Патриархальный город

ЧЕЗАР ПЕТРЕСКУ И ЕГО РОМАН

Чезар Петреску принадлежит к славному поколению румынских писателей-реалистов первой половины XX века, которые высоко подняли знамя гражданственности и, донеся его до переломного в судьбе румынского народа рубежа — дня освобождения от фашизма, отдали свой талант строительству социализма, созиданию на родной земле свободного общества трудящихся людей.

Реализм в румынской литературе первой половины XX века был самым мощным и самым действенным направлением. И это объясняется тем, что писатели-реалисты, такие, как Михаил Садовяну, Ливиу Ребряну, Ион Агырбичану, Камил Петреску, Джорже Кэлинеску и другие, каждый, сохраняя свое неповторимое лицо художника, имея излюбленные темы, особый художнический подход к решению социальных и этических проблем, вкупе, как бы объединив усилия, произвели критический смотр всему буржуазно-помещичьему румынскому обществу, единодушно признав его социальную и моральную несостоятельность. Весьма существенный вклад в этот «смотр» внесло и творчество Ч. Петреску.

Чезар Петреску (1892–1961) родился в семье директора Школы агрономии и садоводства Димитрие Петреску. Отец писателя и сам был человеком незаурядным. Сын нищего крестьянина-издольщика, он во что бы то ни стало хотел получить образование. В двенадцать лет окончив начальную школу, он убегает из дома отчима в Бухарест и нанимается там в работники к своему же помещику, проживающему в столице. Через два года ему удается сдать экзамены и поступить в гимназию-интернат «на казенный кошт». Потом следуют годы студенчества в Бухаресте и Париже, где румынский парень, перебиваясь с хлеба на воду, получает диплом «доктора агрономических наук». Вернувшись на родину, Димитрие Петреску «делает блестящую партию» — женится на дочери крупного помещика и получает за женой солидный надел земли. Первым сыном от этого брака и был будущий писатель. Вспоминая много позже об атмосфере, царившей в доме родителей, Ч. Петреску писал: «Крестьянское самосознание отца, который не забывал, что он сын издольщика, и классовый дух матери, которая впитала все хорошее и все дурное, что присуще привилегированному социальному слою, остро спорили и при моем духовном формировании, сказывались в оценках и противоречивых суждениях. Я ощущал в себе и социальное возмущение, и «одиозного реакционера», в зависимости от того, какая — отцовская или материнская — кровь говорила во мне»[1]. В конечном счете «материнской крови» писатель был обязан глубоким проникновением в быт и психологию имущих классов. Но стать писателем-реалистом, дать подлинную оценку буржуазному злу помогла Ч. Петреску «отцовская кровь».

Годы учебы завершаются для Ч. Петреску в 1915 году с получением в Бухарестском университете диплома юриста. Со студенческих лет и до начала 20-х годов Ч. Петреску чрезвычайно активно и даже несколько беспорядочно занимается журналистикой. Трудно перечислить все газеты и листки-однодневки, в которых сотрудничает Ч. Петреску, по временам, по его признанию, ведя полемику с самим собою на страницах разных газет и под разными псевдонимами. В эти годы будущий писатель только нащупывает свое призвание, формирует свои убеждения, копит жизненный опыт.

Уже в студенческие годы Ч. Петреску свойственен демократизм общественных взглядов. Об этом периоде своей жизни Ч. Петреску писал: «Я не мог бы теперь восстановить все этапы духовного развития, которое вовлекло меня в студенческую борьбу, весьма, по тем временам, ожесточенную против сторонников «кузизма» и «иоргизма». Возможно, на меня повлиял гуманизм русской литературы. Возможно, дух противоречия и желание мыслить самостоятельно»[2]. Это признание уже зрелого писателя, автора нескольких сборников рассказов и романов, прозвучало в 1929 году, когда Румыния находилась в тисках экономического кризиса, и было не просто воспоминанием о минувших временах, во гражданским и писательским кредо, ибо и «кузизм» и «иоргизм» были двумя «формами» шовинистической буржуазной идеологии, зародившимися еще до первой мировой войны и процветающими в межвоенный период. В первую очередь они были направлены против новой волны рабочего движения: историк Николае Иорга, возглавляя организованную им еще в 1910 году Народно-националистическую партию, продолжал пропагандировать «интеллектуальный» национализм, призывая к созданию единой национальной культуры, которая объединяла бы и цементировала все социальные классы и слои в единое целое, а бывший сподвижник Иорги по этой партии, профессор политической экономии, Александру К. Куза организовал в 1923 году фашиствующую Лигу национально-христианской защиты, из членов которой сформировалась впоследствии пресловутая фашистская Железная гвардия.

Первым опубликованным произведением Ч. Петреску был рассказ «Письма», напечатанный в журнале «Сэмэнэторул» («Сеятель») в 1907 году, когда автору не исполнилось еще полных пятнадцати лет. Но это был лишь символический дебют: он не заявил о рождении писателя, а лишь свидетельствовал о желании автора стать им. Подлинный литературный дебют Ч. Петреску состоялся в 1922 году, когда вышел сборник его рассказов «Письма рэзеша». Книга эта родилась на страницах возникшего в начале 20-х годов журнала «Гындиря» («Мысль»), печатаясь в нем отдельными фрагментами. «С этого момента, — писал Ч. Петреску, — газетное дело стало для меня только ремеслом, поскольку я старался сохранить неприкосновенным тот дух, который, как я верил, и является моим внутренним литературным призванием»[3].

Переориентация с журналистики (которую, надо сказать, Ч. Петреску никогда окончательно не бросал) на литературное творчество была связана с утратой юношеских иллюзий и прояснением мировоззренческих позиций, чему писатель был обязан первой мировой войне. По его собственному признанию, он пережил «драму поколения, которое ожидало от войны морального очищения и правильной оценки гуманности, но с отчаянием увидело, что в мире ничего не изменилось»[4]. Это была драма того поколения, которое известно в литературе как «потерянное», чье умонастроение отразилось в произведениях Ремарка, Олдингтона, Хемингуэя и других писателей. Душевное смятение румынского представителя этого «потерянного поколения» Ч. Петреску показал в романе «Затмение» (1927).

Вместе с утратой надежд на моральное очищение и обновление, которые должны были якобы явиться следствием войны, сам Ч. Петреску, как и многие другие писатели-реалисты этого времени, изживает давнюю для румынского общества иллюзию, связанную с идеализацией деревенской патриархальности, веры в непоколебимость ее моральных устоев, а отсюда и в ее оздоровляющее моральное начало. Весь этот комплекс идей, получивший в истории румынской литературы название «сэмэнэторизма», по названию журнала «Сэмэнэторул», на страницах которого он и был сформулирован, Ч. Петреску начинает критически пересматривать уже в первых сборниках рассказов «Письма рэзеша» (1922) и «Дорога меж тополями» (1924).

В 1930 году выходит роман Ч. Петреску «Патриархальный город». Писатель не вступает в словесную полемику с идеями «сэмэнэторизма», он художественно, образно убеждает, что никакой незыблемой «патриархальности» не существует, что за внешней, призрачной оболочкой «патриархальных», якобы семейственных отношений царит все то же корыстолюбие, стремление к чистогану, ставшему движущей силой в современном ему обществе.

Освобождение от «сэмэнэтористских» иллюзий укрепляет Ч. Петреску на позициях критического отношения к современной буржуазной действительности. «Патриархальный город» был уже четырнадцатой книгой Ч. Петреску. И писатель, осмысляя пройденный творческий путь и намечая перспективы на будущее, задумывает сгруппировать уже написанные и еще не написанные романы в циклы и создать «румынскую хронику XX века». Писатель осознает себя социальным летописцем своего времени и своей страны. Румынское буржуазное общество видится ему как диалектическое единство социальных противоречий, и поэтому, как пишет о его творческом кредо академик Дж. Кэлинеску, «он стремился «изучить» все слои румынского общества на определенном отрезке исторического времени, проанализировать образ мышления всех социальных классов (боярства, буржуазии, крестьянства), выявить политические отношения между деревней и городом, определить уровень культуры и установить источники некоторых тенденций»[5] (политических и идеологических. — Ю. К.).

Один из циклов своих романов из «румынской хроники XX века» Ч. Петреску назвал «Столица, которая убивает», другой — «Городишки, в которых гибнут». Из первого цикла советскому читателю известен роман «Улица Победы», в румынском звучании — «Каля Викторией» (по названию главной улицы Бухареста). «Патриархальный город», роман, с которым предстоит познакомиться советскому читателю, принадлежит ко второму циклу. Даже по названиям циклов нетрудно заметить, что и столицу и «патриархальный», то есть провинциальный город Ч. Петреску расценивает как место гибели людей, если не всегда в прямом смысле, то всегда в смысле гибели всего человеческого в людях, всего гуманного.

Главный герой романа «Улица Победы» провинциальный прокурор Константин Липан приезжает в столицу по приглашению своего бывшего однокашника по университету Джикэ Элефтереску, ставшего министром юстиции, и становится прокурором Высшего апелляционного суда. У Элефтереску свои обширные замыслы: с помощью Липана, прослывшего в провинции неподкупным, он собирается убрать с дороги конкурентов и стать главой кабинета. Когда Липан осознает, что его честность и неподкупность служат оружием в грязной и подлой политической игре, он чувствует себя морально уничтоженным. Если «моральную гибель» Константина Липана можно уподобить самоубийству, когда человек бросается вниз головой с самой высокой ступени социальной лестницы, то картина «моральной смерти», как она предстает в романе «Патриархальный город», выглядит совсем иначе: человек окончательно теряет свое собственное «я», вполне успешно поднимаясь вверх все по той же социальной лестнице.

Тудор Стоенеску-Стоян, молодой «адвокат с кое-какой клиентурой, кое-как сотрудничающий в кое-каких литературно-художественно-социально-политических изданиях», навсегда уезжает из столицы в «патриархальный город». «Мы здесь живем по-другому, — сообщает ему друг, Санду Бугуш, — другими радостями и заботами. Живем тесной большой семьей». Уже в приглашении приятеля-доброхота предначертаны этапы будущей карьеры Стоенеску-Стояна: сначала он сможет стать исполняющим обязанности заведующего кафедры, а потом и заведующим. «Есть у нас влиятельные лица, — пишет приятель, — которые не останутся в стороне, если представится случай заполучить в свою партию молодого человека с будущим. Есть у нас и газета… Готов поклясться, что через два-три года ты станешь «нашим выдающимся интеллектуальным светочем, приемным сыном нашего города, надеждой нашей партии… Не смейся! Мы тут все принимаем всерьез, без этой вашей столичной иронии и скептицизма». Но автор Ч. Петреску не скрывает ни своей иронии, ни сарказма. С первых же страниц романа его герой, Тудор Стоенеску-Стоян, выглядит фигурой комической. Он кровный родственник гоголевскому Хлестакову. Такая же «столичная штучка», залетевшая в глубокое захолустье. Но их кровное родство определяет не литературная типология, а типология общества, где человека и встречают и провожают «по одежке», где ценится прикрепленный к нему ярлык, титул или чин, банковский счет, пакет акций, упоминание в газетной статейке или, на крайний случай, молва, сопутствующая этому «человеку». Как Иван Александрович Хлестаков был «с Пушкиным на дружеской ноге», так и Тудор Стоенеску-Стоян выдает себя за ближайшего друга известного писателя, президента Академии Теофила Стериу, художника Юрашку и профессора Стаматяна, с которыми случай свел его на несколько часов в одном купе в поезде. Невольно подслушанный разговор между тремя знаменитостями, «известными половине всей страны», Стоян выдает за дружескую беседу, в которой сам принимал участие, и таким образом обеспечивает себе почет и уважение всего «патриархального города».

«Патриархального города» у холма Кэлимана, который описал Ч. Петреску, не найти на географической карте, но он существует как социально-политический сколок столицы и шире — как сколок всего румынского буржуазно-помещичьего общества. В сравнении со столицей «патриархальный город» всего-навсего «страна лилипутов», но живет он по тем же законам, что и «страна великанов» — промышленных и банковских магнатов, политических заправил, государственных чиновников, газетчиков и проч. И «Патриархальный город» и столица предстают как, уменьшенное в одном случае и увеличенное в другом, отражения одного и того же социального явления.

В разных измерениях — великаном и карликом — видит себя и сам Тудор Стоенеску-Стоян в трехстворчатом зеркале — этом «обрамляющем образе» всего романа. Образы великана и карлика наглядно воплощают несовместимость притязаний Стоенеску-Стояна и его внутренних возможностей удовлетворить этим притязаниям. А притязания его велики: он мечтает стать властителем умов, выдающейся личностью, знаменитостью, но для этого у Стоенеску-Стояна нет ни таланта, ни ума, ни трудолюбия. У него есть только два диплома — юриста и филолога. Он серая посредственность, бездарность, мелкий себялюбец, без души и сердца. Контраст непомерных претензий и заурядности, апломба и трусости и порождает румынского Хлестакова. Это и есть Стоенеску-Стоян «в натуральную величину», которого он видит перед собой и в зеркале, и в жизни, но не желает замечать, предпочитая правде о самом себе ложь. Единожды солгав, выдав себя за друга писателя Стериу, Стоенеску-Стоян отказывается от реальной жизни в пользу призрачной, потому что только ложью может он прикрыть свое ничтожество и хоть как-то удовлетворить свою амбицию. Стоенеску-Стоян лжет самому себе и всем вокруг, выдавая себя за писателя, который намеренно удалился в «патриархальный город», чтобы в тиши трудиться над «эпохальной» исторической эпопеей. Он лжет чувствами, пытаясь соблазнить жену своего друга, Адину Бугуш. Беззастенчиво лжива его поза перед мальчиком Джузеппе Ринальти, задумавшем вернуться на родину своих предков, в Италию, и доверчиво попросившем у него помощи. Стоенеску-Стоян, обманывая всех, обманывает и сам себя, скрывая свое подлинное лицо опять-таки за ложью. Именно ложь приводит его в «партию», которую возглавляет префект уезда Эмил Сава.

Неоднозначное отражение человека в зеркале жизни можно назвать принципом построения образа вообще в романе «Патриархальный город», а не только образа Стоенеску-Стояна. Например, добродушный, честный, слывущий бессребреником, Санду Бугуш, оказывается, занимается скупкой земли. Об этом в романе говорится всего лишь в одной фразе, но и она точно указывает место «бессребреника» в буржуазном обществе. Честность Бугуша тоже подвергается сомнению: он отговаривает жену от публичного разоблачения Стоенеску-Стояна, когда в ее руках оказывается письмо Теофила Стериу, из которого следует, что писатель не был с ним даже знаком. Сама Адина, отказавшись от разоблачения, как бы снимает маску Медузы-Горгоны и Черной пантеры (прозвища, данные ей жителями города) и «капитулирует» перед общественным мнением провинциалов, к которым относилась свысока. Октав Диамандеску, рачительный хозяин, пекущийся о крестьянах, работающих на него, который и сам не прочь встать за плуг или помахать косой, из «прогрессивного помещика» становится бессердечным, жестоким дельцом, стоит зайти речи о покупке земли. В двух планах предстает и фигура Пику Хартулара. То он первый острослов в кафе Ринальти: его шуточки, прозвища, едкие слова «прилипают» к людям, как ярлыки, формируя так называемое общественное мнение города. То он человек совершенно раздавленный тем же самым общественным мнением, когда по городу расползаются слухи, будто бы он сочиняет анонимные письма.

Но есть в романе и образы, данные совершенно однозначно и прямолинейно. Ч. Петреску никак не стремится «очеловечить» образ уездного префекта, этого «сатрапа», который, по словам одного из действующих лиц, «сам вершит суд и расправу». Писатель даже не дает портрета Эмила Савы, как это обычно бывает в романах, но зато, воспроизводя один из его разговоров, развертывает исчерпывающую характеристику-метафору. «Он помолчал, позвякивая в кармане связкой ключей. Каждый ключ символизировал одну из его многочисленных и тяжких обязанностей. Ключ от адвокатской конторы, от кабинета в префектуре, от находящегося еще в колыбели «Румынского акционерного общества развития горной промышленности — «Воевода», от канцелярии коллегии адвокатов, от Народного банка «Кэлиман», от конторы недавно приобретенного поместья с виноградником и парком, рыбными садками и княжеским домом; от множества сейфов! Он прослушал сперва эту приятную металлическую музыку, — сладостный гимн своей жизни». Словно еще один ключ, прикрепляет Эмил Сава Тудора Стоенеску-Стояна к цепочке своих махинаций, отводя ему роль честного и бескорыстного радетеля за общественное благо, прикрывающего на деле их темные дела и сделки. Стоян настолько крепко оказывается прикрепленным к цепочке префекта, что даже женится на «кандидатуре», которую ему предлагает Эмил Сава.

Роман кончается тем, что Стоенеску-Стоян подходит к трехстворчатому зеркалу, подаренному ему женой, и видит «три своих подобия, слившиеся воедино: великан, лилипут и обычный человек. У всех троих было безобразное лицо, изъеденное таинственной болезнью: проказой, гнойниками и язвами, болезнью, которая призывала проклятия древних часословов, болезнью, которая въелась в плоть и кровь патриархального города и не отпустит его до самой смерти».

Роман подошел к концу, но история героя только часть той истории, которую рассказывает писатель. «Патриархальный город» назван виновником болезни героя не случайно. Ибо этот город тоже фикция, тоже мнимость, в нем нет того, что несет в себе историческое понятие «город» — нет культуры, нет традиций городского самоуправления, нет гражданственности, нет сложившихся семейных устоев. За многие века существования города не накоплено никаких духовных ценностей, его патриархальность такой же миф, как и историческая эпопея Тудора Стоенеску-Стояна. Причины этого излагает в своей лекции учитель истории на пенсии Иордэкел Пэун и называет румынскую историю «трагедией городов». В городе нет устоев, нравственности, патриархальности, как нет их у Тудора Стоенеску-Стояна и как Тудор Стоенеску-Стоян город беззащитен перед Эмилом Савой, который и сам лишь звено цепочки, теряющейся далеко за пределами страны и чей конец в руках безымянных воротил и магнатов, качающих прибыли из страны, которую «не могли бы даже отыскать на карте».

Болезнь, разъедающая «патриархальный город» — это капиталистические отношения, это купля-продажа земли, леса, нефтеносных участков, человеческой совести, достоинства, способностей. Как символ разрушения всего, к чему прикасается капитализм с его чисто денежными интересами, высится над «патриархальным городом» холм Кэлимана. Когда-то он был символом национальной славы, ибо на этом месте гетман Митру Кэлиман разбил турецкое войско, грозившее порабощением и насилием. Из рода в род люди почитали этот холм и восхищались им, густо поросшим дубами и буками. Но вот явился некий Лаке Урсуляк, арендовал землю на холме и свел на нет вековые леса. Голый, изъеденный рытвинами и ямами, холм Кэлимана вновь становится «предметом купли-продажи», причиной политических и финансовых интриг, потому что в этом районе предполагаются залежи нефти.

В романе Ч. Петреску прослеживаются две линии: судьба Тудора Стоенеску-Стояна и судьба «патриархального города», линия социально-психологическая и историческая. История, как таковая, воссоздается в рассуждениях и раздумьях пенсионера Иордэкела Пэуна.

Бывший учитель истории и географии, Пэун собирает разного рода старинные документы, расшифровывает их, сопоставляет, размышляет не только над историей родного города и вообще румынских городов, но и старается представить себе историю широко, как судьбу народа. Наивно веря, что Стоенеску-Стоян действительно работает над историческим романом, старик хочет поделиться с мнимым литератором накопленными знаниями, материалами, своим пониманием истории. Пытаясь привлечь на свою сторону будущее «литературное светило», Иордэкел Пэун торжественно провозглашает свое кредо: «Историю творят не императоры, не князья, не генералы, не действительные тайные советники, не послы. Историю творит, ее творил и в давние времена, великий безымянный народ». Исходя из этого твердого убеждения, он позволяет себе заглянуть в будущее, предположить дальнейший ход истории. «У рабочих пчел, — говорит он, — есть обычай выгонять из улья трутней, чтобы избавиться от их бесполезных ртов, чтобы они погибли. Возможно, что это и произойдет в какие-нибудь времена, которых я уже не застану, когда холм Кэлимана станет нефтяным центром, когда рабочие на вышках и нефтеочистительных заводах перевернут новую страницу истории… Что мы знаем? Логически, исторически должно быть так. Причины и следствия…»

Так в романе возникает исторический фон с совершенно определенной перспективой. На этом фоне весьма комически выглядит продолжающееся соперничество двух боярских родов в лице отживших свой век старух, Кристины Мадольской и Султаны Кэлиман. Эта перспектива делает анархиста-террориста Иона Янковича таким же «проходным персонажем» в истории, каким он является и в романе. В этой перспективе представляются тщетными «новые» методы хозяйствования таких «прогрессивных помещиков», как Октав Диамандеску, и финансово-политические «успехи» уездного сатрапа Савы.

«Патриархальный город» можно назвать «ключевым» произведением в творчестве Ч. Петреску, ибо в нем вся «румынская хроника XX века» приобретает динамику исторического движения. Писатель как бы обозревает с холма Кэлимана окружающую его социальную действительность и, верша над нею свой моральный суд, выносит ей исторический приговор.

До того, как этот приговор был приведен в исполнение румынскими рабочими и крестьянами, до того, как трудовой народ, взяв в свои руки власть, изгнал всяческих «трутней», оставалось еще целых пятнадцать лет. Но необходимо воздать должное писателю, который предвидел этот день и своим творчеством способствовал его приближению.

Творческий путь писателя завершается уже в годы народной власти. В «румынскую хронику XX века», в которой сам народ перевернул решающую страницу, Ч. Петреску, осмысляя ход истории уже с высоты восторжествовавшей социальной справедливости, внес и свой вклад новыми произведениями, последнее из которых носит обобщающее и итоговое название — «Люди вчерашнего, сегодняшнего и завтрашнего дня». Но и роман «Патриархальный город» не утратил своего значения, ибо еще в годы самой черной реакции он явился «окном, распахнутым в будущее».

Ю. Кожевников

ПРЕЛЮДИЯ

«Я приближаюсь к небольшому городку и всхожу на холм, откуда он весь открывается моему взору. Городок раскинулся у подножия горы; река, что омывает его стены, теряется в зеленых лугах; густой лес защищает его от холодных ветров и буранов; в волшебном мерцающем свете башни его и колокольни кажутся мне словно бы нарисованными на склоне горы. Не в силах сдержать восхищения, я восклицаю: «Какое счастье — жить под этим чудным небом в таком очаровательном уголке!» Я спускаюсь в город — и вот, не проспавши в нем и двух ночей, уже охвачен одним желанием с его обитателями: бежать прочь»

Лабрюйер

Письмо заканчивалось приглашением:

«Приезжай! Городок у нас замечательный. Уверен, ты не останешься равнодушным к очарованию здешних улочек, названных в честь первооснователей и князей. Живописный городок, занятные люди.

Наконец-то у меня будет возможность познакомить тебя с «худой лозой» нашего семейства, дядюшкой, о котором я с восхищением рассказывал тебе еще в школе, в первые дни нашего знакомства. Помнишь? Ты тогда только что купил альбом и клеил в него марки — зеленые, голубые, фиолетовые, розовые, бледно-желтые, словно зоб кенаря, — с причудливыми изображениями и экзотическими пейзажами: тут были египетские пирамиды и сфинкс, пальмы на островах Тихого океана и водопады Замбези, крылатые змеи Мексики и минареты алжирских мечетей, портреты Линкольна и удивленная морда антилопы. Дальние страны, лежащие под чужими созвездиями, пленили твое воображение, и я подумал: нет, это не просто начинающий коллекционер вклеивает в альбом марки, купленные за те гроши, что он сэкономил на рахат-лукуме и рогаликах с орехами, — это путешественник совершает сказочное странствие вокруг света… Тогда-то я и рассказал тебе о моем дядюшке, скандальной знаменитости нашего семейства. В бытность лейтенантом он пытался заступиться за какого-то несчастного солдатика, замордованного вахмистром, и, погорячившись, влепил пощечину своему полковнику. Его разжаловали, припомнив вдобавок какие-то таинственные любовные истории. Отсидев срок в военной тюрьме, он пешком исходил все пять континентов, и с ним приключались истории одна поразительней другой; побывал он и грузчиком, и набобом, фаворитом племенного вождя в Дагомее и рабом китайских пиратов; и все для того, чтобы спустя двадцать лет, вернувшись в родимый град образумившимся Кандидом, заняться прививкой яблонь, обиранием гусениц с груш, прополкой грядок с редькой и поливкой розовых клумб. Теперь ты сможешь познакомиться с ним у него дома. Его дом — настоящий музей с яванскими щитами и австралийскими бумерангами, со шкурами пантер и рогами северных оленей.

Но что это он разболтался? — улыбнешься ты. Ты прав, я все тот же несовременный чудак. Этакий уникум. Провинциал, который любит свой город и всем сердцем привязан к своим согражданам; я не тоскую по столице, не вздыхаю о ваших театрах и кабаре, думать не думаю о той минуте, когда набегают с Сэриндра цыганята и, надрывая глотки, стараются всучить вам экстренный выпуск с сообщением о реорганизации кабинета, — которое будет опровергнуто уже на следующий день.

Мы здесь живем по-другому, другими радостями и заботами. Живем тесной большой семьей. Тебе, столичному жителю, выезжающему разве что на дачу, недельки на три, этого не понять, пока сам не пожил с нами. Ты пишешь, что хотел бы уехать из Бухареста навсегда. Тем лучше! Мы тебя усыновим. Для начала я уже кое-что предпринял. С твоими двумя дипломами ты отлично устроишься в нашем скромном и непритязательном городке. Вот когда, наконец, пригодятся твои филологические познания. Здешняя ассоциация преподавателей организовала курсы по подготовке к вступительным экзаменам, переэкзаменовкам и экзаменам на аттестат зрелости. С этого ты и мог бы начать. Я прощупал обстановку, все разузнал. Незаметно заручился поддержкой нужных лиц. Тебя уже ждут… В дальнейшем можно рассчитывать и на кафедру. Имей в виду, я хоть политикой всерьез и не занимаюсь, но и от меня кое-что зависит. Поначалу мы добьемся для тебя должности заместителя заведующего. А потом и заведующего. Есть у нас влиятельные лица, которые не останутся в стороне, если представится случай залучить в свою партию молодого человека с будущим. Есть у нас и газета. Ей не хватает бойкого пера, отточенного столичной практикой. Ты пишешь, что не надеешься на свой второй диплом, — адвоката, мол, из тебя не вышло. Ребячество! Для Бухареста оно, может, и так, — острая конкуренция, напряженная борьба. А здесь все пойдет как по маслу. Поверь моему слову. Готов поклясться, что через два-три года ты станешь «нашим выдающимся интеллектуальным светочем, приемным сыном нашего города, надеждой нашей партии…». Не смейся! Мы тут все принимаем всерьез, без этой вашей столичной иронии и скептицизма. Приезжай! Телеграфируй заранее, и я встречу тебя на вокзале. Надеюсь, хоть мы и не видались семь лет, а друг друга узнаем. Лица, возможно, изменились. Но сердца-то остались прежними. Не так ли, Тудор? Буду ждать. А тем временем подыщу тебе скромное жилье у кого-нибудь из здешних пенсионеров: одну-две комнаты с прихожей. Положись на меня. И не забудь дать телеграмму».

Добрый друг! Как он догадался? Каким чутким прибором выловил из темноты отчаянный сигнал бедствия?

Тудор Стоенеску-Стоян, адвокат с кое-какой практикой, кое-как сотрудничающий в кое-каких литературно-художественно-общественно-политических изданиях, пробегал строчки письма с таким же нетерпением, как если б это было извещение о свалившемся с неба миллионном наследстве, к тому же свободном от налогов.

Письмо пришло в один из тех мертвых послеобеденных часов, когда во всей столице, словно накануне таинственного заговора, знакомых днем с огнем не сыщешь. Тудор Стоенеску-Стоян очнулся: он был один среди тысяч и тысяч прохожих, и одиночество угнетало его, как гнетут зловещие нелепости в дурном сне.

Из ресторана он вышел неохотно, когда, кроме него, там никого уже не было и официанты, собрав тарелки и сложив пирамидкой солонки, кружили около его столика, многозначительно и нетерпеливо покашливая.

Куда теперь?

Он двинулся было вниз по улице Сэриндар. Но передумал и торопливо, хотя так же бесцельно, зашагал по улице Брезояну. С пристальным вниманием солидного деятеля магистрата, ответственного за уличное движение, пронаблюдал за скоплением экипажей на скрещении трамвайных путей перед пивной «Карпаты». Можно было подумать, что его всерьез занимает грубая брань извозчиков, резкий рев клаксонов и полицейский в форменной фуражке с позументом, беспомощно размахивавший руками.

Когда пробка рассосалась и глядеть стало не на что, он побрел улицей Победы, точно лицеист-прогульщик, который, дожидаясь конца урока тригонометрии, латыни или физики, дотошно изучает витрины: «По случаю распродажи — баснословно низкие цены!» Переходя от витрины к витрине, от оружия и спортивных принадлежностей к тростям и галстукам, от парфюмерии с последними новинками от Герлэна и Карона к великолепным пижамам и пляжным костюмам, он и не заметил, как очутился перед афишей с кинокадрами: шейх — Рудольфо Валентино в развевающемся бурнусе — скакал по раскаленному песку к оазису с тремя метелками пальм.

Надуманные похождения фотогеничного красавчика вызвали у него раздражение. Из глубин его безликого существа поднялась волна жгучей личной ненависти к известному киноактеру.

Всадник в бурнусе, галопом пересекающий барханы, был воплощением юности, дерзости и силы. При одном его имени воображению мгновенно рисовались богатство, наслаждения, слава, мужество, страсти, поклонение миллионов женщин — неизвестных и очаровательных блондинок и брюнеток, бедных и состоятельных, юных и в расцвете женской красоты, — словом, всё, чего у самого Тудора не было и не будет до конца дней. Тудор Стоенеску-Стоян видел, как они толпами осаждают красавца актера, и ему была отвратительна готовность любой из них поддаться психозу бесстыдного и страстного обожания. Любой — и всех до единой, будь то дочь чикагского банкира или кельнерша в венской кондитерской; супруга лорда из аристократичнейшего квартала в Лондоне или ученица ремесленного училища; маркиза с Рю де-ла-Пэ или дочь маркиза с фамильным замком в Солони; жена полковника фон Как-бишь-его с Курфюрстендам или дочка канадского фермера; подружка аргентинского гаучо или кассирша в пивной на Гривице; шанхайская танцовщица или училка с угреватым носом из Рошиорий-де-Веде. Разве справедливо, что судьба с такой щедростью осыпала своими милостями одного, а ему, Тудору Стоенеску-Стояну, оставляет лишь жалкие крохи?

Он брел, заглядывая в кофейни и пивные.

Никого.

Да полно — есть ли у него друзья? Друзья, которые разделили бы с ним его одиночество, горечь, страданья?

Он все-таки подозвал извозчика и покатил по улицам от дома одного из так называемых друзей к дому другого. Всюду заперто. Куда они все подевались? Где назначили друг другу встречу? Почему, будто составив заговор, бросили, забыли его, и теперь он, безвестная жертва крушения, обречен на гибель среди этих чужих, враждебно замкнутых лиц?

Он тронул тростью плечо извозчика и сошел на улице Победы. В этом городе и впрямь никому ни до кого нет дела! Человек здесь куда более одинок, чем на Луне, среди безжизненной пыльной пустыни.

Сейчас, в минуту крайнего отчаяния, он ощутил это особенно остро. Именно сейчас, когда лето в разгаре и все торопятся с покупками, готовясь уехать. Когда все поглощены денежными подсчетами и спешат повидаться перед отъездом. Каждый нащупывает в кармане железнодорожный билет, обещающий месяц чистого воздуха и живительной прохлады, месяц прогулок в тени виноградных лоз, по аллеям с их комарами и укромными скамейками, неизбежно располагающими к флирту — прелюдии помолвок и супружеств; месяц ежедневных прогулок вдоль изящно подстриженных кустов к воняющему серой источнику, где каждый благоговейно выпивает два урочных стакана тухлой воды. Все мечтают побыть в бегах. Только об этом думают, только этим живут. И когда он путается у них под ногами, злобно спихивают его с тротуара. Не оборачиваясь. Им некогда. Оботрут платком пот, взглянут в немой тревоге на часы и нырнут в дверь пошивочной мастерской или лавки дорожных принадлежностей, — чтобы в конце концов вынырнуть из дверей агентства по продаже железнодорожных билетов, обмахиваясь, словно веером, красочным рекламным проспектом.

На обложках проспектов он успевает разглядеть снежную гору за зубцами пихт, необыкновенную синь идеально круглого озера и стройный, медный от загара женский силуэт на фоне пляжа с белокрылыми чайками.

Вместе с этими образами жары и прохлады Тудор Стоенеску-Стоян невольно ловит на ходу обрывки торопливых разговоров: приглашение, шутку, обещание встретиться через месяц, радостный возглас. И все это — не для него.

Тучный и важный господин, собрат по коллегии адвокатов, закулисный шеф одной из оппозиционных политических организаций приветливо отвечает на его поклон и даже останавливается пожать ему руку: профессиональная привычка к обходительности, как-никак избиратель и коллега. В его удивлении слышится покровительственный тон:

— Все жаришься в этом пекле? До сих пор не уехал?

Отеческая забота столь значительной персоны льстит самолюбию Тудора Стоенеску-Стояна. И он исповедуется в своих печалях. Вот задумал-де перебраться в провинцию. Поселиться в маленьком городке в Молдове, где его ожидает старый верный школьный друг.

Собеседник слушает рассеянно, посматривая на поток пролеток и такси. Заметив свободный автомобиль, помахал ему, сунул на прощанье потную руку:

— Ну, до скорого, друже Теодореску! Не забудь зайти осенью. У меня на примете несколько процессов, где мы, кажется, могли бы поработать вместе…

«Теодореску? Осенью?» — Влиятельный собрат даже не помнил, как его зовут. И конечно, не слышал исповеди о переселении в провинцию. Остановился просто потому, что искал такси. А о процессах, где они «вместе поработают», упомянул просто так — привычный прием в обращении с младшими товарищами, — вот, мол, какая широкая душа у будущего кандидата на пост председателя коллегии.

Горько усмехнувшись, Тудор Стоенеску-Стоян двинулся дальше. Здесь он для всех ничто, прохожий, нуль: кто-то шел за ним следом, кто-то впереди, еще кто-то рядом, — непрерывным потоком… Одним словом — толпа, извергаемая неиссякаемым источником, которой нет дела до того, существует или существовал Тудор Стоенеску-Стоян, жив он или умер, радуется или исполнен печали, которую не с кем разделить. Этой толпе его рождение ничего не прибавило, и смерть ничего не убавит. Безвестный нуль, затерявшийся среди огромного множества. Задави его сейчас пьяный шофер грузовика, его неопознанный труп отправят в морг, удостоив разве что трех жалких строчек в рубрике происшествий, да венка с лентой вощеного полотна, что купят на цветочном рынке и положат на катафалк от коллег-адвокатов. И даже может статься, что недавний забывчивый тип, прежде чем начать чтение надгробной речи, составленной лет десять назад и сберегаемой в ящике письменного стола для подобных оказий, обернется к соседу — спросить: «Как, бишь, его зовут, братец? Теодореску, Стоенеску, Стойкэнеску?..» И отбарабанит в микрофон три сотни слов, подходящих любому покойнику, как в магазине готового платья дешевый пиджак клиенту со стандартной фигурой. После чего все вернутся к своим делам, и уже через три месяца никто и не вспомнит, что жил на свете некто Стоенеску-Стоян, человек, как все, тоже знавший радости и печали, дышавший одним воздухом со всеми.

«Мы живем тесной большой семьей… Мы тебя усыновим!» Добрый друг! Если бы он только знал, с каким нетерпением Стоенеску-Стоян поспешит ответить на приглашение!

Он перелистывал расписание поездов, и пальцы у него дрожали. Первым же поездом — как можно скорее, не задерживаясь, сегодня же ночью, самое позднее — завтра!

Чувство полного одиночества стало еще острее, когда, стоя у окошечка, на почте, он ощутил на себе равнодушие дежурной барышни, — крашеной блондинки с кроваво-красными ногтями.

Не читая текста, барышня сосчитала слова. Радость избавления, патетические выражения признательности были бесстрастно оценены в соответствии с четким тарифом. Столько-то слов — столько-то лей! Она даже не подняла глаз, чтобы взглянуть на лицо этого безликого среднестатистического индивида, преображенное нетерпеливым предвкушением счастья. Пренебрежительно, словно принцесса, бросающая нищему милостыню с дворцового крыльца, швырнула ему сдачу и квитанцию, заполненную фиолетовыми чернилами. С треском опустила окошко-гильотину и вновь углубилась в чтение чувствительного романа «Жизнь и любовные приключения Рудольфо Валентино».

— Барышня!.. — робко, одним пальцем постучал он в окошечко. — Барышня, будьте настолько любезны…

Гильотина приподнялась на ширину ладони. Барышня ждала, не поднимая глаз от страницы. Она как раз дошла до того потрясающего эпизода, когда одна из любовниц Рудольфо Валентино, узнав, что жестокий кинокрасавец уже дважды женат, бросается в Ниагарский водопад.

Небо и земля! С какой стороны ни взгляни, сравнение было бы не в пользу Тудора Стоенеску-Стояна.

Там, — красавец мужчина, оставляющий за собою гекатомбы жертв, скошенных, словно пшеничные колосья зазубренным полумесяцем серпа; здесь — бесцветный, невыразительный и скучный тип, сгорбившийся у телеграфного окошка. Ибо, увы, — фигура, рост, осанка и костюм Тудора Стоенеску-Стояна были под стать его заурядной судьбе. Обыкновенный лоб, так себе нос, цвет волос и глаз неопределенный — ни единой особой приметы в паспорте, выдаваемом человеку на всю жизнь. Капризной природе случается наделить лбом гения — подметальщика улиц, подарить профиль Эминеску — ученику парикмахера, а осанку Наполеона — начальнику станции, приветствующему проносящийся экспресс. Однако с ним природа обошлась честно и без затей. Он был некто, подобный сотням миллионов других некто. Оттого барышня и слушала его рассеянно, столь выразительно изогнув губки, что голливудские режиссеры взвыли бы от восторга.

— Простите, барышня. А нельзя ли доплатить за срочность? Боюсь, не приехать бы раньше…

— Прежде надо было думать, сударь! Телеграмма уже сдана! Отправлена! Я уже проставила плату! У нас тут не лавочка, чтобы торговаться!..

Гильотина с треском упала, барышня перевернула страницу и устремилась вслед за божественным Рудольфо Валентино, что шагал по разбитым сердцам меж фанерных арабских минаретов Голливуда, этой столицы кинематографического царства, призрачного рая всех барышень почтового и телеграфно-телефонного ведомства.

Тудора Стоенеску-Стояна с детства отличали кротость и уступчивость, поощрявшиеся похвалами родителей и одобрением учителей. Но грубое и беспричинное хамство дежурной барышни разожгло в его мягкой душе свирепую жажду мести.

Чтобы преподать ей урок вежливости, он не задумался бы протянуть в окошко одну-две телеграммы несуществующему приятелю, составленные в дьявольски оскорбительной манере: «Знай, за этим окошком сидит самая отвратительная крашеная коза румынской почты», или, в рифму, «Уж лучше Руди жить с коровой, чем с вашей рожею суровой». Такая месть будет даже остроумной. У него всегда был талант на эпиграммы, но об этом никто не подозревал, юмор пропадал впустую!

Может, однако, статься, что эта «особа» — в своем внутреннем монологе, введенном в моду Прустом, Джойсом и Вирджинией Вулф, он именовал ее «особой» — подсчитает по привычке слова, не вникая в текст, и как ни в чем не бывало проставит стоимость. Этакая олимпийская безмятежность девственного неведения! Сосчитает: сколько слов — столько лей. И с тем же ледяным равнодушием оторвет квитанцию, торопясь обратно к любовным похождениям обожаемого Руди. Эти девицы с ума из-за него посходили!

Слабое удовлетворение Тудор Стоенеску-Стоян почувствовал при утешительной, хотя и циничной мысли о том, что Рудольфо Валентино мертв, зарыт в землю и слезы хоть целого миллиона обожательниц не смогут вызволить его из могилы. Это уж точно! А вот телеграммы, хотя бы и отменно грубой, будет, пожалуй, маловато.

Теперь его могла удовлетворить только самая изощренная месть. Вот если бы он был генеральным директором почтового ведомства! Он терпеливо выстоял бы у окошечка, дожидаясь, пока барышня доберется до самого жалостного эпизода: десятки тысяч безутешных поклонниц, прибывших на поездах, автомобилях, трамваях, лодках, метро или на своих двоих, всем скопом грохаются в обморок. И как раз в тот момент, когда барышня мысленно узрит, как ее Рудольфо Валентино лежит под грудой венков и букетов, вытянувшись на катафалке, он прервет ее чтение, задав обманчиво кротким тоном пустячный вопрос. Он выслушает все ее грубости, стерпит хамские поучения, улыбаясь дьявольски простодушно.

И только под самый конец вдруг сбросит с лица маску.

«Вы недовольны, милая барышня, что подпись неразборчива? Тогда, пожалуйста, пишите: Тудор Стоенеску-Стоян — генеральный директор почтового ведомства. Так понятнее? Не извольте беспокоиться, милая барышня. А почему вы вдруг покраснели? Отчего дрожат ваши изящные наманикюренные пальчики? Не надо вставать, барышня! Вы ведь на службе, а я всего-навсего налогоплательщик, публика, великий неизвестный, за услуги которому вам платят жалованье, за услуги, милая барышня, а не за развлечение дикими выдумками смазливого удальца с рожей и замашками гитариста! Не перебивайте меня! И нечего извиняться! Оставайтесь на своем месте, а вот после работы прошу пожаловать ко мне, в Генеральную дирекцию. Нам найдется, о чем потолковать! До свидания, милая барышня! Приятного времяпрепровождения за поучительным чтением!»

Как ядовито он усмехнулся бы, произнося свою угрозу: «найдется, о чем потолковать!» А его «милая барышня» прозвучало бы звонкой пощечиной. И какое дьявольское упоение наблюдать возню этого растревоженного муравейника: испуганный шепот, скрип ящиков, шелест бумаг, побледневшие лица, чей-то голос: «Тише вы! Тут директор! Он, каналья!»

Ибо, разумеется, его ненавидели бы, ненавидели и — боялись! И эта ненависть, словно волшебный напиток, укрепляла бы величие и могущество Тудора Стоенеску-Стояна, сейчас такого безобидного, малозаметного, что никому и в голову не придет его возненавидеть.

«Эй, сударь! Прилипли там, что ли?» — Банковский курьер толкнул его в спину и помахал у него перед носом ворохом телеграмм.

И в самом деле, погрузившись в планы дьявольской мести, Тудор Стоенеску-Стоян забылся и стоял у окошка как столб. Он послушно отошел в сторонку. Даже попросил его извинить… И затерялся, неизвестный и безымянный, в сутолоке гулких залов почты, в нетерпеливой толпе, собравшейся на биржу грустных и веселых новостей, похоронных извещений, свадебных поздравлений, которые разбегались отсюда по медной проволоке во все концы страны и стекались сюда изо всех ее уголков.

На улице по фиолетовому небу расползлись алые пятна заката, усталость лежала на лицах еле тянувшихся людей, — и в этой атмосфере вялых тягучих городских сумерек смягчились бушевавшие в душе Тудора Стоенеску-Стояна жестокие человеконенавистнические инстинкты.

Там и сям загорались первые огни. Мигали красные, синие, зеленые огоньки световых реклам в тонких неоновых трубках. Вечерняя столица приукрашалась. Тудор Стоенеску-Стоян вынужден был признать, что, как бы там ни было, но в часы, когда закрываются банки и распахиваются двери кабаре — пусть ни там, ни тут он не числится среди постоянных клиентов, город не так уж гадок и отвратителен.

Он находил даже некое сладострастие в том, чтобы, завершая приготовления к отъезду, затеряться безликим в безликой толпе.

Да, вот еще какая закавыка! Друг его, кажется, женат.

Помнится, он получал официальное извещение о свадьбе с коротенькой припиской от руки, что давняя мечта исполнилась. Но благословлен ли этот брак многочисленным потомством, как принято во всякой респектабельной провинциальной семье, — этого он не знал. Все последующие письма хранили на этот предмет подозрительное молчание. Может быть, из деликатности. А может быть, скрывая разочарованность. Так что, как быть с подарками — непонятно, ведь добрый народный обычай не велит являться в гостеприимный дом друга с пустыми руками. Перед мысленным взором Тудора Стоенеску-Стояна предстали роскошные издания на рисовой японской бумаге, черная икра, фотоальбомы для детей, рыболовные снасти; однако, поразмыслив, он остановился на двух коробках конфет.

Подойдет и для детей, и для хозяйки дома: и знак внимания, и без претензий.

И на этот раз Тудор Стоенеску-Стоян удовольствовался в последний момент жалким урезанным вариантом первоначального грандиозного замысла. Ибо жизнь свою он проживал в двух экземплярах: одну, полную возвышенных чувств и героизма, — в воображении, а вторую, реальную, творил из стылых окурков воображаемой. Издавна, успешно совмещая обе жизни, он привык почитать себя зрелым философом. Но не далее как десять дней назад, разглядывая по случаю очередного дня рождения себя в зеркале и сравнивая, что он есть и чем хотел стать, вдруг понял, что он безликая тень, кладбище собственных благих порывов в безликой толпе других таких же, как и он. Собственное ничтожество потрясло его. В день рождения ему было грустно и одиноко. Так молод и уже банкрот. Чего ему ждать в этой столице среди расторопных, сильных и напористых людей? Что выйдет из него через десять, двадцать лет?

И вот неизвестно почему вспомнился ему далекий друг из маленького патриархального городишки, товарищ школьной и университетской поры, с которым он не виделся уже лет семь. В ящике стола среди старых судебных протоколов, копий решений и доверенностей он отыскал его письма и с жадностью перечитал их. От них веяло уверенностью, удовлетворенностью, спокойным оптимизмом; как в зеркале отражалась неторопливая и обеспеченная жизнь небольшого городка, где ты для каждого — личность, где тебя знает извозчик, с тобой здоровается на улице полицейский, бакалейщик откладывает для тебя деликатесы, а киоскер любимую газету.

Там никому не ведомо страшное ощущение одиночества среди толпы. Неизвестны муки безымянности. Жизнь там скроена словно по твоей мерке: скромна и без пустых амбиций; эти мерки устойчивы, им легко соответствовать. И живут там господин Янку, господин Костикэ, господин Тэкицэ. А ты легко мог бы стать господином Тудором, или Тудорелом, или Тудорицэ. Все замечают, что ты купил новую шубу или поменял котиковый воротник на старой, все волнуются, если целых три дня не видели тебя ни в кинематографе «Модерн», ни в кафе «Центральное». В этой крошечной вселенной у каждого свое строго определенное место, которое никто не оспаривает, — столик в кафе, кресло в кино, бритва у парикмахера, ласковое прозвище.

Может быть, именно там счастье.

И конечно, там мудрость и примирение с жизнью.

На другой день к вечеру, примерно за час до отхода поезда, Тудор Стоенеску-Стоян приехал на Северный вокзал и отправился в ресторан. Он чувствовал себя эмигрантом, который, навсегда покидая родные места, хочет со вкусом обставить момент расставания, вобрать в себя образы и воспоминания, чтобы было чем питать горькое сладострастие ностальгии. Он заказал обильный ужин, ел не спеша, в окружении отъезжающих дачников, горой громоздившихся чемоданов и саквояжей, непоседливых детей, застенчивых гувернанток, смиренно примостившихся на краешке стула подле стола хозяев. Заказал чашечку кофе и, закурив сигару, впитывал предотъездную суету, которая всегда приятно кружила голову, словно сладкий и душистый ликер, может быть, излишне крепкий.

Он разглядывал всех, но никто, как обычно, не глядел на него.

От соседнего столика до него доносился разговор, который только и можно услышать в привокзальном ресторане.

Разговаривали двое мужчин. Неизвестные и безымянные, как и он сам.

Но насколько другие, непохожие на него даже в своей безымянности! Один — высокий, широкоплечий господин, с гривой седых волнистых волос, правильными чертами лица и холодными серо-голубыми глазами. Второй — загорелый, молодой человек, с гибкими кошачьими движеньями и белыми, крепкими зубами хищника. Оба в дорогих костюмах изысканно-простого покроя. В обоих чувствовалась порода, и женщины, проходя мимо них, оглядывались, любуясь этими двумя образчиками зрелой и юной мужской красоты. Но собеседники, поглощенные разговором, этих взглядов не замечали.

— Твой автор прав! — говорил седой мужчина, убирая перчатки с желтого томика, чтобы взглянуть на название. — Имя новое, мне оно неизвестно. Я остаюсь верен моим любимым книгам двадцатилетней давности… Но он прав. В жизни человека резкий поворот — явление замечательное и благотворное. Отступления, падения, колебания, поражения и новые взлеты — вот что придает ценность человеческой судьбе. Прямая линия умозрительна, а потому неестественна для такого несуразного мира, как наш, основанного на слишком ветхих устоях, которые уже не соответствуют новым, все более противоречивым условиям жизни, постоянно требующим пересмотра, приспособления, исправления. В таком мире прямая линия противна природе, противопоказана теперешней действительности. Я не понимаю суровости так называемых великих праведников. Их суровость подозрительна и бесчеловечна. Она свидетельствует о каком-то врожденном изъяне. Легко стать праведницей женщине, родившейся с горбом на спине. Легко блюсти целомудрие мужчине, подвергшемуся операции, необходимой для секты скопцов. А раз легко, то какая в этом заслуга? Добродетель чего-то стоит, если за нее заплачено внутренней борьбой, преодолением собственной слабости. Если, упав, ты сумел подняться. Доживешь до моих лет, поймешь, как я был прав…

— Знаю, дядя Серджиу, — прервал его молодой человек, обнажая в улыбке такие белые и ровные зубы, что они оставляли неприятное впечатление искусственных. — Каждый в свой черед повторяет: «доживешь до моих лет». Наверняка лет двадцать — тридцать тому назад это же говорил тебе дедушка. А лет двадцать — тридцать спустя и я то же самое повторю сыну или племяннику.

— Возможно. Не спорю… Каждое поколение хочет навязать следующему свой опыт, убеждения, образ жизни. А новое поколение каждый раз отвергает все это, потому что хочет, на свой собственный страх и риск, открыть их для себя заново. Тут мы с тобой согласны.

Молодой поднял на собеседника бархатисто-нежный торжествующий взгляд:

— Значит, и спорить не о чем, дядя Серджиу. Но тогда пресловутая эстафета с факелом, «ликующие лампадоносцы» — всего-навсего красивая ложь. Сильной руке незачем подхватывать факел из руки ослабевшей, потому что она не собирается сберегать огонь. Напротив, получив зажженный факел, мы гасим его, если он слишком чадит, с тем чтобы зажечь его собственной рукой, каждый для себя, и пронести его по миру, который всякий раз уже не похож на вчерашний. Беспрестанно меняется. Но меняется, к сожалению, оставаясь на прежних устоях. Судьба этого древнего огня, зажженного еще эллинами, волнует нас до тех пор, пока факел у нас в руках. После нас его зажгут, сохранят или погасят другие… Не потому, что нам это безразлично. Мы просто не можем себе представить, что будет спустя четверть века, полвека, век. А раз так, то стоит ли брать на себя эту заботу? Об этом позаботится жизнь, люди завтрашнего дня, которых мне не дано ни узнать, ни представить… Вполне возможно, наш теперешний образ мыслей, чувства, страдания и поиски покажутся им до убожества примитивными. Им будет жаль меня за мою отсталость, хотя бы я сам и считал, что иду в ногу с веком, хотя бы и казался себе современным, ультрасовременным человеком. Все это станет для них старым хламом, анахронизмом, отжившими трагикомическими предрассудками. Это я знаю! А что я могу поделать? Хочешь не хочешь, приходится жить опытом своего времени и своего возраста. И разве кому-нибудь удалось через это перескочить?

Седовласый мужчина положил крепкую, хотя и тонкую, руку на плечо юноши с нежностью, неожиданной для человека с таким суровым лицом и холодным стальным взглядом. С мягкой грустью произнес:

— Мальчик, мальчик! Как я тебя понимаю. В тебе я вижу себя! То же нетерпение, та же жажда до всего дойти своим умом. Нет, я не хотел факельной эстафеты. Не хотел прописных истин. Ты ведь знаешь, я вовсе не такой скучный педант, как дядюшка Сфэтошилэ. Речь о том, к чему привел меня мой собственный личный опыт… Ты переживаешь кризис, значение которого склонен преувеличивать. С такими глазами и улыбкой, как у тебя, подобный кризис — сущий пустяк. Тебе показалось, что ты любишь женщину, а оказалось, что пустоту. Ну и что? Не беда, если первый глоток из кубка жизни был горек. Это развивает вкус. Напротив, все готовое, поданное на блюдечке, скучно и пресно. Тебе надо уехать месяца на три. Ты вернешься выздоровевшим и, уверяю тебя, снова влюбленным. Она тебя обманула? Унизила? Тебе показалось, мой мальчик! Обманываем себя, унижаем себя мы сами и только сами. Завтра утром все твои горести рассеются, и ты, вспомнив о них, улыбнешься. Вот почему я сразу одобрил мысль об отъезде. Выздоровление зависит от нравственного климата. Смени атмосферу, как советовал когда-то врач, лечивший тебя от коклюша. Мне в свое время пришлось тяжелее. Я остался. Затаил в душе злобу. Упорствовал, надеялся, сам не знаю на что. Я стал невыносим, завидовал каждому, кто улыбался или веселился. Возненавидел родных, друзей — словом, всех, кто пытался меня поддержать. Меня раздражали солнечные дни, цветущие сады, благоуханье сирени. Была весна, и цвела такая сирень, какой я с тех пор и не упомню. Однако я закрывал глаза на прелести весны, воротил нос от благоухающей сирени, с гнусным злорадством открывал уродство и мерзость в природе, низость и трусость в дорогих мне людях. И в одно прекрасное утро, присмотревшись к себе, понял, каким чудовищем я стал. Бежать прочь! Сменить глаза, душу! Я уехал и через год стал таким, как теперь, таким, будто ничего со мной и не было. Но тогдашние страдания пошли мне на пользу. Прибавили мудрости. Помогли обнаружить второе «я», что дремало во мне, и, не случись этого, могло бы зачахнуть. Если бы жизнь баловала меня и дальше, я остался бы поверхностным себялюбцем, ограниченным и ленивым.

Юноша хотел было что-то возразить. Но тут явился носильщик и подхватил их кожаные чемоданы.

Они встали, Тудор Стоенеску-Стоян смотрел, как они шли к выходу: оба высокие, один крепкий и мускулистый, другой стройный и по-юношески хрупкий; гибкий побег рядом с мощным раскидистым деревом; великолепная пара, вслед которой устремлялись взгляды женщин.

Сидя перед пустой чашкой, Тудор Стоенеску-Стоян чувствовал, как он одинок и ничтожен. На него не взглянул бы никто. Уйди он — этого никто бы не заметил.

Он тоже ненавидел, тоже завидовал, но не потому, что обманулся в любимой. Вновь пережив мучительное унижение, он вспомнил вчерашний день: барышню на почте, смешной и жалкий немой монолог, зависть к покойному Рудольфо Валентино, мелкую расчетливость, когда подарок другу свелся к двум коробкам конфет. Все это так. Он жертва нездоровой атмосферы. Седовласый пассажир прав: только перемена климата, среды, обстановки, ритма жизни может помочь тебе обнаружить свое другое «я», то второе «я», что дремлет в неведомых глубинах сердца, и есть опасность, что будет погребено там навсегда.

Он ощутил прилив сил. Поманил носильщика и показал на чемоданы. Поначалу носильщик его и не заметил.

Человеческая личинка, бесхребетная и вялая, осталась за столом. Вышел из-за стола подтянутый, полный сил мужчина. Расплачиваясь с официантом, Тудор Стоенеску-Стоян щедрой рукой дал ему на чай, с непринужденностью, свойственной тому, другому человеку, каким он вдруг себя почувствовал. В киоске он накупил дорогих заграничных сигарет, чего никогда себе не позволял, тратя деньги скупо и расчетливо. Набрал французских газет и журналов. Набил карман мятными конфетами. Дорога ему предстоит долгая. Лишь поздней ночью он доедет до станции, откуда, дождавшись утреннего поезда, отправится в уютный городок, затерявшийся среди холмов.

По перрону шагал другой Тудор Стоенеску-Стоян; если бы сейчас его увидели так называемые друзья или насмешники из коллегии адвокатов, они не поверили бы своим глазам. Упругий шаг, охапка иллюстрированных журналов под мышкой, дорогая сигарета в уголке рта, уверенность, внушающая почтение проводнику — настоящий globe-trotter[6], привыкший к пульмановским вагонам и палубам трансатлантических лайнеров.

«Вот и весь секрет! — поздравил он себя, торжествуя победу. — Поверь в себя сам! И внушай эту веру другим!»

В коридоре вагона с видом пресыщенного Казановы, для которого все столицы мира — лишь филиалы его любвеобильного сердца, он оглядел молодую одинокую пассажирку. Однако женщина не удостоила его вниманием. Отвернулась и пошла к своему купе, предоставив ему оценить ее плечи под тонкой серой дорожной блузкой и пушистые завитки, выбивавшиеся из-под берета.

Его самоуверенность была поколеблена, но лишь на один миг. Как только проводник разместил его багаж, Тудор Стоенеску-Стоян швырнул газеты на сетку, хлопнулся на скамью, закинул ногу на ногу и, прищурившись, обвел своих попутчиков наглым взглядом.

Их было трое, двое рядом с ним, один у окна напротив.

Он узнал их, и тут же от его спеси не осталось и следа, он съежился, словно проколотый иголкой резиновый шар.

Тотчас переменил позу и застыл с выражением учтивой робости, безликий и безымянный, как всегда. Попытался было сказать «добрый вечер». И, разумеется, запнулся на полуслове. Те, что у окна, не обратили на него внимания, а может быть, и не расслышали, что он хотел сказать.

Мало ли, может, он отгонял муху.

Эту троицу знало полстраны. По фотографиям и карикатурам в газетах; по витринам магазинов, забитых книгами одного, по афишам о публичных лекциях с крупно набранным именем другого, по полотнам третьего, размещенным на самых видных местах выставок.

Тудор Стоенеску-Стоян никогда не осмелился бы пуститься в путь в подобном обществе. Знай он об этом заранее, он вернул бы билет и выпросил себе место где-нибудь подальше, в уголке, среди простых смертных, безликих и безымянных. Развернув газету и украдкой, искоса поглядывая поверх листа, Тудор Стоенеску-Стоян попытался их рассмотреть.

Толстый и обрюзгший романист, с маленькими, заплывшими жиром глазками и блестящей потной лысиной, кутал шею цветастым деревенским платком. Глядя на его лицо, люстриновый, пропотевший под мышками пиджак, дешевую цепочку, разделившую на два полушария обтянутый жилетом живот, его можно было счесть едущим на отдых мясником, провинциальным бакалейщиком, самое большее арендатором, разбогатевшим слишком быстро, чтобы успеть приобрести хоть чуточку лоска. И все-таки сомнений не оставалось. Раскорячив толстые ноги, обмотав шею немыслимым платком, на скамье дремал (а возможно, и не дремал) президент Академии, романист Теофил Стериу, знаток деликатных болезней совести, создатель героинь, сотканных из воздуха и с таинственной, как омут, душой.

Не менее неподобающей была наружность прославленного художника, сидевшего напротив. Как умудрялись эти глаза, с красными веками без ресниц, уловить соразмерность форм, цветов и объемов, скрытую от людей обыкновенных? Как эти волосатые руки с короткими расплющенными пальцами ухитрялись ткать красочную волшебную пелену теней и света, извлекая их из свинцовых тюбиков? Внешность обоих мэтров была вульгарна. Черты лишены всякого благородства. Одежда — в полном небрежении. Казалось, они давно позабыли о своем природном обличии и таскают его на себе, словно обветшавшие лохмотья, всем существом сосредоточившись на своих книгах и картинах.

И только лектор, свежевыбритый, в галстуке на пластроне шелковой рубашки, повязанном нарочито небрежно, в перчатках, оберегавших руки от нечистых прикосновений, радовал глаз своим обликом, соответствуя традиционным портретам знаменитостей с почтовых открыток.

Тудор Стоенеску-Стоян перевернул газетный лист, не прочитав ни строчки. Храня вид полной непричастности, он вслушивался в беседу прославленной троицы.

— Среднестатистический человек меня не интересует, дорогой Стериу! — фыркнул знаменитый лектор, презрительно выпятив нижнюю губу. — Зачем и с какой стати я стал бы интересоваться червем, личинкой, ничтожествами? Это заблуждение естествоиспытателей и народников. Усредненность, непроявленность — что можно выжать из них?

— Два яблока и рыба на салфетке в углу стола, и Сезанн сотворил из ничего нечто!.. — вмешался художник, хитро прищуривая красные, без ресниц веки.

Лектор пропустил этот выпад мимо ушей и продолжал развивать свою мысль, обращаясь к Теофилу Стериу. Однако романист, казалось, не находил ничего интересного в этом разговоре, на его взгляд бессмысленном. Он глядел в темноту за окном, сквозь которую мчал поезд.

В маленьких, заплывших жиром глазках — никакого выражения. В кротком, затуманившемся взгляде — ни проблеска мысли.

— Что можно выжать, я тебя спрашиваю? — продолжал лектор, делая рукой в перчатке брезгливое движение, словно отбрасывал до конца выжатый лимон. — Возьми человека, второго, третьего, сложи их. Сумму раздели на количество сложенных единиц. Вот тебе и средний человек! Человек толпы. Человек среднестатистический. Чем интересен для творческой личности, для художника этот нуль? Этот…

Подыскивая слово, лектор невольно поглядел на неизвестного, забившегося в противоположный угол купе, который и был этим среднестатистическим, безымянным человеком, червем. Поймав на себе оскорбительный взгляд, Тудор Стоенеску-Стоян напрягся, словно взведенный курок. Но глаза лектора заскользили дальше, не отметив его существования в пространстве. Он нашел нужное слово…

— …этот человек — стандарт? Человек, отштампованный сериями, как автомобиль Форда или кухонная плита? В былые времена — совсем другое дело!.. Каждый формировался сам по себе, каждый был личностью. Помню, что говорил мне старичок доктор, практиковавший во времена домашних врачей. Болезнь, говорил он, а точнее, предрасположенность к ней, прослеживалась на протяжении двух-трех поколений. Больной считался порождением определенной среды, обстановки, семьи. Болезнь была индивидуальна. А теперь больной из ниоткуда приходит к врачу, практикующему неизвестно где, и тот находит у него отвлеченную болезнь неопределенного происхождения. В былые времена существовала среда, питавшая самобытность. Провинция! Вот где закладывалась основа личности. Человек не растрачивал себя на внешнюю суету, не подгонял под общие мерки. Там, меж индивидов, погруженных в себя, возникали глубокие конфликты, встречались подлинные страсти. Как умел подметить это Бальзак! Как писали об этом Мопассан, Чехов, Мориак и Жюльен Грин!.. А теперь каждый провинциал только и мечтает, как бы сбежать из родного города. Всех тянет в столицу. А если сбежать не удается, то утешается тем, что пытается жить на столичный манер. Идеал для него — отказаться от самого себя, выдумать себе другую личность по единому образцу, как заказывают костюм и галстук по столичной моде.

«Однако встречаются и исключения… — мысленно возразил, ерзая на своем месте, Тудор Стоенеску-Стоян. — Позвольте мне сказать! Вы спешите с обобщениями! Случается, что бегут и в сторону прямо противоположную. Есть и обратный поток — из столицы в эти самые патриархальные городки, где формируется и оттачивается самобытность. Если позволите, я расскажу о себе. Может быть, господин Теофил Стериу, этот человеческий документ заинтересует и вас…»

Тудор Стоенеску-Стоян вообразил, как он, вступив в разговор, обращается к тучному невозмутимому романисту и, рассказав о себе, пробуждает в нем интерес, и вялого безразличия как не бывало; а потом он опровергает несносного лектора, завоевывает симпатии художника и, наконец, каскадом блестящих реплик заставляет умолкнуть этого самовлюбленного краснобая, что выжимал рукой в перчатке воображаемый лимон.

«Ведь и я безликое ничтожество, червяк, штампованная серость! — сокрушался в душе Тудор Стоенеску-Стоян. — Но именно поэтому я и имею право говорить. Вы позволите? Мою исповедь, господин Теофил Стериу, вы могли бы использовать в одном из ваших романов».

Но Тудор Стоенеску-Стоян так и не попросил слова, а никому и не пришло в голову ему его предложить.

Романист по-прежнему безучастно глядел в густую тьму за окном. Художник чистил трубку, и в купе отвратительно пахло табачным перегаром. Лектор снова и снова приставал к Теофилу Стериу с вопросами, и сам же на них отвечал. Никто ни разу и не поглядел в тот угол, где сидел, съежившись, Тудор Стоенеску-Стоян, серая посредственность без цвета, вкуса и запаха, безымянный бухарестец, сбежавший из столицы, чтобы обрести самобытность, покончить с безымянностью и родиться второй раз — личностью. Сын секретаря в суде, он семи лет остался без матери, вырос в нищенской обстановке; в школе учился ни шатко ни валко, и у одноклассников не нашлось для него даже прозвища; кое-как получил два диплома и в коллегии был, пожалуй, одним из последних адвокатов без клиентуры. На что он мог рассчитывать? Типичное ничтожество, Жалкая, убогая посредственность. Кого мог интересовать результат деления миллионов статистических индивидов на общее число слагаемых единиц? Сидя в своем углу, Тудор горько улыбнулся, — в который раз за последние несколько дней.

— Я спрашиваю, дорогой Стериу, что могут дать наблюдения над таким материалом? Мне жалко, что ты тратишь время, а урожай ничтожен… Вот я и спрашиваю: не в том ли ошибка современной литературы…

Оторвавшись от созерцания тьмы за окном, Теофил Стериу лениво повернул круглую голову на толстой шее.

В апатичном взгляде вспыхнула на миг насмешливая, колкая искорка — засветился живой и проницательный ум, неожиданный в этой неповоротливой туше. Засветился и погас. Теофил Стериу тягуче проговорил:

— Не спрашивай, все равно не отвечу! Не понимаю ни твоего языка, ни вопросов… Я не знаю, что такое наблюдения над материалом. Я не социолог, не энтомолог, не психиатр, не клиницист. Мне не нужно ни наблюдать, ни собирать документы, я и книг-то не читаю. Если ты хоть раз за всю жизнь в течение года пристально приглядывался к тому, что происходит в маленьком сельце из трех тысяч душ, — ты знаешь все, и учиться тебе больше нечему. Разнообразие драм и страстей человеческих ограниченно. Ты видел любовь и ненависть, благодарность и страдание. И это все, все, все! Поэтому не приставай ко мне с вопросами. Побереги их для слушателей своих лекций… Твои вопросы и недоумения напоминают мне норвежского путешественника, описанного Гезом де Бальзаком в тысяча шестьсот тридцатом году: попав впервые в теплые страны, он не осмеливался подойти к кусту роз, недоумевая, как могут существовать растения, у которых вместо цветов — пламя. Вот так. А теперь дай мне поспать!..

Утомленный столь мучительным напряжением сил, Теофил Стериу поправил на шее платок, протяжно зевнул, похлопывая ладонью по губам, откинул голову на спинку дивана и мгновенно захрапел.

Лектор, однако, не признал себя побежденным. Повернувшись к художнику, он ухватил его за пуговицу пиджака и продолжал:

— А теперь ты скажи, неужели и впрямь не…

— Послушай, братец! — внезапно оборвал тот лектора громовым голосом, в котором за шуткой слышалась угроза. — Если ты думаешь уморить и меня, то жестоко ошибаешься. Смотри! Лишив жизни одного лектора, я спасу от мук целый свет, сотни и сотни невинных жертв твоего словоблудия, отрепетированного дома перед зеркалом. Со мной, бесчестный базарный фокусник, у тебя ничего не выйдет. Раз — и тебя нет.

И он вместо пистолета наставил на лектора чубук своей трубки, целясь прямо в аккуратно подстриженный висок развратителя.

— С вами просто невозможно! — капитулировал лектор. — Ладно! Сдаюсь! Что вы за люди, господи! Никакой любви к идее. Ни малейшего интереса к проблемам, волнующим мир. Как он умудряется писать книги? Как ты малюешь свои полотна?

— Очень просто. Он садится за стол и пишет. Я присаживаюсь к мольберту и малюю. Ничего нет проще, мой дорогой.

И, помолчав, добавил вместо заключения:

— Чертовски хочется пива. Давай поглядим, может, вагон-ресторан еще открыт?

Лектор заколебался. Художник, в свой черед ухватив его за пуговицу, потащил за собой.

И Тудор Стоенеску-Стоян остался один на один с монументальным тюфяком от литературы, который, обмотав шею платком, сопел, словно сердитый Биби-Ханум с рекламных плакатов торговцев мылом. Горькая улыбка резко обозначила морщины в уголках губ. Вот, стало быть, каковы знаменитости, превозносимые толпой? Только-то и могут сказать? И, главное, сказать в такой манере? Обращаясь к каждому из них на «ты», он изничтожал их воображаемым монологом, упрекал, негодовал, призывал вспомнить о высоком чувстве ответственности, которое налагает бремя славы. А тучный романист тем временем чмокал во сне жирными губами, словно младенец, сосущий грудь.

— Эдипов комплекс! — громогласно поставил диагноз Тудор Стоенеску-Стоян, который только что прочел какую-то популярную фрейдистскую брошюрку.

— Пардон?

Теофил Стериу на миллиметр разлепил сонные веки. Тудор Стоенеску-Стоян покраснел как рак, моля небеса, чтобы пол вагона разверзся и он провалился на рельсы. Но романист устроился поудобнее и продолжал спать, причмокивая во сне.

От станции, где он утром сделал пересадку, весь остальной путь Тудор Стоенеску-Стоян просидел у окошка. У него ныли кости, воротничок превратился в тряпку, а щеки покрылись жирным налетом сажи.

Бывшие его соседи по скорому поезду продолжали свой путь к границе. А Тудор Стоенеску-Стоян просидел остаток ночи на жесткой скамье зала ожидания под чадящей лампой, от которой у него обметало сажей глаза.

Добрый друг! Сердечное приглашение! Немедленный ответ.

С какой, однако, улиточьей осторожностью движется этот крохотный поезд с игрушечным паровозиком!

Кажется, будто катится он не вперед, а назад, в прошлое.

Паровозик придавлен капюшоном трубы. Сам он словно сошел с картинки из учебника физики, изображавшей паровую машину Стефенсона. Вагоны сохранили оригинальный облик и неудобства дилижанса. Они поскрипывают. Ходят ходуном на поворотах. Вздыхают при торможении. Стонут и жалуются на муки, какие приходится терпеть старому заржавевшему железу. Машинист здоровается с друзьями — путевыми рабочими и обходчиками, интересуется, опоросилась ли свинья и будут ли они в четверг в городе. Начальник поезда перевозит со станции на станцию записочки, оплетенные бутылки с вином, корзины с яйцами или фруктами и цыплят, связанных за ноги на манер букетов из перьев и гребешков.

Все вокруг знают друг друга. Будто и впрямь одна большая тесная семья.

На станциях пассажиров поджидают доисторические колымаги. К ним устремляются сельские священники в потертых, выгоревших рясах и приказчики с кнутами за узкими голенищами. Все волокут узлы, свертки, аптечные флаконы в шелковистой бумаге и обувные коробки. Детишки в рубашонках с короткими рукавами выбегают навстречу старшим братьям и родителям. По их мордашкам и движению рук можно издали догадаться — они выспрашивают, что им привезли из Бухареста.

Потом, примостившись на козлах, они грызут дешевые леденцы, сосут палочки цветного сахара или щелкают кнутиком с узелком на конце, отправляясь на каникулы в сказочный мир детства, мир зеленых холмов, лужаек с качелями на суку орехового дерева, счастья и радостей, которых горожанин Тудор Стоенеску-Стоян, родившийся и выросший в двухэтажном доме, зажатом между другими такими же домами, не знал никогда.

Тудор Стоенеску-Стоян дружески помахал из окна. Не детям, они все равно не разглядели бы, что он машет им, а просто от радости, что вырвался наконец на свободу и у него тоже самые настоящие, неожиданные каникулы, каких ни разу не было в детстве.

Поезд снова трогается. Снова пыхтит. Скрипит.

У пассажиров, севших на предыдущей станции, где их провожали с большим шумом, веселое настроение. Пьяными голосами они обсуждают подробности каких-то крестин, которым суждено стать притчей во языцех. На крестинах присутствовал сам префект, два депутата и начальник гарнизона. Особенно часто поминается префект, Эмил Сава, человек хитрый и напористый, «с железным кулаком в бархатной перчатке», который жаждет деятельности и политического успеха, а теперь решил приструнить уезд и искоренить оппозицию.

Разобраться во всех тонкостях и намеках Тудор Стоенеску-Стоян, конечно, не мог, однако ему стало ясно, что он вступил во владения азиатского сатрапа, который единолично вершит суд и расправу, и никто ему не указ.

То и дело слышится один и тот же припев:

— Да пойми! Кто осмелится ему хоть слово в лицо сказать? Этот мошенник господин Эмилаке всех прибрал к рукам. Пикни кто-нибудь, а ему в ответ: «А-а-а, это ты? Так это тебе вздумалось подымать шум? Отлично! А возьму-ка я расчетную книгу да и загляну, что в ней на твой счет записано?» Что же там записано? — А что надо, то и записано. Тот, кто однажды поднял шум, в другой раз не пикнет…

Затем разговор перекидывается на телеграммы, только что опубликованные в газетах, Тудор Стоенеску-Стоян читал их в кафе, в Бухаресте, еще два дня назад.

Комментарии, прерываемые икотой, весьма энергичны:

— Ты знаешь, дорогой Кристаке, что́ бы я сказал этому господину Чемберлену и этому мусью Бриану, будь я в Женеве на месте Титулеску? Я бы им такое сказанул, — век бы меня помнили. Так-то, птенчик! Прошло то времечко, когда мы были маленькой страной и держались за подол старших. Нынче мы сами с усами. Понял? Так или не так, птенчик?

— Так! — кивает сидящий напротив птенчик по имени господин Кристаке, мужчина в летах, с седоватой бородкой и лысеющей макушкой.

— А коли так, то вообрази-ка себя на моем месте и ответь: что я сказал бы Бриану?..

Приятель его сидит с табакеркой в руках, тупо пяля глаза, раскрытые едва ли не шире табакерки.

Он не знает, что мог бы сказануть Бриану его друг, который, откинувшись на спинку скамьи и закатив глаза под потолок, безудержно икает в свое удовольствие. Не знает точных слов, но по его восторженной физиономии легко сделать вывод, что беднягу Бриана ждет сногсшибательный конфуз.

Уж он-то своего друга знает. Не слабак, не размазня, такой не сробеет, окажись перед ним хоть Бриан, хоть Чемберлен. В прошлую ночь на крестинах он доказал это, выложив когда в шутку, а когда и всерьез кое-какие факты насчет особы господина префекта Эмила Савы.

— Хе-хе, — рассмеялся друг, довольный, что икота, наконец, его отпустила. — Ты бы, конечно, растерялся! Ей-ей, растерялся бы… Bonjour, mussieu Бриан! Comansava, mussieu?[7] Ну и всякая там дипломатическая чертовня… Нет, сударь! Так дело не пойдет, Кристаке, сынок!.. Уж я бы раз и навсегда покончил с этими дурацкими уловками. Я бы им напрямик высказал, — так, мол, дело не пойдет. Шалишь! Баста! Знаем мы ваши франкмасонские штучки! Ваша политика, шеф, отдает временами турецкого владычества! Кого же, стало быть, вы тут одурачить хотите? У нас, у румын, есть пословица: «Не бывает, чтобы и капусту жарить с сальцем и чтоб сальца не касаться!» Не пойдет дело. Придется вам кое-чему и у нас поучиться, у la peizan di Daniub[8]. Пора бы уразуметь. Вот так, коротко и ясно!.. А коли это вам не по вкусу, коли считаете неприличным поссориться с кем надо — уступите место другому. Отойдите в сторонку, нечего дорогу загораживать! Пора, шеф, уступить место человеку дела, хватит нам болтунов вроде вас. Так-то. Вот вам и весь сказ!

Тут он с грустью поглядел в окно, и мысли его приняли совершенно иной оборот:

— Губит нас эта засуха. Продержится еще неделю — конец! Глянь-ка на кукурузу… Листья как ошпаренные.

Вдруг он повернулся к Тудору Стоенеску-Стояну и без всяких околичностей приступил к расспросам:

— Земледелец?

— Нет! — вдруг оробев, признался Тудор Стоенеску-Стоян своему попутчику, у которого, будь он на месте Титулеску, хватило бы напористости образумить самого Бриана. — Я адвокат и журналист.

— Из Бухареста небось?

— Совершенно верно, из Бухареста…

— Браво, сударь! Что ж вы сразу не сказали? Приятно собственными глазами поглядеть на чистокровного бухарестца, которого занесло сюда не иначе как желание познакомиться с нами на месте. Вот и узнаете, как мы перебиваемся в нашем захолустье, забытом богом и властями, отданном на милость господина Эмила Савы. Позвольте мне представиться первому, чтоб по всем правилам: Стэникэ Ионеску, землеплателец! Об чем и речь. О землеплательце, иначе ведь и не назовешь нынче земельного собственника, — уж так задушили его закладными да выплатами в кассу «Сельского кредита»… А это мой приятель, господин Кристаке Чимпоешу, тоже земледелец и землеплателец… Другими словами, гнет, как и я, спину на кредиторов и сборщиков налогов.

Тудор Стоенеску-Стоян с преувеличенным и не слишком искренним восторгом пожал руки обоим приятелям, земледельцам и землевладельцам, гнувшим спину на кредиторов и сборщиков налогов.

С горечью он подумал, что за вчерашний вечер судьба дважды сталкивала его с людьми, которые могли сказать кое-что поинтереснее, нежели Стэникэ Ионеску и его друг. Это были совсем другие люди, из иного мира, с другими заботами — иного плана. Но они прошли мимо него, как мимо неодушевленного предмета. Свою пластинку они крутили только для самих себя. И уходили в огромный мир с беззаботной уверенностью, что, где бы они ни оказались, серой массе их не поглотить.

А внимание на него обращали лишь такие вот братья-близнецы, его ровня, говорившие языком Стэникэ Ионеску, комического персонажа из Караджале. И все-таки, решив быть любезным — как-никак первые знакомые на пути к приемной родине — он протянул им открытый портсигар.

Не скрывая восхищения, приятели разглядывали дорогие заграничные сигареты. Осторожно вертели их в руках и изумленно поднимали брови, разбирая золотые буковки. Делая первые затяжки, благоговейно молчали.

Сомнений не было, — адвокат и журналист из Бухареста сразу вырос в их глазах. И удивительно, но Тудор Стоенеску-Стоян не остался к этому равнодушен.

Роли поменялись. Теперь он выступал в роли дядюшки с племянником из ресторана на Северном вокзале и Теофила Стериу и его товарищей по ночному экспрессу.

А на его месте были эти двое земледельцев и землевладельцев, которые взирали на него, как на существо с другой планеты.

— Счастлив иметь честь познакомиться с журналистом из Бухареста! — искренне и с чувством признался господин Стэникэ Ионеску. — Давно хотел посмотреть, каковы они из себя. Но только не на тех, которые душой и телом продались господам Эмилу Саве и Хаджи-Иордану. А вы случайно не имеете отношение к правительству?

В вопросе слышалось подозрение и заведомое осуждение.

Спеша оправдаться, Тудор Стоенеску-Стоян отрезал:

— Не имею чести быть знакомым с господами Эмилом Савой и Хаджи-Иорданом. Нет, не знаком. Никогда не видал. Впервые слышу эти имена.

— Неужели даже имени Иордана Хаджи-Иордана не слыхивали? — с недоверием переспросила жертва кредиторов и фиска.

— Даже имени господина Иордана Хаджи-Иордана не слыхал, — подтвердил Тудор Стоенеску-Стоян.

Но тут же спохватился:

— То есть нет… Кажется, ошибся…

— Ну вот, видите? Что я вам говорил! — укоризненно произнес господин Стэникэ Ионеску, не скрывая своего торжества.

— Подождите, я не договорил. Кажется, я и впрямь ошибся, а вот теперь что-то припоминаю. Иордан Хаджи-Иордан — это вроде бы тот самый нефтепромышленник и банкир, о котором ходило столько толков лет пять тому назад. Весьма запутанное дело. Жалобы в прокуратуру, расследование, процесс, скандал с политической подоплекой…

— Можете не продолжать! Процесс, жалобы, следствие, скандал из-за политических махинаций… А потом раз — и расследование прекратили, и дело замяли. Вот вам ваше сокровище, господин Иордан Хаджи-Иордан! Акула, которую вы теперь выпустили на промысел в нашу заводь. Наведите справки у Болдура Иловяну, порасспрашивайте мелких землевладельцев из Пискул Воеводясэ, что за человек этот господин Иордан Хаджи-Иордан, что за подарочек вы нам прислали!

— Я его, во всяком случае, не посылал! — обиженно защищался Тудор Стоенеску-Стоян. — Такие дела не по моей части. Я не политик, не нефтепромышленник, ни с какими банками не связан — у меня даже банковского счета нет. Я адвокат, у меня своих дел хватает, вдобавок я еще и журналист, тоже хлопотное занятие. Не далее как вчера я сказал моему другу Теофилу Стериу…

Тудор Стоенеску-Стоян сделал паузу, ожидая, какой последует эффект.

Эффекта не последовало.

Ни господин Стэникэ Ионеску, ни его друг Кристаке Чимпоешу словно бы и слыхом не слыхивали о существовании Теофила Стериу.

Поэтому Тудор Стоенеску-Стоян продолжал, напирая на каждое слово:

— …сказал моему другу Теофилу Стериу, ну, знаете, романисту, президенту Академии!.. Да, говорю, дорогой папаша Теофил, в политике и в делах я ничего не смыслю. Я вроде того путешественника из Норвегии, о котором рассказывал в тысяча шестьсот тридцатом году Гез де Бальзак: увидав первый раз в жизни цветущий розовый куст, этот норвежец не осмелился к нему подойти, изумляясь, что есть такие страны, где на ветвях вместо цветов распускается пламя…

Господин Стэникэ Ионеску и друг его Кристаке Чимпоешу наморщили лбы, силясь понять, что же это такое рассказал про норвежца Гез де Бальзак. Кристаке Чимпоешу, мирившийся дотоле со скромной ролью слушателя, не удержался и простодушно спросил:

— Как это? Розовый куст, а на нем заместо цветов огни? Про такое я еще не слыхивал.

— Не то, братец! — вмешался господин Стэникэ Ионеску с видом знатока, сожалеющего о досадной туповатости своего приятеля, земледельца и землевладельца. — Что за чушь ты порешь? Не понял, что ли, как дело было? Речь вовсе не про настоящий розовый куст. А про розыгрыш. Приехал к ним в страну чужак, вот они и решили его разыграть — подсунули ему фальшивый куст с газовыми рожками вместо цветов, чтоб обжегся…

— А-а, понимаю! — догадался Кристаке Чимпоешу. — Черт побери, чего только не взбредет людям в голову!

Тудор Стоенеску-Стоян, потрясенный интеллектом своих попутчиков, раскрыл газету и углубился было в чтение. Однако господин Стэникэ Ионеску не отставал.

С явным недоверием он продолжал расспросы:

— Стало быть, политикой не занимаетесь?

— Нет.

— И никакого отношения к этим мошенникам из правительства не имеете?

— Нет.

— Ну, тогда другое дело. Понимаю и принимаю к сведению! — понял и принял к сведению господин Стэникэ Ионеску, которого не смутила односложность полученных ответов. — Прощенья просим. Но раз уж вы, стало быть, независимый, вроде белой вороны, то вот вам потрясающая тема для статьи в газете. Вся страна рот разинет, увидев, до чего докатилось правительство. Вот была бы потеха!.. В других странах, сударь, правительство, когда случается такой скандал, без лишних слов берется за шляпу: «Вы правы, мы сматываем удочки. До свидания!» И страна отвечает: «Адью и скатертью дорога!» И, таким образом, освобождается место для тех, кто и умом покрепче да и лицом покраше, чем господин Эмил Сава, наш префект и визирь, который самолично творит суд и расправу… Жаль, не могу я рассказать вам эту историю в подробностях. В двух словах ее не передашь. А мы уж и приехали, надо выходить. Оставьте мне ваш адрес, я документик в Бухарест пришлю! Правительство на воздух взлетит, если сумеете фитилек поднести!.. Пошли, Кристаке, дорогой, как бы не опоздать!

Приятели пожали ему руку и сошли на пустынной станции. Господин Стэникэ Ионеску удалялся со скромным видом — неведомый соотечественниками гений, не скажешь, что он и есть тот человек, который мог бы поучить Бриана, как установить в Европе мир, и в один момент свалить правительство, обнародовав потрясающий документ. Уже издали, из-за акаций, пожухлых от засухи и белых от пыли, друзья, усевшись в экипаж иной эпохи развития средств передвижения, помахали Тудору платком.

Тудор Стоенеску-Стоян сердечно им ответил. Ему подумалось, что начало как-никак доброе. Еще по дороге к месту назначения он успел обзавестись друзьями, знакомыми, которые могут оказаться полезны. Люди простые, невежественные, но при всем том задолжавшие банкам и хищным кредиторам, а значит, возможный процесс и потенциальные клиенты. Однако ему сразу же стало ужасно совестно своих скаредных профессиональных расчетов и мелкого тщеславия, из-за которого он решился соврать, выдав Теофила Стериу за своего дружка-приятеля и украв у него историю Геза де Бальзака про норвежского путешественника. Он постарался отогнать эти мысли прочь.

Паровоз, совершавший, надо думать, свой последний путь перед тем, как отправиться в исторический музей экспонатом для потомков, придушенно пыхтел, взбираясь на вершины холмов. И с неожиданной резвостью и проворством скатываясь со склонов вниз, приходил в себя, успокаивался; пронзительно кричал, чихал, свистел и снова, Выбрасывая тучи густой копоти, напрягаясь всеми трубками и клапанами, вползал на холм.

Тудор Стоенеску-Стоян в одиночестве стоял у окна; позабыв горькие мысли и угрызенья совести, только что мучившие его, перенесся, по примеру Стэникэ Ионеску, в другую, воображаемую жизнь и уже выступал против Бриана с обвинительной речью, которая должна была потрясти Европу. Он даже помогал себе жестами:

«Вот кто вы такой, господин Бриан! Вы раб собственного красноречия. Раб и жертва. Вы дали увлечь себя словам. Красивым фразам. Но где же решение? Человек конченый решать не может. А вы — конченый человек!»

И в тряске вагона, в скрежете ветхих оконных решеток, в дребезжании плохо закрепленных стекол ему слышится нарастающий гул: это рев толпы сливается с громом аплодисментов. Он скромно улыбается и отступает от окна, как бы благодаря невидимую аудиторию. И тут же, упав духом, возвращается к действительности, отбрасывая от себя эти несусветные видения.

Никогда у него не будет случая сделать выговор Бриану или хотя бы просто увидеть наяву знаменитый окурок сигареты в уголке рта и лацканы пиджака, осыпанные перхотью. Никогда не встретить ему ни Бриана, ни кого бы то ни было из тех, чьи фотографии появляются в тысячах газет, издаваемых на всех языках мира. А если, по прихоти случая, он и окажется рядом с другими, более скромными знаменитостями местного значения, вроде вчерашней троицы, то, стараясь остаться незаметным, робко забьется в угол и решится разве что на внутренний монолог.

Возможности его куда скромнее. Притязания — умереннее. И счастье — совсем близко.

Может быть — в этом патриархальном городке, чьи крыши едва проглядывают сквозь зелень фруктовых садов.

Он облокотился о раму окна.

«Патриархальный город» двигался ему навстречу.

Только что перед ним возвышался красноватый холм с осыпями глинистой земли, заросший осотом и колючим кустарником, побуревшим от зноя. И вдруг, под мальчишеский посвист паровоза, перевал вдруг раздался вширь, и глазам Тудора Стоенеску-Стояна открылась очаровательная долина.

Это и впрямь походило на волшебство.

Меж покрытых галькой берегов металлическим блеском отливала река. Ровно вытянутыми рядками лежало на лугу свежескошенное сено. В окно вагона волнами врывался пряный аромат созревших трав.

«Патриархальный город» двигался ему навстречу.

Показались улочки, укрытые тенью ореха и лип, домики, прятавшиеся под игрушечной дранкой, люди, крошечные, словно муравьи. Посреди площади, в окружении тополей и каштанов, возвышалась старинная церковь, основанная каким-нибудь древним господарем, может, Штефаном Великим, а может, Александром Добрым. Маленькое деревенское кладбище, заросшее сочной травой, походило на сад, огороженный ради цветов и кустов, а отнюдь не из страха перед тем грозным, необъяснимым концом, каким обычно представляется смерть.

Все здесь дышало простотой, стариной и благоразумием, словно страницы летописи, которую пролистали от начала к концу и дошли до седой старины, когда на берег реки, у серебряной глади вод, сошлись воеводы и сотники, лучники и рабы, купцы и служилые бояре, чтобы поставить себе каменные дома и основать град. Казалось, что здесь, в стороне от торной дороги века, почти ничего не изменилось с тех пор. Может быть, здесь нашли себе приют отвага и доблесть тех далеких лет. Может быть, здесь, в тени старых дубов и платанов, укрылось блаженство, неподвластное переменам и тревогам, пощаженное неурядицей времен, алчностью людей и суетностью соблазнов.

«Патриархальный город» двигался ему навстречу.

Маленькая девочка у шлагбаума махала платочком, поздравляя с радостным, счастливым прибытием.

Перевод К. Бабицкого.

КНИГА ПЕРВАЯ

«Странно, но человек нередко страшится того, на что полагает все свои надежды».

Флобер

Глава I

ПОХОРОННАЯ ПРОЦЕССИЯ С БЕЛЫМ КАТАФАЛКОМ

— Тудор!

— Санду!

Они обнялись, уколов друг друга кончиками усов. Неловкое короткое объятие мужчин, стесняющихся посторонних глаз при встрече на перроне вокзала.

Отступив на шаг, они оглядели друг друга, оценивая произошедшие за семь лет перемены.

Тудор Стоенеску-Стоян подумал, что, доведись им случайно повстречаться на улице, он не узнал бы своего друга. Санду растолстел. За двойным подбородком не видно шеи. Круглые оливковые глаза без ресниц; длинные обвислые усы, жирная круглая, коротко остриженная голова придавали ему неожиданное и комическое сходство с тюленем. Затрудненное, астматическое дыхание усиливало это сходство. Одет он был отнюдь не по последней моде. А вернее сказать, ни по какой. Единственным оправданием портного могла служить лишь забота о непрерывно увеличивающейся толщине. И тут портной преуспел. Друг Стоенеску-Стояна носил костюм вроде тех, что экономные родители надевают на мальчиков: рукава до пальцев и панталоны гармошкой.

Санду Бугуш легко перенес обследование. Нахлобучив шляпу на свою стриженую голову, он издал булькающий смешок, от которого складки на шее заколыхались:

— Раздобрел, правда? Укатали сивку!.. А что поделаешь? За неимением более интеллектуальных занятий, много едим и обрастаем жирком…

В этих словах содержалось и объяснение, и извинение, и безмятежное смирение перед неотвратимой судьбой.

Тудор Стоенеску-Стоян пробормотал в ответ что-то невнятное. Он не мог оторвать глаз от шляпы своего друга, слишком маленькой, слишком сдвинутой на затылок, с пропыленной, засаленной лентой. Символ провинциальной лени. А может быть, нарочитого высокомерного безразличия к ухищрениям моды.

Между тем его друг жизнерадостно продолжал:

— А ты все такой же: худой как щепка… Не хорошо это. Надо тебе мясцом обрасти. Отложить, так сказать, про запас.

Говоря это, он опустил пухлую ладонь на плечо Тудора Стоенеску-Стояна, со знанием дела прощупывая сквозь ткань ключицу.

— Ну и дела! — хмыкнул он, как бы подводя итог. — Скелет, да и только!..

Вокруг дикая вокзальная толчея — приехавшие с узлами и чемоданами, мешая друг другу, проталкиваются к выходу, гурьбой осаждают извозчиков. И все же успевают на ходу поздороваться.

— Здравия желаю, господин Сэндел!

— Ура, Сэндуку!

— Вы будете у себя в конторе, господин Санду?

— Привет, Санди!

— Сто лет здоровья, Диди!

Санду Бугуш, отвечая, называл каждого по имени, почтительно, дружески или небрежно — смотря по виду и манерам того, кто его приветствовал: мелкий ли торговец с тюком на плечах, господин с саквояжем и кожаным портфелем, старый чабан с переметной сумой в расшитой безрукавке или офицер, машинально проверявший целость пуговиц на мундире.

— Вы на пролетке, господин Сэндел? — спросил носильщик, когда вытащил все чемоданы.

— Снеси их в парадную коляску Аврама!.. Обойди ее спереди, Георге. Да скажи, чтобы ставил бережно, не швырял, как дрова на телегу. Поторапливайся, Георгицэ, надо бы засветло поспеть…

Тудор Стоенеску-Стоян с восхищением и завистью наблюдал, как уверенно чувствует себя его друг в пестрой толпе, помня наперечет всех жителей родного города — извозчиков и купцов, носильщиков и офицеров, священников и детишек. Для него это были Аврам, Георге, Никуле, Цыликэ, Тави, отец Тома, Вики или Ионел. В письме не было преувеличений. Тесная большая семья. Здесь не знали, что значит быть в толпе одиноким и безымянным.

— Первую неделю…

Санду Бугуш остановился, пропуская высокую пожилую даму в черной кружевной мантилье и бусах, тощую я надменную.

— Мое почтение, госпожа Кристина!

Дама порывисто тряхнула шляпой с вуалеткой. Завидя ее, все спешили посторониться с издевательски почтительным видом. Старуха, казалось, не замечала издевки. Она отвечала только на глубокие поясные поклоны и, прямая и надменная, следовала дальше, переступая, как заведенный автомат.

За нею плелся ветхий старик в выцветшей залатанной ливрее с позеленевшими галунами, еле волоча ободранный чемодан, стянутый в гармошку кожаными ремнями. Тудор Стоенеску-Стоян хотел было спросить, что это за упыри[9], однако приятель, не дав ему раскрыть рта, продолжил прерванную речь:

— …первую неделю тебе придется соглашаться на все, что я наметил. И чтоб ни звука. Подчиняйся, и никаких! А уж потом будешь осматриваться, обдумывать, рассчитывать и выбирать. С нынешнего дня ты мой пленник. Сдаешься?

— Капут! — капитулировал Тудор Стоенеску-Стоян и поспешно поднял руки, изображая панический ужас, как это делал популярный среди бухарестцев комик в последнем ревю «Майского жука».

— Так надо, дорогой Тудоре. Однако да будет тебе известно, что эту первую неделю ты мой, то есть наш гость…

— Стоит ли беспокоиться? Я бы не хотел… — вяло, из вежливости попытался было воспротивиться Тудор Стоенеску-Стоян.

— Слова «беспокойство» у нас нет! — энергично заявил ему друг. — Вычеркнуто из словаря. Не забывай, — мы в Молдове; а здесь у гостя, по обычаю, три раза коней выпрягут, пока сжалятся и со двора выпустят… Ну, давай сюда квитанции на багаж.

Тудор Стоенеску-Стоян подчинился, не пытаясь сопротивляться. Санду Бугуш передал квитанции носильщику вместе с бумажкой в сто лей:

— Заберешь их прямо из пакгауза. Наймешь возчика и привезешь ко мне домой. Да поживей!..

— Слушаюсь, господин Сэндел.

— А теперь погоняй, Аврам!

Извозчик взмахнул кнутом, и «парадная коляска» — пролетка чуть поприличнее прочих — рывком тронулась с места. Они оставили позади высокую узкую двухместную, карету на рессорах, которую, кряхтя, волокла белая кляча, на каких только воду возить. За стеклом кареты, прямая и неподвижная, словно мумия, сидела дама, которую они видели на перроне. Санду Бугуш еще раз поклонился ей и повернулся к другу, чтобы внимательнее его разглядеть.

— Вот, стало быть, ты и с нами. — С нескрываемым удовольствием он похлопал приятеля по колену. — Прямо скажу, я глазам своим не поверил, когда получил телеграмму. Уверяю тебя, не пожалеешь. Разве что о том, как это я не надоумил тебя лет пять-шесть назад. Пять-шесть лет потеряно…

Недоговорив, он поклонился двум эфирным созданиям под кружевными зонтиками, ехавшими в собственном экипаже с лакированной сбруей. Потом поприветствовал какого-то господина в огромных очках и парусиновом плаще, сидевшего за рулем автомобиля, заваленного корзинами, бутылями, свертками и пледами; автомобиль был покрыт толстым слоем пыли — скорее всего, в результате долгого путешествия по сельским проселкам и ухабам. И наконец, поравнявшись с прохожим на тротуаре, Санду Бугуш перегнулся через борт пролетки, сложил ладони рупором, крикнул:

— Нынче не могу, господин Иордэкел! Невозможно… Не-воз-мож-но! Отменяю… От-ме-ня-ю! У меня гость… Го-ость!

И указал пальцем на Тудора Стоенеску-Стояна как на живой, не допускающий возражений аргумент.

Прохожий покивал в знак того, что все понимает и говорить тут не о чем.

— Туговат на ухо наш господин Иордэкел. Вот я и надрывался! — пояснил Санду Бугуш. — Между прочим, он знаток исторических документов, дарственных грамот и купчих крепостей. От него ты узнаешь о людях, что здесь жили когда-то…

Он вдруг взглянул другу в лицо, ожидая увидеть ехидную усмешку.

— Я думал, ты смеешься, — признался он с облегчением. — Получилось, будто я декламирую, словно герои Садовяну: «От него ты узнаешь о людях, что здесь жили когда-то». Но ты, как я вижу, не нашел в этом ничего смешного.

— Что ж тут смешного? Это вполне естественно. Я тебя понимаю. Ты ведь родился не в наемной квартире, как я, не на втором этаже, когда не знаешь, кто у тебя под ногами и кто над головой. Ты связан с землей. Звено в единой цепи.

Тудор Стоенеску-Стоян говорил и прислушивался, как у него получается. Он одобрял себя. Нравился себе. Восхищался собою. Его слова выражали мысль искренне, полно, до конца.

Мучительная натянутость первых минут прошла. Стерлась и беспощадная отчетливость, с какой он отмечал вульгарные манеры и заурядную внешность своего друга, его слишком маленькую с засаленной лентой шляпу, круглую тюленью голову. Теперь он испытывал к нему нежную симпатию, признательность, умиление. Он снова чувствовал, что рядом — великодушный, откровенный, простой, храбрый и сердечный друг прежних времен. Давний друг и, может быть, — сегодняшний спаситель, посланный ему провидением. Именно этот человек с чудаковатой внешностью сумел так чутко уловить сигнал бедствия и протянул руку, чтобы вырвать его из ничтожного и суетного столичного прозябания. Он снова ощутил себя в безопасности, в надежном убежище, словно ничейный щенок, которого, с улицы взяли в дом.

Эти чувства не мешали ему, однако, с упоением слушать свой голос, повторявший:

— Да, дорогой Санду. Ты звено в единой цепи.

— Хорошо сказано! — согласился Санду Бугуш. — Всякий человек должен быть и считать себя звеном цепи. Одна только Адина другого мнения. Адина — это моя жена…

По его цветущему, круглому, блестящему от пота тюленьему лицу пробежала тень. Тень внезапная, омрачившая его недавнее воодушевление.

Он замолчал и смотрел невидящим взглядом на вереницу низеньких лавок, тянувшихся вдоль Большой улицы. Тудор Стоенеску-Стоян понял, что невзначай коснулся старой, все еще не зажившей раны. И виновато умолк, оглядывая незнакомую улицу и незнакомых прохожих.

По сторонам одна за другой проплывали пыльные, заржавевшие вывески, на которых старомодно-причудливыми буквами было выведено: Золотой моток; У Цыку; У Моиса Шапкару; У Потемкина; У Сегала, парижский шик; У белого барашка; У Давида Лешану; Книжная лавка «Мирон Костин»[10]… Им кланялись незнакомые торговцы, стоявшие на пороге в окружении выставленных напоказ деревенских шляп с позументом, сыромятных кож, плужных цепей, мешков с глыбами соли и кругов овечьего сыра.

Тудор Стоенеску-Стоян отвечал на приветствия вместо своего друга, сидевшего с отсутствующим видом.

— Адина — существо странное… — проговорил, наконец, Санду Бугуш. — Может быть, она слишком сложна для меня… Винит меня в том, что я толстею. Что не одет, как первый любовник из кинофильма. Хотела бы видеть меня франтом… Представляешь, с моей-то рожей в подобной роли!.. Ей не нравится наш деревенский дом. Говорит, что в нем пахнет затхлостью, погребом, склепом. Не желает и слышать о ребенке… Чувствует себя здесь изгнанницей… А теперь потребовала, чтобы я завел еще и радио.

— Все заводят радиоприемники! — заметил Тудор Стоенеску-Стоян, по долгу службы принимая на себя защиту неизвестной Адины.

— Знаю. Не считай меня таким уж болваном и ретроградом. Тебя, возможно, ввела в заблуждение моя интонация. Я высказался насчет радио так, будто речь шла об адской машине, гибельном дьявольском искушении. Так тридцать лет назад моя бабушка с тревогой глядела в воронку телефона… Но ты сам увидишь, рассудишь и поймешь, что я прав. Я должен тебя предупредить… Иначе не стал бы исповедоваться тебе по дороге. Я очень, очень на тебя рассчитываю… Я надеюсь, что ты станешь ей другом, поверенным… Так вот, ты должен помочь мне выбить у нее из головы всякий бред… Я говорю тебе без околичностей, — то, чего не рассказывал никогда и никому. Понимаешь? Для любого из нас — для тебя, для меня — установить радиоприемник дело самое что ни на есть простое и естественное. Но для Адины это означает совсем другое… Слушать голоса мира — вот что это для нее. Зовы мира — как называю я. Она растравляет в себе чувство ностальгии. Мучает себя. Прежде это чувство было смутным. Теперь оно стало вполне конкретным. Бывают такие странные существа, которые всюду чувствуют себя изгоями.

Извозчик остановился.

Навстречу двигалась похоронная процессия.

Хоронили юную девушку. Она лежала на белом катафалке, расписанном белыми ангелами, влекомом белыми лошадьми в белых попонах.

— Дочка господина Трифана! — счел уместным пояснить Аврам, повернувшись на козлах. — За последние три года уже вторая.

Тудор Стоенеску-Стоян обнажил голову, глядя, как проплывает мимо покойница, повстречавшаяся ему в незнакомом городе.

В лучах безмятежного послеполуденного солнца, пробившегося сквозь тонкую, словно льняное полотно, завесу облаков, плавно катился мимо них белый катафалк с белым гробом под белыми венками.

Под руку с двумя девушками в черном идет сгорбленный мужчина. Они ли его поддерживают? Он ли поддерживает их? Все трое, тесно прижавшись друг к другу, двигаются вперед неверными шагами. За ними целая толпа незнакомых лиц — мужчины, женщины. Мелкими неровными шажками тянутся за гробом школьницы, неумело пытаясь справиться с молодым возбуждением, кипеньем жизненных сил. Они все из одной женской школы, на них черные форменные платья из блестящего сатина, черные чулки, черные туфельки. Не переговариваются, не толкаются. Вместо того, чтобы бегать на переменке, они провожают на кладбище свою подругу. Они вместе хохотали, ссорились, вместе читали книги и получали замечания, вместе с ними ее наказывали и удаляли из класса, — и вот теперь она лежит неподвижно в белом гробу в белом платье, ее белые руки сложены на груди, и белый лоб покачивается на подушке из белого атласа.

Не удивительно, что они не толкаются и не смеются, хотя молодая буйная кровь горячо пульсирует в жилах, отчего полыхает лицо и горят губы.

А глаза опущены долу.

Скромные, печальные похороны.

В одном городе умерла одна девушка, и ее в летний день под выцветшим от зноя небом везут на кладбище. Покачиваются похоронные дроги, скрипят колеса. Впереди процессии несут хоругви и кресты с привязанными к ним платками, калачи и кутью, украшенную конфетами и кофейным кремом; едет в одноконной пролетке священник, плетутся нищие в надежде получить кусок хлеба и лею при раздаче милостыни.

Колокол соседней церкви звучит надтреснуто, странно: совсем не грустно, будто весело звонят на перемену. Однако нелепая непричастность таинству смерти у колокола, возвещающего о похоронах, — изъян мучительный. Потом эту хриплую болтовню перекрывает звон другого колокола, доносящийся издали, торжественно и протяжно.

Лишь тогда Тудор Стоенеску-Стоян ощущает всю несправедливость происходящего: девушка умирает в самый разгар лета, когда в садах полно цветов и цветут они не для кладбища. Он понимает, что нет пронзительнее скорби для него, чужака, чем эти похороны с белым катафалком в городе, куда он вступил впервые. Смерть шагает рядом с тобой. Всеобъемлющая безликая смерть. Не смерть вот этого человека, которого ты оплакиваешь, потому что знал его, потому что при жизни он улыбался тебе, потому что он унес с собой частицу твоей жизни и завтра тебе будет его недоставать.

Он вспомнил деревенское кладбище, которое заметил из окна поезда.

Значит, хватает покойников и для таких погостов с кустами сирени и роз?

Где бы мы ни были, сад мертвых ждет нас, выбирая себе жертву. Каждый день у городских ворот он с жадностью требует выкупа, словно безжалостное сказочное чудовище.

Новичок в незнакомом городе, он почувствовал, как глаза его застилает безмерная тихая жалость, прилетевшая издалека, чтобы напомнить его сердцу обо всех страданиях бескрайнего мира. Он отвел глаза, чтобы не встретиться взглядом со своим другом. Ему пришла мысль сделать театральный, романтический жест. Узнать, где тут цветочный магазин. Купить охапку белых лилий. И пойти на кладбище, где он, незнакомец, усыплет цветами могилу незнакомки, после того как могильщики бросят последнюю лопату земли. Тайком от всех, чтобы никто не знал. В знак того, что в незнакомый город вступил новый Тудор Стоенеску-Стоян, с обновленной душой, чуждой зависти, мелочности, эгоистической жадности и трусливых колебаний; в чьем сердце торжественно и гулко, словно в бронзе колокола, отзываются тяжкие страдания мира и предчувствия великих тайн на границах жизни здешней и жизни потусторонней. Но мысль эта гостила недолго. И растаяла там же, где рассеивались, как дым, все благие порывы другого, воображаемого Тудора Стоенеску-Стояна.

— И господин Магыля был! — отметил, поворотившись на козлах, Аврам. — Вы его тоже видели, господин Сэндел?

— Давай погоняй!

Пролетка тронулась.

Только теперь вопрос, казалось, достиг ушей Санду Бугуша и обрел смысл. И тот ответил — но не бородатому извозчику, а другу:

— Конечно, видел! Конечно, и Магыля тоже был. Сегодня это имя тебе ничего не говорит. Но с историей Магыли ты познакомишься, когда месяца через три узнаешь все, что полагается знать в таком вот городке.

— Вряд ли… У меня нет ни сыщицких наклонностей, ни любопытства старой девы.

— Чтобы узнать все это, тебе не потребуется ни того, ни другого. Здешние истории не нужно выведывать. Они приходят сами, стучатся в дверь, врываются в окна, влетают в дом, в уши, в память.

— Значит, мне придется затворить двери и окна, заткнуть уши.

— Зачем? Напротив, мой тебе совет — слушай и отбирай. Отбирай то, что представляет хоть какой-то интерес, не опускаясь, разумеется, до пошлой и подлой нескромности. И тогда тебе откроются драмы, о которых ты и не подозревал. Я уже раз сто повторял это Адине, а она пожимает плечами и смеется. Вот так ты и познакомишься с историей этого Магыли и дочерей Трифана.

— Я не горю желанием ее узнать. С меня довольно и собственного воображения… — произнес Тудор Стоенеску-Стоян с некоторым вызовом.

— Э, нет! Позволь!.. — возразил его друг с тюленьими усами. — Уверяю тебя: действительность не так уж сильно отстает от воображения. Позволь, я тебе ею попотчую. Как видишь, я не могу удержаться от соблазна и хочу опередить других. Изложу тебе мою версию. У Тудосе Трифана было четыре дочери. Старшую похоронили три года назад. Вторую хоронят сегодня. Осталось в живых две. Они последуют за первыми с интервалом в два-три года… Чахотка не шутит с бедняками. Если уж свила гнездо в доме, то не уйдет, покуда не кончит дела… Вдовый Тудосе Трифан растит своих дочерей по своему разумению, на ничтожное жалованье мелкого служащего примэрии. Учит их в школе. Отказывает себе в еде, чтобы накормить их. В одежде, чтобы нарядить их… А в возрасте семнадцати — восемнадцати лет провожает на кладбище на этом белом катафалке, на который ему, наверное, удалось добиться подписки со скидкой.

