сделай меня опять целым, чтобы я мог выбить из тебя всё дерьмо», – сказала акула. Ещё она посоветовала: «Разбей пару-тройку носов, тогда ты сразу почувствуешь себя лучше». И: «А тех, кто не слушается, отколошмать на фиг собственноручно! »

Но была одна вещь, которую акула повторила несколько раз:

«Сделай так, чтобы всё это было не напрасно, Акрон! » Интересно, что она имела в виду под «всем этим»?

Разборку Роланда? Его жизнь? Или, может, жизнь Коннора? Акула выражалась раздражающе туманно – как это частенько бывает в галлюцинациях. Коннор никогда никому не рассказывал об этой беседе. Он даже Хайдену не признался, каким образом подействовал на него шоколад. После этого акула хоть и продолжала хищно скалиться, но больше не разговаривала. Однако её загадочное требование «сделать так, чтобы всё было не напрасно», с тех пор эхом отзывается в синапсах между двигательными нейронами Роланда и его собственными.

Ярость, которую Роланд испытывал к своим родителям, была намного острее, чем у Коннора, и понятно, почему. В семье Роланда сложился отвратительный треугольник страдания. Отчим избивал его мать, поэтому Роланд отколотил его до бесчувствия – и после этого мать встала на сторону мужа, измывающегося над ней, а сына, который пытался её защитить, отдала на разборку.

«Сделай так, чтобы всё это было не напрасно… »

Злость Коннора на родителей горит ровно и постоянно, словно неугасающий огонь в очаге большого зала, но, в отличие от ярости Роланда, всплески её случайны, словно вырывающиеся из костра языки пламени. Гнев Коннора подпитывается не обидой на родителей, отдавших его на разборку, а тем, что он сам не может найти ответы на мучительные вопросы.

Почему они так поступили?

Что подтолкнуло их такому решению?

И самый главный вопрос:

Узнай они, что Коннор жив – что бы они ему сказали? И что бы он им ответил?

Коннор спешит в Огайо, чтобы найти там Соню, но в глубине души сознаёт, что таким образом он мучительно близко подходит к родному дому. И не здесь ли кроется истинная причина того, что он так стремится туда?

Вот почему он яростно ворочается на своей роскошной постели в этой спартанской комнате, морально разбирая самого себя собственной противоречивостью.

26. Лев

Лев понимает, что, узнав о его желании остаться в резервации, Коннор взбесится. Но разве Лев не заслужил право хотя бы раз в жизни поступить эгоистично?

– Ты можешь жить у нас столько, сколько тебе захочется, – говорит ему Элина.

Пивани же высказывается более практично:

– Ты можешь жить у нас столько, сколько тебе потребуется.

Вопрос: сколько в желании Льва остаться потребности, а сколько хотения.

Бок у него всё ещё сильно болит; без быстродействующих медицинских наноагентов, которых арапачи не применяют, повреждённым рёбрам и внутренним органам нужно довольно длительное время для исцеления. Можно, конечно, попробовать убедить Коннора, что ему, Льву, необходимо остаться здесь до окончательного излечения, но тот, само собой, и слушать не захочет – и будет прав. На них лежит ответственная задача, и нельзя уклониться от её выполнения только ради собственного комфорта. Значит, Лев найдёт себе миссию, равнозначную по важности.

Подходит к концу вторая неделя их пребывания у арапачей, и тут ситуация резко меняется, оставив всех в состоянии средней степени контуженности.

Вечер. Сегодня за столом собирается совсем небольшая компания – трое гостей да хозяева: Элина, Кили и Чал, муж Элины, наконец вернувшийся с судебного разбирательства. С Львом он общается, как истинный законник – корректно и сдержанно, словно боится выказать юноше какие-либо эмоции.

– Элина мне всё рассказала. Я рад видеть тебя здесь, – произносит Чал, здороваясь с Львом. По тону его голоса невозможно определить, искренне он рад или просто произносит вежливую формулу. На присутствие Коннора и Грейс хозяин дома реагирует столь же сдержанно.

Пивани приходит на ужин с опозданием. На лице охотника написана озабоченность, отчего первоначальное раздражение Элины сменяется беспокойством.

– Взгляните-ка, – говорит Пивани, сначала обращаясь к Элине и Чалу, а затем поворачиваясь к Льву с Коннором. – Вам тоже не мешало бы это увидеть.

Все встают из-за стола, Пивани включает телевизор в большом зале и, пробежавшись по каналам, находит нужный.

Если до сих пор кто-то ещё надеялся провести вечер в мире и покое, теперь надежды улетучиваются.

За спиной ведущего – экран во всю стену, и оттуда на них смотрит лицо Коннора.

– … Инспекция по делам молодёжи, желая положить конец слухам и домыслам, подтвердила, что Коннор Лэсситер, в течение целого года считавшийся погибшим, жив. Лэсситер, также известный как Беглец из Акрона, был одним из главных действующих лиц мятежа в заготовительном лагере «Хэппи Джек», в результате которого девятнадцать человек погибло, а несколько сотен кандидатов на разборку вырвались на свободу.

Коннор и Лев в ошеломлении не могут оторвать глаз от телевизора. Диктор продолжает:

– Высказываются предположения, что Лэсситер находится в бегах совместно с Львом Колдером и Рисой Уорд, которые тоже в своё время сыграли значительную роль в мятеже.

На стене за спиной диктора появляются фотографии Рисы и Льва. Лев на фото такой, каким он был прежде – аккуратно подстриженный наивный несмышлёныш.

– Это плохо? – осведомляется Грейс, и сама же отвечает на свой вопрос: – Да, это плохо.

Далее следует интервью с напыщенным представителем Инспекции, держащим в руке снимок Коннора с каким-то расхристанным парнем – наверное, думает Лев, это брат Грейс. Полицейская шишка, похоже, в раздражении оттого, что приходится делиться этими сведениями, но, видно, деваться некуда, потому что Инспекции требуется помощь общественности.

– Наши эксперты выяснили, что этот снимок подлинный и сделан чуть больше двух недель назад. Молодой человек на фотографии, Арджент Скиннер, и его сестра Грейс пропали без вести, и мы полагаем, что Лэсситер либо взял их в заложники, либо убил.

– Что?! – хрипло каркает Коннор.

– Все, у кого имеется любая информация о преступнике, должны незамедлительно обратиться к властям. Не пытайтесь захватить Лэсситера самостоятельно – он вооружён и очень опасен!

Лев переводит взгляд на друга. Коннор клокочет от ярости. Любой, кто не знаком с ним близко, счёл бы его в этот момент крайне опасным.

– Возьми себя в руки, Коннор, – говорит Лев. – Они же на это и рассчитывают! Чем больше ты разозлишься, тем больше ошибок наделаешь и тем легче будет тебя поймать! Ведь ясно же – раз они вынуждены выйти с этой информацией на публику, значит, понятия не имеют, где тебя искать; так что пока ты в безопасности.

Однако в данный момент Коннор не слышит ничего, кроме бури в собственной голове.

– Вот чёртовы сволочи! Они бы ещё всю Хартландскую войну на меня повесили! Правда, я тогда ещё даже не родился, но эти гады уж найдут повод! – Коннор с силой всаживает в стенку Роландов кулак и морщится от боли.

– Ложь, – спокойно произносит Элина, – это могучее оружие, и Инспекция по делам несовршеннолетних владеет им в совершенстве.

Грейс обводит испуганными глазами всех поочерёдно:

– Почему они говорят, что Арджент пропал?

За спинами собравшихся раздаётся голос:

– Кто это – Арджент? Он что, правда, мёртв? Коннор, ты его убил?

Они оборачиваются и видят всеми позабытого Кили.

Разумные доводы Льва и Элины не смогли охладить Коннора, зато написанный на лице Кили страх производит нужное действие.

– Нет, он не мёртв и я его не убивал, – отвечает мальчику Коннор немного более спокойным тоном. – Не знаю, куда его понесло, но уверен, что он жив и здоров.

Кили, кажется, не убеждён до конца, и это беспокоит Льва. От парнишки можно ожидать чего угодно. Тогда как о пребывании Льва в резервации «неофициально» известно всем, то о том, что печально знаменитый Беглец из Акрона тоже здесь, не знает никто. Кили обещал держать язык за зубами, но сейчас, когда тайна становится такой большой, сможет ли он удержать её в себе?

– И что будем делать? – спрашивает Лев у Элины, зная, каков будет её ответ – или, по крайней мере, надеясь на него.

– Конечно, вы останетесь здесь, под нашей защитой, – говорит Элина.

Лев выдыхает. Он и не заметил, что задержал дыхание.

– Чёрта с два! – выпаливает Коннор и рвётся к выходу. Лев останавливает друга, схватив за плечо:

– Это самое разумное! Никто там, снаружи, не знает, что мы здесь. Затаимся, пока о нас не перестанут говорить.

– Ты прекрасно знаешь, что о нас никогда не перестанут говорить!

– Но мы же не всегда будем на первых полосах, как сегодня. Несколько недель – и всё утихнет. Сорваться с места сейчас было бы огромной глупостью.

– Пока мы сидим здесь, ребят с Кладбища разбирают!

– Пока ты на свободе, в них жива надежда! – веско говорит Лев. – А представь себе их состояние духа, если тебя поймают!

– Прячутся только трусы! – не сдаётся Коннор.

– Прятаться из трусости и затаиться в ожидании подходящего момента – разные вещи, – возражает Элина. – Главное – что тобой движет: страх или намерение.

На это Коннор не находится с ответом, по крайней мере, сейчас. Элина умеет затыкать людям рот пищей для ума. Глаза Коннора полыхают ещё одно мгновение, а затем парень падает на стул, сдаваясь. Он осматривает костяшки своих пальцев, вернее, пальцев Роланда – кожа содрана, ссадины кровоточат. Больно, но Коннору, похоже, эта боль доставляет извращённое удовольствие.

– Они думают, что Риса с нами, – говорит он. – Если бы. Я был бы счастлив.

– Если Риса увидит этот репортаж, – подчёркивает Лев, – она будет знать, что ты всё ещё жив, а это, что ни говори, хорошо.

Коннор мечет в него быстрый, полный отвращения взгляд:

– Меня иногда тошнит от твоей способности в любой ситуации видеть светлую сторону.

Выпуск новостей переходит к очередному террористическому акту клапперов, и Пивани выключает телевизор.

– Так, давайте рассуждать реалистично. Как долго сможем мы держать в секрете присутствие здесь Коннора?

Лев замечает выражение вины на лице прикусившего язык Кили. Всё понятно.

– Кому ты разболтал, Кили? – спрашивает он напрямик.

– Никому, – отвечает тот, но Лев продолжает буравить его взглядом, и Кили сдаётся: – Только Нове. Но она обещала молчать, и я ей доверяю. – Потом он добавляет: – Я просто думал, что раз это инспекторы охотятся за ним, а Коннор ведь вышел из возраста разборки, значит, он в безопасности, ну и вот…

– Не имеет значения, – поясняет Чал. – Его так называемые «преступления» были совершены, когда он был под их юрисдикцией, из чего следует, что они будут преследовать его до старости.

Пивани принимается расхаживать по комнате, Элина трёт лоб, как будто у неё разболелась голова, а Кили стоит с несчастным, потерянным видом, словно у него только что померла собака. «Кажется, события вот-вот покатятся неудержимо, как камнепад», – думает Лев.

– Если слухи всё же распространятся, – произносит Чал, – и Инспекция потребует у нас выдачи Коннора и Льва, мы можем отказаться. Я подниму вопрос о политическом убежище; а без договора об экстрадиции Инспекция ничего не в силах поделать.

Элина качает головой.

– Они надавят на Совет племени, и тот, как всегда, уступит.

– Но это даст нам некоторую отсрочку, а я продолжу ставить барьеры на их пути до бесконечности.

И тут в разговор вмешивается Грейс:

– А знаете, что лучше барьеров? Объезды!

Лев и другие смотрят на неё как на полоумную, но Коннор, знающий Грейс лучше прочих, относится к её словам серьёзно.

– Объясни, что ты имеешь в виду, Грейс.

Оказавшись центре всеобщего внимания, Грейс воодушевляется и начинает говорить, помогая себе руками так активно, что это похоже на язык жестов, которым пользовались когда-то в старину.

– Тут нужна другая стратегия. Если вы попытаетесь остановить их, то они быстренько протаранят барьеры один за другим. Гораздо лучше послать их кружным путём, да подальше. Им будет казаться, что они вот-вот достигнут цели, а в реальности только зря колёса изотрут.

На секунду воцаряется изумлённая тишина, в которой раздаётся смешок Пивани:

– А она дело говорит!

Лев смотрит на Коннора, приподняв брови. Похоже, Грейс не так проста, как кажется.

Глаза Чала принимают напряжённо-отсутствующее выражение, как будто мужчина решает в уме сложную математическую задачу.

– Хопи отчаянно просят меня выступить их представителем на всеобщих дебатах. Пожалуй, соглашусь, а взамен попрошу, чтобы Совет хопи объявил, что они дают Льву с Коннором политическое убежище.

– И тогда, – подытоживает Коннор, – даже если здесь о нас поползут какие-то пересуды, инспекторы их не услышат – всё их внимание будет направлено на хопи. А когда они узнают, что нас там нет, им придётся всё начинать сначала!

Настроение, которое ещё пять минут назад граничило с полной безнадёжностью, резко меняется в лучшую сторону. У Льва, однако, в горле застревает комок.

– И вы пойдёте на такой риск ради нас? – спрашивает он хозяев.

Те отзываются не сразу. Пивани не решается посмотреть в глаза гостям, а Элина переводит взгляд на мужа. Наконец Чал отвечает за всех:

– Мы уже один раз поступили с тобой несправедливо, Лев. Это наш шанс искупить вину.

Пивани стискивает плечи Льва так, что юноше становится больно, но он этого не показывает.

– Не скрою, – провозглашает Пивани, – я горжусь, что даю убежище народным героям!

– Мы вовсе не герои, – возражает Лев.

– Ни один истинный герой не признаёт себя за такового, – улыбается Элина. – Так что, Лев, продолжай отрицать это всеми фибрами души.

27. Старки

Мейсон Старки знает, что он герой. У него в этом не возникает даже тени сомнения. За доказательствами далеко ходить не надо: он спас огромное количество жизней; все его подкидыши живы и здоровы – и всё благодаря его уму и ловкости рук. Но это только начало, фундамент для будущих эпохальных свершений и его, Старки, личной славы. Старки убеждён – его ожидает великая судьба, и близок тот час, когда он впервые ворвётся на авансцену истории.

– Академия «Пеликан». – Приятная женщина читает логотип на зелёной футболке Старки, вносящего свои данные в реестр гостей. – Это приходская школа?

– Всеконфессиональная, – уточняет Старки. – Я пастор-вожатый.

Женщина улыбается, веря ему на слово. Да и с чего бы ей не верить? Молодой человек – белокурый, аккуратно подстриженный, ухоженный – так и лучится прямотой и честностью.

– Ваша школа здесь, в Лейк-Тахо?

– В Рино, – без промедления отвечает Старки.

– Как жаль. Я подыскиваю хорошую школу для своих детей. С правильными моральными ценностями.

Старки одаривает её неотразимой улыбкой. Ему известны и имена детей этой женщины, и её домашний адрес. Может, информация ему не понадобится, но, как выяснилось, осведомлённость – лучшая защита для его подкидышей.

На этот раз они размещаются не на простецком кемпинге, а в шикарном загородном комплексе, специально предназначенном для всяческих выездных семинаров. Академия «Пеликан» сняла десять коттеджей на последующие четыре дня. Дороговатое удовольствие, но Дживан ухитрился опять подоить банковские счета родителей подкидышей на солидную сумму. В преддверии надвигающихся событий питомцы академии вполне заслужили четыре дня комфорта.

Пока подкидыши, облачённые в футболки с логотипом академии «Пеликан» исследуют своё новое жилище, женщина – администратор комплекса знакомит Старки с территорией.

– Обеденный зал налево. Разумеется, вы сами готовите себе еду, но кухня полностью укомплектована оборудованием, посудой и всем, что вам потребуется. Теннисный корт и бассейн – выше по склону. Пойдёмте, я покажу вам клуб. Это внизу, у озера. Там у нас широкоэкранный телевизор, игровой холл и даже боулинг.

– А доступ к Сети? – спрашивает Старки. – Нам понадобится высокоскоростной канал на общественный нимб.

– О, это само собой разумеется.

•••••••••••••••

РЕКЛАМНЫЙ ПРОСПЕКТ

В течение двадцати лет академия «Пеликан» сочетает в своей деятельности обучение и воспитание будущих лидеров нашего общества. Наша всеобъемлющая учебная программа составлена так, что позволяет пользоваться информацией из широкого спектра источников и проводить обучение студентов на практическом, экспериментальном материале. Мы стремимся, чтобы в нашей Академии каждый студент получил уникальное образование, соответствующее его талантам.

Во время регулярных загородных семинаров и выездов на природу наши студенты постигают прошлое, настоящее и заглядывают в будущее, и всё это в благотворных условиях, способствующих самовыражению и созданию прочных дружественных связей между питомцами «Пеликана».

Фокус академии на индивидуальной ответственности и социальных гарантиях выражен в нашей Программе лидеров-ровесников, согласно которой группы студентов численностью до ста человек возглавляются близкими им по возрасту пасторами-вожатыми. Сочетание традиционных методов обучения со специальными программами, проектами и мероприятиями, даёт нашему научно-преподавательскому составу возможность воспитывать высокообразованных, социально приспособленных и морально ответственных студентов, наделяя последних навыками и качествами, с помощью которых они покорят мир!

•••••••••••••••

– На этот раз ты просто превзошёл самого себя, Мейсон. Здесь бесподобно. – Бэм взглядывает через плечо начальника на компьютерный монитор, за которым колдует Дживан. – Даже боулинг! Я уже и забыла, когда последний раз ходила на боулинг.

Старки раздражает вмешательство Бэм, но он старается этого не показывать.

– Тогда сходи развлекись, пока есть такая возможность, – говорит он. Это её немного отрезвляет.

– Когда мы выложим наш план остальным?

– Завтра. Это даст им время подготовиться.

Очередной грохот падающих кеглей по другую сторону клуба нервирует Старки. Клуб представляет собой огромное открытое пространство, а Старки сейчас больше устроило бы тихое, уединённое помещение.

– Пойди поиграй за меня, – предлагает он Бэм. – Я бы тоже, вот только… – он поднимает свою мёртвую руку, – у меня боулинговая рука – левая.

Вообще-то, это неправда, но цель достигнута – Бэм отчаливает, оставляя их с Дживаном одних.

На экране компьютера план заготовительного лагеря «Холодные Ключи» к северу от Рино.

– Кажется, я придумал, как вывести из строя их коммуникации, – говорит Дживан. – Но мне понадобится несколько ребят посообразительнее.

– Выбирай любых, – отзывается Старки. – И если что будет нужно – только мигни.

Дживан кивает со своим обычным озабоченным видом. Он из тех, кто никогда не может расслабиться и просто отдаться течению.

– Я тут думал, что мы будем делать потом, – произносит он. – Ведь после того как мы встряхнём «Холодные Ключи», нам нельзя будет показаться на публике. Вообще. Никогда.

– И что ты предлагаешь?

Дживан тычет пальцем в экран, закрывает несколько окон, а взамен выводит карту с мигающими красными точками.

– Да вот наскрёб кое-что…

– Отлично! Найди нам новый дом, Дживан. Я в тебя верю. – Старки хлопает компьютерщика по плечу здоровой рукой. Дживан смущённо ёжится.

Старки прохаживается по клубу, и какофония, сопровождающая развлечения аистят, перестаёт его раздражать. Вот ради чего он свершил столько славных дел. А ведь это лишь начало. Что им ещё предстоит! . .

Да, Мейсон Старки – герой. И через несколько дней об этом узнает весь мир.

28. Риса

– Закройте глаза, – говорит Риса. – Не то в них попадёт мыло.

Клиентка с померанским шпицем на коленях сидит, откинувшись назад.

– Проверь сначала воду. Не люблю, когда слишком горячо.

Риса уже четвёртый день работает в салоне Одри. Каждый день она говорит себе, что уйдёт сегодня, и каждый день не уходит.

– И удостоверься, что шампунь для сухих волос, – командует клиентка. – Да не для совсем сухих, а такой, знаешь, для умеренных.

Так уж пошло с того самого первого вечера. Одри провела с Рисой в салоне всю ночь, утверждая, что «после такого девушке нельзя оставаться одной» – что, должно быть, справедливо для девушек, непривычных к одиночеству. Для Рисы же чья-то компания – это роскошь, поэтому она чрезвычайно рада обществу Одри. Похоже, нападение в проулке подействовало на Рису куда сильнее, чем она думала, потому что всю ночь её мучали кошмары, но запомнила она только тот постоянно возвращающийся сон о нависших над ней бесконечных рядах бледных лиц и сопровождающее его чувство безысходности: от них не убежать, не скрыться. В ту ночь она не могла дождаться рассвета.

– Ты, кажется, новенькая здесь? Потому что у той, другой помощницы очень дурно пахнет изо рта.

– Да, я новенькая. Пожалуйста, закройте глаза, чтобы мыло не попало.

До нынешнего утра Риса платила Одри за доброту тем, что наводила порядок в кладовке; но сегодня одна из сотрудниц заболела, поэтому Одри попросила Рису встать на её место – мыть клиенткам головы.

– А что если кто-то из них узнает меня?

– Ой, перестань! – отмахнулась Одри. – Ты же совершенно не похожа на себя прежнюю! К тому же эти дамочки не видят ничего вокруг, кроме собственных отражений.

Пока что, похоже, мнение Одри подтверждается. Однако мыть головы зажиточным дамам – работа ещё более неблагодарная, чем оказание первой помощи на Кладбище.

– Дай-ка мне понюхать этот бальзам. Нет, он мне не нравится. Принеси другой.

«Вечером уйду», – обещает себе Риса. Но наступает вечер, а она так и не уходит. Риса не знает, как расценивать собственное бездействие: как источник проблем или благословение небес? До сего момента Риса никогда не сидела на месте – пусть у неё не было определённого пункта назначения, зато был вектор, потребность двигаться. Конечно, этот вектор день ото дня менялся, направляя её туда, где было проще выжить, но он, по крайней мере, существовал всегда. А теперь он куда-то пропал. Покинуть эту мирную гавань – ради чего? Вряд ли она найдёт более безопасное убежище.

Вечером, закрыв салон, Одри делает Рисе интересное предложение:

– Я заметила, что твои ногти нуждаются в уходе. Я бы хотела сделать тебе маникюр.

– Похоже, я для вас что-то вроде куклы Барби, – смеётся Риса.

– Я хозяйка салона красоты, – отвечает Одри. – Это у меня профессиональное.

Затем она делает нечто очень странное: берёт ножницы, срезает с затылка Рисы локон и суёт его в какую-то машинку, похожую на электрическую точилку для карандашей.

– Знаешь, что это? – спрашивает она.

– Нет. Что?

– Электронный наращиватель ногтей. Волосы и ногти по своему составу, в принципе, одно и то же. Это устройство расщепляет волосы, а затем накладывает получившееся вещество тонкими слоями поверх твоих собственных ногтей. Сунь сюда палец.

Отверстие, как теперь видит Риса, размером больше, чем для карандаша; в него помещается кончик женского пальца. Поначалу девушка колеблется, её интуиция протестует: совать пальцы в тёмные дырки опасно; но затем неохотно подчиняется, и Одри включает машинку. Та минуты две жужжит и вибрирует – щекотно! – и когда наконец Риса вынимает палец, на месте её поломанного неряшливого ногтя красуется гладкий и блестящий, аккуратно обточенный.

– Я запрограммировала его на короткие ногти, – сообщает Одри. – Почему-то не могу вообразить тебя с длинными.

– Я тоже.

На все десять ногтей уходит почти целый час – сущее мучение для Рисы.

– Не очень-то она эффективна, эта машинка!

– Да уж, – вздыхает Одри. – Ведь можно же было бы сделать так, чтобы она обрабатывала всю руку за раз, но куда там. Патент, видите ли, не позволяет. В общем, пользуюсь ею, только когда попадается клиент, готовый помучиться ради безупречных ногтей.

– Значит, в основном эта штука простаивает?

– В основном да.

Одри, по прикидкам девушки, примерно одного возраста с её, Рисы, матерью – кем бы та ни была. Наверно, раздумывает Риса, вот такими должны быть отношения дочери и матери. Узнать это точно ей не дано: у детей, с которыми она росла, родителей не было; и потом, когда она сбежала из приюта, жизнь сводила её только с ребятами, которых отвергли собственные родители.

Одри уходит спать, а Риса устраивается в удобной нише, которую сама себе оборудовала в кладовке; Одри снабдила её матрасом, подушкой и пуховым одеялом. Женщина предлагала Рисе устроиться у неё в квартире, и даже одна из её сотрудниц, такая же добрая и порядочная, как Одри, приглашала девушку пожить у неё, но Риса не хочет злоупотреблять их радушием.

В ту ночь ей опять снится холодная, безучастная множественность. Она играет пьесу Баха – слишком быстро, да и рояль безнадёжно расстроен. Прямо напротив неё бесчисленными рядами, словно призы на полках, выстраиваются ряды лиц. Смертельно бледные. Лишённые тел. Живые и одновременно неживые. Они открывают рты, но ничего не говорят. Они бы протянули к ней руки – но протягивать нечего, рук нет. Риса не знает, чего ей от них ждать – добра или зла; она ощущает лишь исходящую от них страстную потребность, и самый глубокий ужас этого сна заключается в том, что она не может понять, чего они с таким отчаянием требуют от неё.

Когда она выныривает из кошмара, её пальцы с новыми блестящими ногтями стучат по одеялу, стремясь доиграть пьесу. Риса включает свет и оставляет его до утра. Она закрывает глаза, и на её сетчатке по-прежнему горят те лица. Да разве это вообще возможно – остаточное изображение сна? Риса никак не может прогнать чувство, что она видела эти лица раньше, причём не во сне. Это что-то реальное, что-то осязаемое, но она не знает, что это и откуда. Но чем бы оно ни было, девушка надеется, что никогда не увидит этого – не увидит их – снова.

• • •

Надо же такому случиться! Утром, через пять минут после открытия, в салон входят два инспектора, и сердце Рисы почти останавливается. Одри уже здесь, но никто из сотрудниц ещё не пришёл. Сбежать? Нет, из этого ничего хорошего не выйдет, поэтому Риса завешивает лицо волосами и поворачивается к копам спиной, прикидываясь, будто убирается на одном из косметических столиков.

– Открыто? – спрашивает один коп.

– Открыто, – отзывается Одри. – Чем могу служить, офицер?

– Сегодня день рождения моего партнёра. Я хочу сделать ей подарок – преобразите-ка её.

Вот теперь Риса отваживается взглянуть на посетителей. Точно, один из них – женщина. Копы не обращают на девушку внимания.

– Может, вам лучше вернуться, когда придут мои стилисты?

Мужчина мотает головой:

– Смена начинается через час. Некогда ждать.

– Ну что ж, тогда приступим. – Одри подходит к Рисе и говорит вполголоса: – Вот тебе деньги, пойди купи пончиков. Выйди через заднюю дверь и не возвращайся, пока эта парочка не уберётся.

– Нет, – неожиданно для себя самой выпаливает вдруг Риса. – Я хочу помыть ей голову.

Хотя клиентка не из обычных великосветских любительниц собак, требовательности у неё не меньше.

– Прибамбасов мне не нужно, – говорит она. – Чем проще, тем лучше.

– Как скажете.

Риса покрывает её пелериной и укладывает затылок клиентки на раковину. Включаем водичку – вот так, погорячее…

– Мне бы хотелось лично поблагодарить вас, – произносит Риса, – за то, что очищаете наши улицы от плохих девчонок и мальчишек.

– Угу, – мычит инспекторша. – Очищаем, очищаем. Риса бросает взгляд в комнату ожидания – второй полицейский сидит, углубившись в какой-то журнал. Одри нервно посматривает на свою помощницу, гадая, что та затевает. Инспекторша с запрокинутой головой полностью во власти Рисы, и девушка ощущает себя маньяком-парикмахером, готовым полоснуть клиентку бритвой по шее и запечь её в пирожки. Однако ограничивается лишь тем, что капает шампунем в уголки её закрытых глаз.

– Ой! Жжёт!

– Прошу прощения. Только не открывайте глаза – и всё пройдёт.

Риса смывает шампунь такой горячей водой, что сама едва может её выдержать, но клиентка не жалуется.

– Ну как, поймали вчера какого-нибудь беглеца?

– Вообще-то да. Обычно мы просто патрулируем изолятор для разобранных, но один из них сбежал как раз на нашей вахте. Ну да мы его, голубчика, взяли. Транкировали с пятидесяти футов.

– Ух ты, как же это, должно быть… увлекательно, – цедит Риса, раздумывая, не придушить ли клиентку. Вместо этого она, смыв шампунь, берёт сильно концентрированный обесцвечивающий раствор и ляпает его как попало на тёмные волосы инспекторши. Тут вмешивается Одри – на мгновение позже, чем следовало бы:

– Дарлин! Что ты творишь?!

«Дарлин» – это салонный псевдоним Рисы. Имя не в её вкусе, но главное, что оно служит своим целям.

– А что? – невинно отзывается она. – Всего лишь наношу бальзам.

– Это не бальзам!

– Ой.

Инспекторша пытается открыть глаза, но их всё ещё сильно жжёт.

– «Ой»? В каком смысле «ой»?!

– Ничего, всё в порядке, – уверяет её Одри. – Давайте, теперь я вами займусь.

Риса сдёргивает с рук перчатки и бросает их в мусорное ведро.

– Схожу-ка я лучше за пончиками.

И она исчезает за дверью в тот самый момент, когда клиентка начинает причитать, как сильно у неё жжёт кожу на голове.

• • •

– О чём ты только думала?!

Риса не пытается оправдаться, зная, что Одри этого и не ждёт. Её вопрос – скорее материнский упрёк, и Риса благодарна ей за него.

– Я думала, что настало время мне уйти.

– Тебе не надо никуда уходить, – говорит Одри. – Забудь об этом утре. Сделаем вид, что ничего вообще не случилось.

– Нет! – Риса бы с удовольствием забыла, но находиться так близко от этой инспекторши, слышать, с каким грубым презрением та высказывается о судьбе беглеца… Это вывело Рису из застоя и снова придало ей вектор. – Мне надо найти остатки Сопротивления и начать делать что-то конкретное для спасения ребят от таких вот сволочей!

Одри, вздохнув, неохотно кивает: она уже достаточно изучила Рису, чтобы понять, что девушку не переубедить.

Только теперь Риса понимает, почему ей снится тот наводящий ужас сон о множестве лиц без тел. Её преследуют разобранные дети, дети, у которых навечно отобрали всё, чем они когда-то были. Они не дают ей покоя, умоляют если не отомстить, то хотя бы сделать так, чтобы их количество не росло. Риса слишком долго медлила, больше она не имеет права оставаться глухой к их мольбам. Тот факт, что она сама выжила, обязывает её поставить себя на службу этим детям. Что с того, что она испортит причёску какой-то инспекторше, пусть это и принесёт ей, Рисе, крохотное удовлетворение? Этим она никого не спасёт. Хватит ей прятаться в салоне Одри.

Во второй половине дня Риса прощается. Одри настаивает на том, чтобы снабдить её припасами и деньгами, и дарит новый рюкзак, без дурацких сердечек и панд. Когда Риса уже почти на пороге, Одри говорит:

– Думаю, я должна кое о чём сообщить тебе.

– О чём?

– Только что услышала в новостях. Объявили, что твой друг Коннор всё ещё жив.

Это самая прекрасная весть, которую Рисе довелось услышать за последнее время. Но девушка быстро осознаёт, что на самом деле это вовсе не такая уж хорошая новость.

Теперь, прознав, что Коннор жив, Инспекция по делам несовршеннолетних весь мир перевернет вверх тормашками, лишь бы его найти.

– У них есть хотя бы какие-нибудь предположения, где он? – спрашивает Риса.

Одри качает головой.

– Ни малейших. Собственно, они думают, что вы с ним вместе.

Ах если бы это было правдой. Но даже когда Коннор приходит к Рисе во сне, она никогда не видит рядом с ним себя. Коннор убегает. Он всё время убегает.

29. Кам

Ланч с генералом и сенатором проходит в тёмных глубинах «Рэнглерз-клуба» – возможно, самого дорогого, самого эксклюзивного ресторана в Вашингтоне, округ Колумбия. Уединённые кабинеты с мягкими кожаными диванами, со своим собственным индивидуальным освещением и полным отсутствием окон создают иллюзию, будто само время остановилось по причине высочайшей важности проходящих здесь бесед. Когда ты обедаешь в «Рэнглерз-клубе» , мир за его пределами перестаёт существовать.

Следуя за распорядительницей в кабинет, Кам различает в зале несколько знакомых лиц. Сенаторы и конгрессмены, скорее всего. Люди, которых он видел на различных приёмах для высокопоставленных чинов. А может, это лишь игра его воображения. Все эти исполненные чувства собственной значимости сановники, считающие себя столпами политики и экономики, через некоторое время становятся на одно лицо. Кам подозревает, что как раз те люди, которых он не узнаёт – вот кто на самом деле заправляет делами. Лоббисты супертаинственных интересов, в которые ему даже не хочется вникать. У «Граждан за прогресс» нет монополии на тайное влияние.

– Покажи себя с наилучшей стороны, – внушает Роберта.

– И с которой же это? – усмехается Кам. – Ты ведь знаешь меня лучше, чем я сам.

Она пропускает его шпильку мимо ушей.

– Просто помни: то, что произойдёт сегодня, определит твоё будущее.

– И твоё, – замечает Кам.

– Да, – вздыхает она. – И моё.

Генерал Бодекер и сенатор Кобб уже на месте. Генерал поднимается навстречу новоприбывшим, сенатор тоже пытается выскользнуть из-за стола, но ему мешает объёмистое пузо.

– Пожалуйста, не вставайте, – просит Роберта.

Сенатор сдаётся.

– Бургеры берут своё, – сокрушённо признаёт он.

Все садятся, обмениваются неизбежными рукопожатиями и подходящими случаю любезностями. Беседа начинается с погоды: ах, какая она стала непредсказуемая, вот только что шёл дождь, через минуту солнце… Сенатор поёт хвалу жареным гребешкам – блюду дня.

– Анафилаксия, – выпаливает Кам. – Простите, я имел в виду, что у меня аллергия на морепродукты. Вернее, у моих плеч и верхних частей рук. Буду жутко чесаться.

Генерал заинтригован.

– В самом деле? Только там?

– Держу пари: этот молодой человек откажется лизать нам задницы на том основании, что у его языка аллергия на такую пищу! – Сенатор гогочет так, что стаканы на столе звенят.

Все заказывают, и как только им приносят закуски, высокопоставленные мужи приступают непосредственно к делу.

– Кам, – начинает генерал, – ваше будущее видится нам в военной области. «Граждане за прогресс» согласны с нами.

Кам ковыряет вилкой в салате.

– Хотите сделать из меня бёфа.

Генерал вспыхивает:

– Так именовать молодых людей, готовящих себя к военной карьере, крайне невежливо и несправедливо!

Сенатор Кобб отмахивается:

– Да ладно вам. Мы все знаем, что военным это слово не нравится. Но, Кам, ты вообще минуешь эту стадию. Вместо традиционного тренинга ты пойдёшь по программе для офицеров, причём ускоренной. Раз-два – и ты в высшем составе!

– Род войск – на ваш выбор, – предлагает Бодекер.

– Тогда пусть будет морская пехота, – встревает Роберта и, уловив на себе взгляд Кама, добавляет: – Ну… я думаю, ты именно это имел в виду… К тому же у них самая нарядная форма!

Сенатор рубит ладонью воздух:

– Словом так: ты быстренько проходишь программу для офицеров, в темпе учишься всему, что надо, и мы тебя делаем официальным общественным представителем армии со всеми вытекающими из этого положения привилегиями.

– Вы послужите примером для всей молодёжи, – вставляет Бодекер.

– И для таких, как ты сам, – добавляет Кобб.

– Таких, как я, больше нет! – вскидывается Кам, и оба государственных мужа устремляют на Роберту вопросительные взгляды.

Та кладёт вилку и отвечает, осторожно подбирая слова:

– Кам, ты как-то сравнил себя с концепт-каром. Наши дорогие сенатор и генерал подразумевают, что концепция им нравится.

– Понятно.

Прибывает основной заказ. Каму приносят говяжью спинку – любимое блюдо какой-то части его мозга. Первый же кусочек напоминает ему о свадьбе сестры. Кам не имеет понятия ни кто его сестра, ни где состоялась эта свадьба. У сестры были светлые волосы, но воспоминаний о её лице в его мозгу нет. Кам задумывается: был ли у этого парнишки – у любого из составляющих его парнишек – шанс получить «нарядную» форму? Ответ, конечно же, «нет», и Кам чувствует себя оскорблённым за своё «внутреннее общество» .

Тормоза на мокрой дороге. На них надо нажать очень осторожно, не то эту беседу занесёт неизвестно куда.

– Это очень щедрое предложение, – молвит Кам. – И я польщён вашим вниманием. – Он прочищает горло. – Я понимаю, что вы принимаете мои интересы близко к сердцу. – Он смотрит в глаза сначала генералу, затем сенатору. – И всё же это не та дорога, которую я бы выбрал на данном… – он подыскивает обтекаемое «вашингтонское» выражение, – этапе.

Сенатор, вперив в Кама взгляд, произносит:

– Не то, чему бы ты хотел посвятить себя на данном этапе?.. – Недавняя оживлённость пропала из его голоса.

Роберта тут же вмешивается, предсказуемая, словно хронометр:

– Кам хочет сказать, что ему требуется некоторое время на обдумывание.

– Помнится, Роберта, ты говорила, что дело в шляпе?

– Э… если бы вы подошли к вопросу несколько деликатней…

Генерал властно воздевает длань, призывая к молчанию:

– Похоже, вы не совсем в курсе, – веско говорит он. – Позвольте мне вам всё объяснить. – Он ждёт, пока Кам положит вилку, и продолжает: – До прошлой недели вы считались собственностью «Граждан за прогресс» . Но они продали свои права на вас за весьма значительную сумму. Вы теперь собственность армии Соединённых Штатов.

– Собственность? – переспрашивает Кам. – Что вы хотите этим сказать – «собственность»?

– Ну-ну, Кам, – говорит Роберта, пытаясь исправить положение, – это всего лишь фигура речи…

– Это не просто фигура речи! – взрывается Кам. – Это вполне конкретное явление, которое, согласно эксперту по истории в левом полушарии моего мозга, было объявлено вне закона в 1865 году!

Сенатор начинает закипать, но генерал сохраняет хладнокровие.

– Это касается индивидуумов, каковым вы не являетесь. Вы – подборка из очень специфических кусков, каждый из которых имеет определённую денежную стоимость. Мы заплатили более чем стократ за тот уникальный способ, с помощью которого эти куски подогнаны друг к другу; но в конечном итоге, мистер Компри… – генерал делает паузу, – куски – это всего лишь куски.

– Ну что, получил? – ехидно вставляет сенатор. – Хочешь уйти? Валяй, уходи. Вот только эти самые куски оставь здесь.

Кам не может контролировать своё дыхание. Десятки разных реакций внутри него соединяются в единую вспышку. Перевернуть бы стол, и пусть тарелки летят в морды этим господам!

Собственность!

Он для них просто собственность!

Самые худшие его опасения стали явью. Даже люди, восхищающиеся им, смотрят на него прежде всего как на предмет потребления. На вещь.

Роберта, увидев выражение лица Кама, хватает его за руку:

– Смотри на меня, Кам! – приказывает она.

Он подчиняется, в глубине своего существа понимая, что устроить сейчас скандал означает капитально навредить самому себе. Пусть Роберта успокоит его.

– Тридцать сребреников! – выпаливает он. – Брут! Розенберги[23]!

– Я не предательница! Я верна тебе, Кам. Эта сделка была совершена за моей спиной. Я в такой же ярости, как и ты, но мы должны попробовать с честью выйти из положения.

У него всё плывёт перед глазами.

– Травяной холм[24]!

– Нет здесь никакого заговора! То есть, я знала о сделке, когда везла тебя сюда, но понимала также, что рассказать тебе о ней было бы ошибкой. – Роберта меряет сенатора и генерала гневным взглядом. – Потому что если бы ты избрал военную карьеру, то вопрос о собственности не всплыл бы вообще никогда!

– Шило из мешка! – Кам заставляет себя дышать медленнее; пламя внутри постепенно превращается в тлеющие угли. – Закрыть конюшню! Лошади уже вырвались![25]

– Что это ещё за чёртова околесица? – рявкает сенатор.

– Тихо! – обрывает его Роберта. – Замолчите вы, оба!

Генерал с сенатором и вправду замолкают – и то, что Роберта парой слов затыкает им рот, ощущается как маленькая победа. Независимо от того, кто и чем владеет, эти двое здесь не главные. Во всяком случае, не на данном этапе.

Кам знает, что если откроет рот, то из него опять посыплются метафоры – таким манером он разговаривал в первые дни после своей сборки. Ну и пусть.

– Кот, – говорит он.

Генерал с сенатором оглядываются по сторонам: какой ещё к чёрту кот? !

– Нет. – Кам суёт в рот кусочек говядины. Заставляет себя успокоиться и говорить нормальным языком. – Я имею в виду: неважно, сколько вы за меня заплатили. Если я не оправдаю ваших надежд, плакали ваши денежки.

Сенатор всё ещё в недоумении, но генерал кивает:

– Вы хотите сказать, что мы купили кота в мешке.

Кам проглатывает очередной кусок.

– Золотую звезду генералу.

Сенатор и военный переглядываются и неловко ёрзают. Вот и хорошо. Именно этого ему и надо.

– Но если я буду делать то, что вы хотите, все получат желаемое.

– И мы опять там, с чего начали, – говорит Бодекер. Терпение его заметно истощается.

– Зато теперь мы по крайней мере понимаем друг друга.

Кам обдумывает ситуацию. Бросает взгляд на Роберту – та едва руки не заламывает в ожидании его решения. Затем он поворачивается обратно к высоким чинам:

– Порвите ваш контракт с «Гражданами за прогресс». Аннулируйте его. А потом я подпишу свой собственный контракт, согласно которому буду делать всё, что вам от меня надо. Тогда получится, будто я это решил сам, а не вы меня купили.

Все трое, похоже, сбиты с толку.

– А это возможно? – спрашивает сенатор.

– Ну-у, чисто технически он пока ещё несовершеннолетний… – тянет Роберта.

– Чисто технически я вообще не существую, – напоминает ей Кам. – Не так ли?

Нет ответа.

– Значит, – говорит Кам, – сделайте так, чтобы я существовал на бумаге. И на той же самой бумаге я подпишусь и отдам свою жизнь в ваше распоряжение. Потому что это будет мой выбор.

Генерал смотрит на сенатора, но тот лишь пожимает плечами. Тогда Бодекер поворачивается к Каму и произносит:

– Мы подумаем над этим и вернёмся к нашему разговору.

• • •

Кам стоит в своей комнате в вашингтонской квартире, уставившись на закрытую дверь.

В этот таунхаус он возвращается после своих многочисленных встреч и конференций. Роберта называет это «возвращаться домой» . Но у Кама нет чувства, что это его родной дом. Усадьба на Молокаи – вот где дом, а он там не был уже несколько месяцев. Он подозревает, что вернуться туда ему не позволят. Это всё же были для него больше ясли, чем резиденция. Именно там его собрали. Именно там он узнал, кто он такой, и научился управлять своим «внутренним сообществом» .

Генерал Бодекер при всей своей неприязни к слову «бёф», которым обзывают кадетов, в отношении Кама не считает нужным прибегать к эвфемизмам и называет его «внутреннее сообщество» просто «кусками».

Кам не знает, кого презирать больше: Бодекера за то, что купил его плоть; «Граждан за прогресс» за её продажу или Роберту, чья воля сделала возможным его, Кама, существование. Кам по-прежнему стоит и смотрит на закрытую дверь. На ней, то есть в стратегически точно рассчитанном месте, чья-то неизвестная рука развесила полную парадную форму морской пехоты – сияющие пуговицы, наглаженные стрелки… Нарядно, как сказала бы Роберта.

Что это – угроза или приманка?

Кам ничего не говорит Роберте о форме, когда спускается вниз на ужин. Со времени встречи с сенатором и генералом на прошлой неделе они ужинают у себя в таунхаусе – так важные персоны наказывают их, выражая своё к ним безразличие.

В конце ужина экономка вносит серебряный чайный сервиз и помещает его на стол. Роберта, урождённая британка, не может жить без Эрл Грея.

За чаем Роберта и преподносит Каму свою новость.

– Мне нужно тебе кое-что сообщить, – говорит она, пригубив чай. – Но обещай, что будешь держать себя в руках.

– Хорошенькое начало для разговора, – отзывается он. – Попробуй ещё раз. И чтобы с улыбками и звоном майских колокольчиков.

Роберта набирает побольше воздуха, ставит чашку на стол и произносит:

– Суд отклонил твоё прошение о праве собственноручной подписи на документах.

Кам едва не выворачивает обратно всё, что съел, но овладевает собой.

– Значит, по мнению суда, как личность я не существую. Ты это имеешь в виду? Что я просто объект, как вот эта ложка? Или я больше похож на чайник? – Он бросает ложку и хватает чайник. – Да, правильно. Стоит себе чайник, исходит паром, и никого его пыхтенье не интересует!

Роберта отталкивается от стола – ножки стула со скрежетом едут по полу.

– Ты обещал держать себя в руках!

– Ничего подобного! Ты просила, но я ничего не обещал!

Он грохает чайником о стол, и плеснувший из носика Эрл Грей заляпывает белую скатерть. Экономка, ожидающая в сторонке, в испуге ретируется.

– Это всего лишь юридическое определение, только и всего! – убеждает Кама Роберта. – Ну и что, что они не признают тебя самостоятельной личностью! Я, например, точно знаю, что ты – нечто большее, чем считают эти крючкотворы!

– Потогонное предприятие! – шипит Кам, и на этот раз даже Роберта не может догадаться, что он имеет в виду. – Твоё мнение ничего не значит, потому что ты всего лишь швея на конвейере, стачавшая меня из кусков!

Негодование вздымается в ней, словно океанский вал.

– О нет, я не просто швея!

– А кто?! Скажешь, что ты моя создательница? Может, я должен псалмы тебе петь? Или ещё лучше – может, мне вырвать своё украденное сердце и возложить на твой алтарь? !

– Прекрати!

Кам весь сжимается на стуле – перекрученный клубок нервов, ярость, направленная на всех и вся.

Роберта пытается высушить своей салфеткой пятно растекающегося по скатерти чая – задача невозможная. Каму приходит в голову странная мысль: если бы скатерть по закону наделили правами личности – ей бы понравилось, что какая-то салфетка пытается забрать у неё законную добычу – чай?

– Я хочу кое-что показать тебе, – говорит Роберта. – И когда ты увидишь это, тогда ты, возможно, посмотришь на всё несколько иначе.

Она поднимается, уходит на кухню и возвращается с ручкой и чистым листом бумаги. Сев за стол рядом с Камом, она отворачивает скатерть и кладёт лист на сухой участок стола.

– Напиши здесь своё имя.

– Чего ради?

– Увидишь.

Каму неохота спорить. Он берёт ручку и аккуратно выводит «Камю Компри» .

– Хорошо. А теперь переверни листок и напиши снова.

– Да к чему всё это?

– Сделай одолжение.

Кам переворачивает бумагу и собирается писать, но Роберта останавливает его:

– Не смотри. На этот раз, когда будешь писать, гляди на меня. И говори мне что-нибудь.

– Что говорить?!

– Да что в голову придёт.

Кам вперяется взглядом в Роберту и пишет своё имя, одновременно выговаривая подходящую цитату из своего тёзки: «Желание быть правым – признак недалёкого ума». Затем он вручает листок Роберте.

– Вот. Довольна?

– А теперь взгляни, что ты написал, Кам.

Он смотрит на листок. Поначалу ему кажется, что всё правильно, что перед ним его подпись. Но тут в его голове словно щёлкает выключатель, и Кам видит на бумаге нечто непонятное.

– Что это? Я этого не писал!

– Именно это ты написал, Кам. Читай.

– Буквы какие-то корявые… Уил Таши… Таши…

– Уил Таши’ни, – произносит Роберта. – У тебя его руки и его двигательный центр в мозжечке, а также соответствующие участки в коре. Видишь? Это его нервные соединения и мышечная память позволяют тебе играть на гитаре и управляют тонкой моторикой.

Кам не может отвести глаз от написанного. Выключатель в мозгу продолжает щёлкать: «Моя подпись. Не моя подпись. Моя. Не моя».