Это рок! Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. А Магыля, — чужак, явившийся бог весть откуда, — безнадежно влюбляется в каждую из них по мере приближения ее смертного часа. Сейчас он провожает в могилу вторую. Через год или два за нею последует третья. Насколько я слышал, уже и эта третья начала кашлять и харкать кровью. Вот тебе мой рассказ и моя версия! Действительность, которая не нуждается в помощи воображения и превосходит его. Каких только нет людей и судеб! У нас ты сможешь разглядеть их вблизи. Уверяю тебя — эта привилегия не всегда утешительна…

Санду Бугуш снял шляпу и отер со лба пот.

Заглянул другу в глаза — нет ли в них иронической усмешки, не слишком ли он поторопился, знакомя его с хроникой своего патриархального города.

Но Тудор Стоенеску-Стоян не усмехался. У его старого школьного и университетского товарища, с которым они снова вместе, — дар облагораживать все мелкое и пошлое, чем полна жизнь, страсть разгадывать смысл побуждений и оправдывать человеческие поступки, такие путаные и, на первый взгляд, необъяснимые. Тудору было хорошо рядом с ним. Рядом с ним он чувствовал себя сильнее и старше. И только одно вызывало у него недоумение: отчего природа обрекла Санду Бугуша всю жизнь нести крест столь невыгодной наружности? У него и у самого внешность, мягко скажем, серая, незначительная. Но у его друга она прямо-таки карикатурна.

И снова от сознания своего превосходства, пусть ничтожного, он ощутил гаденькое самодовольство, скрывавшееся в темных тайниках его души, там, где личинками копошились все его дурные чувства, потаенные радости и трусливые пороки. Тудор Стоенеску-Стоян хорошо знал, что пряталось в этих тайниках.

Еще недавно ему казалось, что там ничего уже нет. И вот они заселялись вновь.

— Конечно, это мое толкование, моя собственная версия! — продолжал Санду Бугуш. — Другим эта история представляется иначе, и они рассказывают ее по-другому. Каждый изображает или искажает действительность сообразно со своей точкой зрения. Жизнь дает тебе только то, что ты даешь ей сам. Возвращает с процентами лишь то, что ты ей одолжил.

— Что ж, будем утешаться этой иллюзией! — скептически произнес Тудор Стоенеску-Стоян, который почувствовал в афоризмах друга бесповоротный приговор своей колеблющейся, себялюбивой, мелочной, чуждой благородства натуре.

— Иногда это утешение, иногда — наказание. Но вот, слава богу, мы и приехали! Не то, так вот философствуя в пролетке Аврама, как бы не оказаться в саду Академа. Аврам, Аврам! Распряги своих кляч! Дай им овса, что ли, чтоб взбодрились, а то они нас еле дотащили.

— Нешто я им овса не даю, господин Сэндел? — заныл извозчик. — Да эти одры, дай им волю, всю душу мою сожрут, и все им будет мало, чертяка их задави!..

Выпрыгнув из пролетки, Тудор Стоенеску-Стоян оглядел фасад низкого, но просторного дома, крыльцо, сад с петуниями, анютиными глазками и розовыми кустами; блестящие шары, в которых пролетка и кони Аврама казались миниатюрными игрушечными уродцами.

В одном из окон колыхнулась кружевная занавеска.

Разумеется, ему померещилось, или, может быть, подул ветерок.

Но Тудор Стоенеску-Стоян вдруг почувствовал, что он весь в копоти, небрит, у него красные от бессонницы веки и мятый воротничок. Он вспомнил, что жена его друга натура странная, тоскующая в изгнании.

Санду Бугуш приказал выскочившей на крыльцо служанке:

— Лисавета!.. Снеси все в комнату, приготовленную для гостя… Но сначала смахни пыль. А почему Ион не пришел тебе помочь?

— Да что тут помогать, на что мне Ион сдался? — возмутилась Лисавета, уязвленная в своем самолюбии. — Вроде и поела с утра хорошо, да и делов-то — не мешки на мельнице таскать.

Приземистая, широкая в кости, с засученными рукавами, служанка обнаружила редкое проворство, ухватив чемоданы мускулистыми руками воительницы.

— Подай-ка и этот малюсенький, дед Аврам!.. Что, не дается? Тяжеленек? Видать, дедуля, ты с утра не евши, как некоторые!..

Поднявшись на крыльцо, Тудор Стоенеску-Стоян нащупал узел галстука и машинально поправил его, глядя на свое отражение в застекленной двери. Двинулся дальше. Но поднялся лишь на три ступени и остановился, ничего не различая после дневного света в полумраке прихожей.

— Добро пожаловать в наш город! — приветствовала его из темноты хозяйка дома. — А лучше сказать — в наш патриархальный город, чтобы доставить удовольствие Санди.

Голос у нее был мягкий и чувственный, с неуловимым оттенком вкрадчивой, заговорщической иронии.

Рука, поданная гостю для поцелуя, была белой, гибкой и бархатистой на ощупь.

Когда его глаза привыкли к полумраку и Адина Бугуш обрела очертания, материализовавшись из сиреневой мглы, Тудор Стоенеску-Стоян, словно читая раскрытую книгу, понял и беспокойство своего друга, и изгнанническую ностальгию его жены.

Высокая и хрупкая, Адина Бугуш напоминала бледные растения погребов, тянущиеся из мрака и сырости к вечно отсутствующему солнцу.

Жизнь сосредоточилась только в глазах.

Зеленые, фосфорические, окруженные огромными тенями, скрывавшими половину лица, они сверкали из-под длинных ресниц тем болезненным огнем, что мерцает над зеленью болотных вод.

Глава II

КЭЛИМАНОВ ХОЛМ — ГРАНИЦА ДВУХ МИРОВ

Ее тонкие пальцы были прижаты к вискам. Потом, будто обессилев, в мучительном изнеможении сползли по щекам к подбородку.

Лицо Адины Бугуш казалось еще болезненнее, уже, тоньше. Взгляд ее безучастно скользил по ореховым деревьям старого сада, по стене, увитой плющом, задержался на колокольне, возвышавшейся над крышей дома, на одиноком тополе в конце улицы. А за всем этим, образуя задний план декорации, глазам предстал глинистый холм, размытый дождями и весенними потоками, круглый и голый, словно бесплодная возвышенность берегов Асфальтового озера.

— Вот, сударь, на что похожа жизнь патриархального города. На этот желтый холм… В первые дни его не замечаешь. Потом терпишь. А через три месяца он начинает давить на вас. Заслоняет горизонт… Стеной отгораживает от остального мира. И вы чувствуете, что попали в плен. И некуда бежать. И нет надежды…

— Но ведь это же Кэлиманов холм, Адина! Знаменитый холм Кэлимана, дорогой Тудор! — прервал ее Санду Бугуш. — Место историческое. Отсюда…

— Знаю, знаю! — не дала ему договорить Адина Бугуш. — Отсюда в бог весть каком году воины гетмана Не-помню-какого бросились на полчища паши Как-бишь-его… Но что это меняет? Мы живем не ради тогдашних упырей. У нас своя собственная, сегодняшняя жизнь, и в этой жизни, увы, нет даже того утешения, когда не знаешь, что тебя ждет, как это было лет двести — триста назад. Нашествие, битва, бедствие — это все-таки риск, неизвестность… Я нарочно не мешала тебе, Санди, пока ты рассказывал мне о твоих сегодняшних встречах…

Она повернулась к Тудору Стоенеску-Стояну:

— Слышите, сударь? Я нарочно не мешала Санди рассказывать по порядку о его нынешних встречах. То есть о том, что, по его мнению, должно бы меня заинтересовать. Что из этого вышло, вы видели сами. На вокзале он повстречал какого-то Тави и еще какого-то Петрекеску. По дороге ему встретился некто Иордэкел Пэун, старый глухой маньяк. Две барыни из нашего — ах! — высшего общества. Бывший приказчик, ставший крупным собственником, который на автомобиле вез из своего поместья гусей. Дальше — похороны и соответствующий рассказ…

— Да, забыл… — перебил Санду Бугуш, кротко и снисходительно улыбнувшись в тюленьи усы. — Забыл!.. Видел на вокзале госпожу Кристину. Надменную и похожую на привидение более чем когда-либо. (Он повернулся к Тудору Стоенеску-Стояну.) Ты, верно, заподозрил, что это мамаша Сезостриса. В таком случае извинись, пожалуйста, перед Адиной. Это одна из трех ее слабостей. Госпожа Кристина Мадольская — последний сучок генеалогического древа Мовилов.

— Не смейтесь, пожалуйста! — нахмурилась Адина Бугуш, отчего на переносице резче обозначились морщинки. — Кристина Мадольская заслуживает хотя бы интереса и сочувствия. Она жертва времени и здешних людей. А все остальные? Женщины? Мужчины? Что ты нашел в них? Когда с ними что случалось? До вечера мне еще предстоит узнать, что дочка префекта заболела ангиной, адвокат Икс продал или заложил свой дом, мадам Игрек проиграла триста лей в маус, у господина Зэт сбежала служанка и готовится еще одна помолвка. Неужели это — все, что может быть интересного на свете? Пожалуйста, сударь, будьте откровенны… я хочу, чтоб вы нас рассудили.

— Попытаюсь!.. — пробормотал Тудор Стоенеску-Стоян, сбитый с толку новой для него ролью третейского судьи. — Попытаюсь! На первый взгляд, жизнь и впрямь состоит из одних пустяков. Внимательный глаз, однако, может заметить…

Он запнулся и умолк. В голове его, где все еще отдавался однообразный грохот колес и скрежет тормозов, не нашлось ничего, что внимательный глаз мог бы заметить в жизни, состоящей на первый взгляд из одних пустяков. Он поднес руку ко лбу. И потеребил волосы.

Этот жест произвел магическое действие, открыв путь вдохновению.

Он тотчас обрел голос и усмехнулся, заранее восторгаясь тем, что сейчас произнесет:

— Видите ли, сударыня, все это вопрос доброжелательства. В городе с пятнадцатью тысячами жителей… Однако при чем тут «город»? Почему обязательно «город»? Стоит провести год в селе с тремя сотнями живых душ, внимательно наблюдая за всем, что происходит, и уже можно узнать всю гамму человеческих борений и страстей. Любовь и ненависть, ревность и неблагодарность, героизм и тщеславие, страдание и… все, все… Все, что изобразили в своих трагедиях, драмах и комедиях Софокл и Аристофан, Шекспир и Мольер, Расин и Толстой, Чехов или Бернард Шоу. Потому что, с тех пор как возникла жизнь на свете, все интересно и волнующе.

— И это вы называете жизнью? Это умирание! Это погребение заживо!

— Это, сударыня, зависит от точки зрения.

— Признайтесь, сударь, — вы встали на сторону Санди. Впрочем, этого следовало ожидать. Похоже, он не терял даром времени, пока вез вас с вокзала… Успел посвятить. Поплакался.

Прищурившись, Адина Бугуш переводила иронический взгляд своих зеленоватых глаз с одного мужчины на другого. Санду Бугуш хотел было возразить.

Но приятель опередил его. Он почувствовал, что на него смотрят свысока, как на безымянного представителя толпы.

Тайный демон подзуживал его немедленно взять реванш. Он как раз открыл богатую жилу Теофила Стериу.

И принялся за ее разработку, — до полного истощения:

— Пардон, сударыня. Это клевета. Санди ничего мне не говорил. И, вопреки вашему утверждению, ни во что меня не посвящал. Вы забываете, что глаз со временем приобретает профессиональные навыки. Глаз врача, например, может поставить диагноз даже прохожему на улице. Я не только посредственный адвокат, не только жалкий лиценциат филологии, по тупоумию оставшийся без кафедры…

— О да! Тысяча извинений! Как же я не подумала! Теперь говорит писатель, журналист… — враждебно усмехнулась Адина Бугуш. — Но увы! Не все мы писатели. Не всем нам дано находить удовлетворение или утешение в созерцании жизни. В наблюдении. В собирании материала для романов… Другие удовольствовались бы меньшим. Им достаточно просто жить этой жизнью, потому что такой дар не дается дважды. Таково право простых смертных.

Откинувшись на спинку плетеного кресла и соединив руки на затылке, женщина переводила взгляд с мужа на его друга, нервно покачивая закинутой на колено ногой.

Прозрачная тень ореховой листвы дрожала на ее лице и плечах.

Тудор Стоенеску-Стоян залюбовался изящной туфелькой, округлостью икр в золотистых темно-зеленых чулках, упругой грудью, натянувшей бледный шелк блузки; залюбовался этой томной изгнанницей, болезненной и полной соблазна. Однако едкая ирония, звучавшая в ее голосе, пробудила в его душе такие пласты, о существовании которых он и не подозревал. До того, как несколько часов тому назад он познакомился в поезде с господином Стэникэ Ионеску и его другом Кристаке, земледельцами и землевладельцами, он ни разу в жизни не солгал.

Его вполне удовлетворял образ другого, выдуманного Тудора Стоенеску-Стояна, существовавшего лишь в его воображении; он хранил его для себя, используя лишь для внутренних монологов. А теперь нелепая необходимость настоятельно вынуждала его открыть второго Тудора еще и чужому взгляду, подтасовать жалкую действительность, представив ее в радужном свете.

Он успел побриться. Надел другой костюм, почти столичного покроя, свежую рубашку и галстук, привезенный одним злополучным клиентом из Вены. От его рук свежо и приятно пахло английским мылом: это мыло лежало на умывальнике, свидетельствуя о внимательности и утонченном вкусе хозяйки. В нападках Адины Бугуш ему виделось нетерпеливое желание привлечь его на свою сторону, объединиться с ним против мужа с тюленьими усами и отсталыми провинциальными взглядами. Весь этот турнир с ломанием словесных копий имел, скорее всего, только этот тайный смысл. Кокетство. Женская уловка. В любом случае, нашелся, наконец, человек, готовый отнестись к его мнениям всерьез, обсуждать их, спорить. Она просила его быть судьей.

Входя в роль, он улыбнулся с превосходством мужчины, пресыщенного слишком богатым и преждевременным опытом:

— Сударыня, жизнь можно прожить где угодно. Декорации не имеют ровно никакого значения. Они нужны лишь оперным и драматическим режиссерам, чтобы скрасить ничтожество текста… А в реальной жизни декорации, я бы сказал, нередко подавляют человека, если они для него слишком громоздки. Подлинные драмы и самобытные характеры — достояние провинции. «Мадам Бовари», рассказы и пьесы Чехова, романы Мориака и Эдуарда Эстонье. Жизнь, сосредоточенная внутри человека. Человека прямостоящего.

— Браво! — хлопнул его пухлой ладонью по плечу Санду Бугуш, ему пришлось повернуться на стуле, чтобы вернее дотянуться. — Браво, Тудор! Ты сказал то, что я думал. Словно я сам тебе это продиктовал.

— Я вижу, вы прекрасно понимаете друг друга! — огорченно надула губы Адина Бугуш. — Уж и не знаю, для чего здесь я.

— Что вы, что вы, сударыня! — вежливо запротестовал Тудор Стоенеску-Стоян, выразительно протянув руку в сторону сада с ореховыми и абрикосовыми деревьями, дорожками, посыпанными желтым песком, и коротко подстриженной травой. — Этому саду необходима прекрасная женщина, как раз для того, чтобы оттенить его патриархальную простоту.

— Щелкопер! — испортил впечатление Санду Бугуш, рассмеявшись в тюленьи усы басовитым, радостным смехом. — Вот уж на этот раз не скажу, что ты говоришь моими словами. В тебе проснулся бухарестский шалопай!

Однако Тудора Стоенеску-Стояна это замечание ничуть, по-видимому, не обескуражило.

С одной стороны, его привел в восторг образ бухарестского шалопая. Он мог означать легкие успехи, развязность, беспечность; иначе говоря, все то, чего так не хватало одному безвестному прохожему на улице Победы, отправителю телеграммы у окошка Центрального почтамта, пассажиру в ресторане Северного вокзала и в купе скорого поезда. С другой стороны, Тудор Стоенеску-Стоян приближался к тому, что, по его мнению, должно было окончательно завоевать ему интерес и симпатии Адины Бугуш.

— Я сказал вчера Теофилу Стериу…

— Как! Вы знаете Теофила Стериу? Романиста? — оторвавшись от спинки кресла, в котором она полулежала раскинув руки, Адина Бугуш с нетерпеливым любопытством подалась вперед. — Что он за человек? На фотографиях лицо у него заурядное. А жаль!

— Это так. И на фотографиях, и даже в жизни лицо у него самое заурядное… Но что мы фактически имеем в виду, говоря о заурядном лице? — задал риторический вопрос Тудор Стоенеску-Стоян, с жаром беря на себя защиту в собственном деле. — Незаурядные лица бывают иногда у актеров кинематографа, а чаще — у парикмахеров, привычных к зеркалу, с помощью которого они изо дня в день отрабатывают себе интересное лицо по образу и подобию других.

— Да, у парикмахеров и коммивояжеров, — добавил из вполне понятного чувства солидарности Санду Бугуш.

— Совершенно верно, у парикмахеров и коммивояжеров… А у Теофила Стериу физиономия весьма банальная. Допустим. Но это ничуть не мешает ему глядеть на мир широко открытым, проницательным взглядом, сострадающим всему, что сокрыто в душе человеческой… Как я уже говорил, мы встретились с ним вчера в поезде. Компания во всех отношениях любопытная. Юрашку, художник…

— Вы знаете и Юрашку?

— Относительно! — продолжал лгать Тудор Стоенеску-Стоян, упоенный успехом, который достался ему так дешево. — Относительно… Как любой, кто утверждает, что знает его. Человек он своенравный и вроде как не в себе. Сплошные противоречия. Впрочем, что до ума — бог меня простит!.. Все, чем наделила его природа, она вложила ему в глаза и в руки. С фосфором вышло не так блестяще. Так вот, ехали мы с художником Юрашку и с лектором Стаматяном…

— Вы и Стаматяна знаете! — воскликнула в волнении Адина Бугуш. — Однако вы знаете все самое интересное, что только есть в нашей стране! И при этом хотите зарыть себя в такой дыре, как наш город! Это невообразимо! Это преступление! Санди, это останется на твоей совести. Я уверена, что только ты… Нет, такое невозможно себе представить!

— Напротив, сударыня! Это совсем просто. Санди ни в чем не виноват… Я ему признателен за то, что он помог осуществиться одной моей давней, довольно смутной мечте. Все очень просто, сударыня: я приехал работать. Столичная жизнь меня обкрадывает. Друзья, звонки, знакомства, спектакли… Сегодня вечером — приглашение на ужин. Завтра — на свидание. Послезавтра — на чай… Проходит неделя, месяц, год, десять лет. В одно прекрасное утро спохватываешься, — время ушло, а ты так и не поделился с жизнью ничем из того, что было в тебе самого лучшего…

Тудор Стоенеску-Стоян с умилением слушал собственный голос.

Теперь он говорил уже не для слушателей. В своем воображении он и впрямь казался себе жертвой зловещего стечения обстоятельств, которые до сегодняшнего дня мешали ему «поделиться с жизнью тем, что было в нем самого лучшего».

С острым чувством жалости к этой суровой и коварной судьбе он продолжал расписывать:

— Адвокат я посредственный. Диплом филолога, до сего дня мне не пригодившийся, валяется где-то на дне чемодана. Вот и весь мой багаж. Прямо скажем, не богатый… Я подумал, что с таким багажом честнее приехать сюда и здесь обеспечить себе скромное существование, без претензий, но и не тратя больших усилий, чтобы оставалось время для работы. Для того, что, казалось, погибает ко мне навсегда.

— Тогда другое дело… Понятно! Теперь я все поняла! — задумчиво произнесла Адина Бугуш, обволакивая его своим фосфоресцирующим взглядом.

— Вы согласны, сударыня, что я был прав?

— Признаю. Mea culpa…[11] Но расскажите все же, что делал Теофил Стериу? Что говорил Юрашку? Каков в дружеской обстановке Стаматян? Симпатичный человек? Я была однажды на его лекции. Он произвел на меня впечатление искусственности. Как будто слушал сам себя… Но, может быть, мне только показалось. Расскажите, пожалуйста. Я так любопытна! Так хочется услышать о ком-нибудь еще, кроме господина префекта Эмила Савы, и о чем-нибудь, кроме холма Кэлимана.

Адина Бугуш приготовилась слушать, ждала, подперев рукой подбородок, словно в театре.

Тудор Стоенеску-Стоян расправлялся со своими мнимыми приятелями безо всякой пощады, с бойкой изобретательностью, изумлявшей его самого.

— Стаматян в самом деле держится неестественно. Ему изменяет чувство меры! Однако, несмотря на этот недостаток, он преисполнен познаний и оригинальнейших мыслей. Напротив, Юрашку общие идеи совершенно недоступны. Таланта хоть отбавляй. Но до чего же с ним трудно и неловко! Любопытен, вспыльчив, хвастлив… Вчера я от него еле отвязался. Утомительный тип. Я ужасно от него устал. Тем более что целый день пробегал, прощаясь с приятелями, со знакомыми, с…

— Продолжайте, прошу вас… Я понимаю: «приятельницами»… — подсказала с заговорщической снисходительностью Адина Бугуш.

Тудор Стоенеску-Стоян с притворным возмущением отклонил это подозрение; поза скромника оставляла широкий простор фантазии, рисовала воображению картины бурной жизни, полной приключений и навязчивых поклонниц.

— О, что касается приятельниц!.. Не будем говорить об этом!.. В общем, я устал, изнервничался, мне хотелось почитать. Чтение действует на меня как успокоительное. А Юрашку — нет, нет и нет! Немедля двигаем в вагон-ресторан, накачиваемся пивом. Куда мне было деваться! Ладно! Пришлось подчиниться. Когда у тебя друзья вроде Юрашку, остается только смириться с их тиранией и потакать их капризам…

— Я бы не назвала это капризом! — На этот раз Адина Бугуш по долгу службы взялась защищать славную троицу. — Творческая личность имеет право на слабости. Тем более столь безобидные.

— Допустим! — великодушно пошел на уступку Тудор Стоенеску-Стоян. — Допустим, хотя по временам это так утомительно… Но я продолжаю. В ресторане между ними возник спор… Как всегда, стоит им сойтись всем вместе. Каждый тянет в свою сторону. Как в басне — лебедь, рак и щука. Каждому кажется, что раз он кричит громче всех, стало быть, он и прав. Уже и официанты на наш стол косятся. Просто неудобно.

— В таком обществе и неудобно? — укоризненно заметила Адина Бугуш.

Тудор Стоенеску-Стоян развел руками, как бы говоря: «Мнения бывают разные».

— Наконец они и сами поняли, что без посторонней помощи не договориться. Призвали меня в посредники. А поскольку по таким вопросам мне чужих мнений не занимать, я напрямик заявил Теофилу Стериу: «Дорогой папаша Стериу, ничего не могу поделать! Сожалею, но приходится признать, что правы они — этот глупец Юрашку и этот педант, наш почтенный друг Стаматян. Они правы! В этом произведении, которым я восхищаюсь и равного которому не знают ни соотечественники, ни современники, имеется все же один изъян. Женщина. Недостает, ох, недостает тебе понимания женской души…»

— А вот я так не думаю! — возмутилась Адина Бугуш. — Как вы можете такое говорить? Напротив, женщины Теофила Стериу навсегда запечатлеваются в памяти… Я сужу просто как читательница. И именно поэтому считаю, что мое мнение более весомо. Они запоминаются до мельчайших деталей. Я их вижу, понимаете. Вижу и их внешний облик, и их внутреннюю сущность. Они живут, я наблюдаю, как они двигаются, страдаю и радуюсь вместе с ними. Теофил Стериу непревзойден в искусстве наделять их жизнью. Он пишет своих героев с натуры. Сколько тайн! Сколько противоречий! Все то смутное, зыбкое, таинственное, что есть в душе женщины…

Тудор Стоенеску-Стоян, закурив сигарету, глядел на Адину Бугуш с веселым любопытством.

Войдя в роль, созданную его безудержным воображением, он и впрямь казался себе опытным экспертом в вопросах женской психологии, который теперь, сидя в плетеном кресле, снисходительно выслушивает наивный лепет непосвященной. Изысканным жестом он лениво стряхивал пепел. Поднимал брови и улыбался с видом превосходства. О присутствии ее мужа он забыл.

Когда Адина Бугуш умолкла, Тудор Стоенеску-Стоян вынес скептическое заключение:

— Превосходно… Узнаю общее мнение читателей, глас большинства… Все было бы так, если бы эти героини, в которых, вам кажется, вы узнаете себя, не были бы величайшей условностью, результатом искусственной классификации. Теофил Стериу во всем своем творчестве проявил себя как тончайший, я бы сказал, гениальный наблюдатель, но в отношении неуловимого слабого пола потерпел неудачу. Тут его наблюдательность и интуиция дали осечку. В этой сфере он уже не в состоянии ничего понимать. Не способен ничего чувствовать. Я говорил ему об этом: «Дорогой папаша Теофил, каждый раз, как ты в своих романах касаешься женской души, мне вспоминается случай с одним норвежцем, рассказанный Гезом де Бальзаком в тысяча шестьсот тридцатом году… Ты его, конечно, не знаешь. Так я тебе расскажу. Запиши. Может, пригодится… Так вот, этот норвежец впервые оказался в стране с умеренным климатом. И на каждом шагу ему попадались удивительные вещи… Увидев розовый куст, он не осмелился к нему подойти и удивлялся, что бывают на свете растения, на которых вместо цветов распускаются огни…»

— Очень красиво сказано! — произнесла Адина Бугуш. — Сравнение несправедливое и неуместное, но сказано очень красиво… И что же ответил Теофил Стериу?

Тудор Стоенеску-Стоян заставил себя ждать.

Казалось, он заинтересовался тающими кольцами дыма, по горло сытый ответами своего друга Теофила Стериу, которые, право, не заслуживали столь долгих обсуждений.

— А что он мог ответить? В конце концов, признал, что я прав. У него есть одно прекрасное качество. Он не упрям! Он, если можно так выразиться, компилятор. Во-первых, держит ушки на макушке и прислушивается к тому, что говорится вокруг. Наблюдает. Затем читает. Записывает. Типичный эклектик. Запоминает. Преобразует. Перерабатывает. Услышав где-нибудь глубокую мысль, непременно ее присвоит. Я не удивлюсь, обнаружив в следующей его книге к месту использованный случай с норвежцем Геза де Бальзака…

— Как это увлекательно! — воскликнула Адина Бугуш; подперев подбородок кулачком, она обволакивающим взглядом из-под длинных ресниц глядела на человека, у которого такие знаменитые друзья.

— Увлекательно? Да, до известного момента… — лицемерно согласился Тудор Стоенеску-Стоян. — Так называемые великие люди не кажутся уже столь интересными, когда видишь их в халате и в шлепанцах.

— Вам легко говорить! — продолжала взволнованная Адина Бугуш. — Легко, потому что жизнь избранников была для вас обыденным делом! Участвовать в обсуждении их замыслов! Быть судьей в их спорах! Узнавать свои мысли в их книгах и лекциях! Что может быть увлекательнее? Примите, сударь, мои соболезнования! Соболезнования искренние, без всякой задней мысли. Что бы ни говорил Санди о своем патриархальном городе и что бы вы сами ни думали об этой малой вселенной, где все страсти и драмы человеческие спрессованы в крохотную пилюлю. Я боюсь, что через месяц, самое большее через два, вы горько вздохнете о ваших друзьях, без которых сегодня обходитесь так легко. Мало сказать — боюсь, я уверена, что это неизбежно. Судьба… А знаете — можно даже заключить пари, раньше, чем вы думаете, вас тоже начнет душить этот холм. Эта стена между вами и остальным миром.

Адина Бугуш бросила враждебный взгляд на Кэлиманов холм, на обрывы, прорытые весенними потоками, на бесплодные склоны, которые сплошной, упиравшейся в небо стеной отделяли здешнюю вселенную от просторов далекого мира.

— Я организовал комитет! — счел своим долгом объявить Санду Бугуш. — Инициативный комитет с целью засадить лесами весь склон. В свое время холм покрывали дремучие леса, простиравшиеся на несколько десятков верст вокруг. В них и устроили засаду лучники и всадники гетмана Митру Кэлимана. Сегодня мы хотели собраться на заседание у Иордэкела Пэуна, того глухого старика, что повстречался нам по дороге. Вы еще увидите — и ты, Адина, и ты, Тудор, — насколько иначе выглядел наш город у подножья горы, заросшей дубами и платанами.

— И какое мне в этом утешение? — спросила Адина, пожав хрупкими плечами. — Что изменится? Когда я закрываю глаза… — Она опустила на миг темно-лиловые веки, отгородившись от света и внешнего мира. И подняла их с грустной, усталой улыбкой: — Знаете, сейчас, закрыв глаза, я снова увидела себя — но не здесь и не такой, как теперь. Рядом с тетей Корой. Такой, какой я была тогда. Девочкой в носках и в белых замшевых туфельках, с волосами, распущенными по плечам… Это было в Париже. Когда тетя Кора отправлялась в галерею Lafayette или Printemps[12] за своими бесконечными покупками, она всегда брала меня с собой. У нее была страсть делать покупки. Страсть, свойственная жителям больших городов с их оживленными бульварами и магазинами, огромными, словно города. Вот я поднимаюсь и спускаюсь по лестницам, вхожу и выхожу из лифтов, перехожу от секции к секции. Ноздри щекочет запах шелка, льна, бархата, лощеного голландского полотна. Слышу шорох оберточной бумаги. Голос продавщицы: Je vais vous le faire envelopper immédiatement, madame. Vous l’emporterez? C’est plus sûr à cause des fêtes[13]. Потом — улица. Особый запах бульваров, опьяняющий, словно наркотик. Светящиеся рекламы. Этот шум… Вы слышали здешнее молчание? Послушайте его, пожалуйста!.. Вам не кажется, что мы давным-давно умерли, что нас похоронили и здесь собрались только наши призраки? Отгороженные от живого мира этой ужасной стеной?

Длинные пальцы Адины Бугуш снова прижались к вискам. Затем, словно обессилев от боли, сползли по щекам к подбородку.

Будто пробудившись ото сна, она поглядела на круглый стол с кофейным сервизом, на корзину с фруктами, на игру кружевных теней, отбрасываемых листвой на полотняную скатерть. На мужа с тюленьими усами, растянувшегося в кресле. На сад с ореховыми деревьями и стену с вьющимися растениями. Взглянула поверх крыши на колокольню и на маковку церкви, покрытую ржавым железом, а еще дальше — на круглый холм, загораживавший горизонт.

Это и была ее повседневная реальность, однообразная, застывшая и безнадежная.

И все-таки была же она когда-то девочкой с распущенными по плечам волосами, в носочках и белых замшевых туфельках, которая боязливо цеплялась за руку величественной дамы и с нетерпением ждала, когда они вернутся в отель и развернут пакеты с покупками. Je vais vous le faire envelopper immédiatement, madame. Vous l’emporterez? C’est plus sûr à cause des fêtes.

…— Адина, подержи пакет! — Хорошо, тетя. — Адина пакет ненароком не потеряла? — Ах, тетя, как вы могли подумать? — Адина, смотри, как бы тесемка не развязалась! — Да, тетя. — Адина, а не лучше ли было бы взять другой шелк, зеленый? — Этот тоже красивый, тетя, — Завтра пойдем и купим тот. А теперь, Адина, дай руку, надо перейти на ту сторону. Будь внимательна…

Переход с одного тротуара на другой становился каждый раз целым приключением. Оказавшись на противоположной стороне, они с нервным смехом оглядывались назад, словно избежали страшной опасности. Проезжая часть улицы кишела автомобилями и автобусами — апокалиптическими чудовищами, похожими на бегемотов с радиатором вместо морды; из пасти метрополитена несло пресным слащавым запахом распаренного лимона… И до поздней ночи — свет фар, который волшебными бликами врывался в комнату через окно с поднятыми занавесками, обегал стены и исчезал, чтобы вернуться еще и еще раз. С этими бликами перед глазами она засыпала. Чувствовала их сквозь сон, как они лучами расходятся, ширятся и сжимаются вновь, словно осязаемый сказочный веер. — Спишь, Адиночка?.. — слышала она сквозь сон. И отвечала, улыбаясь, во сне, среди снов. Тетя Кора долго, очень долго не смыкала глаз, засыпая после полуночи. Приподнявшись на локте, при свете лампы под розовым абажуром, она отмечала в списке, какие покупки не забыть на следующий день. Вставала в кружевном капоте с постели, чтобы взглянуть еще разок на какую-нибудь покупку, засунутую на полку платяного шкафа или спрятанную в битком набитый чемодан. Листала каталог. Подсчитывала предстоящие расходы. Составляла телеграмму на родину, снова и снова требуя денег с ее банковского счета.

А потом все кончилось, погасло, словно черным занавесом задернуло светлые блики, кружившие над постелью, где, разметав по подушке локоны, спала девочка. Дама с величественной осанкой, оставшаяся ребенком, несмотря на царственную внешность, чьи вкусы были известны во всех секциях больших магазинов, обрела вечный покой на далеком чужом кладбище. И уже после того, как ее увезли, в отель еще несколько дней приходили пакеты с последними покупками. На родине кредиторы продали с молотка тысячу и одну заграничную безделушку, к изумлению и разочарованию покупателей. А она, Адина, очутилась здесь, заживо похороненная в этом краю, с мрачным холмом перед глазами, который давил ей на грудь тяжелее могильной плиты.

Взгляд Адины Бугуш остановился на человеке, явившемся из другого мира, и потянулся к нему, как подсолнух тянется к свету.

Глава III

ЗЕРКАЛО С ТРЕМЯ СТВОРКАМИ

Бритва «Жиллет», снимая густую и белую пену, понемногу приоткрывала кожу лица, гладкую и посвежевшую.

Никогда еще Тудор Стоенеску-Стоян так внимательно не разглядывал свое лицо в зеркале.

Сначала он смотрел на себя глазами Адины Бугуш. А затем оценивал свое лицо сам, усилием собственного сознания, пробудившегося от спячки.

Кончив бриться, он положил безопасную бритву и отступил на шаг. Потом снова потянулся лицом к зеркалу. Вначале медленно, словно крадучись, а потом резким рывком, как если бы хотел застигнуть некую подробность, которой раньше не замечал, лукаво утаивая от самого себя. Блестящее стекло от дыхания запотело. Он вытер его полотенцем и увидел огромные зияющие поры, странные и чудовищные, похожие на кратеры остывших лунных вулканов в окуляре астрономической трубы.

Такое зеркало он видел впервые.

Это было коварное, галлюцинирующее стекло, сродни тем таинственным хрустальным шарам, по которым гадалки берутся предсказывать судьбу.

Трехстворчатое, оно отражало трех Тудоров Стоенеску-Стоянов, в трех различных измерениях, с трех различных точек зрения, но с одинаково злой издевкой.

В одной створке он увидел себя целиком, крошечным карликом — так на гравюрах детских книг изображают Гулливера в стране великанов: вот он сидит верхом на пальце, проваливается в тулью шляпы или букашкой бежит по столу, широкому, словно городская площадь. Таким карликом — ничтожным и беззащитным — он ощущал себя множество раз (теперь он с горечью осознавал это): когда, съежившись, стоял у окошка Центрального почтамта в Бухаресте, когда сжавшись, пробирался сквозь толпу на улице Победы, когда забившись в угол, безликий и безымянный, сидел в купе скорого поезда.

В другой створке расплылся, заполнив собою все пространство, Гулливер-великан в стране лилипутов. Таким он видел его в тех же книжках. Каждая частица лица увеличилась до гигантских размеров, — нависший куполообразный лоб, выпученные глаза апокалиптического зверя, толстые, как проволока, волосы. Он узнал его, и это снова был он сам. Другой Тудор Стоенеску-Стоян, непомерно важный и значительный, каким он мог показаться господам Стэникэ Ионеску и Кристаке Чимпоешу, земледельцам и землевладельцам; каким, наверное, рисовался воображению Адины Бугуш: спутником и мнимым другом троицы знаменитостей; каким он выдумал и вообразил себя сам, в отчаянии от собственной посредственности, безликой, безликой, безликой…

И, наконец, из среднего, обыкновенного зеркала внимательно и неприязненно смотрел на самого себя настоящий Тудор Стоенеску-Стоян: бесцветные волосы, невыразительные глаза, неопределенные черты лица, — ни единой особой приметы в паспорте, выдаваемом человеку на всю жизнь.

Но сегодня это невыразительное лицо выглядело куда свежее, — благодаря девяти часам крепкого сна в мягкой постели с полотняными простынями и пуховым одеялом и в неправдоподобной тишине, не нарушаемой даже дуновением воздуха.

Спал он крепко. Однако во сне ему привиделись путаные и нелепые события, сцепленные не только пространством и временем, но и абсурдной логикой грез, когда все выглядит естественным и допустимым.

Сначала его посетил Теофил Стериу. В деревенском платке, намотанном на шею поверх воротничка, с каплями пота на сверкающей лысине, он обращался на «ты», упрашивая рассказать ему еще раз про случай с норвежцем Геза де Бальзака: «Пожалуйста, дорогой Тудор, не откажи. Это крайне необходимо для моего последнего романа. Ты-то знаешь, что я только жалкий компилятор! Здесь послушаю, тут подгляжу, там подхвачу». Не успел он досказать случай с норвежцем, как Теофил Стериу пропал, уступив место Адине Бугуш. Они стояли в саду, на дорожке, посыпанной желтым песком, под густыми ветвями орехов и яблонь. Адина Бугуш держала его за руку, умоляя освободить ее из этой тюрьмы, куда из-за Кэлиманова холма не доходит зов далекого мира: «Послушай, Тудор! Не распаковывай чемоданов. Убежим с тобой вместе. Сколько лет я ждала тебя! Разве ты не понял, что жду я — тебя? Я по горло сыта жизнью в доме этого типа с тюленьими усами. Нас ждет тетя Кора. Она на Лионском вокзале с кучей свертков. Не может быть, чтобы ты, познавший женскую душу, не понял, что творится в моей. Дай твою руку, я прижму ее к своей груди. Чувствуешь, как бьется сердце? Вот так оно бьется с тех пор, как я увидела тебя. Бьется потому, что ему пришлось так долго ждать». Адина Бугуш прижала его руку к своей упругой груди и не отпускала до тех пор, пока не стихло биение сердца, а вместе с тем исчез и сад, исчезли ветвистые яблони и орехи, превратившись в залу, набитую публикой. На кафедре художник Юрашку, бывший одновременно и лектором Стаматяном, что-то жалко мямлил о тайнах творчества и парадоксах женской психологии. Публика, потешаясь, хлопала в ладоши. Она требовала его, Тудора Стоенеску-Стояна. Пусть он скажет решающее слово, разъяснив раз и навсегда суть этих проблем, недоступную бедняге художнику, которого природа щедро одарила лишь зоркими глазами да проворными пальцами. И неуловимую для чувств лектора — выспреннего педанта. Он встал и вдохновенным словом удовлетворил плебс. Толпа разразилась восторженными криками и торжественно вынесла его на руках. Из пролетки Аврама выпрягли жевавших овес кляч, посадили его и повезли на кладбище, воскрешать из мертвых дочь Тудосе Трифана. Бедный служащий примэрии с мольбой пал перед ним на колени. «Хорошо. Да будет так! Согласен!» — уступил Тудор Стоенеску-Стоян. И по мановению его руки умершая тотчас встала из белого гроба, прижимая белые лилии к груди и пошла по аллее, но когда она обернулась, приветствуя его улыбкой и поклоном, он увидел, что дочь Тудосе Трифана — это Адина Бугуш; вокруг ее больших, фосфорических зеленых глаз залегли огромные тени, захватившие половину лица.

Во сне все происходило естественно, просто, быстро и приятно, словно игра.

Но едва он открыл глаза, разбуженный ароматом кофе, дымившегося на ночном столике, как почувствовал мучительную неловкость. Мучительно было вспоминать и свой сон, и то, как он вел себя вчера днем и вечером.

Поначалу он ощутил только упрек, легкий и снисходительный. Но вскоре ощущение это переросло в томительное чувство унижения и гадливости.

Пройдясь по лицу бритвенным камнем и пуховкой, он осмотрел себя еще раз, вблизи и издали, по очереди во всех трех зеркалах.

Во всех трех его взгляду предстала одна и та же личность.

Самозванец и негодяй.

Ведь теперь он лгал сознательно, выдавая за действительность химеры, которыми до сих пор тешил одного себя, втайне от всех, никому не причиняя вреда. Лгал, преследуя четкую и бесчестную цель: пробудить любопытство, интерес, симпатию, а может быть, и любовь Адины Бугуш, жены его друга, который с неподдельным радушием открыл ему свой дом, протянул руку помощи, спасая от неминуемого краха.

— Вот так, стало быть, выглядит хвастливый обманщик и негодяй? — спросил самого себя Тудор Стоенеску-Стоян, глядя в среднее зеркало.

Забавно! Ведь это его обычное лицо.

Ложь и бесчестность не оставляют клейма на лбу, не метят раскаленным железом живую плоть. Человек выглядит так же, как вчера и позавчера. Более того, словно в насмешку над нравоучительными концовками рассказов из школьных хрестоматий, лицо Тудора Стоенеску-Стояна не только не носило никаких знаков подлости и нечистой совести, но после продолжительного сна, прохладного душа, после крепкого и ароматного турецкого кофе, с раннего утра подстегнувшего нервы, оно было свежим, ясным и покойным. Не прошло и суток с тех пор, как он приехал в этот город. Но, странным образом, та отчаянная решимость, с какой он садился в поезд на Северном вокзале, опять уступила место раздвоенности. Украсившись бумажными цветами и размахивая жестяной саблей, это раздвоенное существо разрасталось с ошеломляющей быстротой ядовитых грибов на подопревшем после дождя навозе.

Во всех трех отражениях своего отдохнувшего и обманчиво спокойного лица Тудор Стоенеску-Стоян прочел себе обвинение и приговор. Но поскольку он всего-навсего слабый человек, слишком безвольный для настоящего самозванца и негодяя, то он сможет еще искупить свою вину.

Прямо сейчас, до завтрака, он найдет повод и с горьким сладострастием унижения откроет Адине Бугуш жалкую правду. Он исповедуется ей в присутствии друга. Без мрачной патетики и двусмысленности, которых требует гордыня самолюбия и какими отличаются признания героев Достоевского или «Воскресения» Толстого. Скажет, что это была шутка, пусть не слишком изящная, но вместе с тем и урок, преподанный ей для того, чтобы излечить от суеверного преклонения перед знаменитостями; хотя фотографии этих людей и помещают в газетах, — их повседневная жизнь столь же обыденна, как и у прочих смертных. И в заключение спросит, насколько возросла бы его чисто человеческая ценность, будь он и впрямь на «ты» с Теофилом Стериу, Юрашку и Стаматяном. И что изменилось, чем он стал хуже оттого, что безымянным пассажиром скромно сидел в уголке и только слушал разговор знаменитой троицы? Он попросит Санду Бугуша высказать свое мнение, разобраться в его деле и вынести ему приговор. И друг немедленно оправдает его, сочтя урок остроумным и вполне заслуженным.

Возможно, позднее Санду даже отведет его в сторонку — выразить свою признательность.

И не станет скрывать удивления, как это его гость по нескольким словам, оброненным по дороге со станции, настолько глубоко понял его семейную драму и так быстро пришел на помощь, проведя хирургическую операцию — радикальное средство излечить от пустой ностальгии существо, которое чахнет и оплакивает свою жизнь вместо того, чтобы просто жить.

Тем самым он снова расчистит себе дорогу. Сбросит с души тяжкий груз, вырвет прочь худую траву и с чистым сердцем начнет здесь другую жизнь; так, бывало, после освящения вновь забьет для усталых путников заброшенный источник.

А потом, когда в семействе Санду Бугуша установится полное взаимопонимание, когда исцеленная Адина примирится с судьбою и с жизнью, а сам он обретет в этом гостеприимном городке видное и устойчивое положение, — они с умилением будут вспоминать этот решающий для всех троих эпизод.

И он увидел, как сидят они все трое за столом под ореховым деревом.

Летний полдень, и небо так же подернуто облачной пеленой, редкой, как льняное полотно. Перед глазами все тот же холм Кэлимана, заслоняющий от них широкий мир. Только сами они стали немного старше, спокойнее и умиротворенней, исполненные того бесконечного смирения, которое приходит с годами и опытом.

Он положит сигарету на край пепельницы, окинет взором склоны Кэлимана. Посмотрев на Адину Бугуш, снова взглянет на вершину холма, шумящую молодыми дубками и платанами, и переведет взгляд на мужа Адины. Супруги без слов поймут, что он хочет сказать. И молча улыбнутся, выражая благодарность взглядом, как и полагается давним друзьям, привыкшим читать в мыслях друг друга.

Роли их переменятся. Вместо безвестного Тудора Стоенеску-Стояна, человека без роду и племени, что примчался по первому слову старого друга, как на зов прохожего бежит, виляя хвостом, бездомный щенок, — в плетеном кресле будет сидеть, покровительственно поглядывая на обоих супругов, добрый гений дома, ниспосланный провидением, дабы рассеялись недоразумения и, — как это бывало в истории народов, над которыми слишком долго тяготело проклятие внутренних раздоров, — вновь наступили времена мира и гармонии. «Подумать только, как глупо я себя вела!» — воскликнет задумчиво Адина Бугуш.

Он промолчит и, снова взяв сигарету из пепельницы и затянувшись, отгонит рукою дым, словно отклоняя эту тему с понятной скромностью человека, не желающего, чтоб ему напоминали о случае, в котором он играл значительную роль. А может быть, напротив — воспользуется поводом и откроет всю правду до конца. Нет, не было ни шутки сомнительного пошиба, ни заранее обдуманного урока. Просто и сам он оказался жертвой тоски по иной, недоступной жизни и под влиянием извращенного воображения, которого и сам теперь не мог бы объяснить, принялся лгать безудержно и убежденно; и даже сам на какой-то миг всему поверил. Только на следующий день, мучимый совестью, признался во лжи — но только наполовину. Представил ее в выгодном для себя свете. Придумал ей благородное оправдание. Чтобы сделать правду правдоподобнее, приправил ее крупинкой лжи.

Да, в тот день он уже позволит себе роскошь сказать всю правду без утайки. Добрые друзья поймут его и простят невинный обман. Он все равно останется для них целителем, излечившим их от мнимой болезни, и теперь может признаться, что чудодейственный эликсир в его флаконе был колодезной водой, а таинственные пилюли обычным толченым мелом. Возможно, они поглядят на него с подозрением и не поверят. Решат, что он из хитрости и тщеславия мистифицирует их теперь, а не тогда, когда лгал им на самом деле.

Очнувшись, Тудор Стоенеску-Стоян обнаружил, что насвистывает привязчивый мотивчик, «шлягер» из последнего обозрения «Майского жука», имевший в Бухаресте сногсшибательный успех. По утрам его напевали под окнами лотошники, цыганята-газетчики, шоферы на стоянках такси:

С душой простою

И плутовскою…

Он потрогал узел галстука, который привез ему из Вены один из его клиентов, решивший, что после такого доказательства внимания они квиты и нет нужды платить еще и гонорар. Откинул прядь волос, чтобы виден был узкий лоб. Все опять ему казалось простым и легко разрешимым, — так во сне улаживаются самые запутанные интриги по правилам собственной логики, абсурдной, но такой естественной для снов. Он великодушно нашел смягчающее обстоятельства для прохвоста клиента, подсунувшего ему вместо двух тысяч лей галстук ценой в семь шиллингов. (Растяпа, ничтожество, не потрудился даже этикетку с ценой оторвать!) И с тем же великодушием отыскал смягчающие обстоятельства и для всех троих Тудоров Стоенеску-Стоянов, глядевших на него из створок зеркала: великана, лилипута и обыкновенного смертного. Приостановив военные действия и заключив перемирие с совестью, он вознамерился заложить прочный фундамент долговременного мира с самим собой и с тем миропорядком, который до сих пор неизменно оттеснял его на самый краешек жизни.

С подчеркнутым почтением склонился он перед собственным тройным отражением в блестящем стекле. Великан, лилипут и человек нормального роста ответили ему с таким же подчеркнутым ехидством.

«Вас я оставляю здесь! Оставайтесь тут навсегда!» — мысленно приказал он на прощанье и, сделав непринужденный пируэт, направился к двери.

Но стоило ему отвернуться, как в мерцающей водной глади стоячих зеркал, в нереальном мире Зазеркалья потускнели, исчезая, все три Тудора Стоенеску-Стояна, при-готовясь неслышным шагом невидимо сопровождать его.

Они не могли так легко от него отречься. Не решались оставить его одного в чужом городе. Остались его верными спутниками, распределив между собою роли.

Один бежал впереди, прокладывая дорогу, и поджидал его, усевшись на пустой стул перед Адиной Бугуш. Другой отправился известить о его прибытии патриархальный город. Третий, пристроившись у него за плечом, следил, чтобы он не преступил границ, положенных ему природой.

Тудор Стоенеску-Стоян наивно полагал, что избавился от них, своим приказом отправив их в небытие. На самом деле сам был всего лишь их пленником.

Глава IV

ANIMULA VAGULA, BLANDULA[14]

Адина Бугуш грустно посмотрела на него из-под длинных ресниц.

Она перестала полировать ногти; изящная палочка из слоновой кости и замши застыла в воздухе:

— Я всю ночь думала, много думала о нашем вчерашнем разговоре.

Тудор Стоенеску-Стоян сглотнул слюну.

Неопределенно и глуповато улыбнулся, пряча взгляд. С первой минуты ему представлялась возможность раскрыть свое подлинное лицо. Покаяться, как он собирался, стоя перед трехстворчатым зеркалом, — в тот момент это казалось так естественно. Вот его подлинная суть, а вот три существа, которые по очереди берут верх в его душе.

Но ему не хватало Санди. Без друга все его отважные порывы оставались втуне. Он чувствовал вялость, словно у него размяк позвоночник. Присутствие друга было необходимо, это придало бы ему храбрости и облегчило исповедь; он нуждался в союзнике, который поддержал бы его, усмотрев во вчерашней лжи благородные побуждения. Какого черта взбрело Санду чуть свет убегать из дому?! В раздражении, Тудор Стоенеску-Стоян переложил всю вину за свою нерешительность и всю ответственность за дальнейшее на плечи отсутствующего друга.

После кофе с молоком, поданного в старинной столовой, обставленной тяжелой, в стиле прошлого века, резной ореховой мебелью, с развешанными по стенам натюрмортами и сценами сбора винограда, Адина Бугуш пригласила его к себе. В черном платье, по-змеиному изгибая стан, она прошла вперед и отворила дверь. Прислонившись к дверному косяку, с заговорщической улыбкой, ждала его реакции и одобрения. Очутившись в комнате с вызывающе современной обстановкой, Тудор Стоенеску-Стоян тотчас понял, почему только здесь, по ее словам, ей дышится легко и раскованно.

Он и вообразить себе не мог, что в этом старинном доме, где все напоминало о былом, таятся столь разительные контрасты.

Следуя единому, продуманному замыслу, изгнанница устроила себе интерьер по образцам того далекого мира, о котором она тосковала. Так некогда женщины, захваченные ордой варваров, которые угоняли их в рабство, привязав к лошадиным хвостам, скрашивали себе неволю, воссоздавая на другом конце света внутреннюю обстановку глинобитных мазанок — обманчивое подобие собственного угла, крохотное, но утешительное отечество с привычным убранством, утварью и атмосферой.

В стене комнаты было прорезано широкое окно. Врываясь в ничем не занавешенный проем, резкий свет заливал модную кубическую мебель. Остроугольные стулья, столики, бюро и светильники. Стекло и никель. Ультрасовременный интерьер клиники, которому недоставало разве что запаха антисептиков.

Присев на низкий неудобный стул, окруженный враждебным холодным мерцанием, Тудор Стоенеску-Стоян потерялся, словно оробевший пациент накануне решающей операции.

Теперь он желал только одного — отсрочки.

— Ночью мне хотелось встать и пойти в другую комнату, к Санди! — продолжала Адина Бугуш, переложив палочку из слоновой кости в другую руку и снова принимаясь полировать ногти. — Хотелось разбудить его и еще раз все обсудить. Пожалуйста, не улыбайтесь и не приписывайте мне неуместной нескромности. У вас ведь не возникает вопроса, по какому, собственно, праву я вмешиваюсь в вашу жизнь, хотя еще вчера вы обо мне и не знали?

Тудор Стоенеску-Стоян отклонил подобное подозрение без слов, лишь красноречиво всплеснув руками: «Как вы могли даже подумать такое!»

— У меня есть на это право, — продолжала Адина Бугуш, по-своему истолковав его протестующий жест. — Ведь вы приехали сюда, соблазнившись приглашением Санди. Своей неизлечимой манией воспевать на все лады этот милый его сердцу город он ввел вас в заблуждение. Разумеется, из самых добрых побуждений. Тут наши мнения совпадают. Однако то, что удовлетворяет его, не может удовлетворить вас. Вы ждете от жизни другого. Другого ищете. Другого заслуживаете! И я больше, чем кто-либо, способна это понять и почувствовать. Разве не так?

— Вы преувеличиваете, сударыня! — тихо промолвил Тудор Стоенеску-Стоян. — Преувеличиваете, предполагая во мне достоинства, каких никогда не было.

— Не скромничайте, от этого нет никакого проку! — посоветовала ему Адина Бугуш, погрозив полированной палочкой из слоновой кости. — А то я могу и рассердиться! Прошу вас — не считайте меня только женой вашего друга Санди. Отнеситесь и ко мне как к вашему другу. Товарищу. Просто как к другу и товарищу, независимо от вашей дружбы с моим мужем. А между друзьями скромничать не имеет смысла. Сделав это вступление, я хотела бы объяснить вам, как я смотрю на вещи сама, после того как размышляла над ними всю ночь. Если бы вы были заурядным человеком, я бы поняла и приняла мнение Санди. Вы могли бы ужиться со всеми его здешними Тави и Ионелами, господином префектом Эмилом Савой и начальником гарнизона господином полковником Джеком Валивлахидисом, а также со всеми Петрэкеску, которых в городе пруд пруди. Конкуренция тут и впрямь не такая жестокая, как в большом городе вроде Бухареста. Для еще одного нового человека место найдется. Можно даже приобрести и так называемое положение. Дружба Санди будет вам полезна, поскольку, как бы там ни было, но нельзя не признать, что он человек дела и пользуется заслуженным уважением. Вы запишетесь в какую-нибудь партию. Через несколько лет станете примарем, депутатом, а там — власть и удача! Но человека вашего круга, в отличие от всей здешней публики, не может удовлетворить такая убогая перспектива.

— Но, сударыня… — Тудор Стоенеску-Стоян сделал последнюю героическую попытку, прежде чем снова капитулировать перед низким искушением. — Позвольте, сударыня….

— Дайте мне закончить! — нетерпеливо перебила его Адина Бугуш, тщательно полируя ногти замшей, но не спуская, однако, глаз с собеседника. — Я знаю все, что вы хотите сказать! Здесь, мол, спокойно. Особая атмосфера. Возможность уединиться. Вчера вы все это перечислили; и вчера я поначалу со всем этим согласилась. Но этой ночью я все передумала заново, и ваши доводы не показались мне такими уж убедительными. Вот мне и захотелось разбудить Санди и еще раз все обсудить. Я была уже у порога его комнаты… и остановилась. Он храпел! Храпел, как счастливый человек со спокойной совестью, — да так оно и есть. И я лишний раз поняла, сколь наивно пытаться обсуждать с ним подобные вещи. Всякий раз, как речь заходит о здешнем городе и его обитателях — этом кладбище и его упырях, — любая моя попытка терпит крах. Мы говорим с ним на разных языках. Вот почему я и решила поговорить прямо с вами. Разумеется, если вы согласитесь считать меня вашим добрым другом. И полностью доверитесь мне…

Адина Бугуш ждала, устремив на него из-под длинных ресниц тревожный фосфорический взгляд. Полировальная палочка застыла в ее руке.

— А вы еще сомневаетесь? — вкрадчиво поддакнул Тудор Стоенеску-Стоян. — Я сразу же подумал, что мы просто созданы понимать друг друга! — добавил он, совершенно позабыв и о своем друге, и о героическом решении, принятом перед зеркалом с тремя створками.

— Это лестно слышать! — призналась Адина Бугуш. — Но тем большую ответственность я беру на себя по отношению к вам.

Она швырнула палочку из слоновой кости и замши на стекло столика. Поднялась, оправляя складки платья. Сделала шаг вперед и, склонившись почти к самому его лицу, проговорила раздельно, серьезно и повелительно:

— В таком случае послушайтесь моего совета! Исполните мое желание! Вы ведь еще не распаковали багаж, верно?

— Еще нет, — пролепетал Тудор Стоенеску-Стоян. — То есть только туалетные принадлежности и маленький чемоданчик — переодеться… поправился он, стараясь дать наиточнейший отчет о положении вещей. — Но большие чемоданы не распакованы. Лежат как лежали.

При этих словах он невольно протер глаза, с изумлением видя, как повторяется наяву его сон. Оставалось только, чтобы Адина Бугуш добавила: «Бежим вместе! Я так давно тебя жду! Я ждала одного тебя. Мне опостылело жить с этим типом с тюленьими усами. Дай мне твою руку, я положу ее себе на грудь!..» Тудор Стоенеску-Стоян живо спрятал руки за спину, словно испугавшись, как бы Адина Бугуш не схватила его правую руку и не прижала к своей упругой груди, как это произошло во сне.

Но жена друга заключила:

— И все? Тем лучше. И не распаковывайте. Послушайтесь моего совета. Садитесь в первый же поезд и бегите отсюда! Без оглядки! Здешняя жизнь не для вас.

Сидя на низком, геометрически правильном и неудобном стуле, Тудор Стоенеску-Стоян глупо улыбнулся, сбитый с толку этим поворотом событий, напомнившим ему эпизод из душераздирающих фильмов и спектаклей, где потерявшая рассудок хозяйка замка уговаривает заночевавшего путешественника бежать прочь от этих богом проклятых руин, облюбованных призраками и вампирами.

Нечто похожее на такое умопомрачение светилось и в фосфорических, остановившихся, расширенных зрачках Адины Бугуш. В ее голосе, прерывистом и мрачном, слышалась одержимость обитателей сумасшедшего дома.

— Вы поняли, что я сказала? Вы меня слышите?

Она ждала, наклонившись над ним. Так низко, что он чувствовал на лице ее горячее дыхание.

Не выдержав ее взгляда, он опустил глаза. И промолчал.

Беспомощная, глуповатая улыбка застыла на его лице. Трое Тудоров Стоенеску-Стоянов из трехстворчатого зеркала боролись в его душе. А он-то думал, что запер их в комнате и навсегда избавился от них, утопив в тех трех стоячих омутах. Но они выбрались оттуда. Тайком пробрались сюда. И вот они здесь. Спорят, кому из них подменить его. Чья очередь и у кого больше прав. Тудор Стоенеску-Стоян — Гулливер из страны великанов — подавлен собственным ничтожеством и с горечью сознает, сколь недостоин он великодушных советов этой женщины. И сжимается, презренный и жалкий, чувствуя себя еще крохотнее, еще презреннее. Ему бы обрести голос и поведать ей грустную и безнадежную правду: «Я таков, каким ты меня видишь, а вовсе не тот, каким вообразила. И таким я был всегда. Оттого и сбежал сюда. Мне так мало нужно! Я ищу уголок, чтобы великаны не могли меня растоптать своими тяжелыми башмаками. Прими меня таким, каков я есть! Протяни руку помощи, чтоб мне хватило сил устроить жизнь по моим скромным возможностям, — как протянул свою братскую руку мой старый друг Санди». Но от обиды своей и бессильного унижения не может он обрести голоса. Им завладел другой Тудор Стоенеску-Стоян — Гулливер в стране лилипутов. Он разросся, стал точно таким, каким вообразила его Адина Бугуш. Вновь ожил, обрел очертания и размеры, жадно впитывал каждое слово, и слова, словно волшебное зелье, подкрепляли его. Ни за что на свете не разрушит он иллюзий Адины Бугуш неосторожным признанием. Все для него встало теперь на свои места; он ждал, хотел и заслуживал забот и советов этой женщины; ее опасения увидеть его пленником лилипутов; страха, как бы он не увяз в их мерзком стоячем болоте; заслуживал мольбы не отрекаться от жребия великих, от судьбы, скроенной для макромиров. Борьба за превосходство над униженным и скорбным тезкой, за устранение его оказалась детской игрой. Сопротивление было слабым и нерешительным. И теперь, обладая всей полнотой власти, он, как всякий узурпатор, с удовольствием слушал лестные речи, ласкавшие его слух и тешившие тщеславие. В его присутствии даже третий — повседневный Тудор Стоенеску-Стоян без особых примет в бессрочном паспорте — стушевался и почти не подавал признаков жизни. Отказавшись от сопротивления, он не чувствовал угрызений совести; напротив, из-за какого-то болезненного сдвига в сознании вдруг почувствовал себя чуть ли не умышленно обманутым: ведь его сон сбылся только наполовину, эта женщина предложила ему уехать одному, вместо того чтобы умолять: «Возьми с собой и меня!» Такая неблагодарность терзала его сердце, как предательство.

— Вы мне так ничего и не ответите? — настаивала Адина Бугуш.

Ответом ей были молчание и рассеянная улыбка Тудора Стоенеску-Стояна. Смысл этого ответа не оставлял никаких сомнений.

Женщина выпрямилась и истерически рассмеялась.

— А! Так я и знала! Этого следовало ожидать. Санди оказался сильнее меня!

— Нет… но…

— Никаких «но»! Что ж, во всяком случае, я выполнила свой долг. Моя совесть чиста. Dixi et salvavi animam meam[15]. Будем считать эту главу законченной. Думаю только, что скоро я вновь увижу вас на этом стуле. И не потому, что я вас позову. И вам будет не до улыбок, как теперь. Вы придете, чтобы признать, насколько я была права, и пожалеть, что не послушались моего совета и время упущено. Потому что именно таков будет эпилог! Не завтра, так послезавтра вы поймете, что уже слишком поздно…

Адина Бугуш отыскала на стеклянном столике среди флаконов и пульверизаторов черный лаковый портсигар. Закурила сигарету и снова опустилась на низкий стул. Опершись локтем о колено, она долго и пытливо вглядывалась в неподвижное лицо мужчины.

В этом молчаливом и жестоком допросе было сочувствие, доброжелательность, любопытство. И грусть.

Быть может, в нерешительной и напряженной улыбке мужчины ей приоткрылась на миг его тройственная суть, явленная зеркалом с тремя створками, — так в неудавшемся сплаве различают остатки несоединившихся металлов. Тудор Стоенеску-Стоян не вынес напряженного молчания и пристального взгляда, проникавшего в такие тайники его души, которые сам он не решился бы потревожить.

— Какое великолепное утро! — сказал он, лишь бы что-нибудь сказать.

Повернувшись к прямоугольному окну, он принялся рассматривать залитые солнцем яблони в саду, а за их густыми макушками Кэлиманов холм, темневший на фоне синего летнего неба. Это избавляло его от необходимости глядеть ей в глаза. Адина Бугуш, казалось, не слышала его слов. Прищурившись, она разглядывала его профиль.

— Не понимаю, чего это Санду запаздывает? — предпринял он вторую попытку.

Женщина молчала.

— Пойду встречу его.

— Прошу вас остаться!

Адина Бугуш коротким властным движением руки с зажатой между пальцами сигаретой приковала его к стулу. Тудор Стоенеску-Стоян подчинился безвольно, словно под гипнозом. От резкого движения пепел ее сигареты упал на ковер с кубистическим рисунком. Растеряв мысли, решимость и волю, мужчина, не отрываясь, глядел на серый цилиндрик. Казалось, самое важное для него — понять, в силу какой игры физических законов это хрупкое образование не рассыпалось в прах.

Женщина перевела взгляд с него на пепел и обратно.

— Странно… — начала было Адина Бугуш.

И остановилась. Последовала томительная, угрожающая пауза. Тудор Стоенеску-Стоян поднял глаза. Сердце забилось толчками. Обвиняемый ждал объявления приговора.

Но Адина Бугуш, откинув с выпуклого лба волосы, разглядывала завитки папиросного дыма. И закончила начатую фразу, смягчив ее грозный смысл кроткой и грустной улыбкой.

— Странно! Может, мне и не стоило вам в этом признаваться. Таких нелепых и обидных подозрений не следует открывать никому. Бывает же! Сама не знаю, откуда они взялись? По какой причине? В какой-то миг я поймала себя на мысли: не обманываюсь ли я на ваш счет? Не преувеличиваю ли по глупости, драматизируя случай, вполне заурядный?

Тудор Стоенеску-Стоян опустил голову. Именно этого вопроса он и боялся. Боялся больше всего. Чувствовал его неотвратимость. Однако вместо унижения и жгучего стыда испытал неожиданное облегчение. И тогда от имени всех троих враждующих узурпаторов из Зазеркалья встрепенулся и заговорил один, — беспомощный и жалкий, затюканный и растоптанный торопливой толчеей жизни, оттертый в сторону и обреченный на вечное молчание. Сейчас он обрел голос. А сидевший на низком стуле человек слушал собственные слова в изумлении, неодобрительно и вместе с тем с ликующим чувством удовлетворения унизительностью своего покаяния:

— Как раз это, сударыня, я и хотел вам сказать. Вы преувеличиваете. Обманываетесь! Истина куда проще и непригляднее…

Однако подозрение уже оставило женщину. Исчезло. Адина Бугуш с ужасом прогнала его прочь. В этой низкой подозрительности она усмотрела симптом собственной испорченности. Неужели и она успела заразиться низостью окружающих? Судит, как они все. Как все, низводит суть вещей до собственного мещанского уровня; не верит в существование высшего, светлого, бескорыстного, в естественность простого и скромного благородства. С каким недоверием отнеслась она к его решению, выходящему из рамок обыденности. А он, вместо того чтобы возмутиться, смиренно капитулирует! Разве это не доказательство редкой самоотверженности и самоотречения? И Адина Бугуш счастливо улыбнулась, радуясь победе над низкими и несправедливыми подозрениями. Напряженное лицо ее разгладилось — так сияет водная гладь, стоит рассеяться туману.

— Ах, оставьте, прошу вас! Неужели вы не слышите, как фальшиво звучат в ваших устах слова: «Вы преувеличиваете! Вы обманываетесь! Истина гораздо проще и непригляднее!» Вечно эта ваша неистребимая скромность, которая для меня — та же гордыня, только более утонченная. Да-да! Не смотрите на меня так! Вам ли не знать, сударь, что простота или сложность, подлость или героизм зависят от точки зрения того, кто воспринимает и оценивает. Не уверяйте, будто так просто было прийти к решению, о котором мы говорили вчера. И что в вашем добровольном изгнании нет ничего героического! Молчите, я вам все равно не поверю.

Но Тудор Стоенеску-Стоян уже и не думал утверждать ничего подобного. Пока Адина Бугуш говорила, ссутулившийся на стуле человек с униженной улыбкой и бегающими глазами исчез. Лишился голоса и испарился. Слабый и неустойчивый, он опять не смог противостоять коварству заговорщиков и убрался тайком в створку крошки Гулливера в стране великанов, чтобы, уткнувшись лицом в ладони, ждать своего часа. Его место снова занимал самоуверенный герой, предназначенный для великих свершений, которого восстановило в своих правах воображение Адины Бугуш. Этот уже не клонил очей долу. Голос его не дрожал от трогающей сердце искренности; он ни к кому не обращался с отчаянной мольбой.

Он поднял дерзкий взгляд. Саркастическая усмешка тронула губы. И на правах баловня судьбы, который может позволить себе роскошь полной откровенности, он подтвердил ее великодушные предположения:

— Сказать по правде, мне и впрямь не легко было решиться. Нет, не легко и не просто. Совсем не просто!

— Наконец-то! — воскликнула в возбуждении Адина Бугуш, вскочила со стула, сунула сигарету в пепельницу и села на место. — Наконец-то вы перестали играть в прятки! Я ждала этого. Вот теперь мы — друзья, товарищи по изгнанию! Можем говорить без дипломатических недомолвок и ужимок. Обсудим все по порядку… Я дала вам совет. По моему мнению, наилучший. Уехать прежде, чем здешняя жизнь засосет вас. Прежде, чем вы попадетесь, как муха на липкую бумагу. Этого совета вы не приняли. Излишне разбираться почему. Вероятно, вы решили, что подобный совет, полученный от женщины, мало чего стоит. Что я знаю? Что я могу? У вас свое оружие, иная способность к сопротивлению. Несчастная женщина вам не пример. Может быть, вы и правы. Я поторопилась. Преувеличила опасность. Судила по себе. Низвела вас до своего уровня. Прошу извинить меня…

— Ну, что вы, сударыня! Полно, к чему такие слова! — смилостивился Тудор Стоенеску-Стоян.

— Поскольку вы тверды в своем решении, я считаю своим долгом, долгом товарища, друга, более опытной изгнанницы предупредить вас… избавить хотя бы от самых мелких пакостей, которые вас здесь ждут, которые неизбежны и, хотя поначалу кажутся безвредными, могут незаметно разрастись до опасных размеров. Другими словами, хочу поделиться опытом. Воспользуйтесь им. Возьмите меня в проводники. Согласны?

Друг знаменитостей из вагона скорого поезда с веселой улыбкой согласился и на это:

— Разумеется, согласен! Даже если и защищен от подобных пустяков надежной броней. И прежде, чем очертя голову пуститься в путь, проверил свои доспехи.

Адина Бугуш помолчала. И заговорила уже без прежней уверенности.

— Я думала и об этом. Разумеется, вы приехали во всеоружии, раз уж мой совет не смог поколебать вашей уверенности. Но представьте себе, именно тут вас и подстерегает опасность! Вы готовы к борьбе, как ее понимаете вы. И доспехи ваши рассчитаны именно на такую борьбу — смелую, открытую, честную. А здесь воюют вероломно, исподтишка. Человек умирает от комариных укусов. Заеденный мухами. Ах! Эта борьба куда страшнее.

— В самом деле? — осведомился Тудор Стоенеску-Стоян со скептической иронией человека, привыкшего быть арбитром в куда более сложных вопросах и иметь дело с людьми позначительнее, нежели эта романтическая провинциалка.

— Не смейтесь над этим! Прошу вас, не смейтесь! — настойчиво и серьезно попросила Адина Бугуш. — Чтобы вас убедить, достаточно одного примера. Это произошло только что, и вы были свидетелем. На какой-то миг я усомнилась в вас. Мне подумалось, что, быть может, вы покинули Бухарест из соображений, куда более прозаических и пошлых.

— Например? — рискнул искусить судьбу Тудор Стоенеску-Стоян, опьяненный жаждой опасности, столь несвойственной его характеру.

— Откуда мне знать! Долги, надоедливые кредиторы, женщина, с которой вы решили порвать.

— Только и всего? Из-за такой малости изменить образ жизни и отправиться шататься по свету?

— Вот именно. Так рассудила и я… Но не сразу! Лишь после того, как не погнушалась подумать и обо всем остальном. К этому-то я и клоню. Вот она — опасность здешней атмосферы, здешней жизни, здешнего образа мыслей. Становишься подозрительным. Перестаешь верить в благородные побуждения. Привыкаешь искать более мелочные и низменные! Поддалась этому и я, хотя считала себя довольно стойкой! Благодарение богу — это было мгновенным искушением, и оно прошло. Но оно послужит мне предостережением. И уроком. Я привела вам этот случай, произошедший сейчас, на ваших глазах, чтобы вы поняли, насколько заразительна одна из тех болезней, что распространены в здешней местности. Непреодолимое желание совать нос в жизнь соседа, копаться в его грязном белье, пачкать его в своем извращенном воображении, даже если он безупречен. До сих пор я считала себя жертвой. Но вот и я стала преступницей!

Адина Бугуш замолчала, ожидая ответа.

Тудор Стоенеску-Стоян изрек туманно и назидательно:

— Но и чрезмерная щепетильность тоже болезнь, сударыня… Болезнь воображения. Моральная ипохондрия.

— Возможно! Но вы пока еще судите обо всем, глядя с Сириуса. Высказываете обобщения. Максимы. Афоризмы. Парадоксы. Посмотрим, как вы будете говорить через несколько месяцев! Не забывайте, я живу здесь пять лет. Пять лет! А кажется — пять столетий! За это время я успела понять, что здесь человек не имеет права жить, не зная, что творится у соседей слева и справа. Этого тебе не позволят. Такое здесь считается оскорблением. Непростительной дерзостью. У меня было время приобрести достаточный и — увы! — горький опыт. Когда я приехала сюда, я была вроде вас… Только притязания были более скромными. Я не собиралась менять свою жизнь; посвящать себя служению бог весть какому идеалу. Мне нечего было переделывать. Я приехала, готовая покориться своей участи, — только и всего. Не думала, что это будет трудно. Санди представил мне свой патриархальный город в таком розовом свете! По-видимому, как и вам, — в тех письмах, что побудили вас пуститься в путь.

— Меня никто не побуждал, сударыня! Я приехал сюда сам, по собственному решению! — запротестовал Тудор Стоенеску-Стоян, оскорбленный за свою свободу воли.

— Хорошо-хорошо! Я поняла. Вы приехали добровольно. Я приехала из-за Санди, Санди меня привез. Не могу сказать, что замуж вышла по любви. Он не из тех людей, из-за которых теряют голову. Но он добр, внимателен, терпелив и при невыигрышной внешности обладает редкой деликатностью и тактом. Особый случай. Видели, в какой шутовской одежде он расхаживает? А все потому, что не может отказать портному, который одевал его еще мальчиком. Потом по наследству от родителей перешел к нему. И теперь Санди не может с ним расстаться. Боится его огорчить. Не правда ли, этого достаточно, чтобы охарактеризовать человека! Я была бедна, одинока. А выросла в роскоши. Бедная сирота, избалованная богатыми родственниками. Поначалу тетушкой Корой, о которой я рассказывала вчера. После ее смерти дядюшками, которые отправили меня в Швейцарию и поместили в пансион. Я привыкла к жизни удобной, комфортабельной — фортепьяно, книги, зимние и летние виды спорта. Росла, не зная нужды, и никто не готовил меня к жизни, которая ждет бедную девушку. А потом все, кто избавлял меня от забот, умерли один за другим. Я осталась совсем одна. И совсем беспомощная. Вы не можете себе представить, что это значит — остаться совсем одной.

— Напротив! Очень хорошо представляю! — возразил Тудор Стоенеску-Стоян, избегая, однако, входить в подробности своего долгого и горького личного опыта.

— Даже если представляете, то вчуже, со стороны. А я это пережила. К тому времени мои подруги по пансиону разъехались по всему свету. Они были кто откуда. Одна девочка из Сан-Сальвадора, другая из Лондона, были и из Вены, из Индии. Они писали мне, я и сейчас получаю от них письма. Они вернулись домой, к своим родителям. Обзавелись собственными семьями. Или готовились обзавестись, по образу и подобию своих близких. В письмах они рассказывали о радостях, для меня недоступных. Тогда-то и появился Санди. Он не был моим идеалом. Только спасением… Я лишь потому стала госпожой Александру Бугуш, что боялась жизни. И честно сказала ему об этом. И столь же искренне верила, что в семейной жизни любовь можно заменить дружбой, повседневной дружеской связью, союзом двоих, живущих под одной крышей. Теперь я со всей строгостью сужу себя — и осуждаю. Я не та женщина, которая нужна Санди. Не та, которой он, быть может, заслуживает. И верите ли? Причиной тому — все этот его патриархальный город, здешняя инквизиция, здешняя атмосфера. Жизнь здесь мелкая, застойная, словно гниющая трясина. Я задыхаюсь от ее испарений. У меня расшатались нервы. Живи мы в другом месте, дыши иным воздухом, я, встречая вечером Санди, не была бы всякий раз такой взвинченной и злой, словно кошка, готовая вцепиться в лицо. А здесь…

Адина Бугуш горько улыбнулась, вяло указала рукой на прямоугольное окно и безвольно уронила ее на колени:

— А здесь? Видите этот Кэлиманов холм, что загораживает от нас весь свет? По наивности, я хотела устроить себе уголок с особой обстановкой, в котором чувствовалось бы живое дыхание века, раз уж сама я не смогла за ним угнаться. Я выписала каталог выставки декоративного искусства, проходившей два года назад в Париже. И вот, полюбуйтесь!

Она обвела вокруг рукой, демонстрируя обои с упадническим геометрическим рисунком, суставчатые стулья, больничную мебель.

— Взгляните, прошу вас, на смехотворный результат! Ведь это и в самом деле смешно. Лишь теперь я впервые поняла, насколько все это неуместно здесь, и в доме, и в этом городе вообще. Жалкая карикатура на то, чего мне хотелось. И потом — что толку! Окно я расширила (бедняга Санди слова не сказал, хотя я испортила ему фасад его старинного дома), и забыла, что вид из него изменить не удастся. Кэлиманов холм так ведь и остался у меня перед глазами! И сталкивает меня назад, к местным обывателям. А примириться с ними, с их здешней жизнью я не в силах. Я пыталась. Первые два года старалась всей душой. Визиты, обеды, чаи, благотворительные комитеты… Сплетни, предвыборные махинации, интриги, соперничество, карты — все это не жизнь, а какая-то грязная пена на ее поверхности. Каждый вечер я возвращалась домой с отвратительной горечью во рту. Мне были чужды их интересы, не радовали их радости, не тревожили их тревоги. Но главная беда — я прекрасно понимаю, насколько это вредит Санди. И его жизни вне семьи, и его жизни в этом доме, откуда он удирает при всяком удобном случае, лишь бы избежать семейных сцен. Устроил себе в городе контору. Прямо как в сказке про зайца и лису. Я выжила его из дома, где жили его родители, деды и прадеды. Знаю это — и ничего не могу с собой поделать… После двух лет здешней жизни я отказалась от попыток «прижиться», как надеялся Санди. Я почти никого не вижу. Замкнулась в себе. И в итоге… Знаете, как меня называют в городе?

— Пока нет! Но, несомненно, узнаю тотчас, как выйду на улицу — и если люди таковы, какими вы, сударыня, их изобразили.

Тудор Стоенеску-Стоян придал ответу шутливый оттенок. Но Адина Бугуш этого не оценила, слишком была поглощена рассказом, для которого, как ей казалось, впервые нашла сочувственного слушателя.

— Чтобы вам не трудиться узнавать стороной, я скажу вам сама. Меня прозвали «Медуза», у меня якобы глаза и волосы знаменитой Горгоны. И еще «Черной пантерой», поскольку в город я выхожу только в простом черном платье, вроде этого. Как видите, даже при моей замкнутой жизни мне не удалось избежать двух прозвищ сразу и вдобавок репутации роковой женщины. Это я-то — роковая женщина? Впрочем, может, оно и так. Но лишь для одного-единственного мужчины, который вовсе этого не заслужил. Для Санди. И совсем не в том смысле, какой обычно вкладывают в это слово. Роковая потому, что, сама того не желая, испортила ему жизнь, потому что ежечасно поступаю наперекор его желаниям, потому что не могу принимать близко к сердцу всего того, чем так увлечены все его Тави и Петрэкеску, господин полковник Джек Валивлахидис и его супруга с их фанариотским[16] чванством, господин Иордэкел Пэун и вся компания лиц, с кем вам предстоит свести близкое знакомство и которые подвергнут вас тем же испытаниям. Вот почему я оказалась для него роковой женщиной. Он мечтал о мирном безмятежном растительном существовании. А я внесла в его дом тревогу. Не женщина, а пантера, запертая в клетке. Но это для него. А для них? Что худого я сделала им? Я приехала сюда с самым искренним желанием приспособиться, а увидев, что это невозможно, желала лишь одного: чтобы меня оставили в покое. В итоге — пустота в доме и враждебность горожан. Разве их поймешь?.. Может, со стороны я и впрямь выгляжу странной, нелепой, смешной, какой кажется мне теперь вся эта потешная обстановка в чуждом для них стиле и вкусе. Знаете, у меня есть книга, в которой я, кажется, нашла объяснение тому, что выпало мне на долю.

Адина Бугуш встала и взяла со стеклянной полки никелированного шкафчика небольшой томик в матерчатой обложке с кричащим цветовым оформлением того самого кубистического стиля, который еще недавно завораживал ее, а сейчас вдруг показался до отвращения карикатурным, — открыла заложенное место и склонилась над книгой; тень от упавших на лоб, змеящихся завитков закрыла продолговатые, как у медузы, глаза:

«Однако всякий человек смешон, если смотреть на него со стороны, не задумываясь о том, что происходит в его уме и сердце. Даже «Гамлета» можно сыграть как пародийный фарс с шутовской сценой, где герой пытается уличить родную мать в супружеской измене. Из жизни Христа легко сочинить остроумнейшую новеллу в духе Мопассана, сравнив сумасбродные притязания рабби — учителя и его жалкий конец. Всякий человек — это фарс, превращающийся в трагедию, и трагедия, переходящая в фарс. Прохожий, поскользнувшийся на банановой кожуре и раскроивший себе череп, для стороннего глаза описывает на фоне неба неоценимую по комизму загогулину».

Адина Бугуш закрыла книгу.

Тряхнув головой, откинула со лба змеящиеся завитки и жадно впилась взглядом в лицо сидевшего на стуле мужчины, отыскивая в нем отсвет человеческой доброты.

И снова Тудор Стоенеску-Стоян мог ответить лишь беспомощной, смутной улыбкой.

Женщина машинально провела длинными тонкими пальцами по матерчатому переплету. Поднесла книгу к самым глазам Тудора Стоенеску-Стояна с улыбкой, в которой не было ничего рокового.

— Вот, взгляните, пожалуйста. Мой экслибрис — итог размышлений о себе. Роковая женщина не выбрала бы его своим девизом.

Тудор Стоенеску-Стоян разобрал надпись, оттиснутую блеклыми золотисто-зелеными буквами: «Animula vagula, blandula»…

В стихе императора Адриана он не уловил меланхолического вздоха трепетной души, потерянной и кроткой, каким звучал он для изгнанницы. Секунду он маячил перед его глазами как латинское обозначение какого-то беспозвоночного класса простейших — студенистого одноклеточного вроде амебы или инфузории (так иногда вдруг вспоминались ему названия из учебника зоологии); как если бы крошечное дрожащее существо, Гулливер в стране великанов, тоже захотело обзавестись этикеткой.

И даже в словах, что он произнес, слышалась робость этой дрожащей твари.

— «Animula vagula, blandula…» Да это же словно моя визитная карточка!

— О нет! Не ваша! — энергично запротестовала Адина Бугуш, отбирая назад книгу и вместе с нею — девиз, оказавшийся под угрозой экспроприации. — Вы иное дело. Вы знаете, чего хотите! И умеете хотеть! Вы дали тому достаточно доказательств. Вы совсем, совсем иное дело. Вам, я думаю, подошел бы экслибрис вроде «Omnia mea mecum porto», или «Non omnis moriar», или «Aere perennius»[17]. Как и полагается творцу. Человеку, предназначенному для иных деяний.

Тудор Стоенеску-Стоян не стал возражать. Исчезло — в который раз? — студенистое существо с периферии животного царства, одноклеточное, готовое смиренно принять этикетку: «Animula vagula, blandula…». На низком неудобном стуле с уверенным и авторитетным видом сидел, улыбаясь, тонкий знаток женской души, отказавший в этих знаниях Теофилу Стериу, романисту, и находящий вполне естественной свою нынешнюю роль духовника.

— Вот и вся моя повесть! — закончила Адина Бугуш, поднимаясь. — Я рассказала ее вам и освободилась от тяжкого груза, который уже давно камнем лежал на душе. Надеюсь также, что мой рассказ может пойти на пользу и вам. Вы узнали, что вас ожидает. И чего вам следует опасаться!.. Уединиться, как вы мечтаете, вам не удастся. Вам этого ни за что не позволят. Остается найти какой-то компромисс. Средний путь. И здесь, возможно, вам пригодятся ваши доспехи… проверенные и надежные. Вам следовало бы иметь два лика. Личину для толпы — притворную, приветливую, свойскую. Чтобы никого не обидеть. Никого не задеть. И подлинное лицо, которое следует хранить для себя. В тайне от других. Мне это уже ни к чему. Слишком поздно. Мне этикетку уже приклеили. Впрочем, я бы и не сумела. Вы — другое дело. Не знаю, достаточно ли ясно я выражаюсь?

— Яснее ясного! Я понял вас вполне! — поспешил уверить ее Тудор Стоенеску-Стоян.

Он ее понимал. Зеркало с тремя створками открыло ему даже не две, а целых три версии его собственного я; он разглядел их в зеркале и теперь держал при себе — только не знал, какая из этих версий и есть его настоящее, тайное, единственное, лицо.

— Тем лучше. Я не напрасно потеряла утро! — обрадовалась Адина Бугуш. — Теперь я могла бы пройтись с вами, показать город. Достопримечательности патриархального города! Санди будет весьма огорчен, он, без сомнения, хотел бы первым представить вам «свою версию».

Она быстро и небрежно поправила перед зеркалом шляпку, не утруждая себя разглядываньем вблизи и издалека, как иная кокетливая женщина. Да она в этом и не нуждалась. Крошечная шляпка, закрывавшая виски, превосходно завершала по-кошачьи гибкую линию силуэта, черное платье было настолько простым и скромным, что согражданам Санду Бугуша казалось вызывающим.

На улице Тудор Стоенеску-Стоян почувствовал, что счастлив сопровождать такую женщину.

И лихо, молодцевато надвинул на самые брови свою мягкую шляпу с полями.

Вслед им колыхались в окнах занавески; их приподнимали за краешек и опускали.

Окно за окном, занавеска за занавеской.

И так — до конца улицы, а затем и на другой улице за поворотом, словно сигнал, бегущий по незримому проводу от дома к дому.

Глава V

НАБЛЮДАТЕЛЬНЫЙ ПОСТ У РИНАЛЬТИ

Кафетерий «Ринальти» был в те времена генеральным штабом и главным наблюдательным пунктом города.

Расположенный на Большой улице, как раз на полпути между вокзалом и епископией, он подстерегал прохожих любых категорий и аппетитов.

Одни проходили мимо, другие останавливались и усаживались за столики.

Проходившие мимо знали сидевших за столиками. Сидевшие за столиками знали проходивших мимо. Знали, кто прошел. Когда. С кем. Как был одет. Пешком или в экипаже. И, разумеется, знали, весел он или на душе у него скребут кошки.

Таким образом, это заведение, которое, следуя за солнцем, совершавшим свой путь по небесному меридиану, поочередно превращалось то в кафе, то в бар с аперитивами, то, наконец, в невинную «современную кондитерскую с фирменными конфетами и карамелями, с кофе-гляссе, неаполитанской кассатой[18] и прочими сортами мороженого», — служило штаб-квартирой, где разрабатывались наступательные и оборонительные операции различных соединений — политических, школьных, судейских, военных, административных и церковных; с этого бессменного наблюдательного поста велся учет всем закулисным или откровенно демонстративным маневрам, равно как и крупнейшим городским событиям: разводам, ссорам, политическим скандалам, расколам и союзам.

Основанная в 1870 году (как указывалось на вкладышах и этикетках конфетных коробок), фирма внешне мало изменилась со времен досточтимого основателя, давно почившего.

Этот легендарный основатель, синьор Джузеппе Ринальти, прибыл в город в эпоху дилижансов и рыдванов, молодым человеком с гарибальдийской бородкой, скромным капиталом и неизмеримо более грандиозными планами.

Как и у всех его земляков, что разбрелись в те времена по Молдове, расчеты, составленные дома, не страдали бедностью воображения. В молодой стране с большим будущим и с жаждой перемен, думал он, всегда есть нужда в строителях. Сам он по образованию и семейной традиции был мастер строительного дела. И страна была молодая, и перемены налицо. Вот он и приехал строить. За десять — пятнадцать лет он надеялся округлить нажитый честным трудом капитал и, вернувшись домой, на берега Адриатики, провести остаток дней в окружении сыновей, внуков, а может, и правнуков, в тени кипарисов, вдали от забот, позевывая от скуки за пузатым графином кьянти и красочно повествуя о своем житье-бытье в бывшей колонии Траяна, что лежит на Дунае и в Карпатских горах, где крестьяне все еще ходят в бараньих шапках и постолах, какие можно увидеть в Риме у древних даков на Траяновой колоние.

Патриархальный город, однако, не оправдал этих домашних подсчетов.

Никто и не думал ничего строить.

Он открыл строительную контору и стал ждать заказов. Предложил свои услуги в деле сооружения мостов и продолжал ждать. Но только терял время, капитал и иллюзии. Попытался было вернуть потерянное, взявшись за изготовление надгробных памятников. А затем, падая все ниже и ниже, подобно многим из тех, что явились на землю Молдовы, докатился, наконец, до торговли ножами, бритвами, ножницами и охотничьим оружием.

Он перепробовал все и во всем потерпел неудачу. И тогда, прежде чем откочевать к иным, более гостеприимным берегам, разоренный и отчаявшийся, с поседевшей головой и всклокоченной бородой непризнанного пророка, окруженный оравой ребятишек, без особых надежд ухватился за последнюю возможность.

Еще накануне он ни о чем подобном и не помышлял. А решился лишь потому, что утром, уже начав увязывать пожитки, узнал, что Яни, хозяин единственного в городе приличного кафетерия, скоропостижно умер.

И вот, против всяких ожиданий, дела в кафетерии «Ринальти», основанном в 1870 году, пошли так хорошо, что уже в 1872 году Джузеппе поселился в собственном доме. Этой необъяснимой насмешке судьбы старый Джузеппе Ринальти не переставал удивляться всю остальную жизнь. До самой своей смерти он не уставал делиться своим удивлением со всяким, кто был готов выслушать его рассказ о том, как он уже выправил было паспорт, и какой в этот день хлестал дождь, и как плакала, сидя на узлах с тряпьем, синьора Сильвестра, беременная на шестом месяце шестым ребенком, а крошки-пилигримы Марио, Сандро, Чечилио, Доменико и Марио — мал мала меньше — хныкали, шмыгая носами и ежась от промозглой осенней сырости в этой проклятой богом стране, где даже природа злобно преследует вас.

Они развязали свои узлы. И остались. Остались навсегда.

Сыновья выросли и разошлись на все четыре стороны, иначе говоря, осели в четырех городках по соседству и нашли себя, преуспев в строительстве домов, сооружении мостов и изготовлении надгробий. Новому ремеслу остался верен один старший сын. Через двадцать лет начатое в 1870 году дело перешло после смерти основателя в руки Марио; а еще через двадцать лет — в третьи руки, Ринальти третьего поколения.

Теперешний хозяин, синьор Альберто Ринальти, был итальянцем лишь по имени и фамилии, по почтительному, без тени ехидства обращению синьор, по крещению в лоне римской католической церкви да двум-трем тосканским ругательствам, унаследованным через устную традицию. Он не тосковал по адриатическим берегам и воспетому поэтами небу, он их просто не знал; нетверд был и в географии и истории Италии, прогуливая вместе с местной ребятней из предместья Трэскэу уроки в начальной школе № 2. Женился он, как и отец его Марио, на девице из местных. Синьора Элена Ринальти была урожденная Ленца Бырлиба. Однако родила ему лишь одного-единственного сына — пресекши плодоносную жилу семьи.

Этот юный отпрыск, названный Джузеппе, доставлял отцу немало забот. Он и слышать не хотел о почетном и прибыльном родительском ремесле. Самостоятельно по словарю изучил итальянский язык; под лицейской курткой носил на цепочке медальон с гербом Италии; а у себя над кроватью повесил гравюру с изображением Данте Алигьери, флорентийца с костистым лицом, орлиным носом и подбородком, загнутым кверху, словно носок у дако-молдовских постолов.

По традиции, а также из купеческого суеверия, распорядок кафетерия почти не изменился со дня основания дела. В шкафах со стеклянными дверцами и теперь красовались симметричные ряды пустых картонных коробок того же размера и тех же пастельных тонов: голубого, розового, желтого и серого. Те же бутылки с сиропом и та же монументальная хрустальная амфора, доверху наполненная драже все тех же нарядных цветов, что и коробки. Столики темно-синего мрамора оставались на тех же местах, раз и навсегда расставленные синьором Джузеппе. Равно как и два зеркала, уже слегка потускневших, в которых посетители могут различить разве что своих призрачных двойников из потустороннего мира. А также четыре картины в массивных отлакированных рамах, изображающие кульминационные эпизоды трагической жизни ревнивца Отелло.

Последовательные попытки обновить меблировку сказались только на стульях, разрозненных и разномастных. Да еще на люстре, в которой с появлением в городе электричества место пузатой керосиновой лампы заняла сложная система электрических лампочек.

При столь осторожных нововведениях от прошлого свято сберегалось все, что могло еще сопротивляться времени и приносить пользу.

В этой неменяющейся обстановке столь же постоянно сохранялись за клиентами и излюбленные ими места.

Бывало, утром, сразу после открытия, случалось сесть за столик какому-нибудь незнакомцу. Положив портфель на соседний стул и задвинув под столик чемодан, он заказывал чай или кофе — с молоком, по-турецки, а то и с ромом. Его обслуживали с подобающей предупредительностью. Добрый товар. Приветливый хозяин. Посетитель запоминал название кафетерия — порекомендовать его знакомым, которым доведется проезжать через город.

Но если незнакомец разворачивал газету и устраивался почитать, то, к великому своему изумлению, вскоре замечал на лицах официанта и хозяина непонятное беспокойство. Многозначительное покашливание, беспричинное передвиганье стульев, беглое переглядывание.

Пока, наконец, официант или синьор Альберто собственной персоной не обращался к нему с вежливой речью:

— Не сердитесь, пожалуйста… Прошу вас пересесть. Это столик господина Иордэкела Пэуна.

Незнакомец не успевал ни удивиться, ни возразить. Решающим доводом был взгляд, который хозяин бросал на стенные часы.

— Четверть десятого! Он появится с минуты на минуту.

К десяти часам утра за соседними столиками появлялись и другие постоянные посетители. В зависимости от часа и очередной стадии превращения завсегдатаи менялись: одни заходили выпить чашечку кофе и сыграть партию в кости, другие, в час аперитива, забегали угоститься пирожками, цуйкой, настойкой, шприцем[19] или вермутом с газировкой. С обеда до вечера следовали другие смены — теперь уже посетители обоего пола, в том возрасте, когда, не страшась ни полноты, ни диабета, можно без опаски полакомиться кондитерскими яствами фирмы: «пирожными, конфетами, карамелью, кофе-гляссе, кассатой и другими сортами мороженого».

Посетители входили и выходили, сменяя друг друга. Между столиками и соседними компаниями возникали оживленные перепалки.

Первыми в кафетерии появлялись пенсионеры. Они приходили с той же пунктуальностью, с какой в бытность чиновниками расписывались в присутственной книге суда, примэрии, префектуры, казармы, финансового или санитарного управления. Усаживались за свой столик, на своем стуле. И начинали партию в кости со своим всегдашним партнером; на очередную «тюрьму»[20] реагировали одной и той же репликой, сваливая ответственность за неудачу на болельщиков.

Часа на два заведение замирало в оцепенении. Слышался лишь стук костей да хриплый кашель, рвущийся из насквозь прокуренных бронхов.

Никто не утруждал себя заказами. Привычки каждого были известны. Вплоть до количества кусочков сахара в кофе.

К этому времени в густые облака табачного дыма, которым спасались эти могикане чиновных карьер, проникали и другие посетители. Служанка, присланная с записочкой за тортом; порой и сама хозяйка дома, заглянувшая по пути — купить коробку конфет ко дню рождения или пополнить запас сухариков; землевладелец или арендатор из деревни со списком покупок в загорелой руке, просящий карандаш — вычеркнуть очередной пункт из своего поминальника; наконец, мальчик, опустошивший дома свою копилку и, пренебрегая книжной премудростью, явившийся проверить на собственном опыте историю блудного сына.

В полдень облик кафетерия «Ринальти» резко преображался.

Заведение наводняли офицеры, преподаватели лицея, адвокаты, чиновники — по пути из конторы к супружескому очагу.

Стульев уже не хватало. Молчаливое соглашение насчет закрепленных мест временно отменялось. Возрасты и профессиональные корпорации перемешивались. Мадам Ринальти, с бесцветными глазами без ресниц, сонная, белая и пухлая, со смирением безвинной страдалицы сменяла супруга у кассы, предоставляя полную свободу действий синьору Альберто, который, с помощью одного-единственного официанта, едва успевал удовлетворять многочисленные заказы нетерпеливых посетителей.

В течение полутора часов голоса звучали вперемежку на волнах всех диапазонов; слышались хохот, перебранка и шутки, просьбы и приветствия; передавались из уст в уста последние утренние новости; звон сталкивающихся бокалов чередовался с запальчивыми суждениями о событиях местного и мирового масштаба.

Один наступал другому на любимую мозоль, и тот долго кашлял, поперхнувшись. Одни уносили покупку, другие сногсшибательную новость, которой не терпелось поделиться. Ибо внимание большинства, несмотря на кажущийся хаос словопрений и выкриков, незримая таинственная сила властно сводила в одну точку. Глаза присутствующих то и дело устремлялись к дверям или к двум широким окнам, выходившим на улицу. Прошедшее, настоящее и будущее каждого прохожего оценивались мгновенно, совокупно, и приговор обжалованию не подлежал.

В конце концов гомон утихал, помещение мало-помалу пустело. Официант собирал стаканы, смахивал со столов крошки, вытряхивал пепельницы и уносил пустой поднос из-под пирожков.

Вновь воцарялся меланхолический покой провинциального кафетерия с фирменными «конфетами, карамелью и кофе-гляссе».

После сиесты снова появлялись пенсионеры. В часы послеобеденной прогулки здесь можно было встретить элиту дамского общества в окружении инфантов и инфант, сопровождаемых гувернантками, родителями и бабушками или без оных.

С воинственным видом вышагивал затянутый в мундир тиран гарнизонного полка, господин полковник Валивлахидис, с высоты своего роста оглядывая в стеклышко монокля толпу рядовых смертных. Останавливался и, не присаживаясь, выкушивал у стойки свой стакан чинзано. Величественно отвечал на поклоны, поднося к козырьку фуражки один палец. Иногда ему сопутствовала и госпожа полковница Калиопа Валивлахидис, дама столь же рослая и воинственная, в шуршащем платье; за нею следовала Коко, пекинская собачка, усвоившая надменный нрав хозяев и ставшая известной в городе персоной, которую ублажал и баловал всяк, будь он гражданский или военный.

Перед ужином, недосчитываясь отдельных членов и с тем более лихорадочным нетерпением, собирался конклав ревнителей аперитива.

Совсем иное оживление, более светское и стеснительное, царило в кафетерии «Ринальти» вечерами после спектаклей, когда в город заносило труппу гастролеров. Тогда шумливые мужья с двенадцати часов безмолвно цепенели на своих стульях, зажатые между супругой и бабушкой. Церемонно раскланивались с соседними столиками. Глядели в потолок или читали газеты, пришедшие с вечерним поездом. Зевали, забывая прикрыть ладонью рот.

И по преимуществу молчали.

Дама в вечернем туалете, который до мелочей изучался ее соседками по ложе или первому ряду партера, сложив губы трубочкой, потягивала из высокого тонкого стакана густой ликер, невольно подражая героине из третьего акта (место действия: курорт Сан-Рафаэль, полночь, терраса роскошного ресторана на берегу моря). Дети уничтожали пирожное, накладывая себе непомерные порции, в полнейшей уверенности, что здесь, на людях, можно не опасаться обещанной сквозь зубы взбучки. Бабушка в девяноста девятый раз повторяла свой рассказ о том памятном представлении с участием Аделины Патти, которое она видела, когда еще была невестой покойного бедняжки Иоргу.

Наконец наступало время закрытия.

Припозднившиеся посетители махали рукой случайным пролеткам и кричали извозчику: «Домой!», не объясняя, куда именно, ибо на какой бы пустынной, глухой и немой улочке ни находился ваш дом, его местонахождение было навеки запечатлено в памяти всезнающего лоцмана, восседавшего на козлах. Холостяки и господа с дурными наклонностями закатывались иногда в «Сантьяго», кабаре, знаменитое своим jazz-band, сенсационными номерами и программой, сменявшейся каждые две недели (при сем испанская танцовщица становилась парижской певицей, а певица из Берлина превращалась в знаменитую прима-балерину рижской Оперы). Другие, более стойко придерживавшиеся патриархальных традиций, отправлялись в «Белый барашек» или в «Беркуш», где подавали старое доброе вино, жаровни пылали до утра и музыканты знали свое дело.

На следующее утро ставни кафетерия «Ринальти» открывались одновременно с выходом на работу служащих железнодорожного вокзала. Еще до того, как в дверях появлялся первый посетитель, в кафетерии уже таинственным образом скапливались сведения обо всех ночных событиях. Как? Откуда? — никто не мог бы сказать. Возможно, их излучали пропитанные флюидами стены, шестидесятилетний мрамор столиков, разрозненные стулья, призрачный свинцовый блеск зеркал, где человеческие тела казались трупами утопленников, раскачивающихся в океанской глубине. А может быть, материализовался во всех подробностях ночной фильм, самопроизвольно конденсируясь из незримых стихий. В любом случае, первый посетитель, за неимением другого слушателя, обращался к синьору Альберто:

— Ну, что скажете? Каких делов натворили нынче ночью этот господин Тави и хозяин Пику!

Но и без «господина» и «хозяина», свидетельствовавших о желании отмежеваться, по одной интонации владелец кафетерия «Ринальти» легко догадывался о глубине осуждения, которого заслуживали новые подвиги Пику и Тави. Но, как человек осторожный и к тому же коммерсант, синьор Альберто ограничивался скупой улыбкой, воздерживаясь от более определенной оценки.

Возможно, он не знал этой новости. А может быть, ничего еще не слыша, благодаря все тем же таинственным флюидам, уже и он в точности знал, кто был в «Сантьяго», а кто в «Белом барашке» или в «Беркуше»; кто с кем и сколько пробыл, о чем беседовал, что ел и пил, сколько потратил, в каком расположении духа отправился домой, пешком или на извозчике. Скорее всего, знал, — как все знали все и обо всех.

Однако в кафетерии «Ринальти» он был единственным человеком, которого подобные новости оставляли совершенно равнодушным. Он глядел не видя. Выслушивал не слыша. Узнавал не интересуясь. Для него все вокруг: посетители, что приходят и уходят, прохожие на улице, сограждане в их домах с закрытыми дверями и задернутыми занавесками — были всего-навсего кофе черный или по-турецки, торт или коньяк, вермут с сифоном или четверть кило карамели, кассата неаполитанская или вишневое варенье, пахлава или яблочный струдель, — в зависимости от излюбленного напитка или лакомства, от покупок или заказов. «Господин» Тави был вермут с сифоном. «Хозяин» Пику до двенадцати часов настойка, а весь остаток дня — двойной горький кофе по-турецки. А строгий инквизитор, который столь сурово их осудил и чуть свет вынес приговор, был маленькой чашечкой сладкого жиденького кофе без сливок.

Из-за всякого незнакомого посетителя, залетавшего случайным метеоритом, синьор Альберто пребывал в мучительной тревоге — с того момента, как тот, войди, усаживался за столик, и пока не высказывал, наконец, своих пожеланий.

Таких посетителей синьор Альберто с первого взгляда относил к одной из категорий и волновался, как игрок, поставивший на карту или скаковую лошадь остаток своего состояния. Случалось, он ставил на кофе с молоком. А незнакомец в самое неподходящее для этого время заказывал коньяк или фисташковое мороженое. Такой пустяк мог на целый день отравить синьору Альберто настроение! Столь велика была досада на самого себя и клиента! Он страдал еще более тяжко, когда завсегдатай со стажем в несколько десятков лет и неизменными привычками вдруг ни с того ни с сего, из-за нелепого, граничащего с извращенностью каприза, отказывался от чая с ромом, возжаждав пирожных со сбитыми сливками, или переходил с кофе сладкого некрепкого на кофе с ромом. Подобные аберрации приводили его в отчаяние, и он, уже не пытаясь понять, к какой из непоправимых катастроф катится сбившееся с пути человечество, тут же от огорчения, следуя естественному ходу мысли, возвращался к думам о своем сыне Джузеппе, который, вооружившись итальянско-румынским словарем, до полуночи читал по складам найденные на чердаке книги из наследства основателя династии Джузеппе I. Нахмурив оливковый лоб и теребя курчавые и блестящие, как каракуль, волосы, он давал себе слово сорвать со стены гравюру Данте, запретить сыну носить под форменной курткой медальон с гербом Италии, забрать его из лицея и на следующий же день поставить к духовке печь пахлаву.

Но тут в дверях появлялся какой-нибудь «черный с ромом» или «вермут-сифон» и действительно требовал себе черного кофе или вермута. Тогда все вставало на свои места. Синьор Альберто выполнял заказ, а потом блаженно устремлял свой взгляд поверх крыш соседних строений, туда, где на фоне неба виднелся глинистый холм Кэлимана, который не загораживал ему никаких горизонтов, поскольку вопрос, а что же творится там, на краю света, никогда не мучал его.

Летом, в пору отпусков, привычный для всех остальных времен года распорядок претерпевал существенные изменения.

Одни посетители исчезали, отправившись отдохнуть. Другие изменяли часы посещений, мучаясь, чем бы заполнить свободный день отпуска, слишком пустой и долгий. Вынесенные на тротуар дополнительные столики из крашеных досок нарушали прежнюю стратегию размещения. Появлялись шумные студентки и студенты с развязными манерами. Заглядывали чужаки, приехавшие навестить родственников. Останавливались туристы; они вылезали из покрытых пылью автомобилей, требовали напитков с непонятными названиями, нахально, словно забавных животных в зверинце, разглядывая мирных посетителей-туземцев; непочтительно прохаживались на их счет и оставляли после себя в пепельницах окурки английских и американских сигарет и смутную, смешанную с завистью и восхищением тоску в душе тех, кто так и оставался сидеть, как приклеенный, за синим мраморным столиком образца 1870 года, года основания.

Новые группировки собирались случайным образом. Они возникали без всякой закономерности, вокруг ядра, лишенного подчас всякого престижа — им мог оказаться первый пришедший, усевшийся в помещении или снаружи, под тентом из полосатой зеленой парусины или под открытым небом, в зависимости от того, какая была погода: дождь, ветер, гроза, солнце или тучи.

Среди горожан с их серыми физиономиями и вялой застоявшейся кровью попадались землевладельцы, арендаторы и их потомки, чьи лица настолько обгорели на солнце, что белым и блестящим оставался один лоб, который в пору сенокоса, жатвы и молотьбы защищала шляпа с полями. Повстречав знакомого, они принимались трясти ему руку с такой силой, словно хотели вырвать ее; на них были гамаши, спортивные костюмы или совсем уж затрапезная одежонка с воротом нараспашку, пропыленная насквозь.

Различались две категории землевладельцев: одних цена на землю интересовала потому, что они каждый год по частям продавали свой надел; других — потому, что каждый год они округляли свои владения.

И тех и других дожидались у края тротуара легкие экипажи и автомобили, доверху заваленные пакетами с бакалеей, запасными частями для тракторов, мельниц и жнеек, мотками манильской веревки, лакомствами, мешками. Шофер или возница подходил к столику отчитаться за покупки, специально заказанные барышней или барыней: ваниль, сахар и лимоны для варенья, банки, ром и мука высшего сорта.

Хозяин со вздохом вытаскивал из кармана последнюю вчетверо сложенную бумажку в тысячу лей: «Уф! Еще не все, братец? Вот, ступай, да не забудь сдачу!» Затем поворачивался к собеседнику и продолжал начатый разговор. Вопросы в компании обсуждались самые разные — от проблем мировой политики и нескромных подробностей сугубо местной хроники до банковского кредита, страховых полисов, векселей и закладных, протестов и секвестров, цен на вагоны под зерно до порта Брэилы, веса на гектолитр и процента посторонних примесей.

Поколение, недавно занесенное в списки университетов Ясс и Бухареста, во время каникул собиралось каждый день, единодушное в своем отвращении к однообразию и анахронизмам родного города.

Чтобы забыть эту плачевную действительность и в пику ей вновь ощутить ритм века, они затевали оживленные и неисчерпаемые споры о марках автомобилей и звездах кинематографа. Совершенно в духе синьора Альберто, хотя и на свой манер, они классифицировали своих сограждан по маркам их автомобилей: Бюик, Нэш, Крайслер, Форд и Шевроле, плюс серия и количество цилиндров; а проходящих дам — по приблизительному или даже кажущемуся сходству лиц и фигур — Грета Гарбо, Лие Мара и Мэри Пикфорд. Молодые люди были причесаны а-ля Рудольфо Валентино или Рамон Новарро.

В газетах они читали только спортивные новости. Ходили с непокрытой головой и, назло стариканам — хранителям традиций, нередко отваживались появляться на улице без пиджака, в одной цветастой оксфордской рубашке, с расстегнутым воротничком, без галстука и с закатанными рукавами.