Роберта смотрит на него с бесконечным сочувствием.

– Как же ты можешь подписывать документы, Кам, если даже твоя подпись тебе не принадлежит?

• • •

Роберте очень не нравится, когда Кам выходит гулять в одиночестве, особенно по ночам. Но сегодня она не в силах его остановить.

Юноша быстро шагает по мокрой от дневного дождя улице, но у него такое чувство, будто он идёт в никуда. Что-то гонит его, не даёт оставаться на одном месте, словно ему тесно в собственной шкуре. Как там в рекламе? Да, вот оно: Биосистемический синдром дизунификации личности. Идиотское состояние, излечить которое можно только с помощью разборки.

Все его мечты, все намерения уничтожить «Граждан за прогресс», стать героем, достойным любви Рисы, ничего не стоят, если он всего-навсего вещь, собственность армии. Роберта заблуждается. Это не просто юридическое определение, заморочка крючкотворов-законников. Как она не понимает, что когда кто-то даёт тебе определение, ты теряешь способность определять себя сам? В конце концов он станет тем, чем его считают. Он станет вещью.

Ему нужно каким-то образом заявить о своём существовании вопреки любым утверждениям закона. Нужно что-то, чем бы жило его сердце несмотря ни на какие бумажные определения. Риса могла бы дать ему это. Но ведь её здесь нет…

А может, стоит поискать в других местах?

Кам начинает обыскивать свою память в поисках мгновений духовной сопричастности. Вот его первая исповедь, вот бар-мицва, вот церемония, где его учат произносить «бисмилля». Он видел, как его брата крестили в греческой православной церкви и как сжигали тело бабушки на традиционных буддийских похоронах. Почти все религиозные верования представлены в его сознании – скорее всего, это сделано с умыслом. Наверно, таков был один из многих критериев, с которыми Роберта подходила к подбору его составных частей. Такая уж она дотошная.

Но которая из религий даст ему искомое? Кам знает, что если он заговорит об этом с раввином или буддийским священнослужителем, то они ответят ему мудростями, которые лишь умножат вопросы. Типа: «Существуем ли мы потому, что другие воспринимают нас как таковых, или достаточно и нашего собственного суждения? »

Нет. Каму нужна реальная и приземлённая догма, которая ответит ему конкретно: да или нет.

В нескольких кварталах отсюда есть католическая церковь – старая, с замечательными витражами. Во «внутреннем сообществе» Кама набирается солидное количество верующих этой конфессии – достаточно для того, чтобы, вступая под своды храма, он ощутил почтение и трепет.

В церкви совсем немного народу – месса окончена, время исповедей подходит к концу. Кам знает, что делать.

• • •

– Святой отец, отпустите мне мои прегрешения.

– Поведай о них, сын мой.

– Я ломал вещи. Я крал их. Электронику. Автомобиль – может, пару штук. Возможно, я как-то пытался изнасиловать девушку. Я не уверен.

– Не уверен? Как ты можешь быть в этом не уверен?

– У меня ни о чём нет полных воспоминаний.

– Сын мой, ты можешь исповедаться только в том, что помнишь.

– Это как раз то, что я пытаюсь донести до вас, святой отец. Все мои воспоминания обрывочны. Кусочки и фрагменты.

– Хорошо, я приму твою исповедь, но, мне кажется, тебе требуется нечто большее, чем таинство исповеди.

– Это потому, что мои воспоминания – от других людей.

– …

– Вы слышали, что я сказал?

– Я так понимаю – в тебе есть донорские части?

– Да, но…

– Сын мой, ты не можешь нести ответственность за действия не принадлежащего тебе мозга, как не можешь нести ответственность за действия пересаженной тебе руки.

– Парочка таковых у меня тоже имеется.

– Прошу прощения?

– Моё имя Камю Компри. Вам это ни о чём не говорит?

– …

– Я сказал, что моё имя…

– Да, да, я слышал, слышал. Я просто удивлён, что ты пришёл сюда.

– Потому что у меня нет души?

– Потому что для меня это редкость – принимать исповедь у общественных деятелей.

– Значит, вот что я такое? Общественный деятель?

– Почему ты пришёл сюда, сын мой?

– Потому что я боюсь. Боюсь, что я, возможно, не… не существую.

– Твоё присутствие здесь доказывает, что ты существуешь.

– Да, но в качестве чего? Скажите мне, что я не ложка! И не чайник!

– Я не улавливаю в твоих словах смысла. Прости, но у меня длинная очередь на исповедь…

– Нет! Это важно! Мне нужно услышать от вас, что… Мне очень нужно знать… что я человек!

– Но ты ведь знаешь, что церковь официально не определила свою позицию относительно разборки.

– Я не об этом спрашиваю…

– Да-да, я понимаю. Понимаю. Понимаю…

– Что вы как духовное лицо думаете…

– Ты требуешь от меня слишком многого. Я здесь для того, чтобы давать отпущение, не больше.

– Но ведь у вас есть своё мнение, не так ли?!

– …

– Когда вы впервые услышали обо мне…

– …

– Что вы подумали, святой отец?

– Я не вправе отвечать на это, а ты не вправе спрашивать!

– Но я спрашиваю!

– Ответ не послужит тебе на пользу!

– Тогда, святой отец, я подвергну вас испытанию. Вот оно: скажете ли вы мне правду или солжёте в собственной исповедальне?

– Я подумал…

– Да?..

– Я подумал тогда… что твоё явление в этот мир ознаменовало конец всего того, во что мы свято верим. Но это мнение – плод опасений и незнания. Признаю! И сегодня я вижу ужасное отражение своих собственных суждений. Ты понимаешь?

– …

– Я признаю, что твой вопрос посрамил самонадеянность моих выводов. Как могу я судить, носишь ли ты в себе божественную искру?

– Просто скажите да или нет!

– Никто на всей земле не сможет ответить вам, мистер Компри, и вы должны бежать от всякого, кто возьмётся утверждать, что знает ответ.

• • •

Кам бесцельно бродит по улицам, не зная, куда его занесло, да это его и не волнует. Наверняка Роберта уже организовала поисковую экспедицию.

И что будет, когда его найдут? Ну отведут домой. Роберта пожурит его. Потом простит. А завтра, или послезавтра, или после послезавтра он наденет на себя новенькую форму, что висит на двери, ему понравится, как он выглядит, и он позволит передать себя в руки новых хозяев.

Он знает, что этого не избежать. И ещё он знает, что в день, когда это произойдёт, последняя тлеющая в нём искра погаснет навсегда.

Навстречу по мостовой приближается автобус, его фары прыгают вверх-вниз – колёса попали в выбоину. Может, сесть в него и отправиться домой? Или наоборот, куда-нибудь подальше от дома? Но в сознании Кама сейчас бьётся совсем иная мысль…

И он молится на девяти языках дюжине разных божеств: Иисусу, Яхве, Аллаху, Вишну, мирозданию и даже великой, лишённой божественной сути пустоте.

«Пожалуйста, – молит он, – пожалуйста, дайте мне хотя бы одну-единственную причину, чтобы не броситься под колёса этого автобуса! »

И когда ответ приходит, он звучит на английском языке, и вовсе не с небес, а из открытых дверей бара:

– … подтвердили, что Коннор Лэсситер, также известный как Беглец из Акрона, всё ещё жив. Предполагается, что он скрывается от властей вместе с Львом Колдером и Рисой Уорд…

Автобус проезжает мимо, забрызгав джинсы Кама грязью.

• • •

Спустя сорок пять минут Кам возвращается домой с новым для себя чувством умиротворения, как будто ничего не произошло. Роберта задаёт ему взбучку. Роберта прощает его. Всё как всегда.

– Тебе пора научиться не поддаваться сиюминутным настроениям! – упрекает она.

– Да знаю, знаю.

Кам сообщает ей, что принимает предложение генерала Бодекера.

Роберта, как и следовало ожидать, на вершине счастья.

– Это важнейший шаг для тебя, Кам! Ты просто обязан его сделать. Я так тобой горжусь!

Интересно, думает Кам, как бы среагировал генерал, если бы я отказался? Наверняка бы военные всё равно явились и забрали его насильно. Раз он их собственность, они имеют право делать с ним, что хотят.

Кам отправляется к себе в комнату и сразу же берётся за гитару. Сегодня он играет не просто ради удовольствия, сегодня у него есть цель, известная только ему одному. Музыка несёт с собой отражения воспоминаний, словно образ на сетчатке, остающийся после ярко освещённого пейзажа. Определённая аппликатура, определённая последовательность аккордов ещё больше высвечивают картину; и Кам старательно работает над ними, вслушивается, варьирует… Он устремляется вглубь.

Созвучия кажутся атональными и случайными – но это лишь кажется. Для Кама они всё равно что поворот диска на замке сейфа. Можно раскусить любую комбинацию, если обладаешь достаточным навыком и знаешь, к чему прислушиваться.

И наконец после целого часа игры головоломка начинает складываться. Из хаоса звуков на поверхность всплывают четыре аккорда, необычные в своей последовательности, но могучие в своём пробуждающем память воздействии. Кам играет их снова и снова, пробует различную аппликатуру, добавляет и убирает ноты, меняет гармонию… Он полностью слит со своей музыкой.

– А этого я ещё не слышала, – говорит Роберта, просовывая голову в дверь. – Что-то из нового?

– Да, – лжёт Кам. – Совершенно новое.

На самом же деле эта музыка очень стара. Гораздо старше его, Кама. Ему пришлось копать глубоко, чтобы вытащить её наружу, но стоило ему только найти эти звуки – и теперь кажется, будто они всегда сидели в кончиках его пальцев, жили на краю его сознания и только ждали своего часа. Мелодия наполняет его безмерной радостью и безмерной скорбью. Она поёт о высоко парящих надеждах и низверженных мечтах. Чем дольше он играет, тем ярче воспоминания.

Пару часов назад, войдя в бар и увидев на экране телевизора лица Беглеца из Акрона, его любимой Рисы и клаппера, ранее предназначенного в жертву Льва, Кам остолбенел. Во-первых, от самой вести, что Коннор Лэсситер жив, а во-вторых и в-главных, от ощущения ментальной связи, при которой завибрировали все его швы.

Этот предназначенный в жертву… Это невинное лицо… Оно было Каму знакомо, и не только по бесчисленным статьям и выпускам новостей.

Он был ранен.

Ему требовалось исцеление.

Я играл для него на гитаре.

Песнь исцеления.

Для Мапи.

Кам не имел понятия, что это всё значит, чувствовал только энергию связи, соединение синапсов в сложной мозаике его нейронов. Он – или, по меньшей мере, кто-то из членов его внутреннего сообщества – знаком с Львом Колдером; и это знание каким-то образом связано с музыкой.

Вот почему Кам сел играть.

Лишь в два часа ночи он наконец выуживает достаточно драгоценных крупиц из своей музыкальной памяти, чтобы воссоздать полную картину. Льва Колдера некогда приютили у себя арапачи. Никому из ищеек, идущих по его следу, не известно об этом, из чего следует, что для Льва резервация арапачей – идеальное убежище. Зато Каму известно. Ощущение власти, которое даёт ему это знание, пьянит его. Потому что если правда, что Лев скрывается вместе с Рисой и Коннором, то искать их следует в резервации арапачей – месте, в котором инспекторы не имеют никакой власти.

Неужели Риса всё это время знала, что Коннор Лэсситер жив? Если это так, тогда многое становится понятным: почему она не смогла отдать своё сердце ему, Каму; почему она так часто говорила о Конноре в настоящем времени, как будто он затаился за ближайшим углом и готов увести её прочь.

Каму следовало бы впасть в отчаяние, а он вместо этого воспрял духом. У него почти не было надежды победить призрак счастливого соперника; но живого Коннора Лэсситера, человека из плоти и крови, можно одолеть! Его можно опозорить, обесчестить – всё что угодно, лишь бы изгнать его из сердца Рисы, а потом, когда её любовь к Коннору умрёт, Кам займёт его место.

После этого он лично позаботится о том, чтобы передать Беглеца из Акрона властям. Вот тогда он, Кам, станет героем и сможет купить себе свободу.

В три часа ночи Кам выскальзывает из таунхауса, оставляя позади это подобие жизни. Он вернётся только тогда, когда сунет Рису Уорд себе под мышку и раздавит Коннора Лэсситера собственным каблуком.

Часть четвёртая

Аромат памяти

«КОЛЕСО НАЙДЁНЫШЕЙ»В ИТАЛЬЯНСКИХ БОЛЬНИЦАХ

КАРОЛИН Э. ПРАЙС

28 ФЕВРАЛЯ 2007 ГОДА

В Италии происходит тестирование нового типа «колеса найдёнышей» – концепции, впервые представленной в Риме ещё в 1198 году папой Иннокентием III.

Хорошо одетый, красивый, здоровый трёх- или четырёхмесячный младенец – возможно, итальянец, возможно, нет – был в субботу вечером покинут в «колесе найдёнышей» – обогреваемой колыбели, установленной у Поликлинико Казилино. «Колесо найдёнышей» было создано специально затем, чтобы женщины могли оставить в нём своего ребёнка – если у них нет желания или возможности растить его самим.[26]

Этот младенец был первым из спасённых в Италии благодаря экспериментальной системе, призванной положить конец выбрасыванию детей на улицу. Найдёныш получил имя Стефано в честь обнаружившего его врача.

Министр здравоохранения Ливия Турко считает это начинание «примером для подражания». Коллега г-жи Турко, министр по делам семьи Рози Бинди желает ввести современную версию «колеса найдёнышей» во всех больницах Италии, где есть родильные отделения.

Глава отделения неонаталогии[27] при Поликлинико Казилино доктор Пьермикель Паолино отмечает: «Мы бы не удивились, если бы обнаружили в колыбели новорождённого, но мы никак не ожидали найти там трёх-или четырёхмесячного ребёнка… Кто знает, что скрывается за этим эпизодом?..»

Опубликовано с разрешения DigitalJournal.com

Всю статью можно прочитать здесь: http://www.digitaljournal.com/article/127934

Рейншильды

Наконец и на их улице праздник! Сегодня вечером Рейншильды обедают в самом дорогом, самом эксклюзивном ресторане Балтимора. Пришла пора достойно отметить свой успех.

Соня держит протянутую через стол руку Дженсона в своей. Официант уже дважды подходил к ним и дважды был отослан обратно – они не хотят, чтобы их торопили с заказом. В высоких бокалах пузырится шампанское, в ведре со льдом охлаждается бутылка «Дом Периньон» . Хорошо бы, чтобы этот вечер длился, длился и не кончался – они это заслужили.

– Расскажи снова, – требует Соня. – И с подробностями ! Ничего не упускай !

Дженсон только рад её просьбе, потому что такие события он готов переживать снова и снова. Жаль, что он не сделал видеозаписи этой встречи! И он в который раз рассказывает жене, как вошёл в кабинет президента фирмы BioDynix, занимающейся изготовлением медицинской техники, и представил то, что считает делом всей своей жизни – точно так же, как несколькими днями раньше он показал его Соне.

– И президент сразу же оценил все открывающиеся возможности ?

– Соня, при виде моего устройства у него просто слюнки потекли! Чуть ли не клыки прорезались. Он сказал, что только переговорит с советом директоров и тут же свяжется со мной. Но не успел я выйти из здания, как он уже позвал меня обратно, чтобы заключить договор.

Соня хлопает в ладоши – о последнем факте она ещё не слышала.

– Это же просто здорово! Он боялся, что ты пойдёшь к конкурентам.

– Вот именно. Он тут же сделал мне деловое предложение, причём не только относительно опытного образца, но и всего остального: чертежей, патента и прочего. BioDynix хочет иметь исключительные права!

– И ты, получив чек, конечно, сразу же отправился в банк ?

Дженсон качает головой:

– Электронный трансфер. Я убедился – деньги уже у нас на счёту. – Дженсон делает глоток шампанского, затем наклоняется через стол и шепчет: – Соня, на то, что они нам заплатили, можно купить небольшой остров !

Соня улыбается и подносит свой бокал к губам.

– Я обрадуюсь, если ты просто согласишься взять отпуск и отдохнуть.

Оба знают, что дело не в деньгах. Изобретение Дженсона изменит мир – как это уже случилось один раз в прошлом.

Наконец они делают заказ, бокалы снова полны, и Дженсон поднимает свой:

– За конец разборки! Не пройдёт и года, как от него останется лишь постыдное воспоминание !

Они чокаются.

– Я уже вижу, как тебе вручают вторую Нобелевскую премию, – говорит Соня. – И на этот раз тебе не нужно будет делить её со мной.

– А я всё равно разделю! – улыбается Дженсон.

Приносят их заказ – самое изысканное из всего, что им когда-либо приходилось отведывать, в самый прекрасный в их жизни вечер.

И лишь на следующее утро они обнаруживают, что что-то неладно. Потому что корпус, в котором они работают – тот самый, названный в их честь – больше не носит имя Рейншильдов. За одну ночь большие латунные буквы над входом были заменены другими. На здании теперь красуется имя председателя «Граждан за прогресс» .

30. Хайден

Хайдена Апчёрча расплести нельзя. Во всяком случае, не сегодня. Но кто знает, что может случиться завтра? . .

– Почему я здесь, если мне уже семнадцать? – спросил Хайден у своих тюремщиков после того, как его вместе с другими ребятами из КомБома отвезли в заготовительный лагерь. Начальник лагеря ответил лишь:

– А тебя больше устроила бы тюрьма?

Но в конце концов Менард не выдержал и с наслаждением выложил Хайдену «вкусную» новость:

– Примерно в половине штатов поставлен на голосование законопроект, разрешающий разборку особо опасных преступников. – Начальник одарил Хайдена желтозубой улыбкой. – А ты находишься в заготовительном лагере на территории штата, в котором этот закон, без сомнения, будет принят и вступит в силу на следующий же день после голосования. Так что готовься – тебя разберут в 00:01 шестого ноября. Не забудь завести будильник.

– Постараюсь! – просиял Хайден. – А вам лично завещаю свои зубы. Теперь, когда вы, по доброте своей, сняли с них брекеты, они только вас и ждут. Правда, мой стоматолог посоветовал бы ещё парочку лет поносить растяжки.

Менард лишь хмыкнул и удалился.

Хайден поражён: его считают особо опасным преступником! А ведь всё его преступление заключалось в том, чтобы выжить самому и спасти жизнь другим ребятам. Но когда Инспекция затаила на тебя зло, она любое дело повернёт к своей выгоде.

Полтора года назад, когда Коннора доставили в «Хэппи Джек» , его провели перед выстроившимися кандидатами на разборку – униженного, сломленного пленника. Замысел был деморализовать других ребят, а на самом деле эта акция превратила Коннора в божество. Падший и восставший разобранный.

По всей видимости, инспекторы учли свою ошибку, поэтому с Хайденом поступили иначе. Поскольку «Манифест Уцелевших» в Сети по-прежнему получает больше кликов, чем снимки обнажённых знаменитостей, Хайдена-героя необходимо развенчать.

Как и Коннора, его немедленно отделили от остальных кандидатов на разборку, но вместо публичного унижения Менард избрал другой путь: Хайден отныне питался отборными бифштексами за столом персонала, а для проживания ему выделили трёхкомнатную квартиру в вилле для гостей. Поначалу Хайден встревожился – уж не замешан ли тут некий романтический интерес – но у начальника были совсем другие намерения. Менард распустил слух, будто Хайден сотрудничает с инспекторами и помогает им ловить беглецов, спасшихся с Кладбища. И хотя единственным доказательством «ренегатства» Хайдена служило лишь хорошее обращение с ним, обитатели заготовительного лагеря поверили. Не поверили только такие ребята, как Насим и Лизбет, то есть знавшие Хайдена раньше.

Теперь, когда его ведут через столовую, отовсюду раздаются издевательские и негодующие выкрики; а его охрана, вообще-то призванная следить, чтобы он не сбежал, теперь вынуждена защищать его от толпы разъярённых беглецов. Хайден, пожалуй, высоко оценил бы такую мастерскую манипуляцию, если бы её жертвой не пал он сам. Нет клейма позорнее иудина; и теперь благодаря Менарду Хайден покинет этот мир униженным и опороченным.

– Зубы твои мне без надобности, – сказал как-то юноше Менард. – А вот из твоего среднего пальца я с удовольствием сделаю брелок для ключей – на память о всех тех случаях, когда ты мне его показывал.

– Левый или правый? – осведомился Хайден. – Такие вещи, знаете ли, очень важны.

Но лето неумолимо движется навстречу осени; всё ближе день голосования, всё ближе разборка, и Хайдену всё труднее шутить на этот счёт. Он уже почти уверен – его жизнь в её привычном виде закончится на Живодёрне заготовительного лагеря «Холодные Ключи» .

31. Старки

В ясный августовский день по извилистой горной дороге движется фургон для перевозки разбираемых, окрашенный в приятные голубые, розовые и зелёные тона, которые, однако, не могут замаскировать его отвратительного предназначения.

Бесплодные пустыни Северной Невады изрезаны горами, которые, кажется, вовремя сообразили, в каком неприглядном месте собираются вырасти, и остановились на полдороге, решив, что дело не стоит свеч. Всё здесь скучное и бесцветное, как в больнице. «Теперь понятно, почему перекати-полю не сидится на месте, – размышляет Старки. – Потому ему хочется быть где угодно, только не здесь» .

Старки сидит в кабине водителя на пассажирском сиденье. Это сиденье ещё со времён Дикого Запада по традиции называется «шотган» , то есть «место для стрелка с ружьём». В настоящий момент его можно назвать «местом для стрелка с пистолетом» , потому что именно это оружие Старки упирает водителю в бок.

– Парень, ты бы того… убрал бы эту штуку, – со страхом говорит водитель.

– Ничего личного, Бубба, – отвечает Старки. Нет, он не знает, как зовут мужика, просто для него любой водила – Бубба. – Веди себя смирно – глядишь, останешься жив.

Фургон спускается в долину, и перед Старки открывается широкий вид на лагерь «Холодные Ключи». Как со всеми заготовительными лагерями, его продуманный дизайн, создающий иллюзию умиротворения и покоя – часть преступного замысла. Бывает, что даже здание, в которое дети входят и из которого уже не возвращаются, с виду такое же уютное, как домик любимой бабушки. Старки вздрагивает от омерзения при этой мысли.

Те, кто строил «Холодные Ключи», постарались придать лагерю облик типичного Западного посёлка; однако обширный искусственный газон в окружении традиционного вида строений режет глаз, красноречиво свидетельствуя, что всё это фальшивка.

Грузовик приближается к охраняемым воротам. Бубба обильно потеет.

– Кончай потеть! – шипит Старки. – Они же заподозрят неладное!

– Да как же я могу не потеть?!

Охранник на воротах делает что положено: проверяет водительские документы и путевой лист; то, что водитель весь исходит потом, похоже, ускользает от его глаз. Не обращает он никакого внимания и на Старки, одетого в серый комбинезон транспортного рабочего. Покончив с делом, охранник направляется в будку, нажимает на кнопку, и ворота медленно открываются.

Пришёл черёд Старки потеть. До нынешнего момента всё это были лишь планы, предположения; даже когда они спускались в долину, лагерь не казался ему чем-то реальным, принадлежащим этому миру, но сейчас, когда он внутри, обратного пути нет. Дело придётся довести до конца.

Фургон подъезжает к разгрузочному пандусу – около него уже поджидает команда воспитателей, готовых приветствовать новоприбывших самыми сердечными улыбками, затем рассортировать их и развести по корпусам, где они и будут дожидаться разборки. Но сегодня события обернутся иначе.

Задние двери фургона распахиваются, и вместо аккуратных рядов связанных по рукам и ногам кандидатов на разборку лагерные сотрудники сталкиваются с чем-то совершенно неожиданным. На них, вопя и потрясая оружием, обрушивается армия подростков.

В то же мгновение, когда начинается заваруха, водитель выпрыгивает из кабины и удирает. Старки не обращает на него внимания – мужик сделал своё дело, пусть катится. Вопли нападающих сменяются грохотом выстрелов. Лагерные сотрудники уносят ноги со сцены военных действий, а на их место устремляются охранники.

Старки выскакивает из кабины и видит, как падают его драгоценные подкидыши: с восточной башни разгрузочный пандус как на ладони, и оттуда бьёт снайпер – каждый выстрел в цель. После нескольких первых зарядов с транком снайпер меняет винтовку. Следующий упавший парнишка уже никогда не поднимется с земли.

«Чёрт это всё по-настоящему всё по-настоящему всё по-…»

Снайпер целится в Старки.

Тот успевает увернуться, и пуля проделывает аккуратную дырочку в двери кабины. Старки в панике прыгает за валун, ударяется об него больной рукой и сыплет ругательствами.

Подкидыши рассыпаются в стороны. Некоторые из них уже лежат недвижно, но другие не сдаются; кое-кто использует работников лагеря в качестве живых щитов.

«Я не могу умереть! – думает Старки. – Кто будет ими руководить, если я погибну? »

Но и прятаться за валуном тоже больше нельзя. Подкидыши должны видеть своего лидера сражающимся. Видеть, что он впереди. И не только подкидыши, но и разбираемые, которых он пришёл освободить.

Старки высовывает голову из-за валуна и прицеливается из своего пистолета в тёмную фигуру на башне. Снайпер расстреливает ребят, бегущих по искусственному газону. Четвёртый выстрел Старки оказывается удачным – снайпер падает.

Но здесь полно других охранников и других башен.

Спасение приходит со стороны ребят – обитателей лагеря. Ведь сейчас разгар дня, они все на улице: кто занимается спортом, кто оттачивает другие навыки, ведь чем лучше физическое и умственное состояние разбираемого, тем выше цена его органов после разделения. Когда ребята соображают, что происходит, они бросают свои занятия, нападают на воспитателей и превращают атаку извне в полномасштабный переворот.

Старки устремляется в центр событий, зачарованный тем, что разворачивается перед его глазами: воспитатели и прочие работники бегают, как ошалелые, охранники повязаны, отобранное у них оружие пополняет арсенал подкидышей. Старки замечает женщину в белом халате – та мчится через газон за угол ближайшего здания, пытаясь на ходу позвонить по мобильнику. Как бы не так! Ещё до захвата подкидышами транспортного фургона Дживан и его команда вывели из строя обе телекоммуникационные башни, обслуживающие долину. Никакая информация не вырвется отсюда иначе, чем на двух ногах.

Восстание набирает силу, подпитываемое отчаянием и внезапной надеждой. В конце концов даже охранники перестают сопротивляться и пытаются спастись бегством, но десятки ребят налетают на них, валят на землю и заковывают в их же собственные наручники. «Прямо как в «Хэппи Джеке! – думает Старки. – Только на этот раз всё сделано правильно. Потому что я руковожу! »

Лагерный персонал, склоняется перед численным превосходством противника. Всего четверть часа – и лагерь освобождён.

Ребят охватывает восторг. Некоторые плачут от радости, другие – от скорби по погибшим и умирающим товарищам. Адреналин всё ещё кипит в крови, и Старки решает воспользоваться этим. Мёртвых не воскресишь, надо сконцентрироваться на живых, отвлечь внимание ребят от цены, уплаченной за свободу. Он спешит на площадку для общих сборов, где посреди искусственного газона возвышается флагшток.

Старки выхватывает из рук какого-то подкидыша автомат и выпускает очередь в воздух. Теперь всеобщее внимание обращено к нему.

– Меня зовут Мейсон Майкл Старки! – громовым командирским голосом возвещает он. – И я только что спас вас от разборки!

Как и следовало ожидать, отовсюду несутся восторженные крики. Старки приказывает бывшим заключённым разделиться: подкидыши налево, остальные направо. Кандидаты на разборку не торопятся подчиниться, но люди Старки недвусмысленно поводят стволами. Ребята расходятся на две группы. Подкидышей около сотни, остальных примерно триста. К счастью, среди них нет предназначенных в жертву. В этом лагере вообще их вообще нет. Старки обращается сначала к не-подкидышам, жестом указывая на главный въезд:

– Ворота открыты. Перед вами дорога к свободе. Идите!

Кандидаты на разборку поначалу колеблются. Затем некоторые из них поворачиваются и направляются к воротам, за ними другие, и через мгновение вся толпа устремляется к выходу. Старки ждёт, пока не исчезает последний, затем обращается к оставшимся подкидышам из лагеря:

– А вам я предоставляю выбор. Можете либо присоединиться к ушедшим, либо стать частью нашего великого дела. Всю жизнь с вами обращались как с людьми низшего сорта, а потом нанесли самый коварный удар – отправили сюда. – Он широко разводит руки в стороны. – Мы все здесь подкидыши, обречённые на разборку, но мы вернули себе власть над своими жизнями и теперь мстим. И сейчас я спрашиваю: хотите ли вы отомстить? – Старки замолкает и, получив несколько не очень энергичных откликов, повышает голос: – Я спросил: вы хотите отомстить ? !

Теперь, должным образом взведённые, аистята отвечают единым стройным хором:

– Да!

– В таком случае, – говорит Старки, – добро пожаловать в «Батальон подкидышей» !

32. Хайден

Незадолго до поднявшегося в лагере шума Хайден принимает душ. Последнее время он делает это не меньше трёх раз в день, одержимый желанием смыть с себя всю грязь своего положения. Юноша понимает, что сколько ни мойся – всё напрасно, но лучше уж так, чем совсем ничего. Остальные кандидаты на разборку ненавидят его так же сильно, как и своих тюремщиков, потому что считают его одним из них. Начальник лагеря Менард добился своего. Теперь все верят, что Хайден переметнулся на другую сторону и работает на Инспекцию. Да он бы скорее умер! Но люди верят тому, что видят, и не догадываются, что это лишь иллюзия. Нет, никогда Хайдену не отмыться от грязи, но он всё равно пытается.

Однако сегодня, выйдя из душа, он обнаруживает, что его мир полностью переменился.

Слышен грохот выстрелов – аритмичное стаккато доносится, похоже, со всех сторон одновременно. Хотя при роскошных апартаментах Хайдена имеется веранда, выходить на неё ему не разрешено и дверь туда замкнута. Однако, юноша видит всё, происходящее снаружи. На заготовительный лагерь напала группа подростков. Они хорошо вооружены, и их арсенал пополняется каждый раз, когда падает очередной охранник. Ребята из самого лагеря присоединились к атакующим. Лагерь охвачен восстанием; и в душе Хайдена начинает брезжить надежда, что дата его разборки, возможно, отодвигается куда-то в неизвестность.

В стеклянную дверь веранды ударяет пуля, но, тоненько звякнув, отскакивает. Это пуленепробиваемое стекло. Должно быть, строители решили, что человек, удостоившийся чести проживать в гостевом номере-люкс, наверняка будет из личностей, заслуженно опасающихся пули. Выйти из апартаментов можно только через дверь, но она заперта снаружи.

Грохот выстрелов постепенно стихает, пока не замирает окончательно. И поскольку ребята свободно бегают по территории, Хайден приходит к выводу, что восстание увенчалось успехом.

Он колотит в дверь, крича во всё горло, и, наконец, приходит спасение.

Дверь открывается, за нею стоит пацан, кажущийся знакомым. Хайден вспоминает – на Кладбище мальчишка бегал с разными поручениями.

– Хайден?! – вскрикивает спаситель. – Ну ни фига себе!

• • •

Трое ребят, которых Хайден знает ещё по Кладбищу, провожают его на центральную площадь лагеря, где на изнемогающем под палящим солнцем искусственном газоне валяется множество тел – одни транкированы, другие мертвы. Большинство – подростки; охранников среди лежащих на газоне всего несколько. Слева кипит работа: там связывают сотрудников лагеря, заклеивают им рты изолентой. Справа, через главные ворота, наружу изливается поток ребят, стремящихся на свободу. Однако лагерь покидают не все.

Оставшиеся слушают какого-то человека, одетого в серый комбинезон транспортного рабочего.

Хайден останавливается как вкопанный, узнав оратора. До сего момента где-то в подсознании Хайдена жила надежда, что это Коннор пришёл спасти его. Сейчас он бы, наверно, с готовностью сбежал обратно в свой гостевой люкс. Поздно.

– Эй! – кричит выпустивший его на свободу парнишка. – Смотрите, кого мы нашли!

При виде Хайдена в глазах Старки на мгновение вспыхивает страх, который тут же сменяется железным спокойствием. Глава подкидышей изображает радушную улыбку – слишком радушную.

– Как ты там всегда говорил на Кладбище, Хайден? «Привет, сегодня я ваш спаситель» ?

– Да он же один из них! – горланит кто-то, прежде чем Хайден успевает найти достойный ответ. – Он работает на копов! Они даже разрешали ему выбирать, кого разбирать!

– О, это что-то новенькое. Не доверял бы ты так жёлтой прессе. В следующий раз они объявят, что я собираюсь разродиться тройней пришельцев.

Стоящая тут же Бэм с усмешкой смотрит на Хайдена:

– Вот оно что. Инспекция превратила тебя в своего цепного пса.

– Я тоже рад вновь видеть тебя, Бэм.

По толпе ребят из «Холодных Ключей» прокатывается: «Бросить его здесь!», «Транкировать гада!» и даже «Убить его! » , но ребята, знающие Хайдена по Кладбищу, встают на его защиту, и им удаётся посеять семена сомнения. Все смотрят на Старки, но тот, похоже, пока не готов к решению. Как бы там ни было, на некоторое время разбирательство с Хайденом откладывается, потому что трое сильных подкидышей волокут к Старки упирающегося начальника лагеря.

Толпа расступается, Менарда тащат по проходу. Кому-то приходит в голову светлая идея плюнуть в него, и вскоре его примеру следуют все. Хайден, пожалуй, тоже плюнул бы, если бы додумался до этого первым, но сейчас это выглядело бы конформизмом.

– А вот, кажется, и начальство, – произносит Старки. – А ну на колени!

Менард не подчиняется. Тогда троица силачей заставляет его стать на колени.

– Ты признан виновным в преступлениях против человечности, – провозглашает Старки.

– Признан виновным?! – в отчаянии вопит Менард. – Кем признан?! Где суд?!

Старки обводит взглядом толпу.

– Поднимите руку те, кто считает его виновным!

Взмывает множество рук. Хотя Хайден и ненавидит Менарда всей душой, у него закрадывается подозрение, что дело не кончится добром. И точно: Старки вынимает пистолет.

– Присяжных всегда двенадцать человек, а нас тут куда больше, – говорит Старки Менарду. – Считай, что вердикт вынесен.

И тут Старки делает кое-что совершенно неожиданное. Он протягивает пистолет Хайдену:

– Приведи приговор в исполнение.

Хайден в замешательстве таращится на пистолет.

– Старки… я… это… я не… – заикается он.

– Если ты не предатель, докажи это – всади ему пулю в лоб.

– Но это же ничего не докажет!

И тут Менард сгибается пополам и начинает молить о пощаде. Человек, убивающий детей ради заработка, просит помиловать его! В негодовании Хайден наводит ствол на начальника лагеря и держит того на прицеле секунд десять, но нажать на спуск юноша не в силах.

– Не могу, – говорит он. – Так – не могу.

– Ладно. – Старки забирает у него оружие, затем тычет пальцем в первого попавшегося паренька – тому на вид не больше четырнадцати. Паренёк выходит вперёд, и Старки вручает ему пистолет. – Покажи этому трусу, как должен вести себя настоящий храбрец. Приведи приговор в исполнение.

Паренёк перепуган, но ведь на него направлено столько глаз! Его подвергают проверке, и ударить в грязь лицом нельзя. Бедняга морщится, кривится, щурится… Приставляет дуло к затылку Менарда и отворачивается. Затем нажимает на спусковой крючок.

Выстрел совсем негромок – словно хлопнула хлопушка. Мёртвый Менард валится на землю. Быстро и без грязи: лишь входное отверстие на затылке и выходное – прямо под подбородком; пулю вбирает в себя искусственный газон. Ни тебе осколков черепа, ни разлетевшихся ошмётков мозга… Старки и его подчинённые явно разочарованы: казнь получилась совсем не такой эффектной, как они предвкушали.

– Всё, уходим! – командует Старки и даёт указание забрать все автомобили, к которым найдутся ключи.

– А с этим что делать? – Бэм кивает на Хайдена, презрительно вздёрнув губу.

Старки бросает на того быстрый взгляд.

– Возьмём с собой, – говорит он с еле заметной высокомерной улыбкой. – Он ещё может оказаться полезным. – И, повернувшись к остальной толпе, провозглашает: – Этот заготовительный лагерь официально объявляется закрытым!

Народ ликует и прославляет великого Старки. Хайден смотрит на труп начальника… на мёртвых охранников… на десятки детских тел, усеявших всю территорию лагеря… и не знает, радоваться ему или вопить от ужаса.

33. Коннор

Терпение к числу достоинств Коннора не относится. В прежней жизни, до того, как его родители подписали ордер на разборку, он бесился, если приходилось чего-то ждать. В минуты вынужденного бездействия его мысли обращались к собственной жизни; а когда он думал о ней, то злился. Злость толкала его на всякие необдуманные, безответственные, а иногда и противозаконные поступки, что в конце концов и привело к беде.

Но с момента побега из дома у Коннора не выдавалось ни одной спокойной минуты – во всяком случае, до прибытия в резервацию арапачей. Подвал Сони был настоящей чашкой Петри, в которой неконтролируемо плодились микробы страха и тревоги. Коннору постоянно приходилось держаться настороже, защищая себя, защищая Рису, ни на секунду не выпуская из виду Роланда – от того в любое мгновение можно было ожидать смертельного удара.

Он до сих пор задаётся вопросом: сложись обстоятельства по-другому – убил бы его Роланд или нет?

В «Хэппи Джеке» Роланд подгадал момент, прижал его к стенке и попытался задушить той самой рукой, которая сейчас принадлежит Коннору, – но не смог. Духу не хватило. Может, он был как та собака, что громко лает, но не кусает? Этого никому не дано теперь узнать.

А вот Коннору действительно довелось убивать.

Тогда, на Кладбище, он стрелял боевыми патронами. Он видел, как его пули скашивали нападающих. Значит ли это, что он убийца? Можно ли как-то искупить эту свою вину?

Вот почему Коннор терпеть не может сидеть и ждать. От раздумий он просто сходит с ума.

Единственное, что примиряет его с бездействием – растущее чувство безопасности, нормальности бытия. Если в его положении вообще можно что-либо считать нормальным. Таши’ни были гостеприимны, несмотря на их изначальную холодность к нему. С момента публичного объявления, что Беглец из Акрона жив, Таши’ни сделали всё, чтобы Коннор считал их дом своим.

Однако в течение дня жилище пустует. Кили в школе – это, конечно, хорошо, потому что у Коннора не хватает терпения справляться с нехваткой терпения этого пацана. Чала вообще нет в резервации – он творит чудеса у хопи; Элина все свои дни проводит в педиатрическом отделении клиники; а Пивани весь день охотится и возвращается лишь к ужину.

Коннор, Грейс и Лев, которые не могут выйти за пределы дома из страха быть обнаруженными, предоставлены самим себе.

• • •

Первая неделя августа, их двадцатый день здесь. Вечереет. Насыщенный янтарный свет проникает сквозь окна, отразившись от противоположного склона расщелины. В этом доме на утёсе тени удлиняются быстро, а когда солнце заходит, сразу становится темно. Сумерки в ущелье коротки.

Грейс, не ведающая скуки, в самый же первый день пребывания у Таши’ни заявила: «Да здесь же куча всего интересного! » Сегодня она совершила набег на очередной шкаф и привела в порядок его содержимое с пугающей аккуратностью. Лев, идущий на поправку после аварии, расстелил на полу большого зала коврик и занимается лечебной гимнастикой, которую ему прописала Элина. Коннор расположился на пышной софе. Он где-то нашёл карманный нож – наверно, когда-то принадлежащий давно пропавшему Уилу – и занялся резьбой по дереву, но не имея понятия, что бы такое вырезать, просто стачивает и стачивает большие палки, пока они не превращаются в маленькие.

– Тебе бы заняться самообразованием, пока есть время, – сказал ему Лев в самый первый день, когда они трое остались в доме Таши’ни одни. – Ты сбежал из какого класса – десятого? Значит, так и не окончил старшую школу. Ну и как ты собираешься получить работу, когда всё это закончится?

Мысль о том, что «всё это когда-нибудь закончится» вызывает у Коннора смех. Интересно, как бы сложилась его жизнь в какой-нибудь альтернативной вселенной, где оставаться целым – нормальное явление, а не привилегия. Наверняка его способности к технике помогли бы ему устроиться ремонтником в какую-нибудь фирму. Так что, когда «всё это закончится» и если какое-то чудо позволит ему вернуться к нормальной жизни, – какой она будет, его жизнь? Коннор из альтернативной вселенной мог бы вполне удовольствоваться ремонтом холодильников, но Коннора из настоящей вселенной такая перспектива несколько пугает.

Ну вот, опять – делать нечего, сиди себе, раздумывай… Возвращаются старые рефлексы – Коннор злится. И хотя злость больше не толкает его на всякие глупости, он встревожен, зная, во что может вылиться возвращение его старого «я» .

– Ух, как я это ненавижу! – говорит Коннор, отшвыривая бесполезную палку, которую только что обтачивал.

Лев раскручивается из заковыристой растяжки и, замерев по своему опоссумскому обычаю, безмолвно ждёт, что будет дальше.

– Ненавижу это! – повторяет Коннор. – Ненавижу торчать в чьём-то доме, ненавижу, когда обо мне заботятся. Я как будто становлюсь собой прежним! А я уже давно не прежний!

Лев продолжает молча смотреть другу в глаза, и в конце концов Коннору хочется отвести взгляд… но как бы не так! Он не позволит «переглядеть» себя!

– Ты никогда не умел быть обыкновенным, нормальным парнем, правда? – говорит Лев.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты был полный отстой. Больной на всю голову. Это ж надо додуматься: использовать бедного, ни о чём не подозревающего предназначенного в жертву в качестве живого щита!

– Угу, – негодующе мычит Коннор, – только не забудь, что я спас этому уготованному в жертву жизнь!

– Ну да, в придачу. Ты же вовсе не с этой благородной целью вцепился в меня в тот день, а?

Коннор молчит: оба знают, что Лев прав, и это выводит Коннора из себя.

– Я хочу сказать, что ты боишься опять стать тем придурком, каким был два года назад. Но я точно знаю – этого не произойдёт.

– И откуда такая уверенность, о ваше клапперо-жертвенное мудрейшество?

Лев бросает на него колючий взгляд, но решает не заострять внимания.

– Ты что-то вроде Хамфри Данфи[28]. Да и я тоже. Мы оба прошли через такое, что сначала разорвало нас на части, а потом собрало обратно. Ты теперешний – совсем не то, чем ты был раньше.

Коннор обдумывает его слова и кивает. Пожалуй, Лев прав. Приятно сознавать, что друг считает его полностью изменившимся, вот только сам Коннор в этом совсем не уверен.

• • •

За ужином в тот вечер происходят два значительных события. Которое из них хуже, зависит от точки зрения.

Как только темнеет, Элина входит в столовую в сопровождении Пивани, несущего горшок с кроличьим жарким, томившимся в духовке целый день. К счастью, Коннор не присутствовал при свежевании и разделке животного; кроличья морда из горшка не торчит – значит, всё в порядке. Усевшись за стол, Кили принимается жаловаться, что ребята, у которых дух-хранитель из хищников, дразнят детей с более мирными покровителями.

– Это нечестно! К тому же я знаю, что половина этих «хищников» сами придумали себе хранителей!

Болтовня Кили напоминает Коннору о его брате, Лукасе – тот тоже из любого пустяка в школе раздувал целую драму. У Коннора вдруг мурашки бегут по коже. Не потому, что он вспомнил брата, а потому, что вдруг осознал, как давно он о нём не вспоминал. Лукасу сейчас примерно столько же, сколько было Коннору, когда он сбежал из дома.

– Передайте, пожалуйста, сюда жаркое, – просит Коннор. Лучше сосредоточиться на еде, пока его окончательно не занесло на минное поле раздумий.

Пивани утешает Кили:

– Это у них пройдёт. А если нет – когда-нибудь они за это поплатятся. Птицы летают и на север, и на юг.

Должно быть, думает Коннор, это арапачский эквивалент пословицы «как аукнется, так и откликнется» .

– Алло, можно нам сюда жаркого? – повторяет он. В то время как Лев терпеливо ждёт своей очереди, голод Коннора требует внимания к себе.

Грейс, всегда сидящая по правую руку от Элины, наваливает себе полную миску. Горшок переходит к Элине, но та не замечает, поскольку тоже принимает участие в маленькой драме Кили:

– Ты не представляешь себе, сколько детей поступает к нам в травматическое, потому что уверены, будто их духи-хранители уберегут их от переломов!

И тут Коннор громко и отчётливо взывает:

– Мам! Да передай же нам сюда жаркое!

И только заметив расширившиеся глаза Льва, Коннор осознаёт, что он только что сказал. Нормальная домашняя обстановка, воспоминания о собственной семье – вот у него и вырвалось.

Все таращатся на Коннора, как будто он только что испортил воздух за столом.

– То есть… передайте жаркое. Пожалуйста.

Элина передаёт ему горшок, и Коннор уже думает, что никто не заметил его промашки, как тут раздаётся голос Кили:

– Так он уже называет тебя мамой? Даже мне нельзя называть тебя мамой!

После чего воцаряется молчание, все в замешательстве. Поэтому Элина решает вколотить гвоздь до конца, а не оставлять его торчать как попало.

– Я напоминаю тебе о ней, Коннор?

Он накладывает себе жаркого и отвечает, не глядя на неё:

– Не то чтобы… Просто обед вообще такой… похожий…

– Спорим, кролика у вас отродясь не бывало! – мямлит Грейс с набитым ртом.

Коннору хочется лишь одного – чтобы в комнате образовалась чёрная дыра и втянула в себя всеобщее внимание, вызванное его досадной оговоркой. А через пять секунд он получает урок, как важно быть осторожным в своих желаниях.

Окно большого зала внезапно разлетается вдребезги, и из маленького отверстия в задней стене сыплется каменная крошка. Ещё секунду назад этого отверстия не было.

– Все вниз! – кричит Коннор. – Под стол! Быстро!

Он мгновенно перестраивается в боевой режим и принимает командование на себя. Другие, возможно, ещё не поняли, что отверстие в стене – дырка от пули, но ничего, скоро до них дойдёт. Сейчас важно убрать людей с линии огня.

Все следуют его приказу.

– Кили – нет, давай сюда! Чтобы тебя из окна не было видно!

Пока Кили перебирается на новое место, Коннор несётся через зал к выключателю на стене и вырубает свет – во мраке стрелок не разглядит цели. Адреналин приливает к сетчатке, отчего глаза Коннора на удивление быстро приспосабливаются к темноте.

– Пивани! – взвизгивает Элина. – Звони в полицию!

– Нам нельзя звать полицию, – возражает тот. Он прав – это осознают сразу все. Если они вызовут полицию, придётся объяснять, почему в них стреляли. Тайна Коннора, Льва и Грейс будет раскрыта.

Но тут Пивани выпрямляется во весь рост и подходит к разбитому окну.

– Пивани! – окликает его Коннор. – Ты что, с ума сошёл? Вниз, немедленно!

Но охотник и ухом не ведёт. Ситуацию объясняет Грейс – только она и Пивани поняли истинную подоплёку происшествия:

– Тот, кто стрелял, метил именно в стенку. Это как в старых военных фильмах. Выстрел в воздух. Никто не собирался никого убивать.

– Предупреждение? – предполагает Лев.

– Да, – подтверждает Пивани.

Никто, однако, не торопится вылезать из-под стола.

Коннор отходит от выключателя и, став рядом с Пивани, всматривается в темноту за окном. На той стороне ущелья горят огоньки в домах. Пуля могла прилететь откуда угодно. Второго выстрела не следует.

– Кому-то известно о том, что мы здесь, – молвит Коннор. – И они хотят, чтобы мы ушли.

– Простите меня! – умоляет Кили. – Нова обещала молчать, но, должно быть, проговорилась. Это всё я виноват…

– Может и так, а может и нет. – Пивани поворачивается к Коннору. – Как бы там ни было, в этом доме вам оставаться небезопасно. Вас нужно перевести в другое место.

– В старый парной вигвам? – предлагает Кили. Забавно, но предложение кажется подходящим – ведь их всех прошибло потом.

Пивани качает головой.

– Я знаю место получше.

34. Уна

Стук в дверь мастерской так тих, что на втором этаже он едва слышен. Уна только что поставила на огонь сковородку с бифштексом, и если бы масло шкворчало чуть громче, она вообще ничего не услышала бы. Девушка спускается в мастерскую, где когда-то начинала подмастерьем, а теперь сама изготовляет гитары, идёт через рабочее помещение, и её босые ступни колет усыпавшая пол стружка. В небольшом торговом зале с потолка, словно говяжьи лопатки, свисают гитары.

На пороге стоят Пивани, Лев, Коннор и Грейс. Уна ожидает объяснений.

– Там у нас кое-что произошло, – произносит Пивани. – Нам нужна твоя помощь.

– Прошу. – Уна распахивает дверь, и гости входят.

После того как все рассаживаются на табуретах в задней комнате мастерской, Пивани рассказывает о событиях нынешнего вечера.

– Ребятам нужно укрытие, – говорит он.

– Это ненадолго, – уверяет Коннор, хотя на самом деле не имеет понятия, на сколько они здесь застрянут. Этого не знает никто их них.

– Пожалуйста, Уна, – просит Пивани, настойчиво глядя ей в глаза. – Окажи нашей семье услугу.

– Да, конечно, – отвечает Уна, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Но если тот, кто стрелял в них, узнает, что они здесь…

– Не думаю, что стрелявший попробует ещё раз, – произносит Пивани, – но на всякий случай, держи винтовку наготове.

– Ну, это само собой.

– Хорошо, что я отдал её тебе. Если ты используешь её ради защиты наших гостей, значит, она послужит правому делу.

Пивани поднимается.

– Я приду завтра – принесу припасы, еду и всё остальное, что понадобится. Если Чал добьётся успеха у хопи и собьёт Инспекцию со следа, то ребята скоро смогут покинуть резервацию и продолжить свой путь.

Уна замечает, что при последнем предположении Лев неловко передёргивает плечами.

– Уверен, – продолжает Пивани, снова многозначительно вглядываясь в глаза Уны, – что здесь для них самое безопасное место. Ты согласна?

Уна выдерживает его взгляд.

– Пожалуй, ты прав.

Удовлетворённый, Пивани уходит, звякнув колокольчиком у двери. Хозяйка убеждается, что дверь заперта, и провожает гостей наверх.

Бифштекс горит, вся кухня в дыму. Чертыхаясь, Уна вырубает конфорку, включает вентилятор и, швырнув сковородку в раковину, наполняет её водой. Бифштекс испорчен так же необратимо, как и её аппетит.

– Чёрный Креольский Стейк – так называет это мой брат, – сообщает Грейс.

В маленькой квартире две спальни. Уна предлагает Грейс свою, но та настаивает, что будет спать на диване.

– Чем мне теснее, тем я лучше сплю, – утверждает она. Грейс заваливается на диван, и не проходит и минуты, как раздаётся похрапывание. Уна прикрывает гостью одеялом и достаёт пару других для парней.

– В гостевой спальне только одна кровать, и ещё есть матрас на полу.

– Я на полу! – подхватывает Коннор. – Лев пусть спит на кровати.

– Не возражаю, – отзывается Лев.

Только сейчас Уна замечает, что на Конноре рубашка Уила. Тот факт, что он так бездумно и бестактно носит её, окончательно выводит Уну из себя. Да этот наглец должен прощения у неё просить за каждую ниточку, из которой она соткана! Но девушка произносит лишь:

– Эта рубашка на тебе как на вешалке.

Коннор смотрит на неё с извиняющейся улыбкой. Недостаточно извиняющейся!

– Вообще-то, у меня другого выбора не было. Так уж сложились обстоятельства.

– Да, обстоятельства… – эхом вторит она. Вот сейчас он подвинется поближе, попробует очаровать её… Чего ещё ожидать от такого парня? Но когда Коннор этого не делает, Уна почти разочарована. Интересно, с каких это пор она начала выискивать, к чему бы придраться?

Она знает ответ. Это началось тогда, когда она возложила на погребальный костёр гитару Уила.

Она даёт парням постельное бельё, потом достаёт винтовку, прислоняет её к стене у лестницы.

– Пока вы у меня, вы в безопасности.

– Спасибо, Уна, – произносит Лев.

– Пожалуйста, маленький братец.

Коннор слышит, как Уна называет Льва, и с усмешкой вздёргивает бровь. Ну и пусть себе вздёргивает. Чужакам этого не понять.

35. Лев

В спальне больше портретов Уила, чем в доме у Таши’ни. Все сделаны задолго до их с Львом короткого знакомства. Не комната, а настоящий храм. Не очень-то приятное впечатление.

– Думаешь, она поехала мозгами из-за потери своего парня? – небрежно спрашивает Коннор.

– Не просто парня, а жениха, – поправляет Лев. – Они знали друг друга всю жизнь. Так что, будь добр, потактичнее.

Коннор вскидывает ладони, словно сдаваясь:

– Ладно, ладно. Извиняюсь!

– Если хочешь завоевать её расположение, постирай рубашку и оставь здесь, когда будем уходить.

– У меня есть дела поважнее, чем завоёвывать её расположение.

Лев пожимает плечами:

– Ну тогда не видать тебе скидки на её гитары.

Улёгшись в постель, Лев закрывает глаза. Уже поздно, но он не в силах заснуть. Юноша слышит, как возится на кухне Уна – чистит подгоревшую сковородку, убирается, чтобы гости, проснувшись утром, подумали, будто беспорядок в квартире, который они видели накануне, им только приснился.

Хотя Коннор лежит на своём матрасе недвижно, похоже, что у него тоже проблемы со сном.

– Сегодня за ужином я произнёс это слово впервые за два года, – признаётся он.

Лев не сразу соображает, о чём речь. Эпизод за столом был для него гораздо менее травмирующим, чем для друга. Коннор не хочет даже повторить слово, начинающееся на «м» .

– Уверен, Элина понимает.

Коннор поворачивается на бок, и смотрит на Льва снизу вверх в полумраке комнаты.

– И почему мне легче управиться со снайперским выстрелом, чем с тем, что я ляпнул за столом?

– Потому, что ты хорош во время кризиса и полный отстой в нормальной обстановке.

Коннор невольно хохочет:

– «Хорош при кризисе, отстой, когда всё нормально». Слушай, это же прямо про всю мою жизнь! – Он на секунду замолкает, но Лев уверен – сейчас он задаст Вопрос, и Лев даже догадывается, какой.

– Лев, ты когда-нибудь…

– Нет, – обрывает его Лев. – И тебе тоже не стоит. Во всяком случае, не сейчас.

– Да ты даже не знаешь, о чём я хотел спросить!

– О родителях. Так ведь?

Слегка ошарашенный Коннор не сразу находит, что сказать.

– Как ты был зануда, когда был уготованным в жертву, – говорит он, опомнившись, – так и остался. Зануда.

Лев посмеивается и отбрасывает волосы назад. Привычка. Каждый раз, когда кто-нибудь напоминает ему о его прошлом предназначенного в жертву, он находит утешение в своих длинных светлых кудрях.

– Теперь-то мои предки точно знают, что я жив, – продолжает Коннор. – И брат тоже.

Это привлекает внимание Льва.

– Я и не знал, что у тебя есть брат.

– Угу, Лукас зовут. Он получал похвальные грамоты, а я выговоры. Мы вечно дрались. Ну да ты наверняка всё про это знаешь. У тебя же целый вагон братьев и сестёр.

Лев мотает головой.

– Больше нет. Насколько я знаю, сейчас моя семья состоит только из одного человека.

– А мне кажется, что Уна считает иначе, «маленький братец».

Лев должен признать – это приятно, но всё же недостаточно. Он решается рассказать Коннору о том, о чём не говорил никому, даже Мираколине во времена их отчаянных странствий.

– Когда клапперы взорвали дом моего брата, отец, которого я до того не видел больше года, отрёкся от меня.

– Вот это жесть… – тянет Коннор. – Мне жаль, друг.

– Да уж. Он, можно сказать, пожалел, что я не взорвал себя там, в «Хэппи Джеке» .

Коннор не находит, что на это ответить. Да разве такое вообще возможно?! Ладно, его собственные родители послали его на разборку, но то, что вытворил папаша Льва… Это же бессердечие высшей степени!

– Знаешь, как мне было больно? – продолжает Лев. – Но я это пережил и сменил имя с Колдера на Гаррити – так звали пастора Дэна, который погиб при взрыве в доме брата. Я тоже отрёкся от своей семьи. И если когда-нибудь боль возвратится, я найду способ справиться с ней; но нарочно ковыряться в ране не буду.

Коннор перекатывается на другой бок.

– Ага, – зевает он. – Я тоже. Так действительно лучше.

• • •

Лев ждёт, и, как только дыхание Коннора становится глубоким и ровным, уходит из спальни. В гостиной в мягком кресле сидит Уна с чашкой горячего чая – судя по аромату, это один из лечебных отваров Элины. Девушка погружена в размышления, такие же сложные, как и её напиток.

– Что пьёшь? – интересуется Лев.

Уна вздрагивает при звуке его голоса.

– Ох… Элина называет это tce’ni hinentni – «Ночное восстановление». Успокаивает душу и тело. Думаю, основные составляющие – ромашка и женьшень.

– Мне не осталось?

Она наливает ему чашку, и Лев ждёт, наблюдая, как листья разбухают, всплывают и опускаются вместе с остывающей водой. Уна сидит напротив; молчание не тяготит её. Единственный звук, нарушающий тишину – мягкое похрапывание Грейс, спящей на диване у дальней стены. Обычно Льву молчание тоже не причиняет неудобств, однако сейчас между ним и Уной витает нечто, требующее выяснения.

– Кажется, Пивани догадался, что это ты выстрелила? – полувопросительно говорит он.

Уна остаётся совершенно невозмутима при этих словах Льва, лишь продолжает медленно потягивать чай.

– Я оскорблена твоим обвинением, маленький братец, – молвит она наконец.

– Я всегда уважал тебя, Уна. Уважай же и ты себя – не лги.

Она смотрит на него долгим взглядом. С десяток разных эмоций успевает смениться в её глазах, прежде чем она ставит чашку на стол и произносит:

– Пивани знает. Я уверена. С чего бы ещё ему приводить вас сюда и брать с меня обещание охранять вас? – Она переводит взгляд на стоящую рядом винтовку. – И я буду охранять. Даже если придётся защищать вас от себя самой.

– Почему? – спрашивает Лев. – Почему ты выстрелила?

– Почему? – передразнивает Уна, постепенно заводясь. – Почему, почему, почему! Вечно один и тот же вопрос! Я тоже всё время спрашиваю «Почему?», а в ответ слышу только шелест листьев и чириканье птиц, вьющих гнёзда.

Лев не произносит ни звука. В глазах Уны слёзы, но она не позволяет им пролиться.

– Я сделала это, потому что где бы ты, Лев, ни появился, начинают твориться страшные дела. В первый раз следом за тобой пришли пираты и забрали Уила. А теперь ты привёл сюда самого знаменитого из всех беглецов. Я хотела, чтобы тот выстрел заставил Таши’ни взяться за ум и прогнать вас куда подальше. Но мой поступок обратился против меня.

– Ты же говорила, что хочешь, чтобы я остался.

– Я хотела, чтобы ты остался, и я не хотела этого. Хочу – и не хочу. Сегодня был плохой день. Сегодня я хотела, чтобы ты и твои друзья убрались.

– А сейчас?

– А сейчас я сижу и пью чай. – И она снова принимается молча потягивать из чашки.

Лев может понять эту двойственность Уны, хотя ему и больно. Кого сейчас предаёт Уна: Льва – за то, что хочет, чтобы он ушёл, или себя – за то, что сама не в силах уйти отсюда? Уна наклоняется к нему, и Лев, неожиданно для себя самого, отстраняется, чтобы сохранить дистанцию.

– Маленький братец, ты – вестник несчастья, – говорит она. – И в одном я уверена так же точно, как в том, что мы сейчас сидим здесь: надвигается ещё большая беда.

36. Кам

Камю Компри поражён и очарован тем, как музыка может изменять мир. Всего несколько простых аккордов – а помощнее термояда! Вот это топливо и подпитывает его в пути. Музыка соединяет фрагменты его памяти в одно целое, словно звёзды в созвездии. «Соедините точки линиями и увидите полную картинку» .

В этот самый момент Кам, пробираясь сквозь частый сосновый лес в полутора тысячах миль от уютного таунхауса в округе Колумбия, раздумывает, чем сейчас занимается Роберта. Наверняка своим любимым делом – оценивает потери. Интересно, призовёт ли она себе на помощь Инспекцию? Кам ведь теперь что-то новенькое, до сих пор не слыханное – беглый «собранный» . Он такой же человек вне закона, как и те, кого ищет. Это и страшит его, и воодушевляет.

Если он прав, и Риса находится в резервации арапачей – что она скажет ему? Что он ей ответит? И что он станет делать, встретившись лицом к лицу с Коннором Лэсситером? Как ни планируй, а в решающий момент всё равно будешь не готов.

Когда опускаются вечерние сумерки, Кам сталкивается кое с чем совершенно необычным, однако полностью ожидаемым: перед ним в обе стороны тянется бесконечная каменная стена тридцати футов в высоту.

Поначалу она кажется непреодолимой, однако, подойдя ближе, Кам различает сланцевые выступы между гранитными плитами облицовки. Может быть, это всего лишь украшение, но, похоже, оно призвано не только радовать глаз. Чем дольше Кам всматривается в них, тем яснее ему становится, что эти выступы содержат в себе послание. И оно вещает: «Дальше ни шагу… разве что твоя нужда так велика, что высота стены тебе не помеха» .

Кам оценивает взглядом выступающие камни и начинает восхождение. Это оказывается делом совсем не лёгким. Должно быть, получить у арапачей убежище может только тот беглец, который выдержит испытание. Наверняка, думает Кам, были и такие, что сорвались и погибли. Интересно, сколько.

Над верхним краем стены солнце, до того скрытое за гранитными блоками, бьёт ему в глаза с такой силой, что Кам едва не теряет опору. Он-то думал, что светило уже скрылось за горизонтом, на самом же деле оно всё ещё цепляется за верхушки деревьев. А вдруг кто-нибудь заметил нарушителя границы? Правда, поблизости явно никого нет, по обе стороны стены сплошной лес; зато в отдалении расположен посёлок. Кам видит ущелье, дома, словно бы вырубленные в его склонах. Эта местность ему знакома! Или, во всяком случае, какая-то его часть знает, куда он попал.

Юноша слезает вниз и направляется к посёлку.

• • •

Кам доходит до края леса уже в полной темноте. Посёлок выглядит одновременно модерновым и чудесно старомодным. Дома сложены из белого необожжённого и коричневого кирпича; тротуары не асфальтированные, а дощатые – из красного дерева. Повсюду дорогие автомобили, и тут же рядом – коновязи. Арапачи живут по принципу: «Мы выбираем технологии, а не они нас».

Посёлок невелик, но не так уж и мал, жизнь здесь с наступлением темноты не замирает. Рестораны и молодёжные заведения в центре гостеприимно сверкают огнями и полны посетителей. Кам избегает их – он выбирает одну из деловых улиц с банками и другими учреждениями, закрытыми в это время суток. Редкие прохожие говорят ему «добрый вечер» или «tous’ – должно быть, решает Кам, это то же самое по-арапачски, но он не уверен, поскольку в его языковом центре Уил Таши’ни не представлен. Кам отвечает на приветствия. Он тщательно следит, чтобы капюшон его тёмной куртки был низко надвинут, так что волосы и лицо остаются глубоко в тени.

Уил Ташини должен помнить эти улицы. Каму большинство этих воспоминаний недоступно – они теперь часть других людей. То, что досталось ему, больше похоже на принесённый ветром едва различимый запах. Этот аромат памяти кружится в нём, завивается вихрями, толкает его в направлении, неосознаваемом мозгом, но юноша безоглядно доверяется ему.

Один из таких вихрей увлекает его в боковой проулок. Кам даже не замечает, как повернул сюда; это просто случилось, как будто было настолько привычным, что не требовало вмешательства рассудка. Аромат памяти здесь особенно силён. Подчиняясь ему, Кам приближается к двери красного дерева, ведущей в какой-то магазин. Огни погашены – магазин, как все прочие заведения на этой тихой улочке, закрыт.

Кам дёргает ручку – заперто, как он и ожидал. В этой двери, он чувствует, сокрыта какая-то тайна. Не стоит и пытаться раскрыть её сознательным усилием; но тут Кам замечает, что у него словно бы покалывает в пальцах. Он касается кирпичной кладки около двери… Да! Его руки знают нечто, чего не знает весь остальной Кам. Он скользит ладонью по стене – и его пальцы находят то, что ищут. В щели между кирпичами лежит запасной ключ. Вид ключа не вызывает в юноше никаких ассоциаций – о ключе помнят только и исключительно его руки.

Кам вставляет ключ в скважину, поворачивает и медленно открывает дверь.

Ему сразу становится ясно, что за предметы необычной формы свисают с потолка. Гитары! Может, Уил работал здесь? Кам обшаривает закоулки своей памяти, но не находит этому подтверждений. А вот мелодии, связанные с этим местом, тут же начинают звучать в его голове; и он знает: стоит только наделить их голосом – и тут же проявятся дальнейшие ассоциации.

На прилавке лежит гитара. Должно быть, на ней недавно играли, потому что она ещё довольно прилично держит строй. Двенадцать струн. Его любимый тип инструмента. Кам втягивает в себя земляной и древесный дух гитарного магазина и принимается играть.

37. Уна

Ей опять снится Уил. Он слишком часто ей снится. Иногда ей хочется, чтобы он ушёл, оставил её в покое – пробуждение всегда так мучительно! Но на этот раз, проснувшись, Уна слышит музыку, которая только что звучала в её сне. Тихая, приглушённая, но она, несомненно, продолжается!

Сперва она думает, что, наверно, оставила играть в гостиной какую-то из его записей. А может Грейс, постоянно сующая нос во все шкафы и ящики, нашла диск. Однако, придя в гостиную, Уна обнаруживает гостью мирно посапывающей на диване. Коннор с Львом спят в своей комнате. Музыка доносится с нижнего этажа.

Уна открывает дверь, и звуки становятся громче. Они гулко отдаются в лестничном пролёте – призрачные и всё же ощутимо реальные. Это не запись, это живая музыка! Эту мелодию умел играть только Уил – и сердце девушки едва не вырывается из груди. Он жив! Он жив, он вернулся домой и приветствует свою любимую серенадой!

Она бросается вниз по ступенькам; халатик развивается за спиной. Уна понимает, что её надежды нереальны, но она так отчаянно желает, чтобы они сбылись, что отказывается прислушаться к голосу рассудка.

Девушка врывается в магазин. На табурете сидит какой-то человек и играет на гитаре, которую она приготовила наутро для покупателя. В полумраке черты его лица не видны, различаются лишь тёмные контуры его фигуры, и по ним Уна понимает, что это не Уил.

– Кто вы? – Девушка едва справляется со своим гневом. Это не Уил! – Что вы делаете в моей мастерской?!

Незнакомец перестаёт играть, на секунду поднимает на неё взгляд и встаёт с табурета. Он тут же отворачивается, но Уна успевает заметить в его лице что-то странное. Человек кладёт гитару на прилавок.

– Простите. Я не знал, что здесь кто-то есть, – говорит он.

– И считаете поэтому, что имеете право вот так запросто вломиться в чужой дом?

– Было не заперто.

А вот это ложь. С того момента, когда Лев и остальные несколько дней назад поселились в её доме, Уна постоянно проверяет замок. И тут она видит на прилавке возле гитары запасной ключ. О нём никто не знает! Даже она сама позабыла. Как же мог этот чужак обнаружить его? !

– Я не хотел вас беспокоить…

– Подождите!

Уна понимает, что лучше бы дать незнакомцу уйти. Понимает, что если потянуть за эту ниточку надежды, может случиться много непоправимого. Вся ткань её бытия может распуститься. Но она должна узнать!

– Эта мелодия… Откуда вы её знаете?

– Слышал, как её играл один арапачский парень, – отвечает чужак. – Запомнил.

Он опять лжёт. Да, есть талантливые музыканты, способные повторить лишь единожды услышанную мелодию, но даже они не в состоянии до тонкости передать нюансы и чувства Уила. Так играть мог только он! И всё-таки…

– Подойдите ближе!

Незнакомец колеблется, но выполняет требование. Сейчас, когда он выходит на свет, становится понятно, что это за странность, которую она заметила в его лице раньше. Оно покрыто толстым слоем тонального крема, словно у старухи, пытающейся замаскировать свои морщины.

– У меня кожная болезнь, – объясняет незнакомец, глядя на неё проникновенным, убедительным взглядом.

– Вы беглец? Потому что если это так, не пытайтесь найти у меня убежище. Поищите поручителей в другом месте.

– Я ищу друзей. Они упоминали этот музыкальный магазин.

– И как зовут ваших друзей?

Он отвечает не сразу.

– Я не могу назвать вам их имена, это может поставить под удар их безопасность. Но если вы их знаете, то поймёте, о ком речь. Они вне закона. Очень знаменитые беглецы.

Ах вот оно что, он ищет Льва и Коннора. А может, Грейс? Пришёл вернуть бедняжку в ту жизнь, из которой её вырвали. Глаза у этого парня честные, но всё равно – что-то в нём очень не так. Чего доброго, он работает на Инспекцию; а то, может, и ещё хуже – он охотник за призами, рассчитывающий сдать её подопечных властям и сорвать солидный куш. Однако девушка решает не выдавать своих подозрений. Сначала она разузнает, что этому типу нужно.

– Хорошо. Не можете назвать их имена – тогда назовите своё.

– Мак, – отвечает он. – Меня зовут Мак.

Он протягивает ей руку для пожатия.

Оно его и выдаёт. Эту крепкую ладонь, её форму, прикосновение кожи Уна не спутает ни чьими другими. Осязательная память срабатывает мгновенно – её рука узнаёт его прежде, чем девушка отдаёт себе в этом отчёт. Взглянув на кисть незнакомца, она едва не ахает, но сдерживает себя. Слегка повернув её, она замечает тонкий шрам на третьей фаланге указательного пальца – Уил в детстве сильно порезался. Вот и доказательство, нагляднее не бывает. Уна заставляет себя дышать ровно и спокойно. Она пока ещё не до конца разобралась, что всё это значит, но она разберётся, можете не сомневаться.

Уна отпускает руку незнакомца и отворачивается из опасения, что он прочтёт её мысли по лицу.

– Я расскажу вам о ваших друзьях, Мак, но с одним условием.

– Конечно, всё что угодно!

Она хватает с прилавка гитару и протягивает ему:

– Сыграйте мне ещё!

Он улыбается, берёт гитару и опускается на табурет.

– С удовольствием!

Он начинает играть, и снова звенит надежда-ниточка, за которую так безрассудно потянула Уна, и уносит её на своих крыльях, и раздирает ей душу. Звуки захватывают и не отпускают. Они прекрасны. Музыка Уила живёт в ком-то другом. Уна отдаётся ласкам мелодии и гармонии… Затем поднимается, заходит ночному гостю за спину и бьёт его по голове тяжёлой гитарой с такой силой, что инструмент разламывается пополам, а музыкант валится без сознания на пол.

Уна прислушивается, всё ли тихо наверху. Будить остальных нельзя. Похоже, никто ничего не услышал. Удовлетворённая, она взваливает «Мака» на плечи, словно мешок с мукой. Хотя Уна и маленькая, но крепкая – ей ведь приходится и рубанком работать, и на токарном станке, и на шлифовальном. Задуманное требует от неё всех её сил и выносливости, но ей удаётся протащить своего пленника по ночным улицам за пределы посёлка.

Лес ей отлично знаком. Уил всегда чувствовал себя здесь как дома, и это передалось Уне. Девушка несёт бесчувственное тело примерно с полмили вглубь чащи, по тропинке, освещаемой лишь луной, пока не добирается до старого парного вигвама; в былые времена им пользовались, когда арапачские дети, достигшие соответствующего возраста, собирались в традиционный поход – духовное искание. Сейчас построили новый, современный вигвам, и старый пустует.

Затащив пленника внутрь, Уна срывает с него куртку и рубашку и с их помощью привязывает руки парня к двум столбам, отстоящим друг от друга футов на шесть. Она так затягивает узлы, что их не развязать, можно только разрезать. Бесчувственное тело лежит на полу, а воздетые над головой руки образуют букву Y.

Уна уходит, оставив пленника в этом положении до утра.

Она возвращается на рассвете, неся с собой бензопилу.

38. Кам

При виде бензопилы Кам понимает, что ему предстоит крайне тяжёлый день.

Голова у него болит в стольких местах, что он не может точно определить, куда же его, собственно, ударили. Такое впечатление, будто все члены его внутреннего сообщества восстали друг против друга и раздирают его мозг на куски.

Сидящая рядом с пилой молодая женщина подбрасывает на ладони камень.

– Хорошо, что ты очухался, – говорит она. – А то у меня уже камни кончаются.

Только сейчас он замечает вокруг себя россыпь булыжников. Она приводила его в чувство, швыряясь камнями. Тело болит во многих местах, что подтверждает эту догадку. Плечи затекли – оказывается, он растянут между двумя столбами; его руки привязаны к ним его же собственной одеждой. Кам поднимается на колени, чтобы дать облегчение плечам. Удивительно, как швы не разошлись! Должно быть, Роберта не лгала, когда утверждала, что его швы сильнее плоти, которую скрепляют.

Прежде чем заговорить, Кам осматривается. Они находятся в каком-то куполообразном сооружении из камня и глины. Во всяком случае, так оно выглядит. Через щели внутрь проникает утренний свет. Пожалуй, это сама примитивная постройка из всех, что он видел в резервации. В центре – осевшая кучка пепла, а по другую её сторону сидит девица с бензопилой. Свет, льющийся через отверстие вверху, падает на её лицо, и Кам узнаёт хозяйку гитарной мастерской.

Последнее, что он помнит – как играл для неё. А теперь он здесь. О том, что произошло в промежутке, можно только догадываться.

– Похоже, тебе не понравилась моя музыка.

– Это вовсе не твоя музыка, – отрезает девица. Кама словно что-то ударяет – так мощна исходящая от неё волна гнева. – И судя по твоему виду, у тебя много чего не своего.

Она встаёт, хватает пилу и переступает через кучку пепла.

Кам пытается подняться на ноги. Девица приставляет молчащую пилу к его обнажённой груди, и он ощущает холодную ласку стали на своей коже. Девушка водит концом пилы по его швам.

– Вверху, и внизу, и везде… Ты весь в полосочку. В старину шаманы на песке так рисовали.

Кам молчит. Она продолжает водить пилой по швам на его туловище и шее.

– Но шаман прослеживал линии жизни и созидания. А твои – что они означают? Ты искусственное создание? Ты вообще живой или мёртвый?

Вопрос вопросов.

– Тебе придётся решить это самой.

– Я слышала об искусственном человеке. Ты случаем не он? Постой, какое там тебе имечко придумали… «Хам Конченый»?

– Что-то вроде того. Она отступает на шаг.

– Ладно, можешь оставить себе все остальные части, Хам. Но эти руки заслуживают достойного погребения.

И она включает пилу. Та взрёвывает, исходит жутким едким дымом и издаёт такой пронзительный визг, что у Кама начинают тревожно зудеть все швы.

– Тормоза! Красный свет! Каменная стена! СТОП!

– Думал, я ни о чём не догадаюсь, когда ты впёрся ко мне вчера? !

Его глаза прикованы к страшному орудию, но он делает над собой усилие и переводит взгляд на мучительницу. Надо попробовать достучаться до неё.

– Я не сам пришёл – меня что-то привело туда. Вернее, его привело. И если ты отрубишь эти руки, то больше никогда не услышишь его игры!

Вот этого, наверно, говорить не следовало. Лицо девушки искажается в гримасе жгучей ненависти.

– Я уже свыклась с этим. Свыкнусь снова!

И она подносит пилу к его правой руке.

Каму ничего не остаётся, как сжать зубы. Он готовит себя к взрыву боли, наблюдая, как опускается, визжа, пила… но в самый последний момент его мучительница отводит руку, и пила виляет в сторону, разрезая стянутую узлом куртку. Правая рука Кама свободна.

Девушка с криком досады отшвыривает от себя пилу, и Кам выбрасывает свободную руку вперёд, надеясь схватить тюремщицу за шею и опрокинуть на землю, но вместо этого его рука тянется к её волосам и дёргает стягивающую их ленту.

Лента падает на пол, и длинные тёмные волосы рассыпаются по плечам девушки. Она отшатывается, глядя на пленника с ужасом и недоверием.

– Почему ты сделал это? – спрашивает она. – Почему ты это сделал ?

Кам внезапно понимает, почему.

– Потому что он любит, когда твои волосы распущены. Он всегда развязывал твои ленты, правда? – Кама одолевает смех – эмоция, вызванная воспоминанием, ошеломляющая, будто хлопок сверхзвукового перехода.

Она смотрит на него с каменным лицом – ничего не прочтёшь. Кто знает, что она сейчас сделает – убежит в страхе или опять схватится за пилу? Но девушка поступает иначе: наклоняется, поднимает ленту, выпрямляется…

– Что ещё тебе известно? – спрашивает она.

– Чувство, возникающее, когда я играю его сочинения. Он любил кого-то. Очень глубоко любил.

На её глаза наворачиваются слёзы, но Кам понимает, что это слёзы ярости.

– Ты чудовище.

– Я знаю.

– Тебя вообще не должны были делать!

– Это не моя вина.

– Итак, тебе известно, что он любил меня. Но знаешь ли ты хотя бы, как меня зовут? !

Кам обыскивает свой мозг – но в том, что досталось ему от Уила Таши’ни, нет ни слов, ни образов. Только музыка, моторная память и разрозненные воспоминания о прикосновениях. Поэтому вместо имени он делится с девушкой тем, что знает.

– У тебя на спине родинка, которую он щекотал, когда вы танцевали. Ему нравилось теребить твою серёжку в форме кита. Когда его мозолистые от игры на гитаре пальцы касались сгиба твоего локтя, тебя бросало в дрожь.

– Прекрати! – вскрикивает она, отступая на шаг. Потом чуть тише: – Прекрати…

– Прости меня. Я только хотел убедить тебя, что он всё ещё здесь… в этих руках.

Она молчит одно мгновение, вглядываясь в его лицо, в его руки. Затем подходит ближе, вынимает из кармана нож, разрезает рубашку, которой Кам привязан к другому столбу.

– Тогда покажи, – требует она.

Он отключает все мысли и поднимает руку, полностью доверившись кончикам своих пальцев – как тогда, когда они нащупали запасной ключ. Касается затылка девушки, проводит пальцем по её губам – он помнит это ощущение. Прикладывает ладонь к её щеке, а кончиками пальцев другой руки скользит по её запястью, потом предплечью к тому самому месту на сгибе локтя…

Она дрожит.

Затем поднимает булыжник, который прятала в другой руке, и бьёт пленника по голове, опять лишая того сознания.

• • •

Придя в себя, Кам обнаруживает, что снова привязан.

И снова один.

•••••••••••••••

ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК НОВОСТЕЙ

Сегодня в Неваде произошло нападение на заготовительный лагерь. Погибло 23 человека, десятки ранены, сотни кандидатов на разборку находятся в бегах.

Атака началась в 11:14 местного времени с отключения линий входящей и исходящей связи с лагерем «Холодные Ключи». Когда час спустя коммуникации были восстановлены, всё уже закончилось. Персонал лагеря связали и уложили лицом на землю. Вооружённые бандиты выпустили на свободу сотни склонных к насилию подростков, предназначенных для разборки.

Начальник лагеря был казнён. В ходе расследования инцидента выдвинуто предположение, что ответственность за нападение несёт Коннор Лэсситер, также известный как Беглец из Акрона.

•••••••••••••••

39. Старки

В тесных, вызывающих приступы клаустрофобии штольнях заброшенного рудника, где укрываются подкидыши, Старки неистово пинает тёмные каменные стены. Лупит ногами по старым гнилым подпоркам. Ударяет по всему, что попадается на глаза, желая расколошматить всё к чёртовой матери. После всех его усилий, после всех опасностей у него украли победу! Приписали её Коннору Лэсситеру!

– Ты весь грёбаный рудник развалишь, если будешь так колотить по подпоркам! – орёт Бэм. Все остальные благоразумно прячутся в глубине, подальше от своего командира, но этой Бэм вечно нужно совать нос в его дела!

– Ну и развалю!

– Хочешь похоронить нас всех, да? Вот уж это точно поможет твоему горю. Подкидыши, которых ты обещал спасти, будут погребены заживо. Ты просто гений, Старки!

Из чистого упрямства он ещё раз пинает подпорку. Та трещит, каменная крошка сыплется вниз. Этого достаточно, чтобы образумить его.

– Ты слышала, что они говорят! – вопит он. – Что это, мол, всё Беглец из Акрона!

В новостях должно быть лицо Старки! Это о нём должны рассуждать эксперты. Журналюги должны осаждать дом его родителей, пытаясь разнюхать подробности его жизни до того, как родаки выперли его из собственного дома.

– Я делаю всю работу, а ему достаётся вся слава!

– Слава?! Кое-кто называет это преступлением. Да ты радоваться должен, что они другого обвиняют в этой бойне!

Старки поворачивается к Бэм в сильнейшем желании схватить её и потрясти как следует, чтобы поумнела. Но она выше его, крупнее и терпеть не станет – даст сдачи. Хорош он будет в глазах подкидышей, если она уложит его на лопатки! Поэтому он разит её словами.

– Не смей повторять их враки! Ты же умный человек. Мы спасители, а не преступники! Мы освободили почти четыреста кандидатов на разборку, и к нашей армии присоединилась сотня подкидышей!

– Угу, а в процессе погибло больше двадцати наших, плюс мы не знаем, сколько из них транкировали, и их пришлось бросить!

– А куда было деваться!

Старки бросает взгляд вдоль низкого коридора и в тусклом свете допотопных лампочек различает там горстку ребят – стоят, подслушивают. Ему страшно хочется наорать на них тоже, но он берёт себя в руки и говорит тихо, так, чтобы слышала только Бэм:

– Мы в состоянии войны, а на войне как на войне – потери неизбежны.

Он твёрдо смотрит Бэм в глаза, стараясь заставить её отвести взгляд, но не тут-то было. Правда, она больше не спорит. Он дружески кладёт руку ей на плечо, и она её не стряхивает.

– Главное, Бэм, что наш план сработал.

Наконец она отводит глаза – видимо, примирилась, хоть и неохотно.

– Долина со всех сторон окружена холмами, – произносит она, – и выбираться оттуда долго и сложно. Не знаю, слышал ли ты последние новости, но чуть ли не половину беглецов уже изловили.

Он переносит ладонь с плеча Бэм на её щёку и улыбается.

– И это означает, что другой половине удалось скрыться. Стакан наполовину полон – вот что нам необходимо внушать всем. Ты мой первый помощник, и мне надо, чтобы ты фокусировалась на позитиве, а не на негативе. Как считаешь – у тебя получится?

Бэм медлит и наконец размякает под его нежным прикосновением, плечи её расслабляются. Она неохотно кивает. На это он и рассчитывал.

– Отлично. Вот что мне нравится в тебе, Бэм. Ты вечно критикуешь меня – и правильно делаешь – но в конце концов всегда прислушиваешься к голосу разума.

Она поворачивается, но прежде чем уйти, задаёт ему последний вопрос:

– Как думаешь, Старки, чем это всё кончится?

Он улыбается ещё шире.

– Самое прекрасное, Бэм, что это никогда не кончится!

40. Бэм

Бэм идёт по штольням и рудничным камерам и запечатлевает в мозгу то, что открывается её глазам, словно делает моментальные снимки.

Вот мальчик, оплакивающий мёртвого друга.

Вот новенький, которого успокаивает кто-то из старших. А вот четырнадцатилетний «медик» , неуклюже пытающийся зашить рану с помощью зубной нитки.

Картины надежды и отчаяния. Бэм не знает, что думать обо всём этом.

Она проходит мимо мальчика, делящегося с другим мальчиком своим пайком, а рядом девочка учит другую, помладше, пользоваться автоматической винтовкой, добытой в «Холодных Ключах» .

А вот и тот самый парнишка, которого заставили выстрелить в начальника лагеря – сидит один, уставившись в никуда. Бэм и рада бы его утешить, но утешения у неё всегда получались плохо.

– Старки счастлив и горд вами и сегодняшней победой, – сообщает она ребятам. – Мы вступили в открытую борьбу с врагом и изменили ход истории!

На этом она свою торжественную речь заканчивает – не стоит отбирать у Старки эту честь. Она, Бэм Предтеча, лишь подготавливает приход Спасителя Подкидышей.

– После обеда Старки соберёт всех. У него есть что вам сказать.

Конечно, он созывает сбор не затем, чтобы что-то им сообщить; он хочет взбодрить людей и направить их мысли в позитивное русло – в точности так, как с Бэм. Старки произнесёт несколько утешительных слов о погибших, но углубляться не станет. Сгладит всё. Отвлечёт внимание публики на что-то другое – в этом он настоящий мастер. Ведь они все ещё живы только благодаря его таланту. Бэм глубоко восторгается умением Мейсона Старки творить иллюзии. Ему уже целый месяц удаётся скрывать их ораву от ока закона, кормить и одевать всех на деньги, происхождение которых невозможно проследить. Да, она им восхищается и… побаивается, причём с каждым днём чуть сильнее. Это нормально, решает она. Хороший лидер должен немножко внушать страх.

Закончив накручивать народ перед явлением Старки, Бэм пускается в путь по одному из проходов. Пора бы уже знать этот туннель наизусть, но она опять, в который раз, стукается головой об один и тот же торчащий камень. Все туннели похожи друг на друга; а по этой проклятой каменюке Бэм точно определяет, где находится. Туннель постепенно расширяется и заканчивается просторной камерой. Лампочки, висящие на натянутом вдоль стен проводе, освещают помещение только по периметру, и оттого создаётся странная иллюзия, будто в центре камеры чёрная дыра – так там темно.

Это склад, на котором они хранят припасы. И здесь безвыходно обитает Хайден под непрерывным надзором вооружённого часового, в чью задачу входит как охранять его, так и следить за тем, чтобы бы он чего не выкинул.

«Это, конечно, большой риск, но нельзя же, чтобы выглядело так, будто он пленник, – говорил Старки. – Мы не инспекторы, в конце концов» .

Само собой, Хайден – пленник, но не дай Бог, чтобы он выглядел таковым.

Это была идея Бэм – поставить Хайдена заведующим складом. Во-первых, потому, что у него есть опыт: он занимался продовольствием в первые дни своего пребывания на Кладбище. Во-вторых, потому, что паренёк, исполнявший эту обязанность, был сегодня убит.

Бэм застаёт Хайдена за двумя занятиями одновременно: он производит учёт консервов и треплется со своим стражем, выведывая у того подробности о крушении самолёта и всём, что случилось после – начиная с грабежей придорожных магазинов и заканчивая учреждением академии «Пеликан». Придётся поучить охранника уму-разуму и внушить, чтобы не говорил с Хайденом ни о чём, что не касается консервированной ветчины и банок с кукурузой.

Охранник просится в туалет. Путь туда неблизкий, и Бэм разрешает ему уйти.

– Я прослежу за Хайденом, пока ты не вернёшься.

Мальчишка передаёт ей свой «узи» , но она отмахивается. Хайден ходит с блокнотом в руке, занося туда пометки.

– У вас слишком много чили[29], – говорит он, указывая на штабель огромных, объёмом в галлон банок. – И ведь выдать его за что-нибудь другое не получится.

Бэм скрещивает руки на груди.

– Так я и знала, что ты тут же начнёшь ныть. На всякий случай, если ты забыл: мы только что освободили тебя. Ты должен быть нам благодарен.

– Я благодарен. Нет, честно, я просто в экстазе. Но, должно быть, за время, проведённое в заготовительном лагере, я слегка повредился в уме, потому что ни с того ни с сего вдруг начал ставить интересы общества выше своих собственных.

– Типа почему у нас слишком много чили?

Он не отвечает, лишь бродит по складу, продолжая инвентаризацию. Бэм бросает на него косые взгляды, раздумывая, когда же вернётся охранник. Она пришла сюда, потому что считает своим долгом следить за Хайденом. Этот тип ей не нравится. Никогда не нравился. Он из тех, что пудрят тебе мозги исключительно ради собственного развлечения.

Хайден поднимает голову от блокнота и ловит на себе её взгляд. Он смотрит ей в глаза – не очень долго, но и не так уж коротко. Затем снова сосредоточивается на своих записях. Хотя нет, не совсем так, потому что он произносит:

– Ты понимаешь, что он всех вас заведёт в могилу? Ведь понимаешь?

Бэм застигнута врасплох – не высказыванием Хайдена, но тем, в какую ярость оно её приводит. Щёки её пылают от бешенства. Нельзя позволять этому типу вкладывать ей в голову подобные мысли! Особенно когда они уже и без того там.

– Ещё одно слово о Старки, и следующее, что ты услышишь – это треск собственной башки, стукнувшейся о дно ближайшей шахты.

Хайден усмехается, приподняв бровь:

– Остроумно, Бэм. Надо же, а я никогда не считал тебя остроумной!

Она хмурится, не зная, считать его слова комплиментом или оскорблением.

– Просто заткни пасть и делай, что положено, если не хочешь, чтобы с тобой обращались как с пленником.

– Вношу встречное предложение, – произносит Хайден. – Я вообще ни с кем словом не перекинусь, но зато стану всё откровенно высказывать тебе. Идёт?

– Ещё чего! Только попробуй, и я вырву твой паршивый язык и продам тому, кто предложит наивысшую цену.

Хайден хохочет:

– Ещё одно очко в пользу Бэм! Какие богатые фантазии. Правда, мрачноватые, но прогресс налицо. Придёт день, и мне, возможно, захочется взять у тебя несколько уроков.

Она толкает его – не настолько сильно, чтобы упасть, но достаточно, чтобы потерять равновесие.

– Чего это тебе в башку втемяшилось, что я вообще захочу тебя слушать?! И с чего ты взял, будто ты умнее Старки? Он такое делает – тебе и не снилось! Ты хоть имеешь понятие, сколько людей мы сегодня спасли?

Хайден вздыхает и окидывает взглядом штабеля консервных банок, словно каждая банка – это очередной спасённый подросток.

– Я не стану высказывать Старки своё мнение по поводу числа спасённых в этой операции, – молвит он. – Но мне интересно, что будет дальше.

– Будет то, что все эти ребята не попадут под нож.

– Может быть и так… Но может и иначе. Скажем, как только их поймают, их разберут гораздо быстрее. А заодно поторопятся и со всеми остальными, которые ждут разборки сейчас.

– У Старки великие замыслы! – вопит Бэм так громко, что каменные стены отзываются эхом. Интересно, не подслушивает ли кто их разговор. В этих коридорах вечно торчат всякие любопытные уши. Она смягчает раскаты своего голоса и переходит на яростный шёпот:

– Разгром заготовительных лагерей – это только часть его плана. Главное для него – это отстоять дело подкидышей. – Произнося эти слова, она медленно надвигается на Хайдена, и тот отступает, стараясь сохранить безопасную дистанцию. – Неужели ты не видишь, что он разжигает пламя восстания? Другие подкидыши, которые думают, что у них не осталось надежды, которые считают себя гражданами низшего сорта, поднимутся и потребуют справедливости!

– И он собирается добиться этого с помощью террористических актов?

– С помощью партизанской войны!

В этот момент Хайден уже прижат к стене, и тем не менее вид у него такой, будто ему всё нипочём. Собственно, даже наоборот – у Бэм чувство, словно это её загнали в угол.

– Любой человек вне закона в конце концов попадается, Бэм.

Та трясёт головой, словно желая вытряхнуть из неё эту мысль.

– Если он выигрывает войну, то нет.

Хайден бочком ускользает от неё на другую сторону камеры и присаживается на штабель банок с чили.

– Знаешь, Бэм, я готов дать вам кредит доверия, хотя у меня при этом желудок в узелок завязывается, примерно как от этого чили, – говорит он. – Ты права, в истории полно примеров, когда эгоистичные придурки умудрялись прогрызть себе дорогу к высшей власти и приводили свой народ к успеху. Правда, вот так с разбегу я конкретных имён не назову, но уверен – со временем какое-нибудь всплывёт.

– Александр Великий, – предлагает Бэм. – Наполеон Бонапарт.

Хайден слегка задирает голову и сужает глаза, словно стараясь представить себе названные личности.

– Значит, когда ты смотришь на Мейсона Старки, ты подмечаешь в нём черты Александра или Наполеона? Я имею в виду, не считая малого роста.

Бэм сжимает челюсти и цедит:

– Да, подмечаю!

И вот она, эта змеиная усмешечка Хайдена:

– Простите, мисс, но если вы хотите получить роль, постарайтесь играть убедительнее.

Хотя Бэм страшно хочется выбить пару-тройку безупречно ровных зубов Хайдена, она не позволяет злости взять над собой верх. Она видела, как Старки сегодня поддался приступу бешенства – зрелище не из приятных.

– Всё, хватит, достал, – цедит она и решает не дожидаться возвращения охранника.

Усмешка Хайдена переходит в широкую снисходительную улыбку, что выводит Бэм из себя ещё больше. Может, всё-таки дать ему в зубы?

– Погоди, ты ещё не слышала самого интересного, – говорит он.

Надо бы убраться отсюда, пока он опять не сделал её мишенью своих шуточек, но любопытство не позволяет.

– Н-да? И что же это?

Хайден встаёт и медленно приближается к ней – значит, собирается сказать что-то, что не повлечёт за собой удара в зубы.

– Я уверен – вы со Старки всё равно будете и дальше громить заготовительные лагеря, – говорит он. – Так вот – я хотел бы вам помогать в разработке планов. Надеюсь, ты помнишь, что я был главным по технической части на Кладбище? Я кое-что умею, и с моей помощью вы сможете проворачивать ваши операции с меньшими людскими потерями.

Вот теперь пришёл черёд Бэм высокомерно усмехаться. Она знает Хайдена слишком хорошо!

– И что ты просишь взамен?

– Как я уже сказал: всё, чего я хочу – это твоё ухо. Не в разобранном смысле. – Тут он затихает, становится серьёзным. Она никогда в жизни никогда не видела Хайдена серьёзным. Это что-то новенькое. – Я хочу, чтобы ты пообещала слушать меня – не просто слушать, а выслушивать, – когда у меня будет что сказать. Совсем необязательно, чтобы тебе это нравилось; просто слушай, и всё.

И хотя всего пять минут назад Бэм отказала ему, на этот раз она соглашается. Хотя её не оставляет ощущение, что она заключила договор с дьяволом.

41. Коннор

Столкнись Коннор с Камю Компри при других обстоятельствах, он возненавидел бы этого «собранного» всей душой. У Коннора имеются веские причины для ненависти. Первая: Кам – детище «Граждан за прогресс», лучезарная звезда тех, кто пропагандирует разборку как естественный и морально оправданный этап развития цивилизации. Вторая – и намного более важная в глазах Коннора – это отношения Кама и Рисы. Коннор знает, что Рису шантажировали, и всё равно – стоит только ему вообразить их вместе, как его правый кулак сжимается с такой силой, что ногти врезаются в ладони до крови. В этом могучем кулаке сливаются воедино ревность Коннора и злоба Роланда. Глупо было бы даже предполагать, что между Коннором и Камом возможны иные отношения, чем враждебные… если бы не обстоятельства.

Их первая встреча лицом к лицу неожиданно заставляет Коннора пересмотреть своё отношение к противнику.

Всё начинается с Уны.

Уже восемь дней как Коннор, Лев и Грейс скрываются от мира в её маленькой квартирке. От Чала приходит известие, что хопи, услышавшие о якобы совершённом Коннором нападении на лагерь в Неваде, колеблются в своём решении дать Беглецу из Акрона фиктивное убежище. Даже несмотря на то, что уже на следующий день в новостях опровергли это утверждение, переговоры Чала продвигаются с трудом; а это значит, что друзьям придётся торчать здесь неизвестно сколько времени.

Если в доме Таши’ни Коннор мучился просто от вынужденного безделья, то в жилище Уны он чувствует себя так, словно его опять засунули в авиационный контейнер. Даже Грейс, обычно легко находящая себе развлечения, и та настырно, как раскапризничавшийся ребёнок, твердит один и тот же вопрос: нельзя ли ей выйти на улицу и заняться чем-нибудь полезным.

– Ну хотя бы погуля-ать! По магазинам походить… Пожа-а-а-а-а-а-а-алуйста!

И только Льва, кажется, ничто не колышет. Коннора его безмятежность выводит из себя:

– Как ты можешь целый день бить баклуши?!

– Я ничего не бью, – отвечает Лев, показывая другу увесистый том в кожаном переплёте, от которого не отрывается уже несколько дней. – Я изучаю арапачский язык. Кстати, очень даже красивый.

– Знаешь, Лев, иногда так хочется въехать тебе как следует…

– Ты уже на него наехал один раз, – вмешивается Грейс с другого конца комнаты. Коннор испускает рык, который положения дел не меняет, зато приносит ему крохотное облегчение. Пивани наверняка сказал бы, что Коннор установил связь со своим животным духом-хранителем.