Однако эти кандидаты на брюшко, лысину, артрит, диабет, присутственную книгу, астму и секретарство в примэрии пока что теснились за крайними столиками, не имея доступа в круг лиц с наглядными атрибутами зрелости и благоразумия — брюшком, лысиной, артритом, диабетом или астмой — и поэтому появлялись в кафетерии «Ринальти» как кочевое племя, готовое рассеяться по иным местам, подальше от стеснительного надзора родителей, дедов, дядей и старших братьев.

Впрочем, они все равно не нашли бы со старшими общего языка.

Они говорили на иностранном языке. Во времени и пространстве между родителями и детьми разверзлись космические расстояния. Дети с ироническим, а порой неловким сожалением осуждали одряхлевших родителей; родители озабоченно вздыхали, предрекая легкомысленному, расточительному поколению, лишенному инстинкта самосохранения, ужасную судьбу. Родители экономии ради курили пачечный табак из металлических портсигаров, делая из папиросной бумаги самокрутки и вставляя их в мундштуки из янтаря или даже из черешни; новое поколение, включая эмансипированных студенток, — сигареты «Бухарест» по две с полтиной штука. Деды, дядья и родители ходили в перелицованных костюмах, что выдавал нагрудный карман, переместившийся слева направо; новое поколение привозило из Бухареста и Ясс целый гардероб, скопированный с героев нашумевшего фильма.

И вот детям было неловко глядеть на допотопную одежду родителей; а родителям — на экстравагантные наряды детей.

Появлялся лишний повод выбраться в город, разойтись по разным компаниям, чтобы встречаться лицом к лицу только дома и, уткнувшись в тарелку, украдкой наблюдать друг за другом и напряженно молчать, томясь недосказанностью и взаимным непониманием.

Глава VI

НЕМНОГИЕ ДРУЗЬЯ И МНОЖЕСТВО ПЕСКАРЕЙ

В это солнечное утро первым посетителем кафетерия «Ринальти» явился господин Иордэкел Пэун — пенсионер, занимавшийся историческими документами, дарственными грамотами и купчими крепостями; он был также археологом, нумизматом и признанным знатоком геральдики.

Для синьора Альберто он означал чашечку крепкого кофе с ямайским ромом и комплект костей № 3.

Переступив порог, господин Иордэкел взглянул сквозь очки в тонкой золотой оправе на стенные часы с маятником. Часы, словно только того и ждали, мелодично пробили десять с четвертью. И господин Иордэкел Пэун испытал, как всегда, чувство удовлетворения от пунктуально выполненной обязанности.

Он не опоздал ни на минуту. Однако, выбирая, где сесть, заколебался.

Его постоянный столик, тщательно вытертый влажной тряпкой, с чистой пепельницей и столичной газетой на спинке плетеного стула дожидался его в зале. Но в такую жару неудержимо манили к себе пустые столики на улице, политый водою тротуар и пока еще прохладная тень полосатого тента.

Синьор Альберто положил конец колебаниям своего клиента, по собственной инициативе перенеся комплект костей № 3, газету и фарфоровую пепельницу на столик под тентом, после чего объявил, что кофе сейчас подадут.

Газета предназначалась не для господина Иордэкела Пэуна. Он нимало не интересовался тем, что творится на белом свете, полагая, что со смерти Куза-водэ[21] на свете уже не происходит ничего, достойного внимания. Газету приносили его соседу по столику, господину Пантелимону Таку. Он должен был появиться с секунды на секунду. Господин Иордэкел Пэун, не обнаруживая никаких признаков нетерпения, приготовился ждать. Со строгой скрупулезностью исполняя каждодневный ритуал, он свернул себе сигарету, вставил ее в мундштук и отложил в сторону, намереваясь закурить после первого глотка кофе.

У «Ринальти» он долго не засиживался. Всего час — три партии в кости. И сразу отправлялся по другим делам, поскольку дел у него было поистине великое множество. Одни касались его занятий археологией, нумизматикой, генеалогией и изучения пергаментов. Другие ждали его в многочисленных комитетах и комиссиях, где он выступал в роли председателя, заместителя председателя, почетного члена, а чаще всего в роли миротворца, с большим тактом и осторожностью улаживая всевозможные недоразумения.

Кроткий, молчаливый, поглощенный кириллицей старинных дарственных грамот куда больше, чем нынешними политическими распрями, он пользовался уважением всех жителей города, несмотря на то, что, живя среди современников, оставался чужд их страстям. Глухота не отдаляла его от мира. Наравне со всеми он знал, что совершил один, что приключилось с другим, что грозит третьему и что замышляет четвертый.

Но все это он использовал лишь для сравнения с иными поучительными деяниями и случаями, имевшими место век, два или три назад и упомянутыми в летописях, дарственных грамотах и купчих крепостях. Это был аккуратный, ухоженный, вежливый старичок с изысканными манерами времен польской мазурки. Белые, как снег, волосы и бородка его были шелковисты, как в юности. На черном, поношенном костюме ни пылинки, мохры крахмального воротничка и манжетов тщательно подстрижены, носовой платок, только что вынутый из ящика комода, благоухает донником, — все это производило впечатление бедности достойной и аристократической, и этим он был обязан главным образом госпоже Ветурии, которая пеклась о нем, словно о малом ребенке, и ежедневно, прежде чем выпустить из дому, придирчиво оглядывала со всех сторон, проверяла, все ли пуговицы на месте, и клала в кошелек двадцать лей на расходы.

Год назад он понял, что последний долг его в этой жизни — завершить дело, затеянное вместе с Санду Бугушем: вновь засадить лесом Кэлиманов холм, вернув ему великолепие былых времен, когда гетман Митру, укрывшийся в его оврагах со своими лучниками и конниками, напал на турецкое войско под командой Мехмет-паши.

Попивая свой кофе и куря сигарету — глоток, затяжка, снова глоток, — он с нежностью глядел поверх крыш на голую вершину холма.

Перед его голубыми глазами, утомленными кропотливой расшифровкой славянской вязи, на бесплодных сухих склонах, словно по мановению волшебника, появлялись зеленые ростки; они тянулись вверх и, пышно разрастаясь, переплетались ветвями и кронами, превращались в непроходимый лес, и только тайные тропы вели к глухим полянам по ту сторону гребня, где призрачные войска ожидали призрачного сигнала пастушьего рожка, чтобы бесшумно, не стукнув копытом, ринуться в призрачную битву теней, сошедших со страниц летописи.

Так он и сидел, когда подошел Пантелимон Таку — для синьора Альберто: малиновый сироп с газировкой.

Скрипучий голос вырвал Иордэкела Пэуна из мира его действительности:

— Доброе утро, Иордэкел! Что, ставил себе банки?

Иордэкел Пэун покачал головой — нет, банок себе он не ставил, — чем раздосадовал своего старого приятеля и неизменного партнера по игре в кости.

Накануне с ним случился приступ кашля, и он бросил сигарету после первой затяжки. Но сейчас он чувствовал себя прекрасно. Сигарету выкурил с удовольствием. Кофе выпил с наслаждением. Стало быть, не о чем и беспокоиться.

Но Пантелимон Таку не разделял такого легкомыслия. Он укоризненно качал головой, снимая с себя всякую ответственность. На его взгляд, все, что происходило вокруг, таило в себе угрозу болезни, опасности, несчастья или катастрофы, и за всем этим неотвратимо следовал один конец — смерть.

— Ладно, Иордэкел! Ну и не ставь!

Его восклицание звучало зловещим пророчеством. Иордэкел Пэун готов был просить прощения. Он не любил никого огорчать. Да, он обещал поставить банки. Но не поставил. Не поставил — главным образом потому, что побоялся напугать госпожу Ветурию. Однако, щадя свою старушку жену, он взял на душу грех, не посчитавшись с советом друга.

— Поставлю! — дал он торжественное обязательство. — Нынче же вечером непременно попрошу Ветурию поставить!

Пантелимон Таку не больно-то поверил в действенность средства, примененного с опозданием на двадцать четыре часа:

— Это не совсем то!

— Что ты сказал? — переспросил Иордэкел Пэун, поднося ладонь к уху.

— Это не одно и то же! Но попробуй! — прокричал Пантелимон Таку. — Попробуй, ежели не поздно!

Исследователь дарственных грамот и купчих крепостей ощутил вдруг резкое колотье под ребрами.

Блеск утра померк. Иордэкел застегнулся на все пуговицы. Не закурил второй сигареты. Раскрыв ящик с нардами, он принялся педантично, за обоих игроков, расставлять на доске фишки, выстраивая их друг против друга. А Пантелимон Таку развернул тем временем газету и, как всегда, начал день чтением некрологов. Он не пропускал ни одного покойника. Прежде всего его интересовал возраст. Когда рубрика пустовала, он разочарованно бросал газету. Если она захватывала две полосы, он набрасывался на нее с вожделением. Все умирают. А он живет! Умирают и в семьдесят и в восемьдесят лет; а сколько умирают в двадцать, в восемнадцать, в шестнадцать!

Его друг кончил расставлять белые и черные фишки.

Он ждал и смотрел на Таку.

Иордэкел знал Таку с юности. Но сегодня ему в первый раз подумалось, что за последние двадцать лет Пантелимон Таку ничуть не изменился: не прибавилось ни одной морщины на лице, не выпало ни одного волоса, ни одного зуба. Большинство горожан другим его и не знали. Им в голову не приходит, что и он когда-то был молодым, каким помнит его Иордэкел Пэун: другой был взгляд, — в нем светилась жизнь, другой смех — ничего общего со злой ухмылкой, с какой он смакует сейчас поминальник мертвых.

Для всех он был только такой, как теперь.

Отталкивающего вида голова, торчащая на тонкой шее из чересчур широкого воротничка, выбритое, без кровинки лицо с пористой, угреватой кожей и невидящими глазами статуи, что века пролежала в земле, покрывшись пятнами сырости и частичками праха, застрявшими в пористом камне.

— Ты готов? — спросил Иордэкел Пэун, вдруг впервые проникаясь сочувствием к человеку, который так боится смерти, а сам давным-давно мертв.

— Еще одно, и все!

Пантелимон Таку дочитывал последнее извещение о похоронах. Кончив читать, он отодвинул газету и потер костлявые, как у скелета, пальцы, словно после удачно завершенного дела.

— Не поверишь, сколько их нынче! Шестеро! Шестеро, дорогой Иордэкел! Это тебе не шутки!

Умерло шесть человек! Двадцатилетних, тридцатилетних. Девушка семнадцати лет… Все молодые, и все умерли. А он жив! И, как всегда после чтения некрологов, он не мог совладать с чувством странного, чудовищного удовлетворения. Смерть опять обошла его стороной, выбрав жертву где-то еще, набрав положенное число из других резервов.

Он пододвинул доску и начал партию, высматривая на лице Иордэкела Пэуна признаки болезни, которая, надо думать, пощадит его самого, раз уж остановила свой выбор на другом.

Движения его были осторожны и скупы. Он не растрачивал сил попусту. Вместо того чтобы бросать кости, ронял их из кожаного мешочка. Выбив фишку противника, не давал себе труда ее сиять. Только делал знак отставить ее на край доски, чтоб была на виду. А сам прижимал к себе высокий стакан с газировкой, прикрывая ого рукою, отгораживая свои владения от воображаемого похитителя.

С тем же свирепым инстинктом собственника он не позволял болельщикам сдвигать с места свою шляпу и свой зонтик, занимавшие соседний стул, не разрешал официанту убирать стакан, когда тот был уже пуст и только загромождал стол.

Он не курил, не прикасался к крепким напиткам, не подавал никому руки, а когда в городе начиналась какая-нибудь эпидемия, нюхал карболку и никому не отворял дверей своего дома — дома старого холостяка, богатого, эгоистичного и жадного. Его дом был одним из самых представительных особняков на Большой улице: с каменной оградой, воротами из железных пик, четырьмя злыми цепными псами, двойными решетками на окнах, — и соседствовал с палатами Нягу Избэшяну-Рекурса, другого известного по всему уезду богатого старика, имевшего три поместья, три дома, три лесных участка и тридцать три тяжбы с целым светом: с соседями и крестьянами, фиском и министерствами, поставщиками и скупщиками зерна, маклерами и иностранными фирмами. В раскрытые ворота палат Нягу Избэшяну-Рекурса потоком вливались автомобили и пролетки, привозя гостей, родственников, друзей и адвокатов. В особняке Таку, здании угрюмом и вроде как заброшенном, — ни души.

Он жил в нем один, как филин. По ночам в окнах никогда не горел свет. Должно быть, за этими окнами месяцами никто не ходил из опасения попортить ковры и поцарапать паркет.

Таку помещался в дальней комнате рядом с кухней, где всей мебели только и было, что железная кровать под солдатским одеялом да деревянная лохань.

Отсюда он и выползал, разнося по городу зловещий запах морга и омрачая любую радость. В его присутствии к самому безудержному веселью примешивалась щемящая душу тревога, передававшаяся от гостя к гостю, будто каждый вдруг вспоминал, что оставил дома возле занавески или на ворохе газет горящую свечу. Дружба с Иордэкелом Пэуном, ограничивавшаяся, впрочем, тремя партиями в кости по утрам, после чего они в этот день больше не виделись, было одной из тех необъяснимых связей, которые обусловлены законом противоположностей.

Был лишь один человек, мстивший Таку от лица общественного мнения, упрямо преследуя его и при встрече потешаясь с утонченной жестокостью кошки, когда ей в лапы попадает мышь. Вот и теперь этот человек заметил его с противоположной стороны улицы. Перешел ее и прежде, чем поздороваться, прохрипел официанту, чтобы тот прибрал помещение, попросту говоря — убрал с дороги шляпу, зонтик и стакан Пантелимона Таку.

Официант повиновался. Владелец зонтика и шляпы не посмел возразить. Проглотил пилюлю молча.

Только по окончании этой процедуры вновь прибывший протянул им волосатую руку и плюхнулся на стул.

Григоре Панцыру — а для синьора Альберто пять рюмок коньяка Мартель — бородач, в мешковатом костюме кофейного цвета, с грязным воротничком рубашки, криво повязанным галстуком и сократовским в синих прожилках носом. Сняв мягкую шляпу со смятым верхом, он швырнул ее официанту, открыв огромный с асимметричными шишками лоб, переходивший в лысину до самого затылка, обрамленный клочками редких волос на висках. Этот человек, одновременно гордость, страх и позор ныне давно вымершего поколения университариев, уже двадцать лет как вышел на пенсию и приближался к восьмому десятку, но, несмотря на свою разгульную жизнь, дававшую повод для бесчисленных и бесплодных расследований, не утратил ни узловатой крепости тела, ни остроты ума. В молодости он блестяще окончил Сорбонну, имя его и теперь еще упоминалось в зарубежных научных журналах, при обсуждении проблем, впервые разрешенных валашским математиком; он был на «ты» с министрами, которые в свое время учились вместе с ним в университете и в ту пору не годились ему и в подметки. Потом министры отправились на кладбище, свидетели его научной карьеры — туда же; а он все жил и при встречах с мертвяками вроде Пантелимона Таку становился брюзглив и мрачен.

Однако мрачное настроение скоро проходило. Рассеивалось зрелищем жизни, которая оставалась для него вечно привлекательной и свежей. До́ма настроение улучшалось уже по другой причине: по утрам, встречая рассвет, он и теперь еще занимался решением сложных проблем тригонометрии, алгебры и механики, доступных пониманию пока что двух-трех десятков ученых по всей Европе.

Вытянув под столом косолапые ноги и почесывая волосатую грудь в вырезе рубашки, где у него не хватало пуговиц, он, вместо приветствия, проворчал:

— Все никак не помрешь, Таку?

Пантелимон Таку не ответил и угодил в «тюрьму».

— Если ты с утра пораньше умудрился сесть в «тюрьму», значит, в этом году тебе от смерти не уйти!

Пантелимон Таку поджимает дряблые голые губы, — он опять в «тюрьме» — снова и снова.

Теперь ему предстояло выбираться из «дома» противника, забаррикадированного шестью «воротами»[22]. Партия была проиграна безнадежно.

— Согласно теории вероятности, дорогой Таку, тебе крышка! — доброжелательно уверил его Григоре Панцыру. — Советую не тратить сил понапрасну. Отсюда тебе не выскочить, все равно как не уйти из склепа!

— Оставь его, братец, а то ведь и уморить недолго! — вмешался Иордэкел Пэун, который, не слыша, что говорит Григоре Панцыру, уловил смысл по мимике и отдельным словам.

— Это я-то уморю? — вознегодовал оскорбленный господин Григоре. — Я уморю?.. Да он сам себя уморит! А впрочем, чего в нем и морить-то? Ты только погляди на него! Я вот уже двадцать лет гляжу на него и жду. Только тем, можно сказать, и держусь в этой жизни, испоганенной такими вот типами, — как их еще земля носит! Мне бы только сказать над ним надгробное слово, а там можно и самому на покой. Я был бы краток: «Опечаленные сограждане! Глядите на него, но слез не лейте. Потому что ничего худого и ничего нового с ним не случилось! Он долго боялся смерти и освободился, наконец, от этого страха. И я спрашиваю вас, скорбящие сограждане, разве Пантелимон Таку, что лежит в гробу, отличается хоть чем-нибудь от того покойника, который три дня назад разгуливал по Большой улице в галошах и с зонтиком? Чего же ему было бояться? Что нового с ним произошло? Что случилось худого? И когда найдете ответ — можете лить ваши слезы». А что еще о нем скажешь? Видите, он снова угодил в «тюрьму». А кроме «тюрьмы» — чем он прославился? Что дал жизни? Для чего жил? Для чего, я спрашиваю?.. Вот единственная проблема, которую я так и не сумел разрешить и ради ее решения имею честь просить синьора Альберто немедленно подать рюмку коньяку.

Григоре Панцыру счел свою миссию законченной.

Теперь он мог заняться своим коньяком, не интересуясь игрой в кости и забыв о существовании игроков. Прислонился затылком к оконному косяку, подтащил себе под ноги стул и так, полулежа, разглядывал прохожих, и вся его взъерошенная фигура лучилась радостью жизни.

От площади тянулись крестьяне с пустыми корзинами и босоногие крестьянки. Бородачу кланялись поденщики, с которыми ему случалось выпивать в корчме на окраине. Его маленькие блестящие глазки с жадностью пиявок впитывали картины жизни: палящее солнце июля, зыбкие тени, торговцы у дверей лавок, а в темноте позади них смутно угадываются пустые полки; воробей, перепорхнувший с ребра вывески на край крыши; ленивая рысь извозчичьих лошадей. Все доставляло ему одинаково бесконечную радость. Все казалось равно достойным внимания.

В отличие от многих, у него не было в этом городе прочных глубоких корней: он не был связан с ним ни родственниками-старожилами, ни рождением, ни годами детства. В молодости, защитив в Сорбонне докторскую диссертацию, он с другого конца страны, из Горжа, приехал сюда на один год, чтобы дождаться университетской кафедры в Бухаресте, которая специально предназначалась для такого ценного ученого.

И остался здесь навсегда, сам не ведая почему.

Когда его пригласили в университет уточнить кое-какие формальности, связанные с конкурсом, он скомкал и выбросил официальный вызов, оставив его без ответа. И ни о чем не пожалел. Холм Кэлимана не заслонял от него зрелища вселенной. Вселенная помещалась у него в голове со всеми своими законами, которые чаще всего были ему безразличны, а если порой и интересовали, — то разве что ради игры ума, когда он расчленял и соединял их в геометрические фигуры, следуя кристальной, холодной и пьянящей чистоте логики. Но все это имеет касательство только к тому, другому Григоре Панцыру, который запирается по утрам в комнате, набитой бумажным хламом, где стоит перекосившаяся кровать и хромой стол, заваленный корками хлеба вперемешку с расческами и обмылками, прикрытыми одним газетным листом.

В этот предрассветный час, в болтающихся подтяжках, с волосатой, как у шимпанзе, грудью, выглядывающей из-под расстегнутого ворота рубашки, он сидит перед классной доской, прибитой к стене пятьдесят лет назад, и с головокружительной скоростью пишет числа, формулы и кабалистические знаки, пока не испишет всего куска мела, который нашарил в кармане, среди карандашных огрызков, спичечных коробков, пакетов с табачной пылью и трубок, присланных в подарок бывшими учениками. Потом стирает губкой написанное. Отыскивает грязную шляпу, нахлобучивает ее на разгоряченный лоб и лысый череп, где мирно уживаются все науки мира, и отправляется в путь, позабыв иной раз застегнуть пуговицы. И стоит ему только выйти на улицу, как его сразу же целиком поглощает ненасытная жизнь, и прежде всего жизнь простых и незаметных людей. Она влечет его и приносит отраду.

— Мое почтение, господин Григоре!

— Привет, Таке, доброго здоровья!

Прохожий, что поздоровался с ним, едва держится на ногах. Он пьян с утра, а может, не протрезвел еще с ночи. Зовут его Таке-фонарщик, он и в самом деле зажигает на окраинах фонари там, куда не дотянули еще электрических проводов. Он жалкий пьянчужка. Но Григоре Панцыру отвечает ему с симпатией, по-отечески снисходительно, и оборачивается ему вслед, глядя, как тот, шатаясь, бредет по самой середине улицы. Григоре Панцыру принимает и прощает все: слабости, страсти, грехи… Он ненавидит только мертвечину, высушенную и набальзамированную в нарушение законов природы, — вроде Пантелимона Таку, что сидит напротив.

— Доброе утро, господин Григоре! Я почал вчера бочку Хуши. Винцо, кажется, доброе.

— Браво, Гримберг! Зайду как-нибудь, погляжу, с каким товаром тебя можно поздравить!

— Прошу, господин Григоре! Жду вас непременно.

Долго ждать Мойсэ Гримбергу не придется. Не долго ждать и Беркушу и прочим корчмарям, будь то в центре города или на окраине. До всех дойдет очередь, не сегодня, так завтра. Знает это и Григоре Панцыру.

Он никогда не морил постом сидящего в нем зверя. Давал полную волю его плотским страстям. И в благодарность плоть сберегла ему нетронутой остроту мысли, назло годам и дряхлости, не пощадившим никого из тех, кто его окружал. Все, кто осуждали его беспутства и оплакивали его впустую растраченный талант, давно сгнили в земле. Они ставили свое благоразумие в пример другим, а в итоге — уже самые имена их забыты. Вечно воздерживались, лишая себя всех радостей и удовольствий, а когда пытались воспарить на немощных культяпках своих крыл, то тут же падали, трепыхаясь в пыли, или ползали всю жизнь, как черви. А конец был для всех один. Но и на смертном одре, и в кресле паралитика, ожидая смерти, ход которой известен заранее, как известны стадии химического процесса, наблюдаемого в лаборатории, они все еще следили за показаниями термометра и данными анализов.

— Доброго здоровья, господин Григоре! Хорошего настроения!

— С повышением тебя, Тэнэсеску! Поздравляю! Когда отбываешь?

— Во вторник, господин Григоре!

— Браво! Поздравляю!

Григоре Панцыру ткнул вверх зажатой в волосатой руке трубкой, словно отмечая очередную ступеньку на незримой шкале повышений. Доктор Вылку Тэнэсеску, высунувшись из пролетки, поблагодарил за поздравление, помахав рукой в перчатке. Неделю назад вышел приказ о назначении его на пост заведующего большой больницей в Яссах. Он учился у господина Григоре; и Григоре Панцыру вспомнил, как тот сидел на третьей парте слева, у окна, — вялый, прыщавый, наголо остриженный мальчик с длинными, торчащими из рукавов руками. Теперь это многообещающий хирург, известный и по ту сторону Кэлимана. Сюрприз из сотни других сюрпризов. Григоре Панцыру видел, как поочередно одни люди сменяли других. Одни вот они — перед глазами. За другими, добившимися успеха, он следил издалека.

С той минуты, когда малыши в коротких штанишках, держась за руки матерей робко входят первый раз в двери школы, и до поры, когда у них появляется лысина и необходимость опираться при ходьбе на палку, — весь жизненный круговорот этих людей, с его неожиданными метаморфозами через каждые два, три или четыре десятилетия, — это тоже спектакль, который волнует его не меньше, чем круговорот прохожих на улице.

Он выбил пепел о край стола и прочистил трубку перочинным ножом.

Ядовитая вонь дешевого табака заглушила запах карболки, исходивший от пиджака Пантелимона Таку. Григоре Панцыру снова набил трубку. В поисках спичек сунул руку в карман, набитый бечевками, огрызками карандашей, засаленными записными книжками и обломками мела; найдя коробок, удовлетворенно гмыкнул, закурил и принялся попыхивать трубкой с выражением полнейшего блаженства.

— Что, покидаешь нас, Иордэкел, сынок?

Иордэкел Пэун натягивал серые нитяные перчатки. Он уже встал и, готовясь уходить, оправлял соломенную шляпу, давно вышедшую из моды, но зато вымытую госпожой Ветурией в щавелевой кислоте.

— У меня заседание комиссии, Григоре. Заседание…

— Знаю, знаю! Твое время вышло. Ритуал соблюден… Возвращайся к своим обязанностям да помири Эмила Саву с расчудесной предзакатной госпожой Калиопой, а то ведь между армией и гражданскими властями разгорается конфликт.

— Неужели! А я и не слыхал.

— Иди вперед, не ведая сомнений! Тебе слышать не обязательно. Что ты ни сделаешь, все будет хорошо.

Иордэкел Пэун, не расслышавший и половины слов, улыбнулся застенчивой, неуверенной улыбкой глухого. Пригладив под шляпой белые волоски, тонкие и шелковистые, словно шерсть кошки, он церемонно поклонился и, мелко семеня, отправился улаживать конфликт между господином префектом Эмилом Савой и госпожой полковницей Валивлахидис, предзакатной красавицей здешних краев.

Некоторое время за столом оставались только два непримиримых недруга.

Оба молчали.

Время от времени Григоре Панцыру вынимал трубку изо рта, поглядывая через плечо на старика, словно на мерзкого червя, и с отвращением сплевывал сквозь зубы.

Но Пантелимона Таку словно тайным колдовством приковали к стулу. Подняться и уйти было выше его сил. Так бывало всегда. Ему казалось, что Григоре Панцыру владеет секретом здоровья и вечной жизни, что его не иначе как освободили от той дани, которую платят все смертные. И что, находясь с ним рядом, вдыхая окружающий его воздух, он словно бы обретает иммунитет, присваивает и себе толику этого эликсира.

Он бы много отдал. Невообразимо много. Но платить было некуда.

Слова Григоре Панцыру, его брезгливый взгляд и хриплый смех резали Таку как ножом по сердцу — сердцу высохшей мумии. Он знал, что ночью все вновь повторится во сне, когда он, терзаемый ненавистными видениями, будет метаться на своей узкой железной кровати под солдатским одеялом.

— Не хочешь ли еще рюмочку коньяка, Григоре? — попробовал он подлизаться, поборов свою скупость.

Григоре Панцыру вскинул кустистые брови, издевательски изобразив крайнюю степень изумления.

— Ну и ну! С каких это пор тебе пришла охота сорить деньгами? Не говорил ли я, что настал год твоей смерти!

И тут же добавил:

— Впрочем, я знаю, почему ты это сделал. Ты уверен, что я откажусь, потому что ни от кого ничего не принимаю. Я допущу лишь одно исключение. На твоих поминках! Но смотри, чтобы в твоем погребе нашлась бутылочка коньяку от тех еще времен, когда на плечах у тебя была голова, а не эта засохшая тыква. И пусть ее поднесут мне твои наследники в знак признательности за то, что я на много дней укоротил тебе жизнь. И я осушу ее, Пантелимоникэ, сынок, до самого донышка, сидя верхом на твоем надгробном камне. Я словно бы вижу себя, как я пью и при каждом глотке спрашиваю: «Как ты себя чувствуешь, дорогой Таку? Буль-буль! Тебе ниоткуда не дует, Пантелимоне, сынок? Буль-буль!» Надеюсь это произойдет очень скоро. Сколько можно заставлять меня ждать!.. А теперь катись отсюда, рядом с тобой мне и радость не в радость.

Пантелимон Таку покорно пересел за другой стол.

В кафе, весело болтая, забежали двое юношей и девушка в теннисных костюмах с ракетками под мышкой. Не присаживаясь, проглотили несколько карамелек, печенье, выпили воды из запотевших стаканов и помчались дальше, в сторону спортивной площадки, к городскому парку, что напротив вокзала.

Они шагали легко и упруго, ритмично покачиваясь на мягких каучуковых подошвах. Их голоса заглушили уличный шум. А легкие белые костюмы, казалось, вобрали все сиянье июльского утра.

Пантелимон Таку глядел им вслед унылым, потухшим взглядом.

Глаза Григоре Панцыру светились радостью.

И, к вящему его удовольствию, в этот самый момент перед окнами, резко затормозив на полном ходу всеми четырьмя колесами, остановился автомобиль Октава Диамандеску, — для всего города — Тави, для синьора Альберто — вермут-сифон.

Улыбаясь своим мыслям, Тави заглушил мотор. Оперся рукою о руль и, перекинув ноги через дверцу, соскочил прямо на тротуар. И опять улыбнулся, на этот раз радуясь удачному прыжку.

Потом он улыбнулся солнцу, автомобилю с помятыми крыльями, масляному пятну на рукаве куртки из пепельного фреско, улыбнулся новехоньким перчаткам, лопнувшим по шву. Словно подав щедрую милостыню, поприветствовал столик, где сидел Пантелимон Таку, и широко распахнул руки навстречу Григоре Панцыру.

— А! Как хорошо, что я застал тебя, господин Григоре. Теперь ты мой пленник. В шесть, как посвежеет, я забираю тебя, и мы отправляемся за город. Едут Пику, Ионел, Мынтулеску, Гуцэ, — вся банда. Идет?

— Идет!

— Может, я прихвачу и попугайчика из «Сантьяго». Не возражаешь? Попугайчик женского пола, поет, говорит и пляшет, — человек да и только, — может быть, даже думает. Во всяком случае, высказывает мнения.

— Прихватывай и попугайчика. Я не против. Мне-то что, при моем возрасте…

Тави рассмеялся, заранее представив себе вечернюю сцену между попугайчиком и господином Григоре. Но он нашел бы, над чем посмеяться даже и в том случае, если Григоре Панцыру вдруг воспротивился бы намерению прихватить попугайчика из «Сантьяго». Он взял себе за правило радоваться всему, что бы с ним ни случалось — хорошему или не слишком. По городу и по жизни он шагал, бодро смеясь и сверкая широкой белозубой улыбкой на обожженном ветрами и солнцем лице. Таков был еще один человек, смеявшийся над болезнью, смертью и заботами! Ему было уже порядком за тридцать. Спал он не более трех ночей в неделю, за три года приканчивал автомобиль, не отказывал себе в удовольствии провести зимой месяц за границей и, однако, не только не промотал родительского поместья, но каждую осень прикупал к нему еще по клочку у тех самых соседей, которые после смерти старого Тикэ Диамандеску рассчитывали прибрать его землю к рукам.

Для клиентов кафетерия «Ринальти» его появление было равносильно сигналу сбора.

Один за другим они начинали вылезать из всех дыр, где им случилось замешкаться. Первым объявлялся Пику Хартулар, облачавший свой горб в зеленый пиджак, — при белых панталонах, в белых штиблетах и в шелковой сорочке с галстуком в тон. За ним следовали существа, вполне безликие и одетые куда более скромно. Всякая шушера, а попросту — пескари! Эти довольствовались тем, что, примостившись на стуле, молчали, слушали да изредка осмеливались вставить замечание, топорную шутку или бородатый анекдотец, — слово за столом по праву принадлежало господам Григоре, Тави и Пику Хартулару. Краткий обзор текущих событий был посвящен конфликту между госпожой полковницей Валивлахидис и господином префектом Эмилом Савой в связи с праздником, который устраивало благотворительное общество «Митру Кэлиман».

В изложении Тави все это выглядело как каскад забавных шуток; Пику Хартулар пользовался удобным случаем выложить ядовитый анекдот, более или менее похожий на правду и имевший прямое отношение к бурной и сугубо благотворительной молодости госпожи полковницы Калиопы Валивлахидис. Весь смак этих анекдотов и все старания Пику Хартулара состояли в том, чтобы, умело нагнетая напряжение замогильным голосом чревовещателя, самому удержаться от смеха и искры веселья. Пику Хартулар, бывало, кончит говорить, а на его удлиненном, озлобленном и страдальческом лице калеки не дрогнет ни один мускул. Щелчком стряхнет с рукава невидимую пылинку и сожмется под своим горбом, словно индюк, собирающийся забормотать, но промолчит.

Слушатели хохотали, а он со скучающим видом разглядывал свои холеные белые руки и покрытые лаком ногти, которыми гордился не меньше, чем костюмами, галстуками, сорочками, шляпами, туфлями и носовыми платками с монограммой, единственными во всем городе. За ним укрепилась слава злого насмешника, которую он старательно поддерживал. В его голове, покрытой редкими светлыми волосами с безупречным пробором от середины лба до самого затылка, хранилось досье на всех сограждан, полная картотека скандалов и архив всех происшествий.

Грозный адвокат в зале суда, он хотел быть для всех обывателей грозой и в повседневной жизни, — возможно, ему было легче появляться со своим горбом на людях.

— Господин Благу со своей блажью!.. — простодушно сообщил он и тотчас опустил долу красноватые кроличьи глазки, занявшись пристальным разглядыванием лака на ногтях. Пескари за столом захихикали, а кое-кто и громко расхохотался, потому что история господина примаря Атанасие Благу и «его блажи» стала уже притчей во языцех. Кланяясь и отвечая на поклоны, они проехали в автомобиле с видом совершенного согласия и любви. Но Пику Хартулар знал и не уставал всем рассказывать, какую адскую жизнь устроила господину Атанасие Благу его вторая жена, госпожа Клеманс Благу, молодая и экспансивная особа с преострыми ноготками, которые нередко оставляют на благодушном лице господина примаря следы, напоминающие татуировку.

По другой стороне улицы, опустив глаза в землю, шла пара в трауре. Бледная молодая девушка прижимала к груди букет белых цветов. Рядом странной заплетающейся походкой брел довольно молодой небритый мужчина.

— Гм-гммм!

При всем замогильном лаконизме, восклицание Пику Хартулара прозвучало как емкий эпилог известного всем романа.

Это направлялись на кладбище Надия Трифан с Магылей. Шли убрать цветами могилу Корнелии Трифан, похороненной накануне. Для всех это означало, что Магыля уже утешился сам и утешал третью дочь Тудосе Трифана.

— Оставь их в покое! Их, будь добр, оставь в покое! — попросил для них пощады Григоре Панцыру.

— Как будто Магыля нуждается в моем или вашем одобрении, господин Григоре!

Пику Хартулар хотел добавить еще что-то. Но замолчал, устремив глаза в конец улицы и напряженно сдвинув брови.

— Черная пантера! — возвестил один из сидевших за столом пескаришек.

Пику Хартулар сделал вид, что не слышит. Пескарь настаивал:

— Ей-богу, Пику, это она! Медуза, и с ней какой-то тип!

Действительно, в конце улицы показались Адина Бугуш и Тудор Стоенеску-Стоян. Они шли бок о бок, бессознательно чувствуя возникшую меж ними близость, особенно Адина Бугуш, находившаяся под впечатлением собственной недавней исповеди. Она рассказывала о чем-то с оживлением, ей вовсе не свойственным: наблюдатели, расположившиеся на посту у «Ринальти», такою ее видели нечасто. Она уже показала Тудору Стоенеску-Стояну полгорода, и теперь они отправлялись знакомиться со второй его половиной.

Все сидевшие за вынесенными на тротуар столиками отвесили одинаково почтительный поклон, каким и подобало приветствовать супругу столь уважаемого и любимого всеми человека, как Санду Бугуш.

Тудор Стоенеску-Стоян отвечал на поклоны величественно. Никогда еще его не приветствовало столько людей сразу — настоящий триумф!

— Это приятель Санду! Я его вчера на вокзале видел! — радостно объявил Тави, словно речь шла о его собственном дорогом друге. — По роже — вроде славный парень, — добавил он оптимистически.

— Кофе с молоком! — вынес свой диагноз Пику Хартулар с обостренной интуицией калеки. — Без цвета, без вкуса, без запаха.

— Во всяком случае, Черная пантера согласна, кажется, и на кофе с молоком! — намекнул второй пескарь.

Тогда первый, не желая ему уступать, собрался с духом и попросил внимания:

— Хотите, расскажу одну славную штуку! Слышишь, Пику? Для твоей коллекции. Посылает позавчера моя жена Домнику, служанку, к мадам Бугуш с записочкой. Книгу хотела попросить или что-то в этом роде. Вернулась Домника с ответом, жена ее и спрашивает: «А что поделывает барыня?» Служанка ей на это: «Да чего ей делать? Торчит в своей стекольной лавке, комната у нее вроде как магазин Карола Блехеса: стекло, лампы, вазы, стаканы!» Ну что скажешь, Пику, каково?

Пику Хартулар не проронил ни слова.

Прищурившись, он смотрел вслед уходившим до тех пор, пока те не свернули на улицу Святых князей. Взяв со стола огрызок карандаша, из тех, что в поисках спичек выгреб из кармана Григоре Панцыру, он, проворно водя острым кончиком, принялся набрасывать смутные очертания какой-то фигуры — вроде пучка спиралей, напоминавшего вьющийся виноград. Пытаясь понять, что бы это могло быть, Тави Диамандеску заглядывал справа и слева, сверху и снизу, словно ребенок, ломающий голову над загадочной картинкой. Труд показался ему слишком тяжел, и он оставил свои попытки. Пескарь, разочарованный тем слабым впечатлением, которое произвел его рассказ, вертелся туда-сюда, вымаливая одобрение:

— Правда ведь, славная штука? Стекольная лавка Карола Блехеса: стекло, лампы, вазы, стаканы! Черная пантера и магазин Карола Блехеса!

— Еще раз заикнешься, отправлю тебя за стол к Таку! — пробурчал Григоре Панцыру.

Пескарь хотел было возразить. Но под суровым взглядом Григоре прикусил язык.

Чуть погодя и он понял, в чем дело.

За его спиной к столику подошел Санду Бугуш. Он пожал руки всем присутствующим, начав с Григоре Панцыру. Подошел с рукопожатием и к Таку, который уже больше часа оцепенело торчал на своем стуле, один-одинешенек в дальнем конце навеса, и всяк входивший, подходивший или выходивший обходил его, словно зачумленного.

Синьор Альберто уже не ждал заказа. Для него Санду Бугуш был «всем подряд». Всем — кроме господина Григоре, потому как, во-первых, он уже исчерпал свою утреннюю норму в пять коньяков, а во-вторых, никогда и никому не позволял за себя платить. Зато Пантелимон Таку воспользовался случаем и выпросил второй стакан сиропа с газировкой, хоть и не принадлежал кругу избранных.

— У меня радость! — объявил Санду Бугуш, разглаживая тюленьи усы. — Я хочу сообщить вам о большой радости…

— Я ее уже видел. Она шла по улице… — проговорил Пику Хартулар, не поднимая глаз и продолжая рисовать.

Но тут же, спохватившись, прикрыл рисунок фарфоровой пепельницей.

— Что ты хочешь сказать? Как ты мог видеть, чтобы радость шла по улице? — удивился Санду Бугуш.

— Очень просто. Разве речь не о твоем друге из Бухареста, про которого ты нам еще неделю назад все уши прожужжал?

— Да. И что?

— Да. И что? — передразнил Пику Хартулар гулким голосом, усиленным полостью грудной клетки, словно резонатором. — Видали, братцы, каким непонятливым прикинулся! Объясняю, дорогой Санду, Санди, Дидишор!.. И что? А вот что: этот твой друг бухарестского покроя вместе с мадам Бугуш только что повернул на улицу Святых князей. Он и есть та радость, о которой ты хотел нам сообщить. Вместе с другими я видел, как он шел по улице. Следовательно, я видел, как твоя радость шла по улице. Quod erat demonstrandum[23].

Санду Бугуш неуверенно хохотнул, хотя не очень понял, в чем прелесть этого силлогизма, явно притянутого за волосы.

Однако он поступал, как все слушатели Пику Хартулара. Смеялся каждому суждению, что флегматично изрекал грозный насмешник города, потому что за самым обычным его замечанием Санду чудился скрытый юмор. Но Пику Хартулар остановил его:

— Постой, дорогой Санду, я не кончил. Ты хочешь, конечно, узнать наше мнение? Пожалуйста! От твоих столичных штучек меня смех разбирает… Судя по внешности, он круглый дурак.

Санду Бугуш с несчастным видом затеребил усы:

— Зачем так говорить, Пику? Он чудесный парень! Золото, а не парень!.. Когда ты узнаешь его поближе…

Он обратился к присутствующим, призывая всех послушать:

— Я еще не все вам рассказал. Судите сами. Кое-чего я и сам не знал. Мы ведь так давно потеряли друг друга из виду, я был не в курсе. И только вчера узнал. Представьте себе! Он закадычный друг Теофила Стериу, Юрашку и Стаматяна. Только в их обществе и вращается…

— Вот это да! — признал Тави Диамандеску, радуясь, что есть чему порадоваться.

Даже пескари зашевелились на своих стульях, проявляя признаки интереса и любопытства.

Однако Пику Хартулар не сдавался. И выразил сомнение:

— Может, оно и так! Видно, и в Бухаресте перевелись интересные люди, коли уж и бедному Стериу, и Юрашку со Стаматяном приходится пробавляться такими друзьями, как и нам, за неимением лучшего, — всей этой шушерой… Но в таком случае здесь-то чего ему нужно? Чего ради он променял Стериу, Юрашку и Стаматяна на паршивый провинциальный город?

— А вот теперь позволь сказать мне. Объясняется это, дорогой Пику, совсем просто! — торжествующе и загадочно произнес Санду Бугуш.

— Неужели просто? Совсем-совсем просто? — вкрадчиво подивился Пику Хартулар.

— А почему бы нет?

— На мой взгляд, это и загадочно, и невероятно.

— Нет, все проще простого: он приехал поработать… Отказался от столичной жизни, друзей, телефонных звонков, чаев, обедов, чтобы здесь спокойно поработать. Он журналист. Писатель. Задумал большой труд, и я горжусь, что здесь он благодаря мне. Благодаря мне это произведение прославит наш город. Пока что литературный багаж его невелик — всего два романа, почти завершенные. Последняя правка, и можно сдавать в печать… И собран материал еще романа на три… Вот зачем он приехал, дорогой Пику. Quod erat demonstrandum!

В своем великодушном стремлении подготовить для друга самый благоприятный прием Санду Бугуш врал бескорыстно и вдохновенно, изобретая законченные и готовые к печати романы, о которых Тудор Стоенеску-Стоян и словом не упомянул.

— Как, ты говоришь, его зовут? — коварно переспросил Пику Хартулар, поправляя зеленый галстук и щуря красноватые глазки.

— Тудор Стоенеску-Стоян! — повторил Санду Бугуш с упреком в голосе. — Я вам уже раз сто говорил…

— Стоенеску-Стоян? Что-то не слыхал я про романиста с таким именем. Может, из вас кто-нибудь слышал? Может быть, вы слышали, господин Григоре, знающий все и вся?

— Да ведь я сказал, что он не выпустил еще ничего или совсем мало! — горой встал за друга Санду Бугуш. — Он не спешил. Не та школа… Тонкий стилист, дорогой Пику. Школа Флобера.

— Ладно! Будет тебе! Оставь Флобера в покое, и поговорим о чем-нибудь другом! — властно перебил Григоре Панцыру, видевший по расстроенному лицу Санду Бугуша, как мучителен для него этот разговор. — Ну-ка вы, пескари, городская почта, не знаете ли чего новенького? А если нового ничего нет, тогда что вам за этим столом надо? Ну-ка, выкладывайте, что там в ваших чудо-коробах!

Пику Хартулар не дал пескарям отчитаться. Голосом совсем уж замогильным объяснил:

— Впрочем, вот и сам господин Стоенеску-Флобер! Возвращается в одиночестве, повторяя вслух последнюю фразу предпоследней главы предпредпоследнего романа. Разумеется, нечто а-ля Флобер: «C’était à Mégara, faubourg de Carthage, dans les jardins d’Hamilcar»[24]…

Тудор Стоенеску-Стоян, показавшийся со стороны улицы Святых князей, действительно возвращался один. И было непохоже, чтобы он повторял про себя последнюю фразу предпоследней главы предпоследнего романа.

Он шагал, с сигаретой в углу рта, озорно сдвинув шляпу на одну бровь, — веселый и открытый человек, бродящий по городу без всякой цели.

Так научила его Адина Бугуш.

Исподволь, шаг за шагом, она убедила Тудора Стоенеску-Стояна, что вся его дальнейшая жизнь в этом городе будет зависеть от первой встречи с будущими согражданами. Адина Бугуш первая увидала Санди за столиком. И сочла момент благоприятным для знакомства. За аперитивами все видится в розовом свете и принимается с самой великодушной симпатией. Поэтому она отпустила Тудора одного, а сама отправилась домой на извозчике, по другой улице, держась подальше от наблюдательного поста.

Пику Хартулар через плечо Санду Бугуша во всех подробностях разглядел этот маневр, пока занимал всех разговором и жестикулировал белыми, узкими ручками, отставив коротенький мизинчик, чтобы лучше был виден массивный перстень с крупным камнем цвета кроличьих глаз и его собственных.

Тудор Стоенеску-Стоян остановился перед столом с удачно разыгранным удивлением. Было в этой неловкой радости что-то от того, другого Тудора Стоенеску-Стояна — времен улицы Победы и ресторана на Северном вокзале. Не говоря уже о тактическом приеме, которому научила его Адина Бугуш: удивиться неожиданной встрече с Санду Бугушем, в кругу друзей и мелкой шушеры.

Отметив столь искусное притворство, Пику Хартулар немедленно отнес гостя к разряду людей скрытных и опасных. Он ведь успел заметить, как Адина Бугуш издали указала ему на мужа, как оба они повернули головы, и она, вероятно, назвала ему двух-трех наиболее влиятельных завсегдатаев, рекомендуя быть настороже. И теперь этот человек прикидывается, будто увидал Санду Бугуша совершенно неожиданно!

Представления были долгими. Тудор Стоенеску-Стоян выдержал дотошный осмотр, ощущая себя голым рекрутом перед столом медицинской комиссии. Особенно усердствовали пескари, отметившие мельчайшие подробности его телосложения и туалета; переглянувшись, они договорились провести широкое обсуждение без посторонних лиц. Санду Бугуш подозвал официанта:

— Стул господину Тудору!

— Прошу! Садитесь, господин Тодорицэ! — засуетился Некулай, передавая стул через горб Пику Хартулара и ставя его у столика.

Синьор Альберто, невольник своей укоренившейся страсти, мучился желанием предвосхитить заказ этого посетителя-новичка. Не слишком уверенно, наудачу, он поставил на вермут-сифон — и тут же решил, что поторопился. Посетитель был из категории «кофе с молоком», но час кофе с молоком уже прошел.

— Вермут-сифон для господина Тодорицэ! — истово повторил заказ Некулай.

Знакомство под знаком удачи навсегда обеспечило вновь прибывшему симпатии синьора Альберто. Действительно, Альберто Ринальти пережил то редкое ощущение игрока в рулетку, который поставил было на счастливый номер, заколебавшись, переставил жетон, но в последний момент передумал — и вновь поставил на выигрышный. Как бы ни был неблагодарен игрок, счастливый номер заслуживает его вечной признательности.

Тудор Стоенеску-Стоян, никак не подозревая, что завоевал чью-то симпатию, как не догадываясь и о том, что успел приобрести врага, подсел к столу с простодушной и робкой улыбкой. Под испытующими взглядами множества глаз ему было не по себе.

Чтобы в свой черед чем-нибудь заняться, он отодвинул в сторону фарфоровую пепельницу.

— Пардон! — И Пику Хартулар переставил ее обратно.

Движение было быстрым. И все-таки Тудор Стоенеску-Стоян успел разглядеть то, что не удалось разобрать Тави, — возможно потому, что тогда рисунок не был еще закончен: голову медузы с извивающимися вокруг лба змеями и огромными тенями вокруг глаз.

Однако он не придал рисунку никакого значения.

Он припомнит его позднее. Много позднее. А пока, оправившись от смущения и встретившись взглядом с Тави Диамандеску, он счастливо улыбался и страстно желал оказаться в центре всеобщего внимания, каким его не баловали никогда прежде.

Он распечатал пачку заграничных сигарет. Распечатал, благословляя свою робость на Северном вокзале: продавец протянул ему блок в пятьдесят пачек вместо двадцати, который он спросил, и у него не хватило духу отказаться.

Остаток своих запасов он использовал, как используют последние боеприпасы в разгар наступления. Он предложил закурить всем сидевшим за столиком, поднеся сигареты под нос каждому, — и никто не отказался. Пескари даже выпросили опустевшую пачку и стали разбирать надписи. Вдохнув ароматный дымок первой раскуренной сигареты, искушению поддался даже Пику Хартулар.

— Нам много говорил о вас наш друг Санду, человек с золотым сердцем… — благожелательно произнес Пику, отложив на время неприязнь, о которой Тудор Стоенеску-Стоян еще не имел понятия. — Много и лестно.

— О! Санду преувеличивает… Он всегда преувеличивает достоинства своих друзей. Представьте, он вообразил себе…

Тудор Стоенеску-Стоян остановился, не в состоянии представить, что бы такое мог вообразить его друг Санду Бугуш.

Он видел перед собой доброжелательный взгляд Тави Диамандеску, глаза пескарей, ждавших, вытянув шеи. И вдруг на стуле, разбухая, как на дрожжах, вырос великан Гулливер в стране лилипутов, который, сбежав из трехстворчатого зеркала, все время незримо шел следом. Он вновь занял место Тудора Стоенеску-Стояна, — он неизменно теснил его, начиная со вчерашнего дня, а сегодня с утра вытеснил окончательно, рассевшись на неудобном остроугольном табурете в комнате Адины Бугуш. Тудор Стоенеску-Стоян изящным и непринужденным жестом отбросил со лба волосы, расслабленно откинулся на спинку стула и, ласково улыбнувшись окружающим, начал:

— Славный он человек, этот наш друг Санду. Думая о нем, я вспомнил одну историю, которую слышал позавчера вечером, в поезде, от Теофилу Стериу. Знаете, конечно. Романист…

— Президент Академии! — поспешил дополнить один из пескарей с той любезной услужливостью, с какой всегда спешил предложить спичку, уступить стул или вызвать официанта каждому из трех иерархов конклава: господину Григоре, Пику Хартулару и Тави Диамандеску.

— Президент Академии? — удивившись, Тудор Стоенеску-Стоян попытался припомнить эту несущественную подробность. — А! Да-да! Что-то в этом роде… Забыл, ведь и сам он не слишком большое значение придает этой Академии. Вернемся, однако, к нашему Санду. Он — вроде того норвежца, о котором рассказал Гез де Бальзак; эту историю я и напомнил папаше Теофилу. Говорят, этот норвежец в тысяча шестьсот тридцатом году, впервые попав в края с умеренным климатом…

Перевод К. Бабицкого.

КНИГА ВТОРАЯ

«И тогда умалением поражены были грады паче нежели чумой и пожаром, и истощилась жизнь в народе и надежда на день будущий, подобно как иссякает вода живая в заброшенном источнике»

Летопись

Глава I

ГОСПОДИН ТОДОРИЦЭ — ЗНАЧИТЕЛЬНОЕ ЛИЦО

Прошло три месяца. Всего-навсего три.

А Тудор Стоенеску-Стоян уже не может пройти по Большой улице и десяти шагов, не поклонившись одному знакомому или не ответив на поклон другого.

Лишь для очень немногих он все еще оставался «господином Стоенеску-Стояном». Для большинства он теперь попросту Тодорицэ. А для пескарей посмирнее — «господин» Тодорицэ, — так же величают его по утрам торговцы у дверей своих лавок, где он никогда ничего не покупает, или приглашают извозчики, предлагая отвезти домой. Домой! — без дальнейших пояснений.

В городе он — важная персона; особа не менее значительная, чем пресловутый Коко, пекинец госпожи Калиопы, полковницы Валивлахидис. У него свой стул в кафетерии «Ринальти» за столиком господина Иордэкела Пэуна, где с началом осенних дождей и холодов разместили свою штаб-квартиру и наблюдательный пост господин Григоре, господин Пику и господин Тави. Приходя сюда, он уже не утруждает себя заказом. Для синьора Альберто он по-прежнему вермут-сифон, по прихоти случайного заказа, сделанного в то утро, когда он угощался здесь впервые.

Так до сих пор он и пребывает неизменным и страстным приверженцем вермут-сифона.

Пескари не посягают на его стул. Когда он входит, они спешат встать и уступить ему место. Когда вермут-сифон заставляет себя ждать, они обращают нетерпеливые взоры в сторону синьора Альберто или Некулая. Из рук в руки передают на вешалку его шляпу. Иногда интересуются, как подвигаются его романы.

— Хорошо! — заверяет их Тодорицэ с твердостью берейтора конной почты, привыкшего одной властной рукой справляться с четверкой норовистых лошадей.

Иной раз кто-нибудь из пескарей, весьма смутно разбирающийся в вопросах культуры, искусства и литературы, осмеливается спросить, какие вести получил он от своих далеких друзей: Теофила Стериу, Юрашку и Стаматяна.

— Особенно от Юрашку, господин Тодорицэ. Хотелось бы знать, что он пишет? Этот простак Юрашку нравится мне ужасно!

Господин Тодорицэ нащупывает в нагрудном кармане несуществующее письмо. Еще секунда, и он вытащит его и прочитает — но нет, передумал и, прижав к губам указательный палец, объявляет:

— Тсс! Возможно, на днях он преподнесет нам сюрприз. А может, и все трое. Боюсь, как бы они не нагрянули ко мне сюда.

Пескарь осчастливлен этим признанием, сделанным под грифом совершенной секретности. И сгорает от нетерпения поделиться им с прочими пескарями. А пока, с рабской услужливостью обшарив все карманы в поисках коробки спичек, с укоризной выговаривает официанту:

— Некулай! Какого черта, ты что — не видишь? Огня господину Тодорицэ!

— Сию минуту, господин Тодорицэ!

Это уменьшительное, передаваемое из уст в уста, — сладкий бальзам для сердца Тудора Стоенеску-Стояна, всю жизнь носившего длинное и неудобное имя, которого никто не помнил, а собратья по Илфовской[25] коллегии адвокатов вечно путали со всеми Теодореску, Стоенеску, Стойкэнеску и Тудорану из телефонной книги.

Случаются, правда, дни, когда льют дожди, в перепаханном ветрами воздухе носится смутная тревога, и тогда, в одиночестве адвокатской конторы, Тудора Стоенеску-Стояна посещают угрызения совести. Заложив руки за спину, стоит он перед окном и глядит сквозь завесу дождя на Кэлиманов холм, сизой стеной загораживающий вольные просторы света. Его угнетают, однако, не эти затворенные ворота. Не они удерживают его здесь. Словно муха в паутине, он запутался в более тонкой, но и более цепкой сети собственных измышлений.

Сколько ни бейся он и как ни тонки эти нити — он попался безвозвратно.

Его жизнь в этом городе целиком держится на его мнимых друзьях, на мнимой работе взыскательного писателя над своими творениями. Он уже свыкся со своими далекими воображаемыми друзьями: зовет их на «ты», выдумал им жизнь, полную волнующих событий и необыкновенных приключений; и жизнь эта, возможно, куда правдоподобнее той, какой они живут на самом деле. Он наделил их друзьями и недругами. Четко обрисовал характеры: бестолковый Юрашку, безмятежный и сонный Теофил Стериу, педантичный и ненатуральный Стаматян. Они продолжают свое прежнее существование по законам человеческих противоречий, когда каждый борется со своим демоном зла и капризным непостоянством фортуны, подымаясь и спускаясь по крутым спиралям, терпя поражения — и добиваясь успехов. Там, у них, все рушится. Там все неспокойно и неустойчиво. И никто из них не догадывается, что где-то вдалеке скромный пассажир, когда-то ехавший с ними в одном купе, создал им более логичную, гармоничную и цельную жизнь. Отполировал ее до зеркального блеска, так же как жизнь самого Тудора Стоенеску-Стояна подчистили его сограждане, — потому что и они, в свою очередь, воображают, как далеко за полночь, запершись в своей комнате, он склоняется над рукописями, с тщанием гранильщика алмазов наделяя своих героев душой и совершенством.

Трое его друзей и есть его герои! Не проходит дня, чтобы он не подумал о них, не добавил там блика, не углубил здесь тени.

Пику Хартулар издевательски величает его Стоенеску-Флобером.

Иногда в нем говорит обостренная интуиция калеки, и он, подозрительно сверля Тудора Стоенеску-Стояна красноватыми глазками, пытается разгадать подлинную тайну его жизни. Но чаще всего им движет раздраженная ревность, в которой он сам себе не хочет признаваться, стараясь прогнать прочь, задушить, но она не уходит и гложет его непрестанно. Тудор Стоенеску-Стоян похитил частицу его славы. Отвлек на себя внимание пескарей. Расселся за их столиком, растопырил локти и, нимало не смущаясь, портит непрошеным вмешательством впечатление от самых его ядовитых наветов.

— Мне это напоминает один случай со Стаматяном. Как-то вечером…

Пескари вытягивают шеи и навостряют уши.

Пику Хартулар созерцает свои полированные ногти, рассматривает красноватый камень в перстне и глядит в потолок с притворным безразличием, в котором таится угроза.

По окончании рассказа он с преувеличенной объективностью великодушного и лояльного противника непременно похвалит его остроумие, заявляя, что такие вещи стоит запоминать. Однако подавляемое раздражение растет, копится и превращается в стойкую ненависть. Это чувствует уже не только Григоре Панцыру с его всегдашним обостренным чутьем, но иной раз и Тави Диамандеску, привыкший жизнерадостно шутить надо всем, что бы ни случилось.

— Сдается мне, дорогой Пику, что однажды мы станем свидетелями поединка не на жизнь, а на смерть между тобою и Тодорицэ.

И от этой нелепой мысли Тави Диамандеску расхохотался.

Он живо представил себе, как Пику с мечом в руке скачет, словно самурай, нанося и отражая удары. Это показалось ему таким забавным, что он позабыл о серьезном и справедливом замечании, с которого начал. Счастливый и простодушный, он и впрямь ни за что не отказался бы поглядеть на это зрелище. Григоре Панцыру вынул изо рта трубку, выбил о край стола пепел и, посмотрев долгим взглядом на Пику Хартулара, без тени улыбки пробурчал в свою клочковатую бороду:

— Тави, Тави! Ты ближе к истине, чем думаешь. Это — или нечто подобное — неизбежно произойдет, может, завтра, может, через месяц, год или пять лет… Но свести счеты им придется. И это будет, как ты заметил, борьба не на жизнь, а на смерть.

— Не может того быть! — запротестовал Тави, чья веселость испарилась в один миг. — Они ведь оба порядочные люди. Приятели. У них есть и другие дела, более полезные, чем как можно больнее ранить друг друга. Они просто разыгрывают! Верно, Пику?

Пику Хартулар рассматривал свои длинные пяльцы, лак на ногтях, камень в перстне. Он ответил, не поднимая глаз:

— С горбатыми на дуэли не дерутся.

У него не было прежде привычки упоминать о своем физическом недостатке. И в голосе его прозвучала горечь, которую он, казалось, не в силах был скрыть.

— Что я тебе говорил! — воскликнул Григоре Панцыру, удовлетворенный точностью своего диагноза.

Тави Диамандеску удивился и вновь рассмеялся, сияя белыми зубами:

— Как это: что ты говорил?.. Видишь, дуэль исключается. А это самое главное. Это и Пику признает.

— Дуэль исключается по причине физического недостатка… — настаивал господин Григоре, попыхивая трубкой и глядя на горб Пику Хартулара. — Только в этом помеха… А то бы!..

Он вынул трубку изо рта и, коснувшись ею спины Пику Хартулара, произнес с нарочитой жестокостью:

— Здесь что-то закипает, Пику! И я предвижу взрыв. Гляди, как бы твой горб не превратился в вулкан!

Тави Диамандеску в возбуждении пересел с одного стула на другой. Он был поражен. Только по его вине начался этот глупый разговор. Но и господин Григоре тоже хорош. Впервые позволил себе эти необдуманные слова насчет физического недостатка, о котором, по молчаливому уговору, старались не упоминать. Тави попытался переменить разговор:

— После обеда я еду за город… А вы дайте мне знать через синьора Альберто, где вас найти. Вечером я вернусь, и махнем в «Сантьяго».

Это предложение не вызвало ни восторга, ни возражений. Григоре Панцыру и Пику Хартулар его словно и не слышали.

Тави попробовал их расшевелить:

— Да что с вами, братцы? Господин Григоре! — воскликнул он с видом искреннего огорчения. — Что все это значит?

— Ты его спроси! — Григоре Панцыру еще раз коснулся трубкой горба Пику Хартулара. — Я сказал то, что должен был сказать. Теперь его очередь приоткрыть клапан своего Везувия.

К удивлению Тави, Пику Хартулар, вместо того чтобы вспылить и справедливо возмутиться той неслыханной дерзостью, какую господин Григоре позволил по отношению к своим старым и верным друзьям, поднял печальные, как у побитой собаки, глаза и бесхитростно ответил:

— Ты прав, друг Григоре! Я знаю, почему ты решился обойтись со мной грубее, чем велит тебе сердце. Ты надеялся — я взорвусь. И тем выдам себя… Ты прав! Все зло я ношу у себя на спине, в горбу, про который так хотел бы забыть, но, как видите, это невозможно.

— Ну, и что? Все это глупости, дорогой Пику! — попытался утешить его Тави Диамандеску, присаживаясь на соседний стул. — Честное слово, я вас не узнаю. С каких это пор вы стали об этом думать?

— Об этом я думаю всю жизнь… — коротко ответил Пику Хартулар.

— Чем он тебе мешает? И чем мешает всем нам? Ведь так было всегда. Таким мы тебя знаем. Таким тебя любим, ты неразлучен с нами. Господи, вот уже и я говорю глупости! Никогда не думал, что мы трое, словно какие-то дикари, докатимся до разговоров насчет этой… насчет этого… в конце концов.

— Договаривай, дорогой Тави: насчет физической неполноценности, горба, словом, несчастья, о котором гуманный и деликатный человек никогда не скажет калеке в глаза.

— Почему «в глаза»? — запротестовал Тави Диамандеску. — Что в глаза, что за глаза — какая разница. К чертям эти тонкости. Я никогда не думал о… в общем, не думал, потому что ничего не замечал. Для меня ты — такой же, как я, как все. Вот так!..

— Тебе было бы полезно, дорогой Тави, взглянуть на себя в зеркало! — кротко посоветовал Григоре Панцыру. — Взглянуть на себя, на него, а потом и на… на то, чего ты до сих пор не замечал.

— Я уже ничего не понимаю. У меня голова трещит… — полушутя-полусерьезно пожаловался Тави Диамандеску.

— Да тебе и не понять, ведь ты здоров, как бык, невинен разумом, как ребенок, и бабкой-повитухой в корыте с одолень-травой выкупан! — объяснил Григоре Панцыру.

Показав чубуком сперва на горб Пику Хартулара, потом на свою волосатую грудь в расстегнутом вороте рубашки и, наконец, на свою голову с сократовским носом и громадными, словно половинки ореха, шишками на лбу, он закончил:

— А вот мы с Пику друг друга понимаем! Верно, Хартулар? Я понимаю его, теперешнего, как и он понимает меня, каким я был лет сорок — пятьдесят назад.

— Все ясно! Вы хотите, чтоб у меня раскололась голова! — жалобно произнес Тави Диамандеску, прижимая к вискам ладони. — Послушайте, если вы не замолчите, у меня начнется менингит.

Они уже замолчали — и Григоре Панцыру, и Пику Хартулар, потому что наступило время пескарей.

Пришел чуть позднее и Санду Бугуш, хотя и не считался пескарем, да и вообще был у синьора Альберто не частым гостем. Завернул сюда и Иордэкел Пэун — в перерыве между заседанием какого-то комитета и работой над переводом одного документа, написанного кириллицей. Разговор сам собой перекинулся на осенние работы, цены на дрова, кривую заработной платы и международную политику. Пику Хартулар взял слово. В это утро, как отметили все собравшиеся, его посетило то ядовитое вдохновение, когда он мог на целую неделю обеспечить нищей умы слушателей, которым не терпелось поскорее добраться до дома и поделиться с женой последними приключениями господина примаря Благу с его блажью; новой стадией конфликта между госпожой полковницей Валивлахидис и префектом Эмилом Савой; а также прискорбным случаем с одной особой епископского чина, которую застал на месте преступления со своей женой-попадьей ее супруг — священник. Однако на этот раз, ощущая на себе внимательный и невыносимо проницательный взгляд Григоре Панцыру, Пику приглушил свой замогильный бас; казалось, это был голос другого человека: подавленный, слабый, унылый.

Господин Григоре время от времени встряхивал своей шишковатой, всклокоченной головой сатира, отгоняя неприятную мысль.

Тави Диамандеску ничего не замечал. Взгляд его инстинктивно избегал углов, где затаилась тьма; предпочитал отдыхать на поверхностях светлых и блестящих.

Однако, будучи человеком бесхитростным и прямодушным, он, повстречав Тудора Стоенеску-Стояна, не смог удержаться и не спросить:

— Что это между вами произошло, дорогой Тодорицэ? У тебя с Пику?

— У меня с Пику? А что между нами может быть? Ничего. Мне ни с кем делить нечего.

— Браво! Вот и я говорил! — от души обрадовался Тави Диамандеску. — Чего бы это тебе с ним делить? У него своя клиентура. Тебе много не надо. Для тебя адвокатура не главное. Это я отлично понимаю. Только чтобы прожить скромно, скромнее некуда, — лишь бы была возможность заниматься своим писанием… Потом, ты преподаешь… Нет-нет! Разве что отпетому интригану может померещиться, будто вы чего-то не поделили.

В восторге от того, что дело выяснилось так легко и он так быстро во всем разобрался, Тави пригласил Тодорицэ прокатиться с ним на автомобиле до Наумовой Рощи.

Он присмотрел там клочок земли, которым, по его мнению, пренебрегать не следовало. Стоило ему сесть за руль, как Тудор Стоенеску-Стоян увидел рядом с собою совершенно другого человека. С неистовством искателя опасностей и трезвым умом чемпиона-профессионала Тави Диамандеску на полной скорости брал виражи, мгновенно просчитывал сложнейшие ситуации, проскакивая между двумя возами, застрявшими на обочине с обеих сторон дороги; вцепившись обеими руками в эбонитовый руль и нажимая ногою на акселератор, он рвал воздух в куски, словно твердую материю; наконец, выехав на простор шоссе, когда стрелка скорости задрожала между цифрами 100 и 105, он откинулся на спинку сиденья и засмеялся во весь рот.

С головокружительной скоростью проносились мимо телеграфные столбы, липы, росшие по обочинам дороги, осенние поля с опустевшими черными пашнями, одинокие дорожные будки. Всякий раз, как приближался поворот или скопление груженных дровами возов, Октав Диамандеску поудобнее устраивался на упругой подушке; только едва заметная морщина, прорезавшая бронзовый от загара лоб, выдавала напряжение. Обгоняя какого-нибудь лесоторговца, безмятежно дремавшего в телеге, он выкрикивал по его адресу ругательство, бодрое, как поздравление, и разражался молодым белозубым смехом, как только шуршащим колесам открывался прямой путь.

— Тодорицэ, ты не заметил, когда мы выехали?

Тудор Стоенеску-Стоян признался, что об этом не подумал.

— Жаль! Я уверен, что делал в среднем километров по восемьдесят. Смотри, подъезжаем! Сам понимаешь, не надо удивляться тому, что ты увидишь и услышишь. Сиди да покуривай.

На это предупреждение Тудор Стоенеску-Стоян ответил скептической улыбкой. Что тут можно увидеть и услышать? Тави Диамандеску — добрый малый, гуляка, простак и папенькин сынок. Только и всего. Теперь выяснилось, что он к тому же лихач и любитель риска. Но это качества совместимые. А вот представить себе Тави Диамандеску в роли делового человека, который покупает землю и торгуется? Нет, тут, пожалуй, придется вмешаться — по-дружески, только ради того, чтобы он не наделал глупостей.

Машина свернула на узенький мостик, и под ее тяжестью гнилые, расшатанные доски заходили ходуном.

— Придется поправить! Да что там поправить? Заменить! Крепким дубовым мостом! — решил Тави, входя в роль хозяина с непререкаемыми правами и суровой ответственностью.

Колеса покатились по мягкому проселку, поросшему птичьей гречихой. Тави Диамандеску замедлил ход; сидя за рулем, он вертел направо и налево головой, прикидывая расстояния, беря на заметку сотни мелочей, имевших для него существенное значение.

— И проселок этот убогий надо расширить… Насадить с обеих сторон липы и тополя!

Затем он заговорил сам с собою:

— Так! Значит, даже зябь не вспахали! Это — добрый знак, Тави, дружище! Пахота — те же деньги. Нет денег — нет пахоты… Нет пахоты — нет денег.

Впереди показалась усадьба. Дом, окруженный полуразвалившимися службами.

Тави толкнул ворота радиатором, въехал, не сигналя, во двор и затормозил перед крыльцом с выщербленными ступеньками. Взгляд его, ставший вдруг холодным и цепким, продолжал подмечать признаки бедности и упадка.

Потом он снова улыбнулся, просияв бронзовым от загара лицом.

— Славно! — сказал он. — Ни одна собака не лает. Еще один добрый знак, дорогого Тодорицэ! Уверяю тебя, мы не зря проделали этот путь.

Он проворно выскочил поверх дверцы и тогда только нажал кнопку клаксона, оповещая о своем прибытии.

К великому своему удивлению, в людях, вышедших на крыльцо, Тудор Стоенеску-Стоян узнал старых знакомцев по вагону: господина Стэникэ Ионеску и его друга Кристаке Чимпоешу, земледельцев и землевладельцев.

Оба взъерошенные, с мокрыми усами, и кланялись наперегонки. Господин Стэникэ Ионеску полностью растерял самоуверенность, с какой когда-то собирался, заняв место Титулеску, урезонить Бриана. Из-под узла сбившегося на сторону галстука виднелась металлическая запонка. Ржавая запонка. Разумеется, он и теперь был под хмельком. Однако на этот раз вино, как видно, оказало на него противоположное действие: он был мрачен и подавлен.

Оживился он только тогда, когда Тави собрался было представить ему своего попутчика. Господин Стэникэ опередил его:

— Хе-хе! Не извольте беспокоиться, господин Тави! Мы старые знакомые. С господином журналистом из Бухареста мы затеяли одно потрясающее дело… Пускай только он мне подсобит чуток — и я дам правительству по шапке!

— Тем лучше! — обрадовался Тави Диамандеску. — Вы с ним обсудите это потрясающее дело и вдвоем дадите правительству по шапке, а я тем временем потолкую с почтенным Кристаке.

Почтенного Кристаке подобная перспектива, казалось, крайне напугала.

Он устремил на своего друга Стэникэ отчаянный взгляд, умоляя не бросать его в беде одного.

— Не тревожься, Кристаке! — успокоил его господин Стэникэ. — Теперь мне не до правительства. К чему гнаться за двумя зайцами? Пожалуйте в дом, дорогие гости… Прошу, господин Тави!

В низкой комнате с прокопченными балками и окнами без занавесок стоял кислый запах вина.

На незастеленном столе без скатерти — грязные стаканы и бутыль.

Придурковатая босая служанка унесла посуду, вытерев мокрые пятна концом фартука.

— Третий день тебя ждем! — объявил господин Стэникэ Ионеску. — Ей-богу, третий день, господин Тави!.. Каждый день после обеда прихожу к братцу Кристаке, коротаем время и ждем, что приедешь, как обещал.

— Некогда было! — коротко бросил Тави Диамандеску.

— Понимаю, понимаю… Я слышал, с пшеницей вы управились. Всю посеяли… А у нас?.. У нас, грешных…

Господин Стэникэ Ионеску спохватился, что момент для разглашения тайн о постигших его и приятеля невзгодах выбран не слишком удачно. Он замахал рукою, отпугивая невысказанное признание и как бы стирая в воздухе произнесенные слова.

— Садитесь, господин Тави! — еще раз пригласил он. — Что же вы не сядете?

Тави Диамандеску от стула отказался.

Засунув руки в карманы, он прошелся по комнате, рассматривая обвалившуюся штукатурку; рассеянно поглядел в окно.

— Некогда было! — повторил он после длительной паузы, повернулся и закурил сигарету, против обыкновения никому не предложив угоститься.

Поискал глазами пепельницу — бросить спичку.

— Можете бросать на пол! — посоветовал господин Стэникэ Ионеску.

Действительно, некрашеный пол около стола был густо усеян окурками и горелыми спичками. Во всем крошечном имении почтенного Кристаке Чимпоешу, землевладельца, попавшего в беду, это был единственный посев, однако и он не обещал обильного урожая. Тави Диамандеску не последовал примеру хозяев. Подойдя к печи, он швырнул спичку в топку.

Затем поглядел на часы и многозначительно поднял брови.

— Некогда было, да и теперь у меня времени в обрез. Впрочем, я ведь и не обещал почтенному Кристаке ничего определенного. Так, обронил словцо, поскольку и до моих ушей толки дошли… Может, приеду, может, нет! Сказать по правде, я и теперь здесь случайно. Захотелось проехаться, показать моему другу Тодорицэ часть уезда в сторону Пискул Воеводесей, где затеяли новое баловство с нефтью и вышками… А как увидал дорогу налево — тут и вспомнил. Думаю: человек-то небось до сих пор ждет. Остановлюсь-ка на две минутки да все разом и кончу. Без долгих слов…

— То есть как? — с беспокойством спросил Кристаке Чимпоешу.

Друзья земледельцы и землевладельцы тревожно переглянулись.

— Как это без долгих слов? — переспросил Стэникэ Ионеску, выступая от имени своего друга, человека от природы молчаливого и разумом не быстрого.

Тави Диамандеску отошел к печке стряхнуть пепел.

И ответил оттуда, низко пригнувшись, словно обращался не к двум друзьям, земледельцам и землевладельцам, а к устью печи:

— Потому что я раздумал! Не буду покупать! — И повернулся к Тудору Стоенеску-Стояну, желая услышать его суждение. — Скажи и ты, Тодорицэ!.. Разве нынче время покупать землю? Землю покупают одни сумасшедшие. Допустим, я тоже сумасшедший. Все считают меня тронутым, и поделом. Но не настолько же, чтобы впутаться еще и в это дело да за здорово живешь сунуть голову в петлю. Вот это я и хотел сообщить почтенному Кристаке.

Он подошел к друзьям-земледельцам и землевладельцам и, держа руки в карманах, зажав сигарету в углу рта, окинул их взглядом.

— Если у вас из-за меня возникли сложности, прошу извинить. Это вышло помимо воли. Навалились другие заботы, я и позабыл, что обронил словцо. А теперь, дорогой Тодорицэ, можно и в путь!..

Тудор Стоенеску-Стоян поднялся со стула, где просидел, молча наблюдая всю сцену. Он был рад и вместе с тем изумлен, как скоро все кончилось; но главное, его возмущало, что Тави Диамандеску так над ним подшутил: просил быть свидетелем при трудном торге, а сам ехал только объявить, что раздумал и покупать не станет. Он стал искать глазами шляпу.

Но господин Стэникэ Ионеску быстро овладел собой и принялся упрашивать их остаться:

— Хотя бы по чашечке кофе… Не годится покидать хозяев, не выпив чашечки кофе! Пойди-ка, брат Кристаке, проследи…

Как только Кристаке Чимпоешу исчез распорядиться насчет кофе, его друг Стэникэ, забыв про дипломатию, свою роль и клятву хранить тайну, принялся исповедоваться:

— Это для бедняги Кристаке большой удар!.. Вы, можно сказать, его прикончили…

— Почему бы это? — равнодушно спросил Тави Диамандеску, стоя к нему спиной и глядя в окно.

Чтобы показать, как мало все это его интересует, он протяжно зевнул и застыл в неподвижности, созерцая пустынный двор, ветхие сараи да несколько телег без колес, без поперечины, без дышла, а то и без боковины, валявшихся под открытым небом возле развалившейся изгороди.

— И вы еще спрашиваете почему? — произнес господин Стэникэ Ионеску, встав со стула и подходя к окну. — Вижу, вы глядите на этот разор во дворе… Так неужели этого мало, чтобы понять почему, господин Тави? Да здесь словно наводнение прошлось и все смыло. И уверяю вас: так оно и было… Только имя этому наводнению — женщина. Здесь похозяйничала женщина…

— Ннда… Сдается, и я что-то слышал… — с трудом попытался припомнить Тави Диамандеску и снова взглянул на часы.

— Как не слышать? Кто же не слыхал про горе бедного Кристаке?.. И кто мог этого ожидать?.. Семь лет живешь с женщиной в любви и согласии. Вроде ладите друг с дружкой и связаны на всю жизнь. А однажды возвращаешься домой — и на́ тебе: кругом беспорядок, а жены и след простыл… И вещички с собой прихватила, господин Тави! Нагрузила возы и укатила невесть куда… И с той поры разве скажешь про Кристаке, что он мужчина? Пристрастился к вину. За пять лет имение разорил, и сам развалина развалиной… Вот какая история, господин Тави; тут ее всякий знает, потому-то я и прошу вас не спешить и еще раз поговорить с ним… Может, и к согласию придете?.. Ему-то ведь все едино…

— Да не собираюсь я покупать! Разве я тебе не сказал, что не хочу?

— Не хотите, и не надо! Но что вам стоит поговорить с ним?

Сам того не замечая, господин Стэникэ Ионеску вошел в роль, и в голосе у него зазвучали характерные интонации маклера-профессионала.

— Ну-ка, скажи еще разок! — улыбаясь, попросил его повеселевший Тави Диамандеску.

— А что я такого сказал? — удивился господин Стэникэ Ионеску. — Разве худое что? Я сказал — что́ вам стоит поговорить с ним.

— Ты точь-в-точь как Томицэ Бырлиба, мой маклер и близкий друг! — похлопал его по плечу Тави Диамандеску. — Ладно, Стэникэ, только чтобы доставить тебе удовольствие, я поговорю. Да и то потому, что ты напомнил мне Бырлибу. А насчет остального говорю тебе раз и навсегда. Не покупаю. Не по-ку-па-ю!

Кристаке Чимпоешу сам внес на подносе кофе в разномастных чашках. Тави Диамандеску сел, наконец, на стул. Трижды он садился и трижды вставал. Но поскольку он остался только ради Стэникэ Ионеску, то друг бедного Кристаке, из понятного чувства благодарности, взял в конце концов сторону покупателя, одобряя доводы Тави и соглашаясь с ними от имени приятеля. Нашарив в карманах огрызок карандаша, он складывал и умножал, вычитал и делил.

В четыре часа, когда Тави Диамандеску поднялся со стула, он имел в кармане вчетверо сложенный договор о купле-продаже имения «Наумова Роща» по цене и на условиях, которые сам продиктовал.

Прыжок — и он уже сидел за рулем. Не успев еще выехать за ворота, он полуобернулся к Тудору Стоенеску-Стояну и залился смехом, словно шалопай, которому удалась злая шутка.

— Видал, Тодорицэ, как я его обработал? Право слово, очень его жаль. Но что мне оставалось? Дело есть дело. À propos[26]. Доверяю тебе скрепить своей подписью акт сделки.

После паузы, когда они уже проехали мостик и выбрались на ровное шоссе, Тави договорил:

— То есть тебе и Пику… Вы сделаете это вместе.

Тудор Стоенеску-Стоян отказался.

Ему претит отбирать у Пику Хартулара его постоянного клиента. Вдобавок, было бы чудовищно и неприлично получить гонорар от друга, с которым встречаешься каждый день.

— Ты чудак, Тодорицэ! — заявил Тави Диамандеску, до отказа выжимая акселератор. — Послушай-ка песенку на мотив Баласакеша, нашего музыканта из «Беркуша»:

Кто тебя родил такого,

дядя Тодорицэ,

Золотого да дурного,

дядя Тодорицэ?

Потому что ты чудак, дорогой Тодорицэ! Величайший чудак, со всеми твоими приличиями и щепетильностью.

— Возможно, но я остаюсь при своем мнении… Может, Пику смотрит иначе… Это его дело.

— Вовсе не его. Это мое дело. Ты не обратил внимание, что сказано в договоре, который лежит у меня в кармане? Налоги, гербовый сбор и оплата адвокатов пополам. Следовательно, кто-то же должен получить гонорар… Несколько часов назад на мой вопрос ты ответил, что тебе нечего делить с Пику. Вот теперь вам будет чем поделиться… Я сказал, и мое слово остается в силе! А амбиции оставь для своих романов… Жизнь — это совсем другое дело, дорогой Тодорицэ. Это я тебе говорю. Я понял это на собственном опыте… И опыт достался мне нелегко. Десять лет назад, когда умер отец, я повесничал в Париже. Еще молоко на губах не обсохло, а я уже считал себя рантье божьей милостью. Изводил отца телеграммами. Денег и чеков; чеков и денег! И вот отец умирает, я приезжаю домой, он уже в могиле, а вокруг меня увиваются новые могильщики. Меня дожидались… И думали про себя: «Через три года этот шалопай в дым промотает папашино состояние…» Мне со всех сторон предлагали деньги. «Сколько желаете, господин Тави? Сколько вам надобно? Сотня, две?» Само собой, речь шла о сотнях тысяч… Тогда-то я и узнал по-настоящему, что такое жизнь, — не без помощи нынешнего моего дружка Тома Бырлибы, великого мошенника, без которого в наших краях не обходится ни одна купля и продажа. «Вам что, деньги не нужны? То-то же. Что, вам трудно поговорить с ним?» Год я разговаривал… Потом опомнился. И открыл секрет, как быть повесой, когда время повесничать, и делать дело, когда речь идет о делах. Изнывать от безделья не в моем характере. И могу сказать, мне не доставляет удовольствия драть семь шкур с крестьянина, который работает на моей земле. Деру, конечно, но в меру. Нередко подымаюсь с ним вместе на заре, берусь за косу, вилы, серп — и я, мол, знаю толк в вашем деле. «Толстовство!» — смеется господин Григоре и пожимает плечами. Вовсе нет! Я делаю это из гигиенических соображений, чтобы не обрасти салом, делаю трезво, с расчетом. Как можно заботиться о рабочем скоте — и оставлять без внимания рабочие руки! Вот я время от времени и помогаю им, сватаю, крещу их потомство, даю денег на похороны. И они считают меня порядочным человеком, — а, может, по-своему я и впрямь человек порядочный, по сравнению с другими. Еще несколько лет, и у меня появятся седые волосы. Тогда я остепенюсь окончательно. Поглядишь на Тави в халате, шлепанцах и ночном колпаке, попивающего кофеек на галерейке. А до тех пор — каждое утро душ и шведская гимнастика. А при случае — урок на косьбе или жатве, бок о бок с деревенскими парнями, чтобы рты поразевали — какого черта! Жизнь! Я эту жизнь себе не выбирал. Какая при рождении досталась, такою и живу. Господин Григоре уверяет, что, родись я в другом месте, достиг бы кое-чего почище: стал бы толковым инженером, администратором, организатором. Может, оно и так, друг Тодорицэ! Почем знать?.. Но ни спать, ни жить это мне не мешает… Вот я и живу, как привык. Бываю у «Ринальти», посещаю «Сантьяго», захаживаю в «Беркуш»! И в поле с четырех утра вкалываю, когда нужно и сколько нужно. Жизнь для меня штука простая и славная, раз мне весело. Злобы во мне нет, как у бедняги Пику. Господин Григоре прав. Мне вроде быть злым и не с чего… Кстати о Пику? Слушай, ты ничего не говорил насчет его горба?

— Я? — искренне удивился Тудор Стоенеску-Стоян. — Я ведь сказал тебе раз и навсегда — нам с ним делить нечего.

— Речь не о дележе. Во-первых, теперь вам будет и что делить! А кроме того, есть, что делить, или нет — ты ведь мог невзначай что-нибудь ляпнуть или обмолвиться, не придав значения. Почем я знаю? А кто-нибудь возьми да и шепни ему на ухо.

— Прошу тебя мне поверить! — торжественно произнес Тудор Стоенеску-Стоян. — Вот тебе честное слово, я никому ни звука не проронил ни насчет Пику Хартулара, ни насчет его горба.

Запутавшись в тягостных сетях собственных измышлений, Тудор Стоенеску-Стоян испытывал истинное наслаждение, бодрящую и освежающую радость, ибо на этот раз говорил правду, чистую правду, бесспорную и не допускавшую сомнений.

С самого начала знакомства с Пику Хартуларом он был потрясен его необъяснимой и упорной враждебностью. Чувствовал ее и теперь, то острее, то слабее, словно колебания температурной кривой. Но всякий раз, после обманчивого двадцатичетырехчасового затишья, кривая снова ползла вверх.

— Я тут ничего не понимаю! — признался Тави Диамандеску. — Дай мне разделаться с каким-нибудь Томицэ Бырлибой. Разделаюсь! Дай мне Кристаке Чимпоешу или Стэникэ Ионеску: разберусь! Или попугайчика из «Сантьяго»… Только пух полетит! Норовистую лошадь, машину, поставь к батарее на передовой — я ведь в войну батареей командовал и в грязь лицом не ударил… Тут мне сам черт не брат. Но этих ваших хитросплетений не понимаю, Ничего друг против друга не имеете — и все-таки имеете! Один бог вас разберет! Бог да господин Григоре!.. Остановимся ненадолго? Вид отсюда изумительный. По крайней мере, все так говорят! — добавил Тави Диамандеску, поспешив переложить ответственность за эстетику на других, более компетентных людей.

Он затормозил, как всегда, на полном ходу. Заскрежетали тормоза, взревел мотор, колеса мертвой хваткой вцепились в сырой песок дороги.

— Вот это по мне! — удовлетворенно произнес Тави Диамандеску, похлопывая рукой в перчатке по рулю, словно гладил послушную лошадь. — Видал, как на полном ходу останавливаются? А точность какая? И ведь кляче уже три года! Как ее менять такую? Да и зачем менять? Еще полгода пробегает за милую душу, это уж точно…

После этого он высвободил ноги из-под кучи спустивших камер, испачканных в смазке ключей, канистр с маслом и насосов. Перескочил через дверцу, открыл капот. И принялся что-то обследовать, подвинчивать и отвинчивать гайки, похваливая, упрекая, по-отечески урезонивая или поощряя, — точь-в-точь кучер, разговаривающий на отдыхе с лошадьми, поглаживая им храп, трепля за уши.

Пейзаж его не интересовал. Он знал его с детства.

А вид, открывавшийся с вершины Кэлимана и отчетливостью своей напоминавший старинный эстамп, был и впрямь чудесный.

Тудор Стоенеску-Стоян узнавал теперь каждую улочку раскинувшегося в долине городка, мог назвать каждую церковь. Вот площадь, лицей. Парк с казармами. Епархиальный сад, вокзал и стрельбище. Теннисная площадка, расчерченная на песке, пустующая с тех пор, как разъехалась по дальним школам молодежь.

Все казалось необычайно четким и близким, только многократно уменьшенным, словно в городе муравьев.

Ясный осенний закат, без дымки и тополиного пуха, бросал свой грустный и ласковый свет на этот крохотный мирок с его крохотными строениями.

Во взгляде Тудора Стоенеску-Стояна отражались умиление, признательность и муки нечистой совести. Маленький патриархальный городок сдержал свое обещание. Усыновил его. Принял. Избавил от ужаса безымянности и одиночества посреди толпы. Для каждого из тех, кто жил в долине, он в конечном счете что-то значил. Был человеком со своим именем, а не какой-то среднестатистической единицей среди множества прохожих, кишащих на улице Победы.

У него появились друзья.

До его слуха доходят уже и намеки насчет выгодных партий; не одна оконная занавеска колышется ему вслед, когда он идет по улице. Есть у него и недруг. Враг безобидный и несерьезный — бедный Пику Хартулар, со своими надушенными носовыми платками и голосом чревовещателя. Их пикировка — игра на галерку, ради потехи пескарей. Она даже полезна — до тех пор, пока необходимо сохранять четкую границу между ним и этой толпой безымянных, незначительных и бессловесных лиц; ведь даже в городе, подобном этому, можно угодить между буферами.

А в остальном?

Ему вроде бы нечего делить с кем бы то ни было, в том числе с Хартуларом. Лет за пять он заработает достаточно, чтобы и самому обзавестись собственным домом. Нора и клочок земли, крохотный лоскуток планеты, на веки вечные принадлежащий одному ему, и этот клочок можно будет различить отсюда, сверху, как видит он сейчас, словно на чертеже, дом Санду Бугуша в облетевшем саду, дом Пантелимона Таку в парке за высокой оградой.

Только почему все это — ценою лжи?

А как мало было нужно, чтобы все произошло иначе, другой ценой, без этого осадка на душе, беспокойства и презрения к самому себе. От вокзала, оставляя за собой шлейф дыма, отходил поезд — наверное, пассажирский, 18.38. Кто уезжает теперь? И зачем? Неужели кого-то влекут еще чужие края? Неужели еще томит кого-то жажда странствий, тревог, неизвестности? Жизнь тут. Тут счастье; только здесь можно устраиваться не торопясь, не вдруг, укорениться прочно и надолго, — как эти яблони, что длинными раскидистыми корнями глубоко ушли в почву здешних садов… Что за странное существо Адина Бугуш! Странное и ребячливое. Как можно страдать от тоски по миру, для которого ты ничего не значишь? Правда на стороне Санду Бугуша, а не Адины. Она все спрашивает, как продвигается роман. Да еще во множественном числе — романы! Интересуется, что слышно нового от друзей. Не дай бог, еще попросит дать ей почитать рукопись или хотя бы страницу романа! Только и думаешь, как бы не спросили… Все как сговорились… Не будь этих проклятых мнимых друзей, этих проклятых романов, как спокойно отдался бы он всей душой ласковому очарованию этой долины!..

— Ну, что я тебе говорил, Тодорицэ? Ведь правда — чудо?

Тудор Стоенеску-Стоян виновато вздрогнул.

Тави Диамандеску кончил колдовать над мотором. Сдвинув на затылок берет, засунув в карманы руки, он смеялся во весь рот.

— Я уже минут пять на тебя гляжу. И подглядел, как ты смотришь. Застукал на месте… И когда глядел, понял разницу между нами. Я, как болван, тут же уткнулся носом в мотор, провонявший машинным маслом. А для тебя, кроме этой картины, ничего не существовало. Я тебя, Тодорицэ, понимаю… Можешь вставить это в роман!

Тодорицэ молча махнул другу рукой — не беспокойся. Знаю, что мне делать.

Глава II

ПОСЛЕДНЯЯ ИЗ РОДА МОВИЛОВ

Сидя за столиком кафетерия «Ринальти», Иордэкел Пэун задумчиво глядел в окно на ноябрьский дождь вперемежку с хлопьями снега.

Пальто его лишь недавно извлекли из брашовского сундука, и, как ни старалась госпожа Ветурия его проветрить, оно все еще хранило запах нафталина, листового табака, пачулей и желтого донника. Но запах этот вызывал не раздражение, а, напротив, добавлял к облику скромного и опрятного старичка неуловимый оттенок благородства. Окружал его словно ореолом благопристойной бедности.

Иордэкел повернулся к Тудору Стоенеску-Стояну и заговорил вполголоса, как разговаривают глухие, привыкшие понимать собеседника не со слуха, а по движению губ:

— Прежде всего простите, что я заставил вас прийти в неурочный час по этой мерзкой погоде. Я пригласил вас потому, что сейчас в кафетерии пусто и мы сможем поговорить без помех… Дело весьма деликатное. И, если у вас хватит терпения дослушать до конца, вы поймете, что я имею в виду. А потом скажете — согласны или нет. Если откажетесь, я не обижусь.

— Как можно! — запротестовал Тудор Стоенеску-Стоян. — Об отказе, господин Иордэкел, не может быть и речи. Вам, я думаю, в нашем городе никто еще не отказывал.

Иордэкел Пэун пригладил мягкие белые волосы и снисходительно улыбнулся, должно быть, что-то припомнив:

— Позвольте судить об этом мне. Но поскольку я в это никого не посвящаю, можете оставаться при своем мнении. Если я правильно расслышал, вы сказали «наш город». Это меня радует. Я делаю отсюда вывод, что не ошибся, обратившись к вам, а не к кому-нибудь другому. Вы наш — но вы новичок. Иначе говоря, не замешаны в здешних интригах. Пока что остались в стороне. Такой человек мне и нужен.

— К вашим услугам, господин Иордэкел. Телом и душою.

— С меня достаточно души! Стало быть, приступим. Мне придется начать несколько издалека. Сейчас вы поймете почему. Скажите мне откровенно: что вы думаете о Кристине Мадольской?

— Я ничего о ней не думаю, господин Иордэкел. Нет повода. Я не знаком с ней. Могу сказать только, что видел вместе с другими, как она каждый день в один и тот же час выезжает на прогулку в своей двухместной карете.

— Ваш ответ меня успокоил… — с облегчением вздохнул Иордэкел Пэун. — Я опасался, не сложилось ли у вас предвзятого мнения, скажем, на основании рассказов Пику Хартулара. Он ее не щадит, как, впрочем, не щадит никого. Ради забавного анекдота, приправленного каплей яда, лучших друзей не пожалеет — таких, как вы, Григоре, Тави, — что уж говорить о Кристине Мадольской, несчастном существе, у которого на целом свете никого нет. А если бы и у вас сложилось о ней такое же мнение, мне оставалось бы думать, что и сам я кажусь вам чудаком, коли уж ее все считают сумасшедшей старухой. И тогда разговаривать нам было бы не о чем… А теперь скажите: что вы думаете о Султане Кэлиман?

— А это имя я вообще впервые слышу.

— Удивительно! Признаюсь вам, это удивительно. Что вы ее не видали, это понятно… Ее трудно увидеть. У нее нет двухместной кареты, чтобы разъезжать по Большой улице каждый день в один и тот же час. Но что при вас о ней никто ни разу не упомянул, это меня удивляет. Я-то знаю, какая жестокая у наших горожан память, когда речь идет о событиях безобразных, злых или печальных. А между этими двумя старухами, стоящими одною ногой в могиле, было и остается много чего некрасивого, злого и печального… Вот люди и рады. Есть о чем посудачить. Над чем посмеяться. А тут является Пику и подливает масла в огонь. И пескари хихикают целую неделю. Меня такие вещи удручают.

Иордэкел Пэун замолчал и стал скручивать сигарету, подсыпая табаку из изящной табакерки русского серебра.

Потом заговорил снова:

— Эта Кристина Мадольская, — начнем с нее, раз уж вам доводилось ее видеть в таратайке времен Пазванда[27], — принадлежит роду Мовилов. По какой линии? Не будем входить в подробности. Это подтверждается фамильными грамотами. У нее их целый сундук. Я изучил их и выверял много раз. Но и без всяких грамот ее род дает себя знать в ее нраве. Знаете небось, что за женщины были в роду Мовилов? Гордые, честолюбивые, вечно искавшие повода для ссоры. Вечно они строили козни и вели тяжбы. Строили козни из-за молдовского или польского трона, вели тяжбы из-за раздела владений — особенно там, в стране ляхов. У Кристины Мадольской все эти склонности в крови. Гордая и коварная женщина!.. И не только. Чтобы вам стало ясней, какой она была уже в юности, стоит упомянуть одну подробность. Ее замужество, сорок пять лет назад, объясняется все той же мовиловской гордыней. Она была красива. Богата. Руки ее добивались многие. Люди молодые, сильные, красивые, с будущим… Кое-кто из них достиг впоследствии высоких должностей в государстве и жив по сю пору. Она их и взглядом не удостаивала. «Простолюдины!» Из купцов, захудалых дворян, а то и сыновья или внуки крепостных. Она избрала себе супруга соответственно своему положению и амбициям. И даже из своего рода. Их предки в четвертом колене были родными братьями. Роман Мадольский был не первой молодости, страшен как черт, гол как сокол, картежник, бабник и кутила. Все пороки и недостатки в одном лице. Но в нем текла кровь Мовилов! И тоже носил фамилию Мадольский… Они поженились. Он, верно, и сам удивлялся, какая ему привалила удача, поскольку до этого он шатался по чужим домам, словно нищий, приглашая себя сам, когда хозяева приглашать перестали. Кристина Мадольская была на седьмом небе. К ее фамильным грамотам прибавились теперь грамоты мужа. Род Мовилов воссоединился. Что же до Романа Мадольского — тот был не на седьмом небе. Он попал туда позднее, лет через десять, когда его постигла участь всех смертных. А до тех пор он предпочитал грешную землю. Умел попить-поесть, играл в карты, тешился верховой ездой и всеми прочими забавами и увеселениями своего времени. Когда он покинул этот мир, единственным наследством, оставшимся от него Кристине Мадольской, были тяжбы с заимодавцами всякого рода. Она судилась с ними по десять, пятнадцать, двадцать лет. И, как видите, сохранила за собой пролетку, полуразвалившуюся двухместную карету, огромный пустой дом да сундук документов. До сих пор в моем рассказе не было ничего особенно интересного. Такая участь постигла не одно состояние и не одну женщину — да и не только в роду Мовилов. Случаю было угодно, однако, чтобы в нашем городе обитал отпрыск другого старинного рода. Отпрыск этот прозывался Пинтей Кэлиманом и был последним потомком гетмана Митру Кэлимана, который прославился битвой на нашем холме, с тех пор носящем его имя. Две сабли еще можно, говорят, втиснуть в одни ножны; но родовитый боярин, как видно, не может ужиться в одном городе с женщиной рода Мовилов. Кристина Мадольская терпеть не могла Пинтю Кэлимана, во-первых, из-за того, что боярство его не было достаточно древним. Род Мовилов был пожалован боярской грамотой в пятнадцатом веке. А гетман Митру Кэлиман до того, как его возвели в дворянское звание, был простым солдатом. От него и ведет свое начало этот боярский род. Во-вторых, был на Митру Кэлимане грех — в борьбе за престол примкнул он к недругам Мовилов. Все это Кристина Мадольская раскопала в своем сундуке и, не прекращая тягаться с кредиторами, сумела найти довольно свободного времени, чтобы вплотную заняться и Пинтей Кэлиманом. И хотя все знали, что Пинтя дружил с покойным Романом Мадольским — у них было много общего в характере, порочных склонностях и привычках, — вдова захлопнула у него перед носом дверь своего дома. Сумела найти повод и на глазах у всех нанести ему то, что называется affront[28]. И тут же затеяла против него какие-то немыслимые тяжбы… Лет десять, если не больше, сведение счетов между ними служило в городе темой для разных толков. Пинтя, повеса и балагур, обратил дело в шутку. Он не стал тягаться с женщиной. А если порой и подстрекал ее и отвечал на нападки, то только ради собственного удовольствия. К тому же у него были другие, более неотложные дела… Он усердно проматывал наследие Кэлиманов, пять деревень, доставшихся ему по наследству от родителей. А исполнив это свое земное назначение, по примеру своего доброго друга и товарища Романа Мадольского, покинул этот мир и переселился под землю. Склепы их расположены рядышком. Вы можете взглянуть на них, когда будете на кладбище. Возможно, по ночам они еще стучат друг другу кулаком в стену, приглашая проснуться и вместе вспомянуть былую удаль. После него осталась вдова, Султана Кэлиман. В ее жилах не течет голубой крови Мовилов. Она родом простая крестьянка. Не шибко грамотная. Однако смышленая — и с крестьянской страстью к тяжбам в крови. Оставшись одна, она отложила в сторону расчеты с кредиторами Пинти Кэлимана, чтобы ответить на вызов, как подобает надменной боярыне. Так вот и началась между двумя вдовами война. О ее перипетиях вы можете узнать у Пику Хартулара. Каким бы ядом он ни начинял свои истории, сами факты в них вполне достоверные. Однако, чтобы об этих фактах судить, нужны и доброжелательность и понимание. Как их ни называй — женским ли сумасбродством или, тем более, старческим слабоумием. Значит, надо относиться к ним как к таковым и как таковые их прощать. Если вы готовы судить об этих фактах, как я, — скажите, и я тотчас перейду к сути дела.

— Иначе и быть не может, господин Иордэкел, — подтвердил Тудор Стоенеску-Стоян, недоумевая, куда старик клонит.

— Я так и думал. Когда мне пришло в голову обратиться к вам, я исходил из того, что вы писатель, а значит, способны понять человеческую душу иначе, нежели любой другой адвокат, проявить больше чуткости. Итак, вдовы не здоровались, осыпая друг друга грубой бранью, и таскались по судам — на потеху всему городу. Если к тому же добавить, что их особняки — единственная собственность, которая у них еще осталась, — расположены рядом, то легко догадаться, что могли извлечь из этого благоприятного обстоятельства женщина рода Мовилов, преуспевшая в тяжбах и интригах, и женщина из рода вспыльчивых служилых бояр, способная три часа подряд гоняться с ружьем в руках за вороной, утащившей из ее сада сливу. Усадьбы соседствуют садами. Дом Кристины Мадольской выходит на улицу Святых князей; дом Султаны Кэлиман — на улицу Гетмана Кэлимана. А в глубине — друг против друга садовые ограды. Не ограды — крепостные укрепления с бойницами! Три года они ссорились из-за деревьев. То крона ореха свесилась на эту сторону. То тень тополя падает на ту. Потом — из-за собаки, которая лаяла по ночам, тревожа сон Кристины Мадольской. Были ссоры из-за петухов, кошек и прочих животных. Старухи начисто истребили во дворах друг у друга кошачий, собачий и куриный род. И на какое-то время, похоже, угомонились. Больше придраться было вроде не к чему. Но вот, позавчера, Кристина Мадольская просит меня срочно зайти к ней, потому что она обнаружила нечто чрезвычайное! Иду. Я думал, речь пойдет о каком-нибудь старинном документе. А она показывает мне письмо, относящееся к недавнему прошлому — ко временам Романа Мадольского. В этом письме Пинтя Кэлиман обязуется бог весть по какой причине уступить Роману Мадольскому часть своего двора — на глубину столько-то метров, чтобы выравнять границу между их владениями. За какую цепу? На каких условиях? В счет взаимных расчетов или с оплатой в будущем? В письме об этом ни слова… Но обязательство написано черным по белому, по всем правилам с датой и подписью: «Настоящим обязуюсь в течение шести месяцев, считая с сегодняшнего дня, десятого августа тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года, передать вместе с актом о вечном владении, часть…» и так далее. Впрочем, я покажу вам это письмо. С чего это Роману Мадольскому вздумалось интересоваться такими вещами — вот в чем вопрос, и ответ на него, даже если я его найду, меня бы крайне удивил. Чтобы он да округлял владения жены? Не представляю. Закладывать, уступать, продавать — это да! Но так или иначе письмо существует. Возможно, речь идет о ставке в каком-то пари; они ведь часто ставили на лошадей, экипажи, вино из своих погребов — к великой ярости их жен. А теперь представьте себе, что значит подобное письмо в руках такой женщины.

— Ничего не значит! — с уверенностью профессионала тотчас ответил Тудор Стоенеску-Стоян. — Клочок бумаги, не имеющий никакой цены. Даже если бы существовал подлинный акт купли-продажи, оно и тогда бы ничего не значило, принимая во внимание, что с тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года и по сей день этот предположительно проданный участок по-прежнему оставался в неоспариваемом владении Пинти Кэлимана и Султаны Кэлиман.

— Знаю… Существует право давности, если вам угодно сослаться именно на него. Возможны и другие подходы, однако в юриспруденции они приводят к тому же результату. Вы правы! Письмо ничего не значит. Клочок бумаги. В руках кого угодно, но не Кристины Мадольской… А в ее руках? Для нее это письмо — высшая радость, какую только могло ниспослать ей божественное провидение. Ведь теперь она снова может судиться с Султаной Кэлиман! И не из-за какой-то там собаки, петуха или орехового дерева в саду. Теперь она может показать всему городу, что за человек был Пинтя Кэлиман! Какого низкого рода!.. Как подло воспользовался он, а потом и Султана Кэлиман, смертью дорогого друга, чтобы укрыться от уплаты, уклониться от выполнения обязательства, писанного черным по белому! Вот уже три дня, как она не знает ни сна, ни покоя.

— Тогда пусть судится и проиграет! — заявил Тудор Стоенеску-Стоян.

Иордэкел Пэун надел очки и посмотрел на него долгим взглядом, с грустным и кротким укором в голубых глазах.

— И это все, что вы можете сказать? Ради такого ответа я толковал с вами четверть часа?

Тудор Стоенеску-Стоян в замешательстве пошел на попятный.

— Нет… но… Следовало бы дать ей урок, чтобы излечить раз и навсегда.

— Больным уроки не впрок… — кротко и горько проговорил Иордэкел Пэун. — И больным, и даже тем, кто считает себя более здравомыслящим, чем Кристина Мадольская или Султана Кэлиман. Уроками их не излечишь. Исцелить их можно только добротой… Этим я и занимаюсь в нашем городе много лет, с тех пор как самые разные люди то и дело призывают меня в качестве миротворца. Потому-то я и обратился к вам! Кристина Мадольская просила меня подыскать ей адвоката. Чтобы немедленно начать процесс. Любой из наших старых адвокатов взялся бы вести это дело только ради того, чтобы покраснобайствовать да повеселить пескарей у «Ринальти». Взялся бы, прекрасно понимая, что процесс безнадежен и не стоит выеденного яйца. Если бы вы знали, какой притчей во языцех была для нашего города война этих двух старух, вы бы поняли, с какой готовностью такой адвокат ухватится за нее снова. Чтоб было о чем посплетничать за этим вот столом. Лишний раз позабавить судей… Люди жестоки! В городках вроде нашего, где ничего нельзя утаить, они развлекаются как умеют. И чтобы этого не произошло, я и решил обратиться к вам. Я говорил с ней о вас. Объяснил, что вы придерживаетесь иных взглядов, не в пример тем, кто довел ее до нищеты. Имели практику в столице, приобрели большой опыт… Здесь мы подходим к деликатному моменту. Прежде всего вам необходимо, если можно так выразиться, затянуть изучение дела. А потом уж убедить ее, что процесс этот заведомо проигранный. Надо отговорить этих старух от их последнего спектакля, и безобразного, и грустного, и смешного. Я думаю про их древний род, про усопших. Они не заслуживают такого поношения. Как видите, я взялся мирить и мертвых… Ну, как — беретесь?

— Я вам сразу сказал, господин Иордэкел. Ваше желание для меня закон.

Иордэкел Пэун улыбнулся счастливой улыбкой:

— Рад, что не ошибся. А теперь поедемте. Госпожа Кристина нас ждет.

Он поманил Некулая.

— Сбегай за извозчиком. Возьми Аврама или Цудика, у них пролетки почище.

Официант, как был с непокрытой головой, кинулся на улицу, в мокрый снегопад, искать извозчика. Синьор Альберто вышел из-за стойки и, подойдя к столику, робко спросил:

— Господин Тодорицэ, извините за беспокойство, — не могли бы вы уделить мне четверть часа? Не здесь. У себя дома. Назначьте мне день и время, когда прийти. Я хотел бы попросить у вас совета…

— А в чем дело? — спросил Тудор Стоенеску-Стоян, польщенный тем, что столько людей уже нуждаются в нем и его советах.

— Дело касается моего сына, господин Тодорицэ. Его зовут Джузеппе, он учится у вас в классе. Беда мне с ним. И уже давно беда.

— Джузеппе Ринальти, из пятого класса? Знаю. Он очень хороший мальчик, синьор Альберто. Очень хороший! Один из первых в классе.

— Он хорош для школы, но не для меня! — вздохнул синьор Альберто, почесывая каракуль своих волос.

— Это что-то новое! — улыбнулся Тудор Стоенеску-Стоян. — Для школы хорош, а для вас плох? В любом случае, поговорим обязательно. Приходите завтра между пятью и шестью часами. Завтра или послезавтра.

— Видите ли, я не хотел бы вас беспокоить. Я знаю, вы дома работаете, пишете. Это все знают.

— Между пятью и шестью я всегда свободен, синьор Альберто, — успокоил его Тудор Стоенеску-Стоян с видом человека, который тоже иногда позволяет себе часок отдохнуть и расслабиться, урывая этот час от тяжелого писательского труда.

— Тогда завтра в половине шестого, господин Тодорицэ.

— Завтра в половине шестого.

Синьор Альберто удалился в свой окоп за стойкой и там, подперев рукой кудрявую голову, предался размышлениям обо всех бедах отца, которому провидение подарило сына, хорошего для школы и плохого для родительского ремесла.

А Тудор Стоенеску-Стоян с Иордэкелом Пэуном, скорчившись под тесным верхом пролетки означенного Аврама, покатили сквозь ноябрьский дождь пополам со снегом, навстречу новым странным бедам патриархального города.

— К вам домой, господин Тодорицэ? — спросил Аврам.

— Прямо! И что тебе за дело?

— Значит, к господину Иордэкелу.

— Прямо, тебе говорю!

— Сначала держи на улицу Гетмана Кэлимана! — вмешался Иордэкел Пэун.

— Ага! — Аврам решил, что все понял. — Едем к госпоже Султане.

Иордэкел Пэун развел руками, желая воздеть их к небу; но помешал тесный кожаный верх. Смирившись, он уронил руки на колени.