– Ты забываешь, что я целый год был под домашним арестом, – замечает Лев. – Привык сидеть в четырёх стенах.

Уна почти всё своё время проводит внизу, либо обслуживая покупателей, либо изготовляя новые инструменты. Визг дрели и мягкое постукивание молотка и долота стали для узников привычным фоном. Поэтому когда фон исчезает, Коннор невольно задумывается: почему?

И позавчера, и вчера Коннор слышал, как Уна запирала магазин. Выглянув между планками жалюзи, он увидел, что хозяйка куда-то уходит. Он не обратил бы на это особого внимания, если бы Уна не несла в одной руке гитару, а в другой – винтовку в кожаном чехле. Где это ей одновременно нужны гитара и оружие? У Коннора возникают весьма неприятные предчувствия.

– У Уны какие-то проблемы, – так оценивает ситуацию Лев.

Коннор, однако, подозревает, что тут кроется нечто большее, чем просто «какие-то проблемы» .

Под вечер Уна опять уходит, и Коннор решает последовать за ней несмотря на то, что Лев заступает ему дорогу:

– Мы должны ей спасибо говорить, что она разрешает нам у неё прятаться. Не годится совать нос в её дела.

Но у Коннора нет времени на споры – Уна того и гляди скроется из виду. Он протискивается мимо Льва, сбегает вниз по ступенькам, выскакивает из дома. Уна как раз заворачивает за угол. На улицах полно народу, но у Коннора для маскировки на голове шерстяная арапачская шапка, которую он нашёл в хозяйском шкафу, поэтому никто не обращает на него внимания. К тому же Уна старается избегать людных мест: хотя винтовка и в чехле, однако любому сразу ясно, что это такое. Куда бы ни направлялась девушка, ей явно хочется избежать чужого любопытства. Вот почему, решает Коннор, она выбирает самые незаметные боковые улочки на пути к цели, известной только ей.

На границе посёлка Уна медлит, ожидая, пока поблизости не будет ни прохожих, ни автомобилей, а затем углубляется по узкой тропинке в лес. Коннор следует за ней на безопасном расстоянии.

В чаще Уна быстро исчезает из виду, но почва мягкая после утреннего дождя, и Коннор идёт по следам. Судя по их рисунку, последние несколько дней их хозяйка ходила по тропе много раз. Через полмили Коннор выходит к какому-то зданию. Собственно, зданием это назвать трудно. Странная куполообразная постройка, что-то вроде иглу[30], но из камня и глины. Изнутри доносятся два голоса: один принадлежит Уне, другой – незнакомому мужчине. Коннор никогда прежде не слыхал этого голоса.

Первой его мыслью было, что у Уны здесь тайное свидание и что лучше бы им не мешать… но доносящаяся изнутри беседа совсем не похожа на воркование влюблённых.

– Я не стану этого делать! – кричит мужчина. – Ни сейчас, ни когда-либо вообще!

– Тогда ты умрёшь, – чеканит Уна.

– Уж лучше умереть!

В строение ведёт только одна дверь, но верх купола давно не ремонтировался, и в нём полно дыр. Коннор осторожно, потихонечку вскарабкивается по закруглённой поверхности и заглядывает в щель.

Увиденное задевает в его душе самую заветную струну. Он видит молодого человека – примерно своего ровесника, с причудливой причёской из волос разного цвета и разной структуры. Юноша привязан к столбу и яростно вырывается из пут. Судя по его запаху и виду, он находится в этом отчаянном и беспомощном положении уже довольно давно – его не спускали с привязи даже чтобы облегчиться, и он был вынужден делать это под себя.

Первая инстинктивная реакция Коннора – отождествление. «Этот пленник – я. Это я в подвале у Арджента. Это я отчаянно пытаюсь освободиться. Цепляюсь за последнюю надежду» .

Эмпатия Коннора так сильна, что повлияет на все его дальнейшие отношения с этим человеком.

Но Уна не Арджент, напоминает себе Коннор. У неё другие мотивы, каковы бы они ни были. Почему же она так поступает? Коннор ждёт, надеясь вскоре получить подсказку.

– Отпусти меня или убей, – говорит пленник. – Так больше не может продолжаться!

На это Уна отвечает одним простым вопросом:

– Как меня зовут?

– Я же сказал тебе – не знаю! Я не знал этого вчера, не знаю сегодня и не буду знать завтра!

– Тогда, может быть, музыка подскажет тебе.

Уна отвязывает его. Узник даже не пытается бежать, зная, что это бесполезно. Он всхлипывает, руки его повисают, словно плети. И в эти слабые руки Уна вкладывает гитару.

– Играй. – Сейчас она говорит мягко и гладит его кисти, укладывая их в позицию для игры. – Дай ей голос. Это твой талант. Это то, что ты делал всю свою жизнь.

– Это был не я! – стонет он.

Уна отходит и садится к нему лицом. Вынув из чехла винтовку, она кладёт её себе на колени.

– Я сказала – играй.

Пленник неохотно начинает играть. Печальные аккорды наполняют гулкое пространство купола, словно всё строение стало теперь резонансной камерой гитары. Коннор чувствует, как всё его тело вибрирует в такт этим звукам.

Музыка прекрасна. Пленник Уны – истинный мастер. Он больше не всхлипывает. Вместо него теперь рыдает Уна, обнимающая себя руками, как будто её что-то разрывает изнутри. Стоны девушки переходят в горестный вой и сливаются с музыкой в великом траурном плаче.

Коннор меняет позу; небольшой камешек откалывается от края щели и падает внутрь купола.

В то же мгновение Уна вскакивает на ноги и, вскинув к плечу винтовку, целится в Коннора сквозь дыру в каменной кладке.

Коннор рефлекторно откидывается назад, срывается и катится вниз, обдирая кожу о грубую каменную поверхность и набивая себе шишки. Достигнув земли, он грохается на спину так, что дух вышибает; а когда он, придя в себя, пытается подняться, над ним уже стоит Уна, а дуло её винтовки торчит прямо ему в лицо.

– Не двигаться! – взвизгивает девушка.

Коннор замирает, почти уверенный, что она и вправду выстрелит, стоит ему шевельнуться. И тут пленник пользуется представившейся возможностью и бросается в лес.

– Hííko! – ругается Уна и мчится вслед. Коннор устремляется за ней – ему не терпится узнать, чем кончится эта маленькая драма, со стороны выглядящая сценой из психушки.

Догнав убегающего узника, Уна отбрасывает оружие и кидается на парня с голыми руками. Оба падают и катаются по земле. Длинные волосы Уны окутывают их, словно тёмный саван. И тут Коннор соображает, что преимущество теперь на его стороне. Он подбирает винтовку и направляет её на дерущихся.

– А ну встать! Быстро!

Но те словно не слышат его. Тогда он стреляет в воздух. Грохот привлекает их внимание; они отпускают друг друга и поднимаются на ноги. Только сейчас Коннор замечает, что у парня что-то не в порядке с лицом.

– Что за чёрт здесь творится?! – гаркает Коннор.

– Не твоё дело! – огрызается Уна. – Дай сюда винтовку!

– А может, мне вместо винтовки дать тебе пулю? – Коннор, не отводя ствола от девушки, переводит взгляд на её пленника. Да что у него с мордой? На коже какие-то странные разводы – расходятся, будто лучи, от центра лба и словно бы продолжаются на волосах. Так неестественно и всё же так знакомо…

И тут Коннора словно громом поражает – он догадывается, кто перед ним. Он достаточно насмотрелся на эту рожу в газетах и по телевидению, она не раз являлась ему в кошмарах. Это тот самый омерзительный Собранный! Похоже, их обоих осеняет одновременно, потому что в краденых глазах Собранного загорается огонёк узнавания.

– Это ты! Беглец из Акрона! – И без всякого перехода: – Где она? Она здесь? Отведи меня к ней!

Коннор ошеломлён настолько, что понимает лишь, что ничего не понимает – слишком много всего навалилось. Если попробовать разобраться прямо сейчас, то наверняка это приведёт к фатальной ошибке: у него отберут винтовку, и тогда не избежать чьей-нибудь гибели – возможно, его собственной.

– Вот как мы сделаем, – произносит он, заставляя свой голос звучать спокойно, но при этом не опуская винтовки. – Мы сейчас все вместе вернёмся в иглу…

– В парной вигвам, – рычит Уна.

– Парной так парной, мне по фигу, как оно называется. Сейчас мы пойдём туда, сядем и будем париться, пока я во всём не разберусь. Ясно?

Уна обжигает его взглядом, а затем устремляется обратно к вигваму. Собранный не так быстр на подъём. Коннор направляет на него ствол.

– Шевелись, не то превращу твои окорока обратно в сборную солянку!

Юноша обдаёт его презрительным взглядом краденых глаз и направляется к парному вигваму.

• • •

Коннору известно, как зовут это существо, но обращаться к нему по имени значит признать его человеком. Слишком много чести. Он предпочитает называть его Собранный.

Все рассаживаются в вигваме, но эта парочка психов не желает и рта раскрыть, как будто им не по душе, что он вмешался в их тёмный танец. Поэтому Коннор начинает первый, делясь своей догадкой:

– У него руки Уила. Давайте от этого и будем плясать. Уна выкладывает ему подробности похищения своего жениха – вернее, то, что ей известно со слов Льва и Пивани. Элине и Чалу так и не удалось выяснить, что произошло с их сыном дальше, впрочем, они на это и не рассчитывали. Жертвы пиратов редко попадают в заготовительные лагеря; их, как правило, продают отдельно, по частям, на чёрном рынке. Но с Уилом Таши’ни, по-видимому, был особый случай. Коннор даже представить себе не может ту боль, которую испытывает Уна, знающая, что у этого существа, сидящего напротив, руки её возлюбленного, а в мозг в буквальном смысле вплетён его талант. Талант Уила, его музыкальная память – и никаких воспоминаний об Уне. Да тут у кого угодно крышу бы сорвало! И всё же – держать его на привязи, как собаку? . .

– Как ты могла, Уна?!

– Уна! – Собранный с триумфом улыбается. – Её зовут Уна!

– Молчать, Сборная Солянка, – обрывает Коннор. – Я не с тобой разговариваю.

– У меня помутилось в голове, – тихо признаёт Уна, уставившись в грязный пол вигвама. – И до сих пор не прояснилось.

Вместо того, чтобы говорить о Собранном, она снова рассказывает об Уиле. О том, как он настраивал и проверял её гитары перед продажей:

– Он вкладывал в свою музыку всю душу. Мне всегда казалось, что крохотная частичка Уила оставалась в каждом инструменте, на котором он играл. После его исчезновения все гитары какие-то не такие. Теперь, когда на них играют – это всего лишь ноты.

– И ты решила сделать себе маленького гитарного раба из нашего общего друга.

Уна поднимает было глаза, желая испепелить Коннора… но, похоже, у неё больше нет на это сил. И она снова опускает взгляд.

Коннор поворачивается к Собранному – тот не сводит с Коннора глаз, можно сказать, сверлит его взглядом. Коннор крепче сжимает винтовку.

– Ну а ты зачем сюда припёрся? – спрашивает он. – И как вообще догадался, куда идти?

– У меня достаточно памяти Уила Таши’ни, чтобы понять, где твой друг-клаппер будет искать пристанища. И, я думаю, ты знаешь, почему я пришёл сюда. Я пришёл за Рисой.

При звуке её имени, вылетевшем изо рта этого существа, у Коннора вскипает кровь. Его подмывает крикнуть: «Она тебя ненавидит! Она не желает иметь с тобой никакого дела! Никогда!» Но Коннор видит запачканные мочой брюки Сплёта, ощущает исходящую от него вонь и вспоминает, каким беспомощным он выглядел, привязанный к столбу. Это так похоже на его собственный плен в подвале Арджента. Сочувствие – последнее, что Коннору хотелось бы ощущать по отношению к этому типу, и всё же – вот оно, здесь, не даёт разгореться его ненависти. Собранный весь исходит безнадёжностью – она словно сочится сквозь его швы; и как бы ни желал Коннор добавить этому существу мучений, он не может этого сделать.

– И что – ты собирался шантажировать её, как прежде, чтобы она ушла с тобой?

– Я её не шантажировал! Это «Граждане за прогресс»!

– И ты хочешь привести её обратно к ним.

– Да нет же! Я здесь, чтобы помочь ей, идиот!

Коннора эта реплика даже слегка веселит.

– Полегче, Солянка! У меня тут, как видишь, ружьецо.

– Ты только зря тратишь время, – вмешивается Уна. – Его всё равно не вразумишь. Он же не человек! Он неживой!

– Je pense, donc je suis, – произносит Собранный.

Французский язык для Коннора – тёмный лес, однако он знает достаточно, чтобы понять, о чём речь.

– То, что ты мыслишь, ещё не значит, что ты существуешь. Компьютеры тоже вроде как мыслят, но они только подражают настоящим мозгам. Дерьмо на входе/ дерьмо на выходе – и ты всего лишь большая куча дерьма.

Собранный опускает заблестевшие глаза.

– Что ты понимаешь…

Коннор видит, что задел в своём противнике больной нерв, затронув тему жизни. Тему Экзистенции с большой буквы. И снова Коннор ощущает невольный прилив сочувствия.

– Ну да, согласно закону, разобранные тоже неживые, – говорит он, предвосхищая аргумент Кама. – Как только подписан ордер на разборку, ты, по закону, всего лишь кучка запчастей. Вроде тебя.

Собранный смотрит на Коннора. Одинокая слеза падает на обтянутое джинсами колено.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Да вот что. Кем бы ты ни был: кучей запчастей, или мешком с дерьмом, или полноценным человеком, – хоть мысли ты, хоть не мысли – всё одно. Я, или Уна, или все прочие будем думать так, как нам заблагорассудится. Так что сделай одолжение – не навязывай нам свои проблемы.

Собранный кивает и опускает глаза.

– Голубая Фея, – произносит он.

– Вот видишь! – бросает Уна. – Он действительно как компьютер – выплёвывает всякое бессмысленное дерьмо.

Но Коннор выказывает неожиданную даже для самого себя проницательность:

– Извини, Пиноккио, но Риса не Голубая Фея. Она не может превратить тебя в настоящего, живого парня.

Кам смотрит на него и улыбается. Это такая обезоруживающая улыбка, что Коннор сжимает винтовку ещё крепче. Он не позволит себя обезоружить ни в каком смысле!

– А откуда ты знаешь, что она уже не сделала это? – говорит Кам.

– Она, конечно, волшебница, но не до такой степени, – возражает Коннор. – Если тебе нужно чудо, обратись к Уне. Уверен – арапачи умеют колдовать куда лучше нас.

Уна выпрямляется и бросает на него хмурый взгляд:

– Ещё только не хватало, чтобы меня оскорблял какой-то беглец!

– Вообще-то, я считал это комплиментом, – говорит Коннор. – Но если тебе хочется почувствовать себя оскорблённой, я счастлив, что предоставил тебе эту возможность.

Уна одно мгновение прожигает его глазами, а потом снова уставляется в пол.

– Ты сказал, будто хочешь помочь Рисе, – говорит Коннор Собранному. – Что ты имел в виду?

– Это касается только нас с ней и останется между нами.

– Ошибаешься, – парирует Коннор. – Между вами – я. Ты будешь говорить со мной или не будешь говорить вовсе.

Сплёт сопит носом, словно огнедышащий дракон, собирающийся изрыгнуть струю пламени. Но тут же остывает.

– Я помогу ей уничтожить «Граждан за прогресс». У меня есть все необходимые доказательства. Но я ими не поделюсь ни с кем, кроме неё.

Похоже, не врёт. Но Коннор знает, что разбираться в людских характерах – не его конёк. Вон какую страшную ошибку он совершил в отношении Старки. Больше он её не повторит.

– И ты рассчитываешь, что я в это поверю? С какой стати тебе уничтожать людей, которые тебя создали?

– Есть причины.

– Да скажешь ты ему или нет? – теряя терпение, восклицает Уна. – Или собираешься водить его за нос целый день?

– Скажешь что? – Кам переводит взгляд с одного на другого.

Ещё минуту назад Коннор думал, что, выдавая эту новость Собранному, насладится по полной, но сейчас всё удовольствие куда-то пропало.

– Не хочется тебя разочаровывать, Сборная Солянка, но… Рисы здесь нет.

Глаза Собранного наполняются таким отчаянием, как будто он настоящий человек. Кто знает, может, его и вправду навестила Голубая Фея?

– Но… но… в новостях сказали, что она с тобой!

– Угу, в новостях ещё сказали, будто это я напал на лагерь в Неваде. Уж кто-кто, а ты-то должен знать, что прессе доверять нельзя.

– Тогда… где она?

– Не знаю. – Помолчав, Коннор добавляет: – Да даже если бы и знал, тебе уж точно не сказал бы.

Собранный в бешенстве вскакивает и бросается на Коннора:

– Ты лжёшь!

Один миг – и Коннор тоже на ногах, вскидывает винтовку, направляя ствол прямо в грудь нападающего. Собранный застывает на месте.

– Ну же, Солянка, дай мне только повод, я жду!

– Прекрати обзывать меня!

– Коннор говорит правду, – подтверждает Уна. – Здесь только он, Лев и ещё одна низкокортикальная девушка. Рисы Уорд в нашей резервации никогда не было.

Зачем она ему это всё рассказывает, досадует Коннор; но, кажется, его противник смиряется с действительностью. Он опускается на пол и обхватывает голову ладонями.

– Сизиф, – бормочет он.

Коннор даже не пытается догадаться, о чём речь.

– Ты же понимаешь, что я не могу тебя отпустить. Чего доброго, донесёшь властям, где мы. Слишком большой риск.

– Давай, я его снова привяжу, – говорит Уна, приближаясь к Сплёту. – В этот вигвам уже давно никто не ходит.

– Нет, – решает Коннор. – Привязывать тоже не годится. Заберём его к тебе.

– Только его мне там и не хватало!

– Придётся потерпеть.

Коннор оценивающе обводит взглядом своих собеседников. Ну, вроде оба уже немного успокоились. Он ставит винтовку на предохранитель.

– Так вот. Сейчас мы пойдём к Уне домой, словно три старых приятеля, возвращающиеся с вечерней охоты. Всё понятно?

Кам и Уна неохотно соглашаются.

– Не знаю, заслуживаешь ты такого отношения или нет, но я попробую обращаться с тобой как с человеком. – Дальнейшие слова даются Коннору с трудом, но он всё же произносит: – Как тебя называть – Камю?

– Кам.

– Ладно, Кам. Меня зовут Коннор – но ты и так это знаешь. Мне бы хотелось добавить «приятно познакомиться» , но я не люблю врать.

Кам кивает.

– Ценю твою честность, – говорит он. – Взаимно.

• • •

Вернувшись домой, они обнаруживают там Пивани. Со второго этажа доносится его глубокий голос – он разговаривает с Львом.

– Нельзя чтобы он увидел Кама, – шепчет Уна. – Таши’ни не должны узнать про руки Уила. Они с ума сойдут.

Коннора так и подмывает сказать: «Как ты сама?» – но он сдерживается, и произносит лишь:

– Ясное дело.

Уна отправляет Кама в подвал. Тот слишком устал и измотан, чтобы протестовать.

– Я подожду здесь, прослежу, чтобы он не дёргался, – говорит Уна. – Пожалуйста, отдай винтовку, а? – Увидев, что Коннор колеблется, она добавляет: – Если Пивани увидит тебя с моей винтовкой, у него возникнет множество вопросов.

Хотя Коннору это очень не по нутру, он всё же вкладывает оружие в её руки, вынув, однако, патроны.

Уна прислоняет винтовку к стене, а потом, выудив из кармана несколько запасных патронов, с вызывающим видом показывает их Коннору. Однако вместо того, чтобы зарядить оружие, она кидает патроны обратно в карман и опускается на табурет у двери в подвал.

– Иди наверх, узнай, зачем пришёл Пивани.

Коннор терпеть не может, когда ему отдают приказания, но Уне, по-видимому, нужно вернуть себе ощущение контроля над ситуацией, в особенности у себя дома. Он направляется на второй этаж, оставив её сторожить Кама.

– Я полагаю, мне лучше не знать, куда тебя носило, – полувопросительно говорит Пивани, едва завидев Коннора.

– Не стоит, – коротко подтверждает Коннор и переводит взгляд на Льва – тому явно не терпится узнать, что же произошло, но он достаточно умён, чтобы не задавать вопросов в присутствии Пивани.

Грейс вся цветёт улыбками.

– Хопи испортили Инспекции всю малину! Смотри сюда!

Она увеличивает громкость телевизора. Передают пресс-конференцию, на которой официальный представитель хопи «не собирается ни подтвердить, не опровергнуть» слухи о том, что Беглец из Акрона нашёл убежище в их племени. Репортёры, однако, осаждают его со всех сторон. Демонстрируется размытое зернистое видео, на котором некий человек под покровом сумерек проникает в здание Совета племени. На свет вытаскиваются свидетельства неких «внутренних источников», которые якобы подтверждают, что Беглец из Акрона находится у хопи. Похоже, колдовство Чала удалось на славу!

– Доверьте дело моему брату, – говорит Пивани, – и он молоко из камня выдавит.

– Моя идея! – напоминает Грейс. – Это я сказала: пошлите инспекторов в объезд!

– Да, Грейс, это твоя идея, – соглашается Коннор, и она кидается ему на шею – в кои-то веки её оценили по достоинству.

– Итак, власти пошли по ложному следу, – произносит Пивани, – теперь пора заняться вашими делами. Элина устроит так, что незарегистрированный автомобиль будет ждать вас на стоянке у северных ворот. Завтра я вас туда отвезу. После этого рассчитывайте только на себя.

Коннор никому в резервации не рассказывал, куда они держат путь, и надеялся, что Лев никому не проговорился. Даже когда они среди друзей, чем меньше народу знает об их делах, тем легче будет исчезнуть. Вот только сейчас в этом чётком плане возникла заминка. Что им делать с Камом?

42. Нельсон

В настоящий момент самая значительная проблема Нельсона – не воспалённые, шелушащиеся волдыри на правой стороне лица и не гноящиеся раны на руках и ногах, оставленные зубами обитателей пустыни. Самая его большая головная боль – ничтожный кассиришка из супермаркета, путешествующий на пассажирском сиденье рядом с ним несколько последних недель.

– Сколько нам ещё осталось? – надоедает Арджент. – День? Два?

– К утру доберёмся, если будем ехать всю ночь.

– Ничего себе! Всю ночь?!

– Там видно будет.

Солнце сейчас у них за спиной – висит низко над горизонтом. Арджент предлагал себя в качестве шофёра с самого их отбытия из Нового Орлеана, но Нельсон не собирается уступать кому-то руль. Он устал, у него лихорадка, но он не поддастся слабости.

После целой недели поисков выяснилось, что Новый Орлеан – тупик. Если Коннор Лэсситер и проворачивал какие-то дела с Мэри Ла Во, то они уже давно завершились, и никто из этой шайки не желал поделиться информацией, куда же подевался беглец. Хотя тайная незаконная деятельность в Новом Орлеане цвела пышным цветом, здешние заправилы укрывательством беглых не занимались. Наши герои провели ещё три дня в Батон- Руже в поисках Лэсситера или подполья Сопротивления, которое могло бы предоставить ему убежище.

Они больше недели колесили по всему Югу, проверяя каждую подсказку, извлечённую Нельсоном из баек Арджента, пока проклятый кассир не сказал:

– Не понимаю – а чё бы нам просто не рвануть в Нью-Йорк?

– Зачем нам туда? – осведомился Нельсон.

Кассир вылупился на него, как безмозглая морская свинка.

– Я же тебе говорил позавчера.

– Ничего ты мне не говорил.

– Нет говорил. Ещё бы, ты же был в полном отрубе. Что ты там пил? Да ещё эти твои таблетки…

– Ничего ты мне не говорил!

– Окей, как хочешь, – надменно сказал Арджент. – Я тебе ничего не говорил.

В конце концов, Нельсону пришлось сыграть в поддавки:

– Что ты мне говорил?

– В новостях репортаж был про Статую Свободы. Они там заменяют одну её руку на алюминиевую, потому что бронза слишком тяжёлая.

У Нельсона нет терпения на долгие заходы.

– Ну и что с того?

– А то, что я вспомнил, как Коннор что-то трепал про свидание с дамой в зелёном. Ты чё, правда не помнишь?

Нельсон ничего такого не помнил, но признаться в этом – значит доставить крысе слишком большое удовольствие.

– Да что-то вроде припоминается… – протянул Нельсон.

Нет, «дама в зелёном» – не тот дымок из ружья, который бы выдал местоположение стрелявшего. Мало ли что это могло означать! Хотя опять-таки – разве не у Статуи Свободы любители беглецов постоянно проводят свои демонстрации протеста? Что он затевает, этот Коннор Лэсситер?

Однако оставаться дальше на одном месте было невозможно. Как давно уже ожидал Нельсон, по телевизору показали фотографию Арджента с его кумиром – Беглецом из Акрона. Арджент слишком много шлялся повсюду среди бела дня – в конце концов его узнали бы и сдали полиции.

Нельсон понимал, что лучше бы обрезать постромки и слинять, оставив Арджента на растерзание львам, но вдруг обнаружил в себе крохотную частичку жалости и, возможно, даже сентиментальности. Арджент ведь поймал для него двух беглецов. Правда, это был мартышкин труд, но важен не результат, важно намерение, да и вид этих двоих навозных червей, связанных, с заткнутыми ртами и чуть ли не перетянутых подарочной ленточкой, немного скрасил для Нельсона тот отвратительный день. По временам Арджента можно использовать в качестве «крота» – шпиона в среде беглецов. Вот почему Нельсон не бросил своего партнёра, а взял его с собой в Нью-Йорк, следуя за еле заметной путеводной нитью.

Сейчас, когда они пересекают границу Западной Вирджинии и Пенсильвании, сомнения Нельсона всё больше становятся похожи на бетонные заграждения, блокирующие дальнейший путь. А тут ещё этот Арджент, не желающий заткнуть варежку.

– Надо бы остановиться в Херши, – разглагольствует пассажир. – Говорят, весь городок пропах шоколадом. И ещё там есть «русские горы» . Как тебе – не хочется прокатиться?

На указателе впереди значится: «ПИТТСБУРГ – 45 МИЛЬ». Нельсон чувствует, как его лихорадит. Все суставы ноют, лицо жжёт от заливающего его пота. Он решает заночевать в Питтсбурге. Ехать всю ночь он не в состоянии. У него нет даже сил наорать на Арджента, чтобы тот заткнулся.

– Да-а, Новый Орлеан – это было что-то, – продолжает молоть языком Арджент. – Я б с удовольствием потусовался там подольше. И эта вуду-лавка – тоже непростая штучка; я как-то видел репортаж о ней по телику. Знаешь, тебе надо было заказать там чучело Беглеца из Акрона. Пусть бы помучился, как мучаемся мы!

А вот теперь Нельсон рад, что дал Ардженту выговориться, потому что его трёп, как оказалось, содержал весьма ценную информацию.

– Правильно. Пусть бы помучился.

Сегодня вечером, решает Нельсон, он гульнёт на полную катушку и заново переосмыслит ситуацию.

«Дом вуду» Мэри Ла Во… Арджент услышал о нём не из уст Коннора Лэсситера, а увидел по телевизору. Этот хорёк и не подозревает, что только что выдал себя с головой.

43. Арджент

Его мать говаривала: «Если жизнь подсовывает тебе лимон, выдави его в чьи-нибудь глаза». Арджент знает, что вообще-то настоящее выражение не такое, но мама была права. Превратить неудачу в оружие – вот это дело, не то, что какой-то дурацкий лимонад. Он горд тем, как блестяще обвёл пирата вокруг пальца.

– Голову даю на отсечение, в Нью-Йорке полным-полно беглецов! – говорит Арджент, когда сельская местность сменяется пригородами Питтсбурга.

– Там их как крыс, – соглашается Нельсон.

– Может, поймаешь пару-тройку? – просит Арджент. – Покажешь мне, как это делается. То есть, ну, если я вроде как твой ученик, надо же мне учиться ремеслу.

Мысль о том, чтобы ездить по стране с самым настоящим пиратом и изучать тонкости его профессии, приводит Арджента в восторг. О такой карьере только мечтать! Он будет водить Нельсона на поводке, внушать, что тому без него не обойтись – до тех пор пока хозяин не уразумеет, какое его ученик бесценное сокровище. Да, точно, так он и поступит. А до тех пор Нельсон будет плясать под его дудку!

Кое-какие базовые уроки Арджент уже извлёк – просто из бесед с учителем.

– Большинство беглых намного умнее, чем считает Инспекция, – рассказывал Нельсон. – Если ты расставляешь глупую ловушку, то в неё попадаются только глупые беглецы, за которых на чёрном рынке дают не бог весть сколько. А вот если при сканировании головного мозга выявляются высокие кортикальные показатели – за таких детишек платят двойную цену.

Да, ловушки – искусство тонкое, надо о нём разузнать побольше.

Прошлой ночью они останавливались в дешёвой гостинице, но сегодня, в Питтсбурге, Нельсон раскошеливается на трёхкомнатный номер-люкс в каком-то выпендрёжном отеле со швейцарами и десятком флагов у входа.

– Сегодня гуляем! – сообщает Нельсон своему ученику. – Потому что мы это заслужили.

Если такова жизнь пирата, Арджент ради неё готов на что угодно.

В просторном люксе пахнет свежими цветами, а не плесенью. Арджент заказывает напропалую всё самое дорогое из меню для доставки в номер, и Нельсон даже глазом не моргнёт.

– Для моего ученика ничего не жалко, – говорит он и поднимает бокал с вином, чтобы подчеркнуть значимость своих слов.

Родной папаша Арджента щедростью не отличался – ни в денежном, ни в моральном плане. Что это с Нельсоном – дышит как-то странно, с трудом, половина морды, которая без волдырей, побелела, как мел… А да ну его. Арджент дарит всё своё внимание огромному бифштексу.

Они неспешно обедают, и Нельсон заговаривает о планах на ближайшее будущее. Арджент безмятежен.

– Нью-Йорк – великий город, – произносит Нельсон. – Ты там бывал?

Арджент трясёт головой и проглатывает, прежде чем ответить – чтобы не выглядеть неотёсанной деревенщиной, недостойной такой роскоши, как обед, поданный в номер.

– Нет. Но всегда хотел побывать. Покойные родители всё собирались свозить нас в Нью-Йорк, полюбоваться на Эмпайр-стейт-билдинг, посетить какое-нибудь бродвейское шоу… Они много чего обещали, но мы никогда никуда не ездили, кроме Брэнсона, что в Миссури. – Он суёт в рот очередной кусок бифштекса. Кайф! А ведь в Нью-Йорке жратва будет ещё лучше! – Я поклялся себе, что когда-нибудь отправлюсь туда сам. В лепёшку расшибусь, но попаду в Нью-Йорк!

– И ты этого достиг. – Нельсон вытирает рот шёлковой салфеткой. – Когда прибудем в Нью-Йорк, выделим время на экскурсию по городу.

Арджент широко улыбается.

– Это будет просто здорово!

– О да. – На лице Нельсона играет добрая улыбка. – Таймс-сквер, Сентрал-парк…

– Слышал об одном клубе в помещении старой фабрики, – говорит Арджент, чуть ли не исходя слюной в предвкушении. – Там играют знаменитые группы – каждый вечер разная, и никто заранее не знает, какая.

– Ты и это из телевизора почерпнул? – интересуется Нельсон. – Как с «Домом вуду»?

До Арджента смысл этих слов доходит не сразу – они скачут в его голове, словно шарик пинбола, пока не падают в лунку в самом центре. Конец игры.

Он осмеливается взглянуть на Нельсона и видит, что ничего доброго в его улыбке нет и близко. Оскал хищника. Тигра, приготовившегося сожрать свою добычу.

– Лэсситер никогда и словом не упоминал ни о каких Мэри Ла Во и «зелёной даме», – говорит Нельсон. Это не вопрос, это утверждение.

– Я… я собирался тебе рассказать…

– Когда? До того, как прокатишься за мой счёт в Нью-Йорк, или после?

И тут Нельсон рывком переворачивает стол. Посуда и объедки разлетаются по комнате; одна тарелка врезается в каминную полку и рассыпается мелкими осколками. Нельсон бросается на своего «ученика», пригвождая того к стене. Арджент чувствует, как выключатель втыкается ему в спину, словно нож. Да ладно, что там выключатель! Прямо у его горла торчит настоящий нож – тот, которым он только что резал бифштекс.

– Хоть что-то из того, что ты мне плёл, правда? – Нельсон плотнее прижимает нож к горлу «ученика». – И не вздумай врать – больше не проведёшь!

Арджент понимает, что от правды ему только станет хуже, поэтому увиливает от ответа.

– Если ты меня убьёшь, тут столько крови будет! – в отчаянии пищит он. – Да и не стал бы ты меня обедом угощать, если бы собирался укокошить!

– О последней трапезе слышал? – Нельсон ещё теснее прижимает к его горлу лезвие; выступает кровь.

– Постой! – сипит Арджент, вытаскивая на свет свой последний козырь. – Следящий чип!

– О чём ты?

– Моя сестра! В детстве она вечно шлялась где попало; вот родители и вживили ей за ухо следящий чип. Если она всё ещё с Лэсситером, мы сможем их найти. Но код чипа знаю только я. Убей меня, и код умрёт вместе со мной.

– Ах ты сукин сын! Ты знал про этот чип с самого начала!

– Если б я тебе сказал, стал бы ты со мной возиться, как же!

– Больше и не буду возиться! – Нельсон отбрасывает нож и освободившейся рукой сжимает шею Арджента. Сейчас удушит. Бескровно, чисто. – А код я и так хакну, без тебя.

Арджент пытается вырваться на свободу, понимая, что проиграл и всему конец. И к собственному изумлению обнаруживает, что сильнее Нельсона. Собственно говоря, мужик-то доходяга! Арджент отталкивает «учителя», и тот падает на одно колено.

– А ну не дёргаться! – хрипит Нельсон. – Угроблю!

Арджент хватает с пола нож, приготовившись к обороне. Однако Нельсон не возобновляет атаки. Глаза его закатываются, веки дрожат. Он пытается встать, но снова падает, в этот раз на четвереньки.

– Проклятье!

Его локти подгибаются, и он утыкается носом в ковёр – теряет сознание, как будто его транкировали.

Арджент выжидает пару секунд. Потом ещё пару.

– Эй. Ты живой или как?

Молчание. Арджент прикладывает пальцы к шее Нельсона. Пульс есть – быстрый и сильный, но мужик весь пылает.

Отличная возможность сбежать! Взять ноги в руки и валить отсюда к чёртовой матери. Но Арджент колеблется, не сводя глаз с лежащего на полу пирата. В голове снова скачет шарик. Затем Арджент аккуратно кладёт нож на каминную полку. Игра не окончена, и кто знает, сколько ещё очков он в ней наберёт!

44. Нельсон

Когда он приходит в себя, ему требуется несколько минут, чтобы понять, где находится. Президентский люкс отеля «Омни Уильям Пенн» в Питтсбурге. Его направили по ложному следу. Как же он допустил, чтобы его так провели!

Тихо бормочет телевизор – показывают какой-то боевик. Эта крыса, кассир из супермаркета, смотрит фильм и жрёт картофель-фри – видимо, опять заказал еду в номер. Повернувшись к Нельсону, он видит, что тот очнулся, и подтаскивает стул к кровати.

– Ну как, лучше?

Нельсон не удостаивает его ответом.

– Этот отель такой навороченный, у них даже врач по вызову есть, – сообщает Арджент. – Ну, я его и вызвал посмотреть, что с тобой. Не беспокойся, я убрал в номере перед его приходом и уложил тебя в постель. Вы с ним даже немного поговорили. Не помнишь?

Нельсон по-прежнему отказывается отвечать.

– Я так и думал, что забудешь. Ты всё нёс какую-то околесицу про кладбище и торнадо. Доктор сказал, что в укусы, которые у тебя на руках и ногах – он так и не понял, откуда они взялись, ну да неважно – что в них попала инфекция. Вколол тебе антибиотики. Пытался убедить меня, что тебе срочно надо в больницу, но я ему сунул в лапу, и он заткнулся. Бабки я у тебя из бумажника вытащил – надеюсь, ты не будешь ругаться, это ж всё ради тебя. Не думай, я лишнего не взял. Вот квитанция. Да, и из аптеки тоже – я там антибиотиков накупил. Принимать три раза в день с едой.

Нельсон словно утёс посреди потока слов. Некоторые прилипают к нему, остальные проносятся мимо.

– Почему ты всё ещё здесь? – наконец спрашивает он.

– Не мог же я бросить тебя помирать на полу! Мы же команда. «Правая половина – левая половина» и всё в таком духе.

– Пошёл вон!

Арджент не трогается с места, и Нельсон отворачивается. При малейшем движении головы ему кажется, будто его кружит ярмарочная карусель.

– Я не в обиде, что ты на меня разозлился, – продолжает Арджент. – Может, ты и убил бы меня, а может и нет. Но я понимаю – если я собираюсь у тебя учиться, то должен на многое закрывать глаза.

Нельсон принуждает себя снова взглянуть на Арджента.

– Слушай, ты просто не от мира сего. В какой вселенной живёшь?

– Да в той же, что и ты. – Арджент разглядывает наклейку на пузырьке с таблетками, затем ставит пузырёк на тумбочку вне досягаемости Нельсона. – Нравится тебе это или нет, но я тебе сейчас нужен. А пока я тебе нужен, ты меня не бросишь. Глядишь, и научишь тому-сему. Рука руку моет, как говорится. А у нас с тобой руки ой какие грязные. Поэтому я остаюсь, и каждый из нас получает то, в чём нуждается.

Ну и ну, значит, он сейчас полностью зависит от Арджента Скиннера! Нельсон расхохотался бы, если бы не было так больно.

– Значит, ты теперь мой нянь?

– Я буду тем, кто тебе в данный момент нужен, – говорит Арджент. – Сегодня тебе требуется нянька – я буду нянькой. Завтра тебе может понадобиться помощник, чтобы поставить ловушку на беглецов – я тут как тут. А когда ты выследишь Коннора Лэсситера и тебе нужна будет помощь, чтобы захватить его – тогда ты порадуешься, что я под рукой. – Арджент открывает меню доставки в номер. – Значит, так. Думаю, суп для тебя в самый раз. И если всё пойдёт хорошо, получишь мороженое.

• • •

Проходят ещё сутки, прежде чем Нельсон набирается достаточно сил, чтобы погулять по номеру. Он уже не пытается избавиться от Арджента. Парень, может, и дебил, но сообразительный. Сумел сделаться для Нельсона незаменимым – по крайней мере, в настоящий момент.

– Знаю, знаю, ты пошлёшь меня куда подальше при первой же возможности, – говорит ему Арджент. – Моё дело – не допустить такой возможности.

О свой главной миссии они не разговаривают. Нельсон не выспрашивает у Арджента код чипа, понимая, что тот отдаст свой единственный козырь только тогда, когда сам сочтёт это нужным. К тому же, как бы Нельсон ни рвался вперёд, он понимает, что силы у него не те. Выбора нет – сначала надо выздороветь.

– Должно быть, пиратство приносит неплохие денежки, если ты можешь позволить себе такие роскошные апартаменты, – то и знай повторяет Арджент, пытаясь разговорить «учителя» насчёт его профессии. В списке развлечений Нельсона подобные беседы с «ученичком» не значатся, но деваться-то некуда, приходится терпеть. Он даже делится с Арджентом тем, что тот так жаждет узнать, а именно – рассказывает о своих самых изощрённых ловушках: бетонном туннеле, вымазанном изнутри клеем, блоке сигарет на матрасе, скрывающем под собой яму. Арджент жадно внимает каждому его слову, и Нельсон начинает испытывать удовольствие от описания своих достижений.

– Как-то раз я заставил одного беглого проглотить миниатюрную гранату с ядом и сказал, что взорву её дистанционно, если он не выдаст своих приятелей. Он привёл ко мне целых пять человек – и это были экземпляры намного лучше его самого.

– И что – ты взорвал гранату?

– Да не было никакой гранаты. Я ему смородину скормил.

Арджент хохочет, Нельсон тоже, и внезапно осознаёт, что его смех искренен.

Не то чтобы Нельсону начал нравиться Арджент – а что в этом хмыре может нравиться? – но он смирился с его присутствием. Арджент имеет для него некоторую ценность, как и тот беглец, что выдал своих товарищей, съев смородину. Нельсон, кстати сказать, отпустил парнишку – честная игра есть честная игра, а он всегда считал себя человеком, держащим своё слово. И когда всё кончится, Нельсон проследит, чтобы Арджент получил по заслугам.

• • •

Они отправляются в путь на следующий день. Нельсон чувствует себя получше, хотя ещё и не окончательно окреп. Укусы всё такие же красные и воспалённые, кожа по-прежнему облезает с сожжённой половины лица, но температура, по крайней мере, снизилась. Выписываясь из отеля, Нельсон принуждён терпеть косые взгляды других гостей – впрочем, на него пялились и раньше, когда он сюда заселялся.

– Так ты скажешь, куда мы направляемся? – выспрашивает его Арджент. Теперь, когда Нельсон поправился, «ученик» несколько подрастерял уверенность в своём положении.

– Не в Нью-Йорк, – роняет Нельсон, не вдаваясь в подробности, на что Арджент выдаёт ему целый перечень мест, где он не бывал, но куда хотел бы податься – так он пытается выудить у «учителя» место их назначения.

– Какой смысл куда-то переться, если не знаешь, куда? – канючит Арджент.

– Я-то знаю, куда мы «прёмся», – отвечает Нельсон, черпая огромное удовольствие в терзаниях «ученичка» .

– После всего, что я для тебя сделал, ты мог бы хоть намекнуть, куда мы едем!

Как только они пересекают реку Аллегени и Питтсбург остаётся позади, Нельсон частично приоткрывает карты:

– Мы направляемся в Сарнию.

– Сарния? Никогда не слышал.

– Это в Канаде, через границу от Порт-Гурона, что в Мичигане. Я собираюсь представить тебя моему партнёру по чёрному рынку, если, конечно, он не умчался куда-нибудь. Его зовут Дюван.

Арджент морщится, как будто унюхал что-то прогорклое.

– Ну и имечко. У нас в магазине продавался «цыплёнок а-ля Дюван» .

– Не очень умно с твоей стороны оскорблять этого джентльмена. Дювану принадлежит самый лучший чернорыночный заготовительный лагерь по эту сторону Бирмы. Всё по последнему слову техники. Я передаю ему свою добычу, и он всегда платит по справедливости. Если хочешь стать пиратом, то знакомство с этим человеком очень полезно.

Арджент беспокойно ёрзает.

– Да слышал я про такие лагеря. Ржавые скальпели. Никакой анестезии.

– Ты говоришь о лагере, принадлежащем бирманцу Да Зею. Дюван – его полная противоположность. Он джентльмен, причём весьма уважаемый. Со мной он всегда обходился честно.

– Да? – отзывается Арджент. – Тогда ладно.

– И ещё, – добавляет Нельсон. – Услуга за услугу. Дай мне код к чипу твоей сестры.

Арджент переводит взгляд на бегущую им под колёса дорогу.

– Н-ну может позже…

– Ну может сейчас, – передразнивает его Нельсон и спокойно съезжает на обочину. – Если нет, то я буду очень рад высадить тебя здесь и распрощаться навсегда. И пусть твоя жалкая жизнь проходит без малейшего вмешательства с моей стороны.

Мимо по шоссе проносятся автомобили. У Арджента такой вид, будто он вот-вот упадёт в обморок.

– Ты никогда не найдёшь Лэсситера без этого кода!

– А где гарантия, что твоя сестра всё ещё с ним? Если она хотя бы наполовину такая доставучая, как ты, он наверняка бросил её через час после отъезда из Хартсдейла.

Арджент погружается в раздумья. Грызёт ногти, нервно ковыряет швы на лице.

– А ты клянёшься, что не убьёшь меня?

– Клянусь, что не убью тебя.

– Левая половина – правая половина, так ведь? Мы одна команда?

– Одна, одна. Куда от тебя денешься.

Арджент глубоко втягивает в себя воздух.

– Сначала мы встретимся с этим Дюваном. А потом я скажу тебе.

Нельсон в бешенстве хлопает ладонями по баранке. Затем успокаивается.

– Ладно. Ты сам так захотел. – И он вытаскивает свой транк-пистолет, нажимает на спуск и транкирует «ученика» выстрелом в грудь.

Глаза Арджента расширяются от потрясения. Какое вероломство!

– Не передать, как у меня сейчас хорошо на душе, – говорит Нельсон.

Арджент обмякает на сиденье, доставляя тем самым Нельсону чрезвычайное удовольствие. Если уж придётся терпеть этого придурка в погоне за Лэсситером и его вонючим приятелем, уготованным в жертву, он потерпит; хотя, кажется, нужно будет частенько отключать «ученичка», чтобы тот поменьше портил ему жизнь. Нельсон улыбается. Возможно, когда всё будет кончено, он расправится с Арджентом таким же точно образом, каким собирается расправиться с Львом Колдером, этим мерзавцем, бросившим его подыхать в аризонской пустыне. А может, он оставит Ардженту жизнь. Как захочет, так и сделает, всё в его власти. Надо признать, что даже будучи инспектором, Нельсон наслаждался этой властью над жизнью и смертью своих жертв; когда же он сделался пиратом, испытываемое им удовольствие возросло и стало неотъемлемой частью его натуры. Он обожает это чувство. Всего-то и нужно, что выследить Арджентову сестрицу. Вопрос времени. А тогда он убьёт Льва Колдера и заполучит глаза Коннора Лэсситера. Плюс огромные деньги, которые заплатит ему Дюван за всё остальное тело Беглеца из Акрона.

Нельсон программирует GPS на маршрут в Сарнию, и, взглянув в зеркало заднего вида, выезжает на шоссе в благословенной тишине.

45. Хайден

Сотрудничество с врагом. Таково преступление Хайдена в глазах общественности. Его осудили, не приведя ни одного факта в качестве доказательства и не дав возможности оправдаться. Ребята из лагеря «Холодные Ключи» убеждены в его вине на сто процентов, несмотря на то, что он на сто процентов ни в чём не повинен. Он не выдал ни капли информации ни Менарду, ни какому-либо другому инспектору. Единственное его утешение в том, что ненавидят его только бывшие обитатели лагеря «Холодные Ключи». Для всех остальных он по-прежнему человек, во время своего ареста на Кладбище объявивший миру «Манифест Уцелевших» и призвавший ко второму восстанию тинэйджеров. В кои-то веки от многочисленных репортёров была реальная польза.

Нельзя сказать, чтобы Хайдена опечалила смерть Менарда. Этот человек заключил его в золотую клетку и превратил его жизнь в истинный ад. Хайден много раз испытывал желание убить начальника, и убил бы, подвернись такая возможность. Однако расправа над Менардом, хладнокровно казнённым по приказу диктатора Старки, вызвала у Хайдена содрогание. Это была неприкрытая жестокость, а вовсе не справедливость. Хайден знает, что его мнение разделяют многие, но высказать его вслух он не может – ведь спасённые из лагеря «Холодные Ключи» и без того считают, что он продал их инспекторам.

Великой милостью Старки, Повелителя подкидышей, Хайдену разрешён доступ к компьютеру с целью помочь Дживану в разработке следующей операции, причём спланировать её так, чтобы она не потребовала такого огромного количества жертв.

Компьютерная расположена у самого входа в рудник, в подсобном помещении, полном старого ржавого оборудования. Здесь расположен огромный вентилятор, который худо-бедно нагнетает свежий воздух в глубины шахты. Будучи вдали от цивилизации, Дживан ухитрился соорудить из всякого отработавшего хлама спутниковую тарелку и расположил её в кустах при входе в рудник. Антенна, незаметно подключившись к какому-то ничего не подозревающему спутнику, обеспечивает им связь в внешним миром.

Итак, теперь Хайден работает на Старки. Впервые за всё время в нём возникает чувство, что он действительно сотрудничает с врагом.

– Сэр, я не верю в то, что про вас говорят. Если моё мнение, конечно, что-то значит, – обращается к нему Дживан, сидящий позади и наблюдающий через плечо Хайдена за тем, как тот крушит один брандмауэр за другим. – Не могли вы помогать Инспекции!

Хайден не отрывает взгляда от монитора.

– И сколько, ты думаешь, значит для меня мнение человека, предавшего Коннора и бросившего сотни Уцелевших на милость инспекторов?

Дживан сглатывает – отчётливо слышен звук, с которым его адамово яблоко прыгает вверх-вниз.

– Старки сказал, что они всё равно захватили бы всех. Если бы мы не спаслись, мы бы тоже попали в их лапы.

Хотя Хайдену очень хочется оспорить этот аргумент, он понимает, что друзей у него мало и нельзя пренебрегать ни одним из них. Он заставляет себя взглянуть на Дживана и даже изобразить нечто похожее на искренность.

– Извини, Дживс. Сделанного не переделаешь. Я знаю, в случившемся нет твоей вины.

На лице Дживана написано видимое облегчение. Даже при нынешних обстоятельствах он относится к Хайдену как к высшему по рангу офицеру. Надо быть осторожным, чтобы не потерять эту толику уважения.

– Власти объявили, что он жив, – произносит Дживан. – Я имею в виду, Коннор. Они даже говорили одно время, что он с нами.

– Ну, кажется, это пятая из отпущенных ему девяти жизней, так что у него ещё есть запас.

Дживан сбит с толку, и Хайден невольно смеётся:

– Да ладно, не ломай голову, Дживс. Побереги мозги.

– А! – Такое впечатление, будто над головой Дживана реально зажглась лампочка. – Понял! Как у кошки!

Помимо Дживана к Хайдену теперь приставлены двое охранников. Один следит, чтобы на него не напали жаждущие расплаты бывшие узники «Холодных Ключей»; другой надзирает за тем, чтобы он, чего доброго, не сбежал – компьютерная расположена у самого входа в рудник. Работа Дживана – шпионить за онлайн-активностью Хайдена и следить, чтобы тот не учинил чего-нибудь подозрительного. В мире Старки нет места доверию.

– Вы всё время возвращаетесь к одному и тому же лагерю, – замечает Дживан.

– Пока он наиболее перспективный.

Дживан изучает спутниковую картинку и указывает на монитор:

– Но взгляните-ка на эти охранные башни у ворот.

– Вот именно. Вся их система безопасности обращена наружу.

– А… ага.

Дживан явно не догоняет, но это ничего. Не всё сразу.

– Кстати, Тэд мёртв.

Это замечание вырывается у Хайдена неожиданно, ничего подобного он произносить не собирался. Наверно, удушливая жара, стоящая в компьютерной, напомнила ему о том ужасном последнем дне в КомБоме – дне, когда Хайден и его команда неизбежно умерли бы, не пусти Хайден очередь в лобовое окно. Иногда, в особо мрачные мгновения, ему кажется, что он совершил ошибку, что лучше было бы выполнить волю товарищей и дать им умереть с достоинством, чем оказаться в лапах инспекторов.

– Тэд мёртв?

Ужас на лице Дживана приносит Хайдену и удовлетворение, и печаль.

– Он умер от перегрева, когда мы жарились живьём в КомБоме. Но не беспокойся. Это тоже не вина Старки.

Он не знает, расслышал ли Дживан сарказм в его словах – тот мыслит прямолинейно, как компьютер. Ну и ладно, может, так даже к лучшему.

– Я не видел здесь Трейса. Ведь это он управлял самолётом? Дживан опускает глаза.

– Трейс тоже мёртв. Не выжил при крушении.

– Понятно, – произносит Хайден. – Полагаю, он и не должен был выжить.

Что привело к гибели Трейса – катастрофа или вмешательство человека – этого Хайдену, скорее всего, не узнать никогда. Правда умерла вместе с пилотом.

Из глубины шахты слышатся приближающиеся шаги. По тому, с какой поспешностью охранник отступает в сторону, Хайден, ещё не видя гостя, уже знает, кто это.

– Помяни чёрта, а он тут как тут! Мы с Дживаном как раз говорили о тебе, Старки. Вспоминали твои потрясающие фокусы. Особенно тот, в котором у тебя исчез целый пассажирский лайнер.

Старки не поддаётся на провокацию.

– Он вовсе не исчез. Он на дне озера Солтон.

– Про чёрта – это он так просто, не про тебя, Старки, – заверяет Дживан. Буквальный, как компьютерный код.

– У нас общий враг, – подчёркивает Старки. – Там, снаружи, полным-полно чертей, и пришла пора с ними расправиться.

Вождь подкидышей лёгким движением головы сгоняет Дживана со стула, садится на его место и изучает картинку на экране.

– Это лагерь?

– Заготовительный лагерь «Лунный Кратер», если быть точным. Национальный парк «Лунный Пейзаж» , Айдахо.

– И что насчёт него?

– Вся его система безопасности обращена наружу! – выпаливает Дживан, как будто знает, что это значит.

– Да, – подтверждает Хайден. – А глаз на затылке у них нет.

Старки скрещивает руки на груди, прозрачно намекая, что у него нет времени на долгие подходы к теме.

– И что с того?

– А вот что. – Хайден выводит на экран другое окно, показывающее план лагеря, и третье, с геологическим разрезом местности. – Национальный парк «Лунный Пейзаж» представляет собой лавовое поле, пронизанное туннелями; лагерные коммуникации проходят по этим туннелям. Электричество, канализация, вентиляция, всё такое. – Хайден увеличивает масштаб главного спального корпуса и начинает указывать на точки на плане. – Значит так. Если мы среди ночи организуем диверсию у главных ворот – дым и зеркала, как ты это называешь – она отвлечёт их внимание на себя. Тем временем, пока охрана будет сражаться у ворот, мы проникнем внутрь через этот служебный люк в подвале и уведём ребят в нижние туннели; а выход из них – вот здесь, в доброй миле от лагеря.

Старки искренне впечатлён.

– И к тому времени как они поймут, что птички упорхнули, мы уже будем вне досягаемости.

– Да, таков общий план. Всё чисто и гладко, без жертв. Старки вроде бы дружески, а на самом деле весьма болезненно шлёпает Хайдена по спине.

– Хайден, ты гений!

– Я так и думал, что трюк с исчезновением придётся тебе по душе. – Хайден трогает окно с объёмным планом, изменяя угол проекции так, чтобы стали видны этажи спального корпуса. – Мальчишки спят на первом этаже, девочки – на втором, персонал – на третьем. В здании только два лестничных марша, и если мы захватим их и транкируем любого из персонала, кто там появится, то, по идее, всё дело займёт считанные минуты – никто и сообразить не успеет, что происходит.

– Когда мы можем это осуществить?

В глазах Старки загорается жадный огонёк, и, заметив это, Хайден закрывает окна, чтобы тому не вздумалось углубиться в дальнейшие планы.

– Ну, вообще-то я думал, что после «Холодных Ключей» ты на некоторое время заляжешь на дно…

– Чёрта с два, – отвечает Старки. – Надо ковать железо, пока горячо. Нанести два удара подряд. Тебе поручается спланировать побег. Диверсию беру на себя. Мне нужно, чтобы мы осуществили это ещё до конца нынешней недели.

Хайден вздрагивает при мысли, что его абстрактные выкладки превратились в нечто конкретное с такой молниеносной скоростью.

– Нет, в самом деле, я не…

– Доверься мне. Если хочешь отмыться от грязи, то это – лучший способ, мой друг. – Старки поднимается – его решение непреклонно, словно высечено в камне. – Приступай, Хайден. Я рассчитываю на тебя.

И он уходит прежде, чем Хайден успевает изложить другие соображения против.

Дживан снова занимает своё место рядом с Хайденом.

– Он назвал вас своим другом! – подчёркивает он. – Это просто здорово!

– Да, – отзывается Хайден. – Моему восторгу нет предела.

Дживан принимает его слова за чистую монету, чего, впрочем, Хайден и ожидал.

Старки заметил, что у них общий враг. «Неужели и вправду враг моего врага – мой друг?» – размышляет Хайден. Почему-то старая истина не кажется ему такой уж истинной, когда пресловутый друг – Мейсон Старки.

• • •

Шесть дней спустя Батальон подкидышей наносит удар по лагерю «Лунный Кратер». Хайден с командой, состоящей исключительно из ребят, знающих его по Кладбищу, за пару дней до атаки рисует план расположения туннелей. Нападение осуществляет отряд особого назначения во главе с самим Старки, решившем, однако, подключить к нему и группу Хайдена. Они идут по запутанным лавовым туннелям, оставляя за собой световые шашки, а в час тридцать ночи проникают в лагерные коммуникации и добираются до люка в подвале. Люк закрыт с внутренней стороны. Теперь надо ждать.

В два часа горящий грузовик, полный боеприпасов, проламывается сквозь главные ворота, и начинается стрельба. Командует диверсией Бэм, и Хайден ей не завидует. Перед её группой поставлена чёткая задача: создать иллюзию настоящей атаки, причём им надо продержаться не менее двадцати минут.

Как только снаружи раздаются выстрелы, начинается основная операция.

– Взорвать люк! – командует Старки заметно нервничающему мальчишке-подрывнику. – Давай!

– Нет! – возражает Хайден. – Ещё не время.

Хайдену известно: здание перейдёт в закрытый режим; такова обычная мера предосторожности, которая в данном случае сработает им на руку. На окна опустятся стальные заслонки, экстренные выходы будут наглухо заперты. Никто не сможет ни войти в корпус, ни выйти из него, пока систему безопасности не переключат заново.

Хайден считает до десяти.

– Сейчас!

Раздаётся взрыв, и нападающие, вооружённые только транк-оружием, устремляются через сорванный люк навстречу неизвестности.

Кандидаты на разборку – обитатели спального корпуса, разбуженные взрывами и выстрелами снаружи, ожидают либо смерти, либо спасения. Сегодня произойдёт последнее.

На пути наверх освободители транкируют охранника и воспитателя. Спальная палата, занимающая весь первый этаж, представляет собой огромный зал с бесчисленными рядами коек. В помещении царит полутьма; горят лишь аварийные лампы, в их тусклом свете деревянные спинки кроватей похожи на надгробья. Звуки боя снаружи приглушены стальными заслонками на окнах. Обитатели палаты не видят, что происходит за пределами здания, зато и снаружи не видно, что творится внутри. Лагерная охрана бросила все силы на отражение атаки у ворот, и о присутствии в здании спасательной команды никто не подозревает.

Старки не теряет времени зря.

– Вас только что освободили! – объявляет он.

«Пфт-пфт» – посвистывают транк-пули; это бойцы отряда особого назначения – все как один, к тревожному удивлению Хайдена, отличные стрелки – укладывают нескольких воспитателей.

– Все быстро в подвал! – приказывает Старки. – С собой ничего не брать, только обувь и одежду, которые на вас. Шевелитесь!

Он взбегает по лестнице и объявляет то же самое девочкам, предоставляя Хайдену и его команде провожать спасённых вниз.

За какие-то десять минут три сотни ребят выведены в подземные туннели; перед ними лежит путь на свободу. В лагере остаются только спящие в другом корпусе предназначенные в жертву, впрочем, эти ребята всё равно не пожелали бы освобождаться.

Группа Хайдена ведёт спасённых через лавовые туннели к выходу на поверхность, где на затерянной дороге их ждут четыре транспортных фургона, «позаимствованные» специально для сегодняшней вечеринки.

Когда они выходят с лавовых полей, ложная атака в самом разгаре, стрельба не прекращается, но происходит всё это где-то очень далеко. Ребята быстро загружаются в фургоны, и Хайден допускает мысль, что возможно – всего лишь возможно – ему удастся превратить партизанскую войну Старки в нечто имеющее цель и смысл, может быть, даже достойное восхищения. Кто знает, может, на этом пути их ожидает не столь уж мрачное будущее? . .

Хайден не догадывается, что Старки, оставшийся где-то позади, только что вымостил им прямую дорогу в ад.

46. Старки

Искусство создания иллюзий для Старки – это не просто фокусы. Трюки надо проделывать со стилем. С шиком. Для них требуется публика. Конечно, заставить три сотни детей исчезнуть – фокус весьма впечатляющий, но атака на заготовительный лагерь – это не просто освобождение кандидатов на разборку. Старки видит более широкую, великолепную картину.

Когда второй этаж пустеет – девочки убежали в подвал, где их встретил и повёл дальше по туннелям Хайден – Старки останавливается и всматривается в потолок огромной палаты. Подвесные вентиляторы недвижны, но это ничего. Собственно, так даже лучше.

Старки обращается к своим спецназовцам:

– Идите наверх и приведите сюда шестерых членов лагерного персонала. Транкируйте всех, кто попытается устроить шум, но эти шестеро должны быть в сознании.

– Зачем? – спрашивает один из бойцов. – Что ты собираешься с ними делать?

– Мы пошлём миру важную весть.

Бойцы приводят к нему троих мужчин и трёх женщин. Старки не знает, какие должности они занимают. Администраторы, хирурги, повара – ему без разницы. Все они служат разборке. Он приказывает связать их и заклеить рты липкой лентой. Потом опять вглядывается в потолочные вентиляторы. Их шесть, висят на высоте примерно десяти футов от пола. А верёвки у Старки хватит, он заранее припас.

Никто из его спецназовцев толком не умеет вязать узлы. Скользящие петли в их исполнении выглядят грубыми и не элегантными, но тут не до эстетики – выполнят свою задачу, и ладно. Под шум бурлящей за стенами ложной атаки Старки и его помощники расставляют пленников с петлями на шеях по стульям, другие концы верёвок забрасывают, словно лассо, на лопасти вентиляторов у них над головами, и затягивают верёвки так, чтобы они чувствительно врезались в кожу, но не настолько, чтобы и вправду придушить. Как только всё готово, Старки выступает вперёд и держит речь:

– Моё имя Мейсон Майкл Старки, я командир Батальона подкидышей. Вы признаны виновными в преступлениях против человечности. Вы разобрали тысячи невинных детей, среди которых было множество подкидышей. Настало время расплаты.

Он делает паузу, чтобы пленники прониклись поглубже. Затем делает шаг к первой жертве – это женщина, которая беспрестанно плачет.

– Я понимаю, вы напуганы, – говорит Старки.

Женщина не может говорить – рот её залеплен изолентой, она лишь кивает и смотрит на него умоляющими глазами.

– Не беспокойтесь, – заверяет её Старки. – Я не причиню вам вреда; мне надо лишь, чтобы вы запомнили всё, что я скажу. Когда вас освободят, передайте им всё дословно. Согласны оказать мне такую услугу?

Женщина кивает.

– Скажите им, что это только начало. Мы расправимся с каждым, кто поддерживает разборку и плохо обращается с подкидышами. От нас вам нигде не скрыться. Передайте им всё до последнего слова. Проследите, чтобы всем стало известно.

Женщина снова кивает. Старки, как бы утешая, похлопывает её по руке здоровой ладонью и оставляет пленницу стоять на стуле нетронутой.

Затем он переходит к оставшимся пяти и выбивает из-под ног стулья один за другим.

Часть пятая

Стая

ЧАРЛИ ФУКУА, КАНДИДАТ В КОНГРЕСС ОТ ШТАТА АРКАНЗАС, ПОДДЕРЖИВАЕТ ВВЕДЕНИЕ СМЕРТНОЙ КАЗНИ ДЛЯ НЕПОСЛУШНЫХ ДЕТЕЙ

Газета «Хафлингтон Пост»

Автор Джон Силокк

Размещено 08 октября 2012 года в 13:29. Дополнено 15 октября 2012 года в 08:08.

Согласно «Арканзас Таймс» кандидат Фукуа в книге <…>, вышедшей в 2012 году, пишет, что хотя родительская любовь священна, вполне реально внести законодательную инициативу о введении смертной казни для неуправляемых детей. Фукуа указывает, что процедура осуждения детей на смерть описывается в Библии. Безусловно, определяющим здесь станет решение суда. Вряд ли найдётся много родителей, желающих, чтобы государство забрало жизнь у их детей, пишет Фукуа, однако сама возможность такого исхода будет держать бунтарски настроенных подростков в узде.

Согласно «Арканзас Таймс», Фукуа пишет:

Поддержание порядка в обществе основывается на дисциплине в семье. Ребёнок, не уважающий своих родителей, может и должен быть навсегда устранён из общества; в результате все остальные получат наглядную иллюстрацию того, как важно быть послушным. Смертный приговор для своенравных детей – решение, требующее самого серьёзного подхода. Пример вынесения такого приговора содержится во Второзаконии 21:18—21. Нет, родителям не дана власть казнить своего ребёнка, как им хочется. Они должны следовать специальной процедуре <…> Безусловно, эта процедура будет задействована крайне редко, но если бы в стране существовал соответствующий закон, он укрепил бы авторитет родителей <…> и стимулировал детей проявлять к ним уважение.

Полностью статью можно прочитать здесь: http://www.huffingtonpost.com/2012/10/08/charlie-fuqua-arkansas-candidate-death-penalty-rebellious-children_n_1948490.html

«Полагаю, моё мнение разделяет большинство людей»

– ЧАРЛИ ФУКУА

Рейншильды

Дженсона и Соню Рейншильдов попросили подать в отставку с их должностей при университете. Причиной назвали «использование биологического материала без соответствующего разрешения». Им предложили выбор: либо отставка, либо арест; в последнем случае их имена и достижения будут опорочены.

От BioDynix ни слуху ни духу, на звонки они не отвечают. Когда Дженсон лично заявляется в приёмную и требует ответов, служащий, напуганный его мрачным видом, объявляет, что никаких звонков от Рейншильда к ним не поступало и записей о них в системе нет; и вообще – в базе данных не содержится никаких сведений о Дженсоне Рейншильде.

Однако худшее ещё впереди.

Как-то в один из этих дней раздаётся звонок в дверь. Дженсон, небритый и не мывшийся уже неделю, торопится открыть. На пороге стоит юноша лет восемнадцати. Дженсон не сразу узнаёт его – это один из приятелей Остина. Остин, лаборант и помощник в научных исследованиях, бывший беспризорный, последний год жил в их доме. Сонина идея. Они переоборудовали подвал в маленькую квартиру. Само собой, Остин жил своей собственной жизнью, Рейншильды не следили за его приходами и уходами; иногда, когда в лаборатории для него не было работы, Остин исчезал из дому на несколько дней. Поэтому его нынешнее отсутствие не вызвало у них тревоги – особенно сейчас, когда у Дженсона не было ни офиса, ни лаборатории.

– Э… не знаю, как вам это сказать, так что я просто скажу и всё, – мямлит гость. – Остина прошлой ночью забрали на разборку.

Дженсон думает, что ослышался.

– Не… не может быть! Это… какая-то ошибка – он вышел из возраста! У него был день рождения в прошлые выходные…

– По правде, его день рождения завтра, – сообщает парень.

– Но… но… он же не «дикарь», не беспризорный! У него есть дом ! Работа !

Парень мотает головой.

– Без разницы. Его папаша подписал ордер.

Дженсон столбенеет. Тишину нарушает голос Сони, спускающейся по лестнице:

– Дженсон, в чём дело?

Но он не может сказать ей. Не может повторить эти слова вслух. Соня подходит к ним, и парень на пороге, теребя в руках вязаную шапку, поясняет:

– Понимаете, его отец… он наркоман. Вот почему Остин жил на улице. Я слышал, папаше за этот ордер кучу денег отвалили.

Соня ахает, прикрывая рот ладонью – она поняла, о чём речь . Лицо Дженсона багровеет от ярости.

– Мы остановим это! Отдадим все наши деньги, сунем в лапу всем кому надо…

– Слишком поздно, – шепчет парень, не отрывая глаз от коврика перед дверью. – Остина разобрали сегодня утром.

Воцаряется тишина. Все трое застывают, словно статуи скорби. Наконец, паренёк произносит: «Мне очень жаль…», поворачивается и торопливо шагает прочь.

Дженсон закрывает дверь и крепко прижимает к себе жену. Они не разговаривают об этом. Не могут. Скорее всего, они больше никогда не напомнят друг другу об Остине. Дженсон понимает: это предостережение – но о чём? Что им делать – сидеть и не высовываться? Смириться с разборкой? Прекратить своё существование? А если он попробует призвать «Граждан за прогресс» к ответу, то это ни к чему не приведёт – формально они ничего не нарушили. Они никогда не нарушают законов! Они добиваются желаемого на обходных путях.

Он выпускает Соню из объятий и, пряча глаза, направляется к лестнице, ведущей на второй этаж.

– Пойду прилягу, – говорит он.

– Дженсон, но ведь день на дворе!

– Какая разница…

В спальне он задёргивает шторы, закутывается в одеяло и, лёжа в темноте, вспоминает, как Остин вломился к ним и врезал ему по голове. Жаль, что тот удар не раскроил Дженсону череп. Потому что в этом случае Остин, возможно, был бы сейчас цел.

47. Коннор

Старки. Он должен был догадаться, что это Старки! Число жертв, найденных после крушения самолёта в озере Солтон, не соответствовало числу скрывшихся с Кладбища подкидышей. А он-то надеялся, что Старки погиб или хотя бы сидит тихо, как мышь под метлой, удовлетворившись своим положением предводителя подкидышей. Коннор собирается в дорогу, но постоянно отвлекается на гремящие по всем каналам выпуски новостей – повсюду речь о нападении на заготовительный лагерь «Лунный Кратер».

– Ты знаком с этим парнем? – спрашивает Лев.

– Это тот самый, что украл спасательный самолёт, – объясняет Коннор. – Видел, как «Дримлайнер» взлетал над Кладбищем? Так вот, Старки посадил в него всех подкидышей, а остальных, нас то есть, бросил на расправу инспекторам.

– Экий молодчина.

– Да уж. Это я виноват. Идиот, не раскусил его вовремя.

Осуществив заранее запланированную казнь в «Лунном Кратере», Старки словно бы провёл черту, уйдя за которую, уже нельзя вернуться; и чем дальше, тем она становится глубже, превращаясь в настоящую траншею. Пять работников лагеря повешены, шестой оставлен в живых, чтобы поведать об этом миру. Пристальное внимание СМИ раздуло плюгавого Мейсона Старки – всего пять футов шесть дюймов[31] – в преувеличенно масштабную фигуру; и Коннор вдруг с содроганием понимает, что они теперь в одном клубе: культовые личности, люди вне закона, ненавидимые одними и обожаемые другими. Их поносят и ими восхищаются. Коннор не удивится, если кто-нибудь начнёт вдруг выпускать футболки с его и Старки физиономиями рядом, как будто общий статус ренегатов превращает их в собратьев по оружию.

Старки объявляет себя выразителем интересов подкидышей, но обычные люди разницы не видят; для них Старки – это голос всех разобранных, голос, полный маниакальной злобы. Вот в чём проблема. По мере того как траншея Старки будет наполняться кровью, страх перед беглецами будет расти, обращая в прах всё, за что боролся Коннор.

На Кладбище Коннор постоянно внушал Уцелевшим, как важно сохранять самообладание и дружить с головой. «Они ведь убеждены, что мы – сборище подонков и негодяев, а потому лучше всего нас разобрать, – втолковывал он. – Мы должны доказать людям, что они неправы».

Всё, что с таким трудом строил Коннор, Старки разрушил, пнув пять стульев.

Коннор выключает телевизор – у него уже глаза болят смотреть на всё это.

– Старки на этом не остановится, – говорит он Льву. – Всё только начинается, вот увидишь.

– Из чего следует, что в этой войне теперь три стороны, – замечает Лев, и Коннор понимает, что друг прав.

– Если первой стороной движет ненависть, второй – страх, то что движет нами?

– Надежда? – предполагает Лев.

Коннор с досадой качает головой.

– На одной надежде далеко не уедешь. Вот почему нам нужно добраться до Акрона и выведать у Сони всё, что ей известно.

Из-за их спин вдруг раздаётся:

– Кто такая Соня?

Это Кам вышел из туалета. Они держат его взаперти в подвале, но, видимо, Уна выпустила его оправиться. Коннор чувствует, как в нём закипает злость – не столько на Кама, сколько на самого себя. Это же надо так опростоволоситься, выдать важнейшую информацию: место назначения и имя!

– Не твоё собачье дело! – огрызается он.

Кам приподнимает бровь, и разноцветные полоски кожи на его лбу причудливо изгибаются.

– Болевая точка, – удовлетворённо произносит он. – Должно быть, эта Соня весьма важная личность, раз ты так реагируешь.

План был держать Кама в подвале Уны до тех пор, пока они с Львом не уедут так далеко, что Кам не сможет их выследить. Таким образом, он будет знать, где они были, но не куда отправились, и, значит, докладывать своим создателям ему будет нечего. Потому что несмотря на все заверения Кама, что он, мол, против «Граждан за прогресс», конкретных доказательств своих намерений он так и не представил…

Но теперь Каму известны имя и город, куда они с Левом направляются. Если он вернётся к «Гражданам» , тем не понадобится много времени, чтобы сообразить, о какой-такой Соне речь.

Коннор понимает: всё изменилось, и их жизнь стала намного сложней.

48. Лев

Изменилось гораздо больше, чем подозревает Коннор, но Лев пока не торопится объявлять другу о своём решении.

Коннор вцепляется Каму в локоть – пожалуй, немного чересчур крепко. Льву сразу становится понятно, почему хватка так сильна: друг задействует руку Роланда. Коннор тянет Кама к лестнице – явно с нехорошими намерениями.

– Что ты собираешься с ним делать? – беспокоится Лев.

– Разъясню ему кое-что, – сардонически усмехается Коннор.

После чего тащит Кама вниз по ступенькам, оставляя Льва наедине с Грейс, которая всё слышала из спальни Уны. Грейс – ещё одна переменная в их уравнении. Девушка неуклонно держится от Льва в стороне, так что они за всё время и двух слов друг другу не сказали.

– Значит, Кам поедет в Огайо? – говорит она.

– С какой стати Коннору тащить его за собой в Огайо?! Грейс пожимает плечами.

– Говорят ведь – держи друзей близко, а врагов ещё ближе. Я так понимаю, здесь три варианта: оставить его, забрать с собой или убить. Поскольку он слишком много знает, то наиболее вероятны два последних. Но Коннор – не убийца. Хотя и наехал на тебя.

– То был несчастный случай, – напоминает Лев.

– Ну да, да… Одним словом, лучшая стратегия – забрать Кама с собой. Вот увидишь, Коннор вернётся и скажет, что дальше вы двинетесь с прицепом. – Грейс мгновение колеблется, искоса посматривает на Льва и тут же отводит взгляд в сторону. – Когда ты наконец расскажешь ему, что не поедешь?

Лев вскидывает на неё глаза. Ничего себе. Он же никому не говорил! Никому! Откуда она знает?

– Ну что уставился? Всякий бы понял, у кого есть хоть капля мозгов. Ты всё время твердишь: Коннор то, Коннор сё, он едет в Огайо, он должен найти Соню… Мысленно ты уже стёр себя с общей картины. Поэтому я отправлюсь с ним. Случись что – нас будет двое против одного.

– Ты рада, что я не еду, правда?

Грейс не смотрит на него.

– Я такого не говорила. – Помолчав, она добавляет: – Ну я же знаю, что ты меня не любишь!

Лев улыбается.

– Собственно говоря, это ты меня недолюбливаешь!

– Потому что я всё время боюсь, что ты взорвёшься! Знаю, знаю, ты утверждаешь, что нет… Ну, а вдруг? Бывает, люди подрываются на минах, которые вроде бы не должны срабатывать. А если ты что-то вроде такой мины?

Лев резко сводит ладони вместе. Грейс съёживается, но ничего страшного не случается – просто хлопок, ещё и не из самых громких.

– Дразнишься, да?

– Вообще-то, – говорит Лев, – многие думают, что клаппер – это навсегда. Но вспомни – меня ведь ударил автомобиль. Будь я ходячей миной, уж точно бы тогда рванул, как думаешь?

Грейс упрямо мотает головой.

– Всё равно. Ты, может, и не мина, но ты человек опасный. Вот не могу сказать откуда, просто знаю – ты опасный.

Лев не совсем понимает, что Грейс имеет в виду, но чувствует – девушка права. Хотя он больше не клаппер, оплотом стабильности его тоже не назовёшь. Он и сам не знает, на что способен – как на хорошее, так и на дурное. Вот что страшно.

– Здорово, что ты едешь с Коннором, – говорит Лев. – Он позаботится о тебе.

– Ты хочешь сказать – я о нём позабочусь, – слегка обидевшись, возражает Грейс. – Я нужна ему, потому что в его деле без мозгов никак. Знаю, меня называют низкокортикальной и всё такое, но у меня в голове как будто сортировочная станция. Там, где другие ничего не соображают, у меня щёлк – и всё становится на место. Арджент терпеть этого не мог и вечно обзывал меня дурой, но это потому что он сам чувствовал себя дурак-дураком.

– Да, – улыбается Лев, – Коннор рассказывал, как ты всех объегорила, когда полиция устроила облаву на ваш дом. И это ты придумала направить внимание властей в другую сторону. И про выстрел тоже – ты сразу поняла, что никто не пытался нас убить.

– Вот видишь! – гордо произносит Грейс. – Я даже догадалась, кто стрелял. Просто мама говорила: если делиться всем, что у тебя в голове, рискуешь остаться ни с чем. Ну, я и подумала, что не стоит рассказывать.

Похоже, Грейс начинает Льву нравиться.

– Я тоже догадался, кто стрелял. И согласен с тобой – не надо этого никому знать.

Однако ему приходит в голову, что, может быть, есть вещи, которые надо узнать самой Грейс? Лев думает о ситуации со Старки. Если девушка и впрямь такой выдающийся стратег, то эта задача как раз по ней.

– Кажется, – говорит он, – есть один поезд, который тебе надо бы провести через сортировочную…

– Семафор открыт.

– Вопрос такой: как выиграть в трёхсторонней войне? Грейс морщит лоб.

– Задачка не из лёгких. Я подумаю и дам ответ. Хотя постой… – Она складывает руки на груди. – Как же я тебе отвечу, если ты не поедешь с нами?

Лев виновато улыбается.

– А ты ответь не мне. Ответь Коннору.

49. Коннор

Крепко вцепившись в руку Кама, Коннор конвоирует его вниз по лестнице. Уна в мастерской, трудится над новой гитарой, пытаясь найти забвение в работе.

– Ты пустила его наверх, не предупредив нас!

Уна едва поднимает голову от работы. Такое впечатление, что для неё их уже нет.

– Ему надо было в туалет. Не похоже, чтобы он намеревался сбежать по дороге.

Ладно, пытаться ей объяснить, что она неправа – только зря воздух сотрясать. Коннор ведёт не сопротивляющегося Кама дальше, в подвал.

– Значит, – произносит Кам раздражающе беспечно, – имя – Соня, пункт назначения – Акрон.

Коннор даёт выход своему бешенству:

– Мы могли бы попросить арапачей, чтобы они засадили тебя в тюрьму как врага их племени, и ты гнил бы там до конца своей ничтожной жизни!

– Может быть, – соглашается Кам. – Но только после суда. И всё, сказанное мной на разбирательстве, стало бы достоянием общественности.

Коннор с рычанием отворачивается, в ярости сжав кулаки, и тут же поворачивается обратно; рука Роланда сама собой размахивается и впечатывается Каму в челюсть. Собранный падает, свалив шаткий деревянный стул, и Коннор готовится нанести следующий удар. Но тут взгляд его падает на акулу, и та отвечает ему таким же злобным взглядом. Какое бы удовлетворение ни принёс Коннору этот удар, он только ухудшит ситуацию. Если позволить мышечной памяти Роланда управлять рукой, Коннор утратит не только контроль над положением – он утратит часть своей души.

– Прекрати! – приказывает он акуле. Мышцы Роландовой руки неохотно расслабляются. Узник здесь Кам, не Коннор. Он вынужден напомнить себе, что каким бы ущербным ни чувствовал себя, он всё равно хозяин положения. Загнав ярость внутрь, Коннор наклоняется, поднимает стул и отходит.

– Садись, – велит он Каму.

Кам приподнимается с грязного пола и подтягивает себя на стул, потирая челюсть.

– Похоже, у твоей заимствованной руки свой собственный набор талантов. А глаз – он тоже не твой? Ну, вот ты и стал на пару шагов ближе ко мне.

Коннор понимает, что Кам провоцирует его, хочет, чтобы он снова потерял самообладание. Не выйдет. На повестке стоит один весьма важный вопрос.

– У тебя ничего нет, кроме имени и города, – преувеличенно спокойно говорит Коннор. – Да, ты знаешь больше, чем мне бы хотелось. Но даже если ты доставишь эту информацию тем, кто тебя смастерил, дела это не решит. И кстати, Соня – всего лишь кодовое имя.

– Кодовое, говоришь?

– Кодовое, – Коннор пожимает плечами, словно и правда речь идёт о всяких пустяках. – Ты же не считаешь меня таким дураком, чтобы назвать настоящее имя?

Кам озаряет его улыбкой Чеширского кота.

– Врёшь и глазом не моргнёшь. Я думаю, у меня в правую лобную долю вживлён детектор лжи, и стрелка на нём сейчас метнулась вверх, как ненормальная.

– Не знаю, кто там из вас ненормальный, и знать не хочу, – чеканит Коннор – ему не остаётся ничего другого, как гнуть своё. – Уна будет держать тебя в этом подвале, сколько ей заблагорассудится; а когда она тебя отпустит – если она тебя отпустит – то плети своим «Гражданам» что угодно. Они нас не найдут.

– Почему ты так уверен, что я поползу обратно к ним? Я ведь тебе уже не раз говорил, что ненавижу их не меньше тебя!

– Так я и поверил, что ты станешь кусать руку, которая дала тебе жизнь! Ну, может быть, ты и сделал бы это ради Рисы, но уж точно не ради меня. Не сомневаюсь – ты отправишься к ним, и тебя примут с распростёртыми объятиями. Картина «Возвращение блудного сына», все плачут от умиления.

И тут Кам задаёт вопрос, который надолго западает Коннору в голову:

– А ты бы вернулся к людям, которые хотели тебя разобрать?

Ну и вопрос, прямо голова кругом.

– Что… Какое это-то имеет отношение к делу? – недоумевает Коннор.

– Меня собрали, и это такое же гнусное злодеяние, как и разборка, – отвечает Кам. – Я существую – и не в силах этого изменить, но я ничего не должен тем, кто собрал меня. Я бы с удовольствием расправился с собственными создателями, если бы мог. У меня была надежда, что Риса поможет мне в этом деле. Но Рисы нет, и, значит, придётся рассчитывать на тебя.

Хотя Коннор и не доверяет своему собеседнику, но чувствует в его словах глубокую и неподдельную боль. Кам сейчас искреннен.

– Докажи! – настаивает Коннор. – Сделай так, чтобы я поверил, будто ты ненавидишь их так же сильно, как и я!

– А ты тогда возьмёшь меня с собой?

Коннор уже смирился с мыслью, что у них нет другого выхода, кроме как забрать Кама с собой, но не сдаваться же вот так сразу!

– Я подумаю над этим.

Кам замолкает на мгновение, бесстрастно глядя прямо в глаза Коннору. Затем произносит:

– ШИМРАФЕРНАЛЬ.

– Что?!

– Это логин для общественного нимба. А пароль – анаграмма имени Рисы Уорд. Предоставляю тебе самому до него додуматься.

– А мне не до фонаря, что ты там сунул в облако?

– Когда увидишь – поймёшь, что не до фонаря.

Коннор обшаривает захламлённый подвал, находит на замусоренном столе ручку и блокнот и бросает их Каму.

– Запиши логин. Не у всех в башку вшита такая фотографическая память, как у некоторых. И ещё – мне некогда ломать голову над паролем, так что запиши и его.

Кам презрительно кривит губы, но выполняет требование. Коннор забирает бумажку и кладёт её себе в карман, после чего запирает пленника в подвале и возвращается в квартиру Уны.

– Я решил, что мы возьмём Кама с собой, – сообщает он Леву и Грейс, которые не выказывают ни малейшего удивления.

50. Лев

Он сообщает свою новость Коннору наутро – всего за несколько часов до того, как Пивани отвезёт их к ожидающему за северными воротами автомобилю. Лев ожидает, что Коннор взорвётся, но реакция того совсем иная. Во всяком случае, вначале. Лицо Коннора выражает жалость. Уж лучше бы он разозлился.

– Лев, они не хотят тебя здесь. Не знаю, что ты себе навоображал, но выбрось это из головы. Не хотят они тебя здесь!

Это правда только наполовину, но всё равно – слышать её больно.

– Не имеет значения, – отвечает Лев. – Важно, что я хочу, а не они.

– Значит, ты собираешься просто уйти с арены? Прикинешься своим парнем-арапачем, мирно живущим в резервации?

– Думаю, я смогу принести пользу и здесь.

– Какую? Будешь ходить с Пивани на охоту, тем самым сокращая поголовье кроликов? – В голосе Коннора прорезаются гневные интонации. Вот и хорошо. С гневом справиться легче, чем с жалостью.

– Им пора начать прислушиваться к голосам извне, – говорит Лев. – Вот я и стану таким голосом!

– Да что ты мелешь? Такую школу жизни прошёл, а всё наивен, как ребёнок!

Теперь и Лев начинает закипать.

– Если кто-то из нас наивен, так это ты! Думаешь, раз-два, поговорил с какой-то старухой – и мир переменится?

На это Коннору нечего возразить, потому что Лев прав. – Как ты можешь взять и уйти, – говорит наконец Коннор, – когда они там собираются отменить Параграф- 17?!

– Ты в самом деле считаешь, что мы с тобой сможем этому помешать?

– Да! – кричит Коннор. – Я смогу! И помешаю! Умру, но хотя бы попытаюсь!

– Тогда зачем тебе моя помощь? Я у тебя буду как камень на шее. Дай мне сделать что-то полезное, а не просто таскаться за тобой, как хвост.

Лицо Коннора каменеет.

– Ладно. Пошёл к чёрту. Делай, что хочешь. Мне плевать. – Хотя совершенно очевидно, что ему не плевать. Он бросает Льву какую-то карточку, тот неловко хватает её на лету.

– Что это?

– Прочти. Это было бы твоё новое удостоверение личности там, во внешнем мире.

Поддельная идентификационная карточка с размытой фоткой, неизвестно где и когда сделанной. Арапач по имени Мапи Кинкажу. Лев не может сдержать улыбки.

– А что, мне нравится, – говорит он. – Пожалуй, оставлю себе. А у тебя теперь какое имя?

Коннор смотрит на свою карточку.

– Биис-Неб Хабиити. Элина говорит, это значит «краденая акула». – Коннор бросает взгляд на свою татуировку, видит сжатый кулак… и медленно расслабляет пальцы.

– Спасибо, что вынес меня с Кладбища, – говорит он. Гнев его постепенно утихает; Коннор нехотя смиряется с ситуацией. Он даже ощущает некоторое уважение к решению друга. – И спасибо, что спас меня от пирата. Если бы не ты, путешествовать бы мне сейчас по свету в отдельных посылках.

Лев пожимает плечами.

– Да ладно, не стоит. Подумаешь, дело великое.

Но оба знают, что это неправда.

51. Уна

Итак, обязательство перед Пивани выполнено. Уна надеялась, что ей станет легче, когда нежеланные гости покинут её дом, однако это не так. Ведь она знает, кому достались руки Уила и его талант; и теперь ей придётся жить с этим знанием, не имея права ни с кем поделиться. Это тяжкое, очень тяжкое бремя. Возможно, жизнь постепенно наладится, но для Уны она уже никогда не станет прежней.

Ах, если бы здесь были её родители или старейшина Ленна – её учитель, гитарный мастер! Но все они переселились в Пуэрто-Пеньяско – курорт на берегу Моря Кортеса[32], где живут отошедшие от дел Люди Удачи. Может, Уне тоже выйти на пенсию – в девятнадцать лет? Просто бросить всё и уехать, и жить там, словно старая вдова, которой, собственно, так и не выпал шанс выйти замуж.

Таши’ни придут поздним вечером, заберут её гостей, и она останется в одиночестве. Кам тоже покинет её. Уна думала, что её попросят ещё некоторое время подержать его взаперти, а потом отпустить, но теперь выяснилось, что он уйдёт вместе с остальными.

Всю вторую половину для Уна упорно работает, мастеря новую гитару из атласного дерева; изгибает и зажимает боковины – кропотливый ручной труд, требующий сосредоточенности. И вдруг перед самым наступлением темноты она слышит доносящуюся из подвала музыку. Кам. Она старается не обращать внимания, но это не в её силах. Уна отпирает дверь и медленно спускается в подвал.

Кам сидит на стуле со старой испанской гитарой в руках – должно быть, раскопал в каком-то забытом углу, настроил и вот теперь играет. Такое впечатление, будто звуки старой гитары вобрали в себя весь запас воздуха из подвала, потому что Уне нечем дышать. Мелодия – страстная, напряжённая, полная ярости и отчаяния, но с неожиданно умиротворяющими каденциями. Уил ничего подобного никогда не играл, но это, безусловно, его уникальная композиция.

Кам слишком погружён в музыку, чтобы обратить внимание на вошедшую, но он знает, что Уна здесь. Не может не знать. Ей не хочется окликать его, потому что тогда разрушится волшебство, сотканное пальцами Уила. Финальное крещендо, предпоследний долгий напряжённый аккорд… Завершающие звуки проникают во все уголки подвала, заполняют все пустоты, включая и пустоту внутри самой Уны. Тишина, наступившая следом, кажется столь же значимой, что и предшествующая ей музыка, как будто она тоже её часть. Уна не осмеливается нарушить эту тишину.

Наконец, Кам поднимает на неё глаза.

– Я сочинил эту пьесу для тебя.

Выражение его лица не поддаётся истолкованию – как и Уна, Кам переполнен самыми разными эмоциями.

Уна вдруг чувствует не совсем объяснимое возмущение. Какое он имеет право так глубоко вторгаться в её внутреннее пространство со своей музыкой? Да, это его музыка, потому что на душу Уила Кам наложил свою собственную. На фундаменте, заложенном его чудовищными создателями, он построил нечто новое, своё.

– Тебе понравилось? – спрашивает он.

Что она может ответить? Эта музыка была не просто для неё, эта музыка была ею! Каким-то невообразимым путём он претворил каждую частичку её существа в гармонию и диссонанс. С таким же успехом он мог бы спросить её, нравится ли она сама себе – впрочем, этот вопрос столь же сложен, как и его музыка.

Вместо ответа Уна сдавленно произносит:

– Обещай мне, что больше никогда не будешь это играть.

Кам удивлён её просьбой. Поразмыслив, он говорит:

– Обещаю не играть её ни для кого, кроме тебя. – Затем он опускает гитару и встаёт. – Прощай, Уна. Знакомство с тобой было… – он замолкает, подыскивая слово, – необходимо. Возможно, для нас обоих.

Вот она – гравитация Кама. Уна чувствует, как её тянет к нему – так было с самого его первого появления в мастерской. Больше девушка не в состоянии сопротивляться тяготению. Она подходит к нему. Смотрит на его левую кисть, берёт её в свои ладони и гладит. Потом делает то же самое с его правой кистью. Так и не подняв на него глаз, она переплетает его пальцы со своими.

– А ты не ударишь меня камнем, как раньше? – спрашивает он.

Она закрывает глаза, наслаждается ощущением его рук – как же она их любит… Потом подносит свою правую ладонь к его лицу и гладит по щеке. Знакомый трепет охватывает её, но на этот раз Уна не старается его подавить, ни на миг не переставая ненавидеть себя за это.

Наконец, она поднимает на него взгляд… и потрясённо вздрагивает: на неё смотрят чужие глаза. И когда Уна целует его, она отдаёт себе отчёт, что целует губы чужого человека. Как это может быть, что музыка Кама в таком идеальном ладу с её душой, а всё его остальное существо – чуждо, никак с ней не связано? Нельзя было ей идти на поводу у своих чувств, но она вдруг обнаруживает, что не в силах отпустить эти руки. И, оказывается, ей так же трудно оторваться от его губ.

– Уходи, – выдыхает она, – и никогда не возвращайся. – А потом отчаянно, страстно шепчет ему в ухо: – Презираю тебя, Камю Компри.

52. Коннор

Им предстоит путешествовать по ночам, потому что автомобиль, полный молодых людей, всегда вызывает подозрения. К тому же ночью легче скрыть лицо; да и машина у них пурпурного цвета, слишком бросается в глаза. И если Коннор не станет превышать скорость или ещё как-либо привлекать к себе внимание, то дорожная полиция цепляться к ним не будет.

– Ничего другого мы раздобыть не сумели, – объяснила Элина, когда все Таши’ни пришли в магазин Уны попрощаться. Уна вызвалась отвезти «гостей» к ждущему за северными воротами автомобилю – только так можно было сохранить присутствие Кама в тайне.

Лев с Коннором попрощались сдержанно и несколько неловко – ни тот, ни другой не умеют выражать свои чувства.

– Вы там сделайте всё по уму… – сказал Лев. – И останьтесь целыми.

Коннор еле заметно улыбнулся.

– Патлы подстриги, – сказал он. – Чтоб к нашей следующей встрече того… были нормальные.

Они пересекают границу между Колорадо и Канзасом в полночь. Кам и Грейс сидят сзади – Коннор не настолько доверяет Каму, чтобы посадить его рядом с собой или позволить ему ехать на заднем сиденье в одиночестве. С неприятным чувством дежавю Коннор видит указатель поворота на Хартсдейл: это то самое место, где он сбил страуса. Птицу давно убрали, но Коннор всё равно крепко сжимает руль, на случай если ещё какая-нибудь курица-переросток решит покончить с собой на дороге.

– По дому не тоскуешь, Грейс? – спрашивает он, когда они приближаются к городку.

– Дома – вот где тоска! – отрезает девушка. – Езжай давай.

Коннор вдруг осознаёт, что задерживает дыхание, проезжая мимо поворота на Хартсдейл – как будто у городишки есть щупальца, которыми он сейчас опутает их и затянет в себя. Как только поворот остаётся позади, в машине, кажется, даже становится легче дышать. Коннор понимает, что это всего лишь его воображение, но он рад, что они снова на верном пути.

Они едут всю ночь, и часа в три утра Коннора охватывает сонливость.

– Давай я поведу, – предлагает Кам. – В моём внутреннем сообществе есть несколько превосходных водителей. Уверен, они мне не откажут.

– Спасибо, лучше не надо.

Предоставить Каму хотя бы капельку контроля над чем бы то ни было? Не дождётся. К тому же, по мнению Коннора, психа, рассуждающего о каком-то «внутреннем сообществе» , и близко нельзя подпускать к рулю.

Они съезжают с шоссе в городишке Рассел, штат Канзас, и ищут какое-нибудь неприметное местечко для ночёвки. В большинстве отелей при заселении требуется общаться с людьми, а в их случае это чревато неприятными последствиями; однако, как во многих городках при интерстейтах, в Расселе имеется iMotel – в нём ключ к номеру выдаёт автомат наподобие тех, что продают кока-колу. Всего-то и надо, что удостоверение личности и деньги. Коннор собирается ввести карточку в автомат, но тут Кам выхватывает её, читает и смеётся. Развеселился. Противно на него смотреть.

– «Биис-Неб Хабиити»?! Вот это имечко так имечко!

– Ага, прямо как «бес, не хамите»! – покатывается Грейс.

Коннор забирает у Кама карточку и вставляет в щель.

– По мне, это лучшее в мире имя, пока оно делает своё дело, – отрезает он.

Всё проходит без сучка без задоринки. Автомат принимает карточку, Коннор скармливает ему несколько купюр, полученных от Таши’ни – и ключ у них в руках. В номере только две кровати, но поскольку в любой момент времени спать будут только двое, то всё в порядке.

– Давай я подежурю до рассвета, а ты поспишь? – предлагает Грейс. Несмотря на протесты Кама, утверждающего, что охранник ему не нужен, Грейс садится на стул у двери (таким образом, даже если она и задремлет, Каму всё равно не ускользнуть незамеченным) и, включив History Channel, с увлечением смотрит старые документальные фильмы о войне.

– А я думал, тебе интереснее Game Show Network, – невинно произносит Коннор. – Ну… ты же так любишь играть во всякие игры…

Грейс меряет его оскорблённым взглядом.

– Эти игровые шоу – для простофиль, рассчитывающих на глупую удачу. Я люблю смотреть документальные фильмы про войну. Стратегия и трагедия – два в одном. Никогда не надоедает.

Через несколько минут Коннор засыпает под приглушённый грохот канонад двадцатого века и просыпается через несколько часов. Сквозь щель между занавесками в комнату проникают яркие солнечные лучи, а по телевизору идут старые мультики, почти такие же брутальные, как и военные репортажи.

– Извини, – говорит Грейс. – Я пробовала сдвинуть шторы поплотнее – не получилось.

Из соседних комнат доносятся звуки активной деятельности: бубнят телевизоры, шумит вода в ванных, хлопают двери – постояльцы разъезжаются. Кам дрыхнет без задних ног. Коннор сменяет с поста благодарную Грейс, которая тут же валится на его кровать и через минуту уже сопит вовсю.

Когда они ночью заселялись, Коннору некогда было присматриваться к обстановке, но сейчас он замечает, что это стандартный номер в ничем не примечательном мотеле, каких полно вдоль больших дорог в любом конце света. Бежевая непритязательная мебель, на полу тёмное ковровое покрытие, чтобы пятна были не так заметны. Постели, впрочем, удобные – в расчёте на то, чтобы клиенты и в дальнейшем выбирали эту сеть мотелей. Компьютер на письменном столе – это тоже стандарт. Коннор вытаскивает из кармана бумажку с логином и паролем, которые дал ему Кам, и входит в Сеть. Надо же удостовериться, что они не зря тащат этого типа за собой, что его информация стоит всех хлопот.