— Что за люди! — простонал он. — Что за люди! Каждый хочет все знать, каждому нужно все выведать! — Затем, обернувшись к Тудору Стоенеску-Стояну, сказал: — У Султаны Кэлиман мы останавливаться не будем. Нам у нее делать нечего. Я назвал Авраму эту улицу, чтобы вы взглянули, как расположен ее дом и имели о нем представление. Потом мы возьмем налево и еще раз налево — и попадем на улицу Святых князей, к дому Мадольских.

На улице Гетмана Кэлимана господин Иордэкел велел Авраму ехать шагом, но не останавливаться.

Извозчик подчинился, всем своим видом показывая, что оставил попытки что-либо понять.

— Вот ее дом! — объявил Иордэкел Пэун, нагнувшись и указывая на низкое желтое строение посреди обширного сада. — Дом старинный, тысяча семьсот восьмидесятого года. Стоит только сравнить их между собой: этот, Кэлиманов, и тот, что вы сейчас увидите, — дом Мадольских, чтобы догадаться, насколько разные люди в них жили. Кэлиманы не любили пышности и показного блеска. Жили попросту. Я говорю о стариках. Пинтя был в роду последним. Последняя ветвь, с которой дерево начинает сохнуть. Теперь, Аврам, налево и еще раз налево!

Аврам хлестнул лошадей, свернул налево и еще раз налево.

Он, казалось, был счастлив, что, наконец, понял. И уже не ждал новых приказаний.

Через широко распахнутые ворота он въехал прямо во двор дома Мадольских.

С первого взгляда Тудор Стоенеску-Стоян понял, насколько непохожи на Кэлимана были деды и прадеды Кристины Мадольской.

Перед ними высился трехэтажный дом с башенками и фронтоном. Наверху лестницы, по обеим сторонам крыльца, два обшарпанных каменных льва, положив головы на лапы, охраняли торжественное и грустное уединение. Мокрый снег умыл последнюю все еще зеленую траву, пробившуюся между широкими плитами двора. На дубовых дверях красовался резной герб. А звонок не действовал!

После долгого стука и возни тяжелая дверь отворилась. За дверью стоял сгорбленный старик с белыми бакенбардами, в ливрее с позеленевшими галунами. На руки натянуты нитяные перчатки. Тудор Стоенеску-Стоян узнал его. Еще один знакомый по вокзальному перрону, которого он видел в самый первый день, когда приехал и когда все та же пролетка Аврама везла его через весь город.

Старик соединил каблуки, насколько позволили ему кривые ноги, и, указав лапищей в нитяной перчатке на мраморную лестницу, с подобающей случаю торжественностью провозгласил:

— Ее высочество просит вас наверх, в портретную!

Иордэкел Пэун усмехнулся в белые тонкие усы, с грустью снисходя к подобным окаянным слабостям.

Ледяной холод — вот первое, что почувствовал Тудор Стоенеску-Стоян, оказавшись в портретной. Не просто холод, естественный для помещения, где за этот последний дождливый месяц осени ни разу не затапливали камина, а холод неистребимый, промозглый, пропитавший стены, холод, который и в жаркий июльский полдень отдает сыростью могилы.

Кристина Мадольская, еле-еле разогнувшись, поднялась с деревянного кресла с высокой спинкой. Поднялась и сделала шаг вперед.

На ней было черное платье со шлейфом; в левой руке она держала раскрытую книгу. Правая, которую она поднесла к губам Тудора Стоенеску-Стояна, была холодной и сморщенной, словно из гуттаперчи.

— Садитесь, господа.

Рука ее дернулась по направлению к двум креслам, стоявшим в отдалении, спинками к окнам, занавешенным тяжелыми бархатными шторами. Тудор Стоенеску-Стоян видел перед собой окостеневшую фигуру радушной хозяйки, а над нею развешанные, как бы для сравнения, портреты дам и господ из рода Мовилов.

Кристина Мадольская перехватила его взгляд. С лежавшей на ее коленях книги взяла face-à-main[29] на цепочке и, как автомат, пружинки и колесики которого внезапно пришли в движение, заговорила, незанятой рукою подчеркивая каждое слово:

— Я вижу, сударь мой, вас заинтересовали эти портреты. Они нуждаются в кое-каких пояснениях — именно в связи с теми вопросами, которые мы собираемся обсуждать. Старый мой друг и советчик господин Иордэкел Пэун, являя собой воплощенную верность и скромность, весьма похвально отозвался о вашей милости. Он сообщил мне, что вы отказались от адвокатуры как основного занятия, чтобы посвятить себя литературным трудам. Ввиду того интереса, который пробудили в вас эти портреты других эпох, у меня сложилось впечатление, что литература, которую вы создаете, вдохновляется минувшим. Приятно и весьма похвально… Мы живем в отвратительное время. Кругом выскочки, торжествуют пошлость и бесстыдство. Мы забыли, вернее, этот народ забыл, что у него есть прошлое. И оттого, быть может, он и бесчестит его, что ни день, пошлым зрелищем своих деяний. Уверена, что господин Иордэкел Пэун, мой друг и советчик, разделяет и одобряет мое мнение…

— Разумеется, госпожа Кристина… — поспешил поддакнуть Иордэкел Пэун, смирившийся с этими неизбежными предисловиями и ламентациями, которые выслушивал уже не один раз.

— Я тоже позволю себе полностью с вами согласиться, сударыня… — подкрепил его слова Тудор Стоенеску-Стоян.

— Стало быть, моя проницательность меня не обманула, — сухо и холодно улыбнулась Кристина Мадольская. — Вы работаете над историческим произведением?

— Именно так! — подтвердил Тудор Стоенеску-Стоян, которому было уже все равно.

— И из какой же это эпохи, смею спросить?

— Из эпохи фанариотов…[30] — наудачу ответил Тудор Стоенеску-Стоян.

Кристина Мадольская растерянным жестом уронила свой face-à-main на раскрытую книгу.

— Но, сударь мой, эпоха фанариотов — это ведь эпоха упадка и позора румынской аристократии. Гнусная эпоха. Когда все сословия перемешались. Эпоха выскочек. С нее и началось падение и та мерзость, которую мы наблюдаем вокруг. С той поры из жизни этой страны исчезло подлинное благородство, уступив место напыщенности вчерашних слуг, в одно прекрасное утро ставших господами… Долг писателя — вдохновляться временами более отдаленными… Взгляните… — Она подняла лорнет, устремив его в направлении висевших на стене полотен. — Взгляните! Во времена госпожи Элисабеты Мовилэ, княгини Катерины Корецкой, графинь Марии и Анны Потоцких произошли события возвышенные и трагические. Они были свидетельницами и героинями эпохи, которую надлежит запечатлеть в литературе, как была она запечатлена историей… Эпоха фанариотов? Ею могут кичиться только люди вроде господина и госпожи полковницы Валивлахидис! Извините, но мне смешно!..

Тут Кристина Мадольская и впрямь засмеялась.

Это был смех нечеловеческий, ледяной, бесстрастный — так смеялся бы труп. Пергамент ее лица собрался в складки, обнажив зубы; казалось, коже не хватит упругости, чтобы разгладиться снова.

А она все смеялась и смеялась, беззвучно и жутко.

Возникало впечатление, что прекратить этот смех мог бы только хранитель паноптикума, придя с ключом и подтянув пружинки разладившегося механизма.

Тудор Стоенеску-Стоян вытер носовым платком холодные капли со лба. Чувствуя необходимость исправить оплошность, он заговорил чужим голосом и чужими словами, что с ним часто случалось с тех пор, как он поселился в городе у подножия Кэлимана.

— Вы правы, сударыня, совершенно правы. Эта истина известна и мне. Но, видите ли, я работаю над целым циклом произведений. Да… над циклом. Именно так! Цикл будет состоять из четырех, пяти, возможно, шести томов. Скорее из шести, чем из пяти. Они охватят все периоды нашей истории, от Александра Доброго до нашего времени. Да, до нашего времени! Эпоха фанариотов всего лишь эпизод. Один том. Я посвятил ей один том из шести. А начал с нее потому, что соответствующие материалы оказались и доступнее и полнее…

Сидя в кресле и слушая собственную речь, Тудор Стоенеску-Стоян снова позабыл, что лжет.

Ему самому не было бы смысла лгать перед старухой вроде Кристины Мадольской и перед безобидным и славным старичком, исследователем дарственных грамот и купчих крепостей, они и без того полностью ему доверяли.

Но за него лгал другой Тудор Стоенеску-Стоян — из створки зеркала, оставшегося в доме Санду Бугуша. И в этот миг он целиком отождествлял себя с вымыслами того, другого; он видел себя человеком, которому суждено создать великое произведение, и был уверен, что такое произведение создаст.

— В таком случае все понятно… — одобрила Кристина Мадольская, которой удалось расправить пергаментные морщины своего лица. — Мне бы доставило удовольствие помочь вам в сборе материалов. Я располагаю ценными документами. Господин Иордэкел Пэун, мой друг и советчик, знаком с ними и может подтвердить их ценность. Я предоставляю их в ваше распоряжение.

Своим face-à-main она указала в глубь портретной, где меж двух занавесей высился, подобно алтарю, большой ларец черного дерева с перламутровыми инкрустациями.

— Благодарю вас, сударыня! Чрезвычайно вам признателен, любезная госпожа! — Тудор Стоенеску-Стоян слегка поклонился, не вставая; в этот миг он нисколько не сомневался, что такие документы ему понадобятся и он их в самом деле использует.

Устремленный на него взгляд Иордэкела Пэуна лучился нежностью.

Стало быть, этот юноша, оставивший столичные соблазны и похоронивший себя в провинциальном городке, трудится над эпопеей, охватывающей целую историческую эпоху? И до сих пор ни словом об этом не обмолвился. Все время уклонялся от разговора. Такая скромность еще выше подняла его в глазах Иордэкела Пэуна. Доброта, сиявшая в глазах милого старичка, доверие и сочувствие, жарко светившиеся под очками в тонкой золотой оправе, расплавили лед, сковавший душу Тудора Стоенеску-Стояна. «Надо браться за работу! — решил он героически. — Завтра начну. Непременно. Хватит быть мистификатором и канальей! Не хочу и не вижу смысла. С завтрашнего дня запираюсь у себя и работаю по три часа ежедневно — и все станет просто, никаких угрызений, никаких тревог».

С умиротворенной душой, — пусть это длилось не более часа, — Тудор Стоенеску-Стоян внимательно выслушал гордые хвалы роду Мовилов, возносимые последней представительницей ветви Мадольских.

А Кристина Мадольская не пожалела для него ничего.

Вытащив связку ключей, она отперла сундук черного дерева с инкрустациями и принялась извлекать из него пергаменты с тяжелыми печатями. Давала ему подержать грамоты, долговые обязательства и семейные письма, писанные латиницей и кириллицей. Выпрямившись посреди зала с face-à-main в руке, она указывала им поочередно на каждый из портретов, что висели на стенах просторного ледяного салона, повествуя о жизнях горестных, бурных и давно угасших. Элисабета из Лозны, супруга Иеремии Мовилэ, красавица с тонкими чертами лица, большими глазами и маленьким ртом, если верить копии с портрета, хранящегося в монастыре Сучевица и написанного до того, как она была обесчещена и отуречена в гареме султана Мустафы Первого. Екатерина-Маргарета, супруга князя Самуэля Корецкого, попавшая в рабство к татарам. Графиня Анна Потоцкая, господарыня Кяжна Вишневецкая и княгиня Мария Потоцкая — отпрыски рода Мовилов, чью кровь унаследовали также роды Лещинских и Бурбонов, Габсбургов и палатинов[31] Бранденбургских, выборщиков Пфальц-Нойбургских и суверенов шведских, греческих, саксонских, бельгийских, польских, французских, австрийских…

Внезапно оставив высокородных покойников, Кристина Мадольская вновь собрала в складки пергамент своего лица в жутком беззвучном смехе:

— Однако, господа, что вы скажете о подобном гостеприимстве? Толкую вам о своих покойниках и совсем забыла об обязанностях хозяйки дома… Не понимаю, почему до сих пор не накрыт чай… Простите, я оставлю вас на минуту и посмотрю, чем занята прислуга на кухне?.. Печально, но в наши дни приходится входить во все пошлые домашние мелочи, которые вновь и вновь возвращают тебя на землю, отвлекая от мыслей более высоких и благородных…

Она пересекла салон — прямая и набальзамированная мумия, — волоча за собою шлейф черного кружевного платья.

Когда они остались одни, Иордэкел Пэун подался вперед и, упершись локтем в колено, заговорил со снисходительной улыбкой:

— Надеюсь, вы не приняли всерьез слова насчет «прислуги» на кухне?.. На самом деле бедняжка Кристина обходится одним-единственным слугой. Тем стариком, которого вы видели в дверях. Он и повар, и лакей, и работник, и горничная. Изо всей оравы всевозможных слуг остался один он, потому ли, что ему некуда было податься, а может, храня верность тем временам, когда Роман Мадольский закатывал здесь балы, гремевшие на три уезда. Теперь она собственноручно готовит нам чай. Но подаст его лакей, который отзывается на имя Antoine, хотя зовут его Тэрыцэ. Антохие Тэрыцэ!.. И во всем этом люди вроде Пику Хартулара и ему подобных видят лишь повод для насмешек и издевательств. А я здесь вижу нечто другое.

Иордэкел Пэун обвел глазами портреты на стене, частыми движениями кошки-чистюли заправляя за уши мягкие белые волосы.

И задумчиво продолжал:

— Да-да. Совсем другое. Для меня хозяйка этого дома не просто старуха, страдающая манией величия, как считают в городе и чему, кстати, она дает достаточно поводов. Я гляжу глубже. И вижу в ее поведении отчаянные усилия человека обрести смысл, который, по его мнению, является подлинным смыслом жизни… Его жизни!.. Каждый за что-то цепляется. Одни надеются продолжить себя в детях. Другие видят смысл жизни в богатстве, в обладании властью, в политике, в удовлетворении своего честолюбия. Вы вот бросили все и поселились у нас, чтобы писать свои книги.

— Не будем об этом… — попросил Тудор Стоенеску-Стоян с искренним смирением.

— Не будем. То есть пойдем дальше. Но признайтесь, вы бросили все, чтобы целиком посвятить себя писательскому труду, потому что увидели в нем единственный и подлинный смысл своей жизни… Вот так же и Кристина Мадольская! Она искала оправдания своей жизни и нашла его в прошлом. Все ее помыслы постоянно устремлены туда, к истокам, — и следуют по тому руслу, которое во времени обозначено древними пергаментами и грамотами да отмечено деяниями тех, чьи портреты вы видите на стенах. Этим она живет и, значит, живет вне времени… Она считает себя — и, быть может, справедливо — лишь представительницей и уполномоченной многих поколений Мовилов и Мадольских, всех тех, кто невидящими глазами глядит на нее с этих портретов… Всех тех, кто давным-давно обрел вечный покой в монастырском ли склепе или зарезанный кривым турецким ятаганом, уведенный в татарский плен или похороненный в странах Запада и в земле Польши, стремясь всю жизнь к славе и иногда достигая ее. Это их она защищает, воюя теперь против Султаны Кэлиман, ибо видит в ней преемницу, пусть даже только по имени, того самого Митру Кэлимана, смертельного врага Мовилов, который во времена Элисабеты Лозненской стал на сторону орхеян и Штефана Томши. Их, что висят теперь в рамках по стенам, защищает она от нынешних людей и нынешних времен. Как защищает? Это иной вопрос!.. Возможно, защищая их, она сама бывает несправедлива и жестока, но ведь это не ее собственные черты, не свойства ее личности. Она получила их по наследству от той самой Элисабеты Лозненской, которая вела тяжбы за границей, в Устье, в Лемберге, в Галиче, судилась и здесь, в Молдове, со своей золовкой Маргитой, с Нестером Уреке и прочими и прочими… Разве можно после этого возлагать всю ответственность на нее одну и ее одну осуждать? Она отвечает лишь за них, за тех, что смотрят с этих портретов ничего не видящими глазами, а они в ответе за нее. Вы способны это понять, и вы это поняли; другие понять не могут — и видят перед собой только смешную сумасшедшую старуху…

Иордэкел Пэун вдруг замолчал и, казалось, углубился в дотошное изучение висевшего поблизости портрета надменного молодого шляхтича. Вошла Кристина Мадольская и направилась к стулу с высокой спинкой.

Усевшись неподвижно, словно в тронном зале или в церкви, она улыбнулась вымученной улыбкой, безуспешно пытаясь изобразить доброжелательность и безмятежность.

— Чай будет через минуту, господа. Как всегда, мне пришлось оставить приятное и интересное общество, чтобы призвать к порядку тех, кто разучился выполнять приказания…

— Это мне знакомо, госпожа Кристина! — великодушно вздохнул Иордэкел Пэун. — С нынешней прислугой в любом доме творится одно и то же…

— Ах нет! Конечно, ваши слова справедливы, господин Пэун. Но с одной оговоркой… Нынешняя прислуга несносна как раз потому, что привыкла к домам, о которых вы говорите, к домам бывших слуг, выбившихся в господа… осторожнее, Antoine!

Antoine силился боком пролезть в дверь, держа в руках огромный поднос.

Зацепившись рукавом за ручку двери, он что-то глухо мычал, вероятно — ругательства, заимствованные из домашнего обихода Антохие Тэрыцэ. Пролезши, наконец, в портретную, он отпихнул дверь ногой — поступок, совершенно недопустимый для вышколенного слуги.

Чай был холодный, жидкий, без аромата. Любой клиент синьора Альберто непременно выплеснул бы такой чай в лицо Некулаю. Несколько лежалых сухарей, затерявшихся на дно огромной сухарницы, напоминали образчики, найденные при раскопках Помпеи.

Зато поднос, ложечки, стаканы и весь сервиз были с монограммами и гербом.

Когда ритуальная формальность была выполнена, Кристина Мадольская подняла вверх свой face-à-main, подавая сигнал к бою.

— Теперь, господа, можно перейти к тому некрасивому, скандальному делу, ради которого мы здесь собрались! Господин Стоенеску-Стоян, я полагаю, что мой старый друг и советчик господин Иордэкел Пэун уже ввел вас в курс дела? Объяснил вам, что собой представляет эта Султана Кэлиман и кто такой был этот Пинтя Кэлиман? Что это за люди и каково все их семейство?.. Я знала их. Не в первый раз сталкиваюсь с подобными господами. Однако даже я не ожидала, что они способны на такое. Изобличающий их документ перед вами… Прошу вас прочесть его, господин адвокат, и буду рада услышать ваше мнение.

Кристина Мадольская костлявыми пальцами взяла развернутое письмо за уголок и, помахав им, протянула гостю, Тудор Стоенеску-Стоян встал, взял его и подошел к окну, чтобы разобрать текст в тусклом свете сумерек.

Неподвижные, глубоко ввалившиеся глаза на худом костлявом лице последней представительницы рода Мовилов пристально следили, как он пробегал строку за строкой. Она ждала, и вся жизнь Кристины Мадольской сосредоточилась в этом ожидании.

Дыхание замерло на тонких бескровных губах. Иордэкел Пэун, смиренно сложив руки на коленях, глядел на нее с состраданием.

Слышен был лишь шум дождя да свист ветра за окном.

Пожелтевшая бумага с выцветшими чернилами не содержала для Тудора Стоенеску-Стояна ничего любопытного. Разве что графологический интерес, если бы он вздумал разгадывать по неряшливому почерку характер покойного Пинти Кэлимана. Но он решил до конца играть комедию милосердия, о которой просил его Иордэкел Пэун.

Покачав головой, он поднял брови. Сложил лист вдвое и, барабаня пальцами по стеклу, глядел в окно, словно человек, обдумывающий трудную проблему.

По улице, под хлещущими струями дождя, подняв воротник шинели и съежившись от холода, шел лицеист. Тудор Стоенеску-Стоян дождался, пока он свернет за угол, и, обернувшись, произнес:

— Сударыня, вопрос этот не так прост…

— Не так прост? — Кристина Мадольская даже привстала. — Но в письме все изложено черным по белому, сударь мой!

— Разумеется. Однако изложено очень давно, сударыня. Моя обязанность — уберечь вас от процесса, исход которого не был бы ясен. Дайте мне небольшую отсрочку, я хотел бы просмотреть относящиеся к делу законы и правовые нормы… Все зависит от первого шага. Неудачно начав процесс, мы рискуем оказаться жертвами собственной поспешности.

— Значит, процесс мы все-таки начнем? — несколько успокоилась Кристина Мадольская.

— Надеюсь… Профессиональная честь обязывает меня подготовиться, чтобы выступить во всеоружии.

— Так подготовимся и выступим во всеоружии! — объявила свое решение Кристина Мадольская и заерзала на стуле, воскресая из мертвых.

— …и, главное, заблаговременно составим себе представление об оружии наших противников. Чтобы отразить их удары. Поскольку оружие их… Я уже предвижу…

— Эта презренная женщина способна на все! Приходится это признать, сударь мой. Говорю на основании давнего и горького опыта. Она готова на все, как готов был на все и ее муж, Пинтя Кэлиман, и весь их бесчестный род Кэлиманов. Но теперь они в наших руках. В наших руках! Ах! Сударь мой, вот свидетели той борьбы, которую я веду уже столько десятков лет… Они знают, что я ни за что не откажусь от возмездия. В случае необходимости пойду на любые жертвы. Отдам все до гроша. Пусть все знают, — я готова жить впроголодь, питаться сухими корками. Никто и ничто меня не остановит… Она получит урок! Я хочу своими глазами увидеть, как имя этой твари, имя всего Кэлимановского рода будет пригвождено к позорному столбу!

Говоря это, она обращалась не столько к своим слушателям и союзникам, сколько к портретам на стенах, пытаясь вдохнуть жизнь в холодные, отрешенные лица. Голос ее осекся. Глубоко запавшие глаза засверкали. Рука, вооруженная металлическим face-à-main, судорожно прижалась к костлявой груди. Несколько прядок выпали из растрепавшегося пучка и разметались по лбу, довершив облик, который в полумраке пустынного зала казался особенно зловещим и жутким.

Успокоившись, она со вздохом осведомилась:

— И на какое же время придется отложить? Каждый день задержки, сударь мой, для меня мучение, смертная мука. Когда мы возбудим дело?

— Точно не скажу. Через несколько дней. Еще раз прошу, сударыня, дайте мне несколько дней.

После долгих переговоров, потребовавших вмешательства Иордэкела Пэуна, она с неохотой согласилась на отсрочку. Тудор Стоенеску-Стоян снял со злополучного письма бесполезную на его взгляд копию.

Кристина Мадольская заперла подлинник в деревянный сундук с перламутровыми инкрустациями, дважды проверив запор, чтобы убедиться в его надежности. Затем проводила их до дверей, протянув с высокого порога костлявую руку, обтянутую пергаментной кожей.

— Домой вас отвезут в моей карете, господа!

— Но, сударыня…

— Прошу вас. Я уже распорядилась. Карета ждет у крыльца.

У крыльца действительно ждала высокая двухместная карета, запряженная дряхлой белой клячей, с Antoine — Антохие Тэрыцэ на козлах.

Втиснувшись в деревянную клетку со стеклянными окнами, Иордэкел Пэун с благодарностью сжал руку Тудора Стоенеску-Стояну:

— Вы были великолепны!.. Благодарю вас. Вы сняли с моей души камень.

— Но разве могло быть иначе? Я ведь обещал вам.

— Конечно, конечно, понимаю и благодарю. Теперь, когда нашелся повод для отсрочки, остается найти подходящие доводы, чтобы убедить ее вообще отказаться от процесса.

— Это даже проще, чем я ожидал. Я имею в виду госпожу Мадольскую. И аргументы, которые бы ее убедили. Юридически тут все ясно. В каком году умер Роман Мадольский?

— Минутку… Ага! Могу сказать точно: восемнадцатого мая тысяча восемьсот девяносто третьего года, в субботу.

— Вы уверены, господин Иордэкел?

— Я не ошибался даже в датах более давних и более сомнительных! — обиженно произнес Иордэкел Пэун. — Могу назвать даже час: между шестью и семью утра.

— В часах, днях и месяцах нет нужды, господин Иордэкел! Значит, в тысяча восемьсот девяносто третьем году? Письмо датировано мартом восемьдесят восьмого года; в нем указана и дата вступления во владения: август того же года. Этих данных достаточно, чтобы переубедить даже такую любительницу бессмысленных тяжб, как госпожа Мадольская. После срока, указанного в письме, Роман Мадольский прожил еще около пяти лет. Если бы ему было на что предъявить иск, он бы его предъявил! Если бы письмо имело силу, он бы по нему взыскал! С этим делом и ребенку все ясно, так что при первом же свидании мы с вами ее переубедим.

— Сомневаюсь! — вздохнул Иордэкел Пэун. — Вы хоть и выслушали ее нынче, но плохо ее знаете. Однако будем надеяться.

— Я уверен, господин Иордэкел!

Тудор Стоенеску-Стоян разорвал копию письма в клочки, поднял стекло кареты и вышвырнул обрывки под дождь.

Экипаж, жалобно скрипя, тащился по пустынным улицам. Белая кляча плелась, то и дело спотыкаясь. Выездной лакей в своем нелепом костюме разговаривал сам с собою на козлах. В тоскливых дождливых сумерках неуклюжая карета и кучер являли собой фантастическое зрелище.

Тудор Стоенеску-Стоян радовался, что на улицах пусто и никто не увидит его в этой колымаге и слух об этом не дойдет до стола пескарей, где его с радостью прокомментирует Пику Хартулар.

Иордэкел Пэун, витавший мыслью в иных мирах, очнулся и спросил с кротким упреком:

— А почему, дружок, вы не сказали мне, что работаете над историческим произведением? Не сочтите за нескромность, но быть может, и я с моими скромными познаниями мог бы оказаться вам полезен?

— Я был бы счастлив, господин Иордэкел! Чрезвычайно вам признателен! Готов, когда угодно… — Мнимый автор исторической эпопеи постарался изобразить на лицо радость, без всякого, впрочем, воодушевления.

— Когда угодно? Тогда — прямо завтра…

— Видите ли… Я не хотел бы отнимать у вас время.

— Нет, нет! О каком времени может идти речь? Покуда не остыло… Заходите… К вашему приходу я приготовлю документы и чашечку стариковского кофе. В четыре часа — хорошо?

Мнимый писатель романов вздохнул, испытывая унижение, понятное ему одному, и согласился.

— Хорошо. В четыре…

Глава III

И ГОРОДА ИМЕЮТ СВОЮ ТРАГЕДИЮ

Дубовые балки низкого потолка потемнели от времени, дыма и старости, а сама комната напоминала деревенскую горницу или келью монастырского странноприимного дома.

При всем том комната была просторная и поместительная. Три стены занимали полки со старинными книгами в потертых кожаных переплетах. В простенках висели гравюры и старинные географические карты. Комната походила на музей, библиотеку или архив; стойкий запах пергаментов и лежалых бумаг смешивался с ароматом айвы, яблок и желтого донника. А на столе дымился кофе в прадедовских пиалах.

Из обоих окон поверх крыш и садов был виден Кэлиманов холм, который, откуда ни взгляни, вечно торчал перед глазами горожан, загораживая горизонт.

Ткнув сухопарой рукой в сторону крутого глинистого склона, Иордэкел Пэун грустно улыбнулся, снисходительно усмехаясь над самим собою и своими напрасными усилиями:

— Покамест, как вы, наверное, уже знаете, я сражаюсь с этим холмом. А вернее сказать, за него.

— Знаю… — пробормотал Тудор Стоенеску-Стоян. — Лес. Насаждения…

— Совершенно верно; стараемся вернуть ему прежний облик. Чтобы он стал таким, как прежде. И не для одной лишь услады глаз. А ради общей пользы, в самом широком смысле. Ведь это — незаживающая рана нашей истории во все времена.

Старик замолчал, задумался.

Не отрывая глаз смотрел за окно. Затем нерешительно спросил:

— Наш общий друг Санду не рассказывал вам об этом, хотя бы в общих чертах?

Тудор Стоенеску-Стоян пожал плечами.

— В самых общих. Самую малость. Какая-то вражда.

— Да. Вражда и главным образом столкновение интересов, вполне определенных и весьма насущных… Виноват! Я тут болтаю, а кофе тем временем стынет.

И, подавая пример, принялся понемногу отпивать из турецкой пиалы. Затем обтер свои белоснежные усы не менее белоснежным платком голландского батиста и решил пояснить свою мысль:

— Я должен рассказать вам эту историю, но не потому, что сам заражен черной завистью и сплетнями, свирепствующими в нашем городе. А потому, что хочу помочь вам лучше понять мирок, где вы решили поселиться. Все здесь взаимосвязано, и одно объясняет другое. Леса на этом холме беспощадно и бездумно вырубил в свое время один лесоторговец. Покупал задешево, продавал втридорога! Буки, дубы, платаны, вязы… Тут и красота, и свежий воздух, — благословенный дар природы городским жителям. Прохлада и влага в самый жаркий зной, место для прогулок. И вот явился этот хищник, по имени Лаке Урсуляк. Заключил контракт с городскими властями, поскольку и холм и лес находились во владении города, получил соизволение высших инстанций, ухитрился обойти оговоренные условия и принялся за дело. Дело для него и хорошее, и выгодное! Через десять лет холм облысел. Зато за эти десять лет пять его дочерей получили приданое — в виде банковских счетов и капиталовложений: в дома, магазины и так далее. Одна из его дочерей сподобилась стать матерью супруги господина префекта Эмила Савы, — в молодости, нищим лиценциатом, он женился не столько на девушке, сколько на ее приданом… Все как обычно, ничего особенного. Нет ничего особенного и в том, что порубка велась без соблюдения оговоренных условий и ограничений, предписываемых лесным ведомством: без устройства питомников, посадок, заботы о том, чтобы через три десятка лет лес разросся заново… Так вот и появились эти безобразные глинистые обрывы. Политические махинации обернулись против жителей долины, во вред городу и горожанам. В детстве я еще застал узенькую полоску леса, куда мы всей оравой уходили весной гулять и рвать ландыши, баранчики и фиалки. И вот теперь, в старости, вдвоем с вашим другом Санду Бугушем, я попытался организовать что-то вроде комитета и осуществить то, чем в свое время пренебрег пресловутый Лаке Урсуляк, разбогатевший за десять лет путем бессовестной спекуляции и безобразного жульничества. И с чем, вы думаете, нам пришлось теперь столкнуться? — С личной заинтересованностью и яростным сопротивлением господина Эмила Савы, префекта и отца нашего уезда… У него другие планы. Он внес предложение продать Кэлиманов холм знаменитому акционерному обществу «Voevoda, Rumanian Company for the Development of the Mining Industry Limited»[32], директором которого является небезызвестный столичный аферист Иордан Хаджи-Иордан, великий нефтяной разбойник. Иными словами — здесь над самым городом вместо буков, вязов, дубов и платанов вырастут нефтяные вышки…

Старик замолчал и ждал, откинувшись на спинку стула.

Мгновенно продумав ответ, Тудор Стоенеску-Стоян сказал:

— Но ведь для города это сказочная удача! Залог процветания, прогресса, деятельной жизни! Конец застою, в котором он теперь находится.

— Именно на это упирает и господин префект Эмил Сава, — горько улыбнулся Иордэкел Пэун. — В точности его доводы. Его и господина Иордана Хаджи-Иордана.

— Но разве эти доводы неубедительны?

— Простите меня! Повторите, пожалуйста! — попросил старик, поднося ладонь к уху. — Я что-то плохо расслышал…

Тудор Стоенеску-Стоян повторил:

— Разве эти доводы недостаточно веские? Мне кажется, правда на их стороне…

Старик еще раз горько улыбнулся:

— Бабушка надвое сказала! Но у этой истории есть еще одна сторона… Кому это выгодно на самом деле? Городу? Горожанам?.. Чепуха!.. Какой прогресс и какое процветание принесли вышки и нефтеочистительные заводы, например, в Кымпину? Условия жизни какими были, такими и остались. Доходы текут в сейфы акционерных обществ, использующих иностранный капитал, а из местных жителей — весьма немногих чернорабочих, инженеров или счетоводов. Страна превращается в полуколонию. Такая участь грозит и нашим городам, если они поддадутся химере промышленного и коммерческого возрождения. Разбогатеет один какой-нибудь Иордан Хаджи-Иордан или господин Эмил Сава — как преуспел в свое время дед его жены Лаке Урсуляк; а за их спиною, где-то в дальних краях, — и другие дельцы, те, что диктуют условия, спекулируют, получают прибыли, играют на бирже… А сами небось даже не могут толком сыскать на карте страну, откуда поступают их барыши. Им нет дела, как мы живем, чего хотим и к чему стремимся. Лишь бы текли денежки! А мы тут, на другом краю земли, по-прежнему прозябаем в нищете! Вы что-то сказали?

— Нет. Ничего.

Тудор Стоенеску-Стоян ничего не сказал, потому что сказать ему было нечего.

Он бессознательно оглядывал комнату, стены, книжные полки, выцветшие гравюры, мало-помалу проникаясь теплом и уютом обители книжника, любителя библейской премудрости и древних поучений.

Печей еще не топили. Но от стен, книг, гравюр, шерстяных деревенских половиков веяло теплом и обволакивающим домашним покоем, какого он никогда не знавал в той тесной бухарестской квартире, где увидел свет и провел безрадостное детство, существуя на нищенское жалованье отца, служившего секретарем в суде, рано овдовевшего, угрюмого человека, который не любил своего дома и понятия не имел, что такое домашний очаг, с его милыми и уютными пустяками. А здесь пахло айвой и яблоками, которые были разложены по верху книжных полок; на подоконниках в глиняных горшках — осенние цветы; старое, но покойное кресло; кофе в старомодных пиалах — все, словно целительный бальзам, нежило и согревало душу!

Тудор Стоенеску-Стоян расслабился. Погружаясь в приятную дрему, примирялся со всей вселенной, с самим собой, со своими тайными пороками и грехами. Стоит ли думать, говорить, отвечать?

Сидя на жестком стуле с прямой спинкой, точной копии стула Кристины Мадольской, возможно, полученном от нее в дар, старик аккуратно скручивал сигарету, не спуская с Тудора своих кротких, доброжелательных голубых глаз. Вставив сигарету в мундштук, зажег, затянулся и сказал:

— Как ничего? Вам нечего сказать?.. Понимаю… Вы еще очень далеки от всего, что в нашем городе свершается и рушится изо дня в день. Впрочем, я пригласил вас к себе, в это скромное жилье пенсионера, вовсе не для расспросов. Я хотел сам кое-что рассказать вам; поделиться сведениями и мыслями о наших городах и их судьбах. Эти мысли и факты — итог всего, что я прочитал, изучил и обдумал почти за полвека; это может пригодиться для ваших романов…

— Ох! Мои романы! — отмахнулся Тудор Стоенеску-Стоян. — Не будем о них говорить.

Иордэкел Пэун покачал головой.

— Напротив, давайте поговорим. К чему эта скромность? Какой в ней прок?.. Признаю, вы взвалили на себя тяжкое бремя, весьма тяжкое. Однако какая благородная миссия для писателя и всей нашей литературы!.. Вам предстоит заполнить огромную лакуну; достойный сожалению пробел, вряд ли простительный для литературы!.. Простите мне назидательный тон. Видите ли, в молодости мне довелось поработать учителем. Я преподавал в здешнем лицее историю и географию. Отсюда и этот наставительный, назидательный тон. Так сказать, профессиональная болезнь… Когда у меня пропал слух и я уже не мог преподавать, пришлось уйти на пенсию. Но учительские привычки остались. Раз в год мне случается выступать с публичными лекциями. Сограждане это терпят и, по деликатности, многое мне прощают. Не знаю, как долго вы будете в состоянии выносить мои разглагольствования?

— Ну что вы такое говорите, господин Иордэкел?! Для чего же я пришел? Почему поспешил принять ваше приглашение, которое…

Старик ткнул сигарету в пепельницу. Потянулся на жестком стуле, распрямляя и без того прямую костлявую спину, и продолжал:

— Хорошо. Допустим. Но вы уж сами отбирайте из моего рассказа то, что вам покажется дельным и полезным, что не сочтете преувеличением или фантазией маньяка… Я упомянул о достойном сожаления и вряд ли простительном пробеле в нашей литературе. Чего же именно ей недостает? Подлинных городов, представленных в истинном свете. Мы только и делаем, что противопоставляем город селу. Получается, будто все доброе и достойное идет от села и крестьян. А все дурное и скверное, достойное осуждения и хулы, — от городов и горожан. Как, например, у Николае Филимона в романе «Старые и новые мироеды», — если начинать ab ovo[33]. Или в «Потерянном письме» Караджале. В «Паразитах» у Делавранчи. В романах из провинциальной жизни Михаила Садовяну: «Увядший цветок», «Записки Некулая Мани», «Мертвая вода», «По Серету мельница плыла». Или в книгах Теофила Стериу. И во многих, многих других произведениях. Доля истины в этом есть! Но, без сомнения, только доля… А отчего это? Где причина? Как это объяснить?.. До сих пор ни литературная критика, ни история литературы не ответили на этот вопрос. Думаю, что и вы не сможете на него ответить.

Тудор Стоенеску-Стоян заерзал в мягком кресле и развел руками.

— А что же на это ответишь. Что я тут мог бы сказать?

— Значит, отвечать придется мне! — улыбнулся хозяин, оглядывая полку с часословами. — То есть отвечать будут книги, по большей части воспоминания и путевые записки иноземных путешественников. Однако запаситесь терпением и мужеством, ведь в своей длинной лекции, без начала, без конца, я буду излагать все подряд, что придет в мою стариковскую голову, — а вы уж сами отделяйте зерно от плевел. Надеюсь, хотя бы выводы окажутся небесполезными для ваших исторических романов, автор ведь обязан считаться с фактами подлинной истории. Признаюсь, еще два-три года назад эта подлинная история была для меня тайной за семью печатями, словно ларец с грамотами госпожи Кристины Мадольской. Вот вы уже недоверчиво улыбаетесь, а напрасно. Я действительно был не только глух, — я был и слеп. Переводил тексты, писанные черным по белому, совершенно не понимая их смысла. Пока в один прекрасный день мой друг Григоре не дал мне прочесть исследование одного ученого — много моложе меня, с иными взглядами и не такими склеротическими мозгами, как у меня. Он вставил в мои старые очки новые стекла. Что это был за день, что за ночь! Каково это — вдруг обнаружить, что все, во что верил и что казалось тебе само собой разумеющимся, было ошибочно, лишено смысла. Эта благословенная катастрофа произошла со мной на старости лет. А до тех пор я обманывался сам и обманывал других.

— Не могу этому поверить! — от души возмутился Тудор Стоенеску-Стоян. — Не могу, господин Иордэкел, хоть убейте.

— Тем не менее это так… — грустно улыбнулся старик. — Благодаря книге, полученной от моего друга Григоре, у меня раскрылись глаза и посветлело в голове. И теперь, говоря с вами, я опираюсь на опыт и суждения, отличные от тех, с которыми жил и в которые верил… Одним словом, есть факт, который теперь не вызывает у меня сомнений! Иноземные путешественники, начиная с отдаленных эпох и кончая совсем недавним прошлым, все до единого без устали твердят о богатстве и живописности сельского быта, которые поражают иноземцев на каждом шагу, стоит только вступить в пределы двух дунайских княжеств. Разнообразие пейзажей, разнообразие крестьянских нарядов, жизнь в духе идиллий Феокрита, Виргилия и Лукреция. Факты, о которых столько говорено-переговорено… Но вот что странно! Те же самые путешественники, которые только что столь охотно расточали свои похвалы, стоит им перейти к описанию городов и замков бывших дунайских княжеств, вдруг, словно сговорившись, разом теряют дар речи. А если случайно и упомянут о них, то в выражениях куда более сдержанных, сухих и осторожных, словно испытывая неловкость. И это, заметьте, в лучшем случае, когда, удивляясь и осуждая, не хотят напрямик высказать свое сожаление или — более того — возмущение столь явным неблагополучием в муниципальном управлении, в вопросах санитарии, стиля, архитектурной цельности, уважения к старинным сооружениям там, где они хоть как-то сохранились; отсутствием даже намека на гражданское самосознание и городскую культуру. Самые великодушные из иноземцев отделываются крайне банальными и всегда обтекаемыми суждениями. Или снова и снова ищут утешения или смягчающих обстоятельств, толкуя о живописности! Далась им эта живописность! Разумеется, это обман зрения, когда смотрят с почтительного расстояния, и чем больше расстояние, тем легче обмануться. Восторгаются садами, деревьями, зеленью, растительным миром… Но все это — хрупкий, зыбкий мир, рассеивающийся тотчас, стоит лишь неосторожному путешественнику, подойдя поближе, увязнуть в грязи на узкой улочке или заплутать в зарослях бурьяна на пустыре! Стоит ему вплотную столкнуться с неприглядностью этих краев, издали столь живописных и очаровательных, в которых — себе на горе — влачат жалкую жизнь аборигены, задыхаясь в тучах пыли или утопая в гнилых болотах, где квакают лягушки и роятся то тучи мух, то полчища комаров, смотря по времени года. И тотчас у путешественника меняются оценки и сам тон. Беспощадное осуждение! Совершенно оправданное разочарование!.. У себя на полках я нашел несколько таких описаний нашего Кэлимана, которые звучат вполне — даже слишком — злободневно и для нашего времени, совпавшего с владычеством господина префекта Эмила Савы и господина примаря Атанасие Благу… Независимо от подданства и национальности путешественников, — будь то французы, итальянцы, русские, саксонцы, англичане, голландцы, шведы, — от рода занятий, — проповедники-францисканцы или иезуиты, заблудившиеся рыцари последних крестовых походов, московские паломники, духовные лица из Малой Азии, члены политических и дипломатических миссий, торговцы, эмиссары и лазутчики из соперничающих портов Средиземного и Адриатического морей, венецианцы, генуэзцы, падуанцы, пизанцы или рагузинцы, авантюристы или исследователи, скитавшиеся по свету из бескорыстной любознательности и стремления узнать мир своего времени, — почти все они, на протяжении пяти веков, не скрывали своего недоумения, замешательства, разочарования и огорчения, главным образом по поводу таких вот несоответствий и контрастов, встречавшихся на каждом шагу. И почти всегда сопровождали свои свидетельства грустными размышлениями о том, как тяжко сказываются на состоянии края разорительные войны, опустошительные нашествия, захваты, политическая неустойчивость и экономическое истощение податного люда, физическая, социальная, а значит, и нравственная нищета народа, все более жестоко эксплуатируемого и угнетаемого внутренними и внешними поработителями. Эти два небольшие княжества, какими бы цветущими оазисами они ни казались, гибнут от внутренних противоречий, а их надежды на будущее убиты в зародыше…

— Но ведь это же истинная правда! — прервал его Тудор Стоенеску-Стоян, не сознавая, что проговорился.

— Без всякого сомнения! Все — истинная правда… Правда. Еще года два или три назад от этой правды мое самолюбие румына страдало невыносимо. Но теперь я прозрел достаточно, чтобы все видеть, понимать и не чувствовать себя оскорбленным. Дело в том, что у этой правды есть еще одна сторона: надо отличать причины от следствий. Причины эти чрезвычайно удалены от нас и во времени, и в пространстве. Они лежат в историческом прошлом страны и в особенностях ее географического расположения, насколько я, как бывший преподаватель истории и географии, могу судить, рассматривая их с новой точки зрения… К этому, мой юный друг, я и хочу вас подвести.

Старый пенсионер улыбался, радуясь свободному течению мыслей, которые давно не давали ему покоя и которыми он, должно быть, не слишком привык делиться с другими. Он поднялся со своего жесткого стула, хрустнув суставами затекших ног. Подошел к шкафчику, вделанному в полки, открыл дверцу и вынул оттуда овальный подносик из латуни с графином и двумя стаканами. Поставив поднос на стол, сказал:

— Позвольте попотчевать вас эликсиром, который изготовила моя старушка. Это — вишневая наливка примерно двенадцатилетней выдержки. Я не поклонник крепких напитков. Но теперь, думаю, это не помешает… Она вас чуточку подкрепит, и вам легче будет переносить докуку моей пространной лекции.

— Великолепный эликсир! — Тудор Стоенеску-Стоян, отпив треть стаканчика, с видом тонкого знатока прищелкнул языком. — Просто великолепный! И лекция замечательная!..

Иордэкел Пэун едва ли обратил внимание на эти дифирамбы. Он был слишком поглощен мыслями, осенившими его.

Снова усевшись на свой жесткий стул, он скрутил вторую сигарету и тотчас продолжил, — говоря скорее для самого себя, чем для слушателя:

— Итак, путешественники приходили и уходили. Наблюдали и в своих записях отмечали страдания, нелепости и вопиющие контрасты. Иногда размышляли над ними, пытаясь уяснить себе их причины. И если не могли найти правдоподобного объяснения, как много лет не находил его и я, то, во всяком случае, сплошь да рядом чувствовали и предчувствовали историческую и социальную трагедию порабощения местного населения; хотя и сами они порой участвовали в нем, но все-таки, пусть от случая к случаю, проявляли сочувствие к парадоксальной и жестокой судьбе этих обездоленных, которые, прикованные к своей земле, печальными глазами глядели им вслед, провожая в широкий мир, отделенный пространством и временем… Поверьте, я не горю желанием присвоить себе красивый образ из области литературы. Говоря «отделенный пространством и временем», я хочу подчеркнуть, что для населения, жившего здесь, между Дунаем и Карпатами, «на дороге зол», как, вздыхая, писали наши старые молдовские летописцы, само время, казалось, остановилось, словно минутная стрелка испорченных башенных часов, обрекая их на безнадежное прозябание. Потом те из путешественников, кому пришлось проезжать этими ограбленными и заброшенными землями, возвращались в свое отечество и не раз и не два излагали на бумаге свои впечатления и размышления. Они их пересматривали, снабжали примечаниями, классифицировали. Некоторые из них были напечатаны уже тогда. Другие много позже были извлечены из семейных архивов… Значение их для нас исключительно велико, только мы не умеем оценить их в истинном свете. Это не официальные документы, защищающие интересы, принципы, дипломатический престиж государства, правящего слоя, касты, что характерно для официальных документов, к которым обычно прибегают историки. Это документы другого рода, живые свидетельства, в которых надо уметь читать между строк, — именно так мне и следует перечесть книги, собранные за целую жизнь на этих полках… Историю делают не императоры, князья, военачальники, государственные советники и послы. Историю творит и всегда творил народ, великий и безымянный. А не правители! История принадлежала и принадлежит народу, а не правителям! И вот сам по себе, умом и опытом молдованина, я пришел к мысли, что лишь из сопоставления этих двух противоположных, противоречащих друг другу источников информации историческая правда становится сразу логичной и ясной. По-иному сцепляются причины и следствия. Вы получаете в руки путеводную нить, которую мне не дано было найти… Фактически речь идет о типичной ситуации для наших городов, входивших в состав обоих дунайских княжеств, городов, которые на протяжении многих веков смущали, поражали, приводили в справедливое негодование иноземных путешественников уже упоминавшейся убогостью городского управления и анархией градостроительства; не говоря уже обо всех прочих последствиях иного характера, которые — будем справедливы — нашли отражение и в нашей литературе: я имею в виду возмутительные общественные нравы, поверхностное обезьянничанье, латание бесконечных прорех, упадок, хозяйничанье политических сатрапов, господство рутины, предрассудков и порядков, не имеющих разумного оправдания. Гнилое стоячее болото, миазмы… Все то, что вы наблюдаете здесь и что в скором времени постепенно начнет затягивать и вас. Это неизбежно. Рок… Не качайте головой. Повторяю: это рок!

Вечерело. Сгущались сумерки.

Щелкнув выключателем, старичок пенсионер зажег настольную лампу. Это была старинная фарфоровая лампа с матовым шаром, когда-то керосиновая, но потом переделанная на электрическую…

— Не смейтесь, — сказал он. — Это не от скупости и не от противления прогрессу. В свое время я купил новую лампу, металлическую. Но мне очень недоставало моей прежней, которая тридцать лет служила мне в моих ночных бдениях. Я не мог читать, не мог вести свои записи. С новой лампой было неуютно. Она была для меня чужой!.. И тогда я позвал мастера, чтобы приспособить к веку электричества мою старую, — так поступили Ринальти со своей люстрой, купленной в год основания фирмы, то есть полвека назад… Что вы хотите? Рутина, латание прорех, половинчатые уступки новизне… Я ведь и сам — старый черепок этого города, вылепленный по его образу и подобию…

Он улыбнулся.

Тудор Стоенеску-Стоян счел своим долгом подыграть старику, впрочем, безо всякого притворства, ибо говорил чистую правду:

— Главное — у вашей лампы очень приятный свет! Она прекрасно гармонирует с обстановкой комнаты, с этими полками книг и старинными гравюрами в рамках. Я вас очень хорошо понимаю.

Иордэкел Пэун снова наполнил его стаканчик вишневкой, плеснул несколько капель себе и продолжал:

— Допустим! Допустим — и вернемся к моей лекции, которой вам не избежать… Вот, стало быть, к каким выводам пришли путешественники, что подтверждают, в частности, книги числом около двухсот, стоящие на этих полках. Хм! Варварство? Отсталость? Реакционный дух? Неспособность приспособиться к ритму времени? Равнодушие? Пассивное, безропотное приятие горожанами факта собственной заброшенности и нищеты?.. Нет! Решительно нет! Причины гораздо глубже, и природа их иная — внутренняя, органическая. А то, что выглядит как причины, — на самом деле лишь следствия! Таким образом, только раскопав широко разветвленные и уходящие в глубокое прошлое корни нашей действительности, вы сможете уяснить для себя, для ваших романов, историческое, социальное, политическое и экономическое происхождение нынешнего устройства — непоследовательного, несправедливого, неестественного, неразумного, которое не удалось понять иноземным путешественникам далекого прошлого, проезжавшим по нашим городам второпях, и в котором не разобрались по-настоящему и современные наши писатели, ваши собратья по перу… Видите ли, города не возникали и не возникают по чьему-либо произволу! Они рождаются, живут, процветают, клонятся к упадку и умирают по законам жизни, которые поддаются столь же строгому анализу, как и те, что управляют организмами, изучаемыми биологией. Оборонительные крепости в стратегически важных точках, города на торговых путях, торговые и промышленные центры, центры административные и политические… Древний рапсод Гомер воспел в своей бессмертной «Илиаде» троянскую войну, падение Трои, древнего Илиона и древнего Пергама пеласгов. Извините, что начинаю издалека. Это необходимо, чтобы не говорить пустых слов, — как я впустую размышлял много-много лет… Вполне возможно, что существовали когда-то и прекрасная Елена, и Приам, и Агамемнон, приукрашенные легендами; Гомер присоединил к ним целый сонм других героев, совсем уж легендарных и мифических. Ахилл и Патрокл, Гектор, Улисс и Андромаха… Не исключено, однако, что и они когда-то жили на самом деле. Но что уже не подлежит сомнению, поскольку подтверждено археологическими раскопками и опубликовано в исторических трудах, — так это существование легендарной Трои. И она была не одна. Было пять или шесть городов, то погибавших, то восстававших из развалин, и когда их один за другим поглотила земля, они составили слой в шестнадцать метров глубиной. Среди этих городов легендарная Троя, Троя Гомера, была в хронологическом порядке самой последней, — и ее крепостные стены оказались весьма похожи на описание Гомера. Итак, сейчас это неоспоримый факт! Не вызывающий сомнений… Откуда, однако, у города такая жизнеспособность? Откуда это упорное стремление жить, постоянно возрождаясь из руин? И почему вдруг полная капитуляция, окончательное примирение со смертью? Очень просто! Те же археологи, проводившие раскопки, и историки, исследовавшие тексты и документы, разгадали эту загадку, которая тоже оказалась совсем несложной. Вы ведь следили за дискуссиями специалистов в последнее время?

Мнимый автор цикла исторических романов в замешательстве признался:

— Что-то припоминаю. Но очень смутно… Сами посудите! Адвокатура, процессы, следствия, защитительные речи…

— Понимаю.

— К тому же столица с ее суетой, — как отвлекает она от настоящих, углубленных занятий…

— Понимаю! Понимаю! Не надо объяснять… — простодушно извинил его знаток исторических документов. — Итак, подведу итог. Пергам, Троя, Илион — город-крепость, то и дело разрушаемый во время осад и неизменно поднимавшийся из руин под новым названием или под своим прежним именем, фактически на всем протяжении бронзового века служил важным транспортным узлом на пути к отдаленным областям, богатым оловянными рудами. Ведь без олова из меди не получить бронзы; а медь, хоть и чаще встречается и легче поддается обработке, менее прочна, чем бронза. Так вот: все эти войны и осады Трои, все эти разрушения и многократные возрождения из руин — пять-шесть раз, а может, и больше! — на самом деле лишь эпизоды оловянной эпопеи. И значит, «Илиаду», если отвлечься от красивой легенды, от ореола, созданного гением Гомера, с тем же, если не с большим, правом можно было бы назвать «Оловиадой»… Вот каким образом знание истории оказывается ключом к разгадке, который сам я не сумел найти! Эпические песни Гомера были надгробной плитой, положенной на могилу Трои. В том, что Троя, со всеми ее героями, никогда уже не смогла подняться из руин и осталась жить только в песнях гениального рапсода, — нет никакого чуда. Объяснение этому крайне простое! Эпоха бронзы, а стало быть, погони за оловом кончилась. Троянская крепость утратила свое значение. Ее существование потеряло смысл. И она неминуемо должна была исчезнуть, засыпанная песками и поросшая дикими травами — подобно множеству других перевалочных крепостей, пришедших в запустение, после того как старые торговые пути были заброшены и возникли новые. Когда-то в оазисе между Дамаском и рекой Евфрат процветала легендарная Пальмира; эту крепость столько раз сравнивали с землей, — и уже на следующий день она вновь поднималась из песков, расцветая еще пышнее, и это потому, что служила главным перевалочным пунктом на великом караванном пути с Востока на Запад! Однако разве и Пальмиру — столь часто упоминаемую в истории античности и средневековья — не постигла та же судьба после вторжения в Малую Азию турок? Разве не стоит на ее месте бедная деревенька, заброшенная среди пустынных песков!

Старый пенсионер замолчал и принялся сворачивать себе сигарету. С тревожным сомнением поглядел на гостя:

— Пожалуй, я несколько увлекся. Слишком много пояснений! Вам, боюсь, уже невмоготу от этой лекции по истории с географией. Ничего себе размахнулся, прямо от Адама и Гомера!

Тудор Стоенеску-Стоян пошевелился в мягком кресле, протестуя без тени притворства:

— Как вы можете так говорить, господин Иордэкел? Разве вы не видите, с каким вниманием я вас слушаю? Вы просто кладезь…

— Трудно поверить. Если вы имеете счастье дружить с такими великими людьми, как Теофил Стериу, Юрашку, Стаматян, неужто вам не в тягость выслушивать разглагольствования помешанного глухого старикашки из Кэлимана? Или вы думаете, что помешанный глухой старикашка не знает своего места? Смеет равнять себя с этими умами?

— В таком случае я тоже могу обидеться, господин Иордэкел. Вы меня оскорбляете.

— Хорошо. Не будем ссориться. Еще стаканчик, а?

— Если вам угодно…

Уступая настояниям, Тудор Стоенеску-Стоян протянул свой стакан. Старый пенсионер наполнил его содержимым хрустального графина, не оставив себе на этот раз ни капли. Затем отошел к полкам, выбрал несколько томов, полистал их, заложил некоторые страницы узкими полосками бумаги и положил на стол, чтобы были под рукой, когда потребуются подтверждения и документы.

Затем продолжил:

— Я прибегнул к этим аналогиям, широко известным и многократно обсуждавшимся и историками, и археологами, и экономистами, поскольку с соответствующей поправкой пример обеих крепостей, Трои и Пальмиры, более выпукло и на материале, более привычном для исследователей, раскрывает и судьбы румынских городов на территории этих бывших дунайских княжеств. Ведь нашим городам при закладке пророчили большое будущее, но в силу разных исторических, географических и экономических причин они остались всего лишь селами. Правда, несколько более обширными и сонными, нежели села уездного подчинения, но все-таки селами, и сколько бы ни прошло веков, существуя среди народа, обреченного на скотоводство и землепашество, они неизбежно оставались селами — с жалкими задатками городской жизни, которые тотчас подавлялись исторической, экономической и социальной действительностью. Как это возможно? — спросите вы. — Отчего это? Долгие годы, нащупывая в потемках дорогу, я тоже задавал этот вопрос. И вот совсем недавно увидел перед собой свет. Все объясняется теми же историческими причинами. Судьба наших городов — неизбежное следствие неодолимых внутренних и внешних обстоятельств, своеобразного исторического фатума, — как ни подозрителен этот термин, слишком часто используемый в качестве пустого и никчемного довода в оправдание пассивности, отсутствия предвидения, неспособности устроить настоящее и подготовить будущее. Однако чем, кроме как историческим фатумом, злой и коварной игрой исторических судеб, можно назвать вторжение в Европу турок и падение Константинополя? Как еще назовешь этот шквал катастрофических событий, что обрушился на наши несчастные княжества, расположенные между Дунаем и Карпатами, и подорвал их жизненные силы?.. Эти придунайские земли, Валахия и Молдова, едва оправившись от мрачного хаоса средневековья и зажив нормальной, устойчивой жизнью благоустроенных государств, без промедления приспособились к новым условиям существования и воспользовались ими, можно сказать, с весьма ясным и просто поразительным чутьем действительности… Первые документы первых господарей убедительно свидетельствуют об этом: торговые договоры — вот что такое эти первые документы, они определяли транзитные права, привилегии и торговые связи с ближайшими центрами обмена того времени, лежавшими на великих европейско-азиатских путях, проходивших через Валахию и Молдову. Были дороги, были города с осмысленным предназначением и образом жизни. Города существовали еще прежде так называемых устроителей!.. Не господари, не основатели создали города и страну. Это города и дороги создали господарей и оба княжества. Вы недоверчиво качаете головой?

Тудор Стоенеску-Стоян и впрямь недоверчиво качал головой.

Слишком невероятными казались ему утверждения этого пенсионера, возможно — он просто неизлечимый маньяк! Совсем другое запомнил он из школьных учебников истории; учась кое-как, он не слишком задумывался над фактами, все принимая на веру.

Однако из вежливости он стал отнекиваться:

— Я не качаю головой, господин Иордэкел. Но это настолько поразительно…

— Поразительно и не укладывается у вас в голове. И тем не менее такова истина. А подтверждения здесь, в этих книгах… Вот они, перед глазами, — но сам я их не увидел, не смог разгадать их смысла.

Он раскрыл одну книгу. Раскрыл другую:

— Вот эти доказательства, написанные черным по белому. Многие из этих городов хронологически возникли прежде, чем были основаны оба княжества. Существовали до возникновения нашей государственности. В Кымпулунге, первой стольной крепости валашских господарей, и до наших дней сохранилась каменная плита с датой тысяча трехсотый год; она лежит на могиле некоего Лаврентия, comes de Lungo-Campo. А в Байе, первой столице молдавских господарей, общинный совет владел печатью с латинской надписью и с указанием того же тысяча трехсотого года, причем ее оттиски стоят на всевозможных актах, находящихся как в публичных, так и в частных архивах. Эта датировка городских общин, возглавлявшихся comes и общинным советом с четкими функциями, печатями, административной властью и правовыми полномочиями, предшествует времени первых государственных актов, и на этом основании — повторяю — можно утверждать, что не государство создало города, а, напротив, города создали оба наших румынских государства на восточных и южных склонах Карпат. В этом духе высказываются уже некоторые из наиболее молодых и непредубежденных историков, вроде того, о котором я упоминал и чью книгу мне подарил мой друг Григоре. Увы, это восстановление исторической правды слегка запоздало. Запоздало потому, что легенда об основателях успела укорениться в общественном сознании и, как правило, мешает видеть логическую последовательность фактов; свидетельство тому — то ослепление, в каком я пребывал всю жизнь.

— Любопытно! — воскликнул мнимый автор мнимого цикла исторических романов. — Для меня это что-то совершенно новое…

Теперь покачал головой Иордэкел Пэун.

— Новое? Так казалось и мне самому… Напротив, нечто очень древнее, шестивековой давности, а то и больше. Оно-то и объясняет судьбу наших городов, обреченных на упадок, постигший их после столь блистательного начала. Я не преувеличиваю. Еще немного терпения… Через Молдову проходил торговый путь из Польши к Черному морю и далее, на азиатский восток. По нему западноевропейские товары из фламандских и ганзейских городов шли к рынкам Азии, которые контролировались генуэзскими, венецианскими или рагузинскими купцами. Через Молдову же обратным путем следовали товары из Азии: шелк, драгоценные камни, пряности, за которыми погнался, почуяв след, знаменитый Марко Поло, венецианский купец и путешественник, прозванный Миллионе. Через Валахию, по отрогам Карпат проходил путь из Брашова, Сибиу и дальних германских и голландских городов к Дунаю, к Рагузе и к южной оконечности Балканского полуострова. И города, возникшие вдоль этого пути на молдо-валашских землях как перевалочные пункты сухопутных перевозок и порты на Дунае, заимствовали вольное устройство ганзейских городов, обеспечив себе собственные доходы и подготовившись к истинно урбанистической жизни. В их существовании был смысл… Товары из германских государств, Фландрии, даже далекой Англии, янтарь из прибалтийских краев, зерно из украинских степей и трансильванской низменности, направлявшиеся в Венецию или Женеву, приносили этим городам не только денежный доход в виде пошлин за провоз через наши два княжества. Вместе с ними поступал также новый импульс деятельной энергии, заражая местное население духом предприимчивости. Каждый молдо-валашский город управлялся двенадцатью «пыргарями» — то есть Bürger’ами[34] средневековых и ганзейских городов — во главе с примарем, который в Валахии звался «судьей», а в Молдове «шолтузом». Это было то самое устройство, продиктованное экономической необходимостью и коллективной общностью интересов, которое в средние века распространилось «от Лондона до Новгорода и от Флоренции до Ясс», как сказано в остром и основательном рассуждении этого нашего молодого историка, о котором идет речь… Наконец-то заложены были предпосылки будущего!.. Ничто не смогло бы остановить естественного развития наших придунайских городов, следовавших примеру других городов Европы. А с другой стороны, при таком расцвете городов ничто не помешало бы и естественному развитию самих дунайских княжеств по торгово-промышленному пути, параллельно с развитием земледелия и животноводства. Другая хозяйственная структура — другая политическая система! Начало сулило большие надежды. Некоторые города, даже не из самых крупных, обеспечили себе столь обильные доходы, что, например, Ботошань, расположенный на пути к генуэзской колонии Каффе в Крымском ханстве, из своих прибылей был в состоянии целиком покрывать расходы супруги господаря по содержанию ее усадьбы, носившей до недавнего времени название «Княгинина града». Благодаря этому регулярному обмену между Западом и Востоком, благодаря постоянному контакту с двумя культурами и цивилизациями противоположных концов Земли в городах поддерживался дух предприимчивости, умственной активности и такой живой интерес к явлениям и событиям широкого мира, что одновременно с ростом городов менялось и сознание остального населения — бояр с их феодальными привилегиями, сидевших по своим усадьбам, среднего слоя рэзэшей и крестьян. Об этом, во всяком случае, свидетельствуют документы времен правления Александра Доброго и Мирчи Старого. Это был наиболее плодотворный и продуктивный период в истории дунайских княжеств до Штефана Великого. Наблюдался стремительный рост и быстрое приспособление к тому ритму, который преобразовал Европу, совершался переход от феодализма к социально-экономическому, политическому и торгово-промышленному обновлению, осуществлявшемуся городами и буржуазией эпохи подъема и эмансипации, прежде чем началось загнивание… Перспективы открывались бесконечные. Пробудились к жизни новые силы — свежие, жадные, предприимчивые. Мы торопились идти в ногу со временем — и поспевали. А что потом?..

Захваченный потоком мыслей знаток исторических грамот вскочил со стула, возможно, сам того не заметив, и, шагая по комнате, продолжал с едва сдерживаемым волнением:

— А потом? Потом судьба, исторические и географические обстоятельства распорядились по-своему. Все это стремительное движение было внезапно и грубо пресечено. В падении Константинополя, захваченного Магометом Вторым двадцать девятого мая тысяча четыреста пятьдесят третьего года, и проявился этот злой рок. Я нисколько не преувеличиваю. Подумать только! То, что для историков и для Западной Европы означало конец средневековья и зарю Возрождения, — для двух едва зародившихся румынских княжеств, равно как и для других народов и государств Восточной Европы: Польши, Венгрии, Австрии, не говоря уж о народах и государствах Балкан, явилось ударом, отбросившим их назад, столкнувшим на дно, во тьму средневековья, к порядкам и установлениям феодализма. Да еще усугубленного отягощающим обстоятельством не менее фатального свойства. Самоуправление, которое так или иначе, но способствует свободе развития, было уничтожено… Судьба городов была решена! Они утратили первоначальный смысл своего существования. А вместе с ними решилась и судьба дунайских княжеств. Их будущее им уже не принадлежало. Оно зависело теперь от произвола султанов, воцарившихся в столице Византии, раскинувших во все края свои щупальца и присоски. Некоторые господари, в ком жило патриотическое чувство, вместе с народом еще пытались продержаться, и им это на время удалось. Это была их Столетняя война… Штефан Великий, Влад Цепеш и многие другие сражались с отчаянием обреченных. К несчастью, сопротивление было возможно лишь до тех пор, пока хватало денежных средств, поступавших от когда-то богатых, но все более скудеющих городов. И чем ближе к концу, тем усилия сопротивляющихся были все более нерешительными, беспомощными и безнадежными. Нельзя до бесконечности выигрывать сражения с армией из одних землепашцев, как бы ни были они стойки и отважны, если приходится отрывать их то от косьбы, то от прополки или жатвы и вести в бой вооруженных косами, мотыгами и вилами! Последние судороги сопротивления сослужили пользу скорее Западу, чем нашим маленьким княжествам и ближайшим соседям. Они приостановили нашествие. Дали западным государствам возможность объединиться и укрепиться, продавая и передавая нас захватчикам. А они нас предавали! Нас предали папа и Венеция во времена Штефана Великого, бросив на произвол судьбы. Предавали короли Франции, вступая в политические соглашения с Исламом… А наш народ остался на «месте происшествия», на «дороге зол». Он не только утратил и право, и возможность идти в ногу с веком. Он был отброшен вспять, вернулся к феодализму, к закабалению крестьян-земледельцев, к восстановлению привилегий землевладельцев, к преобладанию сельского уклада жизни, к вырождению городов. Турки требовали с нас податей зерном, скотом, конями, овцами, а отнюдь не ремесленными изделиями. Вы все еще не видите, как шел процесс упадка?

Захваченный врасплох, Тудор Стоенеску-Стоян забормотал что-то невнятное и бессмысленное, словно вновь был школьником, пришедшим в класс, не выучив урока.

— Ну, да… Конечно… Само собой…

Бывший преподаватель, застыв на место, поглядел на него испытующе. На миг ему показалось, что он попусту теряет время.

Однако мысли, волновавшие его последнее время, держали его в плену. Он спешил выговориться:

— Я подхожу к концу. Выводы вы сделаете сами… Итак, Черное море сделалось внутренним бассейном Оттоманской империи и ее союзника Крымского ханства. Открытый путь превратился в западню! Древний Понт Евксинский, на берегах которого еще во времена могущественного гето-дакского царя Буребисты неустрашимые мореплаватели древней Эллады воздвигали цветущие города и порты для торговли с местным населением, перестал быть отдушиной для народов, задыхавшихся в границах своих географических территорий. Все выходы были перекрыты. А тем самым — и входы, через которые могли бы проникнуть свежие веяния Возрождения. Над нами нависла гнетущая, давящая тишина, словно после опустошительного стихийного бедствия. Развалины, пепел, могильные плиты… Наши города утратили экономический и политический смысл своего существования. В то время как западные страны, открыв Америку и пути в Вест-Индию, вступили в эпоху возвышения и расцвета, наши города по-прежнему прозябали во мраке изоляции, под протекторатом бдительных сюзеренов из Константинополя, которые меняли господарей Валахии и Молдовы чаще, чем шаровары, а то и просто посылали палача отсечь им головы и, набив соломой, привезти на блюде в Стамбул. Выродившиеся, отуреченные города, города-базары, поставленные временно, на скорую руку. Города — сезонные ярмарки. И вот в эти так называемые города и уездные столицы из своих сельских поместий переселялись земельные собственники, бояре, полностью вернувшие себе свои феодальные привилегии, и устраивали здесь свое жилье на деревенский манер: земельные угодья с пристройками вокруг господского дома, с садом, конюшней, стогами сена, хижинами для работников-цыган, курятником, свинарником, сараюшками. И с лужей для гусей и уток. Не правда ли, живописно! Строгость форм? Архитектурная гармония? Соблюдение правил гигиены? Пыргари, шолтузы, судьи, воля и авторитет избираемого общинного совета? Какое там! Кто посмел бы навязать свою волю боярину с замашками византийско-турецко-фанариотского игемона?.. Вот чем стали эти города, устроенные по образу и подобию господствующего класса. Без собственного лица, гражданского самосознания и самоуважения, которое приходит с достатком, добытым ценою труда. Засилье паразитов, живущих доходами от поместий, или синекурами, куда их одним движением бровей пристроил влиятельный покровитель. Политиканство, кумовство… В нашем Кэлимане — многие ли живут своим трудом и приносят городу пользу? Единицы!.. А незаурядные люди в нем гибнут, опускаются и хиреют! Например, Григоре Панцыру. Ваш друг Санду Бугуш. Бывший мой ученик Октав Диамандеску. Пику Хартулар, тоже мой ученик, который на школьной скамье подавал надежды стать великим художником, вроде Ту… Ло…

— Вроде Тулуз-Лотрека, господин Иордэкел? — спросил Тудор Стоенеску-Стоян.

— Именно. Вы знаете этого художника?

Имя художника-калеки с горбом, как у Пику Хартулара, Тудор Стоенеску-Стоян знал по чистой случайности. Еще в Бухаресте, ожидая как-то трамвая, он увидел в витрине книжного магазина раскрытый альбом. И цветные репродукции запечатлелись в его памяти вместе с именем художника, хотя он и не смог бы объяснить почему.

Однако мелкий бес, овладевший им с того момента, как он сошел с поезда в Кэлимане, коварно шепнул ему на ухо другую, менее банальную версию.

И он ответил:

— Как же не знать? Сколько раз я спорил о нем с Юрашку! Тот восхищается им. А я от него не в восторге…

Произнося эти слова, он чувствовал, как краснеет. Жаркая волна прихлынула к щекам, и он ужаснулся пропасти между щепетильным бескорыстием старого пенсионера, поверявшего ему свои тщательно отобранные, продуманные, взвешенные, выверенные суждения, и собственными бессовестными измышлениями. Неужели ложь уже проникла ему в кровь? Неужели он никогда не сможет удержаться от лжи? Навеки останется самозванцем?

Терзаясь нечистой совестью, пытаясь скрыть смущение и не запутаться в тенетах новых измышлений, Тудор Стоенеску-Стоян поднес к губам пустую пиалу с остывшей кофейной гущей на дне. Но старик ничего не заметил. И простодушно сказал:

— Я, пожалуй, согласен с вами. Мой бывший ученик Пику Хартулар как-то показывал мне что-то вроде монографии об этом художнике и объявил со свойственной ему заносчивостью: «Вот, господин Иордэкел, на что способен горбун, если ему повезло родиться в другом мире! Что скажете?» Я полистал книгу и отдал ему обратно. Что тут скажешь?.. Танцовщицы, певицы, парижские кабаре с их неверным искусственным светом и беспутными посетителями. Пусть он пишет свои картины и считается великим художником! Но я этого не понимаю. Я предпочитаю Леонардо да Винчи, Тициана, Рафаэля, иконопись; а из наших, пожалуй, Теодора Амана и Григореску… Так что пусть Юрашку меня извинит, но я присоединяюсь к вашему мнению. Важно, что этот художник нашел себя и свое место в мире, который его окружает. Тогда как у нас Пику Хартулар погубил свой талант, а быть может, и призвание, озлобился, как многие, многие другие, горбатые или не горбатые — все равно. Стоит ли перечислять?..

Он снова опустился на жесткий с прямой спинкой стул и протер очки белоснежным платком голландского батиста. Помолчал; перевел взгляд со стопки книг на гостя, утонувшего в мягком просторном кресле. Ждал, что же тот скажет.

Удивившись смущенному, смиренному и жалкому виду своего гостя, он вновь почувствовал виноватым себя. Грустно улыбнувшись, извинился:

— Вот какие муки приходится терпеть, попавши в лапы старому чудаку, укрывшемуся в скорлупе своей глухоты! Он вцепляется в свою жертву и опрокидывает ей на голову все, о чем молчал целый год. Получается длиннющая и скучнейшая лекция! Простите меня! Два часа мучений…

— Надо ли повторять, господин Иордэкел? — воспротивился Тудор Стоенеску-Стоян. — Вы говорите, два часа мучений?.. Да за эти два часа я прозрел, увидел то, чего не научился видеть за все годы сидения на школьной скамье.

— Душевно рад, если бы это было так. Если бы я и впрямь мог помочь вам в ваших литературных трудах…

— Очень, очень помогли, уверяю вас! — искренне заверял мнимый автор мнимого цикла романов. — За два часа вы раскрыли мне глаза! Какая потрясающая тема! Трагедия городов!

— Да, трагедия шестивекового умирания городов. Они умирают вот уже шесть веков, так и не начав жить!

На старика снова снизошло вдохновение. От волнения он не мог усидеть на месте. Вскочив на ноги, принялся перебирать лежавшую перед ним стопку книг.

— Здесь основные источники, без которых не обойтись даже в самом начале. Документы, большинству читателей малоизвестные. Свидетельства Гильбера де Ланнуа, сеньора де Сента, де Виллерваля, де Тронкьена, де Бомона, де Ваэни, дипломата герцогов Бургундских, доверенного лица Жана Бесстрашного и посланника Жеана де Ваврэна, приехавшего в эти края с целью подготовить последний крестовый поход для спасения столицы Византии. Документы, относящиеся к тысяча четыреста двадцать первому году, временам Александра Доброго. Записки того же Жеана де Ваврэна, где упоминается крепость Джурджу… Затем другие, более позднего времени: Филипп д’Авриль, Шарль де Жонкур, графы д’Отерив, принц де Линь. Вполне достаточно! Я намеревался отметить страницы, наиболее достойные вашего внимания. Но тогда пришлось бы сидеть до полуночи. Все это я пришлю завтра утром вам домой, чтобы вы могли прочесть не торопясь… Почитайте также Мишле, Элизе Реклю, де Мартонна; польских летописцев. Все они приходят к одному и тому же заключению. Города, не выдержав гонений, погибли, так и не успев зажить той жизнью, к которой были подготовлены и на которую имели право. Погибли вследствие экономических, политических и социальных причин. А что такое патриархальный город? Что такое романтические патриархальные города вашего друга Санду Бугуша? — Это города, пришедшие в упадок! Руины сохраняют хоть какое-то благородство. А упадок свидетельствует лишь о жалком убожестве застоя. Здесь теплится жизнь-прозябание — без перспектив, надежды, без дерзаний, задавленная нуждой и отчаянием, которые используют в своих интересах политические демагоги со своими шайками, вроде господина префекта Эмила Савы или его конкурентов из оппозиции. «Я обещаю вам процветание, изобилие, жизнь! — пыжится он на публичных собраниях. — Город станет трудолюбивым ульем!» И люди хлопают в ладоши. Спорят. Надеются. А трутни на банкетах чокаются бокалами с шампанским. Только они кой о чем позабыли… Возможно, вы и правы. Кое-что может и перемениться. Рабочие пчелы обычно выбрасывают трутней вон из улья, избавляясь от бесполезных ртов; те неминуемо гибнут. Возможно, так и случится когда-нибудь, когда меня уже не будет: Кэлиман станет центром нефтедобычи, и рабочие промыслов и очистительных заводов откроют новую страницу истории. Так утверждает все тот же молодой ученый. В этом убежден и Григоре, который, как правило, смотрит далеко вперед, в завтрашний день, а не назад, во вчерашний, как я… Почем знать? Логически, исторически — это вполне возможно. Есть причины и есть следствия… Обретя смысл существования, мой, то есть наш, город найдет, быть может, и средства это существование отстоять. А теперь — кому это под силу? Господин Эмил Сава и Иордан Хаджи-Иордан сами копают себе могилу; вводят троянского коня в стены Кэлиманова града, который и крепостью-то никогда не был. Вы не согласны?

Тудор Стоенеску-Стоян вместо согласия снова пробормотал нечто бессвязное и невразумительное. Вопрос был выше его разумения. Он терзался более личными проблемами, безотлагательными и настоятельными: его душу бередили великие решения.

Он тоже поднялся со своего мягкого покойного кресла.

— Вы уходите?

— Да, я и так злоупотребил вашим временем сверх всякой меры…

— Если кто и злоупотребил, то это я… — улыбнулся старик пенсионер.

— Вы даже представить себе не можете, какое свершили чудо, господин Иордэкел! Я ухожу от вас другим человеком. Просветленным, окрыленным новой верой в успех своих замыслов.

— Это вы искренне?

— Искренней, чем можно выразить словами, господин Иордэкел.

— Тогда я счастлив. Мы оба не потеряли времени даром… Книги я пришлю завтра. Почему завтра?.. Не только потому, что не хочу обременять вас ношей. Я хотел бы завернуть их для вас сам, своими руками.

Скрупулезная, предусмотрительная заботливость книжного чудака…

В маленькой прихожей Иордэкел Пэун хотел подать ему пальто. Собрался проводить до калитки. Тудор Стоенеску-Стоян воспротивился этому самым энергичным образом.

— Вы простудитесь, господин Иордэкел. Неужели вам хочется, чтобы меня замучила совесть?..

Ему не терпелось поскорей оказаться за дверьми, наедине с великой решимостью, созревшей в душе.

С порога он еще раз окинул взглядом комнату, полки со старинными фолиантами, стол, заваленный грамотами, книгами, листками с заметками, под теплым мягким светом лампы с матовым шаром — это покойное и гостеприимное прибежище души незапятнанной, честной, примиренной с собою, поистине образцовой, которая не знает тайных и постыдных срывов. Неужели и в этом городе он не обретет права на такую же светлую старость?

— Доброй ночи…

— Доброй ночи! А что касается Кэлимана — я в любое время готов помочь вам документами, еще неизвестными историкам. Вы ведь поняли, что я не только миротворец и третейский судья в ссорах, затеваемых госпожой Кристиной Мадольской!..

Стояла ясная звездная ночь. В холодном воздухе гулко отдавался каждый звук.

Тудор Стоенеску-Стоян шагал, подгоняемый нетерпением и решимостью. В сердце, в висках, в каждой жилке отдавался трепет радостного волнения, зажженного в крови, возможно, не без участия тех трех стаканчиков крепкого ароматного напитка… Да, он искупит все эти подленькие уловки. Возместит все. Как все стало просто и ясно! Он и в самом деле напишет этот цикл исторических романов, которые выдумал только из мелочного тщеславия, напишет потому, что нашлись люди, которые в него поверили. Вот оно, избавление, на которое он не мог и надеяться! Завтра, прямо завтра он и начнет…

Шаги звонко отбивали ритм эпических фраз среди гулкой звездной ночи. До чего все просто и хорошо! Письменный стол, стопа белой бумаги и вера в себя, в новый смысл жизни, которая вчера еще была так пуста!

Глава IV

КАКИХ ТОЛЬКО МУЧЕНИЙ НЕ БЫВАЕТ НА СВЕТЕ

Отвратительно!

Тудор Стоенеску-Стоян вывел это слово в правом углу страницы, скомкал ее и бросил в корзину.

Под ней уже ждала своей очереди следующая.

С упорством прилежного школяра, решившего довести работу до конца, несмотря на слипающиеся от усталости веки и на бесчисленные соблазны, отвлекающие внимание, он в двенадцатый раз принялся излагать двенадцатый вариант все тех же трех строк. Изменил порядок прилагательных; легкомысленный неологизм заменил синонимичным архаизмом; нашел для фразы, как ему показалось, подобающий ритм, прежде от него ускользавший. И в самом конце третьей строки споткнулся в двенадцатый раз.

Медленно, вслух перечел результат своих трудов.

Прилагательные отворачивались друг от друга, обиженные неподходящим соседством. Архаизм коченел на середине второй строки, словно пращур-гет в косматой меховой шапке и овчинном кожухе на посольском приеме в окружении фрачных пар и декольтированных вечерних платьев с жемчужными ожерельями. Мелодический рисунок фразы напоминал скрежет кобзы.

Тудор Стоенеску-Стоян, на этот раз в другом углу страницы, добросовестно вывел слово за словом, последовательно увеличивая число восклицательных знаков:

Отвратительно! Отвратительно!! Отвратительно!!!

Полет скатанной в шарик страницы не отличался, однако, той легкостью и изяществом, с какой в парке Мот летят кольца на шею целлулоидной утки.

Запущенный, словно адский метательный снаряд, шарик шлепнулся на дно корзины рядом с остальными одиннадцатью вполне безобидными комочками. Ни один не взорвался! Ничего ужасного не произошло.

На письменном столе поджидал следующий белый лист.

А под ним — еще двадцать семь четвертушек, сложенных пачками по десять штук и вот уже час прилежно разглаживаемых по сгибам плоским разрезным ножом из слоновой кости, — что повторялось уже целую неделю с монотонной регулярностью, всякий раз с одной и той же развязкой.

Тудор Стоенеску-Стоян загодя надписал в углу чистой страницы мощное Отвратительно! Подмахнул росчерк, достойный зависти переписчиков из судебной канцелярии, где его покойный родитель достиг к концу своей жизни должности первого секретаря. Закурил марочную сигарету R.M.S. и позволил себе более продолжительную передышку, со смирением человека, который пока еще не израсходовал запас табака и терпения.

Он удовлетворенно полюбовался каллиграфией заранее известного приговора с росчерком, украсившим фронтиспис неначатой страницы, словно государственный флаг, вывешенный на мансарде дома накануне торжества.

Хотя бы в этом он преуспел!

Теперь он уже в совершенстве подражал почерку своего преподавателя румынского языка, имевшего обыкновение ставить на полях идиотских сочинений этот эквивалент отметки об оставлении на второй год, выставлявшейся в классном журнале. Отвратительно! С одним, двумя или тремя восклицательными знаками! Отвратительно с одним восклицательным знаком соответствовало тройке. С двумя — двойке. С тремя — единице. Обратно пропорциональная зависимость.

В дополнение к прочим странным метаморфозам, Тудор Стоенеску-Стоян по насмешливой прихоти судьбы сделался еще и учителем румынского языка и литературы в лицее имени Митру Кэлимана. Пока лишь в нескольких классах и только в качестве временно замещающего.

Ученик без зазрения совести присвоил приемы своего учителя из бухарестского колледжа. Эти своеобразные причуды возбудили множество толков среди лицеистов пяти его классов и — по закону превратности обыденных суждений — способствовали его престижу.

Новый временный преподаватель обещал быть остроумным и симпатичным оригиналом.

Даже жертвы самых суровых его оценок, вместо того чтобы пылать жаждой мести, сообщали об этом одноклассникам с веселой ухмылкой, предвкушая неизбежность катастрофы:

— Да, Джикуле, дорогой, сдается мне, что и на этот раз он закатит мне отвратительно с тремя палками!

На краю письменного стола ждала своего часа стопка сочинений, часть которых уже украшали такие отметки. Но в минуты полной и похвальной беспристрастности, как теперь, временный преподаватель румынского языка и литературы признавался самому себе, что ни одно из самых отвратительных сочинений его учеников, даже с тремя жирными восклицательными знаками, не обрывалось на третьей строке.

А он, Тудор Стоенеску-Стоян, спотыкался каждый раз именно на третьей.

Вот уже неделю он не мог преодолеть этого рокового для себя барьера. У него не было даже ничтожного утешения, что виной тому стечение неблагоприятных обстоятельств! Скрип дверей в доме; грохот пролеток на улице. Кредиторы, преследующие его напоминаниями, караулящие у дверей и угрожающие описью имущества, как какому-нибудь там Достоевскому или Бальзаку. Жена, требующая, чтобы он повел ее на прогулку, хнычущая из-за шляпки, которая вышла из моды и в ней невозможно показаться на людях; барабанящая на пианино дикие фокстроты и на середине самой вдохновенной страницы врывающаяся в кабинет с жалобой на дуру служанку, что разбила большую супницу из сервиза и еще дерзит, нахалка. Дети, орущие в колыбели или колотящие в дверь, желая, чтобы папочка покатал их на закорках. Враждебность современников, непонимание критиков, зависть собратьев по перу, равнодушие читателей и прочие неизбежные муки, язвящие чувствительное сердце и иссушающие источник вдохновения. Или хотя бы издатель, деспотически требующий рукопись в назначенный день и час с бесчеловечностью неумолимого ростовщика. Ничего, абсолютно ничего этого не было. Смиренно и беспристрастно Тудор Стоенеску-Стоян из створки с Гулливером в стране великанов, временный преподаватель кафедры румынского языка и литературы, признавался себе, что не имеет никаких оснований ссылаться на смягчающие обстоятельства.

А то бы совсем другое дело! С чистой совестью он оставил бы свое стило посреди белой страницы, словно воин, окруженный изменой и вынужденный сложить оружие. Он сдался бы, уповая на перемену обстоятельств, чтобы с новыми силами ринуться в атаку в день более счастливого расположения светил и более благоприятных предсказаний оракула.

Однако никакие козни и коварства сговорившихся стихий ему не угрожали.

Никто и ничто. Абсолютно никто и абсолютно ничто.

Он сидел за письменным столом, один-одинешенек во всем мире, и перед ним лежала стопка белой бумаги.

И каждый лист он мог обезвредить заранее одним и тем же отвратительно с тем или иным количеством восклицательных знаков.

Санду и Адина Бугуш, как добрые и заботливые друзья, нашли для него самый тихий дом на самой тихой улице, с самой тихой хозяйкой. Они поместили его сюда, словно нежную драгоценную личинку шелкопряда в укромный кокон. В задних комнатах с отдельным входом неслышно двигалась в домашних туфлях на войлочной подошве хозяйка дома Лауренция Янкович.

Не тявкнет собака, не заквохчет курица, не закукарекает петух.

Даже серый кот искал любовных приключений в домах на другом конце улицы, где разбивал сердца дам кошачьего рода с тихой и стыдливой скромностью, выказывая себя зверем отсталым и лицемерным, не разделяющим принципов Дэвида Герберта Лоуренса. Впрочем, его и звали Цыликэ, а не Меллорс! Да и возлюбленных его — бурых, рыжих, полосатых и пестрых — звали Алуникой, Цыгэнкушей, Коколикой, Тигретой, Лолетой, Моацой, а отнюдь не леди Чэттерли, урожденная Констанция Рейд. Стало быть, помимо разгульной масленичной недели, им не было нужды вопить на весь мир с крыш о своей патетической и циничной любви. Не было поблизости и циркулярной пилы. Не слышно было паровозных гудков со станции. Не проходил ни один старьевщик, ни один бродячий торговец пряниками-баранками.

Вся улица была укутана плотной, материализовавшейся, осязаемой, нерушимой тишиной. Это была улочка, где в домишках с широкими стрехами, галерейками и садиками коротали свой век пенсионеры — матери, дедушки и бабушки, поджидая сыновей и внуков, разъехавшихся в разные уголки страны по школам, гарнизонам и государственным учреждениям.

Кое-кому из них ждать было уже некого. И они с покорным смирением глядели в сторону кладбища, раскинувшегося у подножья Кэлимана, ожидая переселения из тишины здешней в тишину тамошнюю.

Другие, томясь по ночам бессонницей, ворочались с боку на бок в постелях, не давая покоя своим старым костям. Они тревожно следили издали за бедствиями своих детей и внуков, что разбрелись по свету, пустили где-то корни и теперь лишь обещают приехать хотя бы на денек и всякий раз откладывают с отпуска на отпуск, с каникул на каникулы.

От напряженного ожидания застывшая тишина улиц казалась порой неестественной. Она походила на испуганное затишье перед грозой, когда не шелохнется на ветке листок, не вспорхнет с дерева птица.

Возможно, в каждом доме раздавался подавленный стон. Но снаружи не было слышно ни звука.

Так и госпожа Лауренция целых двадцать лет прождала своего уехавшего мужа, которому почему-то не терпелось попытать счастья в иных краях, где он участвовал в таинственных товариществах и непонятной борьбе и, в конце концов, за пререкания с начальством и посещение подозрительных собраний был уволен из ведомства Румынских железных дорог. Вечно он против чего-то восставал. Все писал, что вот-вот приедет, что на этот раз ему удалось одолеть и укротить судьбу; затем переставал писать и появлялся неожиданно, чтобы уехать на другой день с первым же поездом; пока, наконец, окончательно не успокоился на кладбище Св. Пятницы. Теперь она ждала сына, который унаследовал неугомонный характер отца; но этот ни разу не написал, что вот-вот приедет. Может быть, в своей задней комнате и она тоже вздыхала во сне, ворочаясь с боку на бок, зажигала спичку, чтобы взглянуть на фотографию мальчика, стоявшую на ночном столике. Но вздохов этих не было слышно.

Один-единственный раз, в один из первых дней, она осмелилась обратиться к Тудору Стоенеску-Стояну, показав ему фотографию.

— Вот, господин Стоенеску, это мой мальчик, о котором я вам говорила… Вам случайно не приходилось его видеть? Может, он попадался вам в этом окаянном Бухаресте, которому все мало?.. Этот треклятый Бухарест взял у меня Якоба. Да, видать, не насытился. Отнял у меня и Ионикэ… Не сталкивались с ним в столичной толчее?

По расчетам Тудора Стоенеску-Стояна, сыну госпожи Лауренции было теперь лет тридцать пять. Для нее он оставался все тем же мальчиком в слишком просторном костюмчике и с челкой на лбу, каким снят на этой фотографии: стоит, облокотясь на слишком высокий стол со стопкой альбомов и вазой бумажных цветов.

— Не возьму в толк, чего они все взыскались, чего ищут в этом Бухаресте, словно там молочные реки в кисельных берегах! — с горечью добавляла вдова. — Всех туда так и тянет. Стоит отрасти крылышкам — и сразу туда… Годов тридцать назад была у меня подруга, очень бедная женщина. У нее у первой муж ушел по свету бродить. Так тот, по крайности, был человек бестолковый, жалкий да болезный, не то что мой Якоб. Уехал он и пропал! Ни слуху ни духу… Одно было бедняжке утешение — сына растить. И что вы думаете? Чуть оперился — и прямехонько в Бухарест! Не скажу, однако, что плохо кончил. Бывает, про него и в газетах пишут. Может, и вам о нем слышать приходилось. Адриан Сынтион его имя.

— Инженер, архитектор, миллионер? — спросил в изумлении Тудор Стоенеску Стоян.

— Вот-вот, он самый! Енжинер, архитехтур, мильонер.

— Никогда не думал, что он отсюда… — продолжал удивляться Тудор Стоенеску-Стоян. — Если это тот самый, то он не зря уехал! Это, госпожа Лауренция, один из самых видных наших граждан. Далеко пошел… Предприятия, стройки, шахты, заводы. Здесь бы ему и делать нечего… А там он дальше всех пошел и выше всех залетел.

Произнося эти слова, Тудор Стоенеску-Стоян с грустью думал о высокой и завидной судьбе этого могущественного человека, которому жизнь не отказала в исполнении ни одного из его желаний и намерений.

— Дальше всех и выше всех, господин Стоенеску! — продолжала вдова и мать сына-скитальца. — Так-то оно так. Только скажите, какой в том прок его бедной матери?.. Я тогда молодая была, не понимала. Мой Ионикэ только-только на ножки встал. Видела я, как она ходила — глаза от слез красные, а сама вечно в черном платье… В то время, господин Стоенеску, стоял на вершине нашего Кэлимана старый каменный крест, весь источенный дождями… Теперь он уже повалился. Бывало, взберется она туда, бедняжка, сядет на плиту и смотрит… Сперва в ту сторону глядела, куда муж уехал. Потом стала глядеть только в сторону Бухареста, куда уехал сын… Уж как я старалась ее утешить, сама-то молода еще была, горюшка не знала… Чего, дескать, о сыне тужить? Чего убиваться? Учится он хорошо. Учителя хвалят. Далеко, говорят, пойдет!.. А она глядит на меня и молчит. Потом посмотрит на моего Ионикэ — как он ходит, за стенку держится, да за край стола хватается… Что ей пользы было в моих словах? Так и угасла, сына не дождавшись. Угасла, словно лампадка, в которой масло выгорело. А вскорости пришло и мое время уразуметь, что к чему… Только тогда и поняла, когда и мой Ионикэ уехал, — а ее уж и в живых не было, не к кому было пойти, не могли мы утешить и пожалеть друг друга — обе покинутые жены и матери.

— А что делает в Бухаресте ваш Ионикэ? — спросил Тудор Стоенеску-Стоян, из вежливости проявляя интерес к печалям хозяйки.

— Что делает? Думаете, я знаю, что он там делает? — пожаловалась вдова. — Да он мне и не пишет совсем. За семь лет — ни строчки. Не знаю, на что и живет-то… Нет-нет и подумаешь — а жив ли он вообще. Только чует материнское сердце — нет, не загинул он, — ходит он еще по земле. То одних, то других расспрашиваю… Как услышу, кто-то из Бухареста вернулся, накину одежку и бегу, надоедаю людям: «Не видали случайно моего Ионикэ?» Нет, никто его не видал. Никто о нем не слыхал. Вот об Адриане Сынтионе, будь жива его бедная мать, она бы знала и слышала… Каждый божий день узнавала бы, каждый день слышала!.. И месяца не проходит, чтоб имя его в газете не напечатали. Правда, мало кто про то знает, что он из наших мест. Мало кто помнит, как он с сумкой под мышкой в школу да из школы ходил. Может, он и сам уже позабыл, где крылья отрастил, откуда в полет отправился…

Госпожа Лауренция бережно обтерла платком стекло на фотографии сына, поглядела на нее, повернув к свету, и вздохнула:

— За Адриана Сынтиона, господин Стоенеску, радоваться некому, а мне с моим Ионикэ радоваться нечему. Хоть и есть кому, да нечему… Бедняжка! Кто знает, с какой нуждой, с каким он несчастьем воюет?.. Сколько раз мне ночью снилось, будто стучится он в дверь… Я не спрашиваю, кто там… Сердце и во сне чует — он это. «Погоди, Ионикэ, я сейчас!» — «Жду, мама!» Бегу, отворяю дверь — никого! Растаял, как дым… Даже во сне, когда дверь открою, не дает мне господь глянуть, каким он нынче стал. Все такого и вижу, как на этой фотографии, — в старом костюмчике, что давно в шкаф спрятала. Иногда, бывает, достану его и гляжу. А после сяду на кровать, положу одежду на колени, глажу ее и плачу, ровно старуха одинокая да беспомощная. Да я старуха и есть…

В тот день Тудор Стоенеску-Стоян подумал, что друзья его поступили опрометчиво, найдя ему такую хозяйку. Ему представилось, как она будет теперь приходить и без конца надоедать ему своим нытьем и воспоминаниями об Ионикэ.

Но он ошибся.

Госпожа Лауренция излила свое горе разом. И больше никогда не нарушала покоя его комнат. Редко-редко бесшумной тенью придет спросить, не угодно ли ему выпить чашечку кофе, не хочет ли абрикосового варенья; следила, чтобы служанка, девушка деревенская, неопытная, не хлопала дверьми и без звонка заходила только по утрам, когда пора топить печь; создавала поистине тепличную обстановку для таинственной работы над произведением, которое должно было объять всю историю молдо-валашских великих княжеств от Александра Доброго до наших дней.

Сейчас ему бы даже хотелось, чтобы она постучала в дверь, присела в кресло, поговорила с ним, рассказала бы что-нибудь, и тогда этим вторжением внешних стихий можно было бы оправдать свою роковую неспособность сдвинуться с третьей строчки.

Но никто не приходил. И эта мертвая тишина угнетала его. Огонь в печи чуть теплился. А ему с помощью все того же рокового отвратительно предстояло расправиться еще с двадцатью семью белыми листками!

Рано поутру, отдохнув и хорошо выспавшись, он вставал с постели, и на свежую голову все казалось ему предельно ясным и само просилось на бумагу: образы, мысли, персонажи, драматические конфликты, любовные сцены… Не труд — забава! Но как только он пробовал перенести все это на чистый бумажный лист — образы и конфликты тут же хирели и тускнели, жизнь и тепло уходили из них… Происходило в точности то же, что случалось с ним в пору его безвестного бухарестского прозябания, когда он, бывало, присмотрит себе шляпу, галстук или пальто; с неделю слоняется возле витрин, пересчитывает в кошельке деньги, прикидывает, пока, наконец, решится. Однако дня через два — глядь — шляпа потеряла форму, галстук — цвет, пальто — покрой. Вещи становились похожи на него — серую безликую посредственность, ничем не выделявшуюся из уличной толпы. Отвратительно! — как и те вымученные строки, которые выползали сейчас из-под его пера, писанные, казалось, самыми серыми и водянистыми чернилами на самой серой и шероховатой бумаге.

Он встал и, заложив руки за спину, прошелся по комнате.

Поглядел в окно на вершину Кэлимана, на его кручи, припорошенные первым снежком. По краю забора, мягко ступая, крался серый кот, направляясь к условленному месту, где его ждала какая-нибудь Тигрета, Лолета или Моацэ. Скотина!

В раздражении безвестный мученик Тудор Стоенеску-Стоян с отвращением отвернулся от окна и окинул взглядом книжные полки.

Стояли там и книги Теофила Стериу. Много. Целая полка. Романы, повести, рассказы: об эпохе Александра Доброго, из времен великой войны и даже на актуальную тему — о событиях прошлого года. Скотина!

Удается же некоторым писать и писать — неизменным напором воды из водопроводного крана, который забыли закрыть. По словам Юрашку, все очень просто: «Он садится за стол и пишет; я сажусь к мольберту и малюю!» Скоты!

Ключиком, который он всегда носил с собой, Тудор Стоенеску-Стоян отпер потайной ящик письменного стола.

Извлек оттуда несколько номеров литературно-художественно-общественно-политических журналов неопределенного толка, где и он опубликовал несколько серых общественно-литературно-критических статей и два очерка, на которые никто не откликнулся ни словом. Они принадлежали его прошлому. Теперь уже давнему. Это было пять-шесть лет назад, в первые два года после получения им обоих дипломов. Журналы печатались на средства самих сотрудничавших. Дольше третьего номера не просуществовал ни один. Их никто не покупал, никто не читал, разве что кое-какие друзья и знакомые кое-как сотрудничающих, каждый из которых был обязан обеспечить хотя бы две дюжины подписчиков. Тудор Стоенеску-Стоян без тени волнения прочел в содержании свое имя. Прочел и свои общественно-литературно-критические статьи. Прочел оба очерка. Сомнений не было! И он устыдился грехов прошлого. Все они заслуживали одной-единственной оценки: Отвратительно! С двумя или тремя восклицательными знаками.

И все же отдельные имена, что фигурировали в содержании, не канули в Лету, он каждый день видит их на обложках книг, выставленных в витрине книжной лавки «Мирон Костин». На этих книгах нет клейма Отвратительно! Напротив, некоторые из них опоясаны цветной бумажной лентой, на которой красными буквами напечатано: «Огромный успех! Второе издание. Шестая тысяча. Удостоено премий Румынской Академии и Союза румынских писателей». Скоты!

Мученик от литературы, застрявший на третьей строке, с отвращением швырнул безликие, убого оформленные журналы обратно в ящик; повернул ключ и сунул его в карман пиджака. По крайней мере, у него была твердая уверенность, что о них-то уж никто ничего не знает, никто ничего не слыхал и даже те, кто когда-либо держал их в руках, давно позабыли про эти занудные писания безвестного дебютанта.

Присев за письменный стол, он скомкал тринадцатый лист, на этот раз даже не трудясь скреплять приговор знаменательным росчерком.

Начал новую страницу — и споткнулся на третьей строке.

Жирно перечеркнув страницу, Тудор Стоенеску-Стоян сознался, что в результате этих упорных и прямо-таки героических семидневных попыток он, пожалуй, приобрел право, и не без шансов на успех, написать роман о человеке, который не способен написать роман.

Это было бы весьма занятное автобиографическое произведение.

Не понадобилось бы ни вдохновения, ни фантазии, ни особого мастерства. Роман можно было бы просто-напросто наговорить в диктофон, как поступают, по слухам, некоторые писатели-авангардисты вроде Блэза Сандрара, автора нашумевших в Париже статей в защиту модернизма, очищенного от шлака застарелых предрассудков. Вот он наговаривает книги в диктофон, садится в автомобиль, приспособившись править одной рукой (другую он потерял на войне), или отправляется на край света к антиподам. Но Тудор Стоенеску-Стоян не имел права растрачивать себя на подобные экстравагантности. Ему надо написать роман плотный, добротный, проявив тщательность и терпение гранильщика алмазов, и, насколько возможно, исторический.

Госпожа Лауренция ходила в своих войлочных туфлях на цыпочках — ведь он пишет роман. Адина Бугуш спрашивала его с заботливой деликатностью, покойно ли ему дома, будучи уверена, что он пишет роман. Санду Бугуш был счастлив тем, что пригласил сюда друга, который сможет спокойно написать свои пять-шесть романов. Их стало уже пять или шесть! С особым, хотя и неназойливым интересом и сочувственной улыбкой осведомлялись о его трудах Иордэкел Пэун, педагоги в канцелярии лицея, коллеги по адвокатуре, пескари за столом в кофейне «Ринальти», барышни на выданье, дамы, что глядели на него прищурившись, когда он раз в неделю входил в зал кинематографа; и даже живой труп — Пантелимон Таку спросил однажды, много ли героев у него умирает, в каком возрасте и от каких болезней, а под конец порекомендовал ему не переутомляться. Скотина!

Еще месяц назад в официальной городской газете «Кэлиман» проскользнуло сообщение, что «известный бухарестский писатель, журналист, адвокат и профессор Тудор Стоенеску-Стоян окончательно обосновался в нашем городе, решив посвятить себя своим литературным трудам. Рискуя оказаться нескромными, мы все-таки рады сообщить нашим читателям, что один из романов задуманного им обширного исторического цикла будет посвящен этому патриархальному уголку нашей родины, хранителю национальных традиций». Тудор Стоенеску-Стоян отлично знал, кто дал эту информацию. Конечно, Санду Бугуш, который стремился подготовить наиболее благоприятную обстановку для его вступления в партию. Скотина!

Тудор Стоенеску-Стоян перевернул чистый лист оборотной стороной, — так больной, мучимый бессонницей, переворачивает подушку в надежде поскорее уснуть. Сменил перо. Подумал. Взял авторучку. Да! Он уверен, что Теофил Стериу пишет свои романы только авторучкой. Скотина!

И тут сердце Тудора Стоенеску-Стояна вдруг встрепенулось. Но не потому, что наконец-то его осенило вдохновение. Он услышал приближающиеся шаги. Кто-то явился избавить его от страданий…

Он прикрыл чистые листы промокашкой и, не дожидаясь стука, крикнул: «Войдите!»

В дверях появилась смуглая служанка и, глупо скаля зубы, объявила, что его хочет видеть какой-то ученик. Стоит на своем. И нипочем не хочет уходить.

— Ученик так ученик! — Тудор Стоенеску-Стоян был рад и этому. — Скажи, пусть войдет!

Ученик долго топтался в прихожей, вытирая ноги. Затем послышалось шуршание снимаемой шинели, и только после этого чья-то рука осторожно нажала на ручку двери.

— А! Это ты, Ринальти? Что у тебя?

Джузеппе Ринальти не осмелился сделать больше двух шагов. Вся его энергия ушла на борьбу со служанкой и госпожой Лауренцией, соблюдавшими строгое предписание насчет тех часов, когда Тудор Стоенеску-Стоян «работает» над романом.

На стуле перед письменным столом вырос великан из трехстворчатого зеркала — Гулливер в стране лилипутов.

На этот раз, однако, он держал себя как великан-доброжелатель, сохранивший нежные воспоминания о другом, крошечном и обиженном Гулливере, которым был недавно. Жалкая скотина!

— Ну же, смелей, Ринальти! Подойди поближе. Присаживайся на этот стул…

Ученик не счел возможным сесть в присутствии преподавателя, который, сравнительно с прочими, был еще и великим, необычным писателем. И осмелился лишь положить на стул свою фуражку.

Кашлянул. Заметив у себя на пальце фиолетовое чернильное пятно, спрятал руку за спину.

Это был невысокий плотный мальчик с шапкой каракулевых, как у всех Ринальти, волос, скрывавшей лоб почти до самых густых бровей. Крупные, грубоватые черты лица, почти лишенные детской округлости и мягкости, делали его похожим на мужичка, упрямого и не слишком симпатичного.

— Господин профессор, я пришел к вам домой, потому что хотел поговорить не с учителем, а с писателем. К учителю приходил на прошлой неделе мой отец.

— Верно, Ринальти! Твой отец приходил сказать мне, что хочет забрать тебя из школы. И согласился оставить тебя самое большее до конца года. А затем заберет и будет обучать ремеслу, чтобы со временем передать фирму в твои руки. Это он и хотел объявить учителю. Но учитель посоветовал ему не делать этого. Ты мальчик добросовестный. Подаешь надежды! Остается посмотреть, насколько эти надежды оправдаются и не обманулся ли я в тебе…

Тудору Стоенеску-Стояну было приятно себя слушать.

Он был уверен, что ученик Джузеппе Ринальти расскажет всему классу, с каким благородством и доброжелательностью он вступился за него перед невежественным родителем.

— А отец? — спросил ученик, недоверчиво нахмурив густые брови. — Что решил отец, господин учитель?

— Точно не скажу. Все-таки дело это семейное, посторонние тут не в счет. Я свой долг выполнил. И думаю, что он серьезно задумается, прежде чем принять решение. Вот что может ответить тебе учитель.

— Я отнимаю у вас время?

Ринальти Джузеппе не добавил: «господин учитель». Теперь он разговаривал с писателем, а отнимать время у писателя боялся.

Тудор Стоенеску-Стоян махнул рукою: «Чего уж там!» — как будто от доброты душевной решил пожертвовать самым драгоценным своим достоянием — временем.

— Впрочем, я постараюсь быть краток. Вам известно, каково мое положение дома. Мой отец — итальянец лишь по имени и содержит кофейню. А я не хочу содержать кофейню и чувствую себя итальянцем не только по имени. Два года я самостоятельно изучаю итальянский язык со словарем и грамматикой. Уже неплохо умею писать и читать. Я послал письмо Габриеле д’Аннунцио…

Тудор Стоенеску-Стоян улыбнулся.

Ринальти Джузеппе продолжал:

— …и получил от него ответ. Этот ответ меня подбодрил. Вы позволите показать вам письмо?

Тудор Стоенеску-Стоян уже не улыбался. Он с любопытством взглянул на этого кудрявого мужичка, который переписывается со знаменитым Габриеле д’Аннунцио и ни за что на свете не желает быть содержателем кофейни.

Ученик с трудом вытащил из узкого нагрудного кармана книжечку в твердом переплете, где хранилось письмо. Развернул его и протянул, словно дорогую реликвию.

При всем своем слабом и приблизительном знании итальянского, Тудор Стоенеску-Стоян тем не менее понял, что письмо было дружеское и теплое; ответ честного и великодушного человека, обнаружившего в мальчике настоящего мужчину.

— Я уже сказал вам, что письмо это меня ободрило, — произнес ученик Ринальти Джузеппе, бережно складывая письмо и пряча его вместе с книжечкой у себя на груди. — Видите ли, с малых лет я очень много читал, а недавно начал писать. Моя мечта — стать писателем. Но не здесь, и Румынии, а в Италии. Моя кровь зовет меня домой! — заключил он патетическим восклицанием, но тотчас осекся и покраснел.

— В таком случае, очень жаль, но я не знаю, чем бы я мог тебе помочь, — произнес Тудор Стоенеску-Стоян со странным чувством пробуждающегося раздражения.

— Вы можете мне помочь, господин Стоенеску-Стоян. В этом городе мне больше не к кому обратиться… Взгляните!..

Он указал рукой на видневшийся в окне холм Кэлимана, склоны которого припорошила первая изморозь. Рука была в чернилах. Он покраснел и, оборвав театральный жест, спрятал руку. Однако продолжал:

— Видите этот холм, господин Стоенеску-Стоян! Он отгораживает меня от всего мира. От моей настоящей родины. Я еще мальчишка. А мальчишку никто не станет слушать. Я подумал, что у писателя должно быть доброе сердце. Что у него можно попросить совета. Из итальянских газет — я на свои деньги покупаю «Ла Стампа» — я узнал, что объявлен конкурс для итальянских детей, выросших за границей. Конкурс проводится по возрастам и годам обучения… Всем дается одна и та же тема: «Что чувствует маленький итальянец, родившийся и выросший вдали от родины, и в чем его долг». Назначено двенадцать стипендий. Победители приглашаются в Италию для завершения образования за государственный счет, оплачивается проезд, содержание, одежда — все-все, даже карманные расходы. Есть, правда, два условия, такие, что я не знаю, смогу ли их выполнить. Первое: согласие родителей. А я вряд ли смогу убедить синьора Альберто отказаться от его намерений.

— Ринальти! — сурово прервал его Тудор Стоенеску-Стоян. — Ребенок не смеет говорить о своих родителях в таком тоне.

— Прошу прощения… — Джузеппе Ринальти не стал останавливаться на такой мелочи. — Второе условие: все стипендиаты обязуются по окончании курса вернуться обратно, чтобы по-прежнему выполнять свой долг на чужбине. Не знаю, смогу ли я выполнить это условие. Боюсь, что не сумею разлучиться с Италией.

— Ты пока еще и не уезжал, Ринальти! — заметил с иронией и необъяснимой злостью преподаватель румынского языка и литературы.

— Работа у меня с собой! — продолжал ученик так, будто, выполнив эту формальность, он уже не имел повода сомневаться в результате. — Вот! Написана по-итальянски. Но у меня есть и румынский перевод. Я просил бы вас ее прочитать. И сделать замечания, которые сочтете необходимыми. А если она заслуживает того, чтоб быть посланной на конкурс, и если получит премию и мне предоставят стипендию, то я буду просить господина Тудора Стоенеску-Стояна, писателя, обратиться к Тудору Стоенеску-Стояну, учителю, чтобы тот убедил синьора… моего отца разрешить мне уехать…

От застенчивости, с которой ученик Ринальти Джузеппе входил в эту дверь, не осталось следа.

Его уверенный, решительный тон резал слух Тудора Стоенеску-Стояна, преподавателя и писателя. Этот малый казался ему чересчур уж самоуверенным!

— Ну, что ж, поглядим…

Школьник достал две тетрадки. Положил их на край письменного стола.

— Прочитайте, когда у вас будет время. Но я должен предупредить, что работа должна быть в Риме к тридцать первому декабря. Так что отослать ее нужно не позже пятнадцатого.

«Этот молокосос еще назначает мне сроки!» — с растущим чувством непонятного недовольства подумал преподаватель и писатель Тудор Стоенеску-Стоян.

Ринальти Джузеппе взял со стула свою фуражку:

— Не смею более отнимать у вас драгоценное время. Имею честь кланяться!

Он повернулся на каблуках и затворил за собою дверь.

— Скотина! — пробормотал Тудор Стоенеску-Стоян.

Он раскрыл тетрадь с румынским текстом сочинения и из праздного любопытства принялся ее перелистывать. Прочел наугад строчку здесь, строчку там. Потом открыл первую страницу.

— Скотина! — произнес он, дойдя до последней строки, и, не выпуская тетради из рук, прочел работу до конца.

Скотина! Нет, эта работа не заслуживала отметки отвратительно, ни с тремя, ни с двумя, ни даже с одним восклицательным знаком. В ней чувствовалось горячее, свежее, живое дыхание, исполненное тоски по родине. Восторг действенного оптимизма, прорвавший элегическую грусть. Скотина!

Тудор Стоенеску-Стоян, скомкав свои оставшиеся чистые листы, швырнул в корзину.

И остался сидеть как сидел, а перед ним лежали две тонкие тетрадки. Что-то отмершее и недоброе шевелилось в его душе, — неявная, но уже начавшаяся разрушительная болезнь мешала ему порадоваться этому открытию, не давала испытать то чувство, которое испытал охотник в бог весть какой северной легенде, когда ему довелось увидеть чудо из чудес — цветок папоротника. Цветок, которого никто никогда не видел и больше уже не увидит. Напротив, перед его глазами стоял всего лишь малопривлекательный, угловатый подросток Джузеппе Ринальти; а в ушах звучал его неприятный голос, раздражающе самоуверенный. Пожалуй, начиналось нечто похуже прежних безобидных выдумок — мнимых друзей, мнимых романов. Однако он еще не понимал, что болезни порой ведут себя поначалу коварно; незаметно, невинно проникают вовнутрь, чтобы в полную силу проявиться поздней, когда будет уже слишком поздно, когда здоровье будет подорвано окончательно.

Он с досадой оттолкнул тетради.

Карандаш в его руке машинально чертил на промокашке арабески, которыми всю эту неделю он заполнял невольные паузы, споткнувшись на третьей строке. Только теперь он заметил, что на листке уже нет свободного места. Рисунок, повторяемый бессознательным движением руки был один и тот же. Свернувшиеся змеи. Виноградные лозы. Голова с удлиненными глазами и огромными тенями. Одна голова, другая, еще и еще. Вроде бы ничего особенного. Бессмысленная путаница линий и теней. И все-таки это что-то напоминало. Что-то знакомое, где-то виденное — то ли на темно-синем мраморе столика в кофейне «Ринальти», то ли в альбоме репродукций Тулуз-Лотрека. Когда? Как? Что за нелепые ассоциации! И при чем тут Пику Хартулар, несносный горбун, наглый сноб и собиратель ядовитых анекдотов?

Перевод К. Бабицкого.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Люди исковерканные, лживые, неестественные в мире исковерканном и фальшивом. Возможно, они и рождены быть другими. Будь мир другим, они, возможно, могли бы стать другими. Кто осмелится это отрицать?

Анатоль Франс

Глава I

ПАСТЕЛЬ В БЕЛЫХ ТОНАХ

Ночью, тайком, напа́дал густой пушистый снег, словно обнаружился вдруг загодя приготовленный сюрприз, как бывало в волшебные времена детства.

Уже неделю тонкий слой снега на улицах то таял, то заледеневал, к полудню размякал снова, превращаясь под ногами прохожих в вязкую грязь, которую разбрызгивали во все стороны колеса экипажей. Затерянный на краю земли, вдалеке от оживленных путей, по которым спешат люди и торопится век, город казался еще более бедным и дряхлым. Еще беднее и дряхлее казался город; еще мрачнее — зима, и черные ветви садов протягивали из-за оград свои искривленные пальцы к сырому и низкому небу, пытаясь ухватить когтями клочок тумана.

С вечера люди забились в свои логова, отгородились от промозглой синевы сумерек оконными занавесками и принялись лечить — кто надсадный сухой кашель, кто колотье в боку, кто ломоту негнущихся суставов.

На ночных столиках их ждали стаканы дымящегося чая, бабушкины горькие отвары, пузырьки с этикеткой аптеки «У Ангела-хранителя» и ложечкой рядом. Напившись горячего, люди забирались в холодные постели, вертелись с боку на бок, согревая их своим теплом, охали, кашляли, стонали. Только Адина Бугуш засиделась допоздна в своей «стекольной лавке», слушая голоса мира, что вылавливала из сырой, пустынной ночи антенна радиоприемника. Она поворачивала рубчатую ручку настройки, и в комнату влетали венские песни, чардаши цимбалистов из Будапешта, вздохи и трепет неаполитанских баркарол или хор из «Тристана и Изольды» в исполнении «Байрётского театра». В соседней комнате Санду Бугуш, лежа на диване в ситцевой ночной рубахе и кашляя в свои тюленьи усы, шелестел газетами, прибывшими с вечерним поездом, и звонил в колокольчик, торопя Лисавету, низкорослую служанку с мускулистыми руками воительницы, подать ему чай из ромашки.

Потом веки у горожан смежились — словно опустился второй ряд занавесок, чтобы каждый мог забыться заветным сном.

Иордэкел Пэун вновь оказался среди своих длиннобородых князей-основателей, сошедших со страниц летописей на совет к господарю. Они ждали от него мудрого совета, чтобы заключить мир. Тави Диамандеску, вцепившись в баранку, слушал тонкий свист ветра в ушах, спускаясь со скоростью сто двадцать километров в час по спирали альпийских дорог. Ворочаясь на железной кровати, Пантелимон Таку, в сотый раз выпростав из-под солдатского одеяла руки, отбивался от костлявой старухи, которая склонилась к нему, опираясь на косу и скалясь. Лауренция Янкович вздрогнула (в который раз!) от знакомого стука в дверь: «Это ты, Ионикэ? Подожди минутку, мама тебе откроет… Куда же это спички подевались, господи прости?.. Подожди, Ионикэ, не уходи!..» Тудор Стоенеску-Стоян мелким убористым почерком покрывал во сне страницу за страницей под изумленным взглядом своего друга Теофила Стериу, приехавшего познакомить его с норвежцем Геза де Бальзака. Адина Бугуш, в носочках и белых замшевых туфельках, снова разгуливала по галереям парижских универсальных магазинов, овеваемая запахами телка, льна и голландского полотна, держась за руку тети Коры и слушая голос продавщицы, звучавший сладкой неземной музыкой: «Je vais vous le faire envelopper immédiatement, madame. Vous l’emporterez? C’est plus sûr à cause des fêtes». Джузеппе Ринальти шагал по улицам Рима с ватагой незнакомых юных соплеменников, что-то пел и громко кричал, не обращая внимания на синьора Альберто, в бессильном отчаянии застывшего на Форуме, держа в руках поднос пирожных со взбитыми сливками. Кристина Мадольская, приподнявшись на кровати, высокой и просторной, словно катафалк, в сотый раз спрашивала у Antoine, кто пришел и что означает этот шум во дворе и в портретной. Antoine, в ливрее с блестящими галунами и белых чулках, в сотый раз возвещал у широко распахнутых дверей: «Ее высочество принцесса Екатерина Корецкая! Госпожа графиня Мария Потоцкая! Его высочество принц Богдан Мовилэ, капидан-паша[35] Оттоманской империи! Госпожа графиня Анна Потоцкая! Госпожа герцогиня Регина Вишневецкая и свита их светлостей!.. Полон двор карет и колясок, ваша милость!.. Прикажите, куда ставить лошадей, где разместить пажей и телохранителей…» В сотый раз Пику Хартулар, в великолепном костюме английского сукна и галстуке от Бэркли, самой модной расцветки, прогуливался под руку все с тою же женщиной в черном платье; женщину отличала кошачья гибкость движений. Даже теперь он не мог увидеть ее лица; ее лица он никогда не видел! Даже теперь он не мог услышать ее голоса; ее голоса он никогда не слышал! Но был несказанно счастлив, потому что во сне он, не видя, знал, какое у нее лицо, и, не слыша, знал, как звучит ее голос; и еще потому, что каким-то волшебством горб у него на спине исчез. И тем же волшебством голос его не звучал ни назойливо, ни дерзко. Все в его сне было волшебным, светлым и добрым. Однако женщина, опираясь на его руку, увлекала его в тот конец аллеи, куда ему не хотелось идти. Там всякий раз добрые чары рассеивались, и на спине снова вырастал горб, еще более громадный и безобразный. Вечное проклятие его жизни. И тогда, как повторяется из ночи в ночь, злобно расхохочется женщина и в который раз исчезнет — и все станет опять отвратительным, зловещим и безнадежным.

Итак, во сне все, кроме Пантелимона Таку, были готовы грезить вечно, чтобы не возвращаться, проснувшись, к постылой действительности своей и не своей жизни.

Один Григоре Панцыру, теребя свою встрепанную бороду, пребывал в этот час среди мира нищеты, отделенного от мира «Ринальти» невидимой, но глухой стеной. Там, в корчме городской окраины, он сидел за неубранным, грязным столом с мокрыми кругами от стаканов и, выколачивая трубку о сиденье деревянной скамьи, оглушительно хохотал, слушая, как Таке-фонарщик, пьяница и бездельник, снова и снова рассказывает, отчего господин примарь Атанасие Благу не может уволить его со службы, хоть он и пьяница и бездельник.

— Госпожа Клеменца за меня хлопочет, сердешная… Ей-богу, господин Григоре! Заступается за меня, вот господин примарь и не может со мной ничего поделать… Все ж таки это я носил им записочки… Бывало, как дело запахнет жареным, я сразу к ней: «Что прикажете делать, госпожа Клеменца?» А госпожа Клеменца в ответ: «Ступай, Таке, и ни о чем не волнуйся!» Потом идет в контору к господину примарю и выручает Таке из беды, даром что он пьяница и бездельник, сами знаете, господин Григоре… Так вот и выручает — ведь ногти у госпожи Клеменцы тонкие и острые… А Таке себе выпивает. Здесь ему все с рук сойдет!

Поэтому один только Григоре Панцыру, покинувший корчму на окраине далеко за полночь, оставив фонарщика Таке дремать, уронив голову на стол, — только он один увидел, как мягкими пушистыми хлопьями густо повалил снег.

Он шагал по белым от снега улицам — в расстегнувшейся на груди рубахе, сбившейся на затылок шляпе, подставляя падающим хлопьям свой шишковатый лоб, сократовский нос и спутанную бороду фавна. Волосатыми пальцами он нащупывал в глубине кармана обломок цветного мелка, с нежностью думая о черной доске, что висит на стене у него в комнате и на которой через какой-нибудь час он вновь будет писать корни и уравнения, синусы и котангенсы, формулы из таблицы логарифмов, до которых в Кэлимане никому нет дела.

Он брел не спеша по белым безлюдным улицам, одобрительно бурча себе под нос:

— Сдается мне, снег нынче валит чудесный. Это мне нравится!.. Похоже, пришла — и уйдет в свой черед — еще одна зима… Это мне тоже нравится. Можно сказать — даже очень нравится!

Он шагал вдоль домов с занавешенными слепыми окнами, погруженными в тревожную тишину. Он знал, что снится каждому из их обитателей, потому что давно уже, словно в раскрытой книге, читал их скрытую жизнь и понимал ее лучше, чем они сами; потому что давно уже вычислил ее, словно тригонометрическую функцию с помощью логарифмической таблицы.

— Для них это полезно!.. Обрадуются завтра снегу и позабудут, что за жизнь вокруг… Мне это нравится! Пускай забудутся на часок…

Так, говоря сам с собой, он дошел до своей покосившейся лачужки, толкнул плечом калитку, вошел и заперся в комнате с черной доской; винные и коньячные пары уже выветрились из головы, и он с ясным и холодным чувством наслаждения, посещавшим его каждую ночь, стал писать и стирать цифры, формулы, корни и уравнения.

На улице все так же бесшумно и весело кружили снежные хлопья, словно сюрприз, приготовленный загодя для тех, кто спал, укрывшись в глухих стенах своих жилищ.

Утром, раздвинув занавески, они увидели перед собою город, сияющий волшебной белизной.

Разом свежо и молодо зазвучали голоса. На улицы высыпали дети; они весело и жадно хватали покрасневшими руками рыхлый снег. Захлопали окна. Раздавались взрывы беспричинного смеха, которого давно уже не было слышно в городе. Женщины, проходя вдоль оград, ждали под свесившимися яблоневыми ветвями, когда же осыплют их холодные цветы. И не спешили смахивать с ресниц снежинки, радостно, по-детски улыбаясь.

Грязь разбитых мостовых, удручающая ржавчина железных кровель, черные рытвины пустырей — все исчезло под белым покрывалом.

И возник вдруг небывалый, счастливый, очищенный от скверны город, уголок планеты, где люди знать не знают ни страданий, ни причин для вражды; где не увидишь скорбных и скучающих лиц, где отныне и впредь не будет притворства и боли, все станет естественно и просто, на вечные времена.

Кэлиманов холм не казался уже черной непреодолимой стеной темницы, преградившей путь зовам широкого мира.

Сквозь мягкое мерцание снежинок он казался теперь стеной-защитницей, воздвигнутой, чтобы охранять здешнее сверкающее чудо от уродства и мерзости, царивших по ту сторону, далеко-далеко.

Накануне господин примарь Атанасие Благу уснул поздно, у него разболелись зубы и распухла щека. Проснулся он от испуга: кто-то немилосердно дергал его за остатки волос на макушке.

— Что такое, дружок? Что стряслось? Может, пало правительство?.. — встрепенулся он, одурело протирая глаза.

— Вставай, Вонючка! Снег выпал! Наконец-то!

Клеманс Благу, в шелковой пижамной кофте bleu-gris[36] и очень широких шароварах, хлопая в ладоши, вихрем носилась по спальне.

— Снег, Вонючка! Снег!

— Снег? Ну и что? — сонно зевнул господин примарь Атанасие Благу и потрогал щеку.

После этого и он чуточку повеселел: опухоль спала и зубная боль утихла.

— Как ты сказал? «Ну и что?» — передразнила его Клеманс, остановившись и устремив на господина Атанасие Благу знакомый взгляд, не суливший ничего хорошего. — «Ну и что», говоришь? Нет, ты уж лучше взгляни. Выгляни в окно! Тогда и скажешь, можно ли оставаться равнодушным к такому великолепию.

Господин примарь Атанасие Благу, упершись локтями, приподнял голову с подушек и чистосердечно признал, что оставаться равнодушным к такому великолепию и впрямь нельзя.

С чувством облегчения поскреб остатки волос на макушке. Да, под белоснежным покрывалом город его был красив! Красив необыкновенно, его трудно даже узнать в этой обманчивой чистоте. Однако если снег будет с тем же усердием валить всю неделю, то для расчистки улиц придется вызывать наряд рабочих. А деньги, отпущенные на это, давным-давно нашли себе иное применение: пошли, например, на выпивку для агентов по выборам, на новую коляску для помощника примаря, на шины для его собственного автомобиля…

— Ну, разве это не чудо, а? — настаивала госпожа Клеменция с угрожающей кротостью. — Скажи, пожалуйста! Чем не скандинавский пейзаж, а?

— Конечно, Анс, конечно!.. Почему бы и нет? Мы словно оказались в том городке, как бишь его?.. Еще Тави Диамандеску рассказывал… Осло… Да, в Осло!

— Вот видишь, Вонючка? Видишь, — не зря я тебя подняла? — проговорила Ане, погрозив ему пальцем и обращая угрозу в шутку. — Посмей ты только ответить мне по-другому — сам знаешь, что бы тебе было!.. Но раз уж ты признал, что я права, — так и быть, можешь подставить свою глупую, сенбернарскую морду, и Анс ее поцелует…

Вонючка подставил ей лицо, однако Анс, едва коснувшись губами его макушки с короткими седыми волосками, шурша своей шелковой пижамой bleu-gris, побежала к окну любоваться скандинавским пейзажем.

Господин примарь Атанасие Благу, полулежа на взбитых подушках, тоже любовался — любовался стройным силуэтом своей жены на светлом фоне окна, где весело кружился хоровод снежинок. Для нее он стал Вонючкой. А она велела называть себя Анс. Прежняя жена, покойная Мария, звала его попросту Благу. Благуле! Ему же и в голову не приходило баловать ее уменьшительными именами, тайными, заговорщическими прозвищами влюбленных. Она была сухая, костлявая, носила темные, невзрачные платья, — сама серьезность и скромность, воплощение домашних добродетелей. В постель она ложилась, надев кружевной чепец и длинную ночную рубашку до пят. Вела книгу расходов и записывала в тетрадку рецепты различных блюд, тортов и мармеладов; в другую тетрадь вносила полезные советы: как выводить ржавые пятна и уничтожать блох.

В те времена белье его всегда было аккуратно разложено в шкафу; все пуговицы на месте; и запонки на манжетах всегда парные. Но странно! Он никак не мог вспомнить, как она смеялась. И впрямь — смеялась ли она вообще? Однако не может он припомнить и такого, чтобы от одного ее взгляда у него отнимались ноги и прерывалось дыхание, как это случается от взгляда Анс. Анс — кто поймет ее? Да, кто смог бы ее понять? Вот она стоит и пристально смотрит в окно. А спустя минуту повернется на пятках — и не угадаешь, то ли топнет с досады ножкой, то ли бросится к нему в объятья. Да еще с такими словами, — о господи! — что кровь у него так и закипит!

Не раз он выходил в город со следами царапин на лице. Не раз, развернув ее записочку с перечнем закупок в бакалейной лавке, краснел и стыдливо прятал ее подальше.

Записочки ее сами по себе, может, и забавны, но уж больно не вяжутся с достоинством примаря. Вот она пишет, например: «Коробка икры зернистой (для моего петушка); три бутылки H_2O минеральной; бутылка ликера (не морщи нос, Вонючка, сам знаешь какого, и знаешь, что тебе будет, если не послушаешься!); коробка консервированных омаров (да ругни хорошенько хозяина, чтоб больше не продавал товаров, залежавшихся с той поры, когда Кристина Мадольская была девицей)». И все в том же духе…

В каждом пункте — либо примечание в скобках, либо такая шуточка, что, попадись она в руки Пику Хартулару, тот был бы вне себя от счастья; тут же поспешил за стол пескарей, а то, чего доброго, тиснул бы в «Пробуждении», гнусном листке оппозиции.

— Гм-гмм!

Анс на шаг отступила от окна.

Вонючка на всякий случай занял оборонительную позицию среди подушек.

Восклицание Анс не предвещало ничего хорошего.

— Любопытно! Чрезвычайно любопытно…

Вонючка тоже был не прочь поскорее узнать, что же там произошло любопытного. На языке у него вертелся вопрос:

— В чем дело, дружок? Скажи скорей!

Однако спросить он не осмелился. С Марией он был бы краток:

— Выкладывай, не тяни!

Впрочем, Мария никогда не глазела в окна, разве что узнать, дождь на дворе или солнце, — прежде чем отправить служанку стирать белье.

Анс, подавшись вперед, прижалась к стеклу лбом и привстала на цыпочки, высматривая что-то в конце улицы.

Ничего, по-видимому, не увидев, она недовольно отвернулась, сжимая и разжимая кулачки, словно разъяренная кошка, показывающая когти.

— Это что-то новенькое! — проговорила она, топнув ножкой и тряхнув крашеными светлыми кудрями. — Новенькое и непонятное. Я должна выяснить, в чем тут дело! Понимаешь, Вонючка? Должна!

Вонючка уклончиво кивнул головой.

С него хватило бы просто узнать, что именно желает выяснить Анс. Однако спросить об этом в лоб значило пойти на риск, а господин Атанасие Благу, с тех пор как стал Вонючкой, на это не осмеливался.

— Слышишь, Вонючка?.. Это что-то новенькое… Черная пантера чуть свет выходит из дому… Черная пантера разгуливает по городу!.. Куда это она отправилась, хотела бы я знать? Куда это держит путь ее милость, задравши нос, будто отовсюду несет вонью?

С каждым новым вопросом Анс шаг за шагом подступала к кровати, а Вонючка предусмотрительно отодвигался за подушки, хотя ни чуточки не чувствовал себя ответственным за фантазии Черной пантеры, чуть свет отправившейся, задрав нос, по улицам. Он изобразил было на лице смутное подобие улыбки.

— Ты еще смеешься? Тебе пришла охота посмеяться? А что ты нашел тут смешного?

Стараясь сжаться в комочек, господин примарь, зарываясь в подушки, стыдливо прикрывал руками лицо — не потому, что у Анс в пылу допроса из пижамы bleu-gris победно вырвались груди, но исключительно потому, что на начинавшемся в полдень заседании общинного совета ему не хотелось председательствовать со свежими царапинами на лице. Ему уже заранее слышался глухой, как из бочки, голос Пику Хартулара, с деланной благожелательностью дающего невинный совет: «Господин Тэнасе, лучше не играть дома с кошечкой, не позволять ей царапаться! В один прекрасный день попадет, не дай бог, инфекция, и останется община без отца!..» Ему вторил голос Пантелимона Таку, перечислявшего ничтоже сумняшеся: «Вот так погиб и Станчу в возрасте пятидесяти трех лет. Так же умер сын Теодореску шестнадцати лет. В тридцать один год так умерла жена Соломона Голда. Заразились — от кошек или мышей. Царапина кошачьих когтей и мышиный укус очень опасны, дорогой Тэсике. Очень опасны, уж поверьте мне!..» Все это с быстротою молнии пронеслось в голове Вонючки, пока ноготки Анс приближались к его спрятанному в ладони лицу.

Ноготки, однако, предназначались не ему, а незримому недругу: возможно, незримой врагине.

— Смеешься! — с презрением проговорила она. — Если бы ты и вправду был другом бедняге Санду Бугушу, у тебя пропала бы охота смеяться. Плакать над ним — плачь! Но не смейся! Чему тут радоваться, если жена друга шляется по улицам чуть свет!

И тут он открыл лицо и отважно выступил навстречу опасности:

— Анс, малютка, не говори так, прошу тебя! Никогда. О жене Санду Бугуша еще никто не мог сказать ничего такого. Даже Пику Хартулар… Даже он не смог ничего выдумать…

Он замолк, удивленный, что Анс все еще не приступила к карательным акциям.

А госпожа Клеманс Благу подбоченилась, задрала вверх подбородок и в этой позе превосходства, плохо вязавшейся со скудностью одеяний и с вырвавшимися на простор круглыми грудями, еще и поощряла его:

— Говори! Давай, говори дальше! Я слушаю…

— Мне больше нечего сказать, Анс… Возможно, кое-кому не нравится ее физиономия… что важничает… Согласен! Что ни к кому не ходит в гости… Согласен! Ну, а что еще?

— Что еще? — издевательски подхватила Анс — Так я скажу тебе, что! А то, что и ты не устоял, рассиропился, старый дурак, гляди-ка! Тоже туда же, как и все… Чуть что — и на ее защиту… Все вы, — ты, другие мужчины, все, — согласны признать, что она невыносима, что важничает и задирает нос… А как только дело доходит до этого, все сразу на попятный… Вроде и сказать нечего. Да и нельзя! Персона госпожи Санду Бугуш священна и неприкосновенна… Ну, нет, старичок! Уж мы-то вытащим на свет и эту тайну!

Господин Атанасие Благу, давно потеряв чувствительность к эпитетам, которыми его щедро награждали, улыбнулся с великой благостью, к которой, впрочем, обязывала его и фамилия:

— Во-первых, что ты подразумеваешь под этим? И затем, кого ты называешь мы? Кто такие эти мы?

— Под этим? Не прикидывайся дурачком, ты и без того дурак. Дальше некуда! Это — с вашего позволения — и есть то самое, с чем она носится, ради чего эта госпожа с самого утра гоняет по улицам, словно мартовская кошка. Это есть это! А кто такие мы? Мы — это женщины города! — Анс самочинно объявила о солидарности всех представительниц слабого, но прекрасного пола, населяющих город у подножия Кэлиманова холма.

— А что, если?.. — попытался предложить самое простое объяснение Атанасие Благу.

— Никаких «если»! Об одном прошу — имей, то есть имейте чуточку терпения! — поправилась Анс, глядя на взъерошенные волоски на голове супруга и адресуясь невидимому легиону мужчин, населяющих город у подножия того же Кэлиманова холма. — А тогда уж, — пригласила она весь легион, — тогда приходите и поговорим! Что же, стало быть, происходит? Что за темные делишки творятся? И кого пытаются провести? Эта госпожа разгуливает, задравши нос. Ни к кому не ходит в гости. И к ней никто на порог не ступи. Короче говоря, кто такие мы и кто она? Никто вроде бы не видал, как ее принесли с небес ангелы! Да и мы, насколько я знаю, не прокаженные. В «стекольной лавке», правда, не живем, но ванну, как и она, семь раз в неделю принимаем.

Господин Атанасие Благу по-прежнему улыбался в подушку, словно ребенок, большой, старый и толстый, который забыл, что по окончании нравоучений его ожидает порка.

Он скреб свою блестящую макушку с редкими волосками, не в силах придумать, что бы возразить.

— Чему ты смеешься? — топнула, наконец, ножкою Анс. — Впрочем, не стоит и спрашивать! Знаю и без того, что значат твои улыбочки… Знаю, о чем ты думаешь! Что я не всегда принимала ванну семь раз в неделю, что я из бедной семьи и ты взял меня в одной рубашке? Об этом думаешь?

— Да ни о чем я не думаю, Анс, милочка…

— Нет, думаешь! И я знаю, что думаешь… Но, чтоб уж покончить с этим, ответь мне, будь добр, на один вопрос: а саму-то ее этот олух Бугуш разве не такую взял? Разве сама она не нищая была?.. Он ее в богатом доме подобрал, где она гувернанткой при детях состояла, да к нам в город и привез, а она тут как барыня разгуливает и нос задирает… Черную пантеру да медузу из себя строит!.. Но я ей покажу… Мы ей покажем пантеру с медузой! Ты так и будешь мне до этих пор в постели дрыхнуть!

Господин Атанасие Благу до этих пор в постели не дрых.

И уже ничего не слушал.

С грустью глядел он в окно на бесполезное волшебство снегопада. И, наконец, понял, в чем дело: снег сыпал, как тогда. Да, как в тот раз. И ему показалось, да, именно теперь вдруг показалось, что он предал покойницу. И он решил нарвать в теплице примэрии букет цветов и потихоньку отнести на ее могилу, на которую теперь падал этот сказочный и бесполезный снег.

В это волшебное утро на кладбище, к заснеженным могилам, отправился не он один.

Шли туда Надия Трифан и Леон Магыля — положить по букету белых как снег хризантем к двум соседним крестам: к кресту Корнелии Трифан, что поставили этой весной, и Анны Трифан, поставленному три года назад. Они брели по устилавшему улицы мягкому белому ковру, не подымая глаз. Не решаясь, верно, взглянуть друг другу в лицо. Каждый раз при переходе на другую сторону Леон Магыля поддерживал девушку под руку. Пальцы его невольно медлили, не отпуская локоть Надии; и так же невольно медлила рука Надии, уступая пожатию, а возможно, и радуясь ему. На матово-бледном лице девушки пылали багровые пятна, похожие на румяна.

Но это были не румяна.

Не было это и румянцем, что окрашивает щеки на свежем морозном воздухе, когда снег знобит лицо. Время от времени Надию начинал бить кашель. Тогда она прятала лицо в хризантемы, но от них горько пахло сырой могильной землей.

Мужчина глядел прямо перед собой, страдальчески щуря диковатые глаза.

— Надия, тебе, наверно, лучше было остаться дома. Можно было пойти и завтра, в другой раз.

— Нет, Леон. Нелли всегда так радовалась первому снегу! Я нагнусь к могиле и шепну ей туда, сквозь снег, в землю: «Корнелия, слышишь? Снег идет!» А Анне так нравились хризантемы! Я положу их ей на могилу и скажу: «Анечка, я принесла тебе хризантемы… Какие ты любила… Белые… Одни только белые… Для тебя — для вас я растила их с нынешней весны. Поливала каждое утро и вечер, как ты меня учила. И ни одна не засохла. А у тебя одна всегда погибала». Потом скажу им обеим: «И Леон тоже здесь!» Скажу, и они обрадуются. Должны ведь они знать, что я их не забыла… Разве не так, Леон?

Мужчина все глядел перед собой диковатым взглядом. Горькая складка залегла в уголках его рта. Как походил голос Надии на голос Корнелии! А походкой, глазами и губами — Надия напоминала Анну. И ни разу он не коснулся губами их уст, глаз, лба, волос — ни Анны, ни Корнелии, ни Надии. Ни разу!.. Ни разу не коснулся ни одной из них — разве что, пожимая руку или целомудренно целуя кончики пальцев при прощании, при встрече, благодаря за свидания, которые они ни от кого не скрывали, потому что им нечего было скрывать.

Ему не надо было касаться их губами. Он любил их иначе. Может быть, он любил их как мертвых еще прежде их смерти. Может быть, в Корнелии, в Нелли любил только Анну; может быть, в Надии любил только Нелли. Но вот уже и Надию все чаще и дольше бьет сухой кашель… Пять лет назад он приехал в этот город на лето, пережив совсем другую любовь, у которой был другой конец. Приехал, полный отвращения к себе, к той женщине, к ним обоим, к любви вообще. Он бежал от нее, от себя, от нее и от себя сразу; и город, где надеялся залечить сердечную рану, выбрал наугад. Расстелил на столе карту, отошел на шаг, закрыл глаза и, подойдя, ткнул не глядя пальцем.

Только случайность определила этот выбор. Только случайность забросила его сюда. Пять весен прошло с тех пор. Ровно пять. И вот перед ним две могилы под нетронутым белым покровом, а рядом место, пока незанятое…

Невольно пальцы его бережно сжали руку, что прижимала к груди пахнувшие могилой цветы, и рука эта бессознательно отозвалась на ласку.

Этой же улицей, направляясь на кладбище, проходил он и прошлой зимой, и позапрошлой, сжимая руку Корнелии. Так же кашляла и она. Но тогда здесь была лишь одна могила, а через год их, возможно, станет три.

Магыля отпустил руку девушки.

И посторонился, уступая дорогу Адине Бугуш. Приподнял шляпу, и госпожа Адина Бугуш вдруг ответила ему светлой улыбкой. С неожиданной нежностью посмотрела на хризантемы в руках Надии и подняла глаза на ее бледное личико с пылающими щеками. В нерешительности замедлила было шаг, словно хотела остановиться и поцеловать эту узкогрудую, ясноглазую девочку, обреченную смерти. Поцеловать и, может быть, приласкать.

Но не осмелилась и прошла мимо под заснеженными кронами лип, в своем узком черном пальто, облегавшем ее тонкую гибкую фигуру.

— Никогда не видела ее такою, — прошептала Надия. — Мне показалось, она хочет остановиться и что-то сказать мне.

Леон Магыля глядел прямо перед собою, горестно сжав губы, с выражением напряженной муки в глазах.

И заговорил, обращаясь то ли к Надии, то ли к самому себе, а возможно, и ни к кому:

— Она, верно, счастлива, оттого и хотела остановиться. Есть ведь на свете и счастливые люди. Пусть на день, пусть на час, но счастливые. И тогда им трудно удержать свое счастье только для себя, как бывает трудно упрятать под замок и свое горе… О счастье хочется говорить… Для счастья нужно сочувствие… Иначе его так же трудно вынести, как и горе. Возможно, госпожа Адина Бугуш была в самом деле счастлива и хотела поделиться своим счастьем с другими…

— Как чудесно ты, Леон, говоришь иногда. Ты видишь мир совсем иначе, чем все другие!.. Как это прекрасно!..

— На свете, Надия, ничто не прекрасно само по себе. Нет ни прекрасного, ни безобразного. Это только наше восприятие и толкование. А может быть, просто условность. То, что кажется прекрасным нам, для китайца — предел безобразия. Что трогает их, нас смешит. Вне нашего восприятия, отвлеченно, нет ни прекрасного, ни безобразного. Разве такой вот снегопад прекрасен сам по себе? И разве сам по себе прекрасен закат солнца? А цветок, бабочка, птица или дубрава, разве были бы они прекрасны, если бы мы не любовались ими? На свете есть только страдания и радости. Вот они — всегда и для всех одни и те же… Для всех и повсюду на земле.

— Как? А этот снегопад? А этот снег? А это утро? — прошептала Надия с легким укором. — Неужели они не прекрасны?

Не сознавая того, она сама взяла его за руку и, прижимая другой рукой к груди цветы для мертвых сестер, вопросительно подняла глаза на странно окаменевшее лицо своего спутника, пытаясь понять его странный страдальческий взгляд.

— Для госпожи Адины Бугуш этот снегопад, возможно, и в самом деле прекрасен. На один день, а быть может, всего лишь на час. Потому что она смотрит на него нынешними, счастливыми глазами… Но для других? Для всех остальных? Даже для нее самой — через день или через час?.. Как часто, Надия, то, что мы называем прекрасным, причиняет нам только боль и страдание. А то, что причиняет боль, не называют прекрасным. Это всего лишь утонченная мука.

— Как чудно́ ты говоришь, Леон!

— Вовсе не чудно, Надия. Все до ужаса просто и обыденно. Потому что с каждым, в любой момент может произойти все, что угодно. Все зависит от мгновения; от того, что каждый из нас несет в себе. Человек, хоть сколько-нибудь поэтический, поднимается на Везувий с волнением в душе. Теленок — просто пасется на его склонах… А Везувий — один и тот же!

На перекрестке, переходя улицу, Надия обернулась, почувствовав на себе чей-то взгляд. Действительно, на дальнем конце улицы, задумчиво глядя им вслед, стояла Адина Бугуш.

Сквозь пелену причудливо мелькающих снежинок темнел лишь ее стройный силуэт, застывший на миг неподвижно. Ни черт ее, ни глаза, ни улыбки даже светлого пятна лица в пушистом мехе шубки — ничего нельзя было различить. Но что-то невыразимое в словах и фигуре, застывшей на белом фоне, заставляли думать, что во взгляде ее нет ни подозрительности, ни злобы, ничего от жадного любопытства других, ни капли зависти и яда. Только призыв:

— Эй!.. Послушайте… Радуйтесь этому чуду и будьте счастливы!..

Глава II

ЕСТЬ И ДРУГИЕ УЗНИКИ

Когда они скрылись за углом, Адина Бугуш рукой в перчатке помахала им вслед, в пустоту улицы, с веселым видом сообщницы, столь несвойственным этой сдержанной и трезвой женщине. Озорно повернувшись на каблуках, она юной походкой устремилась вперед сквозь веселую пляску снежинок.

Она была счастлива, счастлива по-настоящему, совершенно беспричинным счастьем.

Шагала, подставив лицо снежным вихрям, снежинки падали ей на длинные ресницы, и она не смахивала их, пока не растают, улыбаясь неизвестно чему.

Белой была улица, белыми дома и сады с пушистыми цветами на ветках, преобразился весь город, и первый звон санных бубенцов далеко разносился в плотном воздухе; все-все было так, как на каникулах в те далекие времена, далеко отсюда, в той, другой жизни, когда она просыпалась в пансионе в Швейцарии, и сияло ослепительно белое зимнее утро, такое ослепительное, что казалось, такое никогда не повторится… И вот, оказывается, можно проснуться, и вокруг снова белым-бело! Значит, такое еще бывает.

Утром, когда Адина с неизбывной тоской подошла к широкому окну и, приготовившись увидеть все ту же приевшуюся картину, раздвинула шторы, она схватилась рукою за грудь и чуть не застонала от восторга.

Привычный дряхлый, мрачный и безобразный город исчез. Вместо него был другой — праздничный и нарядный. Она протерла кулачками глаза. Нет, это вовсе не было сном.

Холм Кэлимана не нависал больше черной крепостной стеной, тяжелой, давящей, загораживающей горизонт; в легком порхании снежных хлопьев он утратил материальность и словно бы колыхался, как театральный занавес, готовый раздвинуться и явить миру феерическое представление в волшебных декорациях.

Из глаз Адины хлынули слезы. Ее пьянила эта нетронутая белизна, сверкавшая повсюду, куда ни взгляни, сверху и снизу. Счастье переполняло душу, а поделиться им было не с кем.

Санди ушел к себе в контору, прозаически распорядившись расчистить двор и стрясти снег с яблонь, чтобы под его тяжестью не обломились ветви. Возможно, это был тот самый единственный день, когда ему лучше бы остаться с нею! Тот долгожданный и неповторимый час, дарованный им жизнью, чтобы они могли спокойно и до конца объясниться и простить друг друга!

Но Санди ушел, и Адина в возбуждении обошла все комнаты. В доме было слишком темно; слишком старинной была обстановка, напоминавшая о чужой и незнакомой, давно прошедшей жизни. Боясь пропустить чудо, творившееся на улице, она поспешно оделась и вышла, унося с собою счастье, что трепетало у нее в душе, сияло в глазах, звенело в голосе, отзывалось нервной дрожью в руках; просилось выплеснуться наружу, одарить собой всех, излиться в песне, плаче, смехе.

Она решила «сделать круг», что на ее языке означало обойти три дома, к которым она питала слабость: этот город никогда не был для нее своим, но сейчас, кажется, становился ей ближе.

Железные ворота дома Кристины Мадольской оказались на запоре. Она постучала, подождала, но ей никто не открыл.

Такая малость не могла омрачить счастье, сиявшее в ее глазах. Что ж! Наверное, хозяйка тоже решила прогуляться и на потеху лицеистам выехала в своей смешной высокой карете, запряженной белой клячей, с Антуаном в ливрее на козлах; может, она отправилась проведать своих покойников в кладбищенском склепе, населенном плотнее, чем ее родовой дом с гулкой пустотой залов.

Она свернула на улицу Святых князей. С тою же особенной улыбкой, какой встречала снежинки, таявшие у нее на губах, ответила на поклон Пику Хартулара. Пропуская ее, Пику Хартулар прижался гербом к стене и постарался поклониться ей с непринужденной грацией пажа. Адина простила ему и роскошную бобровую шубу, и туфли с суконными гетрами, и запах дорогих духов, слишком резкий, почти оскорбительный для здорового морозного воздуха. Все, все простила ему, потому что этим утром могла простить все.

Перед церковью Святых Князей, на каменном основании железной ограды, сидел, как всегда, протянув руку, слепой нищий с тщательно расчесанной бородой и вычищенной, словно для праздника, одежде. Он тоже был одной из городских достопримечательностей, и на место его никто не покушался. Поводырем у него был щенок, который останавливался всякий раз, как переходить улицу, и тявкал в случае неожиданного препятствия: канализационного колодца, настила или ограждения. Адину глубоко умиляла дружба слепого старика и собаки. Слепой часто разговаривал со своим бессловесным товарищем. Щенок заглядывал в его незрячие глаза, вилял хвостом и, казалось, понимал, что ему говорят. Сейчас он дремал, свернувшись калачиком в ногах у нищего и уткнувшись носом в снег; а слепой протягивал в пустоту неподвижную руку — как пустоте предназначалась и улыбка Адины.

В его раскрытую ладонь падал снег.

Адина Бугуш почувствовала жалость к слепцу, который не мог увидеть снега и порадоваться этому чуду. Она остановилась, достала из сумочки замшевый кошелек и выложила все содержимое в мокрую от снега ладонь.

— Дай вам господь всего, чего пожелаете, госпожа Адина, — благодарно зачастил слепой. — Всего, чего пожелаете, и дай вам бог радоваться солнышку долгие годы, до глубокой старости, госпожа Адина!

— А откуда ты знаешь, дедушка, кто я и как меня звать? — искренне удивилась Адина.

— Знаю, сударыня. Видеть не вижу, но чутьем чую. Уж вас-то, сударыня, знаю.

— И какая я, дедушка? Какая? Раз уж ты меня знаешь.

— Росту высокого, сударыня, и собой красавица-раскрасавица… А уж такая добрая, каких поискать! Сегодня вам радостно и на душе веселье. Видеть я этого не вижу, но чувствую лучше тех, кому даны глаза.

— Может, и так, дедушка, может, и так…

— Пусть так же радостно и весело будет вам и завтра, и всю жизнь.

— Дай-то бог, дедушка.

— Бог дает, бог и берет, — зловеще заключил вдруг слепой старик в опрятной праздничной одежде с аккуратно расчесанной бородой древнего первооснователя.

Но Адина Бугуш не придала значения этому роковому пророчеству.

Танцующей походкой шла она сквозь густевшую пелену снегопада в ту сторону, где стоял дом Скарлата Бугуша, самой большой ее привязанности в этом чужом, нелюбимом городе. Скарлат Бугуш, дядюшка Санди, в свое время стал позором своей семьи: будучи лейтенантом, он принял сторону простого новобранца и, защищая его от несправедливого наказания, дал пощечину полковнику; отсидев положенный срок, он за двадцать лет исходил пешком все пять континентов; был грузчиком в портах Голландии, охотником на тигров в Индии, фаворитом королевы Мадагаскара и рабом китайских пиратов Желтого моря. Десять лет назад он образумился и занялся прививкой розовых кустов, поливкой рассады, разведением породистых кур, ни дать ни взять пенсионер, удалившийся на покой. Но вот уже с полгода, как он заболел и сидел дома в окружении своих охотничьих трофеев, африканских копий и лапландских луков. Все это время Адина собиралась привести к нему друга Санди, Тудора Стоенеску-Стояна, и представить ему человека, достойного внимания романиста. Но так и не собралась: ей не хотелось, чтоб незнакомый человек увидел ее любимца больным, с невидящими полузакрытыми глазами, обросшего бородой, прикованного к постели рецидивами неведомой тропической болезни. Она все ждала, что он выздоровеет, станет прежним, каким она знала его всегда, что к нему вернется и живой блеск глаз, и дар рассказчика колоритных историй, которые в этом городе были ей единственной отрадой на протяжении стольких безотрадных лет.

Калитка была распахнута.

Тоненько загавкал противный щенок с розовой лентой на шее; тявкнул и тотчас юркнул под лестницу, проявив трусость, недостойную стража дома.

Адина Бугуш не подозвала его, чтобы успокоить и приласкать. Она терпеть его не могла, как ее самое терпеть не могла его хозяйка. Ожидая, пока ей откроют дверь, она обернулась посмотреть на розовые кусты Скарлата Бугуша, — не прикопанные, не укрытые соломой, они мерзли на холоде под снегом. Ей стало стыдно. Как это она до сих пор не сообразила прислать своего работника, чтобы он окопал кусты и подготовил их к зимовке, — ведь «эта женщина» никогда не затрудняла себя заботой о радостях и удовольствиях дядюшки Скарлата.

Наконец «эта женщина» открыла дверь. Крашеные волосы накручены на папильотки, рыхлое морщинистое лицо густо покрыто румянами.

— Какой сюрприз! — воскликнула она надтреснутым, грубым и неприятным голосом. — Это вы, мадам Адина? А я думала, вы о нас совсем позабыли! Прошу, входите, мадам Адина.

Она на миг задержалась в дверях, — кликнуть щенка:

— Ну-ка, Бижуликэ! Ну-ка, иди к маме… Будет с тебя.

Чихая и отряхивая с лап снег, Бижуликэ прошмыгнул между ног в прихожую.

— Боюсь, как бы не зазяб малышка! — пояснила толстая накрашенная старуха. — Всю прошлую неделю с ним промучилась. Хворал он у меня, мадам Адина, как человек хворал, ну, прямо, как человек. Ведь верно, красавчик ты мой?

Красавчик Бижуликэ, поняв, что речь о нем, принялся скакать и вилять кончиком хвоста.

— А как чувствует себя дядюшка Скарлат? — спросила Адина Бугуш, понизив голос, чтобы ее тревожный тон не дошел до ушей больного.

— Эх! — ответила хозяйка Бижуликэ, не обременяя себя излишними предосторожностями и даже как будто нарочно повышая голос, чтобы больной услышал. — Должна же была когда-то сказаться та беспутная жизнь, которую он вел! Однако, — заметила она, — могу сказать, что уже с недельку, как ему полегчало. Ему-то полегчало, да тут новая напасть: заболел бедняжка Бижуликэ!

— Мы не разбудим его? Вдруг он спит? — продолжала Адина тем же тревожным шепотом.

— Ха-ха! Не смешите меня, мадам Адина.

И накрашенная женщина в самом деле расхохоталась так, что отвислый живот ее заходил ходуном. Продолжая хохотать, она помогла Адине повесить на крючок шубку.

— Ей-богу, вы меня насмешили! Ну кто может сказать, спит он или нет? Иной раз думаешь, спит, а он вдруг заговорит, тогда и поймешь, что проснулся. А другой раз говоришь с ним, говоришь, а он, оказывается, заснул. Дней пять, как начал с постели подниматься… Несколько шагов сделать может, только всегда за стол, за стену или за стул держится. Теперь я его в кресло усадила среди его панорам. Говорит, когда на них смотрит, у него жизни прибавляется! Все безумства свои вспоминает, какой был непутевый да отчаянный.

— К нему можно?

— Он пока еще не министр, чтобы ему визитной карточкой о приходе докладываться.

Когда они вошли, Бижуликэ прошмыгнул вперед, вспрыгнул на колени к сидевшему в кресле больному, положил лапы ему на грудь и выразил удовольствие от встречи, лизнув его в лицо длинным розовым языком.

Робко поглядывая на женщину в папильотках, Скарлат Бугуш попытался уклониться от этого изъявления собачьих чувств — со всей подобающей деликатностью, чтобы не прогневать хозяйки. Бижуликэ, не слезая с колен, повернулся мордой к гостье; хвост его хлестал больного по носу, но тот терпел.

— Ну-ка слезай, Бижуликэ! — приказала хозяйка. — Не хватало тебе еще и его болезнями заразиться. Слезай, говорю!

Противный избалованный щенок спрыгнул на пол.

Только теперь лицо Скарлата Бугуша посветлело; он, верно, сообразил, кто к нему пришел.

— Это ты, Адина? — спросил он. — Здесь так темно, что против света я тебя и не узнал.

Адина нагнулась и поцеловала его в свежевыбритую щеку.

Старик взял ее холодную руку в свои и крепко сжал. Наверное, это пожатие означало мольбу, мольбу и благодарность. Он благодарил ее за приход и молил остаться подольше.

— Так, значит, ты встал с постели, дядюшка? — порадовалась Адина. — Теперь тебе надо бы поскорее начать ходить.

— Встать-то встал… — промолвил Скарлат Бугуш с грустной улыбкой, — учусь: ножками, ножками!.. Со вчерашнего дня есть успехи.

— Да уж! — вмешался в разговор низкий хриплый голос. — Вот и мне тоже своими успехами хвастает! Лучше бы сказал, что бы с ним сталось, если бы не мои заботы…

Взгляд Скарлата Бугуша, устремленный через окно на улицу, стал вдруг незрячим. Адина Бугуш была убеждена в этом, потому что глаза у него сделались точь-в-точь, как у слепого перед церковью Святых Князей.

— Вот-вот, уставится так и сидит, тут уж не разговоришься!.. — пожаловалась подруга Скарлата Бугуша. — Теперь с ним хоть говори, хоть нет. Все равно что мертвый.

Адина пододвинула к себе табуретку (старую добрую свою знакомую) и, присев у ног больного, прислонилась виском к его коленям, укутанным клетчатым пледом.

— Ну, я вас оставлю… — объявила хозяйка Бижуликэ. — Он пускай себе спит с открытыми глазами, а уж вы, мадам Адина, за ним присмотрите. Пойду приготовлю варенье и чашечку кофе… Пойдем с мамочкой, Бижуликэ!

Адина Бугуш с облегчением вздохнула.

Она подняла голову от колен, укрытых клетчатым пледом, и долго глядела снизу вверх на лицо человека, который, казалось, ничего уже не видит, не слышит, не чувствует. Он вовсе не показался ей таким уж безнадежным, этот дядюшка Скарлат. Судя по лицу — нет! Сухощавое и костистое, каким оно было всегда, с глубокими застарелыми шрамами — один над бровью, другой — наискосок через левую щеку. Рубцы не портили его лица. Наоборот, свидетельствовали о его храбрости, словно боевой послужной список ветерана.

Она знала историю каждого шрама. И этих двух, и на руке, и негнущегося пальца, и тех рубцов, что скрывались под полотняным халатом — от удара кинжалом на спине и от пуль на груди.

Каждый из них напоминал о каком-нибудь событии, далеком и давнем, — своеобразные сувениры, привезенные Скарлатом Бугушем от антиподов — из Южной Африки, с Тибетского плоскогорья, из джунглей Бразилии.

А сам он сидит здесь, в кресле, сложив на коленях руки, — благонравный, послушный старичок, а кругом все стены увешаны трофеями: копья, щиты, шкуры пантер, рога северных оленей, слоновые бивни, малайские ножи, стрелы с отравленными наконечниками… У старика была пышная, седая шевелюра, тонкое лицо, выдубленное и обожженное всеми ветрами, какие только есть на свете — пассатами, сирокко и свистящими вихрями Судана; лицо это сегодня казалось, пожалуй, несколько моложе обычного, вероятно, благодаря бритве цирюльника. Старик сидел не двигаясь, он боялся этой отвратительной толстой и набеленной бабы с крашеными волосами в бумажных папильотках!

Из-за этой женщины, тридцать восемь лет назад, он дал пощечину полковнику, и уже потом разгорелся сыр-бор из-за солдата, простого новобранца, несправедливо наказанного. Из-за нее он угодил в тюрьму, из-за нее отправился бродить по свету. А она, провинциальная кафешантанная певичка, тем временем переходила из рук в руки: от полковника к капитану, от коммивояжера к взводному сержанту, — одному, другому, — всех уже не вспомнила бы и она сама. Возвратившись из своих дальних странствий, Скарлат Бугуш подобрал ее, — нищая старуха, она все еще продолжала заниматься прежним ремеслом за счет других, помоложе, устраивая свидания, завлекая девушек и снимая для них комнаты на ночь или на время. Он подобрал ее, и вот так в доме появилась хозяйка. Он ни разу не пожаловался Адине, ничего ей не говорил; не стал даже объяснять, зачем разыскал ее и почему терпит ее тиранство. Может, быть, там, на краю света, он любил ее ту, тогдашнюю? И вернулся только затем, чтобы ее отыскать? Но осталось ли в этой уродине хоть что-нибудь от той, прежней?

Дядюшка Скарлат об этом молчит. И только в долгом пожатии руки, когда он без слов благодарит Адину за посещение или удерживает, чтоб посидела еще, заключается, быть может, вся его повесть…

Адина Бугуш обвела взглядом стены, увешанные шкурами и оружием.

Она знала историю каждого кинжала, каждого охотничьего трофея. Лишь о своей собственной истории он неизменно молчал. Скрывал ее и, верно, собирался унести с собой в могилу…

Вот это шелк batik, в который одеваются яванские женщины. А там — малайский krig, грозное оружие в руках туземца, находящегося в припадке человекоубийственного безумия, которое там зовут амок. Эту шкуру он привез с Аляски! И оттуда же — две засевшие в груди пули, выпущенные одним метисом в споре из-за двух мер золота, проигранных в карты… И вот теперь он здесь и учится ходить ножками!

Адина вздрогнула.

Иссохшая рука, та самая, с парализованным пальцем, нежно погладила ей волосы на виске.

— Это ты, Адина? — спросил Скарлат Бугуш. — Я и позабыл, что ты пришла… Я, Адина, теперь много чего забываю.

— Это ничего, дядя Скарлат… Тут нечему удивляться!.. Полгода болезни без следа не проходят. Зато теперь ты уж выздоравливаешь, и чем дальше, тем дело пойдет быстрее…

— Может быть, Адина. Вот и врач то же самое говорит… А что поделывает Ште… Стоя… Стан? Нет, не Стан! В общем, твой муж?..

— Санди, дядюшка? У него все хорошо. Бегает по своим процессам. У него сейчас несколько крупных дел, с хорошим гонораром, есть кое-какие сбережения. Он хочет купить, вернее — выкупить часть родительского имения.

— Понимаю… Да-да! Понимаю… Ви… Видина. Нет, не Видина, Вальпараисо… Вильна, что-то вроде… Ты ведь знаешь.

— Видра, дядюшка Скарлат! Видра!..

— Да-да, Видра. Там прошло мое детство… Мы жили там мальчишками с его отцом. С отцом Ши… Со… Нет. С отцом Санди. Да, с отцом Санди. В Видре очень красиво. Там есть оазис с пальмами.

— Дядюшка! — упрекнула его с грустной улыбкой Адина. — В Видре — оазис с пальмами?

— Нет… Ты права… Это другое. Гораздо дальше, по ту сторону. Где-то в Сахаре. Туда надо идти восемь дней на этих, как они называются?.. На животных, у которых на спине горб… на хартуларах, да, на хартуларах… караваны хартуларов.

— Верблюды, дядюшка Скарлат. Караваны верблюдов.

— Да, верблюды, точно. Видишь, Адина, как я стал все забывать? Дай-ка мне на минутку глобус. Она мне его не дает, а мне не достать, высоко.

Глобус был взгроможден на шкаф, меж древками копий и свернутыми в трубку картами.

Глобус был тоже старый знакомец Адины, как и тот табурет, на котором она сидела: десятки раз, поставив его на пол, Скарлат Бугуш рассказывал ей о своих приключениях в дальних странах. И Адина, водя пальцем, отыскивала крохотные острова Полинезии, морские порты, проливы и пунктиры морских путей, караванные тропы и леса, где редко ступала нога человека.

Она встала на стул и обеими руками сняла глобус.

Сидя в кресле, больной протянул к нему дрожащие руки с нетерпением ребенка, получившего давно желанную игрушку. Сначала он жадно прижал глобус к груди. Затем опустил на колени и начал медленно вращать, поглаживая с нежностью, словно живое существо, наделенное чувствами. Взгляд его останавливался на голубом пятне воды, коричневом клочке гор, желтизне пустыни, зелени лесов, пампасов, саванн или джунглей. Адина пыталась угадать, что же он ищет. Бирму? Атласские горы? Огненную землю? Филиппины? Гренландию?

Он повернул голову, взглядом отыскивая что-то на стене.

Адина знала, что он ищет. Понимала, с каким мучительным усилием пытается он преодолеть оцепенение, сковавшее его мозг; понимала сам ход его воспоминаний, догадывалась, что, когда этот прикованный к креслу старик переводит взгляд от точки на глобусе к какому-нибудь трофею, оружию, шкуре или платью на стене, он путешествует вспять — во времени, и вдаль — в пространстве; и это мысленное путешествие по памяти, в воображении дается ему труднее, чем все те, которые он совершил на самом деле, исходив за двадцать лет бесчисленное число дорог вот этими самыми укутанными в плед ногами, которые отказываются его держать, когда он заново учится ходить. Но Скарлат Бугуш молчал. Не говорил о чем думает. Блеск его оживших было глаз постепенно тускнел… Старик показался ей смертельно усталым, когда вдруг вернул ей глобус с безразличием ребенка, бросающего надоевшую игрушку.

И снова уставился в окно неподвижным, невидящим взглядом.

Когда бывшая провинциальная кафешантанная певичка возвратилась в комнату, сопровождаемая резвившимся барчуком Бижуликэ, Адина сидела на табурете с картонным шаром на коленях и медленно поворачивала его, мысленно переживая то, о чем старик в кресле забыл или, возможно, уже не хотел вспоминать.

— Ага! Значит, он и вас просил достать эту штуку, и вы достали! — мигом сообразила хозяйка Бижуликэ. — Дали игрушку, чтобы отстал?.. Балуете вы его… Я так поступаю иначе. Пусть его просит, видит ведь, что я занята… Ну-ка, мадам Адина, попробуйте абрикосового варенья! Я приготовила, как любил полковник. С косточками. Вот это был мужчина! Высший класс в полном смысле слова, как господин полковник Джек Валивлахидис в нашем Кэлимане, только самого первого класса. Бывало, как рявкнет — весь полк дрожит!.. Чего там: я и сама дрожала!.. Случалось, так меня тряхнет, — только пух летит. Только он бил любя… Любовь без трепки, что свадьба без музыки… Какой был мужчина!

— Дядюшка Скарлат, хочешь варенья? — спросила Адина, опускаясь на колени и поднося вазочку поближе.

Скарлат Бугуш, должно быть, не расслышал. Он не слушал. Даже не пошевелился в ответ. Бесчувственный ко всему окружающему, он пустыми глазами глядел в никуда.

— Оставьте вы его, мадам Адина! — посоветовала женщина. — Теперь с ним хоть говори, хоть нет — все без толку… Вы думаете, ему хочется варенья? Думаете, он оценит? Сами небось видите, — он просто выводит меня из терпения. Чего ему надо? По свету без толку бродяжничать отправился. За каким чертом его, как дурачка, по всему свету носило? Чтобы потом развалиной вернуться?.. А я чтоб за ним ходила?.. Если бы еще хоть корысть какая была! А ведь мог бы состояние сколотить… Ей-ей, у него порой столько денег бывало, что и не счесть. Кучи наполеондоров. Все по ветру пустил, промотал на свои безумства — и с чем домой вернулся? Я вас спрашиваю, мадам Адина: с чем? Люди в Америку отправляются, это я понимаю… Тяжким трудом блестящие денежки про черный день добывают, наследство оставляют; был у меня один, — разорившийся арендатор, рыбьим мехом торговал. Ломаного гроша за него не дала бы. Так и он туда же, в Америку, отправился. Я его как облупленного знала, уверена была — помрет там с голоду. И вот три года назад узнаю, что мой торговец рыбьим мехом миллионное наследство оставил. Слышите, мадам Адина? Миллионное! Миллионы долларов, а не этих наших вшивых лей. А этот? Да как же мне после этого не спрашивать — с чем он домой вернулся? Столько лет, как полоумный, по свету шатался, из-за каких только — не поверите! — морей и земель цветных открыток не присылал, а с чем вернулся?

Адина Бугуш ее не слушала, как не слушал и сидевший в кресле старик с пустыми глазами.

Она тоже смотрела, как падает и падает за окном снег, и вся эта красота показалась ей вдруг такой печальной и такой ненужной…

— А я скажу, с чем он вернулся, дорогая мадам Адина, — озлилась вдруг хозяйка Бижуликэ. — С этим вот хламом, с этими ржавыми железками, видите — по стенам развешаны, — с этим вот и вернулся! У меня порой руки чешутся — собрать бы все да в печь!.. Знавала я одного человека, вот он путешествовал: два-три месяца пройдет — отправляется в поездку. Представителем каких-то английских фабрик служил. Настоящий был мужчина! Всякий раз, как вернется, — прямехонько в банк и кое-что отложит… А этот? Видите, для чего вернулся? Чтобы чахнуть тут, а я его нянчи!

Адина встала.

Попыталась в последний раз.

— Дядюшка!.. Вам этот снег ничего не напоминает? Припомните, дядюшка… Снегопад в Норвегии, когда вы шли на лыжах вместе с подругой… С Эдви, дядюшка!.. Я помню… Ее звали Эдви!.. Такая светловолосая, она еще не хотела вас отпускать.

Человек в кресле не хотел ничего вспоминать.

Возможно, для него ничего уже и не существовало. Даже подлинное и сказочное прошлое, последнее утешение пригвожденных к креслу стариков, было упразднено.

Бижуликэ вскочил ему на колени и лизнул в щеку. И дядюшка Скарлат, человек, который выстрелом в глаз мог уложить гиппопотама в болотах Ниамзы, тигра в джунглях Бенгалии, полярного медведя в снегах бескрайней Сибири, — не посмел его прогнать.

На прощание он не пытался задержать руку Адины в своей тяжелой ладони.

Возможно, ему было стыдно, что она видит его немощь, слышит наветы этой женщины с толстым набеленным лицом и волосами в бумажных папильотках.

— Заходите еще, мадам Адина! — уже в дверях пригласила ее хозяйка Бижуликэ, кутаясь в красную шерстяную шаль.

И тотчас заорала на щенка:

— А ну, назад, дьяволенок! Домой, Бижуликэ! Вот заработаешь по загривку, будешь знать, как крутить любовь с Эдви!..

Когда она глядела вслед Адине, слащавая улыбка сползла с ее безобразного, словно язва, рта, перекошенного злобой.

— Еще раз увидишь, — хватай эту гордячку за горло. Так Бижуликэ, сынок?

Бижуликэ тявкнул, запрыгал и завилял хвостом.

Женщина хлопнула дверью.

Едва выйдя на улицу, Адина Бугуш тут же вспомнила, что у нее в сумочке остались ее всегдашние подарки дядюшке Скарлату. Но возвращаться не стала. Сегодня эти подарки были ни к чему.

Снег валил по-прежнему; все так же весело, даже еще быстрее и гуще кружились снежинки, словно не случилось ничего печального и тягостного. Однако Адина шла уже не тем упругим и стремительным шагом, как прежде; не таким белым казался ей снег, потускнело волшебное очарование города.

И все-таки она опять улыбнулась, когда во второй раз повстречала на улице Пику Хартулара и он поклонился ей с той же грацией пажа. Улыбнулась потому, что ей вдруг послышался голос дядюшки Скарлата: «Караван хартуларов, Адина, да, хартуларов!..» В ее улыбке не было и тени ехидства: просто невинное воспоминание, озорной всплеск в предчувствии наступающей грусти.

А Пику Хартулар, казалось, был счастлив, что на пустынной улице улыбка эта предназначалась одному ему. Держа шляпу в руке, он сделал шаг вперед, словно желая что-то сказать; но, передумав или испугавшись, только еще раз поклонился и остался стоять под кружащими хлопьями в своей бобровой шубе, прислонившись горбом к шершавой стене и глядя вслед женщине, удалявшейся уже не так торопливо, и в ее танцующей походке чувствовались вялость и утомление.

На перекрестке Адина Бугуш в нерешительности остановилась.

Утреннее радостное настроение, ощущение беспричинного счастья, потускнело и сникло.

Адина чувствовала, как оно, заметавшись, угасает навсегда. Ей хотелось уберечь его, заслонить ладонью, словно пламя свечи, задуваемой ветром. Но думать только об этом, думать только о себе она не имела права.

Выходя из дома, она хотела раздарить переполнявшую ее радость, разделить ее с другими, расшевелить их, согреть их печальные жилища хотя бы мимолетной искоркой тепла. Теперь ей почти нечего было дарить. Она чувствовала, что вот-вот, еще два-три часа, и у нее самой опустятся руки, и она опять останется одна в этом дряхлом городе, снова чужом и еще более враждебном. И все же она решила, что было бы черной неблагодарностью исключить из своего «обхода» именно то несчастное существо, которое больше других нуждалось в толике тепла и света, потому что было обречено оставаться здесь узником и умереть, даже не начав жить.

Адина остановила сани и назвала извозчику адрес.

По дороге остановилась у бакалейной лавки Думитрова и вышла оттуда в сопровождении мальчика, нагруженного свертками.

Сани быстро скользили по окраинным улочкам, весело звенели бубенцы, чудо снегопада казалось особенно удивительным в этих местах, обычно самых унылых и безотрадных во всем городе из-за повалившихся заборов, заболоченных пустырей, покосившихся лачуг и заросших бурьяном канав. Такой была эта окраина, где ютилась беднота — чернорабочие и прачки-поденщицы, обремененные оравой голодных ребятишек и не пользовавшиеся вниманием господина примаря Атанасие Благу, равно как и подрядчиков, которые должны были заниматься канализацией, водопроводом и электрическим освещением. Улицы утопали в грязи и мраке. Однако теперь предместье было просто-таки живописно. Его бедность не казалась уже столь вопиющей и беспросветной. Дети с веселым гомоном катались на самодельных санках; безобразные лопухи превратились в причудливые образчики неведомой полярной флоры; дома в снеговых шапках мирно дымили печными трубами.

Адина Бугуш увидела и первого снеговика — черные угольки вместо глаз и что-то вроде трубки во рту.

Когда она вышла из саней, щеки у нее раскраснелись от мороза, а глаза оживленно блестели. Возможно, она все видит в черном свете и предчувствие обмануло ее. Может быть, ее светлому утру не обязательно кончаться печально.

На нее и здесь залаяла собака, но по виду не чета Бижуликэ, и лаяла она совсем по-другому. Это была дымчатая овчарка, которая сразу узнала Адину и неторопливо двинулась ей навстречу, словно степенный хозяин, сознающий, что ему не к лицу суета и угодливость тварей вроде Бижуликэ.

— Ну, что поделываешь, старина Дуламэ? — обратилась Адина к псу, с удовольствием запуская пальцы в его поседевшую шерсть. — Хозяйка дома?

Пес дружески замахал пушистым хвостом и поглядел в сторону крыльца.

— Значит, дома! — догадалась Адина. — Иначе бы ты сторожил дверь, верно, старина?

На ее стук в дверь никто не ответил. Адина вошла в сени и там постучалась еще раз. Изнутри доносился капризный плач ребенка. Потом плач смолк; слышалось только шипение сковороды.

— Можно? — произнесла она, нажав на ручку и отворяя дверь. — Можно, Исабела?

— Ой! Опять ты застаешь меня в такой виде! — воскликнула Исабела, вынимая из корыта распаренные руки и обтирая их краем передника. — Проходи туда, пожалуйста… Только учти, там холодно… Не топлено с прошлой недели.

— Я побуду здесь, Исабела! — решительно заявила Адина. — И не беспокойся — я ненадолго.

Над корытом со щелочной водой от цветного ситцевого тряпья поднимался пар. Со сковородки на плите несло запахом жареного сала. В одно мгновение возле Адины завертелись двое мальчишек, которые разрывались между искушением потрогать ее шубку и боязнью заслужить неодобрение старшей сестры. И удовольствовались тем, что в один голос объявили:

— Тетя, у Михэицэ ангина!

— Не может быть! — преувеличенно изумилась Адина, чтобы доставить малышам удовольствие.

— А вот и может! Он не послушался и вышел на улицу, у него началась ангина, и теперь он лежит в кровати.

Лежавший в кровати третий мальчуган, чей плач она слышала, и был тем самым Михэицэ; лицо его было заплакано, он все еще жалобно всхлипывал, держа во рту палец.

— История все та же, как видишь!.. — сказала Исабела.

Она вытерла ребенку слезы, усадила его между подушками, велела двум другим сесть рядышком на краю кровати, сняла с огня сковородку и лишь после этого присела на стул напротив Адины.

Это была некрасивая девушка без возраста. Лицо ее можно было бы счесть даже вульгарным, если бы не синие, необычайно ясные глаза.

В эту минуту извозчик постучал кнутовищем в окно.

Он держал оставленные в санях свертки.

— Опять? — с упреком сказала Исабела. — Тебе непременно хочется напомнить мне о моем положении, о том, что я принимаю подарки, а сама ничего не могу подарить.

Адина выслушала ее с мирной улыбкой.

Она даже поддакнула ей:

— Вот-вот! Такая уж я извращенная натура, — так и хочется напомнить тебе, что в твоем положении приходится принимать — и никогда не отдавать… Пусть это будет единственным грехом в моей жизни и единственным унижением в твоей… А теперь будь умницей, пойди и возьми свертки, а упреки отложи до другого раза.

— Иду…

— И мы с тобой! — горя нетерпением, предложили свои услуги оба мальчугана, сидевшие на кровати. — А ты нам инжир привезла?

— Конечно, Амелика! Разве можно забыть про инжир? Конечно, привезла ваш инжир и ваши апельсины.

Мальчишки кинулись к Авраму, извозчику, который раздал им свертки. Адина все улыбалась, словно старшая сестра, готовая терпеливо ждать, пока неразумная младшая перестанет дуться.

— Ты слышала? — сказала Адина. — Их инжир! Разве могла я, Исабела, щадя твое самолюбие, оставить их без инжира? Их радость — моя радость… Да и твоя, дорогая моя Изабелла Кастильская!

От этой старой шутки подруги Исабела вспыхнула.

Опустив глаза, взглянула на носки своих прохудившихся туфель, которые скалились мелкими гвоздями отставшей подошвы, — точь-в-точь зубастые пасти неведомых кровожадных зверей, — и словно насмехались над нищетой этого дома.

— Если бы только инжир и апельсины!.. Но ты ведь не забываешь и обо всем прочем, чего у нас тоже нет. Ни у них, ни у меня. Помнишь, что идешь к голодающим! Может быть, даже воображаешь, что мы тебя ждем и ждем ради этого. А я не хочу! Не хочу, не хочу, чтобы ты так думала!

Адина встала со стула и подошла к Исабеле. Взяла ее за подбородок и заглянула в заплаканные глаза.

И сказала с укором, уже без улыбки:

— Исабела, если я еще хоть раз услышу от тебя такое… Нет. Если только почувствую, что ты так думаешь, пусть даже молча, — знай, я больше не переступлю порога твоего дома.

— Это угроза? — нервно засмеялась Исабела.

И тут же, тряхнув головой, высвободила подбородок, закрыла лицо руками и разрыдалась.

— Пожалуйста, прости меня! Иной раз я бываю такая злая… И не могу сдержаться. Иногда я злюсь даже на них.

Мальчик в постели, увидев ее слезы, тоже заревел. Адина не знала, кого утешать. Хотела успокоить Михэицэ, но тот в исступлении замахал на нее кулачками.

— Плотивная! Иди отсюда. Не хотю тебя видеть! Каждый лаз после тебя Белуца плачет… Уходи, плотивная, нехолосая!

Больному мальчику, сидевшему между подушек, не было еще и четырех, но в памяти его уже запечатлелось: каждый раз после появления подруги старшая сестра его заливается слезами.

Стоя посреди комнаты, Адина глядела то на мальчика, то на Исабелу, сотрясавшуюся от рыданий.

— Это правда, Михэицэ? Исабела, это правда?

Так значит, каждое ее посещение, доставлявшее, как ей казалось, только радость и немного тепла, на самом деле кончалось слезами?

— Это правда, Михэицэ? Правда, Исабела?

Они не отвечали. Ни тот, ни другая. Адина обратилась к старшим мальчикам, только что вошедшим со свертками в руках.

— Амелика, Фабиан, — это правда? Всякий раз, как я ухожу, Исабела плачет?

Мальчики переглянулись, не зная, ответить или промолчать. Мало того, что Белуца всегда плакала после ухода «тети Адины» — она еще бывала «злая», сердилась по пустякам, ни за что наказывала их, так что в конце концов ревели все. За апельсины с инжиром приходилось расплачиваться.

Теперь и до них дошло, что между приходом «тети» и «злостью» сестры существует связь, которую Михэицэ, сидевший с больным горлом между подушками, пока их не было, высказал за них четко и определенно. Адина с горечью угадала ответ по их неловкому молчанию, переглядыванию и внезапно посуровевшим личикам.

Она обняла Исабелу за плечи, заставила ее подняться со стула, подвела к окну и заглянула в самую глубину ее глаз.

— Это правда, Исабела? Когда я ухожу, ты плачешь? Значит, для этого я прихожу сюда?

Исабела не опустила взгляда. И сказала совсем просто:

— Пора, видно, высказаться откровенно, раз и навсегда! Ты приходишь не для этого. Но так получается… Это и понятно. Когда я с ними одна, я тупею. Забываюсь. У меня другие заботы. Я живу только ими. У одного ангина. Другой порвал ботинки… Думать о себе у меня нет времени. Но всякий раз, стоит тебе к нам зайти, все во мне переворачивается. Ты бередишь мне душу… Я снова обо всем вспоминаю! И как же мне после этого не плакать? Я не героиня классических трагедий. Как мне не быть «злой» с ними? Мне далеко до христианских мучениц, находивших наслаждение в страданиях и самоотречении. Я всего-навсего человек из плоти и нервов…

— Значит, мне лучше не приходить?

Исабела ничего не сказала. Но, как и недавнее молчание мальчиков, ее молчание было ответом.

— Это странно, Исабела! — с грустью произнесла Адина Бугуш. — Я думала, мы с тобой так близки — и вдруг ты оказалась далеко-далеко! Сегодня утром я была очень счастлива!.. И пришла поделиться с тобой… Ты представляешь, с чем я ухожу?

Исабела, сжав губы, глядела на падающий за окном снег.

Мальчики смирно сидели на кровати, свесив ноги.

Они не осмеливались развернуть пакеты. Чувствовали, что происходит что-то непонятное и очень серьезное.

— Тогда придется вернуть тебе назад и тетради?.. Когда школьные подруги прощаются навсегда, они возвращают друг другу полученные подарки.

Исабела пожала плечами:

— Можешь делать с ними, что хочешь… Если ты отошлешь их мне, я брошу их в огонь. Можешь сделать это сама.

— В таком случае я их сохраню, Исабела. Сохраню не для себя. Для тебя. В любой момент ты сможешь взять их обратно.

— Не напоминай мне об этом! Разве не видишь, как мне это больно? Как я могу не плакать, если ты только об этом и говоришь?

Адина Бугуш опустила голову. Да, она виновата, хотя хотела только добра. Она обняла Исабелу за плечи. Попыталась улыбнуться. И не смогла.

Притянув ее к себе, поцеловала в лоб.

— Всего хорошего, Исабела… Но прошу, не думай, что ты одна на свете. Помни, я по-прежнему живу в этом городе, и для тебя, Исабела, я все та же.

Она повернулась к кровати:

— Всего доброго, мальчики.

Амелика и Фабиан слезли с кровати. Соблюдая приличие, поцеловали ей руку.

— Смотрите, не огорчайте Белуцу!..

Один Михэицэ, больной ангиной, сидевший среди красных подушек, остался непреклонным. Он мстительно стиснул кулачок:

— Уходи, нехолосая! Уходи!..

Когда за Адиной Бугуш закрылась дверь, Исабела рванулась следом. Протянула с мольбою руки. Но, словно скованная злыми чарами, застыла на месте. Руки ее опустились. Она упала на стул и закрыла ладонями лицо.

На улице Адина Бугуш прижала тонкие пальцы к вискам.

Пес, как всегда, проводил ее до калитки. Он ждал, что она дружески потреплет его по мокрой шерсти. Ждал ласкового вопроса:

— Что поделываешь, Дуламэ, старичок? Еще не ушел на пенсию?

Но теперь Адина не замечала его.

Она смотрела перед собой. Впереди и позади нее, справа и слева — со всех сторон падал снег, серый, как пепел.

Глава III

МЕТАМОРФОЗА

— Вот эти тетради! — сказала Адина Бугуш, выкладывая тетради на столик из никеля и стекла.

Длинными пальцами она бережно разгладила загнувшиеся углы. Затем, положив на них руку, поглядела Тудору Стоенеску-Стояну в глаза, надеясь увидеть в них искорку любопытства, нетерпения, интереса.

Но ничего такого не увидела.

Разочарованная, продолжала:

— Но прежде чем вы их раскроете, я считаю нужным в нескольких словах рассказать их историю…

Тудор Стоенеску-Стоян, уже освоившийся с ролью духовника, ментора и арбитра, придал своему лицу подобающее случаю выражение, словно сидел за столиком пескарей.

— Держу пари, что история печальная! — сказал он с улыбкой. — С некоторых пор я замечаю, что здесь, в городе, меня усыновившем, не печальных историй не бывает…

Адине Бугуш не понравилась эта высокомерная, насмешливая и скептическая улыбка завсегдатая кофейни.

Странно! Ей многое теперь не нравилось в друге Санди, хотя еще несколько месяцев назад она относилась к нему так искренне и доверительно. Ее коробили разные мелочи, которые, возможно, были и прежде, но тогда она их не замечала; а может быть, они стали проявляться лишь в последнее время. Пристально глядя ему в глаза, она продолжала:

— Вы угадали. Это печальная история. И в самом деле, истории всех здешних жителей печальны, каждая по-своему… Но эта «история», мне кажется, должна заинтересовать вас больше других, поскольку речь пойдет о писательнице. О поэтессе. Правда, непечатавшейся. О поэтессе, наделенной — на мой непросвещенный взгляд — большим, очень большим талантом.

Улыбка, тронувшая губы Тудора Стоенеску-Стояна, как-то незаметно превратилась в издевательскую, презрительную усмешку.

— Город, как я вижу, просто набит писателями и поэтами. Растут как грибы!..

На мгновение ему стало стыдно. Он чувствовал, что виноват перед тем мальчуганом, который вот так же доверил ему свои тетрадки. А он все тянул и тянул с ответом. Говорил, что затерял ключ от ящика и никак не может найти. Возмущался назойливостью ученика Джузеппе Ринальти, когда тот нетерпеливо стучался к нему в дверь или следовал за ним по улицам с шапкой в руке. Однако угрызения совести мучали его не слишком долго. Со злобным удовлетворением он подумал, что теперь уже можно их ему вернуть. Вряд ли они попадут в Рим к назначенному сроку.

Адина Бугуш заметила, как менялось выражение лица Тудора Стоенеску-Стояна. Было в нем что-то неискреннее, настораживающее, неприятное, словно обозначилась, наконец, тщательно скрываемая червоточина.

— Во всяком случае, — она говорила, невольно выделяя каждое слово, — во всяком случае, речь идет не о грибе, выросшем, как вы выразились, нынешним летом после дождя.

— Я пошутил! — повинился Тудор Стоенеску-Стоян. — Впрочем, я не уточнял, что именно этим летом и после дождя. Нынешнее лето было засушливым… Уж и пошутить нельзя?

Адина Бугуш продолжала, словно бы ничего не слышала:

— Эти тетради лежат у меня три года. Следовательно, история эта довольно давняя. Я не думаю, что Исабела продолжает писать или собирается вернуться к этому в будущем. Вот вы уже и знаете, что ее зовут Исабела. Я познакомилась с ней пять лет тому назад. Это была очень бедная и очень гордая студентка, блестяще сдавшая вступительные экзамены. Несмотря на бедность, учебе ее ничто не препятствовало. Стипендия в Бухарестском университете обеспечивала ее средствами на все время обучения. По мнению профессоров, ее ждала блестящая будущность… И вдруг, в течение одного месяца, она потеряла обоих родителей. Ее вызвали сюда телеграммой… На ее руках осталось трое братишек. Самый младший еще в колыбели. И никого вокруг… Так она и осталась растить братьев, двух постарше и младенца. Об экзаменах, продолжении учебы и о будущности уже не могло быть и речи! Она здесь в плену. Обстирывает своих мальчиков, готовит им обеды. В плену, и никакой надежды на избавление. Вот и вся история Исабелы. Но этого вполне достаточно для того, у кого сердце не камень.

Адина Бугуш замолчала.

Она с грустью листала страницы, тут прочитывая заглавие, там припоминая стих, словно снова встречала старых, милых и печальных друзей.

А Тудор Стоенеску-Стоян все это время неотступно глядел на ее грудь, натянувшую шелк кимоно, словно рожки козленка. Не поднимая от тетрадей глаз, Адина почувствовала этот взгляд. Она досадливо оглядела себя и поправила кимоно.

Тонкое и безошибочное чутье подсказывало ей, что она говорит впустую, что напрасно обратилась к этому человеку — разумеется, тщеславному, который, как она еще верила, пожив в столице в окружении таких знаменитостей, как Теофил Стериу, Юрашку и Стаматян, конечно, по горло сыт докучными просьбами безвестных дебютантов. И все-таки, с каким-то ожесточением, она решила довести до конца то, что считала своим священным долгом.

— Такова история Исабелы. У этих тетрадей история особая. По какой таинственной причине — не знаю, да и вряд ли тут можно что-либо объяснить, — но Исабела стала грезить Испанией. Ее восхищали пейзажи, история, сама атмосфера страны, которой она никогда в жизни не видела. Впервые я заподозрила эту страсть, когда вошла к ней в комнату, где теперь она перестала топить печь. На всех фотографиях, репродукциях, гравюрах, развешанных по стенам, была Испания: Гренада, Севилья, Валенсия, Кордова, Веласкес, Греко, Мурильо, Рибейра, Сурбаран, Гойя, Сулоага. Ее небогатая библиотека на три четверти состояла из учебников по истории и географии Испании, из книг по истории испанского искусства и литературы, из произведений испанских поэтов и писателей. Я подшучивала над ней. Называла Изабеллой Кастильской.

В ее низком, грудном голосе зазвучали виноватые нотки, словно она просила прощения у отсутствующей:

— Я звала ее Изабеллой Кастильской. Долгое время я считала это шуткой, и шуткой вполне невинной. И только позавчера поняла, с какой жестокостью бередила ее незаживающую рану… Тетради эти она доверила мне давно. Как раз в тот год, когда поняла, что навсегда остается узницей этого города. Однажды, проводив меня до двери, она сунула их мне в руки и убежала в комнаты. Не сказав, что в этих тетрадях. А до этого никогда о них не упоминала. Я их прочла. И перечитывала потом десятки раз. Мне кажется, это настоящая, самая настоящая поэзия. Талант, который гибнет и который каким-то образом надо спасти. Я отметила некоторые стихи. Пожалуйста, прочтите их и скажите свое мнение.

Адина Бугуш протянула ему тетради в лиловом клеенчатом переплете.

Взяв их в руки, Тудор Стоенеску-Стоян перво-наперво раскрыл их веером, как игроки в покер поступают с новой колодой карт.

— Ну и понаписала, сердешная! Здесь, должно быть, не меньше ста стихотворений.

— Сто шестьдесят восемь… — уточнила Адина Бугуш. — Из них сто двадцать — сонеты.

— Сонеты? Кто же нынче пишет сонеты? Немодный товар.

— Я не слыхала, чтоб сонеты Петрарки, Шекспира или Эредиа вышли из моды. Так же как сонеты Эминеску и Михаила Кодряну…

— Ну уж, положим!

Тудор Стоенеску-Стоян не имел большого желания спорить с дилетанткой, отстаивавшей жалкую литературную ересь.

Он полистал страницы.

Почерк был мелкий, заглавные буквы тщательно выписаны, названия подчеркнуты красными чернилами. А названия были такие: «Mirador», «Toledo», «Alcázar», «Ermita», «Patio», «Alhambra», «Ciudad Rodrigo», «Dolorosas», «Toro», «Muchachos», «El Carmen», «Majas», «El Escorial», «Mirabel», «San Sebastian de Gormaz», «Plaza de la Paz», «Don Juan Tenorio», «Burgos»…[37]

— Можно подумать, что это путеводитель по Испании! — воскликнул Тудор Стоенеску-Стоян, чувствуя ту же необъяснимую неприязнь, с какой месяц с лишним назад брал в руки тетрадки ученика Джузеппе Ринальти. — Мне пришлось бы читать их в библиотеке, со словарем под рукой. Желательно в библиотеке барышни Изабеллы Кастильской, с ее историко-географическим и литературно-художественным комментарием.

— И все же прошу вас прочитать их, как есть!.. В этой комнате! — холодно сказала Адина Бугуш. — Ведь и Эминеску написал свой сонет о Венеции, ни разу не проехавшись в гондоле. И его читатели без путеводителя поняли, что хотел сказать поэт.

Тудор Стоенеску-Стоян прочел один сонет, другой, третий. Какая чудовищная несправедливость. Подумать только, откуда, в самом деле, откуда взялись у этой студентки такие точные слова, так живо передающие впечатления о Кастилии, Гренаде, Андалусии или Астурии, которых она и в глаза не видела? Он и сам их не видел. И никогда не держал в руках даже путеводителя, не заглядывал и в исследования по истории или искусству Испании. Представления о ней были у него весьма смутными. Два-три романа Бласко Ибаньеса. Ну, и та, другая, условная Испания иллюстрированных журналов и оперных спектаклей. А от этих стихов, переписанных мелким почерком, с подчеркнутыми по-ученически названиями, на него повеяло живым, осязаемо подлинным миром, он проникся красками и ароматом прошлого. В воздухе витал запах розмаринов, который мореплаватели чувствуют еще в открытом море, не видя иберийских берегов. Перед ним проплыли Меловые скалы кантабрийских Пиренеев. Пустынное плоскогорье Новой Кастилии, сады Мурсии и Севильи. Мавританские калифы и сарацинские эмиры, короли, прославившиеся в войнах и крестовых походах, инквизиция и Непобедимая армада, конквистадоры, отправляющиеся в Вест-Индию, соборы и мечети, севильская фиеста и мадридская коррида, noche toledana[38] и карнавалы Валенсии, Дон-Кихот и ветряные мельницы, воздевшие руки к небу, пылающему зноем и страстью. Откуда узнала об этом недоучившаяся студентка, мелким почерком исписавшая несколько тетрадей в клеенчатом переплете? И снова — вместо радости при мысли об этом редком и утешительном чуде, искупающем все печали мира и все человеческие уродства, — он ощутил жгучий укол в сердце.

Наверное, именно так инквизиторы Испании бросились с ненавистью разрушать языческую красоту мавританских дворцов и мечетей, видя в них оскорбление себе и вызов, именно так замуровали они колоннады и портили мозаики, замазывая их неяркий блеск.

Он произнес:

— М-да!.. В этом кое-что есть.

— Только кое-что?

— Восприятие всегда субъективно. Поскольку я не настолько хорошо знаю эту вашу Изабеллу Кастильскую, чтобы умиляться тем, как она утирает детям носы и купает их вечером по субботам, — у меня нет ровно никаких оснований приходить в восторг и от ее стихов. Да, кое-что есть! Но не так много, однако, как вы, по-видимому, приписываете ей из понятного и, впрочем, весьма похвального великодушия.

Адина Бугуш забрала тетради у Тудора Стоенеску-Стояна и судорожно, по-матерински прижала к груди.

— Не знаю отчего, но я почему-то ожидала такого ответа! — заявила Адина, испепеляя его взглядом.

— И вы им возмущены? — надменно улыбнулся Тудор Стоенеску-Стоян. — Я думаю, что если бы вы сейчас взглянули на себя в зеркало, то убедились бы, насколько я прав. То, как вы прижимаете к груди тетради Изабеллы Кастильской, свидетельствует, как мало объективности в ваших суждениях о нескольких милых — не отрицаю, — милых любительских стихах… Они напоминают мне картинки, какие рисуют в своих альбомах девицы в пансионах: гнезда ласточек из сладостей, зимы из кремовых пирожных, озера bleu-marin с корабликами из ореховой скорлупы… И непременные анютины глазки.

— Как вы можете такое говорить?

— Вы просили, чтобы я откровенно высказал свое мнение. Вот мое откровенное мнение.

Горько разочарованная, Адина положила тетради на стол из никеля и стекла.

— А я-то хотела другого. Совершенно другого. Я-то надеялась, что вы будете в восхищении, попросите у меня разрешения послать их Теофилу Стериу или еще кому-нибудь из ваших бухарестских друзей… Захотите пристроить их в каком-нибудь журнале. Найдете издателя. Для Исабелы это было бы утешением… А может — и спасением…

— Литература не богадельня, а издатели не любят заниматься благотворительностью!

Наступило тяжелое молчание.

Тудор Стоенеску-Стоян пододвинул неудобный, без спинки, стул поближе к столу. Спросил с вкрадчивой улыбкой:

— Значит, вам мой до грубости откровенный ответ неприятен?

— При чем тут я? Речь не обо мне. Не о моем удовольствии или неудовольствии.

— А для меня это имеет значение… — заявил Тудор Стоенеску-Стоян, склонив голову, чтобы поймать взгляд Адины, прикованный к отвергнутым тетрадям. — Довольно об этих тетрадях… Здесь, совсем рядом есть, быть может, кое-что поинтереснее истории с эмирами и калифами. Вы меня слышите?.. Это-то и имеет для меня значение… Я бы не простил себе, если бы огорчил самую красивую и самую недоступную женщину в городе.

Адина взглянула на него сверкающим от негодования взглядом:

— Я для вас, если не ошибаюсь, — жена вашего старого друга Санду Бугуша. В этот дом вы явились на правах друга Санди! Друга и только.

— К несчастью! — вздохнул Тудор Стоенеску-Стоян.

Говоря это, он, вцепившись пальцами в стеклянный столик, откинулся назад и взглядом раздевал жену своего старого друга Санду Бугуша.

Он сознавал, что, поддаваясь низкому соблазну, совершает непоправимое. Но не мог ему не поддаться. А может, и сам он — уже не то безобидное и смиренное существо, которое полгода назад отправлялось сюда поездом с Северного вокзала. Что-то смутное и злое дозревало в его сознании. Машинальные рисунки пером на промокашке. Завитки волос и извивающиеся змеи; огромные глаза, обведенные темными кругами; голова Медузы Горгоны. Так вот что это было! Стократно повторенная голова Медузы! А между тем жена его друга сидит тут, рядом, влекущая, одинокая, не понятая собственным мужем, — человеком с обвислыми тюленьими усами, целыми днями занятого беготней по судебным делам, бесплатно защищающего голодранцев из предместий и деревень; их беды он принимает близко к сердцу, но где ему понять, чего хочет, что нужно этой женщине, обуреваемой страстями. А он, Тудор Стоенеску-Стоян, сотни раз вызывал в воображении ее лицо, вызывал ее и взывал к ней, и это безотчетное влечение, и этот зов шли из глубин, неподвластных рассудку! Так неужели при таких обстоятельствах любить и желать жену друга — низость? Нет, это перст судьбы, ведь сам этот друг виноват, если пренебрегает таким великолепным творением природы, созданным для любви и страсти; бросает его на растерзание этому мерзкому городу, поскольку у него самого, видите ли, дела поважнее — сколотить капитал для выкупа родового имения или — еще того чище — засадить лесами Кэлиманов холм! Тудор Стоенеску-Стоян расправился с остатками угрызений совести и заранее отпустил себе все грехи.

— Да, к несчастью, вы жена Санди! — повторил он. — К несчастью для вас и к несчастью для меня…

— Что вы хотите этим сказать? — спросила Адина, подымаясь.

Тудор Стоенеску-Стоян тоже встал, не отрывая глаз от грудей, натягивавших шелк кимоно. Он ответил:

— Именно то, о чем вы и сами прекрасно знаете. То, что не можете не понять, потому что это понятно само собой.

От стремительного притока крови губы его вздрогнули, перехватило дыхание, перед глазами поплыли круги. Он потянулся рукой, пытаясь коснуться пальцев Адины:

— То, что ты, Адина, по-моему, давно поняла!

Отдернув руку, Адина отступила на несколько шагов поближе к широкому окну.

Свистящим шепотом проговорила:

— Да как вы смеете? Как вы могли себе позволить? Я ждала чего угодно… Но такого… Такого!..

— Любовь не признает законов, Адина!.. — продолжал, приближаясь, Тудор Стоенеску-Стоян. — И уж тем более предрассудков. Мы выше толпы. Такой я всегда считал тебя. И таким считала меня ты!

Он был уже совсем близко. Его ладони тянулись к ее груди.

Увернувшись, Адина скользнула вдоль стены и положила палец на кнопку звонка:

— Еще шаг — и я позвоню! Сюда тотчас сбегутся слуги.

С поднятыми, сложенными горстью ладонями, Тудор Стоенеску-Стоян замер у окна. За неимением платка, отер со лба пот тыльной стороной горсти.

Опомнился и прошептал:

— Пожалуйста, прости меня… Это был миг безумия. Если б ты знала! Если бы ты только знала!..

Однако и теперь, вымаливая прощение, он лгал. Он-то знал, что это не было безумием, но понимал, что действовал непродуманно. Выбрал не очень удачный момент. Не подготовил его заранее. Действовать следовало по-другому.

Адина Бугуш сняла палец со звонка.

Очень серьезно, — так, что Тудору Стоенеску-Стояну даже подумалось, что не все еще потеряно, — произнесла:

— Прошу вас на минуту задержаться. Оставайтесь, где стоите. Обсудим положение спокойно.

— Какое ж тут спокойствие… — подхватил Тудор Стоенеску-Стоян. — Я не могу быть спокоен. Покой я давно потерял.

Это звучало так, будто свой покой он потерял где-то на улице, как теряют авторучку или часы.

— Ничего, найдете! — уверила его Адина Бугуш. — Потому что иначе вы рискуете потерять дружбу Санди.

Тудор Стоенеску-Стоян покорно опустился на неудобный стул.

Адина осталась стоять и сверху вниз глядела, как он сидит, покаянно уронив голову. С отвращением заменила, что бесцветные волосы на его макушке — редкие и сальные. Повторила:

— Вы рискуете потерять еще и дружбу Санди. О моей дружбе говорить не приходится. Ее вы потеряли.

— Адина… — тихо сказал Тудор Стоенеску-Стоян. — Любовь не преступление. Сколько раз вы сами говорили это?

— Во-первых, прошу не называть меня Адиной. Никто вам этого не позволял. Тем более сейчас. А во-вторых, прошу выслушать меня, не перебивая. Вам придется выбирать! Вы вольны выбрать или одно, или другое. Итак, вы утверждаете, что это было безумие… Помрачение ума… Допустим. Хотя, принимая во внимание доверие, которое я вам оказывала с того самого часа, как вы переступили порог нашего дома, такого рода безумие было для вас непозволительно. Это предательство по отношению и ко мне, и к Санди.

— Но…

— Вам не угодно, чтобы я продолжала?.. Я просила вас меня не прерывать. Ваши объяснения мне ни к чему. Я могла бы пересказать эту сцену Санди. Но чего ради? Он так доверяет людям, так добр, что грешно лишать его иллюзий. Еще одной иллюзии. Итак, я не обмолвлюсь ни словом. Все останется между нами… У вас не будет причин избегать нашего дома. Это вызвало бы подозрения. Дало бы пищу для кривотолков, в этом городе стены прозрачны, — а эти разговоры, намеки и расспросы причинили бы Санди такие страдания, которых он, повторяю, не заслужил. Поэтому вы можете приходить к нам по-прежнему. Возможно, мало-помалу мы снова сделаемся друзьями, если вам удастся вновь заслужить мою дружбу… Я согласна все забыть. Забыть от всего сердца. Будем считать, что этого дня не было. Глядите! Я вырываю из календаря листок. Этого дня не существует!

Адина Бугуш подошла к настенному календарю, на котором оставалось еще несколько декабрьских листков.

Оторвав листок, она скомкала его. Потом обернулась к Тудору Стоенеску-Стояну, вымученно улыбнувшись:

— Чего вам еще? Что я могу еще сделать? Это я делаю для Санди, не ради вас… Из-за меня ему и так несладко. Я не то, чего он хотел, не та, какой надеялся меня видеть. Не хватало еще лишить его друга… Если, после сегодняшнего, вы можете еще считать себя его другом. А чтобы мы оба свыклись с новым положением, я приглашаю вас завтра на обед.

— Только если вы простили меня… — поставил условие Тудор Стоенеску-Стоян.

— Я уже сказала, что этого дня для меня не было. Я его уничтожила.

Тут она обнаружила, что все еще держит в руке скомканный листок. Подошла к печке и бросила его в огонь.

Затем молча подождала.

Тудор Стоенеску-Стоян, потупившись, встал со стула и искоса взглянул на нее. В этом взгляде побитой и выгнанной собаки не было ни доброты, ни раскаяния, ни просветления.

Но Адина Бугуш и не смотрела на него. Этот день и на самом деле был для нее вычеркнут, уничтожен, как она и обещала, обещала скорее себе самой, чем Тудору Стоенеску-Стояну.

Минуту она стояла посреди комнаты с воздушной мебелью из никеля и стекла, уронив руки и устремив глаза на Кэлиманов холм. Он был белым, но белизна его утратила прозрачность; холм снова стоял сплошной стеной, холодным ледником между ней и доброй теплотой далекого мира.

Она вернулась к столику, на котором лежали три лиловые тетради. Вздохнула. Достала конверт и, прежде чем начать письмо, надписала адрес Теофила Стериу.

Глава IV

ПОВЕРКА

Пескари в полном составе собрались у «Ринальти».

Они толпились возле полковника Цыбикэ Артино, который первым же поездом прибыл в гарнизон на рождественские каникулы. Бравый, румяный и жизнерадостный, этот полковник, один из сыновей города, поднялся из самых низов. Он родился на окраине по соседству с кладбищем у подножья Кэлимана. Детство его прошло среди крестов и могил, где он гонял, стреляя из рогатки по воробьям, ставя в склепах силки на крыс и устраивая беспощадные набеги на цветы, оставленные в головах у покойника по случаю дня его святого или годовщины смерти дорогого учителя начальной школы.

Близость места успокоения и нищета вдовьего жилища госпожи Артино ничуть не омрачили врожденного веселого нрава Цыбикэ. Он первым окончил военную школу, прослужил пятнадцать лет в гарнизоне, сначала в чине младшего лейтенанта, затем лейтенанта и капитана. На войну он ушел капитаном, а вернулся раздобревшим полковником, в шрамах от осколков, украшенный орденами, в сдвинутой на тройной затылок каске, веселый, словно свадебный гость. Солдаты и сверхсрочники любили его как заботливого отца, поскольку он хоть и покрикивал на них, но дела улаживал без проволочек и по справедливости, избавляя солдат от суровых наказаний и всему предпочитая сочную солдатскую шутку.

Пять лет назад его отозвали в Бухарест, в министерство, где он оказался на своем месте, хоть и не принадлежал к клике льстивых прихлебателей с родственными связями. В отличие от полковника Джека Валивлахидиса, который, командуя десять лет полком, спал и видел, как бы получить чин генерала, Цыбикэ Артино нечего было стыдиться за свое военное прошлое: он не терял от страха голову, не отсиживался при обстреле в убежище, чтобы тут же, когда стихнет канонада, молодцевато красоваться на смотру. Не получил за женой в приданое ничего похожего на поместье распрекрасной предзакатной госпожи Калиопы, куда солдат гоняли возделывать поля. Не доводил до крайности новобранцев, как полковник Джек Валивлахидис, на чьей совести было четверо дезертиров и трое повесившихся в полковом карцере. Не шествовал, воинственно напыжившись и с высоты своего величия озирая в стеклышко монокля толпу простых смертных. Человек цельный и порядочный, он дожидался генеральской звезды без всякого нетерпения, как заслуги, полагающейся ему по праву, не заискивал перед всемогущими временщиками и не уповал ни на дипломатическую сноровку, ни на родственные связи, ни на интриги друзей. До сих пор на каждые пасхальные и рождественские каникулы он обязательно навещал свою старушку мать в ее домишке возле кладбища у подножия Кэлимана, с той же простосердечной радостью, с какой приезжал сюда бедным школьником.

Оставив на несколько дней жену с детьми в Бухаресте и предоставив им возможность развлекаться кинематографом, чаями и аттракционами, он являлся вечерним поездом с набитым подарками чемоданом.

Оставив извозчика на углу улицы и потихонечку, без стука и скрипа, отворив калитку, крадучись, словно прежний загулявший дотемна сорвиголова, пробирался к дому и тихонько царапался в окно. Двери распахивались, и старуха падала в его объятья.

Всякий раз вдова Артино плакала от нежданной радости и, всхлипывая, приступала к расспросам, перемежая их воспоминаниями.

На этот вечер и половину следующего дня полковник Артино из военного министерства вновь становился тем прежним Цыбикэ, по прозвищу Бикэ или Цыби, чьи лихие проказы до сих пор не могли забыть жители предместий; не забылись и его военные подвиги, тогда как бывший его командир, поседевший «в полковниках» Джек Валивлахидис, запомнился лишь эпизодами постыдного бегства перед лицом врага. Разумеется, бывший командир, уязвленный до глубины души своей несостоявшейся карьерой, теперь избегал его, — и черт с ним! Пусть сидит себе со своей распрекрасной предзакатной утешительницей госпожой Калиопой! А Цыбикэ, он же Бикэ или Цыби, сразу же по приезде принимался рыться в чулане, в сарае, кладовке, извлекая на свет остатки прошлого, свято хранимые старухой: силки, удочки, истрепанные книги и тетради ученика Артино В. Василе, бугай[39], звезду для новогодних колядок и санки с подгнившими полозьями.

Скинув мундир, он колол дрова, как делал это в пору нищего детства, сынишкой бедной вдовы. И поджидал, когда явятся товарищи по детским играм на пустырях и в прибрежных рощах, так и не выбившиеся из безвестности и нищеты и влачившие жизнь мелких служащих налогового управления, привратников, молочников, чернорабочих, стрелочников на станции и пильщиков дров. Он выслушивал их горькие сетования, ободрял словом, помогал делом (частенько — наличными), угощал сигаретами и потчевал забористой секэрикой[40].

От Таке-фонарщика, соседа по парте из начальной школы № 2, он в десятый раз выслушивал соображения, почему господин примарь Атанасие Благу не гонит его, пьяницу и бездельника, со службы, о чем и так был осведомлен из рассказов Григоре Панцыру. Наведывалась госпожа Лауренция — узнать, не встречал ли он ее Ионикэ, — а может быть, слышал чего. Полковник заходил и на кладбище — навещал могилы и склепы, откуда ему случалось реквизировать цветы в дни панихид и поминок, — год от году они становились все более запущенными и заброшенными. Останавливался и около новых могил, разбирал свежие надписи на крестах и мраморных памятниках, принимая к сведению имена, вычеркнутые из списков.

Затем, не дожидаясь часа аперитивов, неторопливо отправлялся в центр и появлялся у «Ринальти» — осведомиться, что новенького случилось с прошлого рождества или пасхи.

Для пескарей его появление всегда было событием.

Синьор Альберто — для которого бывший младший лейтенант-лейтенант-капитан оставался по-прежнему «шприц и кружка пива» — с удовлетворением отмечал, что бывшие его клиенты остаются верны традиции, даже улетев из родного гнезда и дожив до седых волос.

Когда-то младший лейтенант, которому, бывало, задерживали жалованье, брал у него товар «на карандаш».

Полковник Артино из военного министерства незаметно подавал Некулаю знак подтянуть строй пескарей, поскольку лишь бесперебойное снабжение обеспечивает боеспособность и высокий моральный дух войск.

— Вас я люблю, — объявил пескарям полковник Цыбикэ Артино, — люблю за то, что вы всегда на посту! Вы не меняетесь, какими я вас знал — такими и остаетесь. Звезд с неба не хватаете, но ребята что надо.

И чуть погодя добавил:

— А ты, Петрэкеску, уж сразу и обижаться? Я, может, вовсе и не про тебя!

Пескари посмеялись над Петрэкеску. И Петрэкеску ничего не оставалось, как посмеяться вместе с приятелями, которые, как и он, тоже не хватали с неба звезд.

Затем, расстегнув на необъятном животе плащ и улыбаясь широким, как полная луна, лицом, лоснившимся от удовольствия и пота, полковник Цыбикэ Артино за третьим стаканом шприца поведал им в веселии сердца, как нынче в поезде сделал открытие: оказывается, город их — город бабушек и матушек.

— И это я могу вам доказать, не сходя с места и при свидетелях. И тебе, дорогой Пескареску! И тебе, дорогой Пескаряну! И тебе, Пескаревич! И тебе, Пескаренберг! И тебе, Пескарикэ! И тебе, Пескаревский! И тебе, Пескарев!..

Откинувшись на спинку стула и раскручивая на дне стакана остатки третьего шприца, полковник Цыбикэ Артино с удовольствием приступил к перекличке своих земляков: Петрэкеску, Тэмэшяну, Добровича, Стейнберга, Леоникэ, Мировского и Павлова, чьи фамилии он своей властью переиначил в Пескареску, Пескаряну, Пескаревич, Пескаренберг и так далее. Ему нравилась сама идея — объединить их всех в одно зоолого-этимологическое семейство и, сохранив общий корень, различать между собой лишь окончаниями подлинных имен, как они значились в метрических свидетельствах.

Он знал, что и после его отъезда, отныне и впредь, она будут откликаться на эти прозвища. И обнимал их всех нежным отеческим взглядом.

— Разговорчики в строю, Пескаряну?

— Я, господин полковник? — смутился Пескаряну. — Да разве я могу вступать в спор со старшим по чину? На фронте я служил у вас младшим лейтенантом.

— А мне показалось, что ты шевельнулся! Придется тебя наказать. Порцию муштровки… Некулай!

Жирным пальцем он указал официанту на опустевшие стаканы, кружки и стопки.

Некулай, не мешкая, исполнил свой долг.

И тогда полковник Цыбикэ Артино объяснил пескариному обществу, как ему удалось обнаружить, что их город — город бабушек и матушек:

— В купе нас ехало шестеро. Я — шестым! Кое-кто помоложе; прочие постарше. Одних я знал, других нет. Через четверть часа я взял их в оборот. Я ведь не могу молчать больше четверти часа. Мне непременно нужно поговорить. И я потребовал, чтоб они доложились.

Полковник прокашлялся: он был великий мастер передавать разговоры, в точности сохраняя мимику и интонации персонажей.

— Я задаю вопрос: «И куда же вы, господин Гольд? Я слышал, вы переселились не то в Галац, не то в Брэилу». А Сами Гольд, которого все вы знаете и у которого, как отсюда уехал, капиталу ни на грош не убавилось, отвечает: «Я как и вы, господин полковник. Еду с матушкой повидаться по случаю рождества Христова». Я говорю: «Прекрасно, уважаемый Гольд!» И перехожу к следующему, капитану Уле: «А ты, Джорджикэ, откуда следуешь? Ты ведь, кажется, служил в Орадя Маре». Он: «Здравия желаю, господин полковник! Служу я в Араде![41] Да решил завернуть сюда на недельку, бабушку проведать!» Я: «И заодно предпринять ночную вылазку в «Сантьяго» с Тави Диамандеску и Хартуларом?..» Он: «И это не возбраняется, господин полковник! Пост-то кончился, и батюшка дозволяет скоромное…». Перехожу к следующему, новоиспеченному новобранцу: «А вы, молодой человек?..» А этот юнец, напудренный, прилизанный, с этаким гонором отвечает: «Как, господин полковник, вы меня не узнаете? Я Анибал Сава, сын Эмила Савы, префекта… Еду повидаться с маман». А я ему в ответ: «Браво, Ганнибальчик! Вижу, память у тебя хорошая, и ты, стало быть, должен помнить, как я отодрал тебя за уши, когда ты, дорогой Газдрубальчик, чуть не сшиб меня велосипедом…». Поворачиваюсь затем к девушке, что сидит в уголке: «А вы, барышня?» Она (тут полковник жеманно повел подбородком и отвечал тоненьким голоском примадонны): «Меня зовут Лола, господин полковник. Лола Пэун. Я внучка господина Жоржа Пэуна, с которым вы, конечно, знакомы… Еду повидаться с гранд-маман». Тут я прихожу в восторг: «Ага! Вы, стало быть, Лолика, внучка господина Иордэкела?.. Очень-очень рад, а как, должно быть, обрадуется госпожа Ветурия…» И принимаюсь, наконец, за последнего. По виду старичок вроде тебя, Пескарев. Кто таков и как звать, не знаю. Говорю: «Надеюсь, вы не станете уверять, что едете повидаться с бабушкой». А он посмеивается: «С бабушкой — нет, господин полковник, потому как она, прошу прощения, в прошлом году померла. А вот с мамой повидаться хочу». Я: «Вы, часом, не из долгожителей?» Он: «Нет, господин полковник. Пока еще нет! Только бабушка до ста девяти годков продержалась. А маме всего-навсего девяносто один… Но долгожителей в нашем роду и впрямь было много…» Я говорю: «Верю! Больше доказательств не требуется».

— Это Пестрицойю, полковник! — вылез вдруг с предположением Пантелимон Таку. — Пестрицойю, из финансового управления; бабушка его в прошлом году ста девяти лет от роду умерла… Только Пестрицойю и живут до девяноста или ста лет…

— А ты, Таку, откуда здесь взялся? — обрадовался полковник и протянул ему руку через головы пескарей. — Я-то тебя на кладбище, в склепе искал!.. Видел — там твое имя написано, только без даты… Тебя дожидается… Ну, думаю, значит, ему срок еще не вышел, и порадовался, — раз тебя нет там, значит, здесь встретимся.