И оказывается, что Кам не блефовал. Как только Коннор входит в общественный нимб, перед ним одна за другой начинают разворачиваться страницы с файлами, заложенными туда Камом. Сразу видно, что файлы были в своё время стёрты, но затем тщательно восстановлены. Здесь собрана корреспонденция «Граждан за прогресс», не предназначенная для чужих глаз. Почти вся она кажется Коннору бесполезным хламом: корпоративные электронные письма, пресные и скучные, мозги свихнуть можно. Коннор с трудом удерживается от того, чтобы не пронестись по ним галопом. Но чем глубже он вникает в них, тем больше ему бросаются в глаза ключевые фразы, типа «целевые возрастные категории» и «размещение на стратегических рынках». Также очень любопытны домены, из которых исходят и куда направляются письма. Похоже, что это корреспонденция между самыми влиятельными представителями «Граждан за прогресс» и заправилами средств массовой информации, а также со студиями звуко- и видеозаписи. В письмах обсуждаются кастинги и дорогостоящие рекламные объявления, предназначенные для самых разных форм массовой коммуникации. Сообщения эти довольно расплывчаты – сразу ясно, что это сделано намеренно – однако взятые в целом, они рисуют такую картину, что волосы дыбом.

Коннор заглядывает в некоторые рекламные объявления, упоминающиеся в корреспонденции. Если он правильно сложил кусочки головоломки, то за всеми политическими выступлениями в поддержку разборки подростков стоят всё те же «Граждане за прогресс», прикрывающиеся названиями различных некоммерческих организаций. Ну, тут как раз ничего удивительного – Коннор и сам это подозревал. Поразительно другое: «Граждане» стоят и за всеми агитками, вещающими против разборки подростков, но за «черепное отслоение» тюремных узников и добровольную разборку взрослых.

– Ну что – открылись глаза? Пусть даже один из них не твой.

Коннор оборачивается. Кам сидит на постели, наблюдая, как он копается в его материалах.

– И это только вход в кроличью нору, – продолжает Кам. – Можешь мне поверить: чем дальше вниз, тем страшнее.

– Ничего не понимаю. – Коннор указывает на многочисленные политические рекламные объявления, усеивающие поверхность рабочего стола – все они критикуют Инспекцию по делам молодёжи и называют неэтичным разборку подростков. – С какой стати «Гражданам за прогресс» работать на обе стороны?

– Монета с двумя орлами, – говорит Кам. А затем задаёт чертовски странный вопрос: – Скажи, Коннор, это твоя первая беременность?

– Чего?!

– Просто отвечай на вопрос – да или нет?

– Да. То есть нет! Совсем охренел?! Что за дебильный вопрос?

Кам улыбается:

– Вот видишь? Как бы ты ни ответил, ты в проигрыше. Так и «Граждане за прогресс»: играя за обе стороны, они заставляют людей делать выбор между двумя разными разборками; при этом люди забывают, что настоящий-то вопрос…

– … в том, что разбирать вообще никого нельзя!

– В яблочко, – подтверждает Кам.

Вот теперь всё становится на свои места. Коннор вспоминает, о чём поведал ему когда-то на Кладбище Трейс Нейхаузер: как коварно и хитро действует эта организация; как тонко она манипулирует властями; как использовала Адмирала в качестве хранителя «склада беглецов» , в то время как сам Адмирал, а впоследствии и Коннор искренне считали, что предоставляют беглецам безопасное убежище…

– Значит, какая бы сторона ни выиграла, для «Граждан» сохраняется статус-кво, – заключает Коннор. – Людей разбирают на запчасти, а Разборка-Консорциум процветает.

– Разборка-Консорциум?

– Один друг так назвал всех тех, кто делает деньги на разборке. Ну, ты знаешь: фирмы – владельцы заготовительных лагерей, больницы, занимающиеся трансплантацией, Инспекция…

Кам раздумывает, приподняв бровь, отчего симметрия швов на его лбу нарушается, а потом говорит:

– Все дороги ведут в Рим. Разборка – это самая доходная индустрия в Америке, а может и во всём мире. Подобный экономический механизм сам себя защищает. Нам нужно быть хитрее их, чтобы сломать этот механизм. – И тут он улыбается. – Но они совершили одну крупную ошибку.

– Какую?

– Создали кое-кого умнее, чем они сами.

• • •

Кам с Коннором тщательно изучают материалы ещё целый час. Информации так много, что трудно отделить важное от второстепенного.

– Есть ещё финансовые отчёты, – сообщает Кам. – Из них видно, какие огромные суммы утекают в неизвестность, словно в чёрную дыру.

– Или в кроличью нору, – вворачивает Коннор.

– Вот именно. Если мы сможем установить, куда направляются эти суммы, думаю, мы подставим «Гражданам за прогресс» меч, на который они и напорются. – Кам замолкает на несколько мгновений. – Подозреваю, что они финансируют какой-то очень-очень тёмный проект. Мне даже страшно совать в это нос.

И хотя Коннор не хочет в этом признаваться, ему тоже страшно.

53. Бэм

Она разносит на места приказы. Занимается новым пополнением. Старается не думать о пятерых повешенных в лагере «Лунный кратер» . Их объявили мучениками. Согласно некоторым учёным политологам, они явственное доказательство тому, что определённых подростков исправить невозможно и самый лучший выход – это разобрать их.

Два подкидыша были убиты и семь ранены в ложной атаке на главные ворота, которой командовала Бэм. Хотя у её отряда не было задачи кого-то убить, но по ним-то охранники стреляли всерьёз, на поражение. Чудо, что им вообще удалось выбраться из этой переделки! Но главное – их отвлекающий манёвр достиг цели. Охранники были уверены, что отбиваются от неумелой попытки прорваться в лагерь – до того момента, когда они открыли спальный корпус и обнаружили то, что обнаружили.

Пятерых повешенных.

Жуткая картина. Бэм видела подобное в учебниках истории.

Так, надо работать. Надо занять себя работой. Подкидышей отделили от не-подкидышей, как только они вернулись в рудник. На этот раз, вместо того чтобы попросту дать «неизбранным» под зад и пусть сами выбираются, как знают, Бэм организовала их перевозку в Бойси – близлежащий большой город. Там им придётся справляться самим, но в толпе и каменных джунглях у них хотя бы будет возможность спрятаться. И кто знает – вдруг Сопротивление найдёт их и даст убежище? Если оно ещё существует.

Пять человек.

Главный воспитатель мальчиков, дворник, офисный служащий, медсестра из Живодёрни и друг главного повара, приехавший на уикэнд и случайно оказавшийся в неверном месте в неверное время.

И теперь благодаря женщине, чью жизнь пощадили, имя Мейсона Майкла Старки известно каждому.

– Поздравляю, – сказала ему Бэм, как только успокоилась достаточно, чтобы разговаривать со Старки, не впадая в бешенство. – Теперь ты Враг Общества Номер Один.

К её изумлению, он улыбнулся.

– Да ты, похоже, рад и счастлив?!

– Меня опасаются, – последовал ответ. – Я сила, с которой приходится считаться. И они теперь это знают.

Горячая, яростная, почти лихорадочная поддержка со стороны подкидышей в следующие после атаки два дня подкрепляет его новый статус. И в этом Батальон подкидышей не одинок. В Сети вдруг неизвестно откуда вынырнуло множество онлайн-сообществ, призывающих: «Объединяйтесь, подкидыши!» и «Гони, Старки, гони!» – как будто он Джесси Джеймс, грабящий почтовые дилижансы. Похоже, каждый из тех, кто его когда-либо знал, старается теперь поймать свои пятнадцать минут славы, рассказывая о нём всякие истории и размещая фотографии, так чтобы миру стали известны все подробности его прежней, «добеглецовой» , жизни и каждая чёрточка лица.

Всплыл и тот факт, что он застрелил одного из полицейских, забравших его на разборку, и это рисует Старки в ещё более опасном свете. Чем больше его поносит «приличное» общество, тем большую поддержку он получает от социальных низов.

Одним словом, Старки достиг того, к чему стремился. Его имя затмило имя Коннора Лэсситера.

«Потому что он хладнокровно линчевал пятерых человек. Кто знает, со сколькими он расправится в следующий раз? »

Нет! Нельзя так думать. Её, Бэм, задача – внушать позитив, рассказывать о спасении сотен кандидатов на разборку, разъяснять сложившуюся ситуацию. Бэм напоминает себе, что пошла на это сама. Тогда, на Кладбище, когда все от неё отвернулись, Старки оказал ей доверие. Она его заместитель и первый помощник. Может, её и нельзя назвать его доверенным лицом, но уж во всяком случае, она выразитель его интересов. Бэм обязана сохранять лояльность несмотря ни на что. Старки принял на себя миссию Спасителя подкидышей, голоса, говорящего от имени отверженных – и ему сопутствует успех. Кто она такая, чтобы осуждать его методы?

А вот Хайден всё время ставит их под сомнение – пусть только в разговорах с Бэм и лишь тогда, когда она склонна его выслушивать. Узнав о казни, Хайден высказал своё мнение Старки прямо в лицо и наотрез отказался вернуться к компьютеру, не желая иметь ничего общего со следующей освободительной операцией. Старки, конечно, вышел из себя, начал метать громы и молнии, но Хайден – кто бы мог подумать, что у него такая железная воля? – непоколебимо стоял на своём.

– Я не стану работать на террориста! – заявил Хайден. – Так что можешь отшибить мне башку прямо на месте. А если нет, то иди к чёрту!

Хорошо, что помимо Старки его слышали только Бэм и Дживан, не то и правда не сносить бы ему головы. Те подкидыши, что до сих пор верят в его сотрудничество с полицейскими, только обрадовались бы. Но Старки внезапно перестал злиться и разразился хохотом, что, фактически, дало ему больший контроль над ситуацией, чем ярость. Как по пословице: не можешь выиграть – преврати всё в шутку. Вообще-то, это всегда было девизом Хайдена – Старки украл у него эту тактику.

– Хайден, ты такой уморный, когда пытаешься казаться серьёзным! – сказал Старки и тут же отправил его обратно на склад, как будто так и намеревался с самого начала.

– Незавидная работа для незавидного ума, – прокомментировал он.

И всё-таки, кажется, ум у Хайдена не такой уж незавидный, поскольку полтора дня спустя Старки посылает к нему Бэм, чтобы убедить вернуться в компьютерную. Как будто у Бэм больше влияния на Хайдена, чем у самого Старки! Не умеет она ворковать и уговаривать, а силой Хайдена ни к чему не принудить – он уже это доказал. Так что это всё мартышкин труд. Ну да Бэм и так в последнее время чувствует себя глупее любой мартышки.

Хайден сидит, опершись спиной о центральный столб, в той самой «чёрной дыре» посредине склада. Не похоже, чтобы он далеко продвинулся в деле учёта и распределения, хотя и царапает что-то в своём блокноте. Завидев Бэм, часовой, охраняющий Хайдена, вскакивает и берёт ружьё наперевес, делая вид, что вовсе не дремал только что на мешке с рисом.

Хайден не находит нужным поднять на Бэм глаза.

– Ты чего это пишешь в темноте? – интересуется она.

– Писатель из меня липовый, так что лучше, чтобы моей писанины никто не видел, даже я сам.

Она вступает в «чёрную дыру» и обнаруживает, что здесь не очень-то и темно – просто так кажется, если смотреть со света. Хайден, не двигаясь с места, продолжает шкрябать в блокноте.

– Что это? – интересуется Бэм.

– Дневник. Чтобы, когда придёт наш черёд болтаться на верёвке за все наши подвиги, можно было узнать, что здесь, собственно, происходило. Я называю это «Инферно Старки», хотя и не уверен, в каком круге ада оно находится.

– Да ведь сейчас никто никого не вешает, – возражает Бэм и, вспомнив недавние события, уточняет: – Во всяком случае, официально.

– Верно. Думаю, вместо повешения они подвергнут нас отслоению черепа. Если, конечно, закон будет принят. – Хайден закрывает блокнот и впервые за всё время вскидывает глаза на собеседницу. – А знаешь, кто первым додумался до отслоения? Египтяне. Они мумифицировали своих царей, чтобы сохранить их тела для загробной жизни; но прежде чем те отправлялись в свой невесёлый путь, у них вынимали головной мозг. – Он несколько секунд раздумывает над сказанным. – Надо же, какие они были гениальные, эти египтяне. Соображали, что оставь мёртвому фараону мозги – и он такого понатворит…

Наконец он поднимается на ноги.

– Так зачем ты пришла, Бэм? Что тебе нужно?

– Нам нужно, чтобы ты показал Дживану, как прорываться сквозь брандмауэры. Тебе не надо самому ничего делать, только научи его.

– Дживан и сам хорошо с ними справляется, он ещё на Кладбище этим занимался. Если он этого не делает, то вовсе не потому, что не умеет, а потому, что не хочет, но боится сказать об этом Верховному Аистократу.

– Верховному Аистократу? Это пресса так его теперь называет?

– Нет. Это я придумал ему такой почётный титул, – признаётся Хайден. – Но если бы они начали так его называть, уверен – Старки бы это понравилось. Спорю – он воздвиг бы самому себе алтарь, чтобы простые смертные могли ему поклоняться и приносить жертвы. Кстати, я тут придумал салют, каким подобало бы приветствовать Верховного Аистократа. Это что-то вроде как у Гитлера, но только со средним пальцем. Вот так. – Он демонстрирует, и Бэм невольно смеётся.

– Хайден, ну ты и говнюк.

– В твоих устах это звучит комплиментом.

На его лице появляется намёк на его знаменитую саркастическую усмешку. Бэм внезапно понимает, что рада видеть её.

Он колеблется один миг, бросает взгляд на охранника, снова прикорнувшего на мешке с рисом, затем подступает ближе к Бэм и тихо говорит:

– Из тебя получился бы лидер получше, чем Старки.

На мгновение устанавливается тишина. Бэм не знает, как реагировать на его слова.

– И не говори, что ты об этом не думала, – замечает Хайден.

Он прав – она думала об этом. И задушила идею на корню.

– У Старки есть цель – возражает она. – На него возложена миссия. А у меня что?

Хайден передёргивает плечами.

– Перечислить? Здравый смысл. Инстинкт выживания. Крепкое телосложение.

Бэм сразу решает, что беседа уходит в опасное русло.

– Положи свой блокнот и давай работай. Вчера вон еды на всех не хватило. Чтоб сегодня такого не было!

Он отмахивает ей среднепальцевый салют, и Бэм уходит, напоследок запустив картошкой в дремлющего стражника.

• • •

Это случается во второй половине дня. Мир Бэм, и без того весьма неустойчивый, окончательно летит вверх тормашками. А всё из-за Прынцесс. Так Бэм называет самый ненавистный ей тип девиц: этакие, знаете ли, томные барышни, беззаботные избалованные пташки, у которых всего и проблем – какой лак для ногтей выбрать да как вон того парня охмурить. И ещё у них имена на слух вроде как звучат нормально, зато пишутся по-идиотски. Даже в Батальоне подкидышей есть девицы, которых можно отнести к этому типу; ходит такая вся из себя, хотя шмотки – дырка на дырке. И как им только удаётся при такой тяжёлой жизни оставаться миленькими уси-пусями, поверхностными, как масляная плёнка на воде?

Особенно есть тут одна троица – за последние недели сколотили свою маленькую клику. Две сиенны, одна умбра, и все трое просто красавицы, чтоб им пусто было. В набеге на лагерь не участвовали, да вообще, если разобраться, палец о палец не ударяют, только языками треплют да хихикают, высмеивая других. Бэм не раз слышала, как они шушукались у неё за спиной, прохаживаясь насчёт её роста, мужицкой фигуры и всей её повадки. Вообще-то, Бэм обычно избегает их, но сегодня у неё воинственное настроение. Навешать бы кому-нибудь оплеух или хотя бы просто испортить жизнь. И кто лучше подходит для этой цели, чем цыпочки с изящными фигурками вместо «крепкого телосложения» ?

Бэм находит их в той части рудника, которая предназначена «только для девочек». Сюда уставшие флиртовать Прынцессы скрываются от приставаний бурлящей гормонами мужской части народонаселения. Впрочем, в последнее время цыпочки что-то не флиртуют. Бэм не придаёт этому факту значения. А зря.

– Старки приказал перенести боеприпасы поглубже в шахты, – сообщает она Прынцессам. – Вы трое, встали и пошли. И постарайтесь не взлететь на воздух.

– Это ты нам? – спрашивает Кэйт-Линн. – А парни на что? Пойди их заставь.

– Ни фига. Сегодня ваша очередь.

– Но мне нельзя поднимать тяжёлое! – протестует Эммали.

– Вот именно, – заявляет Микэйла. – Никому из нас нельзя!

– Н-да? И кто это так постановил?

Прынцессы переглядываются, как будто ни одна не решается высказаться первой. Наконец Эммали берёт эту задачу на себя.

– Вообще-то… Старки.

Старки наделил этих пустышек какими-то особыми привилегиями? Это ещё что за новости?! Ладно, поскольку всеми работами здесь распоряжается Бэм, в её власти отменить любые привилегии.

– У нас все работают на равных, – рявкает она. – Так что вперёд, лентяйки, шевелите булками!

Микэйла шепчет что-то на ухо Кэйт-Линн, та посылает глазами телепатический сигнал Эммали. Последняя качает головой и оборачивается к Бэм с притворно извиняющейся улыбкой.

– У нас и правда специальное разрешение от самого Старки, – говорит она.

– Он разрешил вам бездельничать? Чёрта с два.

– Не бездельничать, а заботиться о себе. И друг о друге, – произносит Кэйт-Линн.

– Да, – вторит Микэйла. – О себе и друг о друге.

С каждым словом этих фиф в Бэм растёт желание надавать им по хорошеньким мордашкам.

– Что за хрень вы тут несёте?!

Троица снова обменивается телепатическими взглядами, и Эммали произносит:

– Вообще-то, нам не следовало бы говорить об этом с тобой…

– Да что ты. Это Старки распорядился?

– Н-не совсем… – Эммали наконец поднимается на ноги, впивается взглядом в лицо Бэм и медленно выговаривает: – Мы должны заботиться о себе, потому что Старки сделал нас… не подлежащими разборке.

Бэм не глупа. В школе она, правда, не блистала, но не из-за глупости, а из-за дурного характера; зато в школе жизни она первая ученица. Однако этот разговор настолько вне её представлений о реальности, что она никак не возьмёт в толк, о чём речь.

Теперь встают и обе другие Прынцессы. Микэйла утешающе кладёт ручку на плечо Бэм:

– Не подлежащими разборке в течение девяти месяцев. Теперь ты понимаешь?

Бэм сражена, как будто в неё выпалили из пушки. Она пошатывается и прислоняется к стенке.

– Врёте вы всё! ВРЁТЕ!

Но теперь, когда слово сказано, она замечает в глазах Прынцесс странный экстатический огонёк.

«Они говорят правду! Боже мой, они говорят правду! »

– Он будет великим человеком, – выдыхает Кэйт-Линн. – Он уже великий человек!

– Мы, может быть, и подкидыши, но его дети ими не будут! – добавляет другая – Бэм даже не осознаёт, кто это говорит. Они для неё теперь все на одно лицо. Словно три головы на едином теле ужасной и прекрасной гидры.

– Он обещает позаботиться о нас…

– Обо всех нас…

– Он клянётся, что не оставит нас…

– Ты не представляешь, как это прекрасно…

– Ты не можешь представить, каково это…

– Быть его избранницей…

– Когда на тебя падает отсвет его величия…

– Поэтому мы не можем таскать боеприпасы ни сегодня…

– Ни завтра…

– Вообще никогда…

– Так что прости, Бэм…

– Да, да, прости…

– Надеемся, ты в состоянии это понять…

• • •

Бэм мчится по лабиринту ходов и переходов, не разбирая дороги. Она ищет Старки. Мысли и чувства крутятся бешеным вихрем – непонятно, как она до сих пор не взорвалась, словно клаппер.

Старки в компьютерной – смотрит через плечо Дживана на экран с изображением их очередной цели, однако в данный момент Бэм на плевать на его занятость. Она задыхается от быстрого бега, эмоции бьют через край. Она понимает, что лучше бы ей бежать не сюда, а куда-нибудь в глубь рудника, забиться в угол, пометаться, покипеть, подымиться и прийти за объяснениями, когда чувства улягутся. Но она не в состоянии.

– И когда же ты собирался сообщить мне об этом?!

Старки пару секунд всматривается в её лицо, отхлёбывает из своей фляжки и отсылает Дживана. Он сразу понял, о чём речь. Ещё бы.

– А с чего ты взяла, что это твоего ума дело?

– Я твой главный помощник! От меня у тебя секретов быть не должно!

– Видишь ли, секреты – это одно, а конфиденциальность – другое.

– Конфиденциальность?! Не вешай мне лапшу! Какая ещё на фиг конфиденциальность, когда ты объездил трёх кобыл одновременно? !

– Бэм, я занимаюсь опасными делами и прекрасно отдаю себе в этом отчёт. В любой момент всё может слететь под откос, и тогда я хочу, чтобы после меня в мире что-то осталось. Да и не сказал бы, чтобы я их принуждал…

– А ты никого и никогда не принуждаешь, Мейсон! Ты просто гипнотизируешь, ослепляешь, пудришь людям мозги. Раз-два – и все покорно идут и делают, что тебе угодно.

В воздухе между ними словно висит что-то недосказанное. И тогда Старки идёт напролом и говорит то, чего, скорее всего, говорить не стоило бы:

– Ты бесишься только потому, что ты не одна из них! Бэм бьёт его по лицу с такой силой, что Старки валится на стол и едва не переворачивает компьютер. И когда он с пылающими глазами бросается на неё, она в полной боевой готовности. Бэм хватает его больную руку и сжимает – крепко, жестоко. Реакция не заставляет себя ждать: ноги Старки подкашиваются, и он падает на колени. Бэм стискивает его руку ещё сильней.

– От… пусти, – хрипит он. – Пожалуйста… пусти… Она держит его руку ещё секунду и отпускает. Пусть теперь делает что хочет. Собьёт её с ног. Плюнет в морду. Излупит, как собаку. По крайней мере, это будет хоть что-то, хоть какое-то проявление страсти с его стороны.

Но он лишь хватается за свою больную кисть, поднимается с колен и, закрыв глаза, ждёт, пока не пройдёт боль.

– После всего, что я для тебя сделала… – шипит она. – После всего, чем я для тебя стала… ты путаешься с этими… с этими…

– Бэмби, пожалуйста…

– Не смей меня так называть! Никогда!

– Но если бы ты оказалась на их месте, ты не смогла бы сражаться вместе со мной! Это было бы слишком опасно!

– Ты хотя бы мог дать мне шанс!

– И что потом? Какой бы тогда из тебя был первый помощник?!

У Бэм нет ответа. Старки, по-видимому, понимает, что его аргумент попал в цель, потому что он делает к ней шаг. Голос его смягчается.

– Разве ты не знаешь, как много значишь для меня, Бэм? Нас связывает что-то такое, чего у меня не может быть ни с кем их этих девушек.

– Зато с ними у тебя кое-что, чего не может быть со мной!

Он окидывает её взглядом – расчётливо, оценивающе.

– Ты и правда этого хочешь, Бэм? Это сделало бы тебя счастливой?

Он подступает к ней вплотную. Она такая высокая, что Старки кажется ещё короче, чем есть на самом деле.

Он запрокидывает голову, чтобы поцеловать её, но не дотягивается на целый дюйм. Поэтому вместо того чтобы привстать на цыпочки – это слишком унизительно – он кладёт руку ей на затылок и пригибает её голову к себе. Это не поцелуй – это магия, волшебство, фокус, достойный овации, это всё, о чём Бэм когда-либо могла мечтать… Однако ничто не может изменить того факта, что это всё-таки лишь трюк, и вокруг нет публики, аплодировать некому.

– Прости, что обидел тебя, Бэм. Ты права – ты заслуживаешь от меня чего-то настоящего.

– Это не было настоящим, Мейсон.

Его улыбка похожа на гримасу.

– Это лучшее, что я могу тебе дать.

• • •

Бэм бредёт по туннелю. Она словно клубок оголённых нервов. Не знает, куда нести свою злость на Старки, кому излить свои чувства. Ей тоскливо, словно она утратила нечто, чему не может подобрать имя. Будь она более наивной, назвала бы это душевной чистотой, но Бэмби Энн Ковалт потеряла чистоту уже очень давно.

Она резко прикладывается головой к торчащему из низкого потолка камню. До этого она даже не осознавала, куда идёт.

– Опять ты? – приветствует её Хайден. На этот раз он занят работой: грузит в тележку продукты для сегодняшнего ужина.

Бэм обращается к охраннику:

– Пойди принеси мне чего-нибудь попить.

Тот хлопает глазами:

– Но вода и всё такое – оно ж всё здесь…

– Отлично. Тогда пойди и раздобудь мне суши!

– Чего?..

– Ты правда такой дурак или прикидываешься? Пошёл к чёрту!

– Есть, мисс Бэм. – Страж выметается из помещения, второпях спотыкаясь о собственное ружьё.

– «Мисс Бэм»? – Хайдену весело. – А что, подходящее имя для учителя начального класса. Никогда не задумывалась о такой профессии?

– Терпеть не могу детей.

– Да ты и взрослых не переносишь. И если уж на то пошло, то и всех, кто в промежутке.

Неизвестно почему, от этих слов к глазам Бэм подступают слёзы, но она удерживает их – нельзя, чтобы Хайден увидел её плачущей.

– У тебя кровь, – говорит Хайден и, обеспокоенный, делает к ней шаг, но Бэм отмахивается.

– Всё у меня в порядке. – Она щупает лоб – ну да, ссадина. Самая мелкая из её проблем. Надо будет потом отыскать мальчишку с зубной ниткой. – Нам нужно поговорить.

– О чём?

Бэм оглядывается – не вернулся ли охранник. Нет, они одни.

– Я обещала тебе своё ухо. Вот оно. Валяй.

54. Рейд

Рейд начинается без предупреждения – так заявляется по ночам команда инспекторнов-сборщиков. Но здесь действует настоящий спецназ, не похожий на тот детский, в который играют ребята Старки. Нападающие транкируют подкидышей, охраняющих вход в рудник – те даже оружие поднять не успевают – и наводняют туннели, вырубая всех, кто попадается по дороге. Их приказ чёток: взять Мейсона Старки.

Переполох будит ребят в глубинах рудника, и те успевают вскочить и схватиться за оружие – к нему они научились прибегать без промедления и без страха. Несколько нападающих валятся на пол, но на их место накатывают другие; и у этих такое оружие, какого подкидыши в жизни не видали: армейские пулемёты, с невероятной скоростью мечущие крохотные транк-дротики. Вокруг подкидышей словно вырастает стена бессознательности, сквозь которую не пробиться. Ряды защитников, окружающих Старки, падают, пока он не оказывается один на один с силами захватчиков.

Старки вскидывает свою винтовку, но не успевает ничего сделать: нападающие забирают у него оружие и хватают его самого.

Вся операция заняла меньше четверти часа.

55. Старки

Как же он ошибался, считая себя неуязвимым! Теперь он это знает. Убежище подкидышей было хорошо спрятано, однако полицейские собаку съели по части выслеживания самых хитроумных беглецов. Старки сопротивляется, но без толку – от боли в изуродованной руке, сжатой в железных тисках конвоира, всё его тело лишается сил, совсем как тогда, с Бэм.

Вокруг него в туннелях валяются без сознания его драгоценные подкидыши с крошечными пятнышками крови на одежде в местах, куда вонзились транк-дротики. Сопротивление полностью подавлено. Те, кто ещё не транкирован, спасаются бегством. Подкидыши понимают – они разбиты наголову.

– Уходите в выработки! – кричит им Старки. – Как можно глубже! Не давайтесь им живыми!

Несмотря на владеющий Старки страх, в сердце его по-прежнему пылает злоба, которую он всегда так хорошо умел направлять в нужное русло. И ещё в нём живёт сознание того, что став мучеником, он обретёт вечность.

В открытый вход задувают мощные порывы ветра, но это не естественный ветер. С вышины спускается вертолёт – темнее самой ночи; шары перекати-поля разлетаются из-под него во все стороны, торопясь освободить место, как будто боятся быть раздавленными тяжёлой машиной. На этот раз у Старки нет в запасе никакого трюка, чтобы сбежать, поэтому он пытается обратить негатив в позитив: «Я настолько важная персона, что для меня не пожалели вертолёта!» – думает он.

Дверца открывается, и его швыряют внутрь, где Старки и приземляется на все четыре. Левая рука взрывается болью. «Почему меня не транкировали? Я этого не вынесу. Пусть всё закончится! »

Он ощущает, как вертолёт взмывает вверх. Старки поднимает голову, осматривается – и обалдевает. Вместо стальных кресел для перевозки узников здесь роскошная обстановка из кожи, начищенной меди и полированного дерева. Совсем не это он ожидал увидеть. Не вертолёт, а прямо тебе кают-компания шикарной яхты.

В одном из мягких кресел, лицом к экрану телевизора, сидит мужчина в слаксах и удобном свитере. Нажав на кнопку паузы на дистанционном пульте, мужчина поворачивает кресло к новоприбывшему. Старки подташнивает. Может, его всё-таки транкировали, и это последняя мимолётная галлюцинация перед тем, как он впадёт в забытьё? Однако зрение его не мутится, картина остаётся реальной, а головокружение и тошнота объясняются движением вертолёта.

– Мейсон Майкл Старки, – произносит мужчина. – Мне давно хотелось познакомиться с тобой.

У него тёмные волосы с проседью на висках. Разговаривает он на прекрасном английском без малейшего намёка на какой-либо региональный акцент, и дикция настолько совершенна, что Старки становится не по себе.

– Что происходит? – спрашивает он, понимая, что должен узнать ответ, хоть и страшится его услышать.

– Не то, что ты думаешь, – заверяет незнакомец. – Присаживайся. Нам предстоит многое обсудить. – Он нажимает кнопку на пульте, снимая видео с паузы. На экране один за другим идут клипы из выпусков новостей, главным героем которых является Старки. – Поздравляю. Ты стал знаменитостью за одну ночь.

Старки собирает всю свою волю и поднимается на ноги. Вертолёт чуть кренится на правый борт, и парню приходится опереться о стенку.

– Кто вы? – спрашивает он, не приближаясь к собеседнику.

– Друг. Пока это всё, что тебе требуется знать. Что до моего имени… гм, имя – любопытная штука. Имена определяют нас, а я не хочу, чтобы меня что-то определяло. Во всяком случае, не при текущих обстоятельствах.

Однако Старки слышал, как во время его ареста прозвучало чьё-то имя. В суматохе лидер подкидышей не обратил на него внимания, но сейчас припомнил, что оно начиналось на…

– Ваша фамилия, – вызывающе заявляет Старки, – начинается на «Д» .

Собеседник слегка, еле-еле заметно, выведен из равновесия. Он похлопывает по стоящему рядом креслу.

– Будь добр, присядь, Мейсон. Турбуленция – вещь капризная.

Старки неохотно садится. Похоже, мужик собирается предложить ему сделку. Вопрос – какую? И Батальон подкидышей, и его командир их руках. Может, они воображают, будто ему известно, где Коннор Лэсситер? Но даже если бы и так, то Старки для инспекторов по делам несовершеннолетних сейчас добыча покрупней. Так с какой стати им вступать в переговоры?

– Ты породил волну ужаса и растерянности в обществе, – сообщает мужчина. – Народ ненавидит тебя, народ любит тебя…

– Плевать мне на народ! – ощеряется Старки.

– О нет, тебе вовсе не плевать! – возражает его собеседник с такой снисходительностью, что Старки просто подмывает заехать кулаком в его лощёную рожу, но он понимает, что это будет опрометчиво. – Нам всем подобает отслеживать свой имидж в этом мире. Раскрутка – великая вещь!

Понятно, этот человек играет с ним, но к чему он ведёт? Ух, как Старки ненавидит, когда контроль не в его руках.

Наконец его собеседник выключает телевизор и снова разворачивает кресло к нему.

– Я – представитель движения, которое в высшей степени одобряет твои действия и кажущееся безрассудство твоих методов – потому что мы знаем: никаким безрассудством здесь и не пахнет.

И опять – это вовсе не то, чего ожидал Старки.

– Движение?

– Я мог бы сказать «организация», но, как и в случае с именем, это определило бы нас в гораздо большей степени, чем было бы разумно.

– Вы всё ещё не сказали, чего вам надо.

Мужчина широко улыбается. Но улыбку его не назовёшь ни тёплой, и дружеской.

– Мы хотим, чтобы вы продолжали свои акции против заготовительных лагерей. Ещё точнее – мы желаем наказания для всех тех, кто ими заправляет. Именно это нам хотелось бы видеть как можно чаще.

Всё равно у Старки чувство, что здесь не всё чисто.

– Почему?

– Хаос способствует процветанию нашего движения, потому что дестабилизация – залог перемен.

Кажется, Старки догадывается, о чём речь, хотя ему и немного боязно выговорить слово вслух.

– Клапперы?

Собеседник снова складывает губы в холодную улыбку.

– Ты бы очень удивился, узнав, как глубоко идут корни нашего движения и какие у нас преданные сторонники. И нам очень хотелось бы, чтобы вы присоединились к нам.

Старки качает головой.

– Из меня клаппера не получится.

Мужчина смеётся:

– О, мы об этом и не просим! Ведь это стало бы разбазариванием ценнейшего ресурса! Мы попросту хотим всячески помогать вам в вашей борьбе.

– И чего вы ждёте взамен?

Незнакомец вновь включает телевизор. На экране – спальня девочек в лагере «Лунный Кратер» и пять трупов, свисающих с потолочных вентиляторов.

– Мы хотим побольше вот таких картин! – воодушевлённо сообщает он. – Картин, которые врежутся в память человечества и будут преследовать его в течение многих поколений.

Старки оценивает масштабы предприятия: какая власть будет вложена в руки подкидышей, какую славу оно принесёт лично ему…

– Я согласен.

– Я рассчитывал, что ты так ответишь. Мы располагаем обширным арсеналом самого современного оружия и беззаветными, если не сказать фанатичными приверженцами, готовыми всем пожертвовать ради ниспровержения этого мира. – Он протягивает Старки руку – левую, не правую, и сделано это намеренно. – Считай нас своими партнёрами, Мейсон.

И хотя левая рука Старки по-прежнему горит огнём, он вкладывает её в протянутую руку незнакомца. Боль страшная, но Старки выдерживает её без единого стона, потому что знает: самые важные союзы всегда скрепляются болью.

• • •

Этот полёт – путешествие в никуда. Когда беседа подходит к концу и договор о партнёрстве заключён, вертолёт закладывает обратный вираж и высаживает Старки там, откуда забрал – у входа в шахту.

Старки воспринимает сейчас окружающее по-иному, более остро и ярко. Он как будто не идёт по земле, а парит в крохотной доле дюйма над её поверхностью. Когда он вступает под пещерообразные своды рудника, ему кажется, что всё вокруг движется, как в замедленной съёмке; больше того – у него такое впечатление, словно стены раздаются в стороны, как будто сам мир уступает Старки дорогу. Ребята в руднике начинают приходить в себя. Оказывается, применённый к ним транк был не только быстродействующим, но и кратковременным, поскольку в задачу нападавших входило не забрать их в плен, а лишь обездвижить на время переговоров в верхах.

Ребята, которым удалось избежать транк-дротиков, стараются побыстрее привести в чувство остальных. Увидев Старки, они благоговейно застывают. Должно быть, так обитатели лагеря «Хэппи Джек» встречали выходящего из Живодёрни Коннора Лэсситера.

– Старки свободен! – кричат они, передавая добрую весть вглубь туннелей и шахт. – Он сбежал!

К нему подлетает Дживан:

– Что произошло? Как тебе удалось вырваться? Почему они не забрали нас?

– Никто никого никуда не забирает, – говорит Старки. – Нам предстоит уйма работы! Но она подождёт до завтра.

Он приказывает накрыть одеялами тех, кто ещё не пришёл в себя, и идёт вглубь обиталища, успокаивая страхи и прося каждого как следует отдохнуть ночью.

– Впереди нас ожидают славные дела!

– Но где же ты был, Старки? – спрашивает один из подкидышей, широко распахнув глаза.

– На небе, – следует ответ. – У нас теперь есть друзья в очень высоких кругах.

56. Хайден

Блага сыплются на них, словно манна с небес. Продукты превосходят всё, что они когда-либо пробовали: мясо в вакуумной упаковке, для хранения которого не требуется холодильник; овощи в таких количествах, что можно их не нормировать, и прочее в том же духе. Хайдену приходится работать чуть ли не круглые сутки, но гораздо больше его беспокоят другие поставки, приходящие от их новых «партнёров». Оружие. Такого Хайден в жизни не видал. Например, базуки – настоящие ручные ракетомёты, весящие больше, чем ребята, которым предназначаются. Старки не сообщил, кто они, их новые благодетели; и Хайден дивится, до какой степени надо выжить из ума, чтобы снабжать озлобленных подростков оружием, предназначенным для регулярной армии. Но ещё больше тревожит его мысль: зачем Старки такое оружие?

Верховный Аистократ больше не досаждает Хайдену. Хайден для него теперь слишком мал, чтобы с ним считаться, но слишком опасен, чтобы отпустить на свободу.

– Почему ты до сих пор ещё здесь? – допытывается Бэм. – От этого недотёпы-охранника сбежать проще пареной репы.

– И бросить такую прекрасную компанию? – усмехается Хэйнден. – Даже подумать страшно!

Дело в том, что как бы ему ни хотелось вырваться из этого кошмара, он не может бросить ребят, чтобы они сгорели в огне раздутого эго Старки. Да, многие из них готовы целовать землю, по которой ступает нога их повелителя, но это лишь потому, что им очень нужен герой. Хайден не жаждет стать героем. Ему хочется лишь выжить и помочь выжить другим.

Как он и опасался, Старки быстро наметил для своего батальона следующую цель. Дживан уступил давлению и, задействовав свои таланты, проломился сквозь брандмауэры. Теперь вся необходимая для нападения информация у них в руках. На этот раз никаких тонких ходов, никаких уловок – подкидыши пойдут напролом, покажут зубы. Хайден считает себя человеком сообразительным, даже хитроумным, но и он не находит способа остановить Старки. Разве что отстрелить ему башку, на что Хайден не способен.

Бэм подставила ему своё ухо и попросила высказать всё, что на душе накипело. Вот почему в то время как Старки готовит своих подкидышей для очередной атаки, Хайден приводит Бэм в компьютерную и выкладывает, что ему удалось выведать о положении в мире.

Он выводит на экран одну политическую рекламу за другой.

– Их становится всё больше и больше – как по телевидению, так и в Сети. Весь эфир запрудили! – Он показывает ей страстные воззвания об отмене Параграфа-17 и о повышении возрастного ценза разборки; призывы выдвинуть на голосование инициативу о разборке всех неблагополучных подростков; предложения о мерах по дальнейшему сокращению расходов на государственные детские дома, разумеется, за счёт разборки их обитателей; о выпуске облигаций с целью учреждения новых заготовительных лагерей, и так далее и тому подобное.

– Да ладно! – отмахивается Бэм. – Этого мусора всегда было полно. Тоже мне новость!

– Да, но взгляни сюда. – Хайден показывает ей график, отражающий частоту появления агиток. – Количество объявлений начало расти сразу же после акции в «Холодных Ключах», а после «Лунного Кратера» их стало вдвое больше! – Хайден оглядывается – вроде бы всё чисто, за ними не следят; и всё же он переходит на шёпот: – Да, Бэм, Батальон подкидышей всего лишь освобождает подростков из лагерей, но люди там, снаружи, напуганы. Ещё несколько месяцев назад все эти законопроекты не имели ни шанса, а теперь у них широчайшая поддержка. Старки хочет войны, так? Но как только люди решат, что это война, они неизбежно начнут выбирать стороны; и чем сильнее страх, тем больше они будут склоняться на сторону властей. А в настоящей войне, сама понимаешь… нам не выстоять.

Хайден уже видит, чем всё может кончиться. Введут закон военного времени – как это случилось во время восстаний тинэйджеров. Подростков будут хватать и разбирать за малейшие нарушения, и люди не станут протестовать из страха перед собственными детьми.

– На месте каждого уничтоженного лагеря появится два. – Хайден ближе склоняется к своей собеседнице и с нажимом произносит: – Старки не остановит разборку, Бэм. Он добьётся лишь одного – оно никогда, никогда не прекратится !

По разом побледневшему лицу Бэм он видит, что та наконец ухватила суть. Он продолжает:

– Организация, которая финансирует войну Старки, возможно, делает это из желания потрясти систему, но это приведёт лишь к тому, что система укрепится, а Инспекция по делам молодёжи получит ещё больше власти.

И тут Бэм говорит такое, что Хайдену даже в голову не приходило:

– А что если как раз это им и нужно? Что если люди, поддерживающие Старки, хотят, чтобы инспекторы забрали ещё больше власти?

Хайдена словно пробирает морозом. Он понимает: Бэм, похоже, наткнулась в этом старом руднике на жилу, ведущую к основным, глубинным залежам.

57. Лев

Всё мирно. Всё спокойно. Резервация арапачей, этот оазис посреди страшной реальности, не желает знать, что происходит за его стенами и воротами. А там звучат призывы к отмене Параграфа-17, предложения к законопроектам об удалении мозга у заключённых с последующей разборкой остального тела, о разрешении людям добровольно продавать себя на органы. Страшная угроза нависла над миром. Она вполне может стать явью, если её не остановить. Как и Коннор, Лев понимает, что должен что-то делать.

– Брось в реку камень – и он попросту пойдёт ко дну, – говорит ему Элина. – Поставь на пути у потока валун – и вода обтечёт его. Чему быть, того не миновать, что бы ты ни предпринимал.

У Элины много прекрасных качеств, но её пассивное, фаталистическое мировоззрение к ним не относится. К сожалению, её взгляды разделяют многие жители резервации.

– Если набросать валунов побольше и покрупнее, получится плотина, – возражает Лев.

Элина открывает рот, чтобы изречь очередную сентенцию – типа «плотины прорываются, приводя к таким разрушениям, на какие неспособна сама река» – но передумывает и меняет тему:

– Завтрак готов. Поешь. Глядишь, и силёнок прибавится. Лев слушается и принимается уписывать ямсовые оладьи, которые, по словам Элины, когда-то подавали с сиропом из агавы; но поскольку агава повсеместно уничтожена, приходится довольствоваться кленовым. Лев признаёт, что частично его решение остаться в резервации вызвано желанием отгородиться от мира, жить среди людей, которых он искренне любит и которые искренне любят его. Но это не всё. У него есть и более значительная цель.

Среди Людей Удачи в ходу пословица: «Куда арапачи, туда и все племена» . Арапачи самые богатые, и, очевидно, политически самые влиятельные; поэтому их образ жизни служит примером для всех остальных. И до тех пор пока арапачи проводят политику строжайшего изоляционизма, окружив себя границами и паспортными контролями, многие другие племена – особенно те, что не зависят от туризма – следуют их образцу. С другой стороны, мало кто догадывается, как много уже в реке валунов. Льву только надо найти способ собрать их вместе в цельную плотину, и тогда, возможно, ход истории изменится.

Проблема заключается в Уиле Таши’ни и в том, что случилось во время первого пребывания Льва у арапачей.

Как и Уна, арапачи считают его предвестником несчастья, чем-то вроде носителя чумы. Они допускают, что Лев – жертва своего общества, но он напоминает им о вещах, о существовании которых они вообще не хотели бы знать. Если он хочет сдвинуть их с мёртвой точки, придётся сначала завоевать их симпатии.

• • •

В субботу Лев объявляет Таши’ни, что собирается в город.

– В Хеети-Парке играет группа. Хочу послушать.

– Может, не стоит так выставлять себя напоказ? – сомневается Чал. – Совет смотрит на тебя сквозь пальцы, пока тебя никто не видит и не слышит, но чем больше ты высовываешься, тем больше они будут склонны поднять вопрос о твоём пребывании здесь.

– Не могу же я вечно прятаться, – возражает Лев. Он не собирается посвящать их в свои истинные планы.

Кили упрашивает отпустить его вместе с Левом, но он наказан за то, что ругнулся по-арапачски; парнишка надеялся, что это сойдёт ему с рук, но не тут-то было. Вот и хорошо, думает Лев. Не хватало ещё вмешивать во всё это Кили. Он должен пойти один.

• • •

Когда Лев приходит в парк, концерт уже идёт полным ходом. Зрителей около двухсот – лежат на покрывалах или сидят на садовых стульях, закусывают и наслаждаются тёплым августовским днём. Группа, кстати, хороша. Звучит любопытная смесь традиционных туземных мелодий, поп-музыки и старых песен. Словом, на любой вкус.

Лев держится в сторонке, стараясь «не высовываться», но он видит, как какой-то человек замечает его и шепчет на ухо своему соседу. Ну что ж, через несколько минут у них появится ещё больше материала для пересудов.

Лев проходит вперёд. Как только группа заканчивает первую композицию, он вынимает из кармана два бумажных листка и поднимается на подиум. Опускает микрофон на несколько дюймов вниз, так, чтобы штуковина не загораживала лица, когда он начнёт своё обращение.

– Извините… – говорит он. – Извините, попрошу вашего внимания! – Он и сам слегка пугается – так громко и гулко звучит его голос в динамиках. – Меня зовут Левий Джедедайя Гаррити, но вам я, скорее всего, знаком как Лев Колдер. Я мапи, которого взяла себе семья Таши’ни.

– Мы знаем, кто ты такой, – доносится недовольный окрик из публики. – Убирайся с подиума!

Согласный гул голосов, ехидные смешки. Лев игнорирует их.

– Я был свидетелем того, как Уил Таши’ни отдал себя в жертву пиратам в обмен на жизни дюжины других детей, в том числе и мою. Одному из пиратов тогда не посчастливилось – он умер, но двое других забрали Уила, продали его на органы и теперь гуляют на свободе.

– Расскажи, чего мы ещё не знаем! – выкрикивает кто-то.

– Расскажу, – обещает Лев. – Потому что я знаю их имена и где их найти.

И он показывает всем два листа – на каждом крупным планом изображён пират. У одного не хватает уха, у другого морда похожа на козью.

Толпа мгновенно замолкает.

– Чандлер Хеннесси и Мортон Фретуэлл. Одно время они охотились на беглецов в Денвере, а сейчас орудуют в Миннеаполисе. – Лев убирает портреты и подходит к микрофону вплотную. – Я собираюсь выследить их и привести сюда на суд. – Помолчав, он произносит на чистейшем арапачском:

– Кто со мной?

Тишина.

– Я спросил, кто со мной? !

Долгое мгновение Лев думает, что никто не отзовётся, но тут откуда-то из задних рядов доносится одинокий женский голос:

– Я пойду, – говорит она по-арапачски.

Уна. Лев и не подозревал, что она тоже здесь. Он чувствует одновременно и благодарность, и тревогу. Он намеревался сколотить компанию охотников за головами, как в былые времена. Но если их будет только двое, каковы их шансы захватить этих пиратов? Да что там захватить! Дай бог живыми остаться.

Уна пробирается сквозь толпу к подиуму. И вдруг кто-то восклицает:

– Эй, ребята! Похлопаем клапперу!

Народ начинает аплодировать. Сначала медленно и тихо, затем всё громче, и когда Уна подходит к подиуму, толпа уже грохочет вовсю. Теперь все сомнения Льва улетучились. Он начал свою борьбу за симпатии арапачей; и если ему удастся привлечь их на свою сторону, то нет сомнений – они встанут против разборки. Вот это будет плотина так плотина!

– Ты уверен в том, на что идёшь, маленький братец? – спрашивает Уна. Её голос еле слышен за рёвом возбуждённых зрителей.

Лев улыбается:

– Как никогда в жизни!

Часть шестая

Акрон

ВЕЛИКОБРИТАНИЯ:

ТЕРРОРИСТЫ ПЛАНИРУЮТ НОВЫЕ АКТЫ ПРИ ПОМОЩИ БОМБ, СКРЫТЫХ ВНУТРИ СВОИХ ТЕЛ

Автор: Кристофер Лик.

Обновлено: 30 января 2010 года, в 17:01 EST

До настоящего момента экстремисты проводили свои акции в аэропортах, в подземке и автобусах при помощи бомб, спрятанных в сумках, обуви или нижнем белье. Однако операция, проведённая MI5, обнаружила доказательства того, что Аль-Каида готовит нечто новое. Впервые в истории планировались атаки с помощью бомб, хирургически внедрённых в тела террористов.