Только что появившийся Пантелимон Таку в толстом зеленом шерстяном платке, обмотанном вокруг шеи, распространяя запах нафталина, искал взглядом, где бы сесть.

Но даже пескари не захотели его замечать, а тем более потесниться.

— Эй, там, — пропустите его! — с наигранным радушием потребовал полковник. — Не будьте жестоки к человеку, который одной ногой уже в могиле! А ну как он завтра помрет, вас ведь совесть замучает…

— О нем, господин полковник, не тревожьтесь. Он еще и нас с вами похоронит…

Полковника Цыбикэ Артино такая перспектива пока еще не пугала. И он продолжал ровно с того места, где остановился:

— Их, стало быть, в купе пятеро, я шестой. Что она ответили, вы слышали. Все ехали в одном направлении, все за одним и тем же. Вот я вас и спрашиваю — тебя, Пескареску, тебя, Пескаряну, тебя, Пескаревич, и весь ваш пескариный род… Разве наш город — не город бабушек-матушек?

— Так точно! — хором подтвердили пескари.

— В таком случае пусть синьор Альберто, не медля, выдаст всем еще по одной — и перейдем к поименной поверке и инспектированию личного состава… Что с Тави? Я не вижу Тави!

— Эге, господин полковник! Знали бы вы, где он сейчас блаженствует!

От лица всех пескарей отвечал Пескарикэ, и в голосе его звучало всеобщее восхищение и зависть.

— Так где же он блаженствует? Уж не женился ли?

— Какое там женился, господин полковник!.. Он блаженствует в Ницце, Каннах, Монте-Карло… Заплатил наличными за Наумову Рощу, и еще кой-какая мелочишка на Ниццу, Канны и Монте-Карло осталась…

— Великолепно! Браво! Это означает только, что он не чета мелкой сошке вроде вас, присутствующих и отсутствующих, что отираются по целым дням за чужим столом, да еще от ног воняет. Не обижайся, дорогой Пескаревич, я, может, вовсе не про тебя.

Пескаревич не обиделся, поскольку от ног у него пахло не больше, чем у других, да к тому же и время года стояло не такое, чтобы ароматы отирающихся могли представлять для окружающих неудобство.

Полковник продолжал перекличку:

— Пику Хартулар?

— Явится с минуты на минуту. Он тут еще откопал себе дельце по вкусу… Тяжба между Кристиной Мадольской и Султаной Кэлиман. Госпожа Кристина обратилась сначала к Стоенеску-Стояну. Но Тодорицэ отказался. Этот процесс был ему не по плечу, а если и по плечу — не захотел он раздувать вражду между двумя почтенными особами… По крайней мере, так объяснял недавно господин Иордэкел Пэун, которому понравилось достоинство, с каким тот держался… Зато он очень досадовал на Пику, который согласился повести дело… Словно только сейчас его узнал. Да Пику потому и поспешил возбудить дело — бесплатно взялся защищать, да и проиграет наверняка, — лишь бы еще разок стравить их друг с дружкой.

— Ладно, хватит!.. История известная. Ну, а Григоре Панцыру, как он?

— Бессмертен, здоров и волосат, как в любой ваш рождественский приезд, господин полковник. И небось с минуты на минуту нагрянет собственной персоной.

— Санду Бугуш?

— Потолстел еще килограмма на два, а Черная пантера сбросила еще один… Теперь Санди старается затащить Тудора Стоенеску-Стояна в партию, но Тодорицэ плохо поддается. Говорит, не желает вмешиваться в политику… И я верю! Ему политика может боком выйти…

Полковник Цыбикэ Артино на мгновение нахмурился, напрягая память.

Но никакого Тудора Стоенеску-Стояна так и не смог припомнить.

И спросил:

— Кто такой в конце концов этот Стоенеску-Стоян? О каком это Тодорицэ вы мне толкуете?..

— О, это потрясающий малый, господин полковник! В Бухаресте, вы, конечно, не могли о кем не слышать. Адвокат, преподаватель и писатель — от вас, из столицы. Закадычный друг Теофила Стериу, Юрашку и Стаматяна… Бросил Бухарест да заодно и их всех и приехал к нам: поселился, записался в коллегию адвокатов, имеет кафедру в лицее. Но приехал он не за этим. Пишет романы.

— И на здоровье! — равнодушно отозвался полковник Цыбикэ Артино. — Я думал, кто-нибудь из наших, местных. Сын города, как сказал бы Иордэкел Пэун.

— Приемный, господин полковник, но такой, что нас не посрамит! — убежденно твердил запоздавший пескарь, работая локтями, чтобы отвоевать себе местечко за большим столом. — Он прославит наш город… Вы не обращали внимания, господин полковник? Ведь наш город, или, лучше сказать, — уезд, дал стране много выдающихся личностей. Политиков, ученых, военачальников… И ни одного писателя или художника… А раз нет собственного, будем радоваться хоть приемному, которого мы когда-нибудь увидим в антологии рядом с Эминеску, Славичем, Караджале, Садовяну и Стериу… К тому же, господин полковник, наш Тодорицэ пишет роман на местном материале. Роман о гетмане Митру Кэлимане…

— Вот и на здоровье, пусть пишет, пусть обязательно напишет!..

Тут Пескареску, Пескаряну, Пескаревич, Пескарев и весь пескариный род раздался в стороны, чтобы освободить место Григоре Панцыру и Пику Хартулару.

С умилением взирали они на трогательные объятия, смиренно вернувшись к роли немых слушателей и наблюдателей, оттесненные на второй план появлением двух персонажей, которых никто, даже полковник Цыбикэ Артино, не считал каким-нибудь Пескариру или Пескараром.

— Так-так… Осунулся ты, Пику! — отметил полковник. — Не нравится мне эта морда загулявшего кота. Уж не влюбился ли?.. А как ты, дорогой Григоре?.. Правду сказал один здешний пескарь!.. Ты все тот же: бессмертен, здоров и бородат… Это меня радует. Ты должен быть на похоронах Таку, всенепременно… Он собирается похоронить всех, но с тобой у него этот номер не пройдет!

Григоре Панцыру выколотил трубку о мрамор столика и принялся ее чистить, распространяя смоляной запах дешевого табака.

Пескари следили за этой операцией с напряженным вниманием ученых, присутствующих при эксперименте, от которого зависят судьбы человечества. Господин Григоре, прежде чем ответить, опрокинул первую из пяти урочных рюмок коньяка; лишь после этого поднял взгляд на полковника Цыбикэ и пробурчал в растрепанную бороду:

— Дорогой Цыбикэ, плевал я на Таку! Жив он или помер — человечеству от этого ни жарко, ни холодно. Но твое замечание насчет Пику меня обеспокоило. Стало быть, и ты заметил, что он похудел? Я-то с ним каждый день вижусь. Мне не так заметно… То есть труднее установить, насколько он похудел; хотя, возможно, я точно знаю, отчего он худеет и должен похудеть еще больше. Болезнь его неизлечима…

— Неужели? — удивился полковник Цыбикэ Артино. — Как же это, братец?

Григоре Панцыру, ткнув чубуком трубки в сторону толпившихся вокруг пескарей, не стал продолжать.

В присутствии такого числа подобных свидетелей вопрос обсуждению не подлежал.

Наступило молчание, и тут внимание собравшихся было отвлечено. В дверях появилась группа лиц, не слишком часто посещавших наблюдательный пост и штаб-квартиру синьора Альберто: господин префект Эмил Сава, господин Атанасие Благу, инженер Дину Гринцеску и депутат Олимп Никулеску… Еще не снимая шуб, они обменялись рукопожатиями и выразили удовлетворение по поводу вопросов, которые уже решены, решаются и будут решаться.

Только инженер Дину Гринцеску, не принадлежавший к этому кругу, стоял в стороне и озабоченно, с отсутствующим видом производил в уме какие-то расчеты; внезапно, решив их проверить, вытащил ручку и принялся писать цифры на коробке сигарет в просветах между надписями Управления Монополий.

Господин Эмил Сава в расстегнутой шубе прошел вперед, позванивая в кармане связкой ключей. Каждый из ключей знаменовал одну из его многочисленных должностей: ключ от кабинета в префектуре, ключ от домашнего сейфа, ключ от адвокатской конторы, ключ от ящика письменного стола в канцелярии села Пискул Воеводесей… Нежно позванивая никелем ключей, он поинтересовался здоровьем полковника Цыбикэ Артино, пригласил его на завтра к обеду, выразив от лица службы и лично от себя удовлетворение по поводу того, что бывший младший лейтенант-лейтенант-капитан не забывает своего родного города. И в заключение пообещал ему большой сюрприз:

— Приезжай, дорогой Цыбикэ, взглянуть на наш город года через два… На город и на уезд. Ты их не узнаешь! Даю гарантию!

— Знаю я ваши гарантии!.. — скептически усмехнулся полковник Артино. — Покажешь мне асфальт на своей улице или сквер перед домом Благу… А что дальше? Хоть письменное ручательство давай, все равно ни в жизнь не поверю, что ты с твоим Благу, Олимпом и всеми прочими олимпийскими небожителями сможете сделать больше… Впрочем, выборы-то уже позади… Не понимаю, какая тебе сейчас корысть морочить своими небылицами головы этим пескарям; они верят тебе так же, как я верю, что стану митрополитом Молдовским!..

— Это совсем не то, что ты думаешь… — таинственно произнес префект, перестав звенеть ключами. — Дело не в политике… Тут, дорогой Артино, речь о другом. Совсем о другом.

Он вытащил из кармана связку ключей и показал первый попавшийся:

— Видишь? Это ключ от моего стола… И вот так же, как я уверен, что мой письменный стол открывается именно этим ключом, я уверен и в том, что, повернув другой ключ, открою путь к процветанию города и уезда, на три почтовых гона[42] вокруг…

— Ну, и в добрый час, — да смотри, не потеряй ключ… А ну как замок-то с секретом?..

— Не смейся, Цыбикэ!.. Еще дня два назад это было тайной… Но теперь все в порядке… Я открою путь процветания! И ты увидишь, как тут все переменится за какой-нибудь год, от силы за два! Поживем — увидим!

— Дай-то бог, хотя бы для того, чтобы насолить Таку. Поживем — увидим, — то ли чудо из чудес, то ли обман из обманов. С меня и того будет довольно, если найду город таким, как его оставил. Смотрите, не испоганьте его вконец. Мне он дорог и таким, каким сотворил его господь и каким я его когда-то покинул: с кабаньим хребтом Кэлимана, синьором Альберто и этой вот мелкой шушерой… Но я успел заметить, что вы уже начали его уродовать…

— Помилуйте, помилуйте, зачем же так? — оскорбился господин примарь Атанасие Благу.

Полковник Цыбикэ Артино, который тоже успел кое-что узнать от Таке-фонарщика, заранее усмехался тому, что скажет господин примарь:

— Не торопись, дружок Тэнэсикэ![43] Я видел, какой памятник вы поставили на площади героям — орущий денщик грозит кулаком примэрии… Оставьте в покое хоть мертвых… Ты мне лучше скажи, что это с тобой такое? Что за царапины на лице? Решил делать татуировку? Королем в Уганду или Дагомею собрался! Небось у Скарлата Бугуша о них выспросил и на карте подсмотрел!

Даже под толстым слоем пудры, которой была присыпана татуировка, — пудры розовой, с туалетного столика госпожи Клеманс, — все увидели, как покраснел господин примарь Атанасие Благу. И, смешавшись, пробормотал нечто невразумительное:

— Да все эта паршивая кошка!

— Лучше уж помолчите, господин Тэсикэ, а то как бы кошка не прознала, сколь непочтительно вы о ней отзываетесь, — с ласковой доброжелательностью посоветовал Пику, разглядывая свои ногти. — А ну, как прознает и завтра вы появитесь со сверхтатуировкой, — придется ведь объяснять, что кошка была суперпаршивая!

Пантелимон Таку счел момент подходящим, чтобы влезть со своими гигиеническими советами.

— Кошачьи царапины очень опасны, Тэнасе! Это я тебе говорю… От них погиб Станчу сорока трех лет от роду в двадцать первом году… Ты их хотя бы продезинфицировал? Обязательно помажь йодом.

Спасая авторитет городских властей, господин префект Эмил Сава выручил примаря, взяв его под руку и отведя прочь от столика, где пескари уже исподтишка хихикали, а ведь еще не сказал своего слова Григоре Панцыру, от которого всего можно ожидать.

— Пойдем, Тэсике! С этими нашими друзьями только начни разговор — конца не будет. Сразу видно, нет у них ни забот, ни ответственности. Всего всем доброго! А ты, Цыбикэ, не забудь о приглашении… Ортанса знает, что ты любишь. Все будет, словно по твоему заказу.

Звеня ключами, господин префект отошел к столику, где инженер Гринцеску все еще что-то подсчитывал на пачке сигарет.

— А это что еще за писаришка? — спросил полковник Цыбикэ Артино, указывая пустой кружкой на человека с исписанной пачкой из-под сигарет в руках. — Мне его физия не знакома. Тоже какой-нибудь романист?

Но и среди пескарей мало кто знал, что это за гусь, которого господин префект Эмил Сава обхаживал с таким вниманием.

Только один, более осведомленный, рискнул высказать предположение:

— Что его зовут Дину Гринцеску — я знаю. И что он инженер — тоже знаю… И что приехал он три дни назад в Пискул Воеводесей — тоже знаю… Знаю еще, что господин префект носится с ним как с писаной торбой. Этого, я уверен, хватит, чтобы господин Григоре Панцыру, с помощью своей теории вероятности, сделал заключение и сообщил нам.

Григоре Панцыру, окутанный смоляным дымом, и бровью не повел в сторону говорившего, для которого теория вероятности представлялась чем-то вроде машинки: покрути ручку, нажми кнопку — и результат готов.

Не взглянул он и в сторону господина префекта Эмила Савы, сидевшего в окружении своей свиты.

Заговорил, рассматривая клубы дыма, что поднимались к потолку из кратера его трубки.

— Этот Дину Гринцеску, дорогой Артино, очень дельный парень. Он инженер, я следил за его работами, которые вызвали определенный интерес за границей. Он приехал не романы писать, как этот Тодорицэ Стоенеску. Он приехал, чтобы творить их в самой жизни. Боюсь, Эмил Сава не врет. Не через два года, как он утверждает… Но лет через пять ты действительно не узнаешь ни города, ни уезда! А все по вине этого писаришки, как ты выразился, сочтя его человеком незначительным; и галстук набок сбился, и пальто пеплом обсыпано.

— Вот так история! — недоверчиво воскликнул полковник Цыбикэ Артино. — Хотел бы я посмотреть, чем она кончится.

— Посмотришь, Цыбикэ, будь спокоен! Да и сам Дину Гринцеску тоже посмотрит — и удивится. Потому как он хочет одного, а старый Эмилаке Сава и его свора — другого…

— Чем дальше, тем меньше я понимаю, дорогой Григоре. Говори яснее, а то вещаешь, как оракул. После пятого стакана шприца разгадывать пророчества мне не под силу.

— Дело проще простого… Знаешь имение Болдура Иловяну? Пискул Воеводесей?

— Еще бы не знать! Разве не с тобой мы столько раз в лесах Болдура охотились лет этак пятнадцать — двадцать назад? Помнишь, он еще прислал нам из Парижа любезное письмо с разрешением?

— Вот именно, жил себе в Париже и направо-налево любезные письма рассылал. А здесь люди Эмила Савы и прочие его обхаживали. Так же любезно, разумеется! На сегодняшний день бо́льшая часть имения разделена якобы между крестьянами, а на деле все они как на подбор — агенты Савы по выборам. Болдура экспроприировали как абсентеиста[44]. А остальную землю раскупили доверенные господина Эмила Савы и он сам — через посредников. В общем, Г. Эмил Сава и К°… И к тому же, да будет тебе известно, в Илфове в торговой палате зарегистрирована вывеска одного недавно возникшего акционерного общества: «Voevoda, Rumanian Company for Development of the Mining Industry, Limited»[45], во главе с директором Иорданом Хаджи-Иорданом, опаснейшим бандитом из твоего Бухареста, а главными акционерами являются Эмил Сава и иже с ним. Теперь пораскинь мозгами и поймешь, почему город и уезд должны измениться. Поймешь, каким таким ключом Эмил Сава хочет открыть путь к процветанию. Правда, ключ-то пока в руках Гринцеску. Но только до поры до времени! Пусть сперва поковыряется в замке, откроет его, а уж там ключа ему не видать. В Книге Судеб это написано так же ясно, как имя синьора Альберто Ринальти на вывеске.

Изумленные пескари слушали жадно, взволнованно перешептываясь. Полковник Цыбикэ Артино и в этом сообщении нашел повод порадоваться.

— Так, стало быть, наш Эмилаке не соврал! Дать слово и сдержать его, такое с ним впервые. И всем этим пескарям остается только радоваться. Город расцветает. Они разбогатеют.

— Это еще на воде вилами писано. Может, и разбогатеют, да не все. Вот увидишь, эти так и будут ходить в своих пиджаках с протертыми локтями и в дырявых штанах. В Книге Судеб и это ясно написано, как имя Альберто на вывеске.

При этом мрачном пророчестве на лицах Пескаряну, Пескареску, Пескарикэ, Пескаревича, Пескаренберга. Пескареполя и всего пескариного племени изобразилось великое уныние и огорчение; авторитет Григоре Панцыру как оракула был непререкаем.

Полковник Цыбикэ Артино, трогательный в своем альтруизме, попытался их утешить:

— Ну, коли делать нечего, пусть синьор Альберто поднесет нам еще по одной. По одной уж непременно! А там можно и по домам, и пусть его Эмил Сава поступает как знает. Как бы там ни было, богатства вам все равно не видать. Не могу себе представить, чтобы ты, Пескарикэ, в автомобиле разъезжал… Или ты, Пескаревич, в Париж Восточным экспрессом отправлялся… У вас одна планида — жить там, где живете, и так, как живете.

Тут он приподнялся на стуле, приветствуя господина Иордэкела Пэуна:

— А вот и господин Жорж! Откуда взялся Жорж? Сам удивляюсь. В прошлый мой приезд его звали Иордэкел!

Иордэкел Пэун был с Лолой и прошел мимо столика, не задерживаясь.

Отвечая на приветствия, он приподнимал шляпу, и волосы его белели, тонкие и шелковистые, словно шерсть кошки. Прямиком пройдя к стойке, он ждал, пока внучка выберет пирожные, драже и сухарики для своих каникулярных чаепитий.

Время от времени Лола бросала из-под ресниц косой взгляд на завсегдатаев кафетерия «Ринальти». И с откровенным пренебрежением кривила пухлые губки, ярко подведенные помадой модного оттенка, точь-в-точь как у Элизабет Арден.

Это была высокая девушка в суконном пальто кофейного цвета, плотно облегавшем ее осиную талию; носик ее с трепещущими ноздрями был дерзко вздернут вверх; шляпка надвинута на лоб, а пушистые волосы вились в искусном беспорядке, как велят картинки из модных парижских журналов. Весь ее облик составлял разительный контраст с привычной фигурой старика в поношенном, тщательно вычищенном пальто, символе стыдливой и достойной бедности. Лола похрустела карамелькой, с омерзением отвергла изделия, составлявшие гордость фирмы Альберто Ринальти, сунула пакет в руки Жоржа Пэуна и вышла на улицу, через плечо взглянув из-под опущенных ресниц на притихших за своими столиками завсегдатаев.

Все молчали.

Затем Григоре Панцыру с грохотом выколотил трубку о темно-синий мрамор столика времен синьора Джузеппе Ринальти, первого по хронологии члена династии, и проговорил, ни к кому не обращаясь:

— Бедняга Иордэкел! Бедная Ветурия Пэун!..

Никто не поинтересовался, отчего Григоре Панцыру так горько жалеет господина Иордэкела Пэуна и госпожу Ветурию Пэун. Возможно даже, что этого сочувственного возгласа никто не заметил. Потому что в этот момент разыгралась сцена, вызвавшая куда более живой и непосредственный интерес. Воинственно хлопнув дверью, на пороге появился полковник Джек Валивлахидис, в шубе и с моноклем. Он обвел глазами залу, и когда увидел другого полковника, Цыбикэ Артино, — тотчас сделал налево кругом, подбросив палец к козырьку фуражки.

— Veni, vidi, vici![46] — разразился хохотом Григоре Панцыру. — Veni, vidi, vici! — и давай бог ноги, братцы, как при Мэрэшешть!

Глава V

«ТИХО, БРАТЦЫ, ПОГОДИТЕ!..»

Маленьких человечков было пятеро.

На головах у них были остроконечные меховые шапки, на поясе — кошелки чуть ли не с них самих величиной, в руках традиционное снаряжение для колядок в новогоднюю ночь: бугай, коровий колокольчик и кнут.

В обносках, доставшихся от старших братьев, туго подпоясанные поверх тряпья ремнями и кушаками, чтобы не пробрал лютый мороз, все пятеро походили на лопарят, поспешивших сюда к урочному часу, прихватив с собой из Заполярья необходимое оснащение из оленьих рогов, тюленьих шкур и длинных зубов нарвала.

Но это были просто пятеро мальчишек из предместья по соседству с кладбищем, отправившиеся колядовать с наступлением сумерек и взявшие с собою снаряженье дакских пастухов.

Они с трудом перелезали через сугробы. Огрызались на собак, что, оскалив пасти, целыми сворами бесновались позади заборов и ворот. Кричали будто бы для того, чтобы их напугать, а скорее всего — чтобы придать себе храбрости.

Самый маленький все время отставал. Он поскальзывался на обледенелых колдобинах, пыхтел, увязая в сугробах, спотыкался, и когда, упав, барахтался в снегу, то из-за башлыка, что сползал ему на глаза, огромных рукавиц и тяжеленных башмаков очень походил на жука, пытающегося перевернуться со спины на ноги.

Звал на помощь старшо́го, упрашивал его подождать.

Старшой, умудренный опытом двух лишних лет, возвращался, отчитывал его последними словами, грозил отправить домой, жалея, что в эту, столь тщательно готовившуюся экспедицию навязал себе на шею такого хлюпика.

Малыш клялся, что теперь уже ни за что не упадет, и тут же, наступив на собственную суму, спотыкался и снова падал на коленки. Понимая свою полную непригодность для дела, он жалостливо повторял спасительное слово «старшой».

— Честное-пречестное, старшой, больше ни разу не спотыкнусь! Можно, старшой, я впереди пойду? Мы начнем с отца Мырзы, старшой?

Дома, в повседневной жизни, ни о каком «старшом» не было и помину. Он звал брата просто по имени и отваживался даже задираться, кидаясь на него с кулачками, а получив трепку, ревел и ругался.

Но теперь было совсем другое дело.

Он понимал, что его только терпят, что он — вассал перед сюзереном. Таковы были условия договора! Отныне и впредь признавать старшинство брата, а покамест выплатить ему дань в размере трех четвертей улова, который повезет собрать за эту ночь.

Прочим товарищам таких суровых условий не ставили. Они не были младшими братьями. Риск и добычу делили на равных.

Старшой остановился, высморкался и утер нос рукавом:

— Здесь, слышь, живет Артиниха, понял. И если приехал господин полковник Цыбикэ, то полные сумки нам обеспечены, это уж точно! Прошлый год он мне десять лей дал и целый калач, большой, белый, — как на поминках, понял!

— А который это господин полковник, а, старшой? С пузом? — не терпелось узнать младшему.

— А какой же еще, дурачок! У Артинихи небось не семеро сыновей-полковников!

— Тогда он точно приехал, старшой! Честное-пречестное, приехал! Я его, старшой, своими глазами видел. У него во-о-т такое пузо, как бочка у Антона Догару.

— Заткнись, дурачок, а ну как услышит!

И старшой нажал плечом на калитку.

Вокруг дома с широким навесом снег был расчищен в виде сложной системы траншей с ходами сообщения, валами и укреплениями. Это днем потрудился от военного министерства полковник Цыбикэ Артино, сняв мундир и орудуя лопатой с неутомимостью сына бедной вдовы и стратегическим опытом саперного командира.

По лабиринту фортификаций колядующие пробрались к окну и грянули положенные поздравления, замычав в бугай, защелкав кнутами и жалобно заныв писклявыми голосами:

Тихо, братцы, погодите,

Нас от дома не гоните,

Возле чарки собирайтесь,

Нас послушать не чурайтесь…

В окне за освещенной занавеской задвигалась тень полковника Цыбикэ Артино, с животом, круглым, как бочка у Антона Догару. Рядом появилась другая тень, поменьше, тень сгорбленной старухи. Обе тени замерли на месте, — слушали.

Жалобная колядка смолкла так же неожиданно, как и началась. Затихло и мычание бугая, только звякал — «блям-блям» — коровий колокольчик, да «пок-пок» щелкал кнут.

Старшой взялся за сумку, висевшую на поясе.

Полковник Артино открыл дверь, загородив широкими плечами весь освещенный проем — от одного косяка до другого.

— И это все? — пробасил он огорченно. — А ну, признавайтесь, бездельники, — неужели все? Да это же курам на смех! И кто это научил вас так верещать?

— Все он, старшой! — испуганно пискнул младший, трусливо уклоняясь от ответственности.

— Который тут старшой? Что за идиот у вас за старшого!

Старшой, покраснев как рак, оглянулся назад, ища пути к отступлению, которое из-за путаницы траншей и валов представлялось делом отнюдь не легким.

— Ну-ка, живо сюда, ко мне поближе, я сам буду вас учить, а не старшой!.. Да чтобы петь у меня в унисон, как положено, а не то я вас всех за бруствер покидаю!..

Полковник отступил от порога к окну, за которым на освещенной занавеске по-прежнему виднелась одинокая сгорбленная тень.

Он поманил человечков пальцем и велел им внимательно слушать. Прокашлявшись, низким голосом запел старую, полную колядку своего детства. Взмахом руки показал, где включаться, и одобрительно кивнул, когда бугай, коровий колокольчик и кнут отважились присоединиться.

Под окном вдовы Артино зазвучал старинный «Плужок», его уверенно вел осипший бас знатока; тоненько подтягивали неопытные голоса, которым еще только предстояло огрубеть спустя годы.

Тень на белой занавеске легонько вздрагивала.

— Вот что такое колядка, мастера! — объявил полковник Цыбикэ Артино после того, как отзвучало последнее «гей-гей!». — А теперь входите, я хочу поглядеть на ваши рожицы и узнать, с кем имею честь!

Мальчуганы нерешительно толклись у дверей. Полковник, ухватив кого за шапку, кого за башлык, втащил их в дом.

Комната была низкая, с закопченными балками, домоткаными ковриками на стенах и лампадкой, горевшей перед иконой; было тепло и пахло яблоками и айвой, как во многих домах города. Самый младший заметил наставленные на шкафу подносы с пирогами и тарелку с лепешками. Увидел стоящую возле окна старуху Артиниху, все еще с улыбкой глядевшую в окно, у которого они подвывали полковнику Цыбикэ Артино. И подивился, как это у такого огромного толстяка может быть такая маленькая и худенькая мама, с лицом желтым и сморщенным, словно перезрелое яблоко.

— А ты все такой же сумасшедший, Цыбикэ! — заговорила старуха, словно пробудившись от никому не ведомых мыслей и воспоминаний. — Эти пострелята завтра раззвонят, как ты с ними соревноваться удумал. То-то будет о чем посудачить злым языкам.

Полковник Цыбикэ пожал квадратными плечами, ругнулся. И, опустившись в кресло, затрещавшее под его тяжестью, приступил к дознанию.

— Так чьи же вы будете, пострелята, и как вас звать? И как это вы посмели пуститься в путь прежде, чем куры спать отправятся? И почему ремесла не знаете?

Успокоившийся старшой, держа шапку под мышкой, выступил от всего соединения парламентером. Рассказал родословную — свою и товарищей. Объяснил, что пустились в путь с вечера потому, что хотели обойти весь город, а он не маленький.

Что же касается заминки в исполнении «Плужка», то виноват жалкий хлюпик, начинающий дурачок, которого внесли в списки из милости, а пользы от него никакой, только дело портит.

Совершенно пав духом, малыш прятал за спинами четырех товарищей лицо, на котором нос горел, словно стручок красного перца.

— Следовательно, как показало следствие, вы двое — племянники Таке-фонарщика? — обрадовался полковник. — А вы двое — сынки Костаке Дрымбы, каретника? А вот ты — сын Кулицы со станции? В таком случае мы с вами старые знакомые…

— Само собой! — взмахнул руками старшой, роняя на пол шапку и наклоняясь, чтобы ее поднять. — Я вас и в прошлый год поздравлял.

— Велика важность! Ты и в прошлом году скверно поздравлял, и в этом не лучше! Если и через год с тем же самым пожалуешь, если мой сегодняшний урок не усвоишь, пеняй на себя — возьму за штаны и зашвырну как раз на вершину Кэлимана! Имей в виду!..

Малыш, чувствуя себя отомщенным, решился высунуть свой красный носишко с мутной каплей на кончике. Однако старшой рассмеялся во весь рот, давая понять, что шутку понимает и даже такому пузатому и хитрющему господину полковнику его на испуг не взять.

— Мать, дай им, пожалуйста, калачей и пирогов… — сказал полковник. — Итак, я вас больше не задерживаю, вы ведь сами похвастали, что у вас этой ночью еще куча дел.

И раздал им заранее приготовленную мелочь. Проводил до двери. Крикнул вслед, чтобы затворили калитку, и, вернувшись, уселся в свое старое кресло, затрещавшее под его тяжестью.

Старуха с клубком шерсти и спицами села возле печки в кресло напротив.

Высказала свое опасение:

— Так и быть, сынок, пустим еще ватагу-другую. А потом калитку лучше на запор. Иначе от них отбою не будет. Повадились друг за дружкой шастать, негодники.

— Нет, мать!.. Пускай шастают, мяукают каждый на свой лад, по своему разумению, и получают каждый свою долю… Это и им приятно, да и мне тоже. Гляжу на них, прикидываю: интересно, что из них лет через десять — двадцать получится… Вот поглядел на двух внуков Таке-фонарщика. Может быть, по моим стопам пойдут, а может, вроде Таке станут…

— Яблочко от яблони недалеко катится, Цыбикэ, сынок, — философски изрекла старуха.

— А вот я, мать, смотрю на это иначе. Я не только о себе думаю. О многих, кто живет у нас в городишке: какими я их знал, какими оставил, какими теперь вижу. Ты только вспомни Таке, когда мы с ним в школу ходили? Все им восхищались. Я, бывало, выкину какую-нибудь совсем уж несусветную глупость, а ты мне его в пример ставишь. И справедливо! Я думал, он дальше всех нас пойдет. Он ведь за Атанасие Благу все домашние задания начисто переписывал и задачи ему решал за пару старых башмаков. А теперь его иначе как «господин Тэнасе» и не называет, и даже меня господином Бикэ и полковником величает.

— Да ежели он пьяница и бездельник! Чего еще от него ждать?

— А может быть, мать, этот вопрос надо решать по-другому? Может, он не потому до жизни такой дошел, что пьяница и бездельник, а наоборот: потому пьяница и бездельник, что в таком вот положении оказался…

Руки старухи, занятые тонкой, искусной работой, замерли.

Она подняла на сына глаза и спросила с недоумением:

— Что ты хочешь сказать, Цыбикэ, сынок? Ты теперь так говоришь, словно Сакелэриха-цыганка, прости ей, господи, когда на бобах гадала.

— Она и ему гадала, мать… — грустно улыбнулся полковник. — И на бобах, и на картах. Я хорошо помню. Мы вдвоем у нее были. Через неделю на вступительные экзамены уезжали. Ему она сказала, что он далеко и высоко пойдет. А мне — что горько поплачусь за свои богохульства.

— Чего и ждать от такой обманщицы?

— И однако, мать, все тогда считали, что права Сакелэриха-цыганка. Ведь я был непутевый вертопрах, а Таке мне и учителя, да и ты сама в пример ставили. Одного только не могли знать ни бобы, ни карты, ни сама Сакелэриха-цыганка: что за два дня до экзаменов Таке заболеет. На другой год у Таке не будет денег, чтоб до Ясс доехать и там неделю пробыть… А потом ему уже по возрасту было поздно. Так и застрял он здесь, стал Таке-фонарщиком. Кое-кто помнит, как дело было; другие забыли… Да и сам он, думаю, давно обо всем позабыл. Ему кажется, что он всегда был таким: пьяницей и бездельником. Что ему и в другом месте ничего бы не добиться. А мне вот и удивительно и горько, как это сам человек мог обо всем этом позабыть.

— Для него оно, может, и лучше, сынок. Для таких, как он, забыть — это великое благо. Иначе ему только бы и оставалось, что накинуть на шею петлю да от такой жизни на фонарном столбе и повеситься…

Полковник Цыбикэ Артино, служащий военного министерства, с мягким укором возразил:

— Ты так считаешь, мать? Значит, и я имею право забыть, что если бы не чья-то помощь, то еще не ясно, смог бы я поехать на экзамен или нет… Ведь тебе пришлось старьевщику Карагеорге лисью кацавейку продать. Сам-то я про кацавейку только потом узнал. Но не забыл. Потому что без этих тридцати лей, что ты у старьевщика выручила, я, как и Таке, остался бы здесь навсегда. И тоже величал бы Благу — господином Тэнасе! А будь в то время лисья кацавейка у матери Таке, — ты, возможно, звала бы теперь Таке-фонарщика господином Таке, барином Тэкелом, хозяином Тэкицей!..

Старуха положила клубок шерсти с воткнутыми в него спицами себе на колени и, повернувшись к иконе, перекрестилась.

— Господи! Я не желаю, чтоб ты, Цыбикэ, даже в шутку говорил эдакое! Зачем все наизнанку выворачивать, когда правда ясна, как божий день? Таке — пьяница и бездельник. Ему так и суждено было стать пьяницей и бездельником. Оттого и стал фонарщиком, которого примарь только потому и терпит, прогнать вон не решается, что они в школе вместе учились…

Полковник Цыбикэ Артино не пытался больше поколебать простую и твердую веру старой женщины. Знал, что и сам Таке не может уже обойтись без пива и вина. Знал, что примарь Атанасие Благу щадит Таке-фонарщика вовсе не в память о школьной дружбе, а лишь по воле госпожи Клеманс Благу, которая своими острыми ноготками не раз украшала лицо Вонючки искусной татуировкой. Все это могло только спутать понятия старухи о законах, управляющих миром, и об извечной справедливости. Мир ее был прост и ясен, а справедливость — последовательна и логична.

Поэтому он и решил уступить.

— Может, ты и права, мать. Возможно, я ошибаюсь…

Его круглое, словно полная луна, лицо раскраснелось от печного жара; он сидел, закрыв глаза, и в полузабытьи, когда мешается прошлое с настоящим, видел себя, как бредет он в синих сумерках с ватагой колядующих мальчишек через весь город, от окна к окну, под которыми когда-то славил господа для тех, прежних людей, которых уже нет.

А пятеро человечков все шли и шли от окраинных улиц к освещенным кварталам центра.

Первым на пути им попался дом, где у ворот их встретила овчарка Дуламэ. Занавеска была поднята. Барышня Исабела слушала колядки, спрятав лицо в ладони, зато мальчики сгрудились у окна и от души веселились. Затем Михэицэ, в новом костюмчике и с причесанной челочкой, в сопровождении Амелики и Фабиана, торжественно вручил им пять жалких бубликов, засохших и несъедобных.

В воротах обиженный старшой бросил их Дуламэ, истолковав случившееся на свой манер:

— Она скупердяйка, не иначе! И задавала. Видали — не захотела даже со стула встать и послушать, скажи на милость? Такой, как эта, я бы посоветовал под Новый год из дома уходить!

Спели они и под окошком госпожи Лауренции Янкович, которая погладила их по головкам и насовала гостинцев в память какого-то Ионикэ. Когда они уходили, она сидела перед фотографией в рамке под стеклом, с детской одежонкой на коленях.

Потом они принялись славить, щелкать кнутом и бренчать коровьим колокольчиком под окном, где на них визгливо залаяла собачонка с лентой на шее. Старый хозяин, укутав в плед ноги, клевал носом возле печки, а хозяйка, отчаянно накрашенная, с руганью погнала их прочь — нечего, дескать, дразнить ее Бижуликэ.

Накрашенная хозяйка орала, Бижуликэ тявкал, и только старый хозяин с полосатым пледом на коленях даже не пошевелился, — должно быть, не слышал, что происходит.

Они ударились в бегство. Малыш споткнулся, упал, поднялся, снова запутался в своей суме и в отчаянии крикнул старшому, прося не оставлять его в беде. Уже на улице старшой обернулся и, собрав все мужество, попытался взять реванш за чересчур поспешное отступление.

— Чтоб ей Бижулькиным хвостом подавиться! Эй, сударыня, поджарь его и слопай!

Пройдя еще несколько шагов, он решил, что был недостаточно суров:

— Таких, как она, не сударыней звать надо, вот что! «Мадама» она, вот кто. Подлюка из тех, что на ярмарках в панораме поют! Я от тятьки слыхал, он ей два года назад огород копал!.. А у старикашки ее денег, слышь, видимо-невидимо! За золотом за тридевять морей, за тридевять земель с мешком, слышь, ездил! Золота и драгоценных камушков у него — как у нас фасоли! Он и людей убивал, во как. Одного африканского царя убил и шкуру с него содрал, понял? А потом добро его разграбил и детишков помирать с голоду бросил! Ни страха на него, ни закона, слышь! Пес свирепый! Видели, каким хворым прикинулся? А будь у него под рукой ружье, он ка-а-к наставил бы его да ка-а-ак пальнул бы, слышь, тут тебе и крышка, понял?

При этих словах и малыш тоже ка-а-ак посмотрит им вслед, да ка-а-ак побежит вдоль заборов, тут уж его и из ружья не достать, понял!

Фонарей стало заметно больше. Под ногами скрипел утоптанный снег. В особняке госпожи Кристины Мадольской железные ворота были заперты на цепь; однако и во дворе, и во всех высоких окнах горел свет. Одинокая тень хозяйки переходила от одного обширного холодного зала в другой и замирала перед портретом предка из рода Мовилов, то ли вопрошая о чем-то, то ли ожидая ответа.

Старшой потрогал железную планку на воротах, понял, что сюда не войдешь, и утешил своих товарищей:

— Ее лучше не трогать, так-то! Это скряга и злыдня, я ее знаю, слышь… Жутко богатая и колдунья! К ней в дом ведьмы верхом на метле летают, понял…

Малыш прошмыгнул вдоль железной ограды — подальше от опасного места.

— А вот здесь живет господин префект! Тут можно поживиться…

Они пошли, и, к великому удивлению, сержант, стоявший у ворот, их не прогнал.

Наоборот, указал, у какого окна им петь и щелкать кнутом, за каким окном господин префект с семейством собрались у новогодней елки.

Ибо господин префект Эмил Сава помнил, что каждый колядующий — отпрыск избирателя и сам в будущем избиратель, а потому старался расположить их к себе и завоевать популярность, собственноручно раздавая калачи фирмы «Клейн и Насл, национальная пекарня», оплаченные в счет расходов на представительство из соответствующей статьи бюджета префектуры.

Пятеро мальчуганов, остолбенев, глядели в окна гостиной господина префекта Эмила Савы на огромную пышную новогоднюю елку, разукрашенную золочеными орехами, фонариками, электрическими лампочками, серебряным дождем и игрушками. Детишки господина префекта и его гостей держали в руках плюшевых обезьянок и медведей, кукол и луки для стрельбы в цель, книжки с картинками и мячи с арбуз величиной. При виде такой роскоши и чудес даже старшой раскрыл рот.

— Вот это человек, а! Ничего не скажешь!

Малыш, как ни карабкался, до окна дотянуться не мог и захныкал:

— Старшой, подержи меня чуток, дай хоть на головы поглядеть.

В порыве необъяснимого человеколюбия старшой помог братишке уцепиться за окно, и пока тот смотрел, они запели, загудели, зазвонили и защелкали и не могли утихомириться, даже когда сержант прикрикнул на них. Господин префект Эмил Сава лично позвал всех в прихожую, поинтересовался, как кого зовут и кто родители, вручил каждому по калачу, сунул несколько монеток по пять лей и выставил на улицу.

— Ну, скажу вам, вот так господин префект, молодец да и только! Велю тятьке за него голосовать, понял!

Воодушевленный успехом, старшой решился немедля попытать счастья и у господина примаря Атанасие Благу.

Но в доме господина примаря госпожа Клеманс как раз музицировала. И не пожелала терпеть у себя под окнами щенячьего визга.

В гостиной тоже горели огни, стоял накрытый стол, за которым сидели приглашенные холостяки: Пику Хартулар и несколько гарнизонных офицеров; был даже военный оркестр, поскольку у господина примаря всякое застолье заканчивалось танцами; все это, однако, не предназначалось для колядующих, и сержант тотчас прогнал их прочь.

Не слишком расстроившись этой неудачей, старшой повел их в другую сторону.

— Ну его к чертям, этого жадюгу! Слыхал, дед Таке рассказывал, как жена его бьет, царапает и замазкой замазывает?.. Вот если бы можно было до его барыни добраться да объявить, что мы внуки старого Таке-фонарщика, слышь! Вот тогда бы она нас и в дом позвала, и к столу пригласила, понял! Да ну их обоих к черту, и его и ее! Чтоб им пусто было, как маманя говорит!

На их пути темнел за высокой оградой дом Пантелимона Таку.

Целая свора свирепых овчарок кинулась к воротам; собаки злобно лаяли, пытаясь просунуть морды сквозь решетку. Но в доме не зажглось ни одного огонька. В дальней каморке Пантелимон Таку лежал на казарменной кровати под жестким одеялом. Никто не пригласил его в гости, и он остался один на один со страхом смерти, застывшим в костях, и глядел широко открытыми глазами в потолок, ожидая, когда смежатся веки, явится ему во сне безносая и, опершись на косу, склонится над ним, скаля зубы.

— Знаете, кто здесь живет? — спросил всезнающий старшой.

И поскольку был уверен, что никто не ответит, поспешил рассказать сам:

— Здесь живет Таку, вот кто! Он вроде как Лазарь, восставший из мертвых, слышь, которого зарыли в могилу, а он встал из гроба! Это я все от деда Таке знаю, понял. Его похоронили, как всех мертвецов хоронят, и он просидел в своем склепе три дня, слышь, да на третий день — воскрес и зазвонил, потому как у него, слышь, звонок был!.. И смерть дала ему власть и задала ему службу, понял! Сказала ему: «Господин Таку, вот я прощаю тебя и позволяю вернуться на землю, слышь!.. Но за это ты будешь подбирать для меня людей, потому как у меня со всеми рассчитаться времени нет, вот так…» Таку согласился и вернулся на землю, слышь, и с тех пор подыскивает для смерти товар, слышь! Вот посмотрит он как-нибудь на тебя и скажет только: «Готов, хорош!» — тут тебе и конец, понял! Это значит — ты для смерти хорош, и смерть про тебя знает, слышь!.. А ты чего это дрожишь и зубами стучишь, а?

У малыша отчаянно стучали зубы:

— Старшой, меня холод пробрал!.. Честное слово, я уже и ног в башмаках не чую, старшой!.. Пойдем лучше домой…

— Ну уж нет, слышь! Сам хотел колядовать идти? Вот и идем, слышь!.. Мы небось не в игрушки играть пошли, понял!

От дома Пантелимона Таку они были уже достаточно далеко, и малыш снова почувствовал свои ноги в башмаках и принял геройское решение идти до конца.

Старшой остановился у электрического фонаря и, подводя предварительный итог делам фирмы, стал при свете подсчитывать капитал.

И был удовлетворен результатом.

— Ну, так вот, деньжата есть! Тридцать лей от господина полковника Цыбикэ, двадцать от Янковичихи, за душу ейного Ионикэ, так? Пятнадцать от господина префекта… Пока сто пятьдесят не наберем, так, — домой не воротимся, пусть хоть уши отмерзнут и носы отвалятся, слышь!

Теперь они пошли по домам всяких там Пескареску, Пескаряну, Пескарикэ и Пескареполов, завсегдатаев синьора Альберто. И уже были близки к намеченной сумме. А всезнающий старшой успел сообщить своим товарищам более или менее фантастические сведения о жизни каждого из них, об их чудных ухватках и о необыкновенной, невидимой жизни людей, которые только на улице кажутся такими безобидными в своих галошах, шапках и ботинках, с зонтиками, женами и чадами.

Судя по этим сведениям, которые исходили от Таке-фонарщика и были самостоятельно переработаны старшим, городок кишел чудищами и их жертвами, оборотнями и колдунами, явившимися прямо из сказок.

Малыша попеременно бросало то в жар, то в холод; он то трясся от безумного страха, то приходил в бешеный восторг. Ему явно не хватало закалки и искушенности старшого, он ведь не был еще учеником второго класса начальной школы.

Время от времени малыш поднимал глаза к прозрачному небу, усеянному звездами, которые в эту ночь мерцали особенно ярко.

— Смотри-ка, старшой! Вот это, наверно, новая звезда из нового года — вишь как блестит, другой такой и нету, а, старшой!

— Отвяжись ты со своей звездой, нет у нас сейчас времени звездами заниматься! Зайдем-ка лучше к господину Сэндике Бугушу. Этот деду Таке в нужде всякий раз пособляет. Вот это, я понимаю, барин, хоть и не префект… И хозяйка у него есть, слышь!.. Из неведомых стран!.. И хозяйка эта, понял, привезла из своих стран страшных зверей и держит их в стеклянной клетке… Один зверь вроде тигра, только черный, как головешка, слышь; она держит его в клетке и разговаривает с ним про ихнюю страну, откуда, значит, они приехали, понял! И другой еще зверь есть, слышь, в другой стеклянной клетке… Вентуза, слышь, у нее глаза — посмотришь и закаменеешь, а вместо волос жмеи, понял, самые разные жмеи — гадюки и жмеи-удавы. Только дед Таке говорил, слышь, будто у вентузы только домашних жмей нету…

Они уже вошли во двор к Санду Бугушу, и их никто не прогнал. Они заглянули сперва в окно столовой, чтобы выяснить, не придется ли им драть глотки впустую, а главное, в надежде разглядеть эти самые стеклянные клетки со зверями, привезенными из хозяйкиной страны: черную пантеру, которая для них обернулась тигром, и медузу, ставшую вентузой с волосами из жмей.

— Ну как, старшой, видишь? — спросил малыш, охваченный нетерпением, волнением и страхом.

— Заткнись, понял, пока что ничё не видно! Правда, вон там, за столом, вроде кто-то знакомый, слышь, приятель деда Таке… Точно, на том краю стола сидит господин Григоре Панцыру… Он был в молодости панцыр[47], понял, полководец и генерал панцыров. И он убивал в чужих землях язычников, и отрубал им головы, и колошматил их, значит, чтобы их и духу не было! А теперь, вишь, когда постарел, сидит за столом да вино пьет, и плевать хотел на то, что все его боятся, хотя ему уже лет сто, слышь!..

Люди в доме повернули к окну головы, должно быть, услышав голоса, и замерли в ожидании.

Старшой подал знак начинать, и к небу вознесся хилый писк, сопровождаемый ревом бугая, бренчаньем коровьего колокольчика и щелканьем кнута — как учил полковник Цыбикэ Артино из военного министерства:

Тише, братцы, погодите,

Нас от дома не гоните,

Возле чарки собирайтесь,

Нас послушать не чурайтесь:

Снова год родился,

Дед Троян явился,

Бьет копытом серый конь,

Грива, как огонь…

Выкрикивая стихи, бренча колокольцем, щелкая кнутом и поплевывая на ладони, чтобы выдавить из бугая рев пострашнее, пятеро колядующих не спускали глаз с окон столовой, — а ну как да удастся высмотреть в каком-нибудь углу стеклянные клетки со зверями. Но видно было только хозяев дома да двоих приглашенных: Григоре Панцыру и Тудора Стоенеску-Стояна.

Никто не узнал бы сегодня Григоре Панцыру, а уж Таке-фонарщик и подавно. Борода у него была расчесана, под ней свежий воротничок, а узел галстука каким-то чудом завязан на положенном месте. Сидя во главе стола, напротив хозяйки дома, он острым взглядом посматривал то на Адину Бугуш, то на Санду, то на Тудора Стоенеску-Стояна и вместо обычной вонючей трубки покуривал умеренно пахучие сигареты.

Разумеется, если бы еще пару дней назад, в канун новогодних праздников, разнесся слух, будто Григоре Панцыру принял приглашение на ужин и согласился провести несколько часов в семейной обстановке, за столом, накрытым чистой скатертью, с серебряными приборами и хрустальными бокалами, — слух этот был бы решительно опровергнут как нелепая выдумка.

За последние пятьдесят лет в городских анналах не было отмечено случая, чтобы Григоре Панцыру принял подобное приглашение. Да и сам Санду Бугуш, когда два дня назад приглашал Панцыру, делал это просто так, на всякий случай. Ему было больно думать, что в эту, посвященную домашним радостям, рождественскую ночь те мужчины, у которых нет ни жены, ни родни, обречены тосковать у синьора Альберто либо в «Сантьяго», «Беркуше» или «Золотом барашке». Тудора Стоенеску-Стояна Адина пригласила заранее. Пику Хартулар, которого она тоже позвала, выведал обиняком, кто будет из гостей еще, и при имени Тудора Стоенеску-Стояна внезапно вспомнил, что дал слово Клеманс Благу непременно быть на ее вечере с танцами и шампанским.

Лишь в последний момент, просто на всякий случай, Санду высказал такую мысль Григоре Панцыру. И вот Григоре Панцыру предстал перед ними, преображенный в «Парикмахерской-модерн», благоухающий лавандой, с белым платочком в нагрудном кармашке; из остальных карманов были вытряхнуты табачные крошки, выброшены обломки мела, карандашные огрызки и засаленные записные книжки.

Теперь он сидел во главе стола и смотрел поверх цветочной вазы на Адину Бугуш, но мысли его упрямо возвращались к горбу Пику Хартулара. И ему было грустно.

Голоса за окном смолкли.

Санду Бугуш не стал посылать служанку, чтобы раздать мелочь, разложенную на уголке стола. Он вышел сам и вернулся с пятью мальчуганами, подталкивая их в спину.

— Адина, милая, я знаю, ты этого не любишь. Но эти ребятишки замерзли. Буквально ледышки!..

Адина едва заметно пожала плечами. Ей было все равно, замерзли эти мальчики под окном или нет; привели их в дом или нет.

Она думала о других мальчиках в доме на окраине: Амелике, Фабиане и Михэицэ. О кулачке, что злобно грозил, прогоняя ее прочь: «Уходи, плотивная! Уходи отсюда!..» Бедняжка Исабела, что-то она поделывает в эту ночь? Свертки с игрушками и гостинцами были сложены на стеклянном столике в ее комнате, но отослать их она не осмелилась. Боялась, как бы они не вернулись к ней обратно с роковой отповедью.

А на письмо, отправленное больше месяца назад Теофилу Стериу, так и нет ответа, ни записки, ни строчки, ни слова; а ведь ей было бы достаточно простого «да» или «нет»!

Проницательный взгляд Григоре Панцыру то останавливался на ней, то сквозь завесу сигаретного дыма устремлялся на Тудора Стоенеску-Стояна или на Санду с его обвислыми тюленьими усами.

Господина Григоре Панцыру не покидала озорная и, пожалуй, жестокая мысль, проникнутая, однако, глубоким и возвышенным состраданием; и он невольно улыбался в бороду и расчесанные усы, которые мало-помалу принимали свой всегдашний растрепанный вид: «А что бы было?.. Что произошло бы, если единственный раз в жизни сказать этим людям правду, которой они страшатся? Тогда этот Тудор Стоенеску-Стоян должен будет немедленно встать, оставить этот дом, а возможно, и город и уже никогда больше сюда не возвращаться… Однако для такого глубоко порядочного человека, как Санду, и для беспричинно страдающей женщины, как Адина Бугуш, эта правда, возможно, явилась бы началом исцеления, взаимопонимания…» И вновь навязчивым видением предстал ему горб Пику Хартулара, его обострившееся лицо и глаза, с каждым днем западавшие все глубже.

Подняв хрустальный бокал, он первым делом вдохнул своими вывернутыми, как у фавна, ноздрями аромат котнарского. И предложил тост за здоровье хозяйки дома; в ответ хозяйка улыбнулась с отсутствующим видом, целиком уйдя в воспоминания, далекие от настоящей минуты; главными в них были запахи: запах шелка, шерсти, ситца, бархата, голландского полотна; и звуки; в ушах вновь зазвучал знакомый голос: «Je vais vous le faire envelopper immédiatement, madame. Vous l’emporterez? C’est plus sûr à cause des fêtes…»

Неужели она повторила эти слова вслух и сама не заметила как?

Потому что Григоре Панцыру, разглядывавший желтый черенок десертного ножичка, произнес, не поднимая глаз, как бы про себя:

— И верно, в парижских магазинах есть особая поэзия… Когда я был там лет эдак пятьдесят назад, новая эпоха только начиналась… Но поэзия чувствовалась уже тогда… Не та, конечно, которую так сочно передал Золя в романе «Au Bonheur des Dames»[48]. Иная, гораздо богаче оттенками, более утонченная, чисто женская по происхождению, обязанная женскому взгляду на жизнь… Что вы на это скажете, дорогой романист?

Тудор Стоенеску-Стоян фальшиво улыбнулся.

Теперь в улыбке его было все больше фальши. И все более неловко и стеснительно чувствовал он себя под проницательным взглядом Григоре Панцыру, добрым и доверчивым взглядом Санду Бугуша и сдержанно-презрительным — Адины Бугуш. Но не в силах справиться с влечением к Адине, он продолжал приходить к ним в дом. В нем зрела ненависть к Санду Бугушу, Григоре Панцыру; он ненавидел всех — начиная от Пику Хартулара и вплоть до какого-нибудь Пескареску и Пескаряну, собиравшихся за столиком у синьора Альберто; ненавидел, наверное, и Адину, ведь и ненависть — это лишь извращенное проявление любви.

— Неужели у вас нет на этот счет никакого мнения? — настаивал Григоре Панцыру. — Разве это возможно? Неужели вы ни разу не обсуждали этой проблемы в разговорах со своими бухарестскими друзьями — Теофилом Стерву, Юрашку и Стаматяном?..

— Господин Стоенеску-Стоян, — вмешалась Адина Бугуш, — более компетентен по части истории… Мы ждем, когда он осчастливит нас романом о гетмане Митру Кэлимане… Впрочем, сказать по правде, Санди ожидает его с большим нетерпением, чем я…

— Санду — воплощенное терпение! — лаконично выразил свое мнение Григоре Панцыру. Казалось, он только теперь заметил присутствие ребятишек, которые отогревались у печки, лакомясь виноградом, которым угостил их Санду Бугуш.

И спросил, возможно, лишь для того, чтобы, на время отвлекшись, вновь вернуться к разговору о Тудоре Стоенеску-Стояне:

— А ты, мальчуган, часом не родня Таке-фонарщику?

— А то как же! Неужто нет? — гордо отвечал старшой. — Мы вот с ним — даже внуки деда Таке… Я и мой меньшой, вот этот хлюпик, — он нынче в первый раз с колядками ходит, с «Плужком» то есть…

Малыш напряженно вглядывался в один из шкафов со стеклянными дверцами.

Григоре Панцыру, проследив его пристальный взгляд, повернулся, чтобы понять, что его так заинтересовало, но ничего необыкновенного не обнаружил и с любопытством спросил:

— Что ты там такого удивительного нашел, что оторваться не можешь?..

— Ничего, — разочарованно протянул малыш. — Чего ищу, того нету…

— А что ты, собственно, ищешь?

— Стеклянную клетку с хозяйкиным черным зверем и вердузу со жмеями… Ищу, а их нету!..

Адина с меланхолической улыбкой обратилась к присутствующим:

— Теперь, господа, вы не можете сказать, что я в этом городе не популярна… Думаю, вы все поняли… Стеклянная клетка — это моя комната, которую я уже ненавижу. А зверь, запертый в этой клетке, — Черная пантера, — надеюсь, тоже понятно, кто; она же вердуза со жмеями — бедная Горгона, несчастная Медуза!.. И останется после меня легенда… Так вот и рождаются легенды, господин писатель!..

Затем она повернулась к малышу:

— Откуда ты все это взял, малышка?

— От старшого, откуда еще? Он про все знает…

— А старшой откуда знает?

Старшой выступил вперед:

— От людей знаю, госпожа. Все люди об этом толкуют, они уж знают…

— Вот как? — изумилась Адина, и в ее вопрошающем взгляде, обращенном на присутствующих, отразилась болезненная удовлетворенность: «Что я вам говорила, господа? В этом городе все всё говорят и всё знают!»

Старшой счел необходимым из первых рук получить подтверждение или опровержение людской молвы.

— Может, скажете, что все не так? Что и клетки нет, и никаких зверей в доме нет?

— Нет, дружок, ничего такого я сказать не хочу. Это все правда. Только ты не совсем понял. Черный зверь называется пантера. Черная пантера. И эта Черная пантера — я! А другой зверь, вердуза со жмеями, называется иначе. Медуза… И Медуза — тоже я… Видишь, какие у меня волосы… Ну, чем не змеи? А всякий, кто взглянет мне в глаза, тут же превратится в камень, если я захочу…

Адина нервно рассмеялась. И в этом смехе звенели слезы.

— Адина! Адина! — укоризненно произнес Санду Бугуш. — Зачем это, Адина?

— Ничего, Санду… Я веселюсь… Разве нынешний вечер не для того, чтобы веселиться?.. За ваше здоровье, господин Григоре Панцыру!.. И за героизм, с которым вот уже пятьдесят лет вы сопротивляетесь этому городу!..

Пятеро мальчуганов, явившихся славить дедушку Трояна, уставились на хозяйку, одетую в черное бархатное платье, волосы у которой вились, как змеи; глядели и не смели пошевелиться.

Возможно, им казалось, что они уже наполовину окаменели.

Адина Бугуш оборвала смех, отставила пустой хрустальный бокал и поднялась со стула. Подойдя к ребятишкам, высылала им в ладошки горсть никелевых и бронзовых монеток.

— Не бойтесь… Вот, смотрите! У меня нет когтей, как у пантеры… Самые обычные ногти беззащитной женщины… И волосы — тоже никакие не змеи… Просто вьются от природы… Ха-ха!

— Адина, прошу тебя, перестань!.. — взмолился Санду Бугуш, встревоженный незнакомыми нотками в голосе жены.

— Ничего, ничего… Видишь, я снова умница. Уже и не смеюсь.

Адина опустилась на свой стул. На ее длинных ресницах дрожали две слезинки.

Григоре Панцыру, не шевелясь, разглядывал желтый черенок десертного ножичка.

Он привык говорить в лицо людям все, что думал; но второй раз за этот вечер убеждался, что существуют истины, которые нельзя ни высказать, ни растолковать; но даже если бы удалось их высказать — это все равно было бы бесполезно, ни к чему бы не привело. И он склонил голову с огромным шишковатым сократовским лбом, в точности как на обложке журнала «Je sais tout»[49].

Не подозревая о новом умонастроении, в котором они оставили собравшихся, колядующие вышли за калитку. На улице старшой, сдвинув шапку на затылок, тут же на свой манер истолковал события, свидетелями которых они были.

— Видали, а? Что я говорил? Вот уж страшная женщина, так страшная!.. В своей стране царской дочкой была, вот и обучилась колдовству!.. Один раз возьми и превратись в черную бантеру, понял! Потом — раз! — и в мендузу, слышь!.. Потом — бац! — и на тебе — тут же превратилась в хозяйку господина Санду Бугуша, понял! А когда по своей стране вдруг затоскует, то сварит в горшочке чай из особой травки и выпьет, понял, — и сразу улетит к своим — быстрее ветра, скорее мысли… Вот и нынче она то плачет, то смеется, потому как тоска ее разбирает, а уйти не может, гости за столом сидят… А деньжищ она нам отвалила, ого-го!.. Сразу видать — царская дочка… Я так думаю, что привез ее племяннику тот Бугуш — старикан, что прикидывался, будто ничего не видит и не слышит, понял? Моя, дескать, хата с краю, ничего не знаю!..

Обратный путь под ночным небом, сверкавшим яркими звездами, привел их к дому Тудосе Трифана.

Они набрели на него случайно — он просто оказался у них на пути. Нужную сумму старшой уже набрал, поэтому они отколядовали кое-как, лишь бы побыстрей да покороче. В окне, за занавеской, молодая девушка, слушавшая их, радовалась, хлопала в ладоши, то и дело оборачиваясь и что-то говоря другой девушке, которая лежала на диване и кашляла. Старик, а может быть, просто рано постаревший мужчина, одетый в черное, читал книгу. Другой мужчина, помоложе, держал руку лежавшей девушки и тихонько ее поглаживал.

— Я вам и про этих расскажу! И у них своя история. Видали этого, на стуле? Это Магыля, слышь! Он только кровью девушек и питается, во как! Упырь он!.. Приехал к нам в город и повстречал семь девушек. Семь сестер, значит. Одна другой красивше; и положил он на них глаз, понял! И целый год пьет кровь у какой-нибудь одной, пока та не зачахнет, значит! Надрежет жилку, приложится губами и сосет, пока у нее сердце не усохнет… Видали, как он у той, что лежала, руку щупал? А для чего щупал, а? Да чтобы жилку отыскать!.. А старик — отец этих девушек, бедная головушка!.. Он в книге про это читает! Как бы заговор на упыря найти, от Магыли избавиться, значит… А то ведь чертов упырь по доброй воле не уйдет!..

У малыша снова застучали зубы, таким маленьким и потерянным чувствовал он себя в этом городе, где на каждом шагу то вампир, то упырь или черная пантера, оживший мертвец или колдунья, царская дочка или цареубийца.

— У меня глаза липнутся, спать хочется! — захныкал он. — Я вот тут присяду, старшой, и посплю…

— Никак нельзя тебе тут спать, слышь! — решительно заявил старшой. — Зайдем еще к господину Иордэкелу Пэуну — и дело с концом… Господина Иордэкела мы поздравим с Новым годом задаром, и многих лет пожелаем, слышь!.. Это совсем особый человек. И деньги его святые, понял! Самый добрый человек во всем городе, понял, и самый честный, другого такого поискать! И оттого все бояре, на тысячу верст окрест, все свои бумаги и грамоты ему отдали, чтобы он ихние счета вел и дела их исправлял, слышь! А он только призывает их и говорит: «Вот это, значит, твое, а все разостальное — уже его право, слышь!» И боярам тогда податься некуда, какие они там ни разбояре! И слушаются они господина Иордэкела без звука, слышь, потому как они сами его избрали и дали ему государственную печать, самую большую, чтобы был он набольший над всеми судьями в стране, во как…

Иордэкел Пэун, набольший судья надо всеми судьями в стране, в бедном своем домишке с галерейкой на беленых столбах, новых колядующих уже не ждал. Их время уже прошло.

Одно только соединение под командой старшого еще не ушло в укрытие размораживать носы и приходовать содержимое кульков и сумок.

Господин Пэун все еще сидел в своей ярко освещенной столовой за накрытым столом вдвоем с госпожой Ветурией.

Еще один, нетронутый, прибор стоял на столе. Прибор Лолы. За весь вечер она так и не вышла из своей спальни и не пожелала отведать ничего из тех кушаний и печений, которые с такой заботой приготовила специально для нее госпожа Ветурия. Отговорилась головной болью, заперлась на ключ и просила ее не беспокоить.

Загрустившие старики так и просидели весь вечер, поглядывая на пустой прибор, поставленный вроде как в память об умершем ребенке.

— Может, не нравится ей у нас… как ты думаешь? — несколько раз спрашивал Иордэкел Пэун. — Привыкла к Бухаресту, к театрам, кинематографам… Что ей мы — неразговорчивые, ни на что не годные старики…

— Я ее спрашивала… Я и сама так подумала. А она ответила, что, если бы ей не нравилось, она бы и не приехала… Никто ее не принуждал…

— Так-то оно так! — вздохнул Иордэкел Пэун. — Никто ее не принуждал. Отдалилась от нас Лола… Чужой стала.

Некоторое время оба молчали. Отводили в сторону глаза. Знали, что думают об одном и том же.

У госпожи Ветурии волосы были такие же белые, как и у господина Иордэкела, платье — такое же черное и опрятное, как у него костюм; походила она на него и лицом, и взглядом, и печальной доброй улыбкой; одинаково они думали, одинаково судили о людях.

Было у них и свое горе. Сын их, молодой учитель истории и младший лейтенант запаса, погиб на войне, оставив молодую жену и малолетнюю дочку. С годами боль утихла. Растворилась в общем горе и утихла — как у всех тех, кто потерял сына, брата, отца или мужа. Потом начались новые огорчения. Вдову их сына потянуло в Бухарест. Она переехала, обосновалась в столице, нашла себе другого мужа, который должен был заменить Лоле отца. Они смирились и с этими мелкими обидами, нанесенными жизнью. Но теперь их постигло второе тяжкое горе. Старик надеялся, что внучка свяжет порванную нить, поступит учиться на исторический факультет, проникнется его страстью к истории, к документам, купчим крепостям и дарственным грамотам, тоже станет учительницей и, может быть, довершит то, чего не успел он сам, — займется наукой, начнет писать книги, ведь и среди женской половины человечества появилось уже немало ученых и исследователей. Напрасные надежды! Они чувствовали, что она им чужая… Вот уже несколько лет даже в каникулы не приезжала навестить стариков. Один раз отговорилась экзаменом, другой раз поездкой на курорт, в третий — сказалась больной, а в четвертый — просто не приехала, без всяких объяснений… Как они обрадовались, получив известие, что она решила, наконец, приехать; вспомнила, наконец, про них. Но уже на вокзале со ступенек вагона спрыгнула совершенно незнакомая девушка и с первой минуты повела себя так, что они совершенно растерялись; и с тех пор стараются ее понять и не могут. Она приходит, уходит, возвращается, смеется или молчит, не отвечает на вопросы, думает о чем-то своем, потом садится за фортепьяно, — и все ни с того ни с сего, без всякого смысла и порядка.

А вот сейчас заперлась у себя в комнате и молчит. Кушанья госпожи Ветурии, которые так любила маленькая внучка, приезжавшая на каникулы, пережарились, пропахли дымом, остыли.

И старикам совсем-совсем одиноко.

Господин Иордэкел охотно пошел бы к себе в кабинет, где тепло, покойно светит матовый шар старой настольной лампы, стоят на полках книги в старинных переплетах, пергаменты, уложения и круглые жестяные футляры со стрелецкими грамотами. Он, ни минуты не медля, сбежал бы от этого настоящего, которое столь неблагодарно, непонятно, жестоко и мучительно, и погрузился бы в чтение какой-нибудь летописи, где, по крайней мере, ясен ход событий, их внутренняя логика. Но ему жалко оставлять госпожу Ветурию в пустой столовой одну.

Госпожа Ветурия ушла бы в спальню и почитала роман Ламартина или нашла другое занятие: достала бы — в который раз — альбом с фотографиями погибшего сына и, страница за страницей, пережила бы всю его жизнь, — от младенчества, когда он лежит голышом на подушке, до зрелости — младший лейтенант запаса в новеньком мундире, в котором он ушел, чтобы уже не вернуться. Однако и ей жалко оставлять господина Иордэкела одного в пустой столовой.

До сих пор они говорят друг другу «вы». Ни разу не повысили голоса, даже после того, как вот уже лет двадцать назад господин Иордэкел стал плохо слышать; они понимают друг друга с полуслова, да и его произносят чаще шепотом, чем в полный голос.

Так вот и сидят они одни-одинешеньки, знают, о чем думает другой, и отводят в сторону глаза, чтобы не пришлось высказать свои думы. А между ними стоит нетронутый прибор.

И вдруг в это молчание ворвались через окно голоса и шум колядующих.

— С ума эти ребятишки сошли!.. — всполошилась госпожа Ветурия. — Что, у них дома своего нет? Или позаботиться о них некому?.. Ведь они же простудятся… А может, с ними что-то случилось?.. Подите одарите их. И скажите, что им давно уже пора по домам и спать.

Госпожа Ветурия, от природы молчаливая, высказалась много пространней и поспешней обычного, и от этого ей стало легче. Думы оставили ее.

— Дайте мне денег, у меня больше нет… — признался Иордэкел Пэун, тряся кошельком, из которого выкатилось на стол несколько монет времен Веспасиана, Карла Пятого и Деспот-водэ.

Они набрали, сколько могли. Одарили колядующих. И ребятишки взяли деньги, вопреки внезапному и великодушному решению старшого без всякой корысти возвестить самому порядочному в городе человеку приход Нового года со всеми его надеждами и радостями.

— Нельзя было не взять, он небось обиделся бы, а господина Иордэкела обижать грех! Ну, теперь айда по хибарам, слышь! Мы больше двухсот лей набрали, доброго здоровья господину полковнику Цыбикэ, легкая у него рука.

Под высоким синим ночным небом скрип шагов пятерых человечков по скованному морозом снегу слышался все слабее и слабее, удаляясь в сторону низких лачуг предместья, погруженных во тьму.

Старики опять остались одни; глядели на стоявший меж ними прибор чужой для них внучки, и каждый ждал, чтобы первым поднялся другой.

Стенные часы пробили час.

Взгляды их встретились. И оба поняли, что их посетила одна мысль, одно воспоминание, одно и то же ожившее горе.

Стекло часов было с трещиной, которая появилась тридцать лет назад — досадная неловкость сына, какие случались с ним очень редко, — был он тихий и послушным, словно объединял в себе добродушие и кротость нрава обоих родителей. Произошло это в такую же новогоднюю ночь. Сын приехал на каникулы. В доме были гости. Он влез на стремянку, хотел поставить часы по своему хронометру, только что купленному в Бухаресте. Но потерял равновесие. И попал ключом по стеклу. Для него все обошлось легким испугом и царапиной. Часы идут вот уже тридцать лет, не убегая вперед и не отставая, и по-прежнему отбивают время. Лишь человеческое сердце остановилось, его больше нет. А другое сердце, которое могло бы им его заменить, становится все более чужим и непонятным.

Казалось, старики просто следят за бегущей по кругу минутной стрелкой или, может быть, смотрят на треснутое стекло. Но взгляд их был устремлен дальше, в невидимое, без начала, без конца, без меры. В пустоту, где им было так одиноко и которая смыкалась вокруг них, заставляя теснее прижаться друг к другу.

Госпожа Ветурия поднялась первой. И вдруг, ухватившись за спинку стула, замерла и прислушалась.

У ворот загудел автомобиль. Хлопнула дверца. Стукнула калитка, заскрипел под ногами снег, зазвонил звонок у дверей.

— Что бы это могло быть? — удивился Иордэкел Пэун. — Не иначе что-то случилось.

Он привык, что его зовут, как только у кого-нибудь что-нибудь случилось.

На этот раз ни с кем ничего не случилось.

На пороге стоял улыбающийся Анибал Сава, сын господина префекта Эмила Савы, столичный студент и ранний поклонник чарльстона. Первым делом он окинул глазами комнату. Произнес с досадой:

— Как? Вы одни?

И только потом, сообразив, что не соблюл принятого среди цивилизованных людей ритуала, рассмеялся:

— Простите. Целую ручку, госпожа Ветурия! Многих лет и счастья в новом году, господин Иордэкел! Вы удивлены, зачем я здесь в такой час?.. Могу ответить сразу… Я, собственно, для того и пришел, чтобы сразу сказать вам… Я приехал за Лолой… За мадемуазель Лолой. У меня письмо от maman. Есть послание и от papa. Так сказать, родительское соизволение, хоть я уже и не маленький!

Анибал Сава протянул письма госпожи и господина Эмила Савы, поискал глазами стул, не дожидаясь приглашения, уселся и закурил сигарету, пуская дым старикам в лицо.

Спросил со смешком:

— Ну как, полный порядок? Подписи подлинные… Вы ведь в таких делах дока, господин Иордэкел!

Старики переглянулись, недоумевая, как им быть.

В своем послании госпожа и господин Эмил Сава просили госпожу и господина Пэуна разрешить мадемуазель Лоле Пэун, невзирая на поздний час, принять участие в увеселениях и танцах, имеющих быть в доме госпожи и господина префекта Эмила Савы. Госпожа и господин Эмил Сава изъявляли готовность предоставить в распоряжение мадемуазель Лолы Пэун автомобиль и заверяли госпожу и господина Иордэкела Пэуна, что их внучка будет веселиться в кругу почтенного семейства.

— Значит, полный порядок? — продолжал усмехаться Анибал Сава, вытянув ноги до середины столовой и любуясь блеском своих лакированных ботинок. — Разумеется, штемпелей и печатей нет, господин Иордэкел… Но времена штемпелей и печатей миновали…

— Боюсь, она нездорова… не в настроении… Весь вечер не выходила из своей комнаты… И скорее всего, она уже спит.

Госпожа Ветурия исчерпала все возможные аргументы. Господин Иордэкел добавил от себя еще один, решающий довод:

— И теперь неподходящий час, чтобы девушке одной выходить из дому.

Молодой человек выслушал аргументы с невозмутимым спокойствием:

— Все это не имеет значения… Вы ей только скажите, что я приехал с приглашением от maman и papa. Уверяю вас, ее настроение сразу улучшится… А что касается часа? Maman и papa специально просили меня не заезжать за ней раньше времени, чтобы она успела побыть и со своими родными…

— Пойду спрошу… — нехотя уступила госпожа Ветурия, в надежде, что Лола все еще не в настроении, как было три часа назад, что она, возможно, спит, что, наверное, откажется.

— Попытайтесь! — произнес Анибал Сава, вставая со стула.

Вынув плоский серебряный портсигар, он открыл его и протянул господину Иордэкелу.

— Благодарю, молодой человек! Не курю! — сухо отказался Иордэкел Пэун.

Проговорив эти слова, он тут же открыл свою старенькую табакерку и принялся сворачивать сигарету. Пальцы у него дрожали. Анибал отметил это и произнес с насмешливой улыбкой:

— Стало быть, все-таки курите!.. Но не те сигареты, которые курят молодые люди. Вы это хотели сказать, господин Иордэкел?.. Вижу, что я вас обидел, только не знаю чем. Давайте помиримся!

Молодой человек весело протянул руку. Но господин Иордэкел как раз искал у себя в карманах спички и, следовательно, руки подать не мог.

Анибал Сава поднес ему зажигалку. Затем плюхнулся на стул и, разбросав ноги, продолжал курить, глядя на кольца дыма, поднимавшиеся к потолку.

— Если вы ее не отпустите, я просижу у вас до утра. Вот увидите — не сдвинусь с этого стула…

Господин Иордэкел вспомнил, что он еще не прочел газет, хотя он никогда не читал их и приносил только ради госпожи Ветурии.

Часы невозмутимо тикали, отмеривая минуты.

Вдруг хлопнула дверь, за ней другая. В столовую влетела Лола, уже одетая, в шляпе и ботиках.

— Какой сюрприз! — воскликнула она, хлопая в ладоши. — Правда, я быстро оделась? Ровно десять минут по часам!.. Пока — и пока!

Не тратя драгоценного времени на объяснения и извинения, она на бегу чмокнула стариков в щеку. Поспешно сделала ручкой «доброй ночи» и затопотала по лестнице; на улице, поскольку было скользко, крепко вцепилась в руку Анибала Савы.

Сев в автомобиль, расхохоталась:

— Стариканы небось обалдели!.. Представляешь?.. А я смотрю, ты все не едешь и не едешь; ну, думаю, забыл, и чуть не взбесилась!..

— Да нет, Лола, просто не получалось! Из-за моих предков, да и из-за твоих тоже… Я тебе дал время посидеть с ними…

— Да что с ними сидеть? Чтоб опять выслушивать их истории времен Пазванда! Я заперлась в спальне, курила и читала письма…

— От Боба? — ревниво спросил Анибал.

— Боб? Перестань, наконец, про Боба. Я же сказала тебе, что с ним покончено. Finis[50]. А письма его я порвала и сожгла… Ах! Да погоди ты… От тебя вином пахнет… Выключи сначала свет… Видишь? Я даже губы не красила… А когда будем подъезжать, зажжешь, надо будет морду в порядок привести…

Рука нажала на кнопку. Свет погас. Автомобиль катился в глухой ночи по патриархальному городу, поворачивая с одной улицы на другую, самым долгим путем, как было заранее приказано шоферу господина префекта.

— Ах! Ты совсем как Боб! — послышался вдруг возглас Лолы. — И когда ты только бросишь эту привычку?..

Перевод Ю. Мартемьянова.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

«С трудом дотащился я до Лувра и свалился недалеко от входа, в величественной зале, где стоит на своем постаменте достославная богиня красоты, возлюбленная наша госпожа Милосская. Долго лежал я так у ног ее и плакал так горько, что мог и камень разжалобить. А она сверху глядела на меня с состраданием, но вместе с тем и с отчаянием, как будто хотела сказать: «Разве ты не видишь, что у меня нет рук, и я не могу тебе помочь?»

Генрих Гейне

Глава I

МАРТОВСКИЕ ИДЫ

С шумом налетевший ветер за одну ночь растопил сугробы.

На другой день, когда город проснулся, окна пылали от весеннего солнца, вспыхнувшего, как маяк, на вершине Кэлимана, а улицы превратились в большие и маленькие венецианские каналы.

Потому что все, что ни происходит во вселенной, подчинено неизменным законам.

Эти-то законы и разъяснял Григоре Панцыру за столиком в кафе «Ринальти», в поучение и в утешение пескарям.

С крайне озабоченным видом сновал туда и обратно господин примарь Атанасие Благу. Лицо его украшала свежая татуировка индейского вождя, а в жилетном кармане лежал списочек, в котором Анс напоминала Вонючке о необходимости заказать для званого завтрака торг, пироги и печенье, предупреждала, что исчерпаны резервы H_2O минеральной, и упоминала о необходимости пополнения запасов икры красной и паюсной, копченой семги и ликера. Сверх того в нем содержались, по обыкновению, весьма непочтительные мысли и намеки в адрес одного из почтенных отцов города, которые и побудили Вонючку спешно подыскивать для чтения иное место, защищенное от проницательных глаз Григоре Панцыру и Пику Хартулара.

Но господин Григоре отрезал ему путь чубуком трубки.

Жест этот был скуп и лаконичен, но действие оказал магическое. Сидя в углу у окна, Григоре Панцыру всего на ладонь приподнял чубук над столиком. И его линия, продолженная в бесконечность, словно вещественная преграда отрезала господину примарю путь к отступлению.

Вонючка споткнулся, вздохнул и явил противнику свое лицо, разрисованное великолепными царапинами, которые сходились к подбородку, образуя изящный овал.

— Что за муха тебя укусила, Тэнэсикэ, чего ты так суетишься с утра пораньше? — проворчал Григоре Панцыру в растрепанную бороду.

Господин Атанасие Благу, пытаясь оправдать свою суетливость, прибег к иносказаниям:

— Муха-то весенняя, вот ведь какое дело! Дело в солнце и в ветре! Не видите, каким пахнет скандалом? Раньше небось времени не было? Вовремя не могли позаботиться? На улицах — реки! На площади — пруд! И все за какие-нибудь сутки… А тут и оппозиция крик подымет: «Округ затоплен! Движение транспорта прекращено!» Вам бы такое, милостивые государи, — я бы на вас поглядел!.. А тут еще Анс: сегодня-де у нас гости из столицы, обед, закупки, заказы… Ужас какой-то! Ей-ей, какой-то ужас!

Григоре Панцыру умиротворяюще покачал чубуком трубки:

— Спокойно! Успокойся, Тэнэсикэ! Не суетись!..

— Как тут не суетиться? Приходит господин Пику и начинает мне в совете оппозицию устраивать: дескать, движение транспорта по улицам невозможно, это-де скандал!

Господин Пику с удовлетворением разглядывал свои длинные белые пальцы и перстень с камнем цвета кроличьих глаз.

— Касательно движения транспорта, господин Тэнэсикэ, я хочу на очередном заседании совета внести предложение… Я бы даже просил тебя созвать внеочередное заседание.

— Послушаем! С удовольствием… — ответил ничего не подозревавший господин примарь, радуясь возможности заключить перемирие с самым ядовитым из всех оппозиционеров в совете, — и это при том, что они знакомы домами и Пику пользуется расположением госпожи Клеманс.

— Нам надо написать письмо в Гамбург.

— Как это? Что еще за Гамбург? — удивился господин Атанасие Благу. — На что нам Гамбург? Не забыл, где мы, а где Гамбург?

— Гамбург, что на Эльбе! Один из четырех ганзейских городов. Порт с миллионом двумястами тысячами жителей…

— Ну, и дальше?

— Резиденция компании Hamburg — America Line[51].

— Ну и что?

— «Ну и что, ну и что!» А вот что: напишем в пароходную компанию и предложим им концессию на перевозку грузов и пассажиров. Получим комиссионные и поделим!

— Видали его! — захныкал господин примарь. — Видали? Слышали, что он говорит? Его милость изволит шутки шутить, припер меня к стенке, и еще издевается. А потом, в совете, от меня же решения потребует. Решение? Да откуда его взять?

Господин Атанасие Благу огляделся вокруг, пошарил взглядом на столах, под столами, на стульях, под стульями; вгляделся в развешанные по стенам картины, изображавшие страдания ревнивца Отелло, заглянул в потускневшее зеркало, где отразилось призрачное лицо индейского вождя Монтесумы, в боевой раскраске отправляющегося на бой с Фернандо Кортесом. Посмотрел на стойку синьора Альберто, на курчавый каракуль шевелюры синьора Альберто.

Нигде ни намека на решение.

Пирожки, картины времен Джузеппе Ринальти I, пепельницы, чайные ложечки, стаканы, амфора с выцветшим драже, конфетные коробки, афиши о предвыборном турне Тэнасе — все было. Не было только решения.

— Успокойся, Тэнэсикэ! — повторил Григоре Панцыру. — Не утруждай свои извилины. Решения все равно не найдешь… Да и не с чего горожанам на тебя жаловаться. Все это повторяется испокон веку, с тех пор, как стоит Кэлиманов холм. В предместье Траскэу и в кварталах бедняков каждую осень и весну — наводнение, люди барахтаются в лужах и вязнут в непролазной грязи. Такая жизнь выпала на долю их отцам, такие же мучения ждут и их — до самой смерти! Разве ты святой Сысой, чтобы творить чудеса и менять порядки, которые держатся со времен Митру Кэлимана?

— Так и я то же самое говорю! Да разве меня слушают? Разве слушают?

— Говори, и тебя услышат… Подумаешь, важность! Да при этаком солнце, да при нашем небе, под воробьиный гам, с подснежником в петлице всякий только бы вверх и смотрел. И резвился бы от радости, как резвился, помнится, и ты, а однажды взбрыкнула и понеслась, раздувая ноздри, даже извозчичья кляча Аврама Барбароссы. Зато твои болота и лужи заставляют людей опускать взгляд на грешную землю. Возвращают к действительности. Приходится поглядывать, куда ступаешь… И вспоминать, что жизнь господь нам дал не для того, чтобы скакать да резвиться. Не так ли, пескари?

Пескари с грустью признали, что, увы, истинно так, и жизнь, и весна даны господом богом не для того, чтобы скакать да резвиться. Дети требуют башмаков, жена соломенной шляпы, а пальто перелицовки, да не один раз: сперва лицом наизнанку, а потом лицом налицо.

— Это и называется законом сохранения энергии! — пояснил господин Григоре. — Ты здесь ни при чем. В хозяйственных планах правительства он не записан. А если тут, в низине, болота твои слишком уж отвратительны, — переплыви овраг и, возведя очи горе, утешайся чистотою небесной. Когда же от синевы небесной и благолепия охота придет порезвиться, глянь себе под ноги — и порядок, любая охота пройдет. Так, Тэнэсикэ, можешь в совете и доложить!

— Вам бы только шутить да смеяться! — снова заныл господин Атанасие Благу, — Другие резвятся, а я…

— Брось, ты и сам был не прочь порезвиться, резвишься и сейчас, и потом будешь, — только ты резвишься дома, а мы здесь. Все по тому же закону — сохранения энергии господина Григоре… — пробубнил Пику Хартулар, разворачивая надушенный платок и складывая его монограммой наружу.

Господин Атанасие Благу побрел было прочь, схватившись, по непонятной ассоциации идей, за карман жилетки и нащупывая вчетверо сложенный список.

Но Григоре Панцыру властным движением трубки вновь приковал его к месту.

— А покамест, Тэнэсикэ, вместе с твоим Эмилом Савой, укрепили бы Кэлиманов холм. Как бы весенние потоки не смыли всю глину с него в долину.

— А что я могу? Что мы можем сделать? — И господин примарь воздел руки к небу, что раскинулось по-за потолком кофейни «Ринальти».

Собравшимся представился случай убедиться, что татуировка господина примаря — целостный ансамбль. Мотивы арабесок, украшавших его лицо, повторялись и на руках.

— Хватит притворяться! — хмуро глянул на него Григоре Панцыру. — В этом деле мне не до шуток. Ты прекрасно знаешь, о чем речь.

— Ничего я не знаю, господин Григоре.

Григоре Панцыру подергал себя за спутанную бороду и вдруг заговорил совершенно иным тоном: рассерженный учитель с высоты своей кафедры отчитывал ученика, обнаружив в нем зародыши человеческих пороков.

— Послушай, Благу Тэнасе! Ты у меня учился. Я помню, что в школе ты был размазней и тугодумом… Но при всем том порядочным человеком. Добрым и глупым. Теперь, рядом с Эмилом Савой, ты, как я погляжу, становишься таким же плутом, как и он… Поверь, тебе уже поздно, ты слишком стар, чтобы обучаться этому ремеслу…

— Господин Григоре…

Господин примарь невольно заговорил жалобным тоном ученика Благу Атанасие, умоляющего учителя Григоре Панцыру разрешить ему переэкзаменовку.

— Господин Григоре, ну что вы, ей-богу… Тут ведь кругом люди…

— Именно потому, что тут кругом люди, я и хочу высказаться при всех. Вы затеяли новое свинство… По счастливой случайности живут в вашем городе, — заметь, я говорю «в вашем», а не «в моем», — живут в вашем городе два порядочных человека. Да еще, тоже по воле случая, один из них состоит в вашей партии. Эти люди — Иордэкел Пэун и Санду Бугуш. Да, Санду Бугуш, который из-за несчастного своего простодушия угодил к вам, в ту лохань с отбросами, из которой вы сделали себе кормушку. И оба они взялись за дело, от которого не ждут для себя никаких выгод. Разве что удовлетворения оттого, что стараются на пользу всему городу. Они провели всю необходимую подготовительную работу и намерены засадить лесом Кэлиманов холм. Собрали кое-какие средства. Составили план посадок… Тебе это известно?

— Еще бы не известно? Я ведь тоже член комитета. Участвую на равных правах…

— Вот именно! И поскольку тебе это хорошо известно, то ты поспешил вместе со своим Савой затеять еще кое-что.

— Ничего такого не знаю! — защищался господин примарь. — Клянусь честью, понятия не имею.

— Оставь свою честь на попечение своей благоверной. Твоя честь тут ни при чем. Если ты еще не потерял ее сам, тебе поможет Сава… Или твоя благоверная… Найдется любитель. Пойди взгляни на себя в зеркало… У тебя лицо человека, чья честь — забава для других. Тебе синяки и шишки, другим пироги и пышки. А теперь ступай и расскажи все Саве, подай ему полный рапорт. Скажи ему, что этот вот холм… Видишь?..

Господин примарь так простодушно посмотрел в окно на сырой глинистый Кэлиманов холм, словно видел его впервые.

— Видел?.. Так вот, скажи ему: может случиться, что этот великан откусит ему голову.

И Григоре Панцыру отпустил своего бывшего ученика мановением чубука, — таким жестом в Риме освобождали рабов. Господин Атанасие Благу плюхнулся на сиденье машины и поплыл по затопленным улицам города исполнять свой долг, ломая голову, о каком же свинстве шла речь, и время от времени ощупывая в кармане жилетки вчетверо сложенный список Анс. Он и в самом деле был слишком перегружен бесчисленными обязанностями, будучи слишком нерасторопен и туповат для выполнения своей сложной миссии.

Только после его ухода из разговора между господином Григоре и Пику Хартуларом пескари узнали, что префект и его приспешники из Пискул Воеводесей втайне предпринимают, меры, чтобы купить Кэлиманов холм на деньги акционерного общества, имея в виду предполагавшуюся разведку нефтяных месторождений.

— Но ведь город тогда разбогатеет, господин Григоре? — осмелился высказать химерическую надежду какой-то Пескареску.

Григоре Панцыру обратил на него такой презрительный и пристальный взгляд, что бедняга принялся ощупывать узел галстука и проверять, застегнуты ли пуговицы у него на панталонах.

— Думаешь, и тебе от этого богатства перепадет? Держи карман шире!.. Ни тебе, ни городу. Ни дураку Тэнасе, которому приходится за эту политику из родительских денег приплачивать. Старая история, о которой кое-кто прознал еще осенью, их уже тогда раскусили… Богатство прямиком потечет в карман самого крупного грабителя, вашего дорогого Эмила Савы. А ты, выступая на августовских выборах перед толпой оболтусов, будешь махать факелом и возглашать: «Да здравствует господин Эмил, благодаря которому есть у нас и хлеб, и соль!..» Только тогда у тебя еще и штаны на заднице будут драные!

Пескареску, которому указали его место, повесил нос. Прочие — Пескарикэ и Пескаревич — сочли за благо испариться, — как бы господин префект Эмил Сава от кого-нибудь не узнал, что они, пусть даже в роли бессловесных и беспристрастных слушателей, присутствовали при разговоре, в котором столь глубокому унижению подверглась его честь. Однако Григоре Панцыру эти заботы уже перестали занимать. Ему было все равно, зазеленеет ли по весне Кэлиманов холм саженцами дубов и платанов или покроется черными кипарисами вышек; смоет его в долину весенним половодьем или нет, обрушится он на весь город или только на голову господина префекта Эмила Савы!

Он вернулся к прерванной нити собственных размышлений. Долго глядел на Пику Хартулара, на его осунувшееся костистое лицо цвета серой промокашки, на глубоко запавшие глаза цвета камешка в перстне на безымянном пальце. Погладил его чубуком трубки по горбу, обтянутому английским сукном, — так, как если бы на улице потрепал концом трости бездомного шелудивого щенка.

— Что, друг Пику? Один ты не подчиняешься закону сохранения энергии?

— Да, я такой, господин Григоре… — сказал Пику Хартулар, оскалив зубы.

Господин Григоре соболезнующе засмеялся в растрепанную бороду:

— Клыки? У тебя клыки? Да они уже небось из папье-маше, Пику!.. Укусить уже не могут… Пробуют, но не получается. А завтра и пробовать не смогут… И это ты называешь клыками?

Пику Хартулар собрался было ответить. Но тут вошел Тудор Стоенеску-Стоян, и они обменялись рукопожатьем. Не глядя друг другу в глаза.

Григоре Панцыру снова набил трубку табаком и, откинувшись на спинку стула и упрятав руки в рукава куртки, поглядел на обоих внимательным взглядом, напряженным и не беспристрастным.

По его нахмуренному лицу нельзя было догадаться, какие мысли скрываются под его широким лбом, усеянным асимметричными шишками. Но Тудору Стоенеску-Стояну уже не было нужды читать в его мыслях. Он и так знал, на чьей стороне симпатии этого опасного человеку, знал, что зубы у него не из папье-маше и что это терпеливое выжидание для него, Тудора Стоенеску-Стояна, куда страшнее прямой атаки, с которой тот пока не спешил, поджидая бог весть какого подходящего случая.

— Ты небось слыхал, Тодорицэ? — с подозрительной доброжелательностью начал господин Григоре, словно припомнив случайно о пустячном деле. — Все хочу тебя спросить и забываю. Слыхал небось, что Джузеппе, сын синьора Альберто, послал в Рим на какой-то там конкурс свою работу и вроде бы ему присудили премию?.. Весьма, весьма любопытно, а с твоей стороны благородно и похвально.

— Похвально? Почему же, господин Григоре? — удивился смущенно и настороженно Тудор Стоенеску-Стоян.

— Об этом лучше говорить потише, а то как бы не услышал наш синьор Альберто и не стал тебе врагом на всю жизнь…

Григоре Панцыру нагнулся и заговорил вполголоса, словно и впрямь поверял тайну, которая не предназначалась для ушей Альберто Ринальти.

— Весьма похвально, дорогой Тодорицэ, ведь я уверен, — этим успехом он в значительной мере обязан тебе… Да-да! Не качай головой. Всего я не знаю, но могу довольно точно восстановить, как было дело. Черт возьми! Для чего тогда существует теория вероятности? Так вот, я ничего не знаю, но могу поклясться на Библии, что дело обстояло именно так. Попробуй опровергнуть! Прежде всего к тебе обратился синьор Альберто. Как человек отсталый и себялюбивый, он пришел просить тебя отговорить мальчонку от вздорных намерений. Пускай тоже торчит за стойкой! Но ты, оставив без внимания чудовищные расчеты отца, напротив, пригласил к себе Джузеппе Ринальти и помог ему: тут что-то подсказал, там отговорил от ненужного ребячества… Следовательно, часть его лавров по праву принадлежит тебе. Смотри только, не вздумай отгрызать их зубами! Лавром не рекомендуют питаться даже поэтам и романистам. Все, кто употреблял лавровый салат, кончали плохо. Лавры подобает носить на голове, а не прятать в брюхе, мой молодой друг. Для брюха они неудобоваримы и вредны.

Тудор Стоенеску-Стоян молчал, рассеянно вертя в руках пепельницу, на которой, как нарочно, был изображен какой-то флорентийский пейзаж.

— Я тебя понимаю, — продолжал Григоре Панцыру с той же жестокой кротостью. — Что это за игрушка у тебя в руках? Прочти-ка: я слегка близорук и не могу найти очков.

Он не был близорук и не носил очков.

Тудор Стоенеску-Стоян хорошо это знал. И господину Григоре было известно, что Тудор Стоенеску-Стоян это знает. Но тем утонченней делалась пытка.

И Тудор Стоенеску-Стоян прочел:

— Firenze… Loggia dei Lanzi[52].

— Именно!.. Для тебя эта надпись ничего не значит. Она тебе ничего не говорит… Пепельница как пепельница, случайно сохранилась со времен Джузеппе Ринальти. То был другой Джузеппе, старик, которого я еще застал, приехав сюда в твоем возрасте, или нет, помоложе… Да, вспомнил… Об этой самой Флоренции он тогда рассказывал мне с большим жаром… И я начал жалеть, что обосновался здесь, ведь у меня еще была возможность уехать — пусть Флоренция эта, где меня не было, была далеко, но ведь существовала — со всеми своими дворцами и статуями, с садами и площадями, с соборами и холмами: Palazzo Pitti, Palazzo Strozzi, Palazzo Vecchio, Piazza della Signoria, с этими Loggia dei Lanzi, Boboli, Fiesole[53] и так далее. Я завидовал тем, кто имел возможность поехать туда, тогда как я оставался здесь, с Кэлимановым холмом перед глазами. В то время я испытывал, — разумеется, не в такой степени и из более пошлых побуждений, — но почти те же чувства, какими живет ныне Адина Бугуш… А ты! Ты, ни секунды не колеблясь, помог ближнему, чтобы хоть он, ближний, мог осуществить свою мечту… Насколько я слышал, Джузеппе Ринальти пригласили приехать осенью… И он пробудет там до завершения образования. Шесть, семь, восемь, возможно даже, десять лет… Если у него есть талант и если ты не способствовал его успеху несколько больше, чем следовало, то он, возможно, станет там писателем. А быть писателем во Флоренции, Милане, Риме, Неаполе — это не совсем то, что считаться им здесь, за столиком пескарей… Ты помог этому мальчугану, сынишке содержателя кофейни, открыв перед ним такие возможности, — уже одно это, дорогой Тодорицэ, избавляет тебя, на мой взгляд, от обязанности писать романы. Ныне отпущаю тебе. Не ломай больше голову. Писателей — одного, двух, десяток — ты встретишь на любом перекрестке. А вот найти и распознать человека случается куда реже. Я не слыхал, чтоб нашел его сам Диоген, хоть и искал всю жизнь с фонарем в руках. Не слыхивал, чтобы нашел его и кто-нибудь другой, не носивший фонаря и имени Диогена… И кто бы мог себе представить, что это счастье выпадет на долю именно мне, и я найду его здесь, вот за этим пескариным столиком? Прямо скажу тебе, Тодорицэ! Ты меня обрадовал, растрогал до глубины души. То предчувствие, которое родилось во мне, когда, помнишь, ты впервые появился за столиком под тентом, меня не обмануло. Спасибо тебе…

Волосатая рука Григоре Панцыру легла на плечо Тудора Стоенеску-Стояна тяжело, словно рука детектива на плечо разоблаченного преступника: «Именем закона, вы арестованы!»

Но это было всего лишь дружеское похлопывание.

С той поры, как Тудор Стоенеску-Стоян впервые появился в этом городе и уселся за тот выставленный под тент столик, ему еще ни разу не доводилось испытать, что это такое, когда твои собственные подтасовки своих намерений и поступков вдруг окружают тебя и берут штурмом. А сколько раз он к ним прибегал! Десятки, сотни, быть может, тысячи раз! Вся жизнь его была теперь подтасована. И подтасовывал, фальсифицировал ее он сам. Ее фальсифицировали за него и другие, с первого дня принявшие его измышления за чистую монету: Санду и Адина Бугуш, Иордэкел Пэун, пескари. Однако на этот раз притворная доверчивость Григоре Панцыру вызвала в нем не просто угрызения совести, смутные и мимолетные. Это была угроза. Куда же он целил?

Тудор Стоенеску-Стоян допил свой вермут-сифон. Даже вермут-сифон синьора Альберто начинал вызывать у него отвращение! Горчит, пахнет лекарством…

И вообще все отвратительно в этом провинциальном кафетерии-кофейне. Люди, выпивка, спертый воздух. Надо будет ходить сюда пореже, как можно реже.

Он вынул из кармана часы и сверил их с часами синьора Альберто.

— Да, чуть не забыл! — еще на минутку задержал его господин Григоре. — Мне подумалось, каково бы тебе было, если бы ты потерял мальчишкину тетрадку, если бы она пропала и он не смог бы отослать ее вовремя, и тебя бы не оставляла мысль, что по твоей вине сломалась судьба человека?.. А ведь из-за бедняжки Лауренции Янкович, день и ночь думающей о своем Ионикэ, могло бы случиться и такое… Представь, попадается ей под руку тетрадка… Как-никак бумага… а на дворе зима! Топится печь!.. Не знаю, кого тут больше жалеть?.. Юного Джузеппе Ринальти, что остался бы при халве и пирожных синьора Альберто, или тебя, истерзанного угрызениями совести?.. Ты спешишь? Ну беги, беги!

Григоре Панцыру выбил трубку о мрамор столика, повторяя с непонятной многозначительностью:

— Беги, беги…

— А что это за конкурс и о какой работе сынишки синьора Альберто ты говорил? — спросил с любопытством Пику Хартулар, все это время молча глядевший на озера воды за окном.

— Тебе это не интересно. Не твое дело… Готовь лучше свои клыки! Сходи к дантисту Фрюлингу, пускай он их тебе наточит. Возможно, они скоро тебе пригодятся. А до тех пор я справлюсь один… У меня зубы олтенские.

Так в тихом городке у подножия Кэлимана наступили Мартовские Иды, бурные и грозные, принесшие с собой смятение и страх.

От солнечного тепла и весеннего ветра раскрылись почки, в садах за несколько дней покрылись белыми цветами абрикосы, черешни, вишни и яблони… Розовым цветом расцвели персики. Протекавшая через рощу тополей и верб речонка с мерзким названием Свинюшка вполне оправдала свое прозвище, как, впрочем, и всегда с наступлением марта. Она вышла из берегов, затопила бедные кварталы и нищие окраины, и так натерпевшиеся за лютую зиму: там снесла хибару, тут лачугу, сараюшку или забор.

Господин Атанасие Благу помог делом лишь тем гражданам, что числились в списках его партии, а прочим, неблагонадежным, выразил платоническое соболезнование. Господин префект Эмил Сава обошелся с этими прочими еще более круто: велел им передать, что раз они возлагают надежды на каналий от оппозиции, то пусть те им и помогают.

Потом разразился неожиданный скандал, давший пищу разным толкам и обернувшийся неприятностями для полковника Джека Валивлахидиса, коменданта гарнизона. Этот непреклонный блюститель воинской чести и дисциплины, — разумеется, в мирные времена, — несколько раз ударил хлыстом по лицу часового, позволившего себе не сделать «на караул», как положено по воинским уставам. Тот по оплошности выронил винтовку и, поднимая, имел неосторожность по-деревенски на нее (а не на полковника) ругнуться. Тем не менее господин полковник, ярый ревнитель культа воинской чести и дисциплины, истолковал невинное ругательство по-своему, — как оскорбление, нанесенное старшему по чину, за что и воспоследовали карцер, военный суд и так далее. В результате несчастный солдатик, от страха, а может, от обиды на жестокую несправедливость, покончил с собой. И вот в активе господина полковника еще одна жизнь — как назло, в тот момент, когда он ожидал, наконец, генеральского чина и пенсии за выслугу лет… Скандал, возмущенная статейка в одной крикливой бухарестской газетенке, комиссия из министерства. Пришлось поднять на ноги всю родню и пустить в ход все свои связи; только после этого удалось заткнуть зловредные глотки и убедить комиссию вынести решение в его пользу, свалив всю вину на покойника, который уже лежал на воинском кладбище.

Но, вопреки всем этим бедам, скандалам и пошлым пустякам, весна брала свое.

Отцвели в садах предместий яблони, и вдоль ветхих покосившихся заборов зацвела сирень. В гнезда под широкими застрехами прилетели ласточки. Каждая разыскала свой дом и, как прилежная хозяйка, прямо с дороги принялась приводить в порядок свое крохотное, с кулачок, жилье, перестилая постель свежим мягким пухом.

Забылись горести и печали. Хотя не обошлось и без горемык, что после изнурительных и долгих болезней скончались и отбыли на кладбище под холмом. Хоронили их без цветов и без музыки. На кладбище, в той его части, где покойники из бедных предместий вновь оказываются соседями, растут лишь редкие полевые цветы, задавленные крапивой и лопухами, совсем как возле их прежних лачуг.

Лишь в немногих, наиболее представительных домах в центре города обнаружились признаки раздоров.

Иногда тому были причины. Иногда нет.

Вне всякого сомнения, этим только подтверждался закон Григоре Панцыру о сохранении энергии. Существа, отгороженные от мира стеной Кэлимана, не заслужили такого чуда, как безмятежное наслаждение весной с ее шелковыми небесами и шелковистыми лужайками посреди садов. Вражда между Кристиной Мадольской и Султаной Кэлиман еще пуще разгорелась после нового процесса с взаимной руганью и клеветой. Однако эта война двух старух, длившаяся, сколько город себя помнит, отступила на второй план. Назревали новые раздоры, покуда еще скрытые от глаз. Им суждено было проявиться много позже и привести к развязке куда более жестокой. А пока что они таились в глубине, как брошенные в землю семена, которым еще долго ждать жатвы.

Прохожие на улице желали друг другу доброго утра. Расспрашивали о здоровье, о жене, ребятишках. Толковали о судьбах правительства, которому тоже грозили раздоры, расколы и перемены. Все, казалось, шло своим чередом и не могло идти иначе.

В урочные девять с четвертью господин Иордэкел Пэун вступал на порог кафе «Ринальти» и с чувством исполненного долга бросал взгляд на стенные часы с маятником. Усаживался на свое место за пустым столиком. Свертывал сигарету, ожидая появления кофе и своего противника на три партии в кости. Может быть, одной горькой складкой в уголке рта у него стало больше. А может, так только казалось. Пантелимон Таку все также не заставлял себя ждать слишком долго. Каменный череп, выкопанный из земли и сохранявший ее прах в ноздреватых порах, пережил еще одну зиму, так и не приобретя умения улыбнуться еще одной весне.

От Пантелимона Таку пахло нафталином. От Иордэкела Пэуна — желтым донником из комода.

— Передай-ка мне газетку, Иордэкел, — взглянуть, кто там еще помер.

Глава II

ВЕСТЬ ИЗ ГРОБА

Телефон прожужжал второй раз.

Адина Бугуш не подошла — пусть его звонит.

В это апрельское утро все казалось ей надоедливым, утомительным, несносным, — слишком яркое солнце, чересчур безмятежная синева неба и до времени опьяняющий запах садовых цветов.

Она не спала ночь и теперь распахнула широкое окно — вдохнуть свежего, живительного бальзама; однако этот блеск, веянье чистого воздуха, весеннее благоухание трав, листвы и влажной земли, гудение пчел и жуков, — весь этот хлынувший на нее могучий поток жизни оказался слишком мучителен для легких, зрения, обоняния и слуха выздоравливающего, человека. Она отшатнулась от окна, заморгав ослепленными глазами. Прижала руку к упругой груди, унимая заколотившееся сердце. Бессильно оперлась о спинку одного из стульев — холодного, остроугольного, враждебного. Точь-в-точь как после тяжелой болезни.

В этом больничном интерьере она была вечной выздоравливающей, никогда не выздоравливая до конца.

Закрыв окно, она раскрыла книгу.

Повернулась спиной к солнцу, к свету, к гудению пчел. Но едва ей удалось забыть о никчемности собственного существования, погрузившись в выдуманный мир литературных героев, их бурных страстей и возвышенных драм, — как зазвонил этот телефон!

Звонок прозвенел в третий раз, еще продолжительней, с раздражающей настойчивостью.

Адина Бугуш с трудом оторвалась от романа и, возвращаясь к убогой действительности, лениво протянула руку к трубке из никеля и эбонита, лежавшей у изголовья.

Заколебалась: поднести ли трубку к уху или просто положить на стекло столика и нажать на рычаг?

Что нового, доброго, греющего душу могла принести ей эта мертвая телефонная трубка? Разумеется, это Санди звонит из своей городской конторы. Вчера вечером они расстались с ощущением, что меж ними снова бездна! И, как всегда, тому не было никакой причины. Каждый ушел к себе и улегся в свою постель, унося пожелание «спокойной ночи», произнесенное холодно, ледяным тоном, как умела она, или с грустью, покорностью и отчаянием, обычными для него. Санди ушел рано утром, не постучав к ней, он всегда боялся ее разбудить, побеспокоить, — лишь бы не начать день беспричинной ссорой. Исчез из их жизни и ритуальный супружеский поцелуй в лоб при встрече и прощании. Она отменила его. У нее возникло физическое отвращение к прикосновению влажных обвислых усов. А теперь тот же Санди будет, разумеется, просить у нее по телефону прощения. Чтобы избежать более продолжительного объяснения с глазу на глаз, которое, впрочем, ничего не могло бы ни объяснить, ни поправить. Ни он, ни она ни в чем не были виноваты друг перед другом; просто они пришли из разных миров и каждый тоскует по своему особому миру.

Колебания диафрагмы, передавшиеся по электрическим проводам мембране достигли через трубку руки Адины. Какое омерзительное ощущение!

Все ее раздражает, раздражает, раздражает…

И в первую очередь физиономия Санди, которую она так и видит перед собой: вот он, на другом конце провода ждет ответа, и сопит в свои обвислые тюленьи усы, а глаза раздражающе добры и раздражающе терпеливы.

Адина Бугуш злорадно затягивала ожидание.

Она взглянула на номер страницы. Если сумма цифр в углу страницы будет четной, она ответит. Если нет — нажмет на рычаг и прервет связь. 287!.. 2 + 8 + 7 = 17. 7 + 1 = 8. Восемь, четное число. Приходится отвечать. Но капитулирует, отвечая, не она сама. Все решил случай.

Чтобы не капитулировать сразу даже перед случаем, она по зловредности, которой в себе не знала, еще чуть-чуть продлила ожидание Санди. Медленно-медленно поднесла трубку к уху. Да, это Санди… Алло! Алло! Пять, а может, все десять минут он терпеливо кричал в телефон. В голосе его звучало все то же невыносимое смирение.

— Алло!.. Адина, ты?

— Да…

— Я тебе не помешал?

— Нет…

— Во всяком случае, прошу меня извинить… Дело в том, что произошло нечто… Алло! Ты меня слышишь?

— Говори…

— Тодорицэ приглашен сегодня на обед?

— Вроде бы… Впрочем, откуда мне знать? Теперь он приходит и без приглашения…

— Может случиться, дорогая Ади, что сегодня он не придет, даже если получил приглашение… Алло! Адина, слышишь меня?.. Ты читала утренние газеты?..

— Нет!.. Говори, наконец, что ты хотел сказать!

— Я пришлю тебе газеты… Умер Стериу. Теофил Стериу. Скоропостижно скончался… Алло!

Адина вскочила на ноги. Теперь нетерпение переполняло ее.

— Алло, Санди! Говори скорее, милый.

— Он умер внезапно… Ты прочтешь в газете. Его нашли за столом, смерть наступила два-три часа назад, оборвав работу на половине страницы, на середине фразы… Но дело не в этом. Речь идет о Тодорицэ. Ты знаешь, какие они были друзья. Может случиться, что он не придет к обеду… Я не исключаю, или, лучше сказать, уверен, что он поедет в Бухарест, на похороны… Алло! Ты меня слышишь?

Адина Бугуш подняла глаза. В дверь вошла служанка, неся парижские журналы и письма, доставленные почтальоном. Остановилась, ожидая, пока госпожа кончит разговор. Адина знаком велела ей оставить все на столе и выйти.

Лисавета повиновалась.

— Ты меня слышишь, Адина? Алло!

— Говори, Санди… Я тебя слушаю!..

— В любом случае, поедет он или нет, — скорее всего да, — ему будет не до обеда. Я думаю встретиться с ним попозже. Нельзя оставлять его одного! Я знаю, что значит потерять друга, тем более такого, как Теофил Стериу. Если он не поедет или поедет только вечерним поездом, я уговорю его… алло!.. прийти к обеду!.. Но прошу тебя, Адина, не будь с ним так холодна, как в последнее время. Это я и хотел сказать тебе, Ади, предупредить о случившемся. Будем с ним пообходительней. Попытаемся отвлечь от тяжелых мыслей… Да тебе не нужно объяснять! Ты и сама все понимаешь, верно, Ади?.. Газеты я тебе послал из конторы с мальчиком. Много очень интересных сведений о жизни Стериу. Потрясающих, Ади, просто потрясающих!.. Ты сама прочтешь… Теперь нам откроется его подлинная жизнь… Смысл этой жизни… Самоотверженной, жертвенной: человек запирается в четырех стенах и пишет книги. Умирает, исполняя свой долг! Прерванный на половине страницы, посредине строки… В общем, увидишь сама… Тодорицэ нам об этом почти не рассказывал… Ну, до свидания… Алло? Да-да! Если я найду его и уговорю прийти, и тебя предупрежу. В любом случае предупрежу. Еще раз, до свидания!..

Адина Бугуш замедленным, словно в полусне, движением опустила трубку на никелированный рычаг.

И застыла на месте.

Тот, кто остался там, на другом конце провода, уже не был для нее человеком с тюленьими усами и раздражающе добрым взглядом. Даже его наивно-патетические размышления о жизни и самоотверженности Теофила Стериу не раздражали ее. Болезненная чувствительность, досада, предубежденность, злость, которыми она встречала каждое слово и каждое движение Санди, даже то, как он шуршал газетой, даже привычку поглаживать тюленьи усы, даже звук его голоса, — эти чувства вдруг исчезли.

Осязаемым, реальным, главным оставался только факт смерти Теофила Стериу. Она прочла почти все его книги. Пропустив разве что одну или две. И всегда была благодарна им за чудо переселения из скучного и однообразного мира, где она жила, в его мир, который был не веселее реального, не был даже разнообразнее его, но зато был раскрыт до самых глубин, так что обнажались корни неизлечимого зла, корни одиночества каждого человека, каждой жизни среди миллионов других одиноких жизней в неуютном мире людей. Его книги стали для нее чем-то вроде наркотика. Сколько раз они притупляли ее болезненное отвращение к окружающему миру. А порой преображали этот мир, открывая ей глаза на подлинную жизнь, обнажая скрытые драмы, красоту и героизм там, где все казалось безгласным и малоинтересным.

Но к признательности, которую она питала к автору романов, стоявших на полках из никеля и стекла, теперь примешивался некий бессмысленный и непочтительный укор. Теофил Стериу умер. И за пять месяцев не счел возможным ответить на ее письмо. Не вздрогнул, услышав мольбу другого живого существа, зов гибнущей жизни, загубленной судьбы. Это казалось ей несправедливым! Не вязалось с глубокой человечностью и страстностью его книг.

Адина Бугуш шевельнулась, пытаясь стряхнуть оцепенение.

Взяла со стеклянной полки наугад несколько книг. Полистала. Освежила в памяти некоторые эпизоды, имена героев, их судьбы, отдельные моменты их жизни, которые казались реальней и ощутимей, нежели действительная жизнь окружавших ее людей. Долго разглядывала фотографии в юбилейном томе, выпущенном по случаю какой-то годовщины. Теофил Стериу в 12 лет, в 18, в 30, в 45 лет… Наголо остриженный застенчивый лицеист, в интернатской форме не по росту, заложил пальцем страницу в толстенном томе, каких ему предстояло написать великое множество. Студент в лавальере[54] с откинутыми назад романтическими кудрями. Мужчина, начинающий полнеть и лысеть. Заплывающий жиром гигант в костюме бакалейщика, вышедшего в воскресенье погулять в городском саду и послушать военный оркестр. Раз от разу все грузнее и толще фигура, расплываются и теряют выразительность черты лица, все бесстрастнее взгляд. А почерк на факсимиле рукописей все мельче, все уже пробелы, все реже встречается энергичная горизонталь, пересекающая букву t, — Теофил Стериу словно все скупее расходует свои силы, сберегая их для книг, которые ему еще предстоит написать, которые уже объявлены — и которых отныне уже никто не напишет.

Поднявши глаза, Адина Бугуш взглянула поверх страниц на весенний день за окном.

В юбилейном томе один почитатель описывает его как человека, который запретил себе любые страсти и чувства, расточительные безумства и какие-либо удовольствия: отказался от любви, дружбы, детей, от всех земных радостей и слабостей, чтобы хранить верность своим книгам. И давно не радовали его, в отличие от прочих смертных, эти вёсны с цветами и гудением пчел. Не радовало ничто! Ни утреннее солнце, ни ночное мерцание звезд. Все, что он видел, чувствовал, переживал, он использовал лишь для того, чтобы запечатлеть в своих книгах. Он отказался от всего, затворившись в своей рабочей келье, приковав себя к письменному столу, словно пожизненно осужденный на каторжные работы. Каждый смертный имеет право выйти на широкий простор за пределы своего дома. Он сам лишил себя свободы. Иначе кто бы написал его книги, наделил жизнью тот мир, который он носил в своей душе? «И все-таки он мог ответить на мое письмо!» — подумала Адина Бугуш, но этот посмертный упрек показался ей богохульством.

С книгой в руке она перешла от этажерки к столу.

На столе ее ждали парижские журналы и письма, принесенные Лисаветой. Она сдвинула их в сторону, чтобы положить книгу. Машинально взглянула на один из конвертов. Узнала марку со звездой Мексики, орлом, священным крылатым змеем и венком из колючих кактусов. Узнала почерк. Письмо было от Мерседес, подруги по швейцарскому пансиону. Одна из двенадцати тогдашних подруг, что рассеялись теперь по всем уголкам планеты, до сих пор еще посылает ей весточки о своей нынешней жизни, непременно возвращаясь к воспоминаниям их молодости, то грустным, то озорным, но всегда окутанным элегическим облачком грусти. В другой раз она бы нетерпеливо вскрыла конверт и жадно прочитала письмо подруги. Мерседес ждала ребенка. Второго. Если будет мальчик, его назовут Эстебаном, если девочка — Луисой. Когда она читала как-то ее последнее письмо, на глаза навернулись слезы, и целый вечер воспоминания и раздумья не оставляли ее.

Но теперь она отложила письмо, не распечатав.

Из-под него выскользнул еще один конверт. Почерк был незнакомый, мелкий, бисерный. Незнакомый. И все-таки знакомый, будто она только что его где-то видела. Глаза Адины обратились к раскрытому на столе тому с автографами Теофила Стериу разных эпох.

Разорвав задрожавшими руками конверт, она стала искать подпись в конце письма.

И нашла.

Теофил Стериу.

Бисерным почерком, хоть разбирай в лупу…

Ей писал покойник!

Адина Бугуш провела пылающими пальцами по пылающему лбу.

Да! Пришло письмо от покойника.

И прочла:

«Милостивая сударыня.

Согласитесь, что излишне просить извинения за задержку с ответом, который я и теперь объясняю чистой случайностью.

По старой и глупой привычке, я не читаю писем. Их слишком много. И невозможно ответить на все. Если бы я отвечал на все письма, которые каждое утро грудой ложатся на мой стол, то кто бы вместо меня писал романы Теофила Стериу? Если бы я отвечал только на некоторые, то как объяснить несправедливость к остальным? Поэтому я их не вскрываю. Так проще. Я жду, пока они устареют. Потом, месяца через два-три, даже если их вскрыть — они не представляют уже интереса. Ханци (Ханци моя стряпуха, домоправительница, секретарь и цербер у дверей) швыряет их в печь. Операцию эту она проделывает неукоснительно в течение вот уже пятнадцати лет. Это не жестокость и не кощунство. Кто не бросает в огонь писем двух или трехмесячной давности?

Таким образом, сударыня, письмо ваше избежало судьбы всех прочих в силу чистой и, теперь могу признаться, благословенной случайности. Долгое время оно служило закладкой в книге, куда попало, будучи извлечено из груды других, волею все того же случая. Я наткнулся на него, и прежде чем зачислить по ведомству Ханци, невольно прочел на конверте Ваше имя. Бугуш! Имя мне очень знакомое, поскольку в предпоследнем своем романе я, может быть, по предосудительной беззастенчивости, злоупотребил кое-какими писательскими привилегиями по отношению к этому беззащитному имени. Героя моего зовут Санду Бугуш. И вот на конверте читаю: Александру Бугуш, адвокат. Мой Санду Бугуш, живущий в достаточно отдаленную эпоху, где-то в начале XVII века, — злодей, изменник, трус, клятвопреступник и т. д. и т. п. В конечном счете эта тряпичная кукла берет на себя все грехи, которые романист свободен взвалить, не боясь ответственности, на героя, являющегося плодом его воображения. Я припомнил, что в начале XVII века род Бугушей действительно существовал. Хроники о нем упоминают. Возможно, читая их, я и запомнил это имя. И подумал, что адвокат Александру Бугуш — наверное, потомок этих Бугушей — мог почесть задетой фамильную честь. Быть может, решил я, мне угрожает судебный процесс, где от меня потребуют перекрестить моего героя, уничтожить тираж и т. д. и т. п. Поверьте, такие случаи бывали! Если бы не так, то не было бы нужды в адвокатах. Перспектива процесса позабавила меня, а в моей жизни не так много поводов позабавиться.

Должен вам признаться, сударыня, что именно ради этого низменного удовольствия я и распечатал Ваше письмо.

И тотчас понял, какое непростительное беззаконие совершила бы Ханци, отправив его в свой крематорий. Я даже ощутил угрызения совести. Пожалуйста, не улыбайтесь, — очень жестокие угрызения совести. Сколько же не менее драгоценных писем отправили мы в огонь помянутой печки за эти пятнадцать лет? Как видите, первым результатом Вашего письма было решение лично и строго просматривать почту, дабы избавить Ханци от бремени новых преступлений, которые она творит с безмятежной невинностью. Решение, разумеется, несколько запоздалое. И все-таки лучше поздно, чем никогда! Жизнь, надеюсь, предоставит мне достаточный срок, чтобы исправить прошлое и искупить мою вину.

За этим слишком пространным, но необходимым рассказом о моей корреспонденции вообще и о Вашей письме в частности следует ответ, который Вам так не терпится узнать и который, боюсь, будет не менее многословен.

Ваша протеже совершенно не нуждается ни в каком покровительстве, как справедливо полагаете Вы сами. И тем менее — в покровительстве некоего Тудора Стоенеску-Стояна, которого, по Вашим словам, Вы просили принять в ней участие в качестве собрата по перу и моего доброго друга. Я давно уже не слежу за литературой. Из тех же соображений, которые, повторяю, считал достаточными, чтобы избавить себя от обязанности просматривать корреспонденцию. Поэтому многие мои собратья мне неизвестны. Но зато я отлично помню всех моих друзей, поскольку круг их узок до крайности. И в этом ограниченном кругу я не нахожу никакого Тудора Стоенеску-Стояна. У меня такого друга нет: ни нового, ни старого, на доброго, ни менее доброго. О существовании человека с таким именем я впервые узнал час назад из Вашего письма. Это показалось мне странным. Я решил, что произошло какое-то недоразумение. Но потом нашел более простое объяснение. И почти уверен, что так оно и есть. Без сомнения, речь идет о каком-нибудь старом забытом однокашнике по факультету или, еще вероятнее, по лицею, который сменил фамилию. Его собственная могла опротиветь ему бог весть по каким причинам, как могло в один прекрасный день случиться и с Вашим мужем, прочитай он о проделках другого Бугуша, созданного моим воображением (если это так — прошу прощения у него и у Вас. Я готов в новом издании изменить его гражданское состояние). Относительно моего друга и романиста Тудора Стоенеску-Стояна я узнавал и у Юрашку и Стаматяна, наших якобы общих друзей. Прежде чем сесть за это письмо, я осведомился у них по телефону, не знают ли они человека с таким именем. И для того, и для другого он оказался иксом. Лишний повод думать, что речь идет о псевдониме. Стольких друзей я потерял из виду за тридцать лет! Утешительно и вместе с тем совестно сознавать, что если мы забыли их, увлеченные водоворотом своей жизни, то они, откуда-то издалека, следят за нами с прежней любовью и трогательными воспоминаниями молодости, которая для нас давно уже умерла.

Как видите, мой неизвестный друг Тудор Стоенеску-Стоян заставил меня впасть в достойную сожалению сентиментальность.

Но не это интересует Вас, сударыня. Не об этом Вам не терпится узнать.

Действительно, какое имеет значение все это, если стихи Вашей подруги Исабелы могут, ввиду их исключительных достоинств, преспокойно обойтись без какой бы то ни было рекомендации с чьей бы то ни было стороны?

Я, сударыня, — старая скотина, которая давно израсходовала способность чувствовать, растворив ее в чернилах премногих моих романов. Так полагал я еще час назад. Стихи Вашей подруги Исабелы воскресили эту мертвую душу. Я возвратился на тридцать лет назад, в тот возраст, когда не устаешь восхищаться. И вот с этой щедрой радостью былых времен я читал и перечитывал эти двенадцать стихотворений. Такая тонкая и нежная струна звучит в литературе раз в полвека. Я вложил эти стихи в конверты вместе со своим предисловием и намерен послать их в те два журнала, где у меня есть надежные и сердечные друзья. И для журналов моих друзей, и для читателей стихи эти станут событием. Уверяю Вас, сударыня. На этот раз я не ошибаюсь. Я ошибся один-единственный раз. Не так давно в мой дом силой проник один молодой человек. Голодный, с остекленевшим взглядом, но и с талантом, сударыня. В нем была даже человечность, что представляется мне еще большей редкостью. Я сделал тогда то, что хочу сделать теперь для Вашей Исабелы. В тот раз я ошибся. Талант был для него только средством, визитной карточкой, пропуском на праздник изобилия, где он мог бы утолить свой голод! Он предал свой талант. С моей точки зрения — совершил самоубийство. Иногда я сталкиваюсь с ним. Он отводит в сторону глаза. Чувство вины не передо мной, а перед самим собою — это уже кое-что. Но, однако, это не заменит ему того, что он потерял. Его зовут… Да что мне в его имени, если для меня и моего доверия он мертв?

Но возвратимся, сударыня, к Вашей, нет, к нашей Исабеле. Ибо Вам придется свыкнуться с мыслью, что отныне она будет становиться все меньше Вашей и все больше нашей.

Вы говорите, что переписали менее десятой доли этих тетрадей. Пришлите мне их как можно скорее. Я найду для них издателя. И постараюсь дать им путевку в жизнь со всем подобающим церемониалом.

Вы говорите, автор этих чудес бедная девушка? И молодая? И ни разу не переезжала не только через Пиренеи, которыми она грезит, но даже через Карпаты? Пожертвовала собою и своим будущим ради детей, оставшихся без родителей? Но в таком случае это чудо вдвойне!

Со своей стороны, я всей своей эгоистичной душой и именно во искупление этого эгоизма, который час назад стал мне отвратителен, — готов, сударыня, найти для нее здесь, в меру моих возможностей и связей, способ жить, как она того заслуживает. Жить трудом, отвечающим ее подготовке и таланту. Трудом, который бы не душил, а побуждал к росту. Трудом, благодаря которому она вошла бы в литературу, в творчество и в мир, что ее окружает, вместо того чтобы в мыслях эмигрировать за Пиренеи, поскольку воображаемый мир служит ей своего рода анестезирующим средством от страданий. Я горячо желал бы поговорить с нею как старший брат, умный дядюшка, богатый жизненный опытом. Если Вы сможете убедить ее отправиться в Бухарест, тем лучше. Вы можете использовать это письмо по своему желанию и разумению, лишь бы преодолеть ее сопротивление. Мне знакомы подобные приступы гордыни, продиктованные отчаянием. Девочку эту необходимо спасти, сударыня. Ради нее самой и — из цеховой солидарности добавлю: — ради нас, ради искусства… Я горячо желал бы увидеть ее, познакомиться, рассеять ее неуверенность в себе; пускай приходит ко мне как к старшему брату и советчику. Это мой долг по отношению к младшим братьям моим, которые предоставлены самим себе, долг, о котором я давно позабыл, оттого, что единожды обманулся.

В ожидании хотя бы слова в ответ на эти весьма простые и законные желания, я кончаю письмо выражением благодарности за то, что Вы напомнили мне, сударыня, как важно ради других и прежде всего ради самого себя начать выплачивать забытые долги.

Преданный Вам

Теофил Стериу».

Письмо выпало из рук Адины Бугуш.

Она смяла лепестки гиацинта, одиноко стоявшего в стеклянной вазе. Придя в себя, спохватилась — что же она делает? И заметила, как болезненно дрожат пальцы.

Стряхнула с себя гипноз бисерных строк, написанных мертвецом, который отвечал ей и просил ее ответить. Вздрогнула, когда зазвонил телефон.

Звонил опять Санди:

— Алло? Это ты, Ади?.. Держу тебя в курсе, как договорились!.. Повидался с Тодорицэ. Он безутешен. Алло? Ты плохо слышишь? Я говорю — он безутешен!.. Бе-зу-те-шен! Да-да! А это похуже бурных проявлений горя… Это медленная мука. Ты знаешь — это по своей Исабеле… Вот-вот! Та подавленная боль, которая с тем большей силой прорвется впоследствии… Алло! Мне показалось, ты смеешься, Ади… Нет? Ну, конечно, нет: это же нелепо. Тут не над чем смеяться… Алло! Спрашиваешь, придет ли он? Считаешь, что после случившегося не придет? Напротив… Я уговорил его. Настоял; я говорил и от твоего имени; передал, что ты настаиваешь. В конце концов мне удалось его убедить… Так что в половине второго садимся за стол. Не забудь, о чем я тебя просил, дорогая Ади. Как можно пообходительнее с бедным парнем… До свидания, Ади.

— До свиданья, Санди.

Трубка из никеля и эбонита легла на свое место.

Не над чем смеяться? Адина охотно бы посмеялась, если бы еще могла смеяться.

Он безутешен! Бе-зу-те-шен! Тудор Стоенеску-Икс, друг Теофила Стериу, друг незнакомый — и все-таки безутешный! В фарсе, в водевиле, в гротескной мелодраме этого бы, несомненно, с избытком хватило, чтобы вызвать взрыв хохота. Но она уже не могла смеяться. Кроме того, к посмертном письме Теофила Стериу было еще что-то, не терпевшее отлагательств и не оставлявшее времени раздумывать об этом необыкновенном открытии.

Это что-то была великая радость. Радость, ради которой и писалось это письмо, — возможно, за несколько часов до того, как Теофил Стериу оцепенел, выронив перо на середине страницы, не дописав строки; радость, ради которой она долгие месяцы ждала этого письма, пока не погасла последняя искра надежды.

Адина Бугуш взглянула на часы.

Одиннадцатый час. Еще есть время.

Она позвонила и распорядилась насчет обеда, к которому должен был явиться за утешением друг Теофила Стериу Тудор Стоенеску-Икс, он же Тодорицэ, приятель бедняги Санди. Послала Иона за пролеткой. Надела шляпу, не поглядев в зеркало, — что стало с ее лицом после стольких противоречивых переживаний. Спрятала письмо в сумочку, потом достала снова и перечла часть, касающуюся Исабелы. Скользнула глазами по газетам, присланным Санди. Грубые фотографии в черных рамках. Бухарестские статьи, писанные в спешке, на уголке редакционного стола в последний момент перед сдачей в набор провинциальных выпусков. Библиографические данные, наспех надерганные из первой попавшейся под руку энциклопедии или календаря… Наконец, явился Ион с пролеткой, и Адина Бугуш повезла добрую весть, присланную умершим, в дом, где не ждали ни ее, ни добрых вестей ни от живых, ни от мертвых.

Пролетка еле тащилась по Большой улице, чересчур оживленной по случаю весны и ярмарочного дня. Двигаться быстрей не было возможности, ехать переулками было бы еще труднее из-за отпряженных телег, стоящих подвод и выпряженных быков, мирно и тупо пережевывавших свою охапку сена, лошадей, хрупавших овсом из привязанных к мордам торб.

Был большой базарный день, знаменитая весенняя ярмарка, которую превосходила лишь осенняя, в августе — с большими качелями и представлением, с колесом счастья и цирком.

Осенью ярмарка располагается на равнине у подножия Кэлимана по соседству с кладбищем. А сейчас торговля шла везде и как попало. Город запрудили крестьяне, которые приехали кто купить, кто продать. И теперь, в своих белых портах, они неспешно расхаживали по улицам, не обращая внимания на клаксоны автомобилей и окрики отчаявшихся извозчиков. Торговцы, торчавшие у дверей своих лавок, зазывали их внутрь, предлагая кожи для постолов, обувь, ситец, глыбы соли, гвозди, шляпы, рулоны грубой небеленой шерстяной ткани, ремешки для постолов, плужные цепи и оконное стекло, чугунные горшки и жестяные ведра. Хозяева расхваливали товар, торговались, клялись, били себя кулаком в грудь, бросались вослед какой-нибудь суровой хозяйке и тащили ее назад, обещая сбавить цену.

Для этих людей ничего печального и непоправимого не произошло, хотя Теофил Стериу был самым чутким защитником незаметных судеб и почти единственным из современников, кто мог, словно добрый и заботливый великан, склониться над человеческим муравейником, пытаясь с тщательностью энтомолога уяснить себе образ жизни и повадки людей, их драмы и страдания, скрытый механизм инстинктов, надежды и несчастья, что заложены в каждой из судеб. И этого друга, который увековечил их жизнь и страдания, они потеряли навсегда. Они не знали его имени. Не знали, что он жил для них, писал о них и умер затворником в своей келье, остановившись на середине страницы, не дописав строки.

Все это дошло до сознания немногих, для немногих имело реальный смысл, и совсем немного тех, кому предстоит еще узнать об этом сегодня из некрологов, напечатанных в газете.

А пока что город будоражили события более насущные и животрепещущие. Месяц назад сменилось правительство. На носу были выборы. Господин префект Эмил Сава сделал крутой вираж: руководствуясь расчетами, которые никому еще не удавалось раскусить, порвал со своей прежней партией, перешел на сторону оппозиции и, оставаясь префектом, с жестокосердием сатрапа вел избирательную кампанию против своих вчерашних соратников. Окружающие села отрядили в город своих людей, обученных новому для них ремеслу политики — поразузнать, что говорится и что готовится. Базарный день был подходящим случаем для такого расследования. Агенты господина префекта Эмила Савы трудились в поте лица. Вербовали новое войско. Уламывали колеблющихся. Корчмы гудели от новообращенных клиентов.

Смерть Теофила Стериу произошла где-то чрезвычайно далеко, и известие это ничуть не взволновало людей, совершенно чуждых его нелепому затворничеству.

Обо всем этом грустно размышляла Адина Бугуш, трясясь в пролетке с разбитыми рессорами, которая, миновав Большую улицу, окраинными переулками приближалась к дому Исабелы.

Старик Дуламэ не встретил Адину у ворот. Словно раскаленным железом ее обожгла мысль: она не была здесь целых два месяца. И все потому, что раз от разу Исабела принимала ее все холоднее, а настойчивость была бы воспринята как неделикатность. Теперь (она погладила замшевую сумочку с письмом Теофила Стериу) вот здесь заключено волшебное слово, которое разрушит злые чары и разгладит лоб, изборожденный морщинами — следами безысходного горя. Но старик Дуламэ не встретил ее у ворот.

Странно.

И на улице, залитой ласковым и щедрым весенним солнцем, не видно играющих детей. Нет знакомых занавесок на окнах комнаты Исабелы, где стоит этажерка с испанскими книгами, на стенах развешаны иберийские ландшафты и где теперь, когда веет ласковый ветер апреля, уже нет надобности топить печь.

Она постучала в запертую дверь.

Дверь приотворилась, и в щелку осторожно выглянула незнакомая крючконосая кумушка в черном платке.

— Вам, извиняюсь, кого?

Вопрос прозвучал не слишком доброжелательно.

— …Исабелу. Я ищу барышню Исабелу…

Дверь приоткрылась пошире, но скрюченная фигура кумушки в черной шали по-прежнему загораживала проход.

— Вам, стало быть… мадаму Исавелу?.. Значит, еще одна!.. Месяц никто не спрашивал, а теперь валом повалили… Вчера был один из налогового, что ходит с книгой и с сумкой под мышкой. Дескать, за мадамой Исавелой долги остались: или пускай платит, или вещи у ней с молотка продадут… Продашь, как же! Было бы что, да было бы откуда… А нынче ищи ветра в поле… С нее теперь взятки гладки!

Адина Бугуш ухватилась рукой за косяк.

— Бабушка, прошу вас, объясните. Бог с ним, с налоговым инспектором… Что с Исабелой? Где она? Где все — Фабиан, Амелика… В общем, дети?..

Кумушка захихикала, прикрывая сморщенной рукою рот, в котором виднелись синие беззубые десны:

— Это, сударыня, я и сама хотела бы знать! Сама мучаюсь. Хотелось бы узнать, как вчерашнему инспектору, который все хотел вон там, на двери, красную бумажку прилепить… Тут я ему и объяснила, на какое место мадаме Исавеле эту бумажку прилепить, если когда-нибудь на ее след нападет, да только вряд ли…

— Бабушка, прошу вас… Прошу вас…

Адина Бугуш отняла руку от двери и искала, за что бы ухватиться.

Все плыло у нее перед глазами. Крючконосая кумушка с синими деснами. Дверь, на которую инспектор хотел прилепить красное уведомление. Косяк, за который она ухватилась.

Она опустилась на перила галереи. Поближе к столбу, обхватив его рукой.

— Бабушка, прошу вас, объясните мне. Где все люди из этого дома? Куда они делись?

— А что, она и вам задолжала, дорогая госпожа?.. — пожелала наперед разузнать кумушка, по-прежнему загораживая дверь.

— Нет, бабушка, об этом и речи нет… Я просто хочу узнать, где сейчас Исабела. Что с ней случилось? Она моя подруга.

Кумушка в сердцах раздавила носком туфли какую-то весеннюю букашку, которая попалась ей на глаза. Тщательно обтерла подошву о порог и только после этого поглядела из-под черной шали на просительницу.

— Стало быть, вы ее подруга?.. Поздненько же вы спохватились! Случиться-то ничего не случилось… А только была ваша подруга — и нету ее.

— Не поняла, бабушка, простите. Не поняла!.. — умоляюще повторяла Адина.

— А вы потерпите чуток — и поймете. Перво-наперво, дом этот мой, вот так. Я мать Тимофтеску, архивариуса префектуры. Костикэ Тимофтеску. Звать меня Алексия Тимофтеску… Алексия — это по имени Александра, потому как родилась я тридцатого августа, на двенадцатое воскресенье после троицы, в день святых мучеников Александра, Иона и Павла, так что имя мне дали по дню рождения. Стало быть, дом этот моя собственность… А теперь взгляните и подивитесь, в каком он виде после мадамы Исавелы, вашей подруги!

Адина Бугуш взглянула, но не удивилась. Ей стало грустно.

Еще видны были следы наводнения. Вода залила галерею на ладонь выше пола. На изгородь нанесло песку. От курятника остались столбы да крыша.

— Ну как, сударыня? — снова заговорила Алексия Тимофтеску после затянувшегося молчания. — Вот что бывает, когда сдаешь дом нищим!.. Года три тому назад заявляется мадам Исавела ко мне и просит сдать ей дом внаймы. Узнала, что женщина я одинокая, вдовая, мой Аргир отдал богу душу девятнадцатого сентября, на святого великомученика Трофима в аккурат девять лет исполнится. Ну, въехала она и полгода честно платит за дом наличными, ничего не скажу! Грех жаловаться. Ну, коли так — перебираюсь я к моему сынку, Костикэ, потому как есть у него еще комнатка возле кухни… И об ней не тревожусь. Мне с внуками забот хватает, их пять душ, и младшенькому одиннадцатого мая на святого мученика Мокия как раз шесть лет исполняется. А тогда ему еще и трех не было… Вот, думаю, и им от меня польза! Хоть присмотрю за ними, когда Марица из дому отлучится. Марицей сноху мою зовут, дочь Павелеску из суда, — может, слыхали? Высокий такой, горбатый, шея длинная, люди его Верблюдом прозвали!.. Так вот, когда сестра моя от такой прорвы ребятишек передышку взяла, стала я за ними присматривать, — носочки им вязала, рукавички, фуфаечки… А из тех денег, что за дом получаю, скоплю, думаю, себе на погребенье и на поминки, потому как помри я — никто на себя заботы не возьмет, даже собственные дети, родная плоть… Только о том и мысли, как бы тебя поскорей на кладбище свезти… А из этих денег я на могиле Аргира, покойника, даже мраморный крест, как положено, успела поставить, можете поглядеть, как на кладбище будете, есть на что посмотреть!.. Могу сказать, другого такого поблизости нету. Семь тысяч лей заплатила и не жалею: стоит того!

— Мадам Тимофтеску, прошу вас… Расскажите теперь, пожалуйста, об Исабеле… — простонала Адина.

— Расскажу, расскажу, не бойся! Уже скоро. И сама вижу, задерживаю тебя, ты ведь на пролетке приехала и придется тебе за мои рассказы извозчику платить… Так вот, сдала я дом госпоже Исавеле… Ладно! Первые полгода вовремя платит. За другой срок задержала на месяц. Но через месяц уплатила, ничего не скажу… В третий срок на два месяца задержала… А дальше так и пошло, каждый раз за месяц недодаст. Так что за три года шесть месяцев и набежало. Выходит, стало быть, на полгода плату задержала. Про дом уж не говорю, в какой разор пришел! Да и кому ремонтировать? Кто в забор гвоздь вколотит? Кто дверь подгонит? Кто столб у навеса выправит? Да еще печку поставит?.. А крыша в дождь текла так, что она лохань посреди комнаты ставила, сама видела… Теперь, стало быть, коли в нашем городе живете, то и сами знаете, — в марте месяце одиннадцатого числа, на святого патриарха Софрония, разливается эта сумасшедшая Свинюшка и разносит все в щепы. Каждый год такое учиняет, но на этот раз сама себя превзошла!.. Бегу поскорей глянуть, что тут посодеялось… Вода только-только сошла. И что же видят во дворе мои глазыньки?.. Телегу, а на ней узлы сударыни Исавелы нагружены!.. «Что стряслось? — спрашиваю. — Что тут такое?» — «А что мне делать, — отвечает ваша подруга Исавела. — Хватит с меня этого города! — говорит. — Уезжаю… Еду куда глаза глядят…» — «Постойте, — говорю, — милая барышня, так дело не пойдет!.. А где мои деньги? Вы за шесть месяцев задолжали…» Ничего не скажу! Достает кошелек, отсчитывает. И говорит: «Я как раз собиралась вам заплатить перед тем, как на станцию ехать… Хотела уплатить и отдать ключи…» — «А как же с ремонтом? — спрашиваю. — Разве я такой вам сдавала дом? Хорошо, хорошо! Ключи вы вернули!.. Но съемщик должен и дом сдать, по инвентарю…» Тут она пожимает плечами… Говорит: «Послушайте, мадам Тимофтеску, — или госпожа Алексия, уже не помню точно, — берите из этих вещей все, что пожелаете и сколько пожелаете в уплату за ущерб…» И в слезы, притворщица! Ладно уж… Взяла и меня тут жалость. Эх, чего там! Остаюсь на весь день. Передаю Костикэ и Марице, чтобы не ждали меня. Остаюсь помочь ей. Погружаю все ее тряпье. Сажаю в пролетку детишек. И едет она на вокзал… Узлы в багаж, детей на поезд!.. Тогда я ее пожалела… А теперь нет, госпожа! Нет! Потому как только потом сообразила, в каком разоре и стены, и крыша и сколько тут всего придется ремонтировать. Дом ровно кто зубами изгрыз… Да вдобавок оставила мне этого старого барбоса, который выл ночи напролет, глаз не сомкнуть… Пока в один прекрасный день не сбежал и он куда глаза глядят…

— Но куда они уехали? Куда брали билет?.. Она вам ничего не говорила? До какого города? Адреса не оставила?..

Мадам Тимофтеску, вновь обнажив синие десны, снисходительно захихикала над таким наивным вопросом.

— Дура она, что ли, адрес оставлять… А ну как я раздумаю, как вот теперь, да и пущусь за ней следом требовать возмещения, как мне Павелеску советовал? Для этого, что ли, адрес оставлять? А если его налоговый инспектор узнает да бумагу из управления в управление пошлет, чтобы ее вещички с молотка пустили? Для этого, что ли, адрес оставлять? Не такая уж она была дура. То ли дело — садишься в поезд! Поезд следов не оставляет! Страна велика и широка…

— И сколько она вам должна, мадам Тимофтеску? — поднялась Адина с перил веранды. — Вы подсчитали, на какую сумму убыток?

— Как не подсчитать, дорогая госпожа! Пришел Костикэ и все оценил. Говорит: «Коли когда-нибудь на ее след нападешь, подавай в суд. Тестюшка проведет дело по всей форме…» Тесть-то его, Павелеску, значит, в суде состоит…

— Ну, и во сколько он оценил ущерб?..

— Две тысячи и пятьсот лей, дорогая госпожа! Это если все по доброй воле. А на суде, чтоб свое получить, пять тысяч требуй. Это уж известно! Мне и Павелеску советовал…

Адина Бугуш порылась в сумочке. Столько денег при ней не оказалось.

Она вынула, сколько было, — чтобы сосчитать. Положила на перила письмо — никому теперь не нужное письмо Теофила Стериу. Слишком поздно он написал, и письмо пришло слишком поздно.

— Послушайте, мадам Тимофтеску. У меня с собой только тысяча сто лей… Пожалуйста, вот вам тысяча. Я была должна Исабеле гораздо большую сумму… И плачу за нее. А после обеда пришлю остальное…

Старуха мгновение колебалась:

— А вы не обидитесь, если я у вас спрошу, дорогая госпожа?

— Нет. Говорите!

— Не сама ли она вас часом и прислала, — барышня Исавела, значит? Может, вы только хотели у меня разузнать да послушать, что про нее люди говорят? Может, она вам написала и прислала вас, чтобы дело миром уладить?

— Нет, мадам Тимофтеску. Я сама ее ищу. Сама хотела бы узнать ее адрес. Но не с той целью, с какой вы или налоговый инспектор. А чтобы передать ей добрую весть.

— Насчет денег? — заинтересовалась старуха.

— Насчет денег и кое-чего еще, что для нее дороже денег.

— Вот и еще одна такая! — воскликнула мадам Тимофтеску, в изумлении поднося руку к беззубому рту. — Я думаю… Чего тут волынку тянуть! Я составлю счет на две тысячи лей. А вы пришлете мне вторую тысячу, и дело с концом. Получите расписку! Костикэ составит, а я подпишу, то есть палец приложу, потому как, по правде сказать, в грамоте не сильна… Жития святых еще могу читать… А уж писать — где там! Но расписку по всем правилам на две тысячи лей вы получите.

— Нет, бабушка, пардон — мадам Тимофтеску. Расписка мне не нужна. А сумма пускай остается, как оценили: две тысячи пятьсот.

— Еще одна! — продолжала изумляться крючконосая старуха в черной шали, зажав деньги в скрюченных пальцах скряги. — Можно сказать, на дороге нашла… Возьму отсюда сто лей на поминовение Аргиру, спаси господи его душу… Как же звать-то вас, милая сударыня?

— Это не имеет никакого значения… Счастливо оставаться, мадам Тимофтеску!.. И не ругайте больше Исабелу!

— Да не ругаю я ее, госпожа!.. Просто поплакалась вам об своем кровном. Теперь вроде как плакаться нечего, и, по правде сказать, мне уж и жалко ее, где-то она сейчас с тремя ребятишками на шее.

До ворот вместо старика Дуламэ Адину провожала крючконосая кумушка в черном платке.

Извозчик взмахнул кнутом.

Повернулся на козлах:

— А я тут уже бывал с вами, госпожа. Подвозил года два назад.

— Хорошо-хорошо. Погоняй быстрее. Больше тебе сюда не ездить.

Глава III

«САМЫЕ ИСКРЕННИЕ СОБОЛЕЗНОВАНИЯ»

Узнав о смерти своего знаменитого друга Теофила Стериу, Тудор Стоенеску-Стоян не почувствовал безмерного горя.

Он вздохнул с облегчением.

По крайней мере, это ощущение обретенной свободы пришло к нему прежде других.

Как всегда, поутру старуха Лауренция Янкович вместе с чашкой кофе принесла на подносе сложенную газету. К газете он не прикоснулся. С озабоченным лицом задумчиво пил кофе, тщетно пытаясь отогнать навязчивое воспоминание о тех высказываниях, которыми обменивались накануне за столиком пескарей Григоре Панцыру и Пику Хартулар.

Возможно, это всего лишь случайное совпадение, шутка, за которой ничего не стоит, неприятно только, что с некоторого времени ее слишком упорно повторяют. Как трудно было невозмутимо сидеть на месте под проницательным, сверлящим взглядом старика с бородой фавна и чудовищными протуберанцами на лбу. Как выводил его из себя мегафонный голос Пику Хартулара, усиленный резонатором горба. Слава богу, что явился Тави, обрушив на них град расспросов и приглашений — поехать за город, заглянуть в «Сантьяго», туда привезли потрясающих усачей и раков, а уж повар приготовит их в лучшем виде, устроить Арминден[55] на зеленой траве, с жареным барашком по-разбойничьи и с полынной из Цара де жос[56]. До первого мая было еще две недели. Но тот восторг, с каким Диамандеску расписывал это весеннее празднество, вспоминая забытый старинный ритуал и великолепие чисто гомеровского пиршества, увлек всех. После чего беседа потекла по иному руслу.

Он пытался уйти от взгляда Мафусаила, который, казалось, знал все, проникая взором в сокровенные тайны человеческих душ и жизней, вечно смеясь над мирской суетой, то и дело изрекая в растрепанную бороду афоризмы и размышления самого безобидного свойства, которые били, однако, прямо в цель и расходились по всему городу.

Вчера все так или иначе обошлось. Однако позавчера, в канцелярии лицея, его застал врасплох невинный вопрос одного коллеги о какой-то мелочи из жизни Теофила Стериу, и он промямлил что-то невнятное. В другой раз Тави предложил устроить ему встречу со Стериу, — он хотел познакомить романиста с современным хозяйством молдовского землевладельца. Иордэкел Пэун просил его написать Теофилу Стериу о необходимости исправить дату в одном историческом романе. А когда Санду Бугуш каждую неделю настойчиво справляется о его друзьях в Бухаресте, ему остается только отводить глаза в сторону. Даже восхищенное любопытство пескарей становится невыносимым. Всюду ему мерещатся коварные ловушки, расставленные для того, чтобы уличить его в позорном самозванстве.

После кофе во рту остался щелочной привкус.

Мутно-серым показался ему и день за окном, хотя ярко сияло апрельское солнце. Подавлял своей громадой лысый и бесплодный Кэлиманов холм, заслонивший полнеба.

Спустя некоторое время он все-таки развернул газету — только для того, чтобы отвлечься от беспокойных мыслей, уйти от него, от этого якобы патриархального города и его жителей, проклятого осиного гнезда с его слухами и интригами; пусть телеграфные сообщения перенесут его на другой край света, где сталкиваются поезда и лопаются банки, собираются конференции по экономическим проблемам и наряды конной жандармерии разгоняют демонстрации безработных. И вот он уже далеко отсюда, от этого города. Когда он развернул газету, взгляд его упал на фотографию в жирной черной рамке и скорбный заголовок.

И он облегченно вздохнул!

Точь-в-точь как Пантелимон Таку, ощутил радость могильщика.

Итак, никакая опасность ему больше не угрожает! Никакой непредвиденный случай не столкнет его лицом к лицу с его мнимым другом. Никакой каприз фортуны — посещение Теофилом Стериу здешних мест, встреча с общим знакомым или коварное совпадение — уже не оборвет волоска, на котором держатся его подтасовки и фальсификации. Боязнь этого терзала его не однажды. И не раз его снилось, как он мучительно держит ответ. Теперь бояться было нечего.

Теофил Стериу был нем.

Оставались двое других: Юрашку и Стаматян. Но они никогда не доставляли ему больших хлопот. Слава их не была такой уж громкой. Их имена не мелькали каждый день на обложках книг в витрине книжной лавки «Мирон Костин». Да и сам он, появившись в городе, напирал в первую очередь на дружбу с Теофилом Стериу! Имя его связывалось с именем Стериу в памяти всех: за столиком пескарей, в доме Санду Бугуша, в лицейской канцелярии, в коллегии адвокатов — всюду.

Он опустил газету на колени.

И только потом, подведя итог прибылям и убыткам, он вновь взялся за газету, чтобы подробней узнать, как окончил свои дни романист — затворник с внешностью бакалейщика. И мало-помалу чтение захватило его. Он поднялся с места, чтобы достать с полки книгу, другую, третью… И вновь открыл их. Вновь встретился с Теофилом Стериу прежних лет. Каким тот был для него сперва в школьные годы; потом в университете и еще позже, в другой его жизни, безымянной и безнадежной, которую он вел в Бухаресте.

Тогда он любил его книги с тем же простодушием и признательностью, что и тысячи других читателей. Ждал их с нетерпением. Они приобщали его к миру более яркому, чем тот, в котором жил он сам… Так было до тех пор, пока не потянулась цепочка событий: в поезде, в саду Санду Бугуша, за столиком пескарей. Непреодолимое искушение! И ложь, поначалу безобидная, мальчишеская, бескорыстная, суетная, позднее разрослась, дав побеги — все новые и новые подтасовки. Зыбучие пески, в которых он увяз сначала до лодыжек, потом по колени, по пояс, по горло. А так как отказаться от своих измышлений он уже не мог и они терзали его во сне и наяву, — в нем росла странная неприязнь к книгам Теофила Стериу, к миру Теофила Стериу и личности Теофила Стериу. Вот тогда-то он понял, почему грабители, обобрав жертву, безо всякой необходимости еще и убивают ее, изничтожая ее в исступлении, близком к безумию.

Все это время, которое он здесь прожил, его не оставляло ощущение, что Теофила Стериу он ограбил. Во сне это событие всякий раз являлось ему в виде последовательной смены картин.

Ночь. Купе скорого поезда. Юрашку и Стаматян направляются в вагон-ресторан. Теофил Стериу, мокрый от пота, клюет носом, развалившись в углу скамьи. А сам он, забившись в противоположный по диагонали угол, ждет, когда того окончательно сморит сон. И тогда крадучись приближается. Запускает руку спящему в карман и словно из бездонного мешка вытаскивает рукопись за рукописью — одна, две, три, десять. «Пардон?» — сонно пробормотал Теофил Стериу. И чуть пошевелился. Разомкнул веки, повернулся, устраиваясь поудобнее. И захрапел снова. А он готов уже кинуться на тучного колосса, задушить, размозжить ему череп. Ищет глазами какой-нибудь предмет потяжелее. Рукоятку, медную ручку… Все, что угодно, лишь бы прикончить его, выволочь за дверь и вышвырнуть из вагона на рельсы… Но каждую ночь, когда он вот-вот убьет его, в самый последний момент слышатся приближающиеся шаги по коридору и голоса Юрашку и Стаматяна. И тут он просыпался с прилипшими к вискам волосами. Боясь, что заснет и вновь увидит этот чудовищный сон. И тем не менее наяву он совершал это убийство без всяких угрызений совести. Разумеется, по-иному. Но не менее подло.

Чем, как не убийством было это неистовое желание вырвать из своего сердца и памяти все, что было связано с именем Теофила Стериу? Все: книги, героев, описания природы, страницы, трогавшие его в свое время, фауну и флору этих романов — все, все, все!.. За десять месяцев он не прочел ни одной его книги. О нем, об этих книгах, о своей дружбе с Теофилом Стериу упоминал без тени искренности, лицемерно и трусливо, словно преступник, который придумал себе алиби и постоянно заговаривает о нем, чтобы нужный образ отпечатался в сознании окружающих. И конечно, преступники должны именно так ненавидеть свою жертву, потому что она является мучить их во сне, потому что, услышав невзначай ее имя, они вздрагивают от испуга, унимая дрожь в подгибающихся коленях!

Но теперь все кончилось. Судя по чувству облегчения и прощенной вины, которые он испытал в первый момент, пробежав заголовок некролога, — примирение с самим собой состоялось! И это — тоже свобода. Душа Теофила Стериу, расставшись с его огромным бесформенным телом, витает теперь в тех мирах, где все так ясно и так легко прощать. Он попросил у него прощения! И получил его, если судить по возрожденной простоте, полноте и чистоте чувства, с каким он возвращается к его книгам, заново обретая его, обретая самого себя.

Все утро у него было свободно. Ни визитов, ни заседаний в суде, никаких встреч в городе.

Он решил провести его в обществе романов Теофила Стериу, извлеченных из шкафа и разбросанных по дивану.

Он переходил от одного тома к другому. Вот что значит — старые друзья! Друзья истинные и верные. Они ждали его. И даже не требуют объяснений по поводу гнусной измены. Они те же, что и были. Вот знаменитый отрывок. Описание жатвы в конце июля, более подлинное и зримое, чем все жатвы, которые представали миллионам глаз… А вот весна, куда более настоящая, чем вот эта, что за окном! Или конторский чиновник, чье имя теперь известнее и долговечнее имен всех чиновников, которые существовали на самом деле, ибо в нем слились они все. А сцена заседания парламента, которую цитируют в любой истории литературы; а смерть собаки, включенная во все антологии; или эпизоды из эпохи первых князей! И столько судеб, столько людей! Целый мир — вселенная, не уступающая той, что оформлена актами гражданского состояния; это сказано о Бальзаке, но приложимо и к нему. Каким таинственным способом удалось ему вдохнуть в эти образы душу, и они живут в сознании читателей жизнью более подлинной, чем те мгновения, что пережиты наяву? Теофил Стериу сам говорил об этом в поезде. Тудор Стоенеску-Стоян вспоминает, и теперь эти воспоминания не тревожат и не угнетают его. Теперь он может вспоминать для себя, не подтасовывая фактов… Теофил Стериу сам, в присутствии неизвестного спутника, забившегося в угол купе, говорил, что не находит в событиях окружающей жизни ничего настолько интересного, чтобы стоило разглядывать их вблизи, через лупу. Такой лупой служили ему собственные глаза. Он видел и понимал то, чего большинство людей не видит и не понимает! Возможно, понял бы и жизнь этого безвестного спутника, забившегося в угол купе? И может быть, оправдал? А что, если бы тот пришел к нему и рассказал обо всем, о тех кривых путях, которые завели туда, где ему оставалось лишь лгать, хвастать дружбой, которой никогда не было и которая, однако, пошла ему на пользу: недаром ему даже снятся сны, где он — убийца. Смог бы тот понять его? И простить?

Тудор Стоенеску-Стоян поудобнее оперся щекой о ладонь, передвинув онемевший локоть, отыскивая на диване место посветлее, более подходящее для чтения.

Он взял другой том и раскрыл на первой попавшейся странице. Но к концу страницы строчки начали прыгать у него перед глазами. Новые мысли захватили его воображение. Много ли таких людей, которые, узнав скорбную весть, не сидели бы в эти минуты с раскрытой книгой Теофила Стериу, вот как он сейчас? Много ли таких даже в этом городишке, кто, как и он, не убеждался бы в собственной ничтожности, убогости и никчемности? Много ли тех, кто не сожалел бы, как и он, о книге, которую не увидит отныне никогда? О книге, оборванной на половине страницы, на середине строки, — как рассказывает об этом газетный репортер, нашедший Теофила Стериу: тот сидел за письменным столом, выронив авторучку, уронив тяжелую голову на грудь?

Эта строчка, эта страница и вся книга не будут дописаны никем и никогда.

— Да! Войдите!

По тому, что прежде стука не было слышно шагов, Тудор Стоенеску-Стоян знал, кто стоит за дверью.

— Входите, госпожа Лауренция!

Лауренция Янкович, бесшумно ступая в своих войлочных туфлях, вошла забрать поднос и опорожнить пепельницу.

— Я думала, вы ушли… А то не стала бы беспокоить…

— Ничего, госпожа Лауренция. Вы мне не мешаете…

Но в ту же минуту Тудор Стоенеску-Стоян сообразил: а зачем было хозяйке стучать, если она действительно думала, что он ушел? Благодаря таким вот мелким отступлениям впечатление неуловимой, таинственной жизни возникает на каждой странице произведений Теофила Стериу, с виду таких простых и лишенных тщательной отделки. Лауренция Янкович лгала. Это было очевидно. Что же могло подвигнуть на ложь такую порядочную женщину, как госпожа Лауренция?

Он решил проверить:

— Может быть, вы хотели о чем-то спросить? О квартирной плате? Об авансе?.. Да-да… По вашим глазам я догадываюсь, что вам еще что-то нужно. Может, получили весть о вашем Ионикэ?

Старуха вздохнула, держа поднос в руке и глядя в сторону.

— Вестей нет… Позабыл он меня совсем… Но мне его позабыть не так легко. И вы верно сказали, — мне еще было нужно кой-чего… Вы правильно угадали, хоть и не глядели мне в глаза.

— Ну, так говорите, госпожа Лауренция…

Голос Тудора Стоенеску-Стояна звучал так сердечно.

Да он и сам ощущал себя иначе, совсем другим человеком. Смерть Теофила Стериу будто сняла с него какое-то заклятье. Вот бы и дальше так, подумалось ему. И он сразу же отогнал эту мысль, как назойливую осу.

— Ну же, госпожа Лауренция!.. Смелее. Исповедуйтесь мне, что у вас за беда такая?

— Только не смейтесь надо мной… Это опять насчет моего Ионикэ.

— Тем более. Слушаю вас, госпожа Лауренция.

Тудор Стоенеску-Стоян приподнялся с дивана и с любопытством ждал.

— Да слушать-то особенно нечего. Мне бы только туда пройти, в спальню. Если серчать не будете.

— Что вы, госпожа Лауренция. Разве я могу сердиться на такую хозяйку, как вы?

— Речь, значит, вот о чем… Знаете такую продолговатую коробочку, обтянутую красным плюшем, что на столике лежит? В ней-то все и дело. Это музыкальная шкатулка… Повернешь ключик, и она заиграет что-то очень старинное, времен моей молодости. Шкатулка эта — мой свадебный подарок и стояла там всегда, с той поры, как сынок мой Ионикэ стал головкой до стола доставать. Очень ему нравилась коробочка с музыкой внутри, уж так нравилась. Все просил меня повернуть ключик и пустить музыку… А потом, когда ушел Ионикэ, шкатулка не нужна стала, не для кого играть-то. Сама я к ней и не прикасалась. Сотрешь, бывало, пыль, вынесешь на время уборки, да и опять назад поставишь. Только с некоторых пор мучит меня одно желание. Вроде как бы со стороны, словно повеление свыше. Чтобы немедля повернуть, значит, ключик и пустить музыку, как в его время было… Может статься, где он сейчас ни есть, только вспомнил вдруг о своей детской радости, вот его желание до меня и дошло. Хотела я дождаться, пока вы уйдете… Но нет больше моего терпения… Ведь он как раз сейчас, немедля, сию минуту просит!.. Я чувствую, ждет он, где ни на есть… Вот и все, о чем я вас прошу.

— Да конечно же, госпожа Лауренция. И вовсе не нужно было ничего объяснять. Проходите, пожалуйста, берите вашу шкатулку. Впрочем, вам лучше хранить ее у себя. Я никак не мог понять, зачем она здесь, среде моих вещей?

Лауренция Янкович смущенно поглядела на него, грустно и кротко улыбнувшись бледными губами.

— Видите ли, этого я как раз и не хотела бы, потому как нельзя. Нельзя убирать шкатулку с ее места. Нужно, чтоб играла там, где ее слушал Ионикэ. Пока он не ушел, там была его спальня. Потому как мы и прежде с этого жили. Сдавали комнаты жильцам. Пенсии ведь у меня нет. Доходов никаких. Только что жилец заплатит. Тесновато, но зато на эти деньги я его одна и вырастила, правда, еще девчонка из деревни пособлять приходила — постряпать, подмести, на рынок сбегать. Но тогда мы его спаленку не сдавали. Вот и теперь он просит, чтобы музыкальная шкатулка там поиграла. Просит… Нужно его послушаться, тогда и на сердце полегчает.

— Хорошо, госпожа Лауренция. Раз так нужно, пусть так и будет!

— Спасибо вам. Вы ведь не серчаете, правда? Думаете небось, совсем с ума свихнулась старуха, когда сын затерялся, вот и прощаете.

— Мне такого и в голову не приходило, госпожа Лауренция… Я ведь понимаю. Очень хорошо понимаю. Сегодня я многое понял и хорошо понял… Сегодня у меня, госпожа Лауренция, спала с глаз пелена, которая очень мешала мне видеть.

Старуха поставила поднос на место и прошла в другую комнату.

Тудор Стоенеску-Стоян ждал.

Через некоторое время оттуда послышались вдруг старомодные тоненькие металлические звуки музыкальной шкатулки. Это был вальс, всеми давно позабытый. Он звучал по-старинному, слишком грустно и деликатно для слуха, привыкшего к суматошному грохоту джаз-банда.

Тудор Стоенеску-Стоян слушал, подперев щеки ладонями и поставив локти на колени. Сколько в жизни маленьких тайн, которых он не умеет увидеть, почувствовать, угадать! Мир Теофила Стериу кишел такими мелочами. Он их не просто наблюдал, коллекционировал — он их чуял сердцем. Вот отчего его книгам тесно на полке шкафа, а он, Тудор Стоенеску-Стоян, пассажир, забившийся в угол, даже с сотой попытки не может преодолеть барьера третьей строки.

Он не чувствовал ни капли горечи, вспомнив о днях, потраченных на беспомощные потуги. Они казались ему теперь бесконечно далекими. Канувшими в Лету. «Вот бы и дальше так!» — подумалось ему снова, и снова он прогнал эту мысль. А из соседней комнаты по-прежнему доносилась музыка, которую играла коробочка красного плюша. Шпеньки цилиндра извлекали из зубчиков миниатюрной стальной гребенки другую мелодию. То был старинный романс, еще тех времен, когда Теофил Стериу носил романтические кудри и лавальер и, может быть, напевал этот романс для своей первой любви. Музыка была изящная, припудренная, прозрачная, замирающее эхо сдержанной, навсегда отзвучавшей эпохи, не знавшей диких скоростей и откровенного нетерпения. Потом мелодия разом оборвалась. Несколько мгновений еще длилось мягкое жужжание, и все смолкло. Лауренция Янкович вышла, поджимая дрожащие губы и отворачиваясь к стене, чтобы он не заметил ее покрасневших век; захватила поднос и выскользнула за дверь, ступая все так же неслышно.

Она не произнесла больше ни слова, — возможно, не хотела, чтобы дрожащий голос выдал ее волнение.

Тудор Стоенеску-Стоян сидел на краю дивана, опустив лицо в ладони, переполненный благородными мыслями и решениями, какие давно уже не посещали его.

Таким и застал его Санду Бугуш.

— Я торопился, дорогой Тодорицэ! — проговорил он, задыхаясь. — Бежал изо всех сил, боялся, как бы ты не уехал утренним поездом.

— Зачем? — удивился Тудор Стоенеску-Стоян. — Какой поезд?

Удивленный спокойным лицом и тоном друга, Санду Бугуш подумал было, что тот еще не знает новости. Однако на письменном столе лежала раскрытая газета с фотографией Теофила Стериу в жирной черной рамке, а на диване были разбросаны знакомые книги.

— Я подумал, ты едешь в Бухарест… На похороны.

Об этом Тудор Стоенеску-Стоян даже не помышлял.

Он и думать забыл, что смерть смертью, а жизнь жизнью, и здесь ему отведена вполне определенная роль.

Друг из патриархального города по-иному истолковал его молчание:

— Так ты едешь вечером? Или завтра? Времени у тебя достаточно.

— Я не еду ни вечером, ни завтра. Мне нечего там делать. И незачем ехать.

Санду Бугуш поглядел на него с недоумением. Спохватился, что не снял шляпы, снял и швырнул на письменный стол. Шляпа шлепнулась на фотографию в газете. Это показалось Санду кощунством. Потная, с жирными пятнами шляпа — на изображении почившей знаменитости! Он отодвинул ее на край стола. В раздумье погладил свои обвисшие тюленьи усы. Пред лицом мужества, с каким его друг превозмогал боль утраты, у него не нашлось подобающих слов.

Подойдя к другу, он положил обе руки ему на плечи.

— Тудор!.. — Не годится сидеть тут в четырех стенах, с этими книгами… Выйдем, проветримся. Слезы уже ничему не помогут.

— Ты прекрасно видишь, что я не плачу!

— Благоразумие требует смириться… Судьба, случай, возможно, мудрее нас. Они его избавили, быть может, от более мучительной кончины: паралича, старческого маразма. Смирись!.. Отнесись спокойно!..

Тудор Стоенеску-Стоян невольно улыбнулся.

— Да разве я не спокоен? Дорогой Санду, ты ведь видишь, я ко всему отношусь правильно… И просто…

— Да нет же…

Санду Бугуш неуклюже потряс его, потом обнял за плечи.

— Да нет же, Тудор! Я-то знаю, что у тебя на душе… Меня ты своим спокойствием не проведешь. Я-то знаю, что за ним скрывается. Ты не едешь в Бухарест, желая сохранить его в памяти таким, каким видел в жизни: оживленным, разговорчивым, смеющимся, а не вытянувшимся на катафалке, среди цветов и свечей, с руками на груди. На твоем месте я поступил бы точно так же! Но не сидел бы тут, запершись среди книг, раздирающих душу. Четверть часа назад я говорил с Адиной. Она настаивает, чтобы я непременно привел тебя к обеду. Хочет с тобой поговорить. Ты ведь знаешь, как она обожает Стериу! Она очень хочет тебя видеть. На что тогда и дружба, если не поддержать друг друга в тяжелую минуту?

Тудор Стоенеску-Стоян скептически покачал головой.

Он-то, в отличие от Санду, слишком хорошо знал, что Адина отнюдь не горит желанием его видеть, говорить с ним, приглашать к обеду. И тем не менее именно она и была ему нужна теперь. С Адины Бугуш ему следовало начать. Именно перед ней он виноват больше, чем перед кем-либо другим во всем городе. Он лгал ей, поначалу из мелкого тщеславия, а потом поддавшись низменной страсти, в которой смешались ненависть и любовь; этой страсти он не сумел одолеть, и она разрослась, словно ядовитое растение, пронизала все его существо и, заглушив остатки совести, разожгла похотью губы и дрожащие пальцы.

Но вот сейчас что-то теплое и светлое пробивается сквозь муть той жизни, которую он вел последние десять месяцев. Он пойдет к ней и во всем признается. Попросит у нее прощения. И в конце концов они станут добрыми друзьями, товарищами по изгнанию, как она и предлагала в первые дни.

— Значит, договорились! — сказал Санду Бугуш. — Одевайся, я жду.

Тудор Стоенеску-Стоян не стал упрямиться. Пошел в спальню. Выбрал костюм поскромнее, простой, незатейливый галстук.

На улице Санду Бугуш взял его, словно больного, под руку, стараясь отвлечь от мыслей о Теофиле Стериу. Рассказал, как жестоко разочаровал его Эмил Сава, который порвал с партией и теперь вместе с шайкой избирателей выступает против старых товарищей по борьбе, в целях личного обогащения связавшись с «Пискул Воеводесей», весьма перспективным акционерным обществом по добыче нефти.

— Нас осталось всего ничего. Тэнасе Благу, я да еще кое-кто. И надо же было случиться этому как раз тогда, дорогой Тудор, когда я сделал все, чтобы подобающим образом обставить твое вступление в партию! Впрочем, решай сам… Сава непременно призовет тебя к себе… Он у нас и газету «Кэлиман» захватил. За месяц он превратит ее в бульварный листок и обрушится на нас, поскольку мы отказались стать сообщниками в его махинациях, как политических, так и всех прочих. Ты понял, к чему я клоню? Он обратится к тебе, но ты, я уверен, ответишь ему так, как он того заслуживает.

Тудор Стоенеску-Стоян не стал брать на себя никаких обязательств. Ему было тяжело объявить другу, что Эмил Сава его опередил. Прислал ему приглашение вступить в его партию, соблазняя заманчивыми перспективами. Немедленно — утверждение на кафедре; возможно, и пост государственного адвоката уезда. Потом, с ростом стажа, — положение еще более высокое и доходное.

Теперь ему был противен и Эмил Сава, сделавший это предложение, и он сам, который это предложение не принял, но и не отверг.

Мучаясь угрызениями совести, он промолчал. Решено, он основательно пересмотрит свои принципы! Прежде всего оправдается в глазах Адины Бугуш. А вслед за этим недвусмысленно отвергнет предложения префекта Эмила Савы.

Апрельское солнце казалось ему более ласковым и мягким. Он полной грудью вдохнул теплый воздух.

— Сегодня базарный день! — проговорил, помолчав, Санду Бугуш. — Ты только взгляни, как действует наш бывший друг Эмил Сава! Наводнил город своими вербовщиками…

Толстой короткой рукой он указал на двух крестьян в белых портах, которых зазывал в корчму какой-то мужчина в сюртуке, с красным носом и воспаленными от пьянства глазами.

Так как Тудор Стоенеску-Стоян молчал, не обратив никакого внимания на сценку у дверей этого пункта агитации, Санду Бугуш по-своему истолковал задумчивость друга. Он ему тут толкует о политике, а бедняга Тудор погружен в свои воспоминания, и мыслью он с великим усопшим! Остаток пути по Большой улице Санду шел, сурово коря себя за преступную бестактность. Ему бы развлечь друга как-нибудь по-другому, не так пошло, — подумаешь, жалкая избирательная кампания и какой-то партийный разброд!

Несомненно, только Адина способна сделать это ненавязчиво, с женской тонкостью.

Встречавшиеся пескари останавливали Тудора Стоенеску-Стояна, чтобы крепче обычного пожать ему руку и заверить в своем искрением соболезновании по случаю потери такого человека и такого друга. Пантелимон Таку даже перешел улицу, преграждая им путь.

— Пятьдесят два года и восемь месяцев!.. Немного профилактики — и прожил бы еще десять, пятнадцать лет! Излишняя полнота — вот причина. Много мяса, мало движения! Вот так два года назад умер и Кырновяну из финансового управления… Помнишь, Бугуш? Тоже за письменным столом… Выпало из рук перо, упала на грудь голова — и готов!.. А сколько я ему говорил: «Смотри, Кырновяну, пожалеешь! Больше надо двигаться, братец!.. Брось извозчиков, ходи пешком. Кроме экономии за четыре прогона в день, ты себе еще за каждый рейс двадцать четыре часа жизни сбережешь… Четыре конца в день — четыре лишних дня жизни!..» И думаешь — он меня слушал? Смеялся, вот как и ты теперь, Бугуш… Смотри и ты!.. Это я тебе говорю. Люди не умирают. Они сами кончают с собой.

Санду Бугуш оттащил друга за руку.

Мимо кафе «Ринальти» они прошли, не останавливаясь. Ни Тудору Стоенеску-Стояну не хотелось лишний раз почувствовать на себе проницательный взгляд Григоре Панцыру или Пику Хартулара, ни Санду Бугуш не горел желанием видеть своего друга жертвой жадного любопытства и бестактных соболезнований за столиком пескарей.

Санду обрадовался, встретив Иордэкела Пэуна.

Подозвал извозчика, — им оказался все тот же Аврам, — и, прежде чем сесть в пролетку, попросил:

— Поручаю его вам, господин Иордэкел!.. Вы прогуляетесь до городского сада. И подождете меня на скамейке. Я за вами заеду. А сейчас мне спешно надо в контору, отдать секретарю письменные разъяснения и заглянуть в кое-какие материалы… Погоняй, Аврам!

Иордэкел Пэун согласился с милой предупредительностью. Мелкими шажками он семенил рядом с Тудором Стоенеску-Стояном, выбирая путь в уличной толчее.

Ближе к концу улицы, когда толпа поредела, он тоже взял его под локоть, как больного, и печально заговорил:

— Ты потерял великого друга, Тодорицэ. Утром, когда пришла новость, мы говорили об этом с Ветурией… Редкой души был человек и большой почитатель старины… Мне нравились его исторические романы. Остальных я не понимаю. Они мне ничего не говорят. Изображают мир уродливый и скучный, вроде того, что мы наблюдаем каждый день; мир, погоняемый то ли кнутами подручных Эмила Савы, как эта бедная кобыла своим хозяином, то ли невидимой плеткой собственных неуемных страстей. Я слыхал, что и такой мир он описывал мастерски… Но к чему?.. Стоит ли этот мир такого внимания?.. Разве мы можем знать, куда он идет? И чем кончит? Знаю ли я, отгороженный от мира своей глухотой, чем он терзается и за кем идет? Нет, мне хватает одних исторических романов. Я прочел их все и нашел одну-единственную ошибку. Стериу перепутал дату. Впрочем, то же самое сделал и Некулче, а после Некулче — Ксенопол и Иорга[57].

À propos, ты написал ему, как я тебя просил?

* * *

Адина Бугуш отодвинула в сторону вазу с сиренью, стоявшую между ними, чтобы лучше видеть глаза и лицо Тудора Стоенеску-Стояна.

Все его поведение в продолжение обеда, его ответы, умиротворенная простота и скромность чрезвычайно ее интриговали.

Письмо Теофила Стериу лежало у нее наготове, заложенное в книгу; в любую минуту его можно было достать и раздавить самозванца вещественным доказательством его вины, лишив возможности отвечать, объяснять, извиняться. Самозванец! Циничный и пошлый самозванец!

Однако до сих пор повода все не представлялось. Он был не такой, как всегда. Не разыгрывал безутешной скорби, чего она ждала после утреннего телефонного разговора с Санди. Ни словом не обмолвился о своих дружеских встречах со славной троицей: Теофилом Стериу, Стаматяном, Юрашку. Могло показаться, что он знает о заложенном в книгу письме и с ловкостью контрабандиста или браконьера умышленно обходит все то, на чем его легко поймать с поличным. О! Этот мнимый друг Санди куда более лицемерен и хитер, чем она думала!

Прикоснувшись к книге, из которой торчал уголок письма, она спросила его с коварным намерением заманить в западню, из которой ему не было выхода.

— Вы и теперь не жалеете, что не послали тетрадей Исабелы, когда еще было время? Или вы по-прежнему уверены, что и он бросил бы их в корзину, сочтя их, как и вы когда-то, недостойными опубликования?

Тоном самого искреннего раскаяния, который показался Адине Бугуш верхом иезуитства, Тудор Стоенеску-Стоян ответил:

— Что пользы теперь сожалеть?.. Сегодня о таких вещах думать поздно… Возможно, стихи барышни Исабелы и впрямь заслуживали лучшей участи!.. Вероятно, я судил о них глупо, поспешно и поверхностно в тот день, когда все силы зла словно сговорились омрачить мой рассудок… В жизни каждого из нас неизбежны, видимо, такие дни и часы, когда мы бываем хуже, чем на самом деле: еще несправедливей, эгоистичней и равнодушней к другим… За тот день, что я хотел бы вычеркнуть из своей жизни, мне следует теперь просить прощения дважды… И у барышни Исабелы, и у госпожи Адины Бугуш…

Адина не дала ему закончить.

С безграничным отвращением, резко оборвала его:

— Вы еще не ответили на мой вопрос!.. Неужели у вашего друга (она подчеркнула слово «друг»), у вашего друга Теофила Стериу, которого вы встречали каждый день и знали так близко, вплоть до мелких черточек характера, неизвестных нам, простым смертным, так вот, — неужели у него не возникло бы желания прочитать эти тетради? Если не ради самих стихов, то хотя бы из-за того, что прислал и рекомендовал их такой его добрый друг, как вы?! Вот о чем я вас спрашиваю!

В ожидании ответа Адина Бугуш поглаживала лежавшее меж листами книги письмо Теофила Стериу, готовая помахать им перед его глазами, едва только Тудор Стоенеску-Стоян вновь вздумает городить бесстыдный вздор, пороть чепуху. Лгать, как он лгал ей, как лгал всем десять месяцев подряд. Ну же, скорее. Пока не вернулся в столовую Санди.

— Что ж, вы так и не ответите мне? — настаивала Адина Бугуш со злой усмешкой. — Что бы сказал, что сделал бы ваш великий друг? Он, который теперь уже ничего не скажет…

Но вместо бесстыдной лжи Тудор Стоенеску-Стоян грустно взглянул на нее и с горькой улыбкой медленно проговорил:

— Мой друг?.. Теофил Стериу был слишком велик, чтобы выбирать себе друзей среди таких ничтожеств, как я… Такова правда…

— Странно! — воскликнула Адина Бугуш, разочарованно захлопнув книгу с вещественным доказательством, отныне бесполезным, раз уж этот обманщик готов признаваться сам без всякого принуждения, сменив тактику в игре, которой она уже не понимала. — Странно! Чрезвычайно странно…

Однако она не успела объяснить, что именно ей показалось странным, и Тудору Стоенеску-Стояну не суждено было этого узнать, ибо беседа их была прервана Санду Бугушем.

Войдя в столовую, супруг — ох, уж эти его тюленьи усы — объявил:

— Дорогая Ади, там Статакиу в прихожей. Он звонил… Спрашивал тебя, Тудор! Искал тебя по всему городу. С какой-то телеграммой… Я приглашу его сюда, Ади?

Он спрашивал у Адины позволения, но ответа не последовало.

Тогда, обернувшись к двери, низким, нарочито грозным, устрашающим голосом он позвал:

— Входи, презренный! Теперь ты у нас в руках, и живым ты из камеры пыток не выйдешь!

Статакиу был директором лицея имени Митру Кэлимана. Он перешел на сторону Эмила Савы — переметнулся к противнику. За эту тяжкую измену он вполне заслуживал эпитета «презренный» и самых жестоких и утонченных пыток.

Тем не менее он переступил порог с безмятежной улыбкой, так как знал, что в этот час у Санду Бугуша ему угрожала, самое большее, чашка турецкого кофе. Он поцеловал руку гостеприимной хозяйке, попросив прощения за неожиданное вторжение. С многозначительным видом потряс руку Тудору Стоенеску-Стояну. Присел на краешек стула и развернул на столе телеграмму так торжественно, словно председательствовал на учительском совете в канцелярии лицея.

Неуклюжий, волосатый, с густыми бровями и бритыми, отливавшими синевой щеками, он, казалось, задыхался в своем слишком узком воротничке. Даже подергал запонку и, засунув за воротничок согнутый указательный палец, слегка высвободил шею.

— Дело состоит в следующем!..

Он принял было официальный тон.

Но тут же поправился.

— Я отвлеку вас всего на пять минут… Разыскивая вас, я обежал галопом весь город, поскольку без вас, господин Стоенеску-Стоян, мы не можем принять решения по этому вопросу. А решать надо срочно.

— Мы, пожалуй, перейдем в гостиную, а вы оставайтесь тут… — предложила Адина Бугуш. — Или, может быть, в гостиную лучше пройти вам?..

— В этом нет необходимости, сударыня! — заявил директор. — Это вовсе не секрет. Напротив. Если мне одному не удастся, я прибегну к вашей помощи… Я получил вот эту телеграмму. Точно такую же получил и префект. В связи со смертью Теофила Стериу правительство решило объявить национальный траур. И в день похорон, то есть завтра, все школы будут закрыты, учеников соберут в общем зале, и кто-нибудь из учителей выступит с рассказом о жизни и деятельности великого усопшего. Конкретно, решено собраться в Центральном театре, а с докладом просить выступить господина Тудора Стоенеску-Стояна. Для этого у него есть все основания…

— Еще бы! — насмешливо подтвердила Адина Бугуш.

— Вот именно… Писатель. Друг великого усопшего…

— Еще бы…

— Глубокий знаток его произведений… Его жизни…

— Ну, еще бы!..

— Мы опасались лишь одного… Как бы он не уехал в Бухарест на похороны — для нас это было бы катастрофой. Вот я и поспешил лично… Вы согласны, господин Стоян?

— Ну, конечно! — еще раз с вызовом подтвердила Адина Бугуш. — О чем речь! Он просто обязан сделать это ради памяти Теофила Стериу, своего великого, любимого старого друга!.. Не так ли, господин Тудор Стоенеску-Стоян?

Адина Бугуш, слегка склонив голову набок, смерила его презрительным взглядом, в улыбке ее были и сочувствие, и вызов.

Комедия обещала быть куда более интересной, чем она ожидала. Дело оборачивалось прямо-таки театральным представлением. Завтра Тудор Стоенеску-Стоян будет выступать с докладом, вспоминать о своей дружбе с Теофилом Стериу, сочинять новые выдумки и повторять старые измышления.

А как только он кончит, она пустит по рукам письмо Теофила Стериу, хотя бы постфактум разоблачит самозванца и отомстит за свою исчезнувшую подругу Исабелу.

— Значит, вы согласны, господин Стоенеску-Стоян?

— Конечно! — согласился самозванец, лгун и лицемер, со странным вздохом облегчения. — Это моя обязанность перед памятью Теофила Стериу…

Тудор Стоенеску-Стоян имел в виду другую обязанность, о которой знал только он. Неожиданно ему предоставлялся случай искупить свою вину перед человеком, чьим именем он воспользовался, кого, пусть во сне, но пытался убить; перед его книгами, которые вот уже десять месяцев предавал.

Он покается публично. Оправдается перед самим собой.

Поэтому он с подчеркнутой решимостью повторил:

— Вы правы, госпожа Бугуш. Я намерен оплатить этот долг возможно более честно.

«Вот каналья! — подумала Адина Бугуш. — Он гораздо, гораздо более опасен и бессовестен, чем можно было себе представить! Как ловко он взвешивает каждое слово! Как осторожен в проявлении горя. Не заставляет себя упрашивать. Наверно, составил новый план мистификаций, ведь теперь уж можно не опасаться разоблачений. А завтра? Ну-ну! Поглядим, каков он будет завтра!»

Директор лицея сложил телеграмму. Сказал:

— В таком случае моя миссия окончена…

И собрался уходить. Санду Бугуш оставил его выпить кофе.

Адина не могла оторвать изумленного взгляда от мерзкого чудовища, которого завтра ждала расплата за долгие месяцы гнусной лжи.

А Тудор Стоенеску-Стоян, ничего не подозревая, задумчиво улыбался под ее взглядом, успокоенный и примиренный с собою. Да-да! Все оказалось простым и ясным. Снова простым и ясным. Объяснение, которое он обязан дать Адине, только откладывается. Завтра, после своей лекции, — он уже предвидел и предчувствовал это, — он подойдет к Адине: «Вы поняли, о чем я говорил? Поняли, что значило для меня нынешнее выступление?.. Вот это, и это, и это!..» Он расскажет ей все, и она не сможет не понять… Она поймет… Все, начиная от решения, принятого перед трехстворчатым зеркалом, от зыбучих песков, в которых он увязал все глубин и глубже, и кончая бесконечной цепью уступок коварному малодушию и соблазнам, вплоть до кровавых сновидений.

Высвободив шею, сдавленную узким воротничком, Статакиу повернулся к другу Теофила Стериу:

— Как случилось, что вы не поехали в Бухарест?

— Очень просто! — ответила вместо него Адина Бугуш. — В Бухаресте у Теофила Стериу довольно друзей, чтобы проводить его в последний путь: это и Юрашку, и Стаматян, и другие лица его круга. А здесь его некому оплакать… Кроме господина Тудора Стоенеску-Стояна, который и принес себя в жертву…

— Не понимаю… — признался директор лицея; забыв вынуть из-за воротничка палец, он растерянно глядел то на Адину Бугуш, то на Санду, то на Стояна.

— Завтра поймете, господин директор! — угрожающе пообещала Адина Бугуш, кладя ладонь на книгу, где таился приговор самозванцу, осуждавший его на позорное изгнание. — Завтра в этот час все поймут всё!

«Правду говорят про жену бедняги Санду Бугуша, — она и впрямь не в себе!» — подумал директор лицея. И улыбаясь, понимающе закивал головой, решив, что глупо оспаривать навязчивые мысли людей, если они страдают манией величия или преследования и не способны, по мнению медиков, полностью отвечать за свои поступки.

— Да-да! Разумеется. К завтрашнему дню господин Стоян приготовит нам сюрприз. А пока сделайте милость и дайте ему увольнительную. Мы отправимся вместе и составим программу…

— И все-таки ваша программа будет не полна! — намекнула Адина. — Возможен еще один сюрприз.

— Во всякой программе, сударыня, что-нибудь да упустишь!

Глава IV

ДОХОДНЫЙ ПОКОЙНИК

Адина Бугуш поправила перед зеркалом шляпу, провела пуховкой по слегка подрумяненным щекам; внимательно вгляделась в свое лицо, чувствуя себя борцом перед решающей схваткой. Санду ждал ее, скорчившись на неудобном никелированном стуле, словно дрессированный медведь в витрине с хрупкими безделушками.

Именно так он и ощущал себя в этой комнате, чуждой его душе и привычкам.

— Тебе не сидится? — спросила Адина, глядя на него в зеркало. — Вот и я волнуюсь… Только по другой причине.

— Не то, чтоб не сиделось, Ади! Да и чего мне волноваться? В Тудоре я никогда не сомневался… Просто мы немного запаздываем.

— Никогда не бывает слишком поздно! — заверила его жена, стоя спиной и загадочно улыбаясь ему в зеркальном стекле. — Уверяю тебя! И самое главное, никогда не поздно для твоего друга.

Санду Бугуш поглядел на часы. Минутная стрелка показывала, что к началу выступления Тудора Стоенеску-Стояна они уже заведомо не поспевают.

А он терпеть не мог беспокоить публику, когда в переполненном зале уже погашен свет и все шикают на скрип шагов и невольно оборачиваются на светлый квадрат распахнувшихся дверей.

— Думаю, они уже начали…

— Меня куда больше интересует, чем это кончится. Так что пятнадцатью минутами раньше или позже — не имеет никакого значения! — зло рассмеялась Адина.

Санду взглянул на нее с любопытством.

Многого не понимал он в мыслях, заботах и беспокойствах Адины. Всю жизнь они разговаривали вот так, как теперь, обмениваясь словами и пытаясь понять друг друга через зеркало. Их всегда разделяло невидимое, но непроницаемое препятствие. Оно искажало их слова и мысли, охлаждало и разъединяло их, подобно тому как зеркало искажает действительное расположение предметов в пространстве.

Однако со вчерашнего утра Адина казалась ему еще более странной, скованной; намеки ее стали еще более таинственны. Он чувствовал, что нервы ее напряжены до предела.

И сказал без особой надежды получить объяснение:

— С тобой что-то происходит, Адина… Со вчерашнего дня ты настроена против Тудора. Что он тебе сделал? Именно теперь, когда бедному парню необходима поддержка друзей вроде нас, ты решила отравить ему жизнь?.. Я тебя просил. Думал, мы договорились. И на́ тебе!

Адина повернулась к нему лицом. Туалет ее был закончен. Прищурившись, она сверху вниз с жалостью посмотрела на него — вечную жертву ее самой, друзей, собственной доброты и доверчивости.

— Со мной действительно что-то происходит, дорогой Санди! И вот теперь, перед тем как идти слушать лекцию твоего бедного друга, я могу тебе об этом рассказать. Будет справедливо, если ты узнаешь об этом раньше других… Вот что со мной. Читай!

Она вынула из сумочки и протянула ему письмо. Прежде всего Санди прочитал на конверте адрес отправителя.

— Теофил Стериу? — спросил он. — Письмо от Теофила Стериу?

— Совершенно верно. Письмо от Теофила Стериу госпоже Адине Бугуш. По всей видимости — его последнее письмо… Не обязательно читать его целиком. Тебе будет интересно познакомиться вот с этим и с этим…

Адина нагнулась, чтобы сверху отчеркнуть ногтем нужные места. Затем, опершись об оконную раму, скрестила руки и стала ждать.

С первых же строк мертвенная бледность разлилась по лицу Санди Бугуша.

— Невозможно! — воскликнул он. — Это невозможно!

— Читай, пожалуйста, дальше! — с безжалостным спокойствием посоветовала Адина. — Ты убедишься, что это вполне возможно, и сам сделаешь вывод, как и отчего это стало возможным.

Санду Бугуш пробежал письмо от указанного места до конца.

Потом принялся читать начало.

— Невероятно… Не может человек позволить себе такое!..

— И все же нашелся такой, что позволил. И продолжает позволять: как раз в эту минуту он в присутствии целого зала не стесняется поминать «своего великого, дорогого, незабвенного друга…».

У человека с тюленьими усами опустились руки, он сидел, поникший, на никелированном стуле, осевший, как оседают, чернея лицом, снежные бабы под теплым весенним солнцем.

— Адина, но это же подлость!

— Совершенно с тобой согласна. Подлость и жульничество.

Письмо в толстых пальцах дрожало.

И выскользнуло на пол.

Санду тяжело нагнулся за ним; пробежал еще раз отмеченные места. Посмотрел дату, сопоставил в уме некоторые факты; стер со лба пот.

— Значит, ты получила его вчера и ничего мне не сказала?.. Знала со вчерашнего дня и не сказала мне ни слова…

В голосе его послышался укор.

Адине стало его жалко, она положила руку ему на плечо:

— Пожалуйста, прости меня, Санди… В первую очередь я поспешила известить Исабелу. Для меня это было самым важным! Принести радость в дом, где — я знаю — она давным-давно умерла. Я торопилась… Однако Исабела уже успела покинуть твой милый патриархальный город… Не оставила ни адреса, ничего; никому не известно, где она теперь… Так что эту добрую весть мне некому сообщить. Она пришла слишком поздно… Вернувшись, я решила сразу же заняться историей твоего дорогого друга… А тебе не сказала, — хотела поглядеть, что еще он позволит себе… И правильно сделала. Мое терпение вознаграждено. Если бы я сказала тебе, если бы ты знал об этом со вчерашнего дня, то не было бы сегодняшней лекции… А ведь это кульминация всего фарса! Не было бы лекции и не было бы сюрприза, который я ему приготовила…

Санду Бугуш поднял круглые, полные боли глаза тюленя, раненного в самое сердце.

— Какого еще сюрприза, Ади?

— Того, который он заслужил… Я видела программу… Доклад д-ра Стоенеску-Стояна. Потом антракт. Во втором отделении — чтение отрывков из произведений великого усопшего и дорогого друга. Ну, так вот! В антракте я пущу письмо по рукам, пусть его прочтут хотя бы два-три человека. Достаточно, если оно попадет в руки Григоре Панцыру или Хартулара!.. Или госпоже Благу!.. Уверяю тебя, сегодня же вечером, с первым поездом д-р Стоенеску-Стоян навсегда отбудет из твоего патриархального города, куда явился как авантюрист и мошенник, чтобы обмануть поверивших ему людей…

— Ади! Этого делать нельзя.

— Вот увидишь, что можно. Это мой долг перед Исабелой.

— Ади… Ты не должна этого делать!.. Это мерзко, пошло, театрально… Отдает водевилем и мелодрамой.

Адина, стоявшая скрестив руки, прислонившись спиной к окну, захохотала.

— А грубая мистификация Стоенеску-Стояна не отдает водевилем и мелодрамой?

— Это ничего не значит, Ади. Это не довод… Ни я, ни ты не можем так поступать. Представь себе! Это значит унизиться до его уровня…

— Ты его защищаешь? — спросила Адина, наклонив голову и глядя на мужа с искренней нежностью… — О, Санди, как ты добр и наивен! Все еще считаешь возможным его защищать? Ты настолько великодушен?..

Санду Бугуш встал. Взял ее за руки и в непроизвольном порыве близости, чего меж ними давно не было, заглянул ей в глаза.

— Я не защищаю его, Ади. Защищаю не его. А нас… Тебя и меня. Мы не можем пасть так низко. Я давно ни о чем не просил тебя, Ади! Мы давно уже стали чужими. Хоть и живем под одной крышей. Позволь мне просить тебя не делать этого. Завтра или попозже ты все спокойно обдумаешь и согласишься, что я был прав. Какой в этом прок? Какая польза твоей Исабеле от этой мести — как ты это называешь, — ведь и ей тоже было бы гадко? А какая польза нам? У меня есть для него более тяжкое наказание… Которое нас не унизит…

Адина глядела в сторону и пыталась высвободить руки. Но Санду держал их, словно железными клещами.

— Прошу, выслушай меня, Ади! Вот как я накажу его… Письмо останется у нас. О нем никто не будет знать. Никто. Даже Стоян. Пусть его продолжает свое… Такое прощение тяжелее любого наказания как раз потому, что даже он о нем не узнает… Мало-помалу мы откажем ему от дома, а он так и не поймет почему… Люди тоже ничего не узнают… Он будет появляться у нас все реже. Я буду держаться так, чтоб он понял — так надо. Через несколько месяцев он перестанет к нам ходить. Но будет избавлен от унизительных объяснений. И это, я думаю, даст нам право считать себя выше его… Не будет театральных эффектов. Просто и по-человечески. В память Теофила Стериу, в духе его человечных книг.

— Но ведь так только в книгах и бывает, Санди!

В голосе Адины Санду уловил колебание, готовность уступить.

— Возможно. А чем ты еще занимаешься в жизни, Ади? Будь уж последовательна. Снимай шляпу… мы остаемся дома.

Он неумело снял с нее шляпу, потому что был неловок даже в минуты нежности.

Чувствуя, что силы оставляют ее, Адина не противилась. На губах у нее застыла усталая, покорная улыбка.

Пропала охота мстить. Пропал и заряд энергии, — так всегда случалось с ней в этом гнусном городе, где господин префект Эмил Сава по-прежнему без помех занимался предвыборными и деловыми махинациями, господин полковник Джек Валивлахидис безнаказанно доводил солдат до дезертирства и самоубийства, а беднота предместий терпела беспросветные лишения.

Вот и она не сумела до конца осуществить жестокую месть, как много раз не успевала в делах добрых и человечных. Любые попытки были бесполезны. Все здесь было ей бесконечно чужим!

Санду стоял посреди комнаты, не зная, что делать. Шляпка Адины торчала на его кулаке, как на болванке в витрине шляпницы. Адина взяла у него шляпу. Кинула ее на кровать. Положила письмо в ящик письменного стола и повернула ключ.

— Что теперь?

— А теперь пойдем в сад, посмотрим, как там наши цветы. Это поинтереснее, чем слушать доклады нашего с Теофилом Стериу друга…

Однако ирония в его голосе звучала принужденно и грустно.

А в это время, стоя на эстраде в зале театра и кинематографа «Центральный», их друг Тудор Стоенеску-Стоян напрасно искал супругов глазами. Всю ночь он готовился к своей лекции-апологии. Перечел памятные страницы из произведений Теофила Стериу. Набросал на листке план. Очень краткий, ибо знал уже, что, независимо от систематического плана, все и так сложилось у него в сердце и готово излиться бурным потоком.

Он тянул с началом, ожидая появления друзей. В зале было две пустых ложи. Одна из них была Бугуша.

Глядя из-за занавеса, он время от времени вздрагивал, — вот, наконец, и они! Зал был набит битком. Весь город собрался здесь. Даже недавние друзья и оттого еще более непримиримые противники Эмил Сава и Атанасие Благу. Он видел, как они старательно отворачиваются друг от друга, лишь бы не поздороваться… Свирепость политических маневров в провинциальном, к тому же патриархальном городе приводила его в восторг. Он знал, предвидел, что речью своей сумеет укротить все то злое и осветить все то темное, что таится в сыром подземелье их совести. Он не чувствовал волнения!.. Удивлялся собственной уверенности, — настолько это не соответствовало его робкой и трусливой натуре. И это чудо свершилось за одни сутки.

Ночь, проведенная за чтением Теофила Стериу, сказалась на нем благотворно, укрепив и облагородив его дух. И теперь трепет вечности, которым были проникнуты страницы Теофила Стериу, он должен передать толпе, собравшейся в зале.

Однако в первую очередь он хотел говорить для Адины Бугуш и Санду Бугуша. Директор, оттягивая воротничок и астматически дыша, уже трижды заходил на сцену поторопить его. Балкон и галереи ломились от набившихся туда учеников. Стонали переполненные ложи и кресла партера. Толпа обнаруживала признаки нетерпения.

Только две ложи оставались пустыми.

Когда директор пришел в четвертый раз, Тудор Стоенеску-Стоян сдался. Он дал знак. Свет в зале погас. Занавес поднялся.

Эта речь и в самом деле осталась памятной для города и единственной в жизни Тудора Стоенеску-Стояна. Безо всякого искусства, лишь собственным волнением, искренним и глубоким, он привлек к себе сердца и тысячью незримых нитей связал их воедино. Взмахом руки он разделил все человечество надвое. На немногих, таких, как Теофил Стериу. И множество остальных, обыкновенных людей, вроде тех, что собрались в этом зале. Описал посредственность, суетность, тщеславие, боязнь трудностей, жалкую покорность и бессилие перед судьбой — с неподдельным смирением изобразив самого себя, как представителя этого великого множества. И по контрасту обратил мысли слушателей к жизни писателя, который, словно добродушный и мудрый великан, склонился над муравейником мелких судеб, все понимая и прощая. Даже голос Тудора Стоенеску-Стояна звучал сегодня иначе, чем всегда. А глаза все время обращались к пустым ложам в темноте зала. В какой-то миг он заметил две тени, проскользнувшие на свободные места. Ему показалось, что это они. Наконец-то!.. Он продолжал, обращаясь прежде всего к этой ложе: к друзьям, перед которыми, ради собственного спасения, должен был в этой лекции исповедаться полностью и до конца. На листок с планом он так ни разу и не взглянул. Не было нужды! Слова ему внушал вдохновитель более возвышенный, нежели четкий заранее продуманный план… Как пролетел этот час? Этого не знал ни он сам, ни толпа в зале, душою прильнувшая к его устам. Когда он кончил и зажегся свет, он не заметил ни мелькания хлопающих ладоней, ни платочков женщин, что украдкой утирали мокрые ресницы. Его глаза обратились к ложе, где, как он думал, сидели Адина Бугуш и Санду. Но из ложи ему хлопали Пантелимон Таку и какой-то пескарь. В чем дело? Что произошло? Почему они не пришли?

Он пожимал протянутые руки, не соображая, кому и что говорит. Но вот его подхватил за локоть префект Эмил Сава:

— Да вы, братец, феномен! Что же вы молчали?.. Это было из ряда вон… В вас, дорогой Стоян, пропадает оратор… выдающийся оратор!.. На следующих выборах мы пошлем вас в парламент, не сойти мне с этого места… Жаль, что нынче уже слишком поздно!.. Я уже связан словом, это спутало бы все мои расчеты…

Стоя в тесном коридоре, запруженном толпой слушателей, он пытался высвободиться из объятий префекта.

— Не спешите так… Постойте!.. Сначала вы должны мне дать ваше выступление для «Кэлимана»… Отдельный экземпляр я пошлю в Бухарест, в наш официоз… У вас есть текст?

— У меня ничего нет, господин Сава. Прошу вас, отпустите меня!..

— Вы ошибаетесь… Ошибаетесь, если думаете, что вам удастся от меня ускользнуть… Такого человека, как вы, я ищу в этом жалком городишке уже лет десять и все не мог найти. Человека, который с честью представлял бы нас и в центре, и в парламенте. Вместо всех этих немых и глухонемых мамелюков, которые для голосования припасают целую горсть белых шаров…

— Господин префект, пожалуйста, отпустите меня!

Вокруг них толпились учителя, адвокаты, пенсионеры; все влиятельные лица городка подошли поздравить оратора, который из скромности за целых десять месяцев и словом не обмолвился о таланте, которому в их патриархальном мирке нет равных. Некоторые, пробиваясь поближе, расталкивали толпу локтями. Сам префект непременно желал завербовать его на месте. Боялся выпустить из рук. Откажется он? Или все же согласится? Здесь были люди, которых обрадовало бы его согласие, но были и другие, которых бы оно огорчило, ведь тогда он стал бы для них политическим противником и опасным конкурентом.

Тудор Стоенеску-Стоян в замешательстве глядел на всех и никого не видел. Его мучил единственный вопрос: где Санду и Адина Бугуш? Отчего они не пришли? Что означает их отсутствие?.. Ведь это к ним, прежде всего к ним было обращено его искреннее, неподдельное чувство, его чистосердечное раскаяние…

— Да куда же вы так спешите, в конце концов? — допытывался префект. — Ведь и программа еще не исчерпана… Впрочем, после всего того, что вы сказали, чтение уже не представляет интереса… Вы затмили собой беднягу Стериу!..

И вдруг остановился, озаренный:

— А! Знаю… Теперь я понял, куда вы хотите бежать… Я заметил, в зале не было ваших дорогих друзей Бугушей!.. Хороши друзья!..

Эмил Сава торжествовал.

Отсутствие Бугушей было ему на руку. Решающим препятствием к вступлению Тудора Стоенеску-Стояна в партию была его дружба с Санду Бугушем. Пока он находился под влиянием этого наивного и сентиментального дурачка, не могло быть уверенности, что удастся перетянуть к себе этого парня, которому не было цены.

— Как видите, они не соизволили прийти — послушать вас!.. А пришли мы, — ничтожества, разбойники, перебежчики, предатели… Люди, лишенные благородных чувств!.. Хотите поскорее узнать, что случилось?.. Да ничего не случилось, уверяю вас. Точно так же, как ничего не случилось и с вашими приятелями Пику Хартуларом и Григоре Панцыру! По дороге сюда я видел обоих у «Ринальти». А Тави, который пришел позднее, рассказывал, что видел, как госпожа и господин адвокат Александру Бугуш, считали в саду гусениц, — точно так же господин Бугуш подсчитывает и оставшихся членов своей партии. Жалкий сброд!.. Значит, хотите сбегать и убедиться? Можете воспользоваться моим автомобилем…

Тудору Стоенеску-Стояну удалось, наконец, вырваться. Чтобы тут же задержаться снова и рассеянно выслушать мнение Иордэкела Пэуна.

— Мне очень понравилось, и я хотел вам об этом сказать, — как скромно вы обо всем говорили. Никаких намеков на дружбу с Теофилом Стериу. Никаких анекдотических воспоминаний. Это главное…

— Господин Иордэкел, прошу вас меня извинить. Мне нужно идти…

Иордэкел Пэун смотрел ему вслед с удивлением и симпатией. С каждым днем он все больше ценил этого нового жителя их патриархального города, кого даже он не сумел по-настоящему узнать. Обойти молчанием свою дружбу с Теофилом Стериу! А теперь, в тревоге забыв обо всем, спешит узнать, не случилось ли чего с его друзьями Бугушами.

Другой бы на его месте остался испить до дна пьянящий эликсир успеха: принимал бы поздравления, пожимал руки, небрежно отвечал на лесть.

На улице Тудор Стоенеску-Стоян заметил, что за ним идет Джузеппе Ринальти.

Держа шапку в руке, ученик зашагал рядом, стараясь попасть в ногу.

— Господин учитель… После вашего выступления мне стало совестно…

— Хорошо-хорошо, Ринальти! Отложим до другого раза.

— Не могу, господин учитель… Я должен признаться прямо сейчас… Я думал… Этой зимой я плохо о вас подумал… Помните, вы не нашли моих тетрадей?.. А сам я сделал еще хуже: рассказал об этом господину Григоре Панцыру… Потом, когда узнал, что успешно выдержал конкурс и осенью поеду в Италию, мне стало стыдно… Но не так, как теперь… Теперь я раскаиваюсь от всей души; лишь теперь я вас понял, господин Тудор Стоенеску-Стоян! Пожалуйста, простите меня…

— Хорошо-хорошо! Я прощаю тебя, Ринальти… Да тут и прощать нечего… Нас судит наша совесть. Мы сами себя прощаем, сами себя осуждаем.

— И еще я хотел сказать вам… Ваше выступление застенографировано и записано здесь, у меня в тетради. На всякий случай я изучил стенографию… Я с первых слов понял, что это будет редкое, необыкновенное выступление, которое надо сохранить… У меня была с собой тетрадь. Карандаш… Я записал все… Завтра вы может получить ваше выступление, переписанное начисто…

— Хорошо-хорошо, Ринальти… Оставим это!..

Наконец он нашел пустую пролетку. Вездесущую пролетку все того же Аврама, с двумя сменными клячами в упряжке и с шестью голодными ртами дома. Очистившись от грехов и угрызений совести, он чувствовал и видел мир по-другому. Он спешил к Санду Бугушу.

Санду принял его, отводя глаза и хмуря лоб. Он был во дворе. И завидев Тудора Стоенеску-Стояна, подошел к самым воротам, загораживая вход.

— Санди, дорогой, что случилось? — спросил Тудор с нетерпением, не замечая, что ему преградили путь. — Почему вас не было? Что это значит?

— Ничего… Мне подумалось, что ты и без нас можешь высказать то, что хотел сказать…

— Санду! Что-нибудь с госпожой Бугуш?

— Ничего. Как видишь, она в саду…

Он поглядел в сторону сада. Туда же поглядел и Тудор Стоенеску-Стоян.

Адина Бугуш, повернувшись к ним спиной, удалялась в глубь аллеи.

— Я хотел ей… Хотел вам сказать…

— Не сегодня… Как-нибудь в другой раз!.. — поморщился Санду Бугуш.

— Но мне нужно именно сегодня, Санди! Сегодня… Для меня этот день решающий!

— И для меня тоже он был решающим. Пойми, однако, что я не могу… не могу всегда быть к твоим услугам…

Тудор Стоенеску-Стоян отступил назад.

Самые странные и нелепые предположения приходили ему на ум; все, кроме единственно верного.

— Вы поссорились с госпожой Бугуш? Какие-нибудь неприятности?..

— Напротив… Мы сегодня ближе друг другу, чем вчера, чем позавчера, чем когда бы то ни было.

«Может, она рассказала ему, как я посягнул однажды на то, на что не имеет права посягать человек, когда речь идет о жене его друга! — подумал Тудор Стоенеску-Стоян. — Но отчего именно сегодня? Отчего именно теперь сообщила о его непоправимом проступке?»

Смиренным, виноватым движением он поднял руку, прося пощады:

— Дорогой Санди, ради нашей дружбы…

— Оставим нашу дружбу до другого раза, — резко оборвал его Санду Бугуш.

Но тут же спохватился — не слишком ли он суров — и, преодолевая брезгливость, смягчился:

— Прошу тебя, пойми, — сегодня я не могу никого видеть, ни с кем говорить, никого выслушивать… Я тоже кое-кого потерял!.. Я и Адина. Нам необходимо побыть одним.

— Именно в таких случаях и полезен друг…

Санду Бугуш глубоко заглянул ему в глаза.

— Я не выбираю друзей в зависимости от того, насколько они могут быть мне полезны… Не раздумываю об их полезности и не использую их…

— Но как раз это я и хотел сказать тебе, Санди! Потому и спешил. Спроси об этом у Эмила Савы. Я едва вырвался у него из рук.

— И напрасно! Вполне мог бы остаться у него в руках. Для тебя это была бы весьма полезная дружба. Очень советую. Не упускай случая.

Тудор Стоенеску-Стоян оперся рукой о стойку ворот. Как странно! Он-то ехал сюда, сгорая от нетерпения. Ему казалось, что надо бы поскорее. А теперь его благой порыв увял. Упал к его ногам, на землю, словно цветок, на который плеснули щелоком.

— И все же я не понимаю, Сандуле…

— А я и не хочу, чтобы ты понял. Так лучше…

Санду Бугуш сделал шаг назад. Нахмурившись, он глядел в глубь сада, где ждала его Адина. Тудор Стоенеску-Стоян понял, что на сегодня, по крайней мере, всякая попытка дружеского и братского примирения обречена.

— Тогда до свидания, Сандуле.

— До свидания.

Рукопожатие было вялым, холодным, равнодушным.

— Куда поедем, господин Тодорицэ? — спросил извозчик.

— Куда угодно, Аврам. В центр…

Но через несколько шагов он остановил пролетку. Ему были невыносимы цоканье копыт, грохот колес, скрип рессор.

Он сошел и продолжил путь пешком. Когда добрался до Большой улицы, народ выходил из «Центрального». Его с подчеркнутой любезностью приветствовали видные люди города, ему кланялись ученики, оглядывались вслед женщины и девушки-школьницы.

Чтобы избежать этого жестокого любопытства, он решил укрыться у «Ринальти». И попал из огня да в полымя: за столиком пескарей был полный сбор и шла жаркая дискуссия.

По тому, как при его появлении разговор внезапно прекратился, он понял, о ком была речь и что говорилось. Все еще раз поздравили его, толпой бросились жать руку, потеснившись, уступили место, не сводя с него заискивающих глаз. Он был героем дня! Смерть Теофила Стериу отодвинулась на второй план. На первом оказался «успех» Тудора Стоенеску-Стояна. Раскрылся талант, дотоле неизвестный; талант, который далеко не сказал еще последнего слова.

Григоре Панцыру вынул изо рта трубку и, откинувшись на спинку стула, сверлил его своими глубоко запрятанными под кустистые брови глазами.

— Я слышу о тебе что-то необычайное, Стоян! Все эти пескари утверждают, будто ты говорил возвышенно, несравненно, потрясающе и превосходно! Тави отправился в «Сантьяго» — не в Чили, не на Кубу, не на Гаити, не в Аргентину — в наш собственный, что на улице Молдовского Зубра, — заказать в твою честь праздничный ужин и там объявить тебя почетным гражданином града Митру Кэлимана. Префект будто бы приглашает тебя в порядке исключения тут же, как из пушки, вступить в партию. Может, он тебе и задаток дал? Для меня во всем этом кроется нечто непонятное. Прямо тебе скажу. Я этого не ожидал. Ты казался мне посредственностью… Что случилось? Откуда за одну ночь открылся в тебе этот божественный дар?

— Очень просто, господин Григоре! — с непритворной скромностью, сердечным тоном произнес Тудор Стоенеску-Стоян, радуясь возможности излить перед кем-нибудь душу. — Я был искренен. Говорил то, что чувствовал. А все остальное — обычные преувеличения…

— Был искренен? — проворчал Григоре Панцыру. — Говорил, что чувствуешь? Отсюда напрашивается вывод, что в остальное время ты не искренен. И обыкновенно говоришь не то, что чувствуешь… Как бы там ни было, я посоветовал бы тебе и впредь быть искренним и говорить только то, что чувствуешь. Вижу, это тебе больше на пользу! Однако такое объяснение меня не удовлетворяет… Не из-за искренности разволновалась вся эта шушера. Не ради такой малости зовет тебя в свою банду Эмил Сава. Ему вовсе не нужны люди, страдающие этим пороком. Пример Бугуша у тебя перед глазами!.. С тобой что-то иное, не могу понять, что… Объясни!

— У меня есть объяснение, господин Григоре! — заговорил голосом чревовещателя Пику Хартулар. — Мне вдруг пришла охота прочесть стих Эминеску. Помните?

Но над всеми — лицемера тонкий голос прозвучит;

Не тебе поет он славу — о себе самом кричит,

Славным именем прикрывшись…

Я не утверждаю, что Стоян сделал это нарочно, предумышленно и сознательно. Но именно этим можно объяснить энтузиазм наших друзей, присутствующих здесь. Они забыли, о ком говорил Стоян. Они забыли про Стериу. В памяти у них осталось только одно: как говорил друг Теофила Стериу. Это оскорбительно даже для самого Стояна. Намерения его были извращены, искажены, можно сказать, опошлены. Низведены с небесных высот на землю, дав пищу земным кривотолкам и выводам. Быть может, на потребу совсем уж земным расчетам. Чего вы хотите? Таков патриархальный город Санду Бугуша! Такие уж мы есть. Все низводим до нашего уровня. Герои кончились с Митру Кэлиманом…

Под свежим впечатлением пережитого в зале чувства, один из пескарей взял слово, проявив мужество и великодушие, не свойственные его натуре.

— Стих Эминеску здесь ни при чем, господин Григоре! Вы даже не захотели прийти послушать. А жаль! И ты, Пику! И нечего тогда так пошло, с насмешкой прохаживаться насчет того чувства, до которого возвысился наш Тодорицэ! И насчет его деликатности, господин Григоре! И насчет такта, Пику! Он ни разу не упомянул о своей дружбе со Стериу. Хотя мог бы. Ведь все мы знаем, как давно они связаны друг с другом при всей разнице в возрасте. Но он даже не вспомнил про это. Кто бы на его месте не согрешил? А Тодорицэ говорил, как безвестный поклонник об авторе книг, которые полюбились ему и запали в душу глубже, чем нам, здешней шушере.

— Ну и ну! — выпустил из ноздрей струю дыма Григоре Панцыру. — Каков гусь, а? Что, Пескаревич, и на тебя скромность напала? С каких, это пор и по какой причине? Вот уж и он стал красноречив! Разговорился. Чешет, как по писаному! Берегись, Стоян. У тебя уже целая школа последователей! А это небезопасно. Как бы завтра твои ученики не создали тебе конкуренцию и не понизили твоих акций у Эмила Савы, великого нашего главаря в делах политики и управления, местного представителя великого столичного нефтяного разбойника Иордана Хаджи-Иордана! Учти! По-дружески тебя предостерегаю.

Тудор Стоенеску-Стоян молчал, на губах его застыла горькая улыбка. С какой душой, для какого человека говорил, — и вот отклик!

Пику Хартулар взглянул на свои длинные пальцы, на камень перстня, на розовый лак ногтей. И сказал, ни к кому не обращаясь:

— Случай Стояна-Стериу напомнил мне высказывание одного французского писателя, уж не помню, кого именно. Может, Жюля Ренара, может, Капю, а может, всего лишь Вийи. Один из них сказал, что настоящая дружба и настоящий друг подобны картофелю. Они приносят доход, даже если закопать их в землю. В особенности после того, как закопаны в землю… Если это правда, тогда держитесь, дорогой Стоян! Вам угрожает головокружительная карьера. Стериу оставил вам недурное наследство, которое вы обязаны принять без всяких условий. Вы, по вашим словам, говорили с чувством? Великолепно! Но чувство и дружба, как и картошка, закопанная в землю, это капитал, который надлежит использовать… Не продешевите, когда будете торговаться с Эмилом Савой. Этот совет дает вам человек, имеющий опыт жизни в этом городе. Я вижу, вам везет на друзей. Живые или мертвые, они вас не подводят. Смотрели в прошлом году пьесу с участием Янковеску? Называется, если не ошибаюсь, «Le chien qui apporte»[58]. Возможен и другой вариант заглавия: «Le mort qui apporte». То есть «Доходный покойник»… Потому что бедняга Стериу — покойник что надо. Он не оставляет своих друзей, даже расставшись с бренным телом. Продолжает приносить им доход!.. Успех. Популярность. Всеобщее восхищение и любовь. Высокий балл в торговой книге Эмила Савы. Завтра-послезавтра — депутатское кресло… И многое другое! Все впереди. Все только начинается… Что, я вас обидел? Вы сердитесь? Уходите? Еще бы! От успехов вы стали вспыльчивы! Сожалею, что нет в вашей душе того невозмутимого спокойствия, которое было еще одним вашим симпатичным качеством, дорогой Тодорицэ.

Тудор Стоенеску-Стоян, потемнев лицом и сжав зубы, встал из-за стола. Поклоном, не подавая руки, он попрощался со всеми присутствующими.

И вышел, хлопнув дверью.

— Сдается мне, все мы порядочные скоты! — возвысил голос Григоре Панцыру, выбивая трубку о мрамор столика. — Все! То есть мы оба: я и ты, Пику! Вот и этому парню выпал счастливый день. Редкий день. День, когда он превзошел сам себя. А мы поспешили его отравить. Даже пескари на сегодня оказались человечнее нас. Они тоже превзошли сами себя.

— Но их заслуга не слишком велика, господин Григоре! — осклабился Пику Хартулар. — Они ведь слушали выступление Стояна. А мы нет. В их душах Стоян пробудил благородные чувства. А в нас их будить было некому. Следовательно, юридически, это можно считать смягчающим вину обстоятельством…

Он остановился, вспомнив с удовлетворением, что Адины Бугуш тоже не было. Значит, ее тоже не коснулось это дурацкое чувство, которое внушил всем своим слушателям Тудор Стоенеску-Стоян. Тем лучше!..

Вдруг его красноватые глазки настороженно сощурились. Все присутствующие, вслед за ним, поглядели в окно.

Там, на улице, обращаясь к Тудору Стоенеску-Стояну, красноречиво и энергично размахивал руками Эмил Сава. Тодорицэ, казалось, сопротивлялся его уговорам. Потом как будто заколебался. И под конец, видимо, уступил.

Префект подхватил его под руку. Потащил к автомобилю. Дверца захлопнулась, и шофер завел мотор.

— Ну, что я вам говорил? — торжествовал Пику Хартулар. — Ну не славный ли покойник Теофил Стериу? Просто курица, несущая золотые яйца! Он уже принес Эмилу Саве партийного оратора. А нашему Тодорицэ — первый купон… И это только начало!..