Основной источник сообщает, что в террористах-мужчинах бомбы предполагается размещать в области аппендикса или ягодиц, в то время как женщинам их вшивали бы в грудные железы наподобие косметических имплантатов.

Специалисты утверждают, что после внедрения пластиковых пакетов со взрывчаткой (Pentaerythritol tetranitrate) внутрь организма, рану бы зашивали, как при обычной операции, и давали бы ей зажить. Таким образом реально возможно обмануть детекторы в аэропортах. Патрик Мерсер, председатель Подкомитета по борьбе с терроризмом сказал: «Наши враги постоянно обновляют методы обмана наших детекторов. Этот способ – наиболее варварский из всех, имеющихся в распоряжении экстремистов. Пока наши контрмеры находятся на стадии разработки, нам придётся помнить об этой новой угрозе».

Источники из главного управления безопасности подтвердили, что им стало известно о новой угрозе ещё прошлой ночью, но они не были готовы сделать официальное заявление.

Опубликовано с разрешения The Mail on Sunday.

Полностью статью можно прочитать здесь: http://www.dailymail.co.uk/news/article-1247338/Terrorists-plan-attack-Britain-bombs-INSIDE-bodies-foil-new-airport-scanners.html

Рейншильды

Доктор Дженсон Рейншильд сидит в кресле, один в тёмной комнате. Его жена спит, а к нему сон не идёт. Он пролежал в постели много недель, и теперь его мучает неумолимая бессонница, постоянная головная боль, а главное – не поддающаяся описанию пустота в душе.

Если бы он был человеком поверхностным, ему было бы на всё наплевать, ведь как бы там ни было, а на его банковском счету миллионы. Они с Соней могли бы куда-нибудь уехать и жить припеваючи. Но что это была бы за жизнь? Какой в ней смысл? И разве могли бы они убежать туда, где им ничто не напоминало бы о том мраке, который они оставили после себя ?

Разборка шествует победным маршем. Первым в этот парад влился Китай, затем Бельгия и Нидерланды, а потом и весь Европейский союз. Русские объявили, что они сами додумались до этого открытия – как будто тут есть чем гордиться. Страны третьего мира, где законы меняются так же часто, как и правительства, чёрный рынок донорских органов вырос в основную отрасль экономики.

И что вышло из его попытки изменить ситуацию ? Что сталось с «делом всей его жизни, которое положит конец разборке» ? После того, как он лично явился в BioDynix и постарался получить хоть какой-нибудь ответ, на его голову обрушился судебный иск и запрет подходить на сотню ярдов к любому служащему BioDynix.

Каждый день один только вид лестницы в подвал напоминает ему, что Остина, к которому Дженсон и Соня привязались как к сыну, больше нет. И как будто этой трагедии было мало, их с женой подвергли виртуальной разборке. Перед тем как Дженсона «ушли» из «Граждан за прогресс», они работали над программой, стирающей цифровые «следы». Предполагалось, что она будет обеспечивать неприкосновенность личной информации путём удаления из Сети всяческих нежелательных и неавторизованных упоминаний и фотографий.

Как и всё прочее, «Граждане за прогресс» и эту разработку поставили на службу собственным интересам.

Все упоминания о Рейншильдах были стёрты из виртуальной памяти мира. Дженсона и Сони не просто нет – их, согласно всем общественным реестрам, вообще никогда не существовало. Те, кто был с ними лично знаком, в конце концов забудут о них, а если и не забудут, то воспоминания умрут вместе с этими людьми. И все следы Дженсона и Сони на этой земле исчезнут, словно смытые волной с прибрежного песка.

Дженсон Рейншильд одиноко сидит в кресле, обратив всё своё отчаяние, гнев и разочарование внутрь себя. Они терзают его, пока сердце в его груди не стискивает безжалостный смертельный спазм. И оно останавливается.

Он рад этому. Он благодарен за то, что мироздание, наконец, проявило к нему толику милосердия.

58. Коннор

Дорожный знак у шоссе гласит: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АКРОН, МИРОВУЮ СТОЛИЦУ РЕЗИНЫ.[33] Тёмное, затянутое тучами небо, однако, встречает путников весьма неприветливо. Коннор сжимает руль так, что костяшки белеют. Он заставляет себя ослабить хватку. «Спокойно. Спокойно. Это всего лишь дорожный знак».

– Место преступления, – комментирует из-за спины Кам и тут же смягчает бестактность своего замечания, добавив: – Конечно, многое зависит от того, что считать преступлением.

Грейс, по-прежнему сидящая рядом с ним на заднем сиденье, развлекается расшифровкой и анализом именных автомобильных номеров:

– «Ссоб» – это «босс» наоборот. «♥&SEOUL» – какой-то кореец, которому досталось сердце разобранного.[34]

Грейс, кажется, совершенно не реагирует на напряжённую атмосферу, воцарившуюся в салоне. Но как только они приближаются к стоящему на обочине полицейскому автомобилю, выясняется, что её невозмутимость обманчива.

– Тормози! Тормози! Тормози! – вскрикивает она.

– Всё в порядке, Грейс, – успокаивает её Коннор. – Я не превышаю скорость.

Вот было бы глупо попасться на таком пустяке сейчас, когда они почти у цели!

Леса понемногу сменяются пригородами; Коннор пытается найти то место на дороге, где переплелись его, Рисы и Льва судьбы. Хотя, вообще-то, он даже не помнит, по тому ли шоссе едет. Такое впечатление, что те события происходили не только в другой жизни, но вообще в другом мире. И сейчас он возвращается в этот мир. Коннор чувствует себя совсем как Фродо у ворот Мордора. Кто бы мог подумать: заурядный Огайо – и такая мрачная ассоциация…

– Ты хоть знаешь, что ищешь? – интересуется Кам с заднего сиденья. – Акрон – город большой.

– Не такой уж большой, – роняет Коннор.

Он понимает, что участие Кама в их путешествии – необходимое зло, но всё же Коннору неуютно от того, что соперник сидит у него за спиной, вне поля его зрения. Короткие подозрительные взгляды в зеркало заднего вида не в счёт. То, что Кам отдал ему всю свою информацию, не купило ему симпатий Коннора. Какой-то он мутный, себе на уме… С ним держи ухо востро, не то вляпаешься по самую макушку.

– Я полагаю, ты неплохо знаешь Акрон?

– Совсем не знаю, – отвечает Коннор. – Я был здесь только один раз.

Кам разражается смехом:

– И при этом тебя называют Беглецом из Акрона!

– Да уж, забавно…

Вообще-то, Коннор до своего побега жил в Колумбусе, в нескольких часах езды отсюда, но именно здесь, в Акроне, он транкировал Нельсона из его же собственного пистолета. Здесь он стал знаменитостью. А сам Коннор в то время даже не знал, где находится. И только позже, когда к нему прилипла эта кличка, понял, что дело было в Акроне.

– Сентер-Норт! – вырывается вдруг у него.

– Что «Сентер-Норт»? – спрашивает Грейс.

– Название школы. Сентер-Норт-хай. Я знал, что вспомню в конце концов!

– Мы едем в школу?

– Угу. Будем плясать от неё, искать антикварную лавку неподалёку. Её-то я узнаю сразу же, как только увижу.

– Уверен? – сомневается Кам. – Память – это, знаешь, такая смешная штука…

– Только у тебя, – отрезает Коннор. Он вводит название школы в GPS, и мягкий, безличный голос уверенно направляет их к цели. Через четверть часа они оказываются в северной части города. Поворачивают за угол и… Знакомые места. Буквально до ужаса знакомые.

Школа выглядит точно так же, как раньше. Трёхэтажное здание из стандартного красного кирпича производит на Коннора то же устрашающее впечатление, что и Техасское школьное книгохранилище – когда-то вся семья Лэсситеров ездила в Даллас и совершила экскурсию по зданию, из которого Освальд выстрелил в Джона Кеннеди. Коннор делает глубокий дрожащий вдох.

Позднее утро вторника, в школе идут занятия. Примерно в такое же время несколько месяцев назад здесь прозвучала пожарная тревога и поднялась дикая суматоха. Коннор медленно катит мимо. На другой стороне улицы стоят жилые дома, а впереди, за перекрёстком идёт главная торговая улица.

– Чтобы нам легче было искать – может, у этой лавки есть какие-то особые приметы? – спрашивает Кам. – Какие-нибудь специфические характеристики?

– Ага, есть, – говорит Коннор. – Куча всякого старья. Достаточно специфики?

Грейс хихикает.

Интересно, думает Коннор, как отреагирует Соня, когда увидит его? И вдруг юношу пронзает страшная мысль: а если её нет в живых? Или что если её арестовали за оказание помощи беглецам? Коннор не озвучивает свои тревоги в детской надежде, что если он не выскажет их вслух, то они, может, не сбудутся.

Он бьёт по тормозам, едва не поехав на красный свет. Пешеход, переходящий улицу, укоризненно смотрит на него.

– Ну и водила из тебя, – отмечает Грейс и обращается к Каму: – Ты знаешь, что он чуть не убил Льва?

– Да нормально я вожу! – негодует Коннор. – Просто это место жрёт мне мозги. – Он смотрит по сторонам, ожидая, когда сменится сигнал светофора. – Ничего тут не узнаю, но лавка должна быть не дальше, чем в паре кварталов отсюда.

– Тогда езди по спирали, всё шире и шире, – предлагает Грейс. И, подумав, добавляет: – Хотя поскольку улицы не круглые, то это будет вроде как… квадратная спираль.

Кам решает блеснуть:

– Кстати, она называется спиралью Улама. Графическое отображение ряда простых чисел. Но тебе, Коннор, это, конечно, известно.

Коннор одаривает его полным отвращения взглядом в зеркало заднего вида.

– В твоём внутреннем сообществе все такие засранцы? Кам временно затыкается.

Они расширяют поле поисков по предложенной Грейс схеме, пока Коннор снова не ударяет по тормозам – на этот раз не из-за красного света.

– Вот она. Она всё ещё здесь.

Над неказистой витриной углового магазинчика висит малоприметная вывеска: ГУДИЕР-ХАЙТС АНТИКВАРИАТ. Поскольку лавка находится далеко в стороне от основных деловых кварталов, торговля здесь идёт, по всей вероятности, не так уж бойко. Они паркуются напротив и секунд десять сидят в молчании. Наконец Коннор отстёгивает ремень безопасности.

– Ну что, – говорит он, – пойдём взглянем на старьё?

59. Соня

Она не удивляется тому, что Лэсситер пришёл к ней. Она недоумевает, кого он с собой привёл. Никак не ожидала увидеть в числе его спутников этого проклятого Собранного. Но Соня скрывает своё удивление, как скрывает и то, насколько она счастлива снова видеть Коннора. Она давно уже решила, что свои истинные чувства лучше держать при себе, иначе они по тебе же и ударят. Способность сохранять ничего не выражающее, как у игрока в покер, лицо в течение многих лет сослужила Соне немалую службу, а в некоторых случаях спасла ей жизнь.

– Вернулся, значит, – приветствует она Коннора, отставляя в сторону лампу, которую как раз приводила в порядок. – Хм, ещё и дружков привёл.

Она не выказывает намерения ни обнять его, ни пожать руку. Коннор поступает точно так же – держится на расстоянии. Он тоже научился тонкому искусству сохранять каменное лицо. Но ему это удаётся не так хорошо, как Соне. Для неё не остаётся тайной, как он счастлив видеть её. Пусть на его лице маска бесстрастия, он излучает радость всем своим существом.

– Привет, Соня, – говорит Коннор и уголок его рта ползёт кверху. – Или мне лучше сказать «доктор Рейншильд»?

Вот это сюрприз. Соня уже много лет не слышала этого имени, произнесённого вслух. Её сердце на миг замирает, но она по-прежнему не позволяет эмоциям отразиться на лице и решает не реагировать на обвинение (а это самое настоящее обвинение) , хотя и понимает, что молчание равнозначно признанию вины.

– Ты собираешься познакомить меня со своей маленькой шайкой? – спрашивает она. – Или так и не научился хорошим манерам?

Коннор начинает с полноватой молодой женщины с несколько неопределённым выражением лица. Женщина никак не вписывается в эту компанию, хотя, если честно, то же самое можно сказать о любом из них.

– Это Грейс Скиннер. Несколько недель назад она спасла мне жизнь.

– Привет, – говорит Грейс. Она единственная из странного трио делает шаг вперёд, чтобы пожать Соне руку. – Я слышала, что вы тоже спасли ему жизнь, так что мы с вами вроде как в одном клубе.

Коннор собирается представить Собранного, но Соня перебивает его на полуслове:

– Я знаю, кто это.

Она подступает ближе к Каму и пристально всматривается в него сквозь очки – такие же старомодные, как и всё в этой лавке. Очки – это расплата за нежелание вставить себе новые глаза.

– Надо же, – хмыкает она. – Никаких тебе шрамов, только швы. Мои комплименты твоей строительной бригаде.

Он, похоже, чувствует себя неловко под её изучающим взглядом, хотя, как она подозревает, Собранный к подобному привык.

– Это были хирурги, а не строители, – с вызовом произносит он.

– Говорят, ты знаешь девять языков.

– И изучаю ещё несколько.

Соня опять хмыкает, раздражённая его надменным тоном.

– Для тебя, конечно, не секрет, что мне отвратительно само твоё существование.

– Понимаю, – отвечает он с горьким вздохом. – Вы не первая, от кого я это слышу.

– И не последняя, смею тебя уверить. Но до тех пор пока мы понимаем друг друга, всё будет в порядке.

По улице идёт молодая пара, занятая разговором. Соня ждёт, не завернут ли они в её магазин, но те, к счастью, проходят мимо. Только сейчас она соображает, что слишком долго разговаривает со своими визитёрами у всех на виду.

– Пойдёмте-ка в кладовку, – командует она. – Если только никто из вас не хочет усесться за кассу.

Она ведёт всех за занавес, отделяющий заднюю комнату от торгового помещения.

– У меня масса вопросов, – говорит Коннор.

– Тогда тебя ждёт разочарование, потому что у меня нет ответов.

– Врёте, – говорит он напрямик. – Почему вы врёте? Соня усмехается.

– Да ты поумнел, как я посмотрю. Или, может, ещё больше обнаглел.

– Думаю, и то, и другое.

– И чуть подрос. Или это я усохла?

Коннор нахально усмехается:

– Думаю, и то, и другое.

И тут Соня видит акулу на его руке. Женщина вздрагивает и пытается отвести взгляд, но татуировка невольно притягивает к себе её внимание.

– А вот об этом я точно не хочу ничего знать, – произносит она, хотя уже слышала всю историю – из другого источника.

– Как там ваш подвал? – интересуется Коннор. – Всё ещё в действии?

– Я человек привычки, – отвечает Соня. – Если Сопротивление прекратило свою деятельность, это ещё не значит, что я должна следовать его примеру.

Она бросает взгляд на Кама, который, как кажется, делает мысленные моментальные снимки всего, что видит, словно шпион.

– Этому можно доверять? – спрашивает она у Коннора.

На её вопрос отвечает сам Кам:

– При любых других обстоятельствах я бы сказал – нет, мне доверять нельзя. Но у меня и моего друга Коннора одна цель: уничтожить «Граждан за прогресс» . Так что, можно сказать, мы с ним сообщники. Ich bin ein беглец.

– Хм-м. – Соня верит ему только наполовину, но поскольку Коннор выбрал себе такого спутника… – Как говорят, «странных товарищей по постели даёт человеку нужда» .

– Шекспир, «Буря», – отзывается Кам, словно на викторине. – Вообще-то, там написано: «странных товарищей по постели даёт человеку несчастье! »[35]. Но «нужда» тоже подойдёт.

– Умница. – Соня берёт свою тросточку, прислонённую к столу, и стучит ею по старому сундуку, стоящему в центре кладовки, забитой всякой всячиной. – А теперь докажи, что хоть на что-то годишься, и отодвинь это в сторону.

Кам подчиняется. Соня замечает, как застыл Коннор, приковавшись взглядом к сундуку. Он один из этой компании знает, что в нём и что под ним.

Как только сундук отодвинут, Коннор сворачивает пыльный персидский ковёр, под которым оказывается крышка люка. Соня, отнюдь не столь слабая, какой хочет казаться, наклоняется, тянет за железное кольцо и поднимает люк. Из-под уходящей вниз лестницы доносится шелест шепотков, который тут же смолкает.

– Сейчас вернусь, – говорит Соня. – Ничего не трогайте! – Она грозит пальцем Грейс, которая уже перетрогала здесь всё что можно.

Тяжело, медленно спускаясь по деревянным ступеням, Соня скрывает хитрую усмешку. Да, сейчас начнутся сложности. Ей и интересно, и немного страшно. Пожилым женщинам тоже хочется иногда пощекотать себе нервы.

– Это всего лишь я, – говорит она, достигнув подножия лестницы, и все её подопечные выбираются из укрытия. Ну если не все, то самые любопытные.

– Что, пора обедать? – спрашивает один.

– Вы только что позавтракали! Нельзя же быть таким обжорой.

Соня проходит в маленький альков в дальнем конце тесного подвала. В алькове девушка с потрясающими зелёными глазами и мягкими каштановыми локонами, в которых мелькают янтарные пряди, наводит порядок в аптечке.

– К тебе гости, – сообщает ей Соня.

На лице девушки надежда и тревога.

– Гости?

Соня лукаво улыбается.

– За твоими плечами стоят ангел и дьявол, Риса[36]. Надеюсь, ты достаточно умна, чтобы разобраться, кто есть кто.

60. Риса

Это вовсе не случайность, что судьбы Рисы и Коннора снова переплелись в Акроне. Иначе и быть не могло.

Во всех отчаянных странствиях Рисы с того момента, когда она села в автобус, направляющийся в заготовительный лагерь, подвал Сони был единственным местом, в котором можно было рассчитывать хоть на какую-то безопасность. Кладбище сравняли с землёй; в салоне Одри, чудесном оазисе покоя, Рисе не сиделось. Все их с Коннором перемещения из одного убежища для беглецов в другое совершались под покровом темноты и тайны, так что Риса знала местонахождение только одного из них – лавки Сони.

Девушка могла бы вернуться под защиту странной коммуны СайФая, но ей было отлично известно, что большинство Людей Тайлера недолюбливает её. По вполне понятным причинам она никогда не смогла бы стать полноправным членом их сообщества. Оставалась только жизнь на улице. Рисе надоело постоянно прятаться, оглядываться через плечо, спать в мусорных контейнерах, как какому-нибудь начинающему расплёту, и ждать, когда её узнают, несмотря на маскировку. Пройдёт совсем немного времени, и кто-нибудь, польстившись на вознаграждение, сдаст её властям, а те преподнесут её обратно «Гражданам за прогресс», у которых, несомненно, найдётся для неё немало планов.

Значит, оставался только один вариант – Соня.

Когда Риса пару недель назад вошла в антикварную лавку, там были покупатели – торговались с хозяйкой из-за какой-то непрезентабельной тумбочки. Риса осмотрительно пошла по другому проходу, удивляясь, как можно нагромоздить друг на друга столько вещей, и они при этом не падают. Наглядное свидетельство тому, что землетрясения в Огайо – явление редкое.

Наконец парочка убралась, с кряхтеньем таща свою тумбочку; Соня не предложила им никакой помощи, кроме «осторожно, там пол просел». Как только скрипнули ржавые петли закрывшейся двери, Риса вышла из прохода.

Соня поджала губы при виде гостьи, обескураженная, что кому-то удалось проникнуть в лавку незамеченным.

– Чем могу служить? – осведомилась она.

Рису немного позабавило, что Соня не узнала её сразу. А когда старая женщина наконец поняла, кто перед ней, она издала нехарактерный для её сдержанной натуры вопль радости и отбросила свою тросточку, чтобы обнять гостью.

В этот момент Риса поняла, что лавка Сони больше, чем какое-либо другое место, дарит ей ощущение родного дома.

И сейчас, две недели спустя, Риса играет роль Венди для потерянных мальчишек – потому что в последнее время до подвала Сони добираются только мальчики, из чего следует печальный вывод, что всё больше девочек-беглецов попадают в лапы пиратов и прочих подонков.

Узнав о приходе гостей, Риса тревожится, но по мере того, как она поднимается по ступенькам, тревога уступает место радостному волнению. На свете есть всего несколько человек, ради которых Соня выпустила бы Рису из убежища.

Девушка не смеет даже гадать, кто их этих «нескольких» ждёт её наверху, потому что не хочет, чтобы на её лице выразилось разочарование при виде кого-нибудь вроде Хайдена или Гундоса. Нет, она, конечно, обрадуется обоим, но всё же…

Риса выскакивает из открытого люка, едва не стукнувшись головой о край пола, и сразу видит его. Несколько мгновений она не произносит ни слова, уверенная, что это игра её воображения. Должно быть, оно поместило лицо Коннора поверх чьего-то чужого, потому что ей так хочется, чтобы это был он. Но воображение тут ни при чём. Это действительно Коннор, и в его глазах отражается её собственное изумление.

– Риса?!

Возглас исходит не от Коннора. Она переводит глаза направо. Кам. Потрясение на его лице уже успело смениться широкой улыбкой.

Голова девушки начинает идти кругом.

– К… К… – заикается она, не зная, чьё имя произнести первым. Вид обоих парней вместе настолько не укладывается в голове Рисы, что её как будто накрывает ударной волной. Отпрянув назад, девушка наступает на крышку люка и захлопывает её – к счастью, уже после того, как Соня вышла из подвала. Если бы старая женщина не взбиралась вверх по ступенькам гораздо быстрее, чем спускалась, крышка размозжила бы ей голову.

Риса не в силах примириться с тем, что две такие разные части её жизни сосуществуют в одном и том же месте в одно и то же время. У неё такое чувство, будто само мироздание предало её, оставив беззащитной перед атаками со всех сторон. Риса ведь покинула и Коннора, и Кама при не очень-то приятных обстоятельствах. Поэтому она внезапно ощетинивается, и её изумление при виде «гостей» сменяется подозрением.

– Что… что здесь происходит?

Кам, всё ещё в восторженном ошеломлении, делает шаг вперёд, но в этот же миг Коннор заступает ему дорогу, сам того не осознавая.

– Ты даже не поздороваешься? – осторожно спрашивает Коннор.

– Привет… – растерянно говорит Риса, сердясь на себя за эту растерянность. Она прочищает горло и только тут замечает, что в комнате есть кто-то ещё. Неизвестная девушка, которая довольствуется покуда ролью наблюдателя.

Соня, обнаружив, что сцена счастливого воссоединения вместо фанфар и фейерверков сопровождается, скорее, шипением сырой дымной шутихи, с силой грохает тростью о пол.

– Ну что вы застыли, как столбы! – обрушивается она на них. – Мы жаждем любовной сцены, достойной запечатления в веках. Или, по крайней мере, широкого сетевого мема.

– Рад стараться! – нахально отвечает Кам, и Рисе хочется отвесить ему оплеуху.

– Не к тебе обращаются! – заявляет Коннор с таким высокомерием, что Риса не прочь дать затрещину и ему.

Не так она представляла себе эту сцену! В течение многих месяцев девушка много раз воображала её и каждый раз по-иному. Но чтобы встреча с Коннором оказалась такой холодной, такой неловкой… С Камом же, полагала Риса, судьба её вообще больше никогда не сведёт, поэтому о встрече с ним она даже не думала. Странное дело, ей, оказывается, приятно его видеть! Вот уж чего не ожидала. Присутствие Кама лишает Коннора момента торжества, и Риса негодует за это на обоих парней. Не стоило бы им портить друг другу картину! Нормальная, сочувственная вселенная не допустила бы такого. Хотя, с другой стороны, когда это вселенная проявляла к Рисе сочувствие?

Кам уже успел выскользнуть из-за спины Коннора, и теперь оба стоят бок о бок, словно предлагая Рисе выбор. А та вдруг осознаёт, что не в силах со всем этим справиться. Как будто она опять в ловушке пирата, честное слово!

И тогда ей на помощь приходит та самая неизвестная девушка, о присутствии которой все забыли.

– Привет, – говорит она, проталкиваясь между Коннором и Камом, хватает руку Рисы и воодушевлённо пожимает её. – Я Грейс. Можете называть меня Грейс или Грейси, мне всё равно, или даже Элинор – это моё среднее имя. Большая честь познакомиться с вами, мисс Уорд. Можно мне называть вас Риса? Я знаю всё о вас от своего брата, он… как бы это… ну, поклонялся вам, что ли. Правда, Коннору он поклонялся ещё больше, но и вам тоже, и вы тогда выглядели по-другому, но, я думаю, так задумано, да? Очень умно – изменить цвет глаз. Люди думают, что всё дело в волосах, но я-то знаю – больше всего меняют человека глаза.

– Да… стилистка тоже так говорила… – произносит Риса, несколько ошарашенная напором незнакомки.

– Так что, в этом подвале найдётся что-нибудь поесть? – интересуется Грейс. – Потому как я умираю с голоду.

И только позже Риса понимает, насколько эффективно бесцеремонное вмешательство Грейс разрулило взрывоопасную ситуацию. Как будто Грейс поступила так вполне намеренно.

61. Кам

Это всё меняет.

Тот факт, что Риса здесь, в самом эпицентре событий, заставляет Кама пересмотреть свои цели и методы их достижения. Он ведь и сам в бегах, так что необходимо сотрудничать с Коннором. Так нужно для выживания; и хотя Кам сознаёт, что Коннор – его враг, он не может позволить себе иметь больше одного врага одновременно, а в настоящий момент основной противник – «Граждане за прогресс» .

Кам должен признать – с самого момента знакомства с Коннором он восхищается им в той же степени, что и презирает. Коннор выказал ему сочувствие, даже больше – эмпатию, в то время как Уна была безжалостна. В тот день в парном вигваме Коннор, по всей вероятности, спас ему жизнь. На его месте Кам так бы не поступил. А значит, Коннор достоин пристального изучения.

Сначала план Кама был таков: узнать своего соперника поближе и использовать в борьбе против «Граждан за прогресс». И как только Роберта и её могущественные сподвижники будут поставлены на колени, Кам найдёт способ поставить на колени и Коннора. Сначала надо понять, что представляет собой пьедестал, на который Риса возвела Беглеца из Акрона, а тогда будет несложно этот пьедестал разрушить, дискредитировав Коннора в глазах Рисы.

Однако сейчас, когда она здесь, рядом, у Кама такое впечатление, что он оказался в роли примитивного самца гориллы, колотящего себя в грудь. Неужели всё сводится лишь к этому? К первобытному ритуалу спаривания, которому придали цивилизованный вид? Может и так, но Кам знает: он – шаг вперёд в эволюции человека. Составное существо. И его внутреннее сообщество сумеет затмить Коннора во всех мыслимых отношениях. Но почему это должно было случиться именно сейчас? !

Соня не поселяет их в подвале вместе с другими беглецами.

– Они порвут этого в клочья, как только увидят, – небрежно тычет она в Кама большим пальцем на манер голосующего на дороге.

– Говорить о присутствующих в третьем лице невежливо, – холодно замечает Кам.

– Да что ты? – отзывается Коннор. – А разве когда тебя целая сотня, третье лицо – не комплимент?

Каму есть что ответить, но, поймав взгляд Рисы, он решает промолчать. Пусть девушка видит, как он умеет владеть собой.

Соня пристально смотрит на Коннора.

– Тебе в этом подвале тоже не поздоровится – как бы не затошнило от всех этих обожающих глаз. Ты ещё не насытился до отвала всеобщим преклонением, герой ты наш?

– Я – нет, – вставляет Грейс, которая, должно быть, чувствует себя смертной среди божеств.

– Считай тогда, что тебе повезло, – отрезает Соня. – В наше время чем меньше тебя замечают, тем больше у тебя шансов дожить до лучших времён.

– Верно подмечено! – одобряет Кам, но Соня бросает на него угрюмый взгляд.

– А твоего мнения вообще никто не спрашивал.

Она ведёт всех в проулок на задах дома, где их ждёт старый «шевроле-субурбан», которому не помешала бы основательная мойка, и приказывает забраться внутрь. Хотя Кам прилагает все усилия, чтобы усесться рядом с Рисой, Грейс оттесняет его в сторонку – мол, «дамы первые» – и занимает место около неё. Риса смотрит Каму в глаза и улыбается, поджав губы, как бы говоря: «Удачи в следующий раз» . Он не знает, как это истолковать – рада ли она вмешательству Грейс или наоборот, недовольна. Он скашивает глаза на Коннора, которому, кажется, безразлично, где сидеть. Кажется. В отношении Коннора это ключевое слово. Он невероятно хорошо умеет скрывать, что происходит в загадочном пространстве между его ушами.

Оказавшись последним, Кам пытается занять место рядом с водителем, но Соня прогоняет его:

– Полезай назад, там стёкла тонированные, меньше шансов, что тебя увидят. К тому же, твоё «мультикультурное» лицо – чертовски сильный отвлекающий фактор для старухи, собирающейся вести тяжёлый автомобиль.

Так что переднее пассажирское место остаётся пустым, а Каму приходится устроиться сзади рядом с Коннором.

– Куда мы едем? – интересуется Коннор.

Риса оборачивается к нему и улыбается:

– Увидишь.

Кам не может решить – такая ли это улыбка, какую она раньше послала ему, или в ней больше тепла. Это просто невыносимо – не знать! От досады у него все швы начинают чесаться. Он понимает, что это лишь игра его воображения, но зуд в швах от этого не становится менее реальным. Все эти недомолвки, неопределённые, непонятные отношения между Рисой и Коннором сводят его с ума.

Соня ведёт машину по-стариковски осторожно, и всё же ей каким-то образом удаётся пересчитать все ухабы и ямы на дороге, отчего у неё вырываются словечки, способные вогнать в краску портового грузчика. Проходит пять минут, и она сворачивает на подъездную дорожку скромного двухэтажного коттеджа.

– Вы предупредили её? – спрашивает Риса, когда они останавливаются.

Соня решительно дёргает рычаг ручного тормоза.

– Я никого никогда не предупреждаю, – бросает она. – Я действую, и всё тут.

Интересно, думает Кам, Роберта тоже станет такой, если доживёт до столь же преклонных лет? От этой мысли его внезапно пробирает дрожь.

Они вылезают из фургона, и Соня быстро ведёт всех в боковую улочку, где уже заливается лаем ши-тцу. Грозный пёс, по-видимому, не собирается заткнуться в обозримом будущем.

– Мы живём в мире задних дверей, – говорит Соня, – так что живей двигайте поршнями, пока соседи не заинтересовались.

Она открывает калитку, не обращая внимания на собачку, которая в тщетной попытке защитить свою территорию старается цапнуть за пятки всех одновременно.

– Когда-нибудь, – грозит Соня, ведя их через задний двор, – я так дам под зад этой глупой шавке, что она у меня в Канзас-сити улетит.

Увидев на лице Грейс обеспокоенное выражение, Риса спешит заверить её, что Соня шутит.

Двор окружён высоким деревянным забором, так что задняя дверь гораздо лучше скрыта от посторонних глаз, чем парадный вход. Соня громко стучит. Потом, не дожидаясь, пока откроют, нетерпеливо стучит снова. Наконец, дверь отворяет женщина, по виду лет сорока трёх – сорока пяти; на руках у неё девочка лет двух, одетая в платье с Мышкой Минни. Всё понятно, думает Кам, аист постарался. Похоже, в наши дни у всех людей среднего возраста на пороге рано или поздно обнаруживаются младенцы.

– О Господи! – встревоженно восклицает женщина. – Что на этот раз?!

И тут Коннор ахает.

– Диди? – спрашивает он, глядя на ребёнка.

Девочка смотрит на него без малейшего намёка на узнавание, зато на лице держащей её женщины при виде Коннора вспыхивают одновременно и удовольствие, и растерянность.

– Я сменила ей имя на Дирдри, – сообщает она.

– А я по-прежнему зову её Диди, – говорит Риса. – Помнишь Ханну, Коннор?

По-видимому, Риса понимает, что он забыл имя женщины, и желает уберечь его от неловкости.

Когда Ханна взглядывает на Кама, лицо её белеет. Кам не может удержаться:

– Сласти или напасти! – выпаливает он, хотя до Хэллоуина ещё несколько месяцев.

Ханна опускает Дирдри на пол и велит ей идти играть в гостиную. Девочка с радостью убегает; ши-тцу, не переставая тявкать, семенит за ней и становится на страже у порожка, отделяющего кухню от столовой.

– Вечно ты приподнесёшь какой-нибудь сюрприз, Соня, – произносит Ханна, не сводя глаз с Кама. Затем приглашает всех в дом, чтобы не вызвать любопытства соседей. Кам находит, что в помещении жарковато, но, может, это по контрасту с прохладной, облачной погодой снаружи.

– Днём я помогаю Соне, – объясняет Риса, – а ночую у Ханны – вот уже несколько недель.

Теперь, когда они скрыты от посторонних глаз, она знакомит Ханну с остальными гостями, приберегая Кама под конец. Его она смущённо представляет как «единственного и неповторимого Камю Компри» .

– Вы из Сопротивления? – спрашивает Кам, пожимая Ханне руку.

Она смотрит на него с той же подозрительностью, что и все люди. В смысле, те, кого не околдовывает его звёздный статус.

– Нет, я никогда не состояла в Сопротивлении. Я просто неравнодушный человек, вот и всё. – Ханна оборачивается к Соне. – Надо потолковать. Наедине.

Уводя Соню в другую комнату, она оглядывается на пороге:

– Риса, присмотри за Дирдри. А вы, – обращается она к остальным, – чувствуйте себя как дома. – И тут же добавляет: – Но не забывайте, что вы в гостях.

Риса на правах временной хозяйки провожает своих спутников в гостиную, пол в которой усеян яркими игрушками. Дирдри не обращает на посетителей никакого внимания, занятая захватывающим делом: бросает собачке пластмассовые кирпичики «лего», которые та, больше не заинтересованная в защите территории, приносит ей обратно.

В комнате множество разных часов. Должно быть, Ханна коллекционирует их. На всех различное время, поскольку все они стоят. Вернее, почти все. Одни часы тикают, но Кам не может определить, какие именно. Надо же, думает он, всё в доме человека, сочувствующего беглецам, говорит о первостепенной важности времени, и при этом все часы здесь в полном разладе друг с другом.

Риса задёргивает занавески; все рассаживаются и ждут, чем кончится беседа Сони и Ханны, по-видимому, решающих, что делать со свалившейся на голову компанией.

– Ну, – говорит Риса с абсолютно не характерной для неё неловкостью, – вот такие дела…

– Как сажа бела, – отзывается Кам, не совсем отдавая себе отчёт, почему он это сказал и что это, собственно, значит. И в то же время он чувствует, что это правда. Он видит, что его с Коннором совместное присутствие по-прежнему не укладывается у Рисы в голове. Она даже не задаёт им никаких вопросов, из чего следует явственный вывод: она ничего не хочет знать.

Они сидят порознь на софе и двух креслах напротив, пытаясь преодолеть растерянность. Только Грейс, похоже, не ощущает неудобства. Она единственная из всех не сидит, а бродит по гостиной, рассматривает фотографии и безделушки и время от времени запускает руку в вазу с леденцами, стоящую на верхней полке, где Дирдри не может её достать.

Как бы Каму хотелось быть таким непосредственным! Но даже те его части, что происходят от предназначенных в жертву, не настолько наивны, чтобы вести себя раскованно в этой уютной комнате. Фрагменты их памяти содержат по большей части осознание собственного превосходства; поэтому всё, что ему удаётся выжать из них – это отчуждённость. Не годится. Так он симпатий Рисы не завоюет.

– Ханна – учительница, которая спасла нас с Коннором от инспекторов ещё в самом начале, – объясняет Риса.

– О, – отзывается Кам, не зная толком, что сказать. – Спасибо за информацию.

Все её объяснения лишь подчёркивают, что у Рисы с Коннором за плечами общая история. Лучше бы она вообще ничего не объясняла!

Грейс, не принимающая участия в общей беседе, выкладывает свою сладкую добычу ровным рядком на кофейном столике. Кам бросает взгляд на вазу с леденцами, и это зрелище рождает в нём абсурдное ощущение разлада. Он называет это чувство «боязнью выбора» .

– Что одному здорово, то другому яд, – бормочет он, тут же соображает, что сказал это недостаточно тихо, и пускается в разъяснения: – Члены моего внутреннего сообщества вечно не могут договориться о вещах вроде этих конфет. Одни любят «зелёное яблоко», другие «виноград», третьи «персик», которые сейчас вообще не выпускают, а кое у кого сама концепция ассорти вызывает тошноту. – Кам вздыхает, пытаясь прогнать свою бессмысленную «боязнь выбора». – Всяческие смеси – проклятие моего существования.

Коннор смотрит на него пустым взглядом зомби, очевидно, хорошо натренированным.

– Распинаешься, как будто кому-то есть дело до твоих проблем.

Риса снова улыбается Каму той же неопределённой улыбкой.

– Разве может быть людям интересно, что происходит у тебя в мозгах, Кам, когда они не могут разобраться в своих собственных?

Эту реплику можно понять как завуалированный выпад в сторону Коннора, но тут девушка ласково гладит Коннора по руке, превращая упрёк в игривую подначку.

– Может, ты выберешь для меня конфетку? – спрашивает Кам, тоже пытаясь подпустить в свой тон игривости, но Риса уклоняется:

– Роберта приложила столько усилий, чтобы наделить тебя великолепными зубами, а ты вот так запросто хочешь их испортить?

– Я выбрала свои любимые, но это неважно, – объявляет Грейс. Она указывает на аккуратный, ровный ряд леденцов и кладёт конец спору: – Я всегда ем их в алфавитном порядке.

Кам решает прислушаться к голосу того из членов своего внутреннего сообщества, который не любит леденцов, и не прикасается к сластям.

– Как там поживают твои друзья из «Граждан за прогресс»? – осторожно спрашивает Риса.

– Они мне не больше друзья, чем тебе, – отвечает Кам. Ему хочется сказать Рисе, что он против них, что хочет помочь ей, но Коннор перехватывает инициативу.

– Камю представил мне кое-какую информацию, которую можно использовать против них.

Кам раскаивается, что вообще поделился этими сведениями с Коннором. Если бы он знал, что встретит здесь, в Акроне, Рису, то сохранил бы их для неё. Чёрт бы побрал этого Коннора!

– Ты ещё не всё видел, – говорит он Коннору. А потом Рисе: – Мы с тобой поговорим позже.

Коннор ёрзает в кресле и переводит своё внимание на фотографии на стенах.

– Я так думаю, что Ханна разведена или недавно овдовела – на некоторых снимках, в том числе вместе с Дирдри, с ней рядом мужчина. Но обручального кольца у неё нет.

– Она вдова, – говорит Грейс, любуясь ровным рядом своих леденцов. – Фоток бывших мужей не хранят.

Коннор пожимает плечами.

– Во всяком случае, она растит Дирдри как свою собственную дочь.

– Так и есть, – признаёт Риса. – Мы правильно поступили, оставив девочку у Ханны. Правда, у нас особенного выбора-то не было.

От такого поворота в их разговоре Каму становится не по себе.

– А собственно, чей это ребёнок?

Коннор высокомерно усмехается и обнимает одной рукой Рису за плечи.

– Наш. Не знал?

Кам верит, потому что ему известно: у Рисы много тайн. К счастью, его отчаяние длится недолго – в один миг девушка ловко выскальзывает из-под руки Коннора.

– Мы нашли Диди на чужом пороге, куда её подкинули, – произносит она. – Некоторое время мы заботились о ней, а потом Ханна предложила забрать её – как раз перед тем, как нас перевезли в следующее убежище.

– И как тебе опыт материнства – понравился? – осведомляется Кам. Его облегчение так велико, что он позволяет себе немного развлечься с этой мыслью.

– Да, – говорит Риса, – но я не тороплюсь его повторить. – Она встаёт и отходит от обоих парней. – Пойду-ка наведаюсь в холодильник. Вы, должно быть, не против закусить?

В её отсутствие поведение Коннора резко меняется. Он мрачнеет, словно грозовая туча.

– Не смей на неё пялиться и попробуй только тронь её хоть мизинцем! Уразумел? Ты и так причинил ей достаточно горя.

– О! «Ревности остерегайтесь, Зеленоглазой ведьмы, генерал, Которая смеётся над добычей!»[37] Риса говорила мне, что ты ревнив, но куда тебе до Отелло – слаб и… бледноват.

– Я тебя собственными руками разберу, если будешь к ней приставать, понял? !

Кам чистосердечно хохочет.

– Ах как я испугался! Пустая бравада. Ты, конечно, наглец, но тебе свои угрозы и подкрепить-то нечем!

– Я наглец?! На себя посмотри – ты же весь одно раздутое эго. Или лучше сказать – целый мешок, набитый чужими эго?

Похоже, дуэлянты обнажили шпаги. Грейс отрывается от созерцания своих конфет; даже Дирдри и собачка на другой половине комнаты проявляют интерес. Кам оценивает ситуацию. Как реагировать? Хотя буйным частям его натуры не терпится наброситься на соперника, он обуздывает их. Коннору только того и надо, чтобы он вышел из себя – с этим он управляться умеет. Не дождётся.

– То, что я физически, интеллектуально и морально выше тебя – это не наглость и не самообман, это факт, – с преувеличенным спокойствием выговаривает Кам. – Как человеческое существо я лучше, потому что создан с этой целью – быть лучше. Я ничего не могу поделать с тем, что имею, ровно так же, как ты ничего не можешь поделать с тем, чего не имеешь.

Они сверлят друг друга взглядами, и первым отступается Коннор.

– Если хочешь устроить поединок из-за Рисы, то ты выбрал неподходящий момент. Сейчас мы вынуждены быть друзьями.

– Союзникам вовсе не обязательно быть друзьями, – вмешивается Грейс. – Взять хотя бы Вторую мировую войну. Без России нам было её нипочём не выиграть, хотя мы уже тогда смертельно ненавидели друг друга.

– Точное сравнение, – признаёт Кам, в очередной раз восхищённый неожиданной мудростью Грейс. – Значит, давай пока согласимся считать Рису ничейной территорией. Демилитаризованной зоной.

– Ты путаешь две разных войны, – говорит Грейс. – Демилитаризованная зона была в Корее.

– Риса человек, а не зона, – возражает Коннор, после чего уходит на другую половину комнаты поиграть с Дирдри, тем самым положив конец мирным переговорам.

– Ты забываешь, – говорит Кам, который тоже заметил интерес Грейс к военным документальным фильмам, – что после окончания Второй мировой Соединённые Штаты и Россия едва не закидали друг друга атомными бомбами.

– Я никогда ничего не забываю, – отвечает Грейс, возвращаясь к своим леденцам. – До того времени, когда вы оба начнёте боевые действия, я надеюсь построить себе бомбоубежище.

62. Коннор

Это всё меняет.

Восторг, охвативший Коннора в момент, когда он увидел Рису, был быстро раздавлен грузом реальности. Дело не в присутствии Кама, а в самой сложившейся ситуации. Теперь, когда Риса с ними, её жизнь в опасности. Коннор тосковал по своей любимой; все эти месяцы он жаждал услышать её голос, ощутить мир и покой, которые он дарил ему. Он мечтал массировать ей ноги, хотя она больше не парализована. Его чувства к Рисе не изменились ни на йоту. Даже когда Коннор думал, что она предала их дело и стала на сторону разборки, в глубине души он был убеждён, что Риса делает это не по своей воле.

Потом, когда она вышла в живой эфир, разоблачила шантаж и последовательно вколотила «Граждан за прогресс» в землю, Коннор полюбил её ещё больше. А затем она исчезла, ушла в тень так же основательно, как и сам Коннор – и в этом было своеобразное утешение. Он вглядывался в ночь и знал, что она где-то там, в безопасности, потому что Риса, безусловно, слишком умна, чтобы попасться в лапы властей.

Коннора мирной гаванью не назовёшь. Ему уже известно очень многое о «Гражданах за прогресс» , плюс ещё Соня, возможно, добавит. Если учесть, что он собирается обнародовать всю эту информацию, то лучше бы Рисе держаться от него подальше. Он намеревается нырнуть в самое пекло, и она, конечно же, захочет пойти вместе с ним. А тут ещё Кам… Эхо его слов гудит в голове Коннора:

«Как человеческое существо я лучше, потому что создан с этой целью – быть лучше».

Несмотря на весь свой интеллект ручной сборки, Кам – полный идиот, если думает, что Коннором правит ревность. Ну ладно, Коннор готов признать – отчасти это правда, ревность действительно мешает ему ясно мыслить; однако он отдаёт себе отчёт, что сейчас не время для соперничества. Для Коннора важно оградить подругу не только от Кама, но и от себя самого.

Играя на полу гостиной с маленькой Дирдри, он старается взять себя в руки. Злостью делу не поможешь. Ревность только отвлечёт его от основной задачи.

Дирдри опрокидывается на спину и тычет ножками в лицо Коннора:

– Рожки-нарошки, нюхай мои ножки!

Её ступни пахнут детским питанием – наверно, наступила в пюре из батата: носочки с утятами выпачканы оранжевым.

– Классные носки! – говорит Коннор, по-прежнему дивясь тому, что перед ним тот самый ребёнок, которого он подобрал с порога дома, где обитали жирная бабища с поросячьими глазками и её жирный поросячеглазый сынуля.

– Утячьи носки! – с упоением подхватывает Дирдри. – Рыбячья рука! – Она тыкает липким пальчиком в его акулу. – Рыбячья рука! Рукачья рыбка! – Она хихикает. Её смех словно открывает в нём предохранительный клапан, через который улетучивается вся его злость. Спасибо, малышка.

– Это акула, – поясняет он.

– Акула! – повторяет Дирдри. – Акула-акула-акула! – Девочка вставляет кукольную женскую головку в отверстие на шее безголового пожарного. – А твоя мама её видела? Тебе за неё не попадёт?

Коннор вздыхает. Маленькие дети, решает он – как кошки. Просто обожают прыгать на руки именно тем, у кого аллергия. Интересно, Дирдри имеет хоть малейшее понятие, что при мысли о родителях Коннора выворачивает?

– Нет, – отвечает он девочке. – Моя мама ничего не знает про акулу.

– А когда узнает, рассердится?

– Вряд ли.

– Вряд ли, – повторяет Дирдри и нахлобучивает на куклу шину от игрушечного автомобиля. Создаётся впечатление, что на голове у куклы огромная казачья шапка.

Дирдри не знает, что в кладовке у Сони стоит сундук, а в нём лежит письмо. Вернее, сотни писем. Все они написаны беглецами; все они написаны родителям, отправившим их на разборку. Целый день сегодня с того самого мгновения, когда Коннор увидел этот сундук, он мучается вопросом: может, положить письмо собственноручно в почтовый ящик родителей, а самому спрятаться в укромном уголке и понаблюдать, как они будут его читать? Одна только мысль об этом заставляет руку Роланда сжаться в кулак. Коннор представляет, как разобьёт этим самым кулаком стекло и выхватит письмо до того, как предки прочтут его… Но он гонит этот образ прочь, принуждает пальцы разжаться, а руку вернуться прежнему занятию – играм с Дирдри.

Рука Роланда так же ловко соединяет кирпичики лего, как и собственная рука Коннора, тем самым доказывая, что способна не только на разрушение, но и на созидание.

• • •

Должно быть, способности Сони к убеждению близки к сверхчеловеческим, потому что Ханна соглашается оставить гостей под своей крышей.

– Грейс может спать в комнате Рисы – у неё там двухъярусная койка, – распоряжается Ханна. – Вы, парни, устроитесь в моей швейной мастерской. Там стоит кушетка; хотите – спите поочерёдно, хотите – подеритесь, пусть достанется победителю. Уясните только одно: мой дом – не убежище вроде тех, что у Сопротивления. Я даю вам кров только потому, что считаю это правильным. Но не вздумайте воспользоваться моей добротой.

Она велит им не подходить к окнам и прятаться, если кто-то позвонит в дверь.

– Мы знаем, как себя вести, – заверяет её Коннор. – Проходили.

– Кое-кто не проходил, – возражает Кам и кивает на Грейс. – Насколько я понял, ты втянул её во всё это.

– Я сама втянулась, – отвечает ему Грейс, не давая разгореться баталии между двумя соперниками. – И я умею прятаться не хуже других!

Уверившись, что всё под контролем, Соня покидает их.

– Мне надо кормить гремлинов в подвале, пока они не перегрызли друг друга.

Коннор знает по опыту: это опасность вполне реальная.

Двадцать минут спустя начинается гроза – льёт дождь, сверкают молнии, правда, отдалённые. Ханна заказывает на обед пиццу. Абсурд. Кусочек нормальности в их ненормальной ситуации.

Швейная мастерская находится на втором этаже вместе с прочими спальнями. В крохотной комнатёнке стоит изящная кушетка, вся в оборочках, – прямое оскорбление самой концепции мужественности.

– Я на полу! – тут же предлагает Кам и косится на Рису – обратила ли она внимание на его самопожертвование. Обратила. Девушка улыбается Коннору:

– Он тебя опередил.

– Да уж, – притворно сокрушается Коннор. – В следующий раз постараюсь действовать поживей.

Однако Каму, который так и завис в режиме соперничества, вовсе не весело.

Весь остаток дня Риса избегает заходить в каморку, когда оба парня находятся там одновременно; а поскольку Кам не упускает Коннора из виду ни на секунду, Рису они видят только во время её кратких набегов с постельным бельём и туалетными принадлежностями.

– В подвале Сони у нас целая коллекция всего, что нужно, – говорит она, передавая Коннору зубную пасту, а Каму – щётку.

– Так мы что – должны пользоваться одной щёткой? – спрашивает Кам с препротивнейшей развязной улыбкой.

Риса, смутившись, извиняется.

– Найду ещё одну.

Коннор в жизни не видал, чтобы Риса смущалась. Он бы, пожалуй, невзлюбил Кама за это ещё больше, если бы не понимал, что дело тут не в Каме, а в том, что они оба здесь в одно и то же время. Интересно, как бы Риса вела себя, не будь тут Камю Компри?

Ответ он получает после ужина, когда Кам отправляется в душ.

Грейс взялась развлекать Дирдри. Смех, доносящийся из детской, доказывает её успех на этом поприще. Коннор пытается найти более-менее удобную позицию на чёртовой кушетке. В двери появляется Риса и останавливается на пороге. Шум воды в душе дальше по коридору свидетельствует, что Кам будет занят по крайней мере ещё несколько минут.

– Можно войти? – робко спрашивает Риса.

Коннор садится на кушетке, стараясь не показывать, как он нервничает.

– Конечно.

Она усаживается на единственный в комнате стул и улыбается.

– Мне не хватало тебя, Коннор.

Вот оно, мгновение, которого он так долго ждал. Надежда, что оно придёт, помогала ему не пасть духом. Но как бы Коннору ни хотелось ответить на чувства Рисы, он знает, что не должен этого делать. Им нельзя быть вместе. Он не имеет права тащить её за собой в сражение – теперь, когда она в безопасности. Но и толкнуть её в объятья Кама он тоже не может.

Поэтому он сжимает обеими руками её ладонь, однако не слишком крепко.

– Да, мне тоже. – Он говорит это сдержанно, без того жара, который ощущает на самом деле.

Риса всматривается в него; и он надеется, что ей удастся заглянуть за его холодный фасад.

– Всё то, что я говорила в защиту разборки… ну, ты помнишь – рекламы, публичные выступления, всё такое… Ты же знаешь, что меня шантажировали. Ведь правда знаешь? Они сказали, что нападут на Кладбище, если я не буду выполнять их требования.

– Они всё равно напали на Кладбище, – горько роняет Коннор.

Теперь она встревожена.

– Коннор, ты же не думаешь…

– Нет, я не думаю, что ты предала нас, – успокаивает он её. Зайти настолько далеко в маскировке своих чувств он не способен. Чего ему действительно хочется до изнеможения – так это обнять её и не отпускать; сказать, что только мысли о ней давали ему силы продолжать борьбу. Но вместо этого он говорит:

– Многие Уцелевшие погибли в ту ночь. Их нет. И давай больше не будем об этом.

– Теперь ты скажешь, что это я виновата в том, что творит Старки.

– Нет, – возражает Коннор. – За Старки я виню себя самого.

Риса смотрит в пол. Коннор видит, как на её глаза наворачиваются слёзы, но когда девушка поднимает взгляд, выражение её лица бесстрастно. Она в очередной раз надела броню на свою беззащитность.

– Ну, в общем, я рада, что ты жив, – говорит она, забирая у него руку. – Рада, что ты в безопасности.

– В относительной безопасности, – возражает Коннор, – принимая во внимание, что за мной охотятся пираты, «Граждане за прогресс» и Инспекция по делам молодёжи.

Риса вздыхает.

– Кажется, мы никогда не найдём мирного угла…

– Ты уже нашла. – Коннор торопится высказаться, пока у него есть на это силы. – Будь добра, оставайся в этом мирном углу.

Она смотрит на него с подозрением:

– Это ещё что значит?

– Это значит, что ты уже привыкла к спокойной жизни с Ханной и Диди. Зачем от неё отказываться?

– Привыкла?! Да я здесь всего две недели! За это время вряд ли к чему-нибудь привыкнешь. А теперь, когда ты здесь…

Коннор никогда не считал себя хорошим актёром, но сейчас он призывает на помощь все свои таланты в этой области и изображает жуткое раздражение.

– Теперь, когда я здесь, то что?! Собираешься отправиться со мной на битву против системы? С чего ты взяла, что я на это соглашусь? !

Риса теряет дар речи – на что он и рассчитывал. Нанеся этот первый эмоциональный удар, Коннор тут же обрушивает на неё следующий:

– Сейчас всё по-другому, Риса. И то, что было между нами на Кладбище…

– На Кладбище между нами ничего не было, – обрывает Риса, уберегая его от боли очередной лжи и заменяя её другой болью, ещё мучительнее. – Там я тебе только мешала. – Она встаёт как раз в тот момент, когда в дверях нарисовывается Кам. – Больше мы не станем перебегать друг другу дорогу.

Нижнюю половину туловища Кам обернул купальным полотенцем, зато верхняя выставлена на всеобщее обозрение. Великолепные кубики на животе и рельефные грудные мышцы. Ну да, думает Коннор, ты явился сюда в таком виде не просто так. Знаешь же, что Риса здесь.

– Я что-то пропустил?

Риса без смущения кладёт ладонь на грудь Кама, проводит пальцами по тонким линиям, где встречаются разноцветные тона.

– Они были правы, Кам, – мягко произносит она. – Твои швы прекрасно зажили. Никаких рубцов. – Она улыбается, легонько целует его в щёку и быстрым шагом выходит из комнатушки.

Коннор надеется, что Риса выказывает внезапный интерес к Каму специально в пику ему, Коннору, но он не уверен. Чтобы не думать об этом, он смотрит на свою приживлённую руку – пусть она отвлечёт на себя его внимание. Он сознательно удерживает пальцы, чтобы те не сжались в кулак. Обычно люди носят свои эмоции на лице; Коннор же носит их на костяшках пальцев, стискивая ладонь как в угрожающем, так и в защитном жесте. Сейчас он фокусируется на акуле: на её неестественно яростных глазах, огромных зубах, мускулистом изогнутом теле. Такая отвратительная и то же время такая грациозная тварь. Он ненавидит свою акулу. Он просто обожает ненавидеть её!

Кам закрывает дверь и, одеваясь, бесстыдно обнажается полностью. Да пошёл он! Плевать. Кам весь цветёт улыбками, как будто ему известно что-то такое, чего не знает Коннор.

– По поведению Рисы, – изрекает Кам, – сразу становится ясно, в чью сторону ветер дует.

– Этот ветер тебе песка в зенки насыплет, если не поостережёшься, – рычит Коннор.

– Это угроза?

– Знаешь что? Да ты и наполовину не такой умный, каким себя считаешь.

Высказавшись, Коннор уходит в ванную. Может, хотя бы холодный душ охладит жар в его голове.

63. Грейс

Забавы с Дирдри доставляют Грейс удовольствие, но самое главное – способствуют упорядочению мыслей.

Могучие силы действуют в этом доме, и эти силы на волоске от того, чтобы разнести друг друга в клочья. Кам с Коннором до сих пор шли к общей цели, несмотря на соперничество. И хотя Грейс здесь только сбоку припёка, она видит и понимает то, чего не видят и не понимают другие.

Например, вот так она видит Коннора:

Он любит Рису и намеренно отталкивает её, чтобы спасти. Из этого ничего не выдет. Риса, оскорблённая его холодностью, толкнёт обратно и устремится в бой против разборки с ещё большим безрассудством, чем раньше. Попытки Коннора спасти любимую могут, по сути, привести к её гибели.

Риса:

Она, пожалуй, осталась бы здесь, если бы не появление Коннора, но теперь вопрос отпадает сам собой. Коннор слеп, он никогда этого не поймёт. Он убеждён, что хорошо знает Рису, но он ошибается.

Кам:

Вот от кого не знаешь, чего ждать. Он как сорвавшаяся с креплений пушка: куда понесёт – неизвестно никому. Кам станет жадно упиваться всеми крохами внимания, которое Риса ему окажет – как искреннего, так и напускного. В конце концов, сколько бы она ему ни дала, всё будет мало. Он будет чувствовать себя так, будто его предали и использовали; и даже если Риса выберет его, а не Коннора, Кам этому не поверит. Недоверие породит ярость, которая станет разрастаться, словно опухоль, пока не разорвёт его, и Боже помоги каждому, кто окажется в зоне поражения.

Грейс играет с безобидной Дирдри, но слышит каждое слово и видит каждый ход, совершаемый другими игроками, зная: что бы она ни сказала, ничто не изменит рокового для всех исхода этой игры.

• • •

Позже, ночью, Грейс лежит без сна, уставившись глазами в потолок. Тени деревьев зловеще мечутся по нему с каждым проносящимся мимо светом фар.

Риса поднимается и крадучись идёт к двери.

– Не ходи, – просит Грейс. – Пожалуйста, не ходи.

– Но я только в туалет.

– Нет, не только.

Риса колеблется, но потом упрямо говорит:

– Я должна. – Пауза. – И вообще это не твоё дело.

А вот в этом она ошибается.

Риса уходит. Грейс закрывает глаза и слышит, как скрипит, открываясь, дверь в комнату парней. Грейс знает, что сейчас там произойдёт.

Риса присядет на кровать Коннора, мягко разбудит его – если он ещё не проснулся сам. Кам на полу бодрствует, но будет притворяться, что спит. И всё услышит.

Риса шепнёт Коннору что-нибудь типа: «Нам надо поговорить», а Коннор попробует потянуть время. «Поговорим утром», – скажет он. Но Риса прикоснётся к его лицу, и он взглянет на неё. Они не увидят глаз друг друга, кроме крошечной точки света от уличного фонаря, отражающегося в их зрачках. Этого будет достаточно. Даже во мраке Риса увидит, как упадёт с лица Коннора маска отчуждения. Никто из них не скажет больше ни слова, потому что их души связаны напрямую, им не нужны слова. Оба выйдут за дверь и прикроют её – но не до конца, чтобы не шуметь.

Коннор поцелует Рису, и она ответит на поцелуй с удвоенной страстью. В этот миг, когда они будут думать, что в мире существуют только они двое, все сомнения в их взаимных чувствах исчезнут. Один поцелуй – и Риса уйдёт и, удовлетворённая, проспит остаток ночи сном младенца.

Но они не одни. Кам всё знает. И начнёт строить планы. Грейс не может даже представить себе, что это за планы, но одно она знает точно: от них никому не поздоровится. Даже самому Камю Компри.

Как ни кинь, всюду клин, размышляет Грейс. И в этот момент в игру бесцеремонно вмешивается посторонняя сила.

Всё начинается с исчезновения тени. На тёмном потолке больше не отражаются изломанные ветви деревьев, хотя снаружи доносится низкий рокот автомобильного двигателя. Стоп, на улице два автомобиля, и оба с выключенными фарами. С чего бы? В такое время суток – и без света?

Грейс выглядывает в окно и видит тёмный фургон и такой же тёмный седан, стоящие у поребрика с включёнными двигателями. Задние двери фургона открыты, и оттуда выскакивают вооружённые люди – целый отряд. Безмолвно, как тени, они пересекают лужайку в направлении дома.

Сердце Грейс включается на самую высокую передачу. Уши и щёки пылают от прилива адреналина. Их обнаружили!

Она слышит тихие голоса и навостряет уши, надеясь услышать что-нибудь, что даст ей преимущество.

– Вы трое – на задний двор, – шёпотом приказывает командир. – И ждите сигнала.

Один шепчет в ответ:

– Он здесь. Я его, можно сказать, по запаху чую.

Вот так Грейс узнаёт всё, что ей необходимо знать.

Она вылетает из спальни и видит Рису с Коннором, слившихся в поцелуе – всё по её сценарию.

– Грейс! – вскрикивает Риса. – Что ты…

Но не успевает она закончить фразу, как раздаётся грохот – кто-то одновременно выламывает и заднюю, и переднюю дверь. Грейс заталкивает обоих влюблённых в комнату и закрывает за собой дверь. Кам вскакивает на ноги – сна ни в одном глазу – опять же, как предвидела Грейс. Она берёт контроль над ситуацией в свои руки, зная, что времени у них почти не осталось. Шансов на спасение – пятьдесят на пятьдесят, так что потребуется солидная доля везения.

– Риса! – шепчет она, – быстро под кровать. Коннор – лицом в подушку! Да живей! – Теперь она поворачивается к Каму. – А ты стой, где стоишь.

Кам в изумлении таращит на неё глаза:

– Совсем ополоумела? Они всё равно знают, что мы здесь!

С лестницы доносится топот ног. Ещё несколько секунд, и…

– Нет, – говорит Каму Грейс, протискиваясь к Рисе под кушетку. – Они знают, что ты здесь.

64. Кам

Двое мужчин в чёрном, вооружённые бесшумными Магнумами с транк-пулями, врываются в каморку. Один направляет ствол на Кама, и тот неосознанно вскидывает руки вверх. Юноша в ярости – их поймали, да ещё с такой лёгкостью! Но сопротивляться бесполезно – его сразу же транкируют.

А вот второй атакующий, ни секунды не колеблясь, транкирует парня, лежащего на кушетке. Коннор дёргается и обмякает.

– Вас оказалось не так-то просто найти, мистер Ком-при, – говорит тот, чей ствол упирается Каму в грудь. Услышав это, Кам едва не разражается хохотом:

– Меня? Вы хотя бы имеете понятие, кого только что транкировали?

– Нам наплевать на всяких притонщиков, с которыми вы якшаетесь, – отрезает тот. – Мы пришли за вами.

Кам смотрит на него в немом изумлении… и внезапно осознаёт, какую ужасную и прекрасную власть ему только что дали в руки. Власть подарить жизнь и власть забрать её. Юноша мгновенно соображает, что даже сейчас, когда он пленник, он может совершить нечто такое, что сделает его героем. Вопрос только какого рода героем и в чьих глазах?

65. Роберта

Она не входит в дом до тех пор, пока не получает отмашку от командира, что всё чисто. Внутри нападающие сохраняют полную боевую готовность, хотя добыча уже в их руках. Пронзительные крики маленького ребёнка разрывают воздух, словно сирена пожарной машины.

– Мы транкировали мать, – докладывает командир, – но боимся стрелять в ребёнка – доза может оказаться смертельной.

– Правильное решение, – одобряет Роберта. – Сегодня ночью мы и элемент внезапности сохранили, и своей гуманности не утратили. – Однако детские вопли раздражают. – Закройте двери. Уверена – ребёнок скоро выбьется из сил и уснёт.

Роберта следует за командиром на второй этаж. Там, в тёмной спаленке, два бойца из особого отряда «Граждан за прогресс» впечатали Кама носом в стенку и, завернув ему руки за спину, надевают наручники. Роберта щёлкает выключателем. Комнату заливает свет.

– И почему такие вещи вечно должны делаться в темноте?

Как только наручники защёлкнуты, Роберта приближается к пленнику.

– Поверните его ко мне лицом.

Кама поворачивают к ней. Роберта окидывает его взглядом. Он молчит.

– Неплохо выглядишь, несмотря на обстоятельства.

– Жизнь беглеца мне, должно быть, на пользу, – яростно шипит он, глядя ей в глаза.

– Ну, это как посмотреть.

– Как вы меня нашли?

Она треплет его по волосам, зная, что он терпеть этого не может, но бессилен помешать из-за наручников.

– Ты исчез с наших радаров ещё до того, как я поняла, что ты сбежал. Я даже думала, что ты покинул страну, но ты оказался умнее, чем кто-либо мог ожидать. Мне даже в голову бы не пришло, что ты укроешься у Людей Удачи, и уж тем более, что они дадут тебе приют. Но этот народ непредсказуем, ты не находишь? В конце концов, отпечаток твоего большого пальца – или, вернее, отпечаток большого пальца Уила Таши’ни – вынырнул на свет, когда карточка некоего Биис-Неба Хабиити была отсканирована в iMotel.

Кам досадливо кривится, по-видимому, вспомнив точное время и место, когда он коснулся этой карточки, тем самым оставив след.

Роберта укоризненно цокает языком.

– Кам, Кам… iMotel? Ты был создан для Фермонтов и Ритц-Карлтонов!

– Вот оказывается, для чего меня создали?

– И для этого тоже. – Роберта смотрит на молодого человека, лежащего на кровати без сознания. – Полагаю, я имею удовольствие познакомиться с мистером Хабиити?

Пауза. А потом Кам говорит:

– Угу. Это он.

Роберта присаживается на край кушетки, даже не озаботившись заглянуть транкированному в лицо.

– Должно быть, он был в своей резервации звездой, раз его дали тебе в сопровождающие, – говорит Роберта, желая позлить Кама. – Если бы ты там остался, нам бы понадобилось гораздо больше времени, чтобы тебя найти. Почему же ты не остался?

Кам пожимает плечами и, наконец, на его лице появляется знаменитая высокомерная ухмылка.

– Филеас Фогг, – молвит он. – Мне хотелось посмотреть мир.

– М-да, до восьмидесяти дней ты не дотянул, но, надеюсь, тебе и так хватило. – Роберта поворачивается к командиру отряда. – Пора завершать операцию.

– Других тоже заберём?

– Не валяйте дурака, – осаждает его Роберта. – Мы получили то, за чем пришли. Ни к чему осложнять дело похищением посторонних.

– А забрать меня – это не похищение? – негодует Кам.

– Нет. – Роберта с удовольствием хватает наживку. – Согласно закону, твоё задержание рассматривается как возвращение владельцу украденной собственности. Вообще-то, я могла бы заявить в суд на всех обитателей этого дома, но не стану. Я не мстительна.

Они выводят Кама наружу и тащат к седану, правда, аккуратно, как приказывала Роберта. Ребёнок наверху продолжает надрываться, но теперь, когда они кое-как прикрыли за собой разбитую дверь, вопли слышны уже не так явственно. Беспокоиться не о чем: мать или кто-нибудь из домочадцев скоро очнутся и позаботятся о безутешном малыше. Не утром, так несколькими часами позже.

Они отъезжают. Кам расположился на заднем сиденье рядом с Робертой; наручники с него пока не сняли, хотя он и ведёт себя смирно. На лице у него всё та же победоносная ухмылка. Признаться, она раздражает Роберту.

– Полагаю, сенатор с генералом подняли шум, когда я удрал?

– Напротив, – жизнерадостно сообщает Роберта. – Они так и не узнали, что ты где-то скрывался. Я сказала им, что мы отправляемся на Гавайи на несколько недель, а потом ты явишься в их распоряжение. Сказала, что ты хотел бы провести некоторое время в клинике, чтобы духовно и физически подготовиться к своей миссии. И, само собой, туда мы сейчас и направимся. Там ты подвергнешься небольшой кортикальной перенастройке.

– Кортикальной перенастройке?.. – переспрашивает он.

– А чего ты ожидал? После сборки ты проявил значительную склонность к неправильному мышлению. Но сейчас я счастлива сообщить тебе, что нашла эффективный способ, как добраться до неполадок в твоём великолепном мозгу и… выправить их.

Вот теперь, видя, как с лица Кама сползает ухмылка, Роберта может с наслаждением праздновать победу.

66. Коннор

Коннор открывает глаза. Он в той же комнате и в той же постели, в которой его транкировали. Этого не может быть. Ведь за ними же приходили! «Нет, стоп, – думает он. – Грейс верно догадалась. Приходили за Камом».

– С возвращением из Транкистана!

Коннор поворачивает голову и видит на стуле около кушетки Соню. Он пытается приподняться на локте, но всё вокруг плывёт, локоть соскальзывает, и голова падает обратно на подушку. В мозгах словно колокол гудит.

– Полегче, торопыга. Я-то думала, тебя столько раз транкировали – ты бы уже должен знать, что нельзя вот так вскакивать.

Он собирается спросить про Рису, но в этот момент девушка появляется на пороге.

– Он проснулся?

– Почти. – Соня опирается на трость и встаёт, уступая место Рисе. – Скоро полдень. Пойду открою лавку, не то, гляди, толпа покупателей двери снесёт. – Но прежде чем покинуть комнату, она успокаивающе похлопывает Коннора по колену. – Позже поговорим. Расскажу вам всё о моём муже. Или, по меньшей мере, то, что ещё сохранилось в моём маразматическом мозгу.

Коннор улыбается.

– Уверен, вы помните абсолютно всё вплоть до каменного века.

– Вечно строишь из себя умника.

Соня уходит, а Риса опускается на стул и берёт Коннора за руку. Он сжимает её пальцы, но, в отличие от вчерашнего, делает это крепко, с жаром.

– Я рада, что ты как следует выспался. Тебе нужен был отдых.

– Во время транк-сна не отдыхаешь. Тебя просто нет. – Коннор прокашливается. – Так что вообще произошло?

Риса рассказывает, как их с Грейс никто даже не искал под кроватью и как Кама сгребли за шкирку и уволокли. Коннор поражается их везению. А может, тут и поражаться особо нечему? Если у этого отряда было задание схватить Кама, с какой стати им морочить себе голову его попутчиками? Раз-два, и дело в шляпе. Нападавшие даже не догадались, что могли получить добычу побогаче. За одним деревом не увидели леса.

– Кам мог бы сдать нас, но он этого не сделал, – говорит Риса. – Пожертвовал собой ради нас.

– Они всё равно забрали бы его, – возражает Коннор. – Так что никакой жертвой тут и не пахнет.

– И всё же отдай ему должное: сдав нас, он мог бы выторговать себе серьёзные поблажки. – Риса на миг задумывается, и её пальцы, стискивающие ладонь Коннора, слегка разжимаются. – Он не такое чудовище, как ты думаешь.

Она ждёт ответа, но Коннор пока ещё слишком устал и раздражён после транка, чтобы согласиться с ней. Хотя, пожалуй, можно и согласиться: Кам ведь выдал им всю информацию о «Гражданах за прогресс» . Но с другой стороны, его мотивы настолько неоднозначны, что иначе как «весьма туманными» их не назовёшь.

– Кам спас нас, Коннор. Ну хоть это-то признай!

Он делает движение головой, которое, если взглянуть на него под неким особым углом, могло бы сойти за неохотный кивок.

– Как думаешь, что они с ним сделают?

– Он их золотой мальчик, – отвечает Риса. – Окисел удалят, подполируют, и он снова засияет. – Она улыбается, уносясь мыслями к Каму. – Само собой, он сразу бы возразил, что золото, мол, не окисляется.

Какая-то эта улыбка чересчур тёплая! Коннор знает, что играет с огнём, но всё же решает высказаться:

– Если бы я не был уверен в обратном, то подумал бы, что ты его любишь.

Риса хладнокровно выдерживает его взгляд.

– Тебе действительно хочется говорить об этом? – спрашивает она.

– Не хочется, – признаётся Коннор.

Однако Риса всё-таки поясняет:

– Я люблю то, что он сделал для нас. Я люблю, что сердце у него чище, чем все думают. Я люблю, что он намного более невинен, чем испорчен, и даже не догадывается об этом.

– И ещё ты любишь, что он от тебя без ума.

Риса улыбается:

– Ну, это само собой, – и взбивает волосы, словно модель, рекламирующая шампунь.

Движение настолько для неё не характерно, что оба хохочут.

Коннор садится на постели. Головокружение прекратилось.

– Я рад, что ты выбрала меня до того, как за ним пришли.

– Я ничего не выбирала, – говорит Риса с едва заметным раздражением.

– Ну ладно, я просто рад, – покладисто говорит Коннор. – На том и остановимся.

Он касается её щеки рукой Роланда. Акула всего в каком-то дюйме от лица Рисы, но Коннор наконец-то осознаёт, что чудище никогда не подберётся к любимой настолько близко, чтобы укусить.

• • •

Соня, задержавшаяся в доме Ханны, решает, что ещё чего-то требовать от хозяйки, получившей транк-пулю из-за своих гостей, будет наглостью. После случившегося ночью у неё не хватает духа просить Ханну о дальнейшем одолжении.

– Мне очень, очень жаль, – со слезами на глазах говорит Ханна, – но я прежде всего должна думать о Дирдри.

Держа малышку на руках, она желает своим гостям всего самого хорошего. У Коннора в горле ком при мысли о принесённом аистом ребёнке, которого он спас и которого больше никогда не увидит.

Соня отвозит его, Рису и Грейс обратно к себе на всё том же «субурбане» с затенёнными стёклами. Магазин она сегодня открывать не будет. Все четверо рассаживаются в кладовке – и разговор заходит о вещах настолько весомых, что удивительно, как под ними не проваливается пол. Коннор настаивает на присутствии Грейс; несмотря на то, что та нетерпеливо трясёт коленом и, похоже, совсем не заинтересована в беседе, он знает: внешний вид Грейс ой как обманчив.

– Один надёжный источник, работающий на «Граждан за прогресс», рассказал мне интересную историю, – начинает Коннор. Он не имеет понятия, пережил ли Трейс Нейхаузер авиакатастрофу, но почти уверен, что нет: Трейс никогда бы не допустил побоищ, которые устраивает Старки во имя свободы. Хорошо, что лётчик успел передать Коннору важные сведения до того, как Старки обманул его и заставил угнать самолёт. – Мой источник рассказал, что одно только имя Дженсона Рейншильда наводит ужас на заправил «Граждан за прогресс».

Соня издаёт удовлетворённый и одновременно зловещий смешок.

– Приятно слышать. Надеюсь, его призрак будет являться им по ночам до скончания веков.

– Так, значит, это правда… – Коннор подбирает слова поделикатней, но понимает, что его усилия бесплодны,– … правда, что они… убрали его?

– Да им ничего, в общем-то, и делать не пришлось, – отзывается Соня. – Потому что когда ты вырываешь человека с корнем, от него мало что остаётся. Дженсон сломался. Он сам желал умереть, как умерли его мечты, и я ничего не могла с этим поделать.

Риса, слышащая всю историю впервые, спрашивает:

– Кто такой Дженсон Рейншильд?

– Мой муж, дорогая. – Затем Соня испускает скорбный вздох. – И мой сообщник в преступлении.

Это привлекает внимание Грейс, хотя она по-прежнему не произносит ни слова.

– «Граждане за прогресс» стёрли его из своей истории, – говорит Коннор.

– «Своей» истории? Они стёрли его из истории человечества! Тебе известно, что мы с ним получили Нобелевскую премию? !

Риса смотрит на неё во все глаза, приоткрыв рот, и при виде её реакции Соня смеётся:

– В области биологии, дорогая. Антиквариат в те времена был просто моим хобби.

– Это случилось до Хартландской войны? – спрашивает Риса.

Соня кивает.

– Есть у войн такое свойство – возносить некоторых людей на высоту. И наоборот – низвергать в пропасть. И не только людей, но и вещи.

Коннор пододвигает свой стул вперёд, скрежеща ножками по полу.

– Мы с Львом прочёсывали Сеть в поисках имени Рейншильда. Но его нигде не было. Вообще ни одного упоминания. И только в одной-единственной статье оно было написано неправильно – вот так мы его и отыскали. – Помолчав, Коннор добавляет: – Там была ваша фотография. Поэтому мы догадались, что вы в этом как-то замешаны.

Соня отворачивается.

– Стерев нас из истории, они нанесли нам самое страшное оскорбление. С другой стороны, это облегчило мне задачу, когда мне понадобилось скрыться от них. И не только от них – вообще от всех.

– Мы знаем, что это вы основали «Граждан за прогресс», – говорит Коннор, отчего у Рисы снова отваливается челюсть.

– Не мы. Дженсон. Я к тому времени удалилась от дел. Вовремя увидела кровавые словеса на стене. А он был идеалист. Прекраснейшая из его черт и самый ужасный недостаток.

Глаза Сони увлажняются, и она указывает на коробку с салфетками, стоящую на столе. Грейс протягивает ей салфетку. Соня вытирает глаза – только один раз; в течение всего последующего разговора они остаются сухими.

Коннор задаёт следующий вопрос:

– Мы знаем, что «Граждане за прогресс» замышлялись как организация, призванная не допустить злоупотреблений биотехнологиями. Что пошло не так?

– Мы выпустили джинна из бутылки, – горько говорит Соня, – а такой джинн не подчиняется уже никому.

Снизу доносятся раздражённые голоса – в подвале ссорятся спрятанные там беглецы. Соня стучит палкой по крышке люка три раза, и голоса умолкают. Тайны внизу. Тайны наверху. Когда Соня начинает свой рассказ, Коннор невольно наклоняется вперёд.

– Мы с Дженсоном стали пионерами в области нейропрививочной технологии, которая позволяет использовать для трансплантации все части донорского организма. Любой орган, любую конечность, каждую мозговую клеточку. Мы хотели спасать жизни. Мы хотели, чтобы мир стал лучше. Но дорога в ад вымощена добрыми намерениями.

– Соглашение о разборке? – следующий вопрос Коннора.

Соня кивает.

– Ни о чём подобном ни у кого не мелькало даже мысли, когда мы совершенствовали свои технологии. Но полыхала Хартландская война; школьная система по всей стране давала сбои – собственно, она совсем развалилась, и улицы заполонили толпы диких подростков. Люди были напуганы, люди впали в отчаяние. – Взгляд Сони всё больше устремляется куда-то вдаль по мере того, как она углубляется в воспоминания. – Соглашение о разборке превратило нашу технологию, предназначенную для спасения жизней, в оружие против детей, с которыми никто не хотел возиться. Правление «Граждан за прогресс» пошло на поводу у воюющих сторон и выгнало Дженсона. Потому что у них не только доллары в глазах заплясали: они увидели необозримые возможности – рождение целой индустрии.

Коннор делает глубокий дрожащий вдох. Вот, значит, как было положено начало разборке.

– Всё произошло быстро, – продолжает Соня, – как говорится, под шумок. Инспекция по делам молодёжи была учреждена без криков и особых протестов со стороны общества. Все радовались: Хартландская война закончилась, наводящих ужас пацанов и девок убрали с глаз долой и из сердца вон. Никому не хотелось задуматься, к чему всё это приведёт. Ведь теперь появился солидный запас органов для всех. И даже если ты не нуждался ни в руках помоложе, ни в глазах поярче, то повсеместная реклама сделала своё дело – и ты их захотел. «Стань новым человеком!» – кричали рекламные щиты. «Добавь себе ещё пятьдесят лет жизни»! – и так далее. – Соня сокрушённо качает головой. – Они породили желание; желание превратилось в необходимость – так разборка стала неотъемлемой частью бытия.

Никто не говорит ни слова. Они как будто выдерживают минуту молчания по всем тем детям, что были перемолоты машиной разборки. Индустрией, как назвала её Соня. Мельницей, работающей на человеческом мясе и выходящей за рамки всяческой морали, но при этом регулируемой законами с полного согласия общества.

И тут Коннора осеняет:

– На этом история не кончается, правда, Соня? Должно быть что-то ещё. Иначе с чего бы это «Гражданам за прогресс» так бояться человека, которому они нанесли поражение? Почему имя Дженсона Рейншильда до сих пор заставляет их гадить в штаны?

Теперь Соня улыбается.

– А какое, по-твоему, слово сковывает страхом сердце любой индустрии?

И когда никто не отвечает, она шепчет, словно тёмную мантру:

– Моральное старение.

• • •

В антикварной лавке, в неприметном углу, куда покупатели особенно не заглядывают, высится штабель пыльных старых компьютеров, готовый в любой момент уступить земному тяготению, но каким-то чудом удерживающийся от обвала. В этот-то угол и ведёт Соня своих собеседников.

– Держу их здесь, потому что время от времени наведывается какой-нибудь любитель старых компьютеров – правда, не очень часто. Да и платят они не бог весть что.

– Так а мы-то здесь зачем? – спрашивает Коннор.

Соня легонько стукает тросточкой по его плечу.

– Для наглядности. Техника стареет не так красиво, как, скажем, стильная мебель. – Она садится на упомянутую красиво устаревшую мебель – кресло с гнутыми ножками и алой бархатной обивкой. Наверно, оно стоит больше, чем вся эта куча древних компьютеров.

– Когда было принято Соглашение о разборке, я сдалась. Я ненавидела себя за невольное участие в процессе, приведшем к Соглашению. А вот Дженсон… он боролся до самого своего смертного часа. Он понял, что теперь, когда людей стали расчленять на части, единственный способ остановить разборку – это дать публике более дешёвые органы, которые не нужно было бы забирать у живых людей. Убери необходимость в заготовке донорских органов – и к людям вернётся совесть. Разборка прекратится.

– Арапачи используют для трансплантации органы своих хранителей-животных, – указывает Коннор. – Так они обходятся без разборки.

– Есть решение получше, – говорит Соня. – Что если бы ты мог искусственно выращивать и постоянно пополнять запас клеток, закладывать их в устройство наподобие, скажем, компьютерного принтера, и – пожалуйста, вот тебе на выходе нужный орган?

Все переглядываются. Коннор не совсем уверен, как ему понимать реплику Сони: это риторический вопрос, шутка, или она вообще рехнулась на старости лет?

– Это как?.. Вроде электронного наращивателя ногтей, что ли? – предполагает Риса.

– Вариация на ту же тему, – подтверждает Соня. – Похожая технология, сделавшая, однако, колоссальный шаг вперёд.

– Э-э… – тянет Коннор, – не думаю, что картинка с печенью будет кому-то особенно в помощь…

В глазах Сони загорается странный огонёк. В ней пробуждается учёный, которым она когда-то была.

– А если это не просто картинка? Что если ты сможешь «выписывать» живую ткань – слой за слоем, один поверх другого, всё толще и толще? Что если бы ты смог решить проблему кровотока, запрограммировав каверны в выполняемой секвенции и выстилая эти каверны полупроницаемой мембраной, которая затем вызреет в кровеносные сосуды?

Произнося эти слова, Соня переводит взгляд с одного своего собеседника на другого. Страсть, пылающая в её глазах, завораживает. Она больше не старуха. Она исследователь, и огонь, который она скрывала в себе все эти годы, рвётся наружу.

– Представь себе, что ты изобрёл принтер, который может создавать живые человеческие органы. – Соня встаёт с кресла. Она небольшого роста, но Коннор готов поклясться, что женщина сейчас возвышается над ними, словно башня. – И представь себе, что ты продал патент самой большой в стране корпорации, занимающейся выпуском медицинской техники. И что они взяли… и всю твою работу… похерили. А чертежи сожгли. И все имеющиеся принтеры разбили вдребезги. И сделали всё, что в их силах, чтобы никто никогда не узнал о самом существовании такой технологии!

Соня дрожит всем телом – не от слабости, а от гнева.

– Что если они похоронили с концами эту альтернативу разборке, потому что слишком много людей вложили слишком большие деньги в то, чтобы всё… оставалось… по-прежнему!

Падает пронзительная морозная тишина. И в этой тишине раздаётся скромный, непритязательный голос.

– И что если, – говорит Грейс, – один такой орган-принтер всё ещё существует, спрятанный в углу антикварной лавки?

Ярость на лице Сони сменяется доброй лукавой улыбкой:

– И что если так оно и есть?

Эпилог: Вдова Рейншильд

За много лет до рождения Коннора, Рисы и Льва, Соня, дрожа на стылом февральском ветру, идёт от своего автомобиля к складскому помещению – одному из многих в этом обширном комплексе. В руках у неё тяжёлая картонная коробка.

После похорон мужа прошла всего неделя, но Соня не из тех, кто склонен долго упиваться жалостью к себе.

Она наняла самое обширное помещение из имеющихся в складском комплексе. Здесь достаточно места для всей её мебели, предметов старины, безделушек и прочих вещей, которые они с покойным мужем коллекционировали много лет. По правде говоря, это в основном её коллекция. Дженсона материальные блага не волновали; всё, что ему было нужно – удобное кресло да место в истории. Ну что ж… В первом он умер, второе у него украли.

Замок на двери покрыт инеем. Всего неделя, как грузчики сложили её вещи внутри, а такое впечатление, что случилось это давным-давно. Соня пытается вставить ключ в скважину, но мешают слишком толстые перчатки. В конце концов она стягивает их; пальцы тут же застывают, но она поворачивает ключ в замке и тянет за ручку.

Здесь все её пожитки. Дом Рейншильдов пуст – но ему недолго оставаться таковым. Соня продала его, и скоро в нём поселится дружная семья – так, по крайней мере, уверил её риелтор. Соня назначила цену намного ниже рыночной, лишь бы продать поскорее.

Все деньги, что были уплачены Дженсону за патент на орган-принтер, Соня отдала друзьям Остина. Они сказали, что учреждают тайную организацию по борьбе с разборкой. Сопротивление или как-то так. Ну что ж, даже если им удастся спасти от ножа одного-единственного кандидата на разборку – дело того стоило.

Соня с кряхтеньем поднимает дверь, и створка уезжает наверх. Вот они, внешние атрибуты её жизни, аккуратно составленные так, чтобы всё поместилось. Как странно, когда весь твой мир втиснут в такое компактное пространство. Словно нейтронная звезда, где вместо звезды – целая жизнь.

При этом зрелище Соню на миг окутывает чувство безысходности, но оно тает так же быстро, как порхающие снаружи снежинки. Из случившегося с мужем Соня извлекла по крайней мере один полезный урок: нельзя, чтобы твоё прошлое убило твоё будущее. Будущее – это всё, что осталось у Сони после того, как её прошлое было стёрто без следа. Ей даже пришлось купить себе поддельные паспорт и водительские права, потому что настоящие больше недействительны. Однако она сохранила своё первое имя. Пусть от её истинной личности останется хоть что-то, вопреки желаниям тех, кто с радостью отправил бы её в безграничное безымянное Ничто.

Соня уезжает. Ей всё равно, куда. Но ведь покупая авиабилет, надо знать место назначения. Поэтому ещё до того, как пришли грузчики, чтобы вынести вещи из дома, Соня пошла в кабинет Дженсона. Подойдя к стоящему там глобусу, она крутнула его, закрыла глаза и ткнула пальцем наугад. Палец угодил в Средиземное море, в остров Крит. Значит, туда она и отправится. Соня не знает греческого, но она научится; и на долгое время остров станет альфой и омегой её жизни.

Она осматривает забитый вещами склад в поисках надёжного места для тяжёлой коробки, которую принесла с собой. Содержимое коробки слишком хрупко и ценно, чтобы доверить её грузчикам. Вот почему она доставила её сюда сама. Дженсон обрадовался бы её поступку. Соня чувствует, как он улыбается ей, словно в ту чудесную ночь безудержных грёз, когда они обедали в самом дорогом ресторане, пили шампанское и воображали, что выходят из темноты на свет.

Соня достаточно мудра, чтобы понимать: всю жизнь она то выходила на свет, то вновь ныряла в тень. Теперь наступил период кромешного мрака; но она не позволит ему поглотить её, как он поглотил Дженсона. Пройдёт время, и она, быть может, опять выйдет на свет, чтобы с вновь обретёнными мужеством и решимостью противостоять тьме. Она поднимется и постарается что-нибудь сделать с той дорогой в ад, которую вымостили их добрые намерения – или, вернее сказать, с дорогой, которую другие люди вымостили вместо них. Но это случится не завтра. Сейчас ей, усталой и разбитой, надо просто бежать отсюда.

Наконец Соня находит подходящее место и бережно ставит драгоценный груз, удостоверившись, что ему ничто не грозит. Затем оглядывается по сторонам.

– Сколько же тут всякого барахла, – говорит она вслух. Хватит на целый магазин. А что – если она когда-нибудь вернётся в Соединённые Штаты, то, пожалуй, откроет антикварную лавку.

Удовлетворённая, Соня идёт к выходу, опускает дверь и поворачивает ключ в замке. Вся её прежняя жизнь будет заперта здесь на десять, а может, и двадцать лет.

Отъезжая, она с удивлением обнаруживает, что улыбается – улыбается вопреки всему. Да, та самая организация, которую основал Дженсон, повернулась против них, разрушила их жизнь и попыталась загасить последнюю искру надежды.

Но это им не удалось.

Надежду нельзя ни разбить, ни сломать. Её можно загнать в подполье, даже заставить молчать, но её нельзя убить. Чертежей орган-принтера больше нет. Больших прототипов тоже. Все они разбиты, сожжены и похоронены в безвестной могиле, где покоятся не нашедшие применения технологии.

Но никто не знает, что остался ещё один прототип, поменьше – тот самый, что вернул Остину его потерянные пальцы. Дженсон хранил принтер в картонной коробке у себя в кабинете.

Соня выруливает на шоссе, ведущее к аэропорту, включает радио, находит станцию, передающую классический рок – музыку её детства – и подпевает, не обращая внимания на сотрясающий машину злой ветер.

Сомнений нет – мечта Дженсона мертва. Но когда придёт час и подует ветер перемен, даже мёртвые мечты могут воскреснуть.

1

Не путать с гистологией – там совсем про другое, хоть, в общем-то, вроде бы и имеющее некоторое отношение к теме цикла. (Здесь и дальше прим. перев.)

2

Это слово написано у автора по-русски.

3

Скороход, или Дорожный бегун, – персонаж американских мультиков Loonie Tunes и др.

4

Habeas corpus ((лат.) буквально «ты должен иметь тело», содержательно – «представь арестованного лично в суд») – понятие английского и американского права, согласно которому любой задержанный человек может потребовать доставить себя лично в суд вместе с вместе с доказательствами законности задержания.

5

От слова «кортекс» (кора по-латыни) – кора головного мозга, отвечающая за развитие множества функций. В чрезмерно политкорректном обществе, само собой, нельзя называть человека слабоумным. Вот и изобрели выражение «низкокортикальный» (вернее, Шустерман изобрёл).

6

День Колумба – праздник в честь годовщины прибытия Колумба в Америку, которое произошло 12 октября 1492 года по юлианскому календарю (21 октября 1492 года по григорианскому) .

7

Автор ошибся: Лев грозил родителям СайФая лопатой.

8

Напиток из колотого льда и фруктового сока.

9

Dairy Queen – сеть кафе-мороженых.

10

Эту игру в России обычно называют «нарды» .

11

Бонг – большая стеклянная трубка для курения марихуаны или гашиша, род кальяна. Похожа на химическую колбу с носиком-мундштуком.

12

Один из синонимов ибупрофена.

13

Сильное болеутоляющее с кодеином.

14

Напоминаем для тех, кто подзабыл: Уорд (Ward) означает «находящийся на чужом попечении».

15

Концепт-кар (англ. concept – идея, car – автомобиль) – прототип будущего автомобиля, предназначенный для демонстрации нового стиля, нового дизайна и технологии. Их часто выставляют на автошоу для проверки реакции зрителей, а уже по ней определяется будущее тех или иных решений (взято из вики) .

16

Так называют скаута высшего ранга.

17

Так – Fry от smallfry, что значит «мелкий, маленький» – называл СайФай Льва в первой книге цикла.

18

Отсылка к сюжету пьесы У. Шекспира «Венецианский купец», где ростовщик Шейлок требует взамен за не уплаченный долг вырезать у должника фунт мяса.

19

В первой книге цикла рассказывается, как СайФай и Лев добывали себе пропитание на железной дороге, подбирая мелких животных, сбитых поездом. СайФай назвал такой способ охоты «ходить в вагон-ресторан» .

20

Здесь в оригинале смешная выходка Кили обыграна автором необычно, поэтому, наверно, стоит рассказать читателям, в чём же там дело. Кили, собственно, просит Грейс съесть белку. Смысл этой просьбы показался мне тёмным, и я обратилась за разъяснением к самому автору. Шустерман ответил, что раздосадованный Кили хотел, чтобы Грейс пошла и съела дерьма, но этого он как воспитанный мальчик-арапач сказать не мог, поэтому он употребил арапачский эвфемизм. Для этого, решил Нил, подходит белка. А я обыграла таким вот образом. Съешь какошку. (

21

Кинкажу – хищное млекопитающее из семейства енотовых, обитающее в Центральной и Южной Америке, размером с маленькую кошку, с округлой головой, круглыми широко расставленными ушами и очень цепким хвостом, помогающим им «перелетать» с ветки на ветку (этим кинкажу отчасти напоминают обезьян). Короткая мордочка с большими глазами формой немного напоминает медвежью. «Кинкажу» переводится как медовый (или цветочный) медведь, поскольку эти зверьки любят мёд.

22

Большой бокал с изогнутыми стенками для коктейлей. Так же называется и типичный для Нового Орлеана коктейль, состоящий из рома с добавлением фруктового сока или гренадина.

23

Юлиус Розенберг (12 мая 1918— 19 июня 1953) и его жена Этель (в девичестве Грингласс, 28 сентября 1915—19 июня 1953) – американские коммунисты, обвинённые в шпионаже в пользу Советского Союза (прежде всего, в передаче СССР американских ядерных секретов) и казнённые за это в 1953 году.

24

Согласно некоторым теориям заговора в президента Джона Кеннеди стрелял не только Л. Х. Освальд, но и ещё один убийца, скрывавшийся на травяном холме близ места убийства.

25

Пословица «закрывать двери конюшни, когда лошади уже вырвались» – думается, смысл объяснять не нужно.

26

«Колесо найдёнышей» представляло собой цилиндр, вертикально пристроенный к стене здания – церкви или больницы – наподобие вращающейся двери. Мать помещало дитя в цилиндр, поворачивала его, так чтобы ребёнок оказался внутри здания, а затем звонила в колокол, тем самым привлекая внимание соответствующего персонала. Сейчас это устройство имеет другой вид – это просто окно, открывающееся наружу и дающее возможность уложить младенца в стоящую внутри помещения колыбель.

27

Неонаталогия – раздел педиатрии, изучающий физиологию и патологию новорождённых.

28

Хамфри Данфи – имя сына Адмирала, персонажа самой первой книги цикла, эпизодически появляющегося и во второй. Адмирал отдал сына на разборку, но раскаялся, и попробовал собрать его по частям, вернее, собрать всех людей, у которых имелась хоть какая-то часть тела его сына. Они вместе устраивали вечеринки. Это весьма похоже на то, что происходит с Людьми Тайлера. К тому же имя «Хамфри Данфи» созвучно с английским именем Шалтая-Болтая (Humpty Dumpty), которого постигла страшная участь: он сверзился со стены и разбился, причем так, что «вся королевская конница, вся королевская рать не могут Шалтая, не могут Болтая, и т. д. собрать»

29

«Чили кон карне» – мексиканское блюдо.

30

Иглу – эскимосское жилище из льда и снега.

31

Прим. 168 см.

32

Калифорнийский залив.

33

В Акроне, штат Огайо, до недавнего времени располагались штаб-квартиры крупнейших компаний, производящих резину (разумеется, в том числе автомобильную): General Tire, Goodrich, Firestone and Goodyear. На сегодняшний момент осталась только последняя. Производство резины – одна из главных отраслей индустрии города.

34

Игра слов: Seoul – Сеул – в английском языке созвучно слову soul – душа.

35

Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.

36

Согласно старинным поверьям, у каждого человека за правым плечом стоит ангел, за левым дьявол. Отсюда, кстати, русское суеверие – сплёвывать через левое плечо, чтобы «не сглазить».

37

У. Шекспир, «Отелло», перевод Б. Пастернака.

Content

Нил Шустерман
Бездушные

Благодарности

Часть первая Нелетающие

Рейншильды

1. Коннор

2. Клаппер

3. Кам

4 . Ночной продавец

5. Лев

6. Коннор

7. Грейс

8. Коннор

9. Лев

10. Коннор

11. Охранник

Часть вторая Достойные молодые люди

Рейншильды

12. Риса

13. Кам

14. Менеджер

15. Старки

16. Риса

17. Арджент

Часть третья Упавшие с неба

Рейншильды

18. Лев

19. Коннор

20. Лев

21. Кам

22. Риса

23. Нельсон

24. Арджент

25. Коннор

26. Лев

27. Старки

28. Риса

29. Кам

Часть четвёртая Аромат памяти

Рейншильды

30. Хайден

31. Старки

32. Хайден

33. Коннор

34. Уна

35. Лев

36. Кам

37. Уна

38. Кам

39. Старки

40. Бэм

41. Коннор

42. Нельсон

43. Арджент

44. Нельсон

45. Хайден

46. Старки

Часть пятая Стая

Рейншильды

47. Коннор

48. Лев

49. Коннор

50. Лев

51. Уна

52. Коннор

53. Бэм

54. Рейд

55. Старки

56. Хайден

57. Лев

Часть шестая Акрон

Рейншильды

58. Коннор

59. Соня

60. Риса

61. Кам

62. Коннор

63. Грейс

64. Кам

65. Роберта

66. Коннор

Эпилог: Вдова Рейншильд

1