Глава V

ПРИЧИНЫ И СЛЕДСТВИЯ

Для патриархального города у подножия Кэлимана вступление Тудора Стоенеску-Стояна в партию господина префекта Эмила Савы явилось важнейшим событием этой весны. Судя по живым откликам в местном официозе, оно знаменовало собою наступление новых времен.

В политической жизни этого богом забытого и властью заброшенного уезда кончалось время дилетантов с одной стороны и отчаянной погони за наживой — с другой. Старые кадры обновлялись свежими людьми с солидной научной подготовкой, деятельными и конструктивными.

В одном из номеров «Кэлимана», вышедшем в исключительно ярком, праздничном оформлении, были опубликованы: наверху первой полосы — заявление о вступлении в партию, подписанное выдающимся профессором, адвокатом, лектором, публицистом и другом великого Теофила Стериу; а ниже, на двух страницах убористого текста, — его блестящее выступление, застенографированное лицеистом Джузеппе Ринальти. Таким образом, для господина Эмила Савы, так же как и для природы, ничто не исчезло и не пропало втуне, в полном соответствии с законом сохранения энергии. Произошло лишь изменение формы. Сопровождавшееся, правда, достаточно странным и заметным извращением исходных намерений по мере их претворения в действительность, и начальных причин на пути к окончательным следствиям.

Заявление было написано просто, деловито и с впечатляющей скромностью.

Это был блистательный урок гражданской доблести.

Для устранения неизбежных подозрений в оппортунизме-карьеризме — так звучал варварский термин, введенный в моду эпохой — новый партийный активист заранее отвергал всякие посты, синекуры, представительство, миссии и, главное, повышения даже чисто символические.

Он вступал в партию бескорыстно, следуя внутреннему побуждению, благородному чувству долга, из желания содействовать своим скромным участием подъему благосостояния уезда и граждан, усыновивших его.

— Восхитительно! — одобрил господин Эмил Сава, хлопая Тудора по плечу. — Это произведет потрясающее впечатление. С самого начала ты заткнул этим канальям глотку! Пока что я ничего тебе не предлагаю и ты ничего не получаешь!..

Он помолчал, позвякивая в кармане связкой ключей. Каждый ключ символизировал одну из его многочисленных тяжких обязанностей и ответственных постов. Ключ от адвокатской конторы; от кабинета в префектуре; ключ находившегося еще в колыбели акционерного общества Voevoda, Rumanian Company for the Development of the Mining Industry, Limited, от канцелярии коллегии адвокатов; от Народного банка «Кэлиман»; от конторы недавно приобретенного поместья с виноградниками, парком, рыбными садками и княжеским домом; от множества сейфов! Он прослушал сперва эту приятную металлическую музыку — сладостный победный гимн своей жизни.

Затем улыбнулся, радуясь счастливой находке:

— То есть нет! Еще того лучше! Я тебе что-нибудь предложу, а ты откажешься! И твой отказ появится в газете. Это будет двойной удар. Primo[59], оппозиция лишится дара речи. Доказательство бескорыстия! Secundo[60], все наши партийные ребята увидят, что имеют дело не с конкурентом, выскочившим в последний момент, чтобы выхватить у них кусок из горла. Это будет тонкий намек кое-кому из моих оголтелых, что торговались из-за мест и заработка, словно перекупщики на толкучке… Но все это — пока. А дальше — положись на меня!.. Уж я знаю, когда придет время подкормиться!

Итак, пока что о вступлении Тудора Стоенеску-Стояна в партию как о значительном событии местной жизни было сообщено и через правительственный официоз в Бухаресте. В своем воскресном приложении тот же листок опубликовал лекцию-апологию, которую перепечатали затем и другие газеты, обсудила и отметила критика, назвавшая лекцию наиболее взволнованной и благородной оценкой жизни и трудов Теофила Стериу. При этом с тонким остроумием говорилось и о скромной провинциальной интеллигенции. О талантах, которые не стремятся к шумной известности и обходятся без апробации в литературных кафе. Тудор Стоенеску-Стоян служил тому ярким примером. Его путь от безымянности и безвестности был долог и тернист. Но, наконец, его признала и столица, где бывшие его товарищи по коллегии адвокатов столько лет путали его со всяческими Стоенеску, Теодореску, Стойкэнеску и Тудояну из телефонной книги.

А поскольку все было «пока что», он так же пока что взял на себя руководство газетой «Кэлиман». Изменил формат, завел новые рубрики и повел избирательную кампанию столь энергично, что единство, царившее за столиком пескарей, расстроилось. Увлекаемые течением, многие горожане, дотоле пассивные в политических распрях и осуществлявшие свое всеобщее, равное, тайное и обязательное избирательное право, следуя прихоти случайных симпатий или родственных связей, стали вступать в партию с коллективными манифестами.

Новобранец господина Эмила Савы вербовал под его знамена неожиданных сторонников.

Потирая руки или позвякивая ключами, господин Эмил Сава при всяком удобном случае высказывал свое восторженное удивление.

— В твоем лице, Тодорицэ, я обрел нечто необычайное. Я-то думал, у меня нос гончей. И нюх, как ни у кого другого в этом неблагодарном ремесле, которое зовется политикой… Между тем, не будь этого счастливого совпадения — смерть Стериу и твой успех в «Центральном», — плесневеть бы тебе в нашем городе долгие годы, а я так и не пронюхал бы, что ты за человек! Честное слово! И ведь Бугуш мне еще прошлым летом подсказывал, — так, мол, и так. А я его не послушал. Признаюсь тебе, уже одно то, что он так настойчиво тебя выдвигал, заранее настраивало против тебя… Много ли корысти может быть от друга Санду Бугуша? Этого наивного чудака?.. Потому что для меня бедняга Бугуш как был, так и остался совершенным болваном в политике. Рад, что ты сам в этом убедился…

Выслушивая эти оценки, Тудор Стоенеску-Стоян воздерживался от их одобрения или опровержения.

В их дружбе с Санду Бугушем наступило охлаждение. Они встречались. Пожимали друг другу руки. Безразличным тоном говорили о безразличных вещах.

Несколько раз его приглашали к обеду. Он не отказывался. Ни Адина, ни Санду ни словом не обмолвились о том дне, когда из-за их непонятного (для него) поведения отношения между ними расстроились. Не упоминали имени Стериу. Не вспоминал о нем и он. Стало окончательно невозможным признанье, которое когда-то готово было сорваться с его уст.

Уже в первую их встречу после этого невозвратимого дня, когда еще имело смысл, почтительно склонившись над охладевшими чувствами, попытаться рассмотреть их Спокойно, словно засушенные цветы гербария, — для всех троих момент был упущен. Им уже нечего было сказать друг другу. Каждый молчал, считая, что тем самым избавляет другого от мучительного сознания содеянного зла. А логика поступков, побудившая Тудора Стоенеску-Стояна добровольно отдаться под опеку господина Эмила Савы, все время напоминала ему один из первых романов Теофила Стериу, написанный в молодости, когда в настроениях писателя было еще много от романтики и пессимизма, Прежде чем он научился глядеть на жизнь с большей мягкостью и смирением.

В этом романе рассказывалась история одной легкомысленной девушки, наполовину виновницы, наполовину жертвы тяжелой драмы, последствия которой оказались непоправимыми. Выросшая в богатой семье, среди людей, пресыщенных земными и светскими удовольствиями, она переживала душевный кризис; умелое описание того, как этот кризис нарастал и углублялся, свидетельствовало о непревзойденной тонкости психологического анализа, уже тогда достигнутой Теофилом Стериу. И наконец, в ней пробудилось страстное стремление к жизни простой, безликой и незаметной где-нибудь в деревенской глуши, и потребность в такой же простой, скромной и безликой любви. Она была по горло сыта суетностью, среди которой жила. Поняла, что хочет тихой и спокойной семейной жизни, в этом ее счастье. Но все родные желали для нее совсем иного счастья. По собственным понятиям о счастье выбрали ей мужа, уготовили семейную жизнь… Все ее возражения, жалобы, слезные мольбы ни к чему не привели, разбились о непреклонную волю родителей и старших сестер, словно наткнувшись на запертые двери. И вот, романтичная и мстительная, после безуспешных попыток объясниться, героиня Теофила Стериу в ночь накануне венчания выходит ночью на улицу и отдается первому встречному. Утром возвращается с оскверненным телом и с отвратительной болезнью, от которой у нее потом всю жизнь будут гнить кости… Впоследствии Теофил Стериу отказался переиздавать этот роман. Находил его слишком мрачным из-за несовместимости с общепринятыми нормами человеческой жизни, где капитуляция — первое условие мягонького и тепленького счастья, для всех удобного, без патетических трагедий.

Но именно этим романом и жил теперь Тудор Стоенеску-Стоян, с его помощью пытался понять себя.

Он ведь тоже наткнулся на запертые двери, когда пришел к друзьям и протянул на ладони очищенное покаянием сердце. Подобно героине романа Теофила Стериу, которая, почувствовав тщету светских успехов, прониклась отвращением к корысти матримониальных расчетов и ужасом перед ложью жизни, грозившей поработить ее навсегда, — он тоже спешил к людям за пониманием и помощью, стремясь порвать с существованием, сотканным из тщеславия и неправды. Никогда прежде не испытывал он стремления столь высокого, столь несовместимого с его вялой и трусливой натурой. Он превзошел самого себя. А они, слепые ворчуны патриархального города, повернулись к нему спиной. Посмеялись в ответ. Даже Адина Бугуш, даже Санди не почувствовали, каким чувством пылал он в тот день, Григоре Панцыру и Пику Хартулар встретили его насмешкой; и вот составился коварный заговор, выбивший у него опору из-под ног и бросивший в объятия Эмила Савы.

Так же, как героиня Теофила Стериу, он из ненависти, отвращения и мести предложил себя первому встречному. Зло проникло ему до мозга костей. Но, по крайней мере, он знает, чего ждать от Эмила Савы. Делается предложение. Идет торг. Назначается цена!.. Но ни об этом торге, ни о купле-продаже ни разу не упомянули ни Адина Бугуш, ни Санду. Всякий раз, как он начинал объясняться, пытаясь провести их тем извилистым путем, который кончился для него мерзкой капитуляцией, они только пожимали плечами, мрачнели и заговаривали о другом.

И горит от нестерпимого жара в горле, и разверзается в обескровленном сердце бездна всякий раз, стоит только подумать об Адине Бугуш, увидеть ее, услышать ее голос или припомнить, вздрогнув, какой-нибудь жест, улыбку, гибкое тело, болезненный взгляд из-под длинных ресниц. Об этой муке, жестокой и сладкой, не знает никто. Никто не подозревает. Неизбывная боль рвет его тело, словно всаженный по рукоятку нож, — боль физическая, от которой темнеет в глазах и приходится вдруг опереться о стол, схватиться за спинку стула или за стену.

До сих пор он ничего подобного не знал. Даже не верил, что такое бывает.

Он подстерегает ее в часы прогулок. Холод и презрение в ее взгляде унижают его. Он чувствует, как у него разливается желчь, когда на той же улице появляется Пику Хартулар, наверняка шпионящий за ним и распространяющий одному ему известные подлые измышления. А он, ненавидя и его, и всех и вся, пытается забыться и все глубже погрязает в лихорадочной деятельности на поприще политического борца бок о бок с господином Эмилом Савой.

Он произносил речи, писал статьи. Все они — и речи и статьи — мало чем отличались от жалкого лепета его литературных дебютов, напечатанных когда-то в безымянных изданиях, которые он старательно прячет в потайной ящик. Все, что он имел за душой нетривиального, доброго и благородного, он исчерпал за один раз, выступив в «Центральном».

Но ни сограждане, ни господин Эмил Сава этого не замечали. Одного имени его было достаточно, чтобы придать вес пустой фразе, колорит — пошлости, живость — вялому разглагольствованию.

С болезненным и извращенным удовлетворением Тудор Стоенеску-Стоян внимательно следил за самим собой, за тем, как добивается успехов, которых не искал. В эти минуты он как бы мстил всему тому, чем когда-то хотел быть и в чем жизнь ему отказала; мстил всем тем, кто его оттолкнул, от него отвернулся.

Теперь ему не надо было никого мистифицировать. Своей значительностью он был обязан не мнимой дружбе и близости с Теофилом Стериу. Но лишь самому себе. Тому, что люди и господин Эмил Сава ждали от него самого! Той зависти, восхищению, даже ненависти, которые внушал он сам. Взоры всех были устремлены на него. Жизнь улыбалась ему улыбкой мерзкой и жестокой — но улыбалась. И не требовала от него героических усилий, вроде тех впустую растраченных благих намерений и смелых решений, которые увядали, не успев расцвесть. Ему достаточно было плыть по течению.

В лице господина Эмила Савы судьба послала ему непревзойденного, ловкого и расторопного режиссера. «Со мной никто не пропадет!» — говаривал этот искусный полководец, умевший поднять дух своего войска, будь то перед лицом усиливающихся нападок или в предвидении очередной измены. И никогда не бросал слов на ветер. Выборы закончились полным разгромом оппозиции.

Моральная сторона успеха была целиком заслугой Тудора Стоенеску-Стояна. Поэтому он шагал по улице уверенно и даже дерзко, скрывая под маской дерзости опустошенность души. «Вы не хотели, чтоб я стал таким, каким я хотел стать? Так вот я такой, какого хотели вы! Плоть от плоти вашего патриархального города!»

Был лишь один человек, перед которым он чувствовал себя неловко.

Даже не человек. Человечек!

Сын содержателя кафетерия-кофейни, ученик Ринальти Джузеппе, который унижал его самолюбие и продолжал это делать снова и снова.

Лауреат римского конкурса и будущий стипендиат итальянского правительства с раздражающей невинностью продолжал верить, что обидел своего учителя. И не упускал ни одного случая, чтобы еще и еще раз не испросить прощения. Осмеливался даже выражать сожаление, что такой писатель и оратор дал вовлечь себя в политику, в предвыборную борьбу, когда его ждали куда более великие свершения.

— Я говорю с вами не как ученик с учителем! — уверял его Ринальти Джузеппе, шагая рядом и пытаясь идти в ногу. — Такого я бы себе не позволил. Я говорю, как почитатель с писателем… Я переведу на итальянский ваш первый роман. С предисловием Габриеле д’Аннунцио. Когда я доберусь до Италии, то первое паломничество совершу к нему. Я написал ему второе письмо, и он снова ответил мне. В своем письме я послал ему перевод вашего выступления. Он порадовался моему успеху, порадовался тому, что я узнаю мою настоящую родину… Пишет, что большое счастье иметь такого учителя, который произнес столь душевную и человечную речь. Я покажу вам письмо…

Из томика Цицерона, спрятанного на груди под лицейской курткой, он достал послание с родины.

Тудор Стоенеску-Стоян, вздохнув, пробежал письмо глазами.

Да, этот человечек следовал за ним неотступно. И кровь бросалась Тудору в лицо при мысли, что в припадке мелкой злобы сам чуть было не лишил его единственного смысла в жизни. Вот как, менее чем за год, обернулись дела. Стоило ему сделать шаг, стоило кого-нибудь встретить, — как острые когти угрызений совести вонзались ему в сердце. Даже по отношению к Иордэкелу Пэуну он оказался подлецом.

Разве он не был теперь сообщником Эмила Савы в его преступных деяниях? Разве не он доказывал в одной из статей, что город только выиграл от продажи бесплодного, иссохшего Кэлимана, перешедшего в собственность нефтяного акционерного общества «Пискул Воеводесей»? Иордэкел Пэун никогда ни у кого ничего не просил. И когда единственный раз обратился к согражданам, то сделал это ради их блага, ради радости их очей, предлагая им засадить бесплодные склоны лесом, вернуть холму облик времен гетмана Митру. Дело было сделано. Деньги собраны. Составлена программа великого праздника леса. Но господин Эмил Сава хотел иного и решил по-своему. Сегодня Кэлиман принадлежит его акционерному обществу и Иордану Хаджи-Иордану, великому финансовому разбойнику из столицы. И Тудор Стоенеску-Стоян чувствует, какой усталой, вялой и холодной становится мягкая ладонь старика, когда он протягивает ему руку при встрече.

Ученик Джузеппе Ринальти сложил письмо, спрятал его в твердую обложку латинской книги и, прежде чем проститься, непременно захотел упомянуть еще одну подробность, для него весьма важную:

— Я показал его и дяде Карло! Он был рад необычайно. Ах, господин Стоян, дядя Карло совсем другой человек. Не подумаешь, что в его жилах течет та же кровь, что и у отца. Он уже три раза побывал в Италии. Купил себе в Падуе дом. Там он хочет поселиться в старости… И дети его, мои кузены, учатся на родине… А я всего этого и не знал, мне даже в голову такого не приходило, господин Стоян! Слишком это прекрасно!

Джузеппе Ринальти ожидал, что учитель выразит удивление или хотя бы проявит интерес.

Но Тудор Стоенеску-Стоян вздрогнул от колющей боли в сердце. Он ничего не слышал, ни к чему не выказал интереса. Еще не видя, почувствовал, что приближается Адина Бугуш. Она была где-то тут, близко. Вот-вот появится в конце улицы — здесь или в том конце. И он не будет знать, что делать — остановиться или пройти мимо с притворно-озабоченным видом.

— Я надоел вам, господин Тудор Стоенеску-Стоян? Но осталось совсем недолго ждать. Осенью вы окончательно избавитесь от меня. И вы, и синьор Альберто…

Ученик удалился, сквозь куртку прощупывая на груди твердую обложку книги с двумя письмами Габриеле д’Аннунцио.

Он повернул к площади Мирона Костина. Там, на заросшем лопухами пустыре, который вплоть до прошлой зимы по праву считался самым подходящим местом для мусорной свалки и кладбищем для собак, кур и кошек, — теперь пять десятков чернорабочих: каменщиков, плотников и каменотесов — возводили здание Административной Палаты. Это тоже было знамением времени и победой господина Эмила Савы! Вот уже двадцать лет то и дело составлялись туманные проекты; ассигновались неопределенные суммы; перед каждыми выборами все партии давали в своих манифестах неопределенные обещания насчет закладки первого камня. Дело оставалось за предприимчивым человеком! Господин Эмил Сава за месяц добился того, над чем другие безуспешно бились два десятка лет. Он выхлопотал в центре первые фонды, укрепив тем самым в уезде шаткое положение правительства, на скорую руку составленного из колеблющихся осколков других партий. Он лишил оппозицию наиболее эффектного из пунктов программы городского благоустройства. На неопределенные манифесты ответил лесами, возведенными на строительной площадке за какую-нибудь неделю. Причем, в соответствии с его давней и проверенной тактикой, «удар» был и на этот раз «двойным».

Он осуществил хозяйственное мероприятие, открыл эру конструктивной деятельности правительства. И в то же время включил в чрезвычайный фонд работ и цену Кэлиманова холма. Три миллиона, вырученные за его овраги и колючки, были преподнесены как дар от филантропического общества «Voevoda, Rumanian Company».

Таким образом, Палата была обязана своим созданием не столько помощи со стороны министерства, сколько прямой деловой инициативе господина Эмила Савы. Еще раз на деле подтвердились точные расчеты человека, позвякивавшего в кармане связкой ключей, символизировавших его многочисленные обязанности, должности и интересы.

Упрямые клеветники вроде Григоре Панцыру и Пику Хартулара могли себе сколько угодно злословить за столиком пескарей; вчерашние товарищи, наивные недоумки вроде Атанасие Благу и Санду Бугуша могли высказывать свое негодование кому угодно, если у того было время их слушать. Административная Палата вырастала у всех на глазах, и ее открытие будет означать для господина Эмила Савы славное увенчание политической карьеры, посвященной благу общества.

Одинаковым сюрпризом и для синьора Альберто, и для его сына Джузеппе явилось то, что строительство привлекло в город одного из Ринальти, возродившего старые фамильные традиции.

Этот Ринальти, по имени Карло, принадлежал к той родовой ветви, которая была отлучена от ремесла содержателей кафетериев и кофеен, поскольку дело, согласно предсмертной воле основателя династии Джузеппе I, передавалось от отца к старшему сыну. Потомки без права наследования разбрелись по разным уголкам страны. Перепробовали, одни с большим, другие с меньшим успехом, самые различные занятия, как, например, братья Роветта из Ясс, основавшие торговлю ножами и охотничьим оружием, известным по всей Молдове. Что касается Карло, то он вернулся к ремеслу предков. Строил общественные здания, вокзалы и гостиницы, достигнув, наконец, той цели, ради которой появился в свое время на румынской земле его бродяга прадед с гарибальдийской бородкой и оравой отпрысков.

Репутацию свою он приобрел в иных краях. Там же получил и образование. Он не был знаком ни со своим двоюродным братом, ни с племянником. Когда он в первый раз зашел в кафетерий «Ринальти», в волнении разобрав надпись на источенной дождями и изъеденной ржавчиной вывеске, то с болью в сердце сразу уяснил себе пределы честолюбия, удовлетворявшие синьора Альберто. И с тем большей радостью принялся поощрять стремления Джузеппе-младшего.

С тех пор не проходило и дня, чтобы лауреат Римского конкурса не забежал на площадь Мирона Костина, где Карло Ринальти школил армию чернорабочих, каменщиков, облицовщиков и плотников с немилосердием надсмотрщика на галере. Не потому, что под его черной бархатной курткой скрывалась душа еще более черная. По природе отзывчивый и щедрый, он был страстным охотником — стало быть, человеком открытым, любившим пошутить. Однако в контракте, учитывавшем нестабильность правительств, предусматривались прямо-таки американские сроки окончания строительства; приняв законные меры предосторожности, господин Эмил Сава постарался надежно обеспечить себе банкет и торжества по случаю открытия, не желая и кусочка пирога уступить какому-нибудь недостойному наследнику.

Синьор Карло увеличивал ставку рабочим, оплачивал вдвойне работу в праздничные дни, выдавал высокие премии за скорость. Изо дня в день следил за успехами стройки с тем же вниманием и страстью, как за последними сообщениями на последних страницах столичных газет.

Он страдал в дни правительственного кризиса, торжествовал, когда остроумный ответ с министерской скамьи лишал дара слова подавшего запрос депутата. И Джузеппе научился узнавать по его настроению колебания политического барометра. Он умел предугадать их заранее, ибо сам поневоле стал прилежным читателем парламентской рубрики «В последний час».

Тем сложнее и забавнее кажется ему теперь жизнь в этом втором его отечестве, где даже триумфальные арки не прочнее крема на пирожных синьора Альберто.

Сегодня причин для беспокойства не было.

Судя по температурному листку правительства, у дяди Карло не было повода изрыгать на чернорабочих-цыган и своих соотечественников-каменотесов патетические проклятия на языке божественного Данте.

Так оно и оказалось. Дядя встретил племянника радостным возгласом со строительных лесов и показал, где лучше взобраться наверх. Его бархатная куртка, волосы, усы, туфли и кожаные гетры были покрыты красной кирпичной пылью. Таким образом и он в чем-то уподобился тому материалу, с которым работал. За исключением каракуля курчавых волос — наследственной приметы династии Ринальти — у синьора Альберто и синьора Карло не было ничего общего. Один был пухл, бесцветен, с расплывшимися, словно из жидкого теста, чертами лица и сонными от вечного бдения за стойкой глазами; другой — крепок и энергичен, с резкими чертами и проницательным взглядом строителя и охотника. Было совершенно ясно, что он не стал бы делить человечество согласно заказу — вермут-сифон, цуйка, кофе турецкий, шприц или штрудель с яблоками.

— Что с тобой, Джузеппе, малыш? — спросил он с доброжелательной улыбкой.

— Я получил письмо от Габриеле д’Аннунцио. Он пишет, что ждет меня. Хочет поглядеть, каков я с лица, дядя!

— Боюсь, он будет слегка разочарован… У тебя в лице еще много чего от Альберто. Но это пройдет… Уже заметны кое-какие признаки перемены.

Взяв племянника за подбородок выпачканными в кирпичной пыли пальцами, он осмотрел его лицо взглядом специалиста, который, взглянув на контуры стены, еле видной из-за лесов, может представить себе всю кладку в окончательном виде. Закончив осмотр, он разразился потоком приказаний, понуканий и брани по адресу цыган, которые, укрывшись в тенечке, покуривали цигарки, скрученные из гигиенической бумаги. И вдруг замолк, следя внимательным глазом охотника за сценой, которая его необычайно заинтересовала.

— Джузеппе, что это там за женщина в черном платье?

— Это госпожа Адина Бугуш. Весьма незаурядная особа, которая, по слухам, чувствует себя здесь изгнанницей…

Адина своей обычной медлительной кошачьей походкой шла через площадь.

— А вон тот тип?

— Господин Тудор Стоенеску-Стоян. Учитель, лектор…

— Знаю-знаю! Писатель, романист… Мне о нем уже все уши прожужжали…

Тудор Стоенеску-Стоян наискось пересек дорогу Адине Бугуш. Поклонился. Сделал нерешительное движение, словно собираясь остановиться. Но женщина прошла дальше.

— А тот… Коротышка, с ранцем на спине?

— Господин Пику Хартулар. Адвокат, чрезвычайно проницательный и остроумный, которого многие боятся.

Пику Хартулар, наполовину скрытый стволом ветвистой липы, казалось, был поглощен чтением газеты, прячась за ней, как за ширмой.

Взгляд его, потерянный и лихорадочный, блуждал, однако, далеко по-за газетным листом.

— А зачем это тебе, дядя? — удивился Джузеппе.

Карло Ринальти не стал делиться своими мыслями.

— Так, низачем… Надо же и мне познакомиться кое в кем из персонажей вашего города…

Он пребывал в задумчивости, пока все не исчезли из виду. Адина Бугуш повернула на Большую улицу. Тудор Стоенеску-Стоян обходным путем — в клуб и редакцию «Кэлимана». Пику Хартулар выбрался из-за липы и отправился в кафетерий «Ринальти» прочесть, теперь уже на самом деле, о последних политических событиях на последней странице газеты.

Эта сцена повторялась изо дня в день всю неделю. А может быть, и больше.

Всего неделю наблюдал ее Карло Ринальти. Но своим охотничьим взглядом успел уловить движения и взгляды подстерегавших друг друга мужчин и отчужденное безразличие женщины. Все это напоминало ему ситуацию, знакомую опытному стрелку. В подобных обстоятельствах, забывая про осторожность и теряя чувство самосохранения, легко попадают под выстрел тетерева, оленя, козлы и прочая лесная дичь, если прежде, чем получить пулю или заряд дроби, не успевают подраться между собой и сами уничтожить друг друга.

— А теперь, возвращаясь к нашим делам, Джузеппе, могу тебе сообщить… Я договорился с Антонией. Вчера получил от нее ответ. Я хочу, чтоб она повидала тебя, познакомилась со своим племянником. Так что на каникулы ты на неделю съездишь в Бухарест!.. Да и мальчикам моим пора возвращаться домой… Что касается экипировки для поездки в Италию — за этим у нас дело не станет…

— Спасибо, дядя…

— Ладно, ладно! Меня благодарить нечего. Я делаю это не для тебя. Для деда Джузеппе. Думаю, теперь он тоже не стал бы настаивать, чтобы ты сделался содержателем кофейни и занял за стойкой место Альберто…

— Дядя…

Но Карло Ринальти его уже не слышал. Расставив ноги в красных от пыли гетрах, он без видимых причин вдруг разразился залпом звонких проклятий, просто потому, что только таким заменителем бича можно было подвигнуть цыган-чернорабочих выплюнуть изо рта окурки и на пять минут включиться в состязание на побитие рекорда скорости в беге вверх-вниз по гибким деревянным мосткам, с грузом кирпича за спиной, подобно рабам Хеопса.

Глава VI

ВОЗВРАЩЕНИЯ И ОТЪЕЗДЫ

Старуха Лауренция Янкович пробудилась от своих снов.

Раскрыла потускневшие от слез глаза, — кругом густой мрак. Напряженно прислушалась. За окном бушевала гроза, барабанил по стеклу дождь, шелестели на ветру листья, а ей снова и снова снился все тот же сон. Вдруг послышались долгожданные шаги, негромкий стук в дверь и знакомый голос, зовущий ее. Но, как всегда, это был всего лишь мучительный самообман. Да зловещий стон дождя в ночи.

Вздохнув, она опустила голову на подушку. Закрыла глаза. Задремала.

Сколько времени прошло? Мгновение? Час?

Вздрогнув, она проснулась во второй раз. На этот раз с томительным, словно наваждение, чувством, будто там за дверью, сквозь дождь, ветер и ночь, к ней ищет дорогу чудо, которого она так долго ждала. А шаги и впрямь приближались. Слух ее отчетливо различал их в шуме непогоды. Она прижала к тощей груди иссохшую руку. Голова ее поникла, — словно сук, сломанный стихией, что сотрясала за окнами ветки ореховых деревьев. Господи, к чему эта пытка надеждой, второй раз за одну ночь? Она знала, что последует дальше. Стук в дверь, она спросит, кто там, и услышит знакомый ответ, а когда поспешит к двери — ее встретит тьма, пустота и ветер. Все точь-в-точь, как в каждом сне.

И все-таки шаги приближаются. Вот они скрипят по песку дорожки, что ведет к дому. Теперь — под окнами, и замирают на единственной каменной ступеньке перед дверью. Незнакомый кашель. Затем негромкий стук.

Раз, два, три. Все в точности, как во сне.

— Кто там? — в изнеможении простонала она, задавая свой еженощный вопрос.

— Я! — ответил чужой голос. — Я! Открой!

Старуха протерла глаза. Не выбежала на середину комнаты, спеша к двери, как бывало во сне. Слишком чужой был этот голос! Может, это всего лишь наваждение, только еще более жестокое, чем прежде?

— Да открой же, наконец! — повторил голос, уже в сердцах. — Я это, какого черта?!

— Постой, засвечу, Ионикэ… Не уходи, Ионикэ, не уходи!..

Руки ее тряслись, нащупывая выключатель.

Тряслись, отодвигая засов.

Через порог вместе с дождем и ветром ввалился долговязый мужчина, в черном прорезиненном плаще и надвинутой на глаза кепке.

Он остановился, жмурясь от яркого света. Отвратительно воняло мокрой резиной; струйки воды потекли по половику, на котором, играя, ползал когда-то настоящий Ионикэ, с фотографии Лауренции Янкович. Старуха глядела на него, окаменев, расширенными от страха глазами, с полуоткрытым ртом и повисшими как плети, руками под наброшенным на плечи платком.

Незнакомец стащил с головы кепку, швырнул ее на стул и ухмыльнулся:

— Хорошенький прием! Я ждал большего, старушка!

— Ионикэ… — пролепетала Лауренция Янкович. — Это и впрямь ты?

— Вроде бы. Хотя в документах, при нужде, можно назваться и по-другому…

Ухмылка его на миг смягчилась в улыбку — грустную улыбку усталого человека. И только увидев эту улыбку, старуха кинулась ему в объятия, цепляясь жадными пальцами, ощупывая и прижимая к себе.

— Ты, Ионикэ? Ты, Ионикэ… Ты?..

Пока старуха обнимала его, ощупывала, душила в своих объятьях, — мужчина не двигался.

Сидел, хмуро вглядываясь через плечо старухи в невидимую точку за ее спиной.

— Ну, все! Будет тебе! — проговорил он, отстраняясь. — Побереги слезы до утра. Чего-нибудь поесть найдется?

Инстинктивно глаза его направлялись в ту сторону, где когда-то стоял шкаф с вареньем и леденцами для маленького Ионикэ. Шкафа не было.

— Я вижу — тут перемены! — продолжал мужчина, поворачиваясь в своем шуршащем резиновом плаще, чтобы взглянуть, нет ли других изменений.

— Много лет прошло, Ионикэ… Много чего переменилось. И люди изменились. Шкафа нет, я переставила его в переднюю. У меня нынче квартирант строгий. Две комнаты сдаю, и с питанием. Уж я ждала тебя, ждала! А тебя все нет и нет — вот и спальню твою тоже сдала. Чтобы скопить денег на черный день.

Мужчина снова ухмыльнулся — с презрением и горечью.

— Скопить денег? Все та же песня. Да для кого копить-то? Для чего?

Затем, сняв плащ и ища, куда бы его повесить, напомнил:

— Я уже сказал, — есть хочу. Не надо резать для меня самого жирного барашка. Обойдусь куском холодного мяса и брынзой…

Лауренция Янкович все еще терла себе глаза. Прошла на кухню. Пошарила на полках, заглянула в горшки. Вернулась. Бросила украдкой беспокойный взгляд на незнакомого мужчину, сидевшего на краю кровати. Незнакомец уставился в пустоту. Чужим было худое костистое лицо, ожесточенный взгляд, кустистые брови, тонкие губы и крепко сжатые челюсти. Ее Ионикэ выглядел иначе, и голос у него был другой!

— Все еще держишь служанку? — спросил мужчина, подняв невидящие глаза.

— Как всегда… Девчонку из деревни. Все больше из-за жильцов. В бывшей кладовке спит. Разбудить? У тебя много вещей?

— Пускай спит. А жилец дома? Тоже спит? Я видел, у него там темно.

— Нынче вечером его не будет… Завтра вернется. Они с господином Эмилом Савой уехали в Пискул Воеводесей.

— Тем лучше! — объявил Ион Янкович. — Стало быть, мы одни?

— Да, Ионикэ. Одни. А ты чего спрашиваешь?

— Просто любопытно! — отрезал мужчина. — Так как насчет поесть?

— Я поставила подогреть молоко. Подумала — тебе лучше чего-нибудь погорячее.

— Правильно подумала!

Как странно и холодно говорил с ней этот чужой Ионикэ! Лауренция Янкович опустила голову, пряча слезы. Придумала себе работу на ночном столике, где стояла фотография другого, настоящего Ионикэ. Делая вид, что протирает стекло, прижала портрет к своей слабой груди. Затем постелила скатерть, принесла тарелки, налила горячего молока, нарезала холодного мяса. Тем временем вновь пришедший быстро подошел к двери внешней прихожей, резко распахнул ее и, обшарив взглядом дождливую мглу, снова захлопнул. Так же стремительно распахнул дверь, которая вела из дальней прихожей в кухню. Успокоенный, вернулся на место, улыбаясь и насмешливо качая головой: «Чушь собачья!» Старуха, опустив руки, глядела, ничего не понимая, и ждала. Мужчина уселся за стол и начал есть. Какие громадные волосатые руки! Что за страшная грязная рубашка, с манжетами без запонок! Разве так учила она есть своего Ионикэ? Разве так учила одеваться? А лоб, который показался ей таким высоким, — всего лишь ранняя лысина. Лауренция Янкович не осмеливалась спросить у сына, откуда он приехал, почему явился среди ночи, когда не бывает поездов, сколько пробудет; а может, останется насовсем?

Спросила только, не выпьет ли он черного кофе: она в момент приготовит на спиртовке.

— Черный кофе? — засмеялся мужчина (старуха заметила, что у него недостает двух зубов, а остальные черные и гнилые). — Ничего такого не требуется. Мне и без черного кофе не уснуть!

Он поковырял спичкой в зубах. Высморкался в грязный, скомканный платок. Потом долго осматривался вокруг, откинув голову на спинку стула. Что-то проблеснуло в глазах. Суровое, напряженное лицо смягчилось. Он поднялся и шагнул к старухе, внезапно протянув к ней свои громадные волосатые руки. Лауренция Янкович отшатнулась, охваченная нелепым и оскорбительным для ее материнского сердца страхом. Ее пронизала чудовищная мысль, что эти руки тянутся к ее горлу, чтобы задушить ее. Но он в мимолетном порыве нежности только обнял ее слабые опущенные плечи.

— Бедная, бедная моя старушка! — глухо проговорил сын, неловко погладив это крохотное тело, содрогавшееся от рыданий. — Совсем седая стала!.. И вроде даже ростом поменьше… Нечего сказать, преподнес я тебе сюрприз, а? Ждала меня? Верила, что я жив?

— Да, Ионикэ… А ждать я тебя каждую ночь ждала… Ты так и пришел, как я ждала… Сначала стукнул в дверь… Сколько раз я кричала во сне: «Это ты, Ионикэ? Подожди, Ионикэ, не уходи!..» Но ты всегда уходил раньше, чем я отворю дверь…

— Бедная, бедная старушка!.. Ну, вот я и пришел. Постучался, вошел, ты увидела меня, я тебя… Теперь можно и уходить.

— Что ты такое говоришь, Ионикэ? Как это уходить? Когда?..

— Хватит! — отрезал мужчина и отстранился, словно стряхивая ее с себя. — Не будем говорить об этом… Не время реветь и нежничать… Спать хочется, целую неделю ночами шел, только ночами, чтобы успеть повидать тебя, пока не сгинул невесть где, неизвестно на сколько. Это было неосторожно. Но мне надо было тебя повидать, старушка. Ради себя и ради тебя. Я не мог оставить тебя с такой болью в сердце… Да, я сплю на ходу. С ног валюсь… Где мне лечь?

— На моей кровати, Ионикэ. А я лягу на том диване.

Мужчина прикинул что-то в уме. По тому, как он глядел на дверь прихожей и на дверь, которая вела в другую комнату, было ясно — он соображает, что лучше.

— Ладно. Лягу здесь… Хотя это и не самое благоразумное! В котором часу встает служанка?

— В шесть, Ионикэ. Я выйду к ней, скажу, чтоб не топала. Ты, видать, и вправду очень устал. По глазам вижу — очень устал.

— Мне нельзя быть усталым! — загадочно произнес Ион Янкович. — Значит, в шесть? В шесть пусть топочет, сколько душе угодно. Меня она уже не разбудит. Мне надо встать пораньше.

— Как скажешь, Ионикэ! Я теперь про привычки твои не знаю. И про жизнь твою ничего не знаю.

— Оно и лучше, старушка. Верно говорю, — так-то оно лучше!

Он зевнул; может быть, притворялся, чтобы показать, как ему хочется спать, хотя и уверял, что ему нельзя быть усталым. Старуха постелила постель.

— Мама…

Лауренция, вздрогнув, обернулась. Впервые за вечер он сказал ей «мама», и в первый раз голос у него был, как у того, настоящего Ионикэ.

— Что, Ионикэ, родной?

— Я хочу тебя попросить, мама. Ребячество, конечно. Но ты ведь не станешь смеяться, нет?.. Скажи, красная шкатулка с музыкой жива еще?

— Жива, Ионикэ. Жива и даже играет! Погоди-ка…

Она поняла вопрос и ничуть ему не удивилась. Она его ждала. У нее было предчувствие, что он скоро спросит об этом, догадалась по той знакомой мягкости, с которой он назвал ее «мама». Именно так обращался к ней другой Ионикэ, когда просил пустить музыку из коробочки… Она накинула шаль на плечи. Пошла под дождь, через галерею в комнаты жильца. Оставшись один, Ион Янкович как-то разом переменился, с лица исчезла суровость, исчезло выражение угрюмой решимости. Печально обвел он глазами стены, половики на полу, икону; взяв карточку со столика, поглядел на себя. Худой лысый мужчина смотрел на мальчика со светлыми кудряшками. Осторожно присел на край кровати. Подпер ладонями щеки. И сидел так, не шевелясь, пока не услыхал снаружи шорох — шорох руки, отыскивающей в темноте скобку двери.

Тогда он встал и, принужденно засмеявшись, шагнул навстречу старухе.

— Все это ребячество! Глупость! Не стоит… Неси ее прочь!..

Он говорил, как бы убеждая самого себя. Старуха, казалось, его и не слышала.

— Вот, Ионикэ, родной, твоя шкатулочка, в целости и сохранности. Сколько лет тебя дожидается!..

Ион Янкович вертел игрушку в узловатых волосатых пальцах с неожиданной нежностью — словно великан, лелеющий таинственную и хрупкую драгоценность.

— Ты говоришь, она еще играет, мама?

— Разумеется, Ионикэ. Я недавно ее заводила. Для тебя, сынок… Мы еще поговорим об этом… Поверни ключик. Ты еще помнишь, как она действует?

— Посмотрим…

Его громадные руки дрожали; дрожал голос; дрожал в пальцах латунный ключик. Он завел пружину до отказа. Старуха увидела прежнего мальчика, который, когда ждал, от напряжения закусывал губы. Узнала она и ту осторожность, с которой он поставил шкатулку на стол, ожидая музыки. Точь-в-точь ее прежний Ионикэ! Они ждали. Из коробочки раздалось металлическое жужжание, но тут же прекратилось. И все — больше ни звука. Ион Янкович потряс плюшевую коробочку. Старуха тоже. Они переглянулись. Ни звука! Не слышно даже металлического жужжания. Музыка в коробочке умерла. Наступила гнетущая тишина.

— Этого не может быть, Ионикэ, родной…

— Как видишь, может! — горько рассмеялся он. — Впрочем, все это глупость! Дряблая сентиментальность, унаследованная от тебя… Ветхие оковы, которые пора сбросить.

Он говорил с подчеркнутым безразличием. Но по вздувшимся желвакам старуха видела, каких усилий стоило подавить свою боль тому, кто когда-то был малышом Ионикэ.

— Давай еще разок попробуем, Ионикэ, родной.

— Пожалуйста, убери ее!

— Может, что с механизмом!..

— Пожалуйста, убери, а то разобью!..

Поднятый, словно молот, кулак был достаточно тяжелым, чтобы разнести игрушку вдребезги. Лауренция Янкович унесла шкатулку в другую комнату.

— Завтра я ее починю… — пообещала она, обернувшись, — Завтра утром она заиграет снова, Ионикэ, не горюй…

— Завтра? — снова засмеялся мужчина. — Ха-ха! Завтра! Завтра можешь чинить в свое удовольствие… А теперь оставь меня, пожалуйста, одного. Я хочу спать…

Старуха приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать его лысину, как когда-то целовала перед сном кудрявую головку сыночка Ионикэ.

— Спокойной ночи, Ионикэ, родной.

— Прости меня, мама, за все обиды и огорчения, которые я тебе доставил…

Старуха хотела что-то ответить. Он остановил ее движением руки.

— Хватит! Только не забудь закрыть за собой. Я не могу спать при распахнутых дверях. Привык спать за дверью с тремя запорами.

Старуха притворила за собой дверь. Завела часы на стене и на ночном столике. Прислушалась к дыханию за стеной. Она знала, что человек за стеной ворочается с боку на бок, никак не может заснуть. Наконец, к утру, когда уже запели петухи, усталость сморила ее, и она заснула. Сколько она проспала: пять минут, десять, час? Она вскочила, пробудившись от всегдашнего, теперь уже бессмысленного сна, и закричала: «Не уходи, Ионикэ, не уходи!» Прислушалась к дыханию в соседней комнате. Ни звука. Тихонько приоткрыла дверь. Никого. Постель смята. Ни костюма, ни шапки, ни плаща. Только запах резины да все еще влажные пятна следов на половике, по которому ползал когда-то на четвереньках мальчуган с карточки в рамке со стеклом. К подушке приколота иголкой записка:

«Мама, счастливо оставаться. Никто не должен знать, что я здесь был. Так лучше и для меня, и для тебя. Запомни: никто. Даже если тебя спросят, даже если станут допрашивать. Скажешь, что заходил незнакомый человек, вроде плотник, спрашивал, не надо ли что сделать, починить. Словом, бродяга, ведь я бродяга и есть. Ты тут, мама, ни в чем не виновата, виновата жизнь. Всего тебе доброго, мама, только доброго».

И все.

Лауренция Янкович не могла даже заплакать. В дверь вошла служанка.

— Чем-то здесь воняет, хозяйка?

И вдруг, словно в ответ, из дальней комнаты, ожив ни с того ни с сего, заиграла свою старинную, забытую и грустную мелодию музыкальная шкатулка, заиграла теперь, когда это никому уже не было нужно.

И это было все.

Спустя несколько дней господин Эмил Сава, позвякивая ключами, с загадочной улыбкой выспрашивал у жильца старой Янкович:

— А скажи-ка мне, дорогой Тодорицэ, что ты делал в понедельник между шестью и семью?

Стоян постарался припомнить. И припомнил.

— Прекрасно! А во вторник, например, между десятью и двенадцатью ночи?

Тудор Стоенеску-Стоян напряг память и представил полный отчет о том, как он провел эти часы. С той же точностью он ответил и на другие загадочные вопросы, недоумевая, что бы означала эта улыбчивая любознательность его политического патрона. Господин Эмил Сава достал из кармана листок, проверил точность утверждений, затем протянул ему, смеясь:

— Браво! Прочти!.. Я так и думал. А теперь и убедился, что у тебя масса достоинств, дорогой Тодорицэ. Primo, у тебя превосходная память. Secundo, ты искренен, не умеешь лгать! Tertio, тебе незачем лгать. В твоей жизни нет никаких секретов. Она прозрачна. Хрустально чиста!

Читая написанное на листке, Стоян, к великому своему удивлению, обнаружил, что каждое его перемещение за прошедшие несколько дней с поразительной точностью отражено в своеобразном протоколе, от которого не укрылось ничего. Тут было все, вплоть до прогулок по Большой улице в сторону площади Мирона Костина, куда он ходил с единственной целью попасться на глаза Адине Бугуш и поздороваться, не смея даже остановиться.

Господин Эмил Сава похлопал его по плечу, желая рассеять его беспокойство и недоумение:

— Ни о чем не тревожься. Я не собирался устанавливать за тобой слежки. Тебя мне бояться нечего, я знаю, ты меня не предашь. Этот листок — чистая случайность. Трем идиотам, тайным агентам из столицы, а может, и кое-кому повыше, взбрело в голову, будто один террорист, анархист и убийца отправился в наши края. Опасный тип. Трижды был арестован, трижды бежал. У агентов возникло подозрение, будто это сын несчастной Лауренции Янкович. За домом установили наблюдение. Один из идиотов решил последить и за тобой. В конце концов, все трое убрались восвояси несолоно хлебавши. Террорист, анархист и убийца, о котором идет речь, не имеет, как выяснилось, ничего общего с пресловутым Ионикэ этой Янковичихи… Как бы там ни было, он проскочил у них меж пальцев, если вообще существовал.

— Вот и я думаю. Что может понадобиться в таком городке, как Кэлиман, террористу, анархисту и убийце? — выразил свое недоумение Тудор Стоенеску-Стоян.

— Бросить бомбу или посеять смуту. Нечего об этом думать, они и сами не смогли бы тебе ответить. Не тот случай. Галлюцинации, усердие не по разуму. В общем, я попросил их оставить старуху Янковичиху в покое. Нечего мучить ее расследованиями и допросами! Ее Ионикэ помер бог весть когда и где!.. У меня ведь тоже дети… В кои-то веки могу себе позволить роскошь бескорыстного сочувствия… Не смейся!.. А этому случаю я обязан знанием того, как ты проводишь свои дни и ночи. Браво, Тодорицэ! В тебе погибает образцовый супруг. Ты просто рожден для семейной жизни. Лицей, суд, газета, домашний очаг… Оздоровительная прогулка в определенный час дня. И за столом пескарей реже появляешься… Убедился наконец, чего можно ожидать от дружбы с этим мерзким пропойцей Панцыру и желчным горбуном Хартуларом… Почти все свободное время сидишь дома, так и в доносе сказано. Ты мог бы и у себя в удостоверении личности написать: профессия — домохозяйка! Решительно, тебе нужно жениться! Грех пропадать в моральном убожестве безбрачия такому чудо-парню. Ты, правда, слегка перезрел! Но зато сколько достоинств!

Тудор Стоенеску-Стоян, успевший достаточно хорошо узнать своего патрона, понимал, что господин Эмил Сава определенно куда-то клонит.

И стал энергично защищаться:

— Тут вы заблуждаетесь, дорогой шеф! Я слушаюсь вас. Во всем вам следую. Не выхожу из повиновения… Но хоть убейте, ни в коем случае, не женюсь. Клянусь!

— Все клянутся и все кончают клятвопреступлением…

— Поговорим о чем-нибудь другом…

Господин Эмил Сава позвякал ключами и на этот раз уступил, улыбаясь с несокрушимой уверенностью каким-то своим тайным мыслям:

— Хорошо, Тодорицэ! Поговорим. Пока поговорим о другом…

Они заговорили о другом.

На повестке дня стоял вопрос о странных анонимных письмах, повергших город в великую тревогу и беспокойство. Одно из них получила госпожа Ортанса Сава. Факт абсолютно достоверный. Другое — госпожа полковница Калиопа Валивлахидис. Факт не менее достоверный — господин префект видел письмо собственными глазами. Третье получил Пантелимон Таку. Он показывал его за столиком пескарей, удивляясь, что нашелся человек, пожелавший написать ему письмо, хоть и без подписи, хотя бы и только для того, чтобы поиздеваться над его скупостью и боязнью смерти. Таким образом, было достоверно известно о существовании трех писем. Но беспокойство проникло во все дома, ибо во всяком доме кого-нибудь да мучила нечистая совесть. Мужья с подозрением поглядывали на жен. А ну как и они получат письмецо с разоблачением случайной измены, которая в головах женщин разрастается до катастрофических размеров? Жены с той же тревогой поглядывали на мужей. Друзья на подруг; подруги на друзей. Люди заглядывали друг другу в глаза с неприятным предчувствием. Возможно, писем и на самом деле было всего три, и писали их, наверное, разные люди и с разными целями. Просто роковое совпадение. Каждый получил в жизни хотя бы одну анонимку. Однако теперь из-за политической вражды рушились многолетние дружеские связи. Выходили на свет тайны, хранившиеся за семью печатями. И поскольку у каждого на совести был какой-нибудь давний или свежий грешок перед близким другом, родственником, женой или мужем — все одинаково встревожились и в ярости бросились искать автора. Пескари — и те были охвачены беспокойством и негодованием. Жить стало невозможно. Жены устраивали сцены мужьям. Друзья исступленно шпионили друг за другом. Начальники муштровали подчиненных. Легенда о письмах разбередила угрызения совести, затянувшиеся было ряской забвения. Поднялась со дна типа. Проснулись забытые подозрения. И если человека не подозревали в написании анонимного письма, то его подозревали в получении такового. Итог был примерно одинаков. Если бы виновный попался, по головке его бы не погладили.

— Не могу себе представить, кому охота заниматься подобным вздором? — признался господин Эмил Сава. — В письме Ортансы — сплошная чепуха. Глупость насчет уволенной служанки. Идиотизм — будто бы между гувернанткой и моим старшим сыном Анибалом произошло какое-то свинство: аборт и так далее; чушь, будто между ним и племянницей Иордэкела Пэуна Лолой произошла черт знает какая белиберда того же пошиба… В письме, полученном госпожой Калиопой Валивлахидис, столь же бессмысленная клевета… Будто бы я оскорбительно отозвался о ее прошлом… Возможно, я когда-то и ляпнул что-нибудь такое. Ну и что из того? Это было ведь в прошлом году, когда мы враждовали. Язык мой — враг мой! Но теперь-то у нас прекрасные отношения… Полковник Валивлахидис после всех расследований вышел чистеньким. Тут и я руку приложил, замолвил словечко. Так какого же черта? Мы люди одного круга. Рука руку моет, и обе моют лицо. Так сохраним наше лицо в чистоте: какой смысл обливать друг друга грязью… Да, впрочем, госпожа полковница, наша когда-то распрекрасная, а ныне увядшая госпожа Калиопа не придала письму никакого значения… Доказательство? — Она протянула мне его со смехом, за чаем, на глазах у Ортансы… Я сравнил почерки. В ее письме почерк не тот, что в письме, полученном Ортансой… Не знаю, как насчет письма Таку… Идиотская шутка! Итак, попробуем рассуждать последовательно: если у писем была цель, они ее не достигли; если же цели не было, то это просто выходки идиота, лишенного остроумия и смелости… И тем не менее никому не улыбается знать, что через час и он, быть может, получит такое же — уже на собственный счет… Кому же все-таки понадобилось распространять без подписи то, о чем какой-нибудь Пику Хартулар или Григоре Панцыру рассказывают во всеуслышание за столиком пескарей?

При имени Пику Хартулара Тудор Стоенеску-Стоян сощурил глаза, озаренный внезапной мыслью.

Но смолчал.

Только злобно усмехнулся.

— Это мне напоминает о скандале, который произошел во Франции не знаю уже сколько лет назад… Несколько анонимных писем привели в смятение целый город… чье-то извращенное воображение забавлялось всякого рода измышлениями… Произошло несколько самоубийств, ибо в письмах разглашались важные секреты, подогревались семейные конфликты… Опозоренные девушки… Драмы ревности. Как видите, эта история не столь уж безобидна, как может показаться!.. Насколько я помню, один второразрядный романист написал об этом роман. Я читал его в свое время в «Mercure de France». Основной смысл романа — моральный садизм и извращения, взращенные провинцией, патриархальными городками, где люди мрут от скуки.

Господин Эмил Сава засмеялся, позвякивая ключами.

— Оставь романы в покое. Ты все сводишь к литературе.

— Это вовсе не литература! — возразил Стоян. — Этот случай — доказательство, что в начале было дело, совершившийся факт. Романист явился лишь для того, чтобы облечь реальность в форму романа.

— Даже если допустить, что это так! — пожал плечами господин Сава. — Даже если принять твою версию… Продвинулся ли я хоть на шаг? Помогло ли это мне напасть на след человека, развлекающегося за наш счет? За счет целого города?

Тудор Стоенеску-Стоян высказался на авось, разглядывая свои ногти, как это делал Пику Хартулар.

— Точно сказать нельзя! Но можно продвигаться дедуктивно, путем исключений, пользуясь теорией вероятности, как сказал бы Григоре Панцыру…

— Пример… Объясни на конкретном примере!

— На примере?.. Кто занимается анонимками? Старые женщины, уволенные служанки, интриганы, инвалиды, которые не могут смириться со своей неполноценностью.

Господин Эмил Сава поднял глаза. Поднял глаза и Тудор Стоенеску-Стоян.

Их взгляды встретились — и молчаливый договор был заключен.

— Человек вроде Пику Хартулара, например? — спросил Сава, торжествующе звякнув ключами.

— Я этого не говорил… Он изливает свою желчь за столиком пескарей. Зачем бы ему писать без подписи то, о чем он говорит во весь голос?

— Потому, что написанное пером не вырубишь топором! Потому, что этим путем он идет прямо к цели! Потому, что таким способом он сеет вражду, раздувает конфликты… Ты же сам говорил! В этом французском городке произошло несколько самоубийств… Человек не покончит с собой из-за того, о чем треплются за столиком пескарей. Но он может пойти на это в результате драмы, развязанной анонимкой! Поэтому я бы не удивился, если бы автором оказался этот Пику. Наоборот — удивляюсь, как эта мысль не пришла мне с самого начала. Никаких иных забот у него нет. Нет и других радостей, кроме как сеять раздоры… Нам одним столько хлопот причинил! И мне, и тебе…

— Мне? Мне он вроде ничего не сделал…

— Сделал и еще сделает. Будь спокоен!.. Ты еще не даешь себе отчета… Сегодня одно словцо, завтра другое… Капля точит камень. Он занимается этим добрый десяток лет, и никто его не требует к ответу. Возможно, ему уже мало его успехов за столиком пескарей. Захотелось чего поинтересней. Драмы захотелось! Тут и мы можем сгодиться. Для его драмы!..

Господин Эмил Сава больше ничего не сказал.

Не добавил ничего и Тудор Стоенеску-Стоян.

Однако через несколько дней по городу поползли слухи, что вульгарный шутник, развлекающийся рассылкой согражданам анонимных листков, писанных левой рукой, есть не кто иной, как Пику Хартулар. После чего тревога только усилилась. Кто не знал Пику? И о ком Пику не мог бы сообщить множество пренеприятных истин?

Никто не осмеливался упрекнуть его в лицо. Никто не шепнул о нем на ухо Григоре Панцыру. Кое-кто, однако, потихоньку начал его избегать. Ничего не подозревавший Пику Хартулар по-прежнему потрошил сограждан за столиком пескарей, в коллегии адвокатов, в городском совете, в инстанциях, в суде — всюду; с неизменной беспристрастностью, одинаково беспощадный ко всем, и все тем же глухим, словно из бочки, голосом, усиленным благодаря горбу, игравшему роль резонатора.

Возможно, писем по-прежнему было всего три, как и вначале. Но теперь каждый был уверен, что их циркулирует куда больше, просто еще не подошла его очередь. Политическая вражда, переход из одной партии в другую, разногласия, ненависть между старыми и когда-то неразлучными друзьями — все это служило самой благоприятной почвой для тревожных предположений. Господин Стэникэ Ионеску, земледелец и землевладелец, остановил как-то Тави и пожаловался ему на бывшего задушевного друга и бывшего владельца имения Наумова Роща, Кристаке Чимпоешу.

— Видали, господин Тави?.. Всю жизнь я его таскал за собой. И он за мной, словно щенок… Куда, бывало, ни шагнешь, глядь — и он тут!.. А нынче-то что вышло? Кондрашка его хватила. Записался к Эмилу Саве… Мне руки не подает… Будто Эмил Сава его человеком сделает!.. Если уж я из него человека не сделал, где уж Эмилу Саве!..

— Ну, и почему это тебя расстраивает? — удивился Тави Диамандеску, готовясь вскочить в автомобиль поверх дверцы. — Предоставь его господу и Саве!.. А тебе — спасибо за помощь при покупке Рощи… Она того стоила! Это я тебе говорю… Ничуть не жалею. Я за нынешний год столько зерна соберу, сколько бедняга Чимпоешу за три года не мог… С богом, и не расстраивайся! Одного Чимпоеша[61] потерял — десять других найдешь… А того, что он потерял, ему и за десять человеческих жизней не найти…

И Тави Диамандеску вскочил в машину.

Дал газ и рванул на резиновых колесах в сторону заставы. Господин Стэникэ Ионеску остался у края тротуара, одинокий и грустный, огорченно поплевывая сквозь губы. В такие минуты ему очень не хватало его друга, земледельца и землевладельца, теперь уже трижды бывшего.

— Будь она проклята, эта политика!

— С кем это ты говоришь, Стэникэ? — спросил его господин Иордэкел Пэун, переходивший улицу с серым шелковым зонтиком под мышкой.

Заметив по движению губ, что тот разговаривает, господин Иордэкел искренне удивился, как это он разговаривает один.

— А, да ни с кем я не говорю! — горестно воскликнул господин Стэникэ. — Не с кем и поговорить стало из-за этой политики!..

— А где твой Чимпоешу?

— Чимпоешу? — сплюнул господин Стэникэ. — Подрядился в услужение к Эмилу Саве. В этом я за ним не последовал, вот один и остался.

Господин Иордэкел понял, что перед ним несчастный человек. И стал утешать его со всегдашней мягкостью:

— И хорошо сделал, Стэникэ, что не последовал. А насчет Чимпоешу не тревожься… Он к тебе вернется…

— Вернется? Ко мне?! — вспылил господин Стэникэ. — Да он для меня сгинул. Плевал я на него. И след затер! Вот так!

И показал как, — растерев каблуком круглый, как монета, плевок. Вот так он изгладил из своего сердца след Кристаке Чимпоешу, экс-друга, экс-земледельца и экс-землевладельца.

Потом добавил:

— Не удивлюсь, если он и анонимку моей жене настрочит… На них в городе, видать, мода пошла…

— Что сделает? — поднес ладонь к уху Иордэкел Пэун. — Что он сделает?

— Анонимку напишет, господин Иордэкел. Письмо, значит, со всякими пакостями…

Услышав о таком предположении, господин Иордэкел потемнел лицом. Попрощался и понурившись пошел прочь. Слово «письмо» напомнило ему о недавнем поступке, который он тщетно пытался забыть. Это был единственный поступок, в котором он не мог никому признаться. Хорошо ли он сделал? Или дурно? Этого никто никогда не узнает. Теперь и он задавал себе вопросы вслух, как встреченный им только что Стэникэ Ионеску. «Иначе было нельзя!» — проговорил он, перекладывая серый шелковый зонтик под другую руку. В самом деле, иначе было нельзя.

Неделю назад Султана Кэлиман позвала его и доверила ему пачку грамот и писем, найденных на чердаке, в сундуке. Попросила просмотреть их и выяснить, что в них содержится и не затерялся ли среди этого бумажного хлама какой-нибудь ценный документ. Он просмотрел. И ужаснулся — иначе не скажешь! — именно ужаснулся, ознакомившись с письмом, которое для Кристины Мадольской означало бы верную смерть. Письмо было двухсотлетней давности, от некоей Мадольской (тоже Кристины) к некоему Кэлиману, по имени Элефтерие. Из этого письма с полной несомненностью вытекало, что тогдашняя Кристина Мадольская состояла с Элефтерие Кэлиманом в преступной любовной связи. Связь продолжалась долго, и законный супруг ничего не знал. У нее родилось двое детей, они носили имена Мадольских, но в жилах их текла кровь Кэлиманов. Таким образом, черным по белому доказывалось, что вот уже двести лет потомки Мадольских, со всем, чем они владели, с их имениями, спесью и враждой, — всего лишь ветвь рода Кэлиманов. Дети греха. И грех этот искупала Кристина, исступленно ненавидевшая свой истинный, кровный род. Иордэкел Пэун всю ночь просидел над письмом в своем кабинете, уставленном старинными фолиантами и свитками грамот. А под утро поднес к письму пламя спички, подождал, пока оно обуглится, и сдул пепел за окно, на ветер, прочь. Он не мог лишить Кристину Мадольскую смысла жизни, который, по жестокой иронии судьбы, оказался всего лишь призраком жизни. Не мог изгнать ее из общества Мовилов и Мадольских, которые испокон веку глядели на нее с портретов, как на свою. Хорошо ли он сделал? Дурно? Этого не узнает никто и никогда.

Иордэкел Пэун семенящими шажками вошел в свой садик. Сначала сорвал несколько роз с кустов, чтобы поставить их на стол в комнате госпожи Ветурии. Потом, собираясь порадовать ее сюрпризом, на цыпочках перешагнул порог и стоял, как вот уже многие годы, прислонясь к косяку спальни, в ожидании, когда она подымет глаза от страниц книги.

Увидев его, госпожа Ветурия вздрогнула и спрятала книгу. Прижала тонкие пальцы к черному кашемиру блузки на груди. И Иордэкел Пэун, читая по губам, услышал от нее первый в жизни упрек:

— Ах! Как вы меня испугали, Иордэкел!.. Не надо больше так делать! Вы же знаете, у меня слабое сердце…

Господин Иордэкел извинился и не спеша поставил цветы в стеклянную вазу. Спросил, ничего не подозревая.

— Что вы там читали, Ветурия?

— Книгу, забытую Лолой…

Она показала книгу, не выпуская из рук, сжав ее пальцами, словно клещами.

— Тогда это не представляет для меня интереса.

Госпожа Ветурия облегченно вздохнула. Опасность миновала. И высказала такое же мнение.

— И для меня тоже, Иордэкел. Эта книга ужасна. Я заглянула в нее просто из любопытства… Такие книги нужно бросать в огонь…

— Вот почему наши дети и внуки стали для нас чужими. Ведь они воспитываются на таких вот книгах.

— Да, Иордэкел. Они нам совсем чужие. Совсем-совсем чужие. Очень далекие нам и совсем чужие.

Но Ветурия Пэун умолчала о том, что не книга привела ее в ужас.

Не книга жгла ей пальцы.

Это была книга как книга, из новых, современных. Действительно, более непонятная, более чуждая ее душе, чем романы Ламартина и стихи Мюссе, которые до сих пор хранились в библиотеке воспитанницы пансиона Ветурии Пенкович, с наивными каллиграфическими надписями, указывавшими дату, год, месяц и день прошлого века, с засушенными меж страниц цветами тех лет, без цвета и запаха. Сама книга — это бы еще ничего, но в книге, что она сжимала в руках, лежало забытое Лолой письмо. Письмо, адресованное Лоле. И в этом письме любовник Лолы (а как еще можно его назвать?) делал какие-то намеки на проведенные вместе часы, на свидания и поцелуи, которых она не могла понять. Намеки более грубые и ужасные, чем могла понять бывшая воспитанница пансиона Ветурия Пенкович, 1874 года рождения.

Глава VII

БЕЗДОМНЫЙ ПЕС МОРИЦ

— Вот, Мориц, бедняга, и остались мы одни!

У пса были грустные глаза, какие бывают лишь у чахоточных обезьян в зоопарке, за прутьями клетки.

— Только ты да я, бедняга Мориц…

Пес вильнул хвостом в знак согласия.

Пику Хартулару не надо было наклоняться, чтобы погладить рыжую, кое-где попорченную лишаями и ожогами шкуру, всю в шрамах морду и изодранные укусами уши. Он был избавлен от этого труда, ибо руки у него были достаточно длинны, а плечи достаточно близко от пола. «Этот достославный субъект, который может, не нагибаясь, завязать шнурки на своих ботинках! — как живописала недавняя заметка в «Кэлимане». — Человек с мешком яда за спиной! Завистливый интриган, заклейменный самой природой! Смехотворная пародия на человека, которую доселе одни из нас терпели с преступной снисходительностью, другие с отвращением. Желая отомстить людям, созданным по образу и подобию Творца, неблагосклонной к нему природе и Вселенной, он с некоторых пор изливал свои гнусности в анонимных посланиях». Так изобразила его заметка, тоже, разумеется, анонимная, помещенная в рубрике «Творения и твари».

И теперь Пику Хартулар беседовал с псом, отмеченным тем же клеймом общественного позора. С бездомным псом Морицем.

— Остались мы с тобой одни, бедняга Мориц!

В голосе Пику Хартулара слышался низкий строгий звук виолончели. Но такой слабый, такой далекий!.. Словно уже не от мира сего.

Ладони его удлинились, побледнели. В лице — ни кровинки, оно стало белым, словно маска из папье-маше, надетая на ребенка во время переодевания к карнавалу. Еще глубже запали красноватые глаза. А костюмы английского сукна, надушенные платки с монограммами, галстуки от «Бэркли» кажутся еще более неуместными и нелепыми на страшилище, которое все обходят стороной. С ним остался только бездомный пес Мориц. Их сблизила жизнь. Судьбы их схожи. Оба вне закона! Взгляд того и другого полон тоски и отчаяния, как бывает лишь у чахоточных обезьян, которые, съежившись, грустят по солнцу тропиков.

Собаку зовут Мориц, потому что еще слепым щенком подобрал ее на пустыре старьевщик Мориц Шор. Он брел со своим мешком на плече и, словно охая от боли, выкрикивал протяжно и плаксиво знакомый всему городу клич: «…купаааю стааааарые вееееещи!.. беруууу… ааарые вееещи…». Повизгиванье щенка он услыхал среди бурьяна и мусорных куч на площади Мирона Костина, где теперь мастера синьора Карло Ринальти возводят из красного кирпича Административную Палату… Подойдя поближе, увидел ползущего слепого детеныша, который тыкался мордочкой, ища теплый материнский сосок. Старина Мориц разжалобился. Отнес щенка домой, вырастил, полагая, что исполняет долг милосердия. Но на деле совершил жестокость, пополнив и без того длинный мартиролог еще одним мучеником. Ибо с первого же дня, как только подросший щенок рискнул высунуть нос за порог лавчонки старьевщика, мальчишки предместья, окрестив его Морицем, начали преследования. Они швыряли в него камнями, засаживали в шерсть репей, пугали свистом, гоняли палками, привязывали к хвосту жестянки. Вследствие чего безродный пес Мориц, усыновленный самым старым и обездоленным старьевщиком города, вырос в непрерывном страхе и приобрел достаточно своеобразные представления о порядках, царящих во вселенной. Для него все человечество: хозяева во дворах, мальчишки на улице, извозчики на козлах своих пролеток, солдаты, шагающие по мостовой, не говоря уж о братьях по крови, собаках, подзуживаемых гиканьем шалопаев, — словом, всякая наземная тварь, которая может дышать, двигаться и — самое главное — драться, словно сговорилась держать мир в состоянии вечного погрома. Камни, удары кнута, горшки со щелоком, подметки сапог, клыки других собак, скопом перебегавших на другую сторону баррикады, оставили свои отметины на его шкуре и теле. До прошлого года у него был товарищ по несчастью. Бедняга Мориц Шор, собственной персоной. Затем Мориц Шор умер. Дождливым днем его свезли на общинное кладбище в похоронных дрогах, за которыми тащилась запряженная одной лошадью пролетка с озабоченными бородатыми единоверцами. Проводил хозяина и он, повыв у ворот, как того требовали древние собачьи традиции; затем, вновь став бездомным псом, Мориц вернулся в город, чтобы до конца дней терпеть муки в одиночку, ночуя в ямах и ларях, питаясь отбросами из мусорных куч. Случалось остановиться возле него и Пику Хартулару, возвращавшемуся под хмельком из «Сантьяго» или «Беркуша». Заметив Морица, он со злобным смехом окликал своим мегафонным голосом других собак и науськивал на него только затем, что его ужасно забавлял перепуганный взгляд Морица, когда тот в отчаянье метался по сугробам, пытаясь уйти от своры преследователей. Теперь Пику подобрал его на улице, привел в дом, расположив к себе тихими печальными словами, и усыновил. У них одна судьба. Два одиноких существа против целой вселенной недругов. Пес более закален для такой жизни. Человеку недостает твердости и бодрости духа.

Он ждет от животного поддержки.

— Вот мы и остались с тобой одни, бедняга Мориц!..

Мориц виляет хвостом. В глазах его грусть и покорность судьбе: «Что поделаешь! Видно, так нам написано на роду… Вчера было и того хуже! У меня не было тебя. У тебя не было меня… Жизнь свела нас вместе, и мы теперь вдвоем. Что ни говори, так легче терпеть».

Для приблудного пса Морица жизнь теперь и вправду стала сносной. У него есть дом, подстилка, верный кусок. Есть двор, где он может скакать, сколько вздумается. Из лачуги Морица Шора приходилось с раннего утра выметаться на улицу. А на улице его ждали камни, репьи, гиканье, свистки и консервные банки. Здесь его никто не гонит за дверь. Лишь по доброй воле, в знак верности, он сам сопровождает своего нового хозяина. Пощады нет ни тому, ни другому. Мальчишки, у которых звериный нюх на беззащитных и беспомощных, уже не кланяются с почтением господину адвокату Пику Хартулару. Подождав, когда он отойдет подальше, выкрикивают ему вслед, притопывая и прихлопывая в такт:

Карлик с торбой на спине,

Хартуларчик, подь ко мне.

Если сразу подойдешь,

Дам тебе я медный грош!

Если грош тебе я дам,

Спрячешь в горб, как в чемодан!

Автор стихов неизвестен. Стихи анонимны, как и письма.

Однако в мире улиц и пустырей самым страстным популяризатором самых невероятных россказней насчет «карлика с торбой» является «старшой», внук Таке-фонарщика, тот, что в последнюю новогоднюю ночь предводительствовал ватагой неутомимых колядующих.

Когда он начнет рассказывать все, что ему известно, у тебя, слышь, — волосы дыбом встанут, и тогда поймешь и ты, слышь, что другой такой свирепой гадины, понял, на всем белом свете не сыскать, понял?

Версия старшого совершенно нелепа, имеет хождение лишь в предместьях и рассчитана на слушателя определенного возраста. Но она вполне искренна и бескорыстна, будучи плодом безудержной фантазии пустырей. Не менее фантастичны и версии, распространяемые в других кварталах города людьми иного круга, возраста и понятий, однако эти версии бескорыстными уже не назовешь. Пику Хартулар оказывается виновником всех неурядиц, всех ссор между старыми друзьями, он отвечает за провалы политических махинаций, за семейные интриги, домашние распри и расторгнутые помолвки. Это он с сатанинской извращенностью натравливает брата на брата, друга на друга, мужа на жену, слугу на хозяина и начальника на подчиненного. Все, кому довелось испытать на себе насмешку, неприятный намек, вопрос, на который нечего ответить, все, кто прикусив язык, помалкивали за столиком пескарей или в любом ином месте, теперь имели право повернуться к нему спиной, демонстративно не заметить на улице, переложить на него вину за собственную низость. Особенно злорадствовал господин полковник Джек Валивлахидис, или Беги-вали-влахидис. Это геройское прозвище придумал ему Григоре Панцыру, потому что в последнее время стало достоверно известно, что, опять-таки после анонимки, посланной в столичную газету, из остывшего пепла вновь разгорается сыр-бор обвинений и расследований. Будто бы в гарнизонном полку поставщики через подставных лиц закупают по повышенным ценам хлеб и фураж в поместье госпожи Калиопы Валивлахидис. И будто кости, вылавливаемые из полковых котлов со щами, принадлежат животным, павшим от различных заразных болезней на пастбищах того же имения. И будто при Марэшешть, когда начался артобстрел, господин полковник Джек Валивлахидис оставил полк без командования, занявшись сменой непромокаемых геройских панталон. И много-много другой гнусной клеветы…

Только Иордэкел Пэун, казалось, ничего не знал и ничего не слышал; так же, как Санду Бугуш и Пантелимон Таку. Но силы их по сравнению с накалом страстей ничтожно малы.

— Вот мы и остались с тобой одни, бедняга Мориц! Будь тут несчастный Тави вместе с господином Григоре, поверь, дела обернулись бы по-другому. Боюсь, они могут вернуться слишком поздно. Чует мое сердце, что Тави не вернется вообще…

Мориц уткнулся ему в колени испещренной шрамами мордой.

Впервые его искусанные уши слышали эти имена: Тави, Григоре! Они ему ничего не говорили. Пику Хартулар подобрал его сразу, как остался совсем один, и, возможно, как раз потому, что Тави Диамандеску и Григоре Панцыру не было рядом. Иначе друзья навестили бы его, не бросили бы его одного. Но судьба распорядилась иначе.

Тави Диамандеску, попавший в автомобильную катастрофу, лежит в швейцарском санатории с переломанными ногами и раздавленной грудной клеткой. Он отправился всего на одну неделю в Париж, откуда должен был пригнать домой машину, выполненную на заводе по его специальному заказу и его собственным чертежам, машину, в которой была воплощена его давняя мечта о больших скоростях и риске. В Альпах автомобиль сорвался в пропасть. Тави Диамандеску валяется в санатории уже полтора месяца, и нет надежды, что он вернется не то что целым, но даже без ног, после ампутации. А Григоре Панцыру, вызванный тогда же телеграммой, сидит у его изголовья. В день отъезда, на вокзале, он потряс тонкую руку Пику своей волосатой лапой, посоветовав хранить спокойствие и не поддаваться: «Потерпи до моего возвращения, Пику! А уж я найду на них управу!.. Такую головомойку задам, какой в этом городе не видывали. Оттуда, куда я их зашвырну, многие уже никогда не подымутся. Я вроде бы догадываюсь, кто они. А вот они — не догадываются, что их ждет…»

Когда поезд тронулся, он еще успел, выставив из окна вагона растрепанную бороду и сократовский лоб, провести мундштуком трубки у себя по шее. Вот так он снимет с них голову! Поезд скрылся за поворотом. И Пику остался на перроне один.

Один в городе, где его глухой голос чревовещателя столько лет не щадил никого, где он успел разозлить свору тщеславных гордецов и где теперь пришел ее черед вцепиться ему в горло.

С тех пор прошло полтора месяца. Уже моросят осенние дожди. И никаких признаков, что эта месть, заставшая его врасплох, как гром среди ясного неба, собирается выпустить его из своих когтей. Он мог бы ко всему отнестись равнодушно, со всегдашней улыбкой. Позабавился бы вакханалией ненависти и глупых подозрений, посмеялся бы над хитростью одних, трусостью других, над собственной ролью Герострата. Он не искал ничьей жалости. Хотел, чтобы его ненавидели и боялись. Сейчас его только ненавидели; он сумел бы за неделю снова нагнать былой страх, даже оставшись один, даже не дожидаясь возвращения Григоре Панцыру. Но он уверился в одном предположении, и эта уверенность терзала его невыносимо.

Всем своим искалеченным существом, всей остротой ума сосредоточился он на этой ужасающей уверенности.

— Ты понимаешь меня, бедняга Мориц? Что угодно!.. Все, что угодно, только не это…

Он отнимает свою узкую белую ладонь от покрытой горестными шрамами шкуры.

Пес заглядывает в глаза новому хозяину, которого ненавидят еще больше, чем прежнего — Морица Шора, и переводит взгляд на дверь. Снова заглядывает в глаза человеку, сложенному не по-человечески. И решается. Он готов сопровождать хозяина, хотя и знает, что ждет их обоих. Машет хвостом. И устремляется к выходу.

— Нет, бедняга Мориц!.. Сегодня ты останешься дома… Сегодня я освобождаю тебя от службы.

Пику Хартулар вышел из дому один.

И внезапно померкло солнце. Час назад небо, очистившись от облаков, стало синим и глубоким. Казалось, ненавистный дождь кончился.

Не успел он, однако, дойти до Большой улицы, как снова начало накрапывать. Ему бы следовало надеть пальто — одно из его пальто, знаменитых в свое время на весь город, из английского драпа в крупную клетку, с карманами, «в которые он может поместиться целиком, вместе со своим горбом», — как писалось в заметке из «Кэлимана». Но теперь уже поздно! Возвращаться нельзя. Его не оставляет суеверный страх.

Он стал суеверен с тех пор, как потерял свой перстень; соскользнув с исхудавшего пальца, перстень пропал бесследно. Когда отправляешься в экспедицию, от которой зависит так много, нехорошо возвращаться от ворот. И плохо повстречаться с попом. Ему навстречу как раз шел отец Мырза. Заметив его, священник отвернулся. На прошлой неделе к батюшке приходили с расследованием, в результате какового выяснилось, впрочем, лишь то, насколько ложен и несправедлив был анонимный донос. Батюшка с честью вышел из испытания и даже удостоился благодарности и похвалы. Но кто иной, кроме Пику Хартулара, мог осмелиться омрачить ему эти несколько дней, оскорбив доносом и расследованием? Отец Мырза поэтому-то и глядел в сторону. А Пику Хартулар — в другую, ибо утратил привычку глядеть кому бы то ни было в глаза.

Дождь затянул сады, крыши и Кэлиманов холм сумрачной пеленой осени.

Эти послеобеденные часы с промозглым ливнем остались в памяти многих горожан. Из тех, что сидели в кафе «Ринальти», одни видели, как Пику Хартулар шел вверх по улице. Другие видели позднее, как он возвращался. А третьи наблюдали из окна, как он звонил и ждал, скорчившись, под дождем, словно нищий горбун, просящий подаяния. И посылали служанку сказать, что их нет дома, ушли или спят и не велели их беспокоить ни под каким видом.

Карлик с торбой на спине обходил дом за домом все более неверным шагом, балансируя длинными руками, как будто помогал себе при ходьбе, — жуткий, отвратительный паук.

Он все нетерпеливей звонил у дверей. Все настойчивей стучался в ворота. Переходил улицы. Возвращался, чтобы идти дальше, несмотря на собачий лай, на слуг, посланных с отказом, и на грязь, летевшую из-под колес автомобилей.

Единственную милость оказала ему вражда людей и стихий. Дождь прогнал с улиц мальчишек. Некому было кричать вслед, подражая его мегафонному голосу: «Карлик с торбой на спине!», «Спрячешь в горб, как в чемодан!»

А покричать было самое время! Никогда горб Пику не торчал так уродливо, как теперь, никогда так смешно не оттягивал тонкого сукна пиджака, превратившегося в мокрую тряпку. В мокрую тряпицу превратился и его платок, которым он время от времени отирал лицо. Ничего не осталось и от дорогих, выутюженных сорочек, от платков с монограммами, от всего вычищенного и вызывающе рафинированного облика маленького тирана, царившего за столом в кафетерии «Ринальти».

Жалкий горбун с паучьими руками и ногами бежал по улице под дождем.

Так дошел, наконец, Пику Хартулар до ворот, возле которых охотно упал бы ничком, чтобы уснуть, умереть, чтобы никогда уже не подыматься. Из своего широкого окна Адина Бугуш увидела, как он подходил к дому. Ее удивил комически-мрачный вид этого человеческого обломка. Удивил, но не потряс. Душой, мыслью, всем своим существом она была в другом мире.

В такие вот дождливые дни склоны Кэлимана, как никогда, казались ей глухими воротами тюрьмы. Она не получала никаких анонимок, как того боялся Пику Хартулар. Не интересовалась нашумевшей в городе историей, У нее не было на этот счет ровно никакого мнения, в то время как у всего города мнение было одно. Ей было безразлично, пишут ли анонимки одни и получают ли их другие. Она желала только, чтобы ее оставили в покое. Не желала никого видеть. Никого слышать.

Отдав распоряжение служанке, она, чтобы не видеть темной стены, уткнулась взглядом в подушки.

— С барыней хотите поговорить? — переспросила Лисавета. — Нету дома…

Пику Хартулар прислонился к степе. Лисавета поглядела на него неодобрительно — мокрая одежда оставила на стене грязное пятно.

— Пожалуйста, скажи, когда она должна прийти?.. Когда должна вернуться?..

— Может, она дает мне отчет? Барыня не дает отчета даже барину. Уходит, когда захочет, и возвращается, когда ей угодно!..

— Тогда я подожду. Я подожду, хороню? — умоляюще и устало произнес Пику.

— А вам ничего другого и не остается! — пожала широкими плечами Лисавета.

Хартулар хотел было пройти в дом, но, засучив, по обыкновению, рукава на толстых, как у борца, руках, Лисавета преградила ему путь, глядя сверху вниз на жалкого урода, вымокшего до нитки.

— В дом нельзя. Не велено!

И она хлопнула дверью перед его выпяченной грудью.

А урод, мокрый до нитки, шатаясь, побрел к воротам. Оставался еще один порог, переступить который ему было тяжелее всего. Уже не могло быть и речи о том, чтобы рассеять подозрения, доказывая их нелепость всем подряд. Теперь ему было достаточно одного-единственного человека, который мог бы доказать это вместо него, рассеяв подозрение, одна мысль о котором вызывала у Хартулара мучительную боль. Оставался еще один порог, переступить который было тяжелее всего. Но ничего другого не оставалось.

На вопрос госпожи Лауренции Тудор Стоенеску-Стоян ответил внушительно:

— Нет нужды говорить, что меня нет дома! К чему ложь? Я дома, но его не приму.

— Разве так можно? — настаивала с упреком в голосе Лауренция Янкович. — Поглядели бы вы на этого беднягу — такой жалкий! Чисто утопленник… Может, с ним беда какая приключилась. Может, помощи просить пришел…

— Все это вполне возможно, госпожа Лауренция. Но у меня нет на это ни времени, ни охоты.

Старуха посмотрела на него долгим взглядом.

Она не узнавала своего жильца. Она-то считала, что у него доброе сердце.

— Господин Стоян, прошу вас. Из-за себя прошу. У него зуб на зуб не попадает. А как смотрит — уж я-то этот взгляд знаю! Если человек так смотрит и в такую непогоду в дверь стучится, значит, дошел до крайности…

— И поделом ему, госпожа Лауренция. Может, тем самым ядом отравился, которым других травил…

— Не верю я этому. Слыхала, об этом много болтают. Только не верится.

— До поры, до времени, госпожа Лауренция! Пока не услышите в один прекрасный день, что бог весть кто получил бог весть какое письмо с бог весть какими измышлениями насчет вашего Ионикэ. Будто он приходил к вам ночью. И вы его спрятали. Будто вы знаете, куда он ушел и отчего скрывается… Вот тогда вы поверите и признаете, что я был прав. Я и весь город…

Так говорил Тудор Стоенеску-Стоян, и интонация его была точь-в-точь, как у господина Эмила Савы, когда он наносит двойной удар.

Лауренция Янкович застыла на месте, почувствовав, как кольнуло сердце. Так и стояла, прикрыв рот рукой, с расширенными от ужаса глазами. И только когда к ней вернулся голос и способность двигаться, согласилась, признав его правоту.

— Может, оно и так… Кто знает, что таится в душе человека, меченного господом. Пойду скажу ему.

Пошла и хлопнула дверью у него перед носом. Кротость ее вдруг сменилась ожесточением, ибо и у самых невинных, святых сердец есть тайны, которые они хранят, трепеща разоблачения.

Тудор Стоенеску-Стоян следил из окна за вымокшим до нитки уродом, который нелепо переставлял разбитые, заплетающиеся ноги. На фоне хмурых сумерек и безмолвного дождя зрелище это было настолько жутким, что он вздрогнул.

Был миг, когда он хотел уже схватить шляпу, броситься следом и позвать его. Довольно. Урок зашел слишком далеко. Но злая сила тут же остановила его. Ноги словно приросли к полу. Его остановило воспоминание об Адине Бугуш. Не в ее ли присутствии этот урод делал коварные намеки насчет его дружбы с Теофилом Стериу, насчет романов, которые он якобы пишет, и причин, приведших его в этот город? Глаза Адины обратились тогда к нему, прося ответить; но он не нашелся, что сказать. Остановило его и воспоминание о том послеобеденном часе за столиком у «Ринальти», когда сам он пришел за душевным теплом и сочувствием и его прогнали прочь.

Ничего, пусть расплатится за все.

Эмил Сава прав. Не прощай другому, потому что никто не прощал и не простит тебе. А иначе кто поручится, что завтра господин Пику Хартулар не усядется снова за столиком у «Ринальти»? А возможно, даже за столом Санду Бугуша, напротив Адины, чтобы мстить за свое безнадежное уродство, копаясь в жизни тех, у кого есть еще право на жизнь, какой бы далекой и смутной она ни рисовалась.

Остановило его и еще кое-что. Воспоминание, которое теперь получило более ясный смысл: прикрытый пепельницей запутанный и загадочный рисунок — голова Медузы; это было в первый день, когда он познакомился с Пику Хартуларом и сидел рядом с ним у «Ринальти». За тем столиком родилась их тайна; с того дня отсчитывает время их ненависть, написанная им на роду. И подспудно гложет и мучает их.

Они ненавидят друг друга, как двое уродов. Уродство одного проявилось внешне, уродство другого таится внутри.

Тудор Стоенеску-Стоян ждал, когда он скроется в конце улицы.

Рядом с изгородями и заборами Пику Хартулар казался не выше ребенка. Ребенка, что убежал из дому после того, как натворил глупостей, и теперь блуждает под дождем, не смея воротиться, бродит и бродит, пока не свалится от усталости где-нибудь на ступеньках лестницы, в галерее или на скамье под каштанами городского сада.

Пику Хартулар не искал ни каменной ступеньки, где приклонить голову, ни галереи, ни убежища под облетевшими каштанами городского сада. Промокший насквозь, он приплелся к дому, где его опять встретила Лисавета:

— Барыня не приходила! Зря вы ее ищете… А барин уехал за город, к нам, в Видру, где выкупил участок земли.

Это событие — покупка земли — волновало Лисавету куда больше, чем Адину; для нее важнее земли на свете ничего не было.

Барин стал теперь землевладельцем в их общине. Она знала, что барин у них добрый и щедрый, и не сомневалась, что он непременно выделит и ей несколько прэжин[62] земли в их селе.

— А раз барин у нас, в Видре, так за час или два оттуда не воротишься… Ведь Видра далеко, а по дороге есть мост, который вечно водой сносит, а если его и теперь снесло, то придется делать объезд излучиной Вырлана, и, значит, вернется он ночью совсем поздно и доберется до дому, когда барыня уже и ждать перестанет, спать ляжет…

Стуча зубами, Пику Хартулар решил:

— Я подожду…

— Ждите. Запретить я вам не могу.

Служанка повернула ключ. Затем засомневалась. Может быть, следует сообщить барыне?

Но барыня не в духе, заперлась в «стекольной лавке» и велела себя не беспокоить. Такая уж у Лисаветы доля! Голова идет кругом! Постучаться в дверь и сказать, что кто-то пришел — плохо. Не стучать и не говорить — тоже плохо! Такие же мученья и с другом барина, господином Тодорицэ. Слава богу, теперь ходить стал пореже. Даже совсем редко.

Лисавета зашла на кухню к Сафте, самой старой служанке дома, — спросить, как быть, ведь этот одурелый горбун стучится ко всем подряд, совсем, видно, спятил. Кухарка, однако, и сама была не в духе. Выбранила ее за какие-то разбитые тарелки, припомнила треснутый стакан из сервиза — в общем, выговорилась за целую неделю, так что через пять минут Лисавета и думать забыла о том, что на дворе под проливным дождем все еще мокнет этот одурелый урод, и без того мокрый насквозь.

Пику Хартулар проболел недолго и умер, не приходя в себя, мучаясь кошмарными видениями. Никто так и не узнал, как корчился он в предсмертном бреду, один среди ночной мглы, когда всякая живая душа находит приют, укрывшись в своем жилище. Никто не заметил, как его не стало, не спросил, что произошло. Разве что кое-кто из соседей заворочался во сне, кляня приблудного пса Морица, который не нашел другого места и времени повыть.

Затем, как-то утром распространилась весть, что Пику Хартулар умер. И похороны его пришлись на тот же день, что и погребение Тави Диамандеску, привезенного в свинцовом гробу в запломбированном вагоне.

И вот — два гроба. Двое погребальных дрог. И за ними шло полгорода. Но и скорбь, и венки, и длинная похоронная процессия предназначались одному Тави. И, казалось, только ради этого человека, который так любил жизнь, свет и солнце, очистилось от облаков небо, озарив грустным сиянием последний вечер поздней осени.

Их опустили в землю. И земля приняла их с одинаковым безразличием.

Гроб Пику Хартулара был узеньким и коротким, словно гробик ребенка. Таким же крохотным мог быть и гроб Тави, ибо в ожесточенной борьбе со смертью он долго не сдавался, уступая ей свое тело частями, кусок за куском. Сначала позволил отнять одну ногу. Затем ему ампутировали другую. И только когда смерть потребовала новых жертв, он отдал ей и тело, и душу.

Сквозь толпу друзей и знакомых к самому краю могилы с воем протолкались три безобразные старухи в платьях прошлого века. Это были три тетушки Тави, которые ни разу не видели его при жизни и которых он тоже никогда не встречал. Возможно, даже не подозревал об их существовании.

Зато они его знали.

И съехались сюда из самых отдаленных мест, привлеченные сообщением в газетах, а может быть, и просто чутьем. Примчались узнать, что он оставил после себя, сколько имел и сколько истратил. Войдя в дом, принялись причитать, вытащив из сумочек большие платки с черной каймой, повидавшие много покойников на многих похоронах. Поплакав, сколько требует порядок, подсчитали количество свечей, завладели ключами и потребовали описи имущества. Затеяли было ссору с Григоре Панцыру, но бородатый старик вышвырнул их вон. Взобравшись в пролетку, они поспешили к префекту — жаловаться, что какой-то посторонний, который им вовсе и не родня, которого они и знать не знают, путается не в свои дела, раздает одежду нищим, распоряжается могильщиками и хочет завладеть их покойником.

Григоре Панцыру вернул им покойника. У него оставался еще один.

Над этим не плакал никто. Ни один родственник, ни известный, ни неизвестный, не явился за наследством. По завещанию, составленному несколько лет назад, небогатое состояние Пику Хартулара передавалось заведениям, которые не имели к городу отношения: приютам для слепых и инвалидов, школам для глухонемых детей, колониям для прокаженных и больных зобом. Так, после долгих поисков, он нашел своих родственников. Во всяком случае, они были ближе ему, чем жадные старухи, прикатившие на поезде, с полными сумками удостоверяющих документов, — жизнелюбивому Тави Диамандеску. И тут, к вящему удивлению горожан, обнаружилось, что урод из уродов и злодей из злодеев втайне помогал в учении неимущим сиротам и оказывал поддержку бедным вдовам предместий. Это не укладывалось в привычные представления о вещах. Многие этому не поверили. Так оно было удобней.

На обоих посыпались комья земли, поровну на того и другого.

Не было отныне разницы между ними. Между весельчаком Тави, ловко вскакивавшим в автомобиль поверх дверцы, шагавшим по жизни, рассыпая звонкий смех, и несчастным Пику, обреченным таскать на спине тяжкую ношу, от которой нет избавления. Да и какая теперь могла быть разница? Обоих засыпала земля. Могильный мрак один и тот же для обоих.

Свет и солнце остались снаружи.

Снаружи остались и те, кто их любил. И кто ненавидел.

Одни поспешили по своим делам, к которым звала жизнь. Другие задержались — навестить своих покойников. Иордэкел Пэун взял под руку Григоре Панцыру, и они, как всегда в таких случаях, направились к знакомой скамье, наверху, на самом высоком месте кладбища.

На середине пути остановились. Присели, чтобы оглядеться, прийти в себя и осмыслить то, чего не успели понять.

Между клумбами осенних цветов, среди крестов и плакучих ив крался Пантелимон Таку. Крался, оглядываясь по сторонам, словно злоумышленник. Потом ускорил шаги. Почти побежал. Сделал круг. Прижал руку к ветхому пальто, там, где сердце. Странно было видеть жест, не вязавшийся с обликом этого человека. Неужели под истлевшей одеждой скупца вместо иссохших мощей еще было сердце? То приближаясь, то удаляясь, он лихорадочно метался вокруг. «Может, кошелек потерял? — подумали оба. — Что еще могло так взбудоражить и разволновать человека вроде Пантелимона Таку?..» Тот решил сделать еще один заход. Вернулся назад к главной дорожке. Теперь все стало ясно. Он искал определенное место и не мог найти, — так все вокруг изменилось — новые могилы, новые кресты. Но вот, кажется, нашел. Да, нашел… Это была могила, самая старая и самая заброшенная из всех. Холмик с травой, побитой изморозью, с кустом усыпанного красными ягодами дикого шиповника и повалившимся крестом. Подойдя, Пантелимон Таку нагнулся и положил что-то на землю. И вдруг сделал движение, совершенно неожиданное для тех, кто его знал: опустился на одно колено и прижал ладони к ноздреватому, как пемза, лицу. И застыл. Может быть, плакал. Или молился. А может быть, просто предавался воспоминаниям. Прикрыв глаза для того, чтобы легче было глядеть внутрь себя.

Оба старика отвернулись. И пошли дальше. Сами не желая того, они чуть не стали свидетелями чужой тайны.

Теперь они знали, что он положил на пожухлую от инея траву. Пучок мелких дешевых цветов: букет скряги. Он нес его в руке, пока шел за похоронной процессией. Оба тогда считали, что цветы были для Тави. А может быть, и для Пику Хартулара, который в последние дни делил с ним участь изгоя, став для всего города объектом ругани, оскорблений и злобы. Они ошиблись. Букет предназначался другой могиле. Кому-то из куда более давних времен!

— Жизнь каждого человека, Иордэкел, полна противоречивых, нелепых тайн! — заговорил Григоре Панцыру, плюхаясь на излюбленную скамейку.

Иордэкел Пэун прежде всего обтер доску носовым платком. И в отличие от своего лохматого товарища, который развалился во всю скамью, откинувшись на спинку, — скромно присел на самый краешек, положив обе руки на набалдашник палки. И только закончив все эти неторопливые приготовления, заговорил:

— Не знаю, насколько эти тайны нелепы. Но знаю, что это грустные тайны, Григоре. Грустные и некрасивые!..

Знаток летописей и грамот печально поглядел на свой город, залитый мягким золотом осени. Патриархальный город, раскинувшийся у подножья холма, с его облетевшими садами и виноградниками, с колокольнями и россыпью человеческих жилищ, лежал перед ним как открытая книга, которую он читал безошибочно, словно карту или план; знал, кому принадлежит каждый дом и когда он построен, кем и когда выстроена каждая церковь; но, главное, знал то, что не было записано нигде: печали, горечь и уродства, скрывавшиеся под каждой из кровель. Ибо многие призывали его к себе как советчика, утешителя и миротворца.

Огорченно махнул слабой старческой рукою.

— Вот, главное, с чем трудно смириться, Григоре. Их мне еще удается иногда помирить. Самого себя утешить куда трудней… Гляжу я отсюда на церковь Святых Князей. Она здесь древнее всех и всего, стоит с основания города. Упоминается в документах того же века. Ее построили рядом с постоялым двором на большом шляху, который тянулся через бескрайний лес и по которому когда-то, соединяя два мира, двигались с товарами караваны. Постепенно, год за годом вокруг возникали каменные постройки. Как об этом говорится в той новой книге, что ты, Григоре, мне подарил, и в других книгах последнего времени. И теперь я многое понимаю. Понимаю по-новому, иначе представляю себе тогдашних людей, — не только со слов документов. Вижу, как они валили лес и расширяли свои земли. Вижу людей тех древних времен — как они живут, как жмутся друг к другу… Так вырос город и так стал известен в исторические времена, пусть даже и не стяжав себе славы таких крепостей, как Сучава или Тырговиште. Мне известны все события из жизни этих людей на протяжении четырех-пяти веков. Это была не легкая жизнь! Казалось, кто только не обрушивался на наш город, пытаясь стереть его с лица земли. Если не татарские орды, так турецкие войска. Нападали на него и польские паны, и венгерские графы. Разгоняли жителей, хватали рабов, привязывали к лошадиным хвостам женщин, вспарывали животы младенцам. Жгли и разрушали до основания жилища. Затем, утолив жажду крови, орды уходили, и беглецы возвращались на пепелища своих домов и упрямо строили новые… Так происходило век за веком, пока не наступили более спокойные времена и город не поглотила тишина стоячего болота, ибо он даже отдаленно не отвечал подлинным стремлениям века. И мне трудно примириться с мыслью, что вся эта упрямая воля к жизни, проявленная в суровое, горькое, ненадежное время нашествий, резни, пожаров, послужила всего лишь для того, чтобы потомки тогдашних людей, — эти нынешние, здешние люди, — жили той жизнью, которой они живут. Чтобы они ненавидели, предавали, пожирали и порабощали друг друга…

Григоре Панцыру, откинувшись на спинку скамьи и глядя не в долину, а вверх, на небо, заговорил:

— Думаешь, во времена твоих пыркэлабов и армашей[63] было по-другому? Люди жили иначе?.. Да точно так же, только еще более жестоко притесняли и предавали один другого. Точно так же уничтожали и продавали друг друга. Для того-то и собирались вместе. Для того и возвращались с таким упорством, чтобы сойтись и начать все сначала. Ведь о том же рассказывается даже в твоих старинных летописях, от которых ты вроде как отвернулся, прочитав эту мою книгу! Если хорошенько подумать, в них ничего другого и нет. Разве только то, что деяния тех лет кажутся тебе не такими жестокими или подлыми, потому что время наложило на них печать величия…

— Нет, такого безобразия тогда не было! — возмутился Иордэкел Пэун, защищая город летописей и князей от другого, современного города господина Эмила Савы.

— Было, Иордэкел. Дела людей всегда были отвратительны и жестоки! Только глаза твои не хотят, да и все еще не могут видеть их такими. Но они были такими, и никакими иными быть не могли! И я тебе разом объясню почему… В таком вот мелком городишке люди теснее общаются. Более настороженно присматриваются друг к другу. И чем меньше у нас других забот, чем меньше нам достается от жизни, тем с большим остервенением мы набрасываемся один на другого. Слепой у церкви Святых Князей убедительно просветил нас на этот счет.

Иордэкел Пэун удивился:

— Несчастный Удря? Бедняга Удря смог тебя чему-то научить?

— Именно. Бедняга Удря! Я, как и ты, считал этого слепого одним из самых кротких и примирившихся с жизнью людей. Помнишь, он объяснял нам, что только по одной причине сожалеет о случае, который еще несмышленышем лишил его зрения?.. И сказал, что сокрушается не оттого, что лишен возможности наслаждаться светом солнца. Но оттого, что обречен до конца дней ощупью бродить во тьме, без всякой надежды. Он терзался при мысли о том, что из-за своей слепоты, сам того не желая, давит божьих тварей, муравьев и прочих букашек… Припоминаешь? Это было всего несколько лет назад… Я еще утешал его, уверяя, что и мы, зрячие, делаем то же самое… Глаза нужны нам не для того, чтобы разглядывать и щадить ползающих по земле букашек. Букашки слишком мелки, и глаза служат нам для другого… Иной раз как раз для того, чтобы найти ее да повернее раздавить каблуком…

Иордэкел Пэун закивал головой:

— Теперь вспомнил… Я еще упрекнул тебя тогда, Григоре. Для чего разрушать кроткие и добрые представления бедного слепца? Пусть хоть он живет в своем собственном мире, который добрее, чем наш…

— Не спеши, дорогой Иордэкел! Потерпи минутку, и ты узнаешь кое-что насчет его мира. Меня всегда глубоко удивлял этот союз человека и собаки. Их дружба. А меня удивить не так просто, как тебя! Но я признавал, что тут ты прав. В этом было что-то трогательное. Терпение и осторожность собаки, которая вела его в обход автомобилей, пролеток и канав, меж стремнин и потоков, разлившихся три года назад… Слепой, делящийся с собакой каждым куском хлеба. Мне не раз случалось проходить возле церкви, мимо того места, которое они облюбовали. И порой я заставал их в минуту нежности. Твой Ефтимие что-то шептал собаке на ухо. Собака, положив лапу ему на колени, заглядывала в слепые глаза, стремясь уловить его мысль. И они понимали друг друга. Общались между собой… Точь-в-точь как в книжке с нравоучительными рассказами… А потом, в одно прекрасное утро я увидел совсем другую картину. Слепой бил собаку палкой, а та злобно кидалась на слепого. Эта сцена повторялась и позже.

— Не может быть! — в ужасе воскликнул Иордэкел Пэун. — Это невозможно!..

— Это возможно, потому что я видел это собственными глазами. И потому, что нет ничего естественней! Такова судьба всех здешних жителей. Рано или поздно, все кончают тем же. Слишком много места мы занимаем в душе друг друга. И кого же колотить слепому, как не собаку, которая ему ближе всех на свете? На кого рычать шавке, если не на человека, который делится с нею выпрошенным хлебом? Зависть, страдание, ненависть, ревность, тщеславие, подлость, эгоизм, корысть — все эти чувства в большом городе, с населением в сотни тысяч или миллион жителей, принимают совсем иной характер. Сами собой превращаются в другие. Мелкие чувства исчезают. А здесь, словно в микробной культуре слабой концентрации, получают развитие и они, причем в формах, я бы сказал, — более жалких и извращенных, с ложным выбором целей. Сгоряча вместо истинного виновника обвинить соседа — такое устроение жизни нечестно и несправедливо. Начинается смешение и путаница причин и следствий, и мы сами уже не видим того, что следует видеть… Виновники оказываются в то же время и жертвами. Или, если хочешь, наоборот… Призна́юсь: когда я вернулся сюда и увидел Пику в его деревянном коробе, я подумал, что пора бы, наконец, свести счеты с теми, кто давно этого заслужил… С Савой, с этим Стояном и еще кое с кем… И, может быть, с госпожой Клеманс Благу! Потому что уверен — она причастна ко всем этим историям с письмами. Чтобы прийти к этому выводу, не надо умозаключений в духе полицейских романов. Ведь она была неразлучной подругой госпожи Ортансы Сава, а теперь они в ссоре! Она не могла свыкнуться с мыслью, что госпожа Ортанса Сава помирилась со своей соперницей госпожой полковницей Валивлахидис! Ей было за что отплатить несчастному Пику, отпустившему на ее счет столько неприятных шуток!.. Все завязалось в один клубок корысти и страстей, которым и воспользовались Сава и Стоян, чтобы устранить такого неудобного человека, как Пику, вырвать у него клыки, заткнуть ему рот… Возможно, Стоян имел и другой интерес, другие мотивы… Какую трепку хотелось мне им задать! Но, видно, близок и мой конец. Моя решимость не продержалась и до ночи… Что значат все эти бури в стакане воды, вся эта разгулявшаяся в помойной лохани нечисть рядом с великой реальностью, причиной всех причин? Рядом с несправедливостью мира и устройства жизни? К чему? Что этим решишь? Что исправишь?

— Значит, остаемся в стороне? — спросил Иордэкел. — Душа бунтует.

— Когда это мы с тобой оставались в стороне? Когда не бунтовала у нас душа за все то время, что мы знаем друг друга? Займись и подсчитай. Причем каждый действовал по-своему, каждый на свой манер. Я этих мерзавцев трепал — только клочья летели. А ты, великий миротворец, побеждал их духом кротости… А добились мы с тобой хоть чего-нибудь? Поправили что-нибудь?.. Докопались до глубоких корней, до причины причин?.. Чем мы можем похвастаться? Разве тем, что доктор Тэнэсеску, наш общий воспитанник, облегчал страдания городских бедняков, ютящихся в предместье Трэскэу среди луж и грязи, и не брал с них денег за леченье? Да, может, еще тем, что Санду Бугуш, адвокат, бесплатно вел дела угнетенных… Но это ведь капля в море! А дальше?.. Мы с тобой, сыновья крестьян, дети безграмотных матерей, вооружившись дипломами, уже в юности перенеслись в другой мир, чтобы мало-помалу затеряться в его убожестве здесь, в Кэлимане. И провожаем в могилу Тави Диамандеску и Пику Хартуларов, а отнюдь не бедняков из грязного предместья Трэскэу. Это тебе ничего не говорит? Разумеется, я любил Тави. Он воплощал в себе бодрость, энергию, радость жизни. Разумеется, Пику Хартулар тоже был, в своем роде, жертва, заслуживавшая другой судьбы. Но ведь это другой мир, не наш с тобой… К чему еще докапываться, что да как?

— Что ж, Григоре, так оно, может, и благоразумнее…

— Благоразумнее? Я не знаю этого слова. Не благоразумие удерживает меня. А моя жизненная сила, которой уже не осталось. Когда больше не можешь ничего сделать, вспоминаешь о благоразумии. Некоторые вспоминают о нем с двадцати лет. Ко мне оно приходит в восемьдесят. Но дело не в благоразумии. Мы с тобой очень стары, Иордэкел! Только и всего. Для нас все уже слишком поздно. На смену идут другие, более достойные. Наше место здесь, а не там, в долине, в городке… Не худо бы нам начать как-то готовиться. В один прекрасный день приедет Цыбикэ Артино и на своей поименной перекличке уже не найдет нас у «Ринальти». А найдет здесь… Вот и все. И это гораздо проще, чем кажется. Один Таку никак не может с этим примириться. Что скажешь, Таку?

Пантелимон Таку подымался по дорожке. Он увидел их еще издалека. Ему тоже хотелось человеческой близости.

В его угреватом, словно из ноздреватого камня лице, со следами земного праха в порах, уже не осталось ничего от того чувства, с каким он преклонял колени там, у неизвестной могилы. Черты его лица вновь утратили человеческую живость; взгляд снова стал пустым и мутным, как у мертвеца, но желание человеческой близости привело его к нашим друзьям.

Они потеснились, чтобы дать ему место.

На скамье сидели три старика, каждый со своим, совершенно особым миром. Они не походили друг на друга ни лицом, ни осанкой, ни образом жизни, ни прошлым — ничем. Не было ничего общего даже во взгляде, каким они созерцали свой лежавший в долине город; свой для всех троих — и все же для каждого особый. На этой одинокой кладбищенской скамье их свел отдохнуть в преддверии смерти темный инстинкт солидарности. Их, последних из оставшихся в живых свидетелей другого века, связывали воспоминания молодости и то горькое чувство, что они слишком долго зажились в этом мире, который с каждым днем все труднее понимать и принимать.

Оба приятеля ждали, что Пантелимон Таку начнет подводить свой извечный итог на полях некрологов: «Кто бы мог подумать? Тави — всего тридцать восемь лет и восемь месяцев… И ведь говорил я ему!.. А Пику Хартулар!.. Сорок один год… Говорил я ему!..» Но нет. Пантелимон Таку молчал.

Гораздо позже, после долгого молчания, он проговорил совершенно несвойственным ему тоном:

— Смерть совершает порой чудеса… Избавляет человека от старости, от распада и уродства.

Иордэкел Пэун и Григоре Панцыру оба подумали о Тави Диамандеску, о смерти, которая избавила его от лицезрения мерзкого распада родного ему мира и от собственной неизбежной дряхлости. Они вообразили, что и Таку вспомнил о нем. Но старик с окаменевшим безбородым лицом продолжал, глядя мертвыми глазами перед собой, в пустоту, где, возможно, еще что-то видел.

— Скажем, женщина… девушка времен нашей молодости — что сталось бы с нею сегодня? Однако смерть была к ней добра, сохранив ее молодой, как в ту пору… Она и сейчас молода! Она жила ровно столько, сколько была молодой. Годы не убивали ее постепенно, как нас. И в воспоминаниях у нее все тот же взгляд, тот же голос и тот же веселый смех…

Пантелимон Таку умолк, и рядом с ними вновь сидел все тот же неисправимый скупец.

Нащупав слабую пуговицу, он покрутил ее, оторвал и спрятал в карман. Но двое других уже знали, на чью могилу положил он свой жалкий букет и у какого креста преклонил колено. Без всякого сомнения — на могилу девушки из давно ушедших времен, которая была опущена в землю вместе со своей тогдашней молодостью, а возможно, и своей тайной любовью.

Все трое молчали. Холодная дрожь проняла одного за другим.

— Скоро ночь. Пошли!.. Как бы нас не запер сторож, а я сюда еще не тороплюсь… Подожду месяц-другой, может — год. А там пусть нас запрут здесь навсегда. Что скажешь, Таку?

Спрашивая, Григоре Панцыру улыбался, и в улыбке его не было ни злости, ни отчуждения. Однако Пантелимон Таку уже вскочил с места, испугавшись, как бы его сверстники не сговорились тут же запереть его в его собственном склепе, который он всегда обходил стороной.

— Идемте! — произнес он. — Уже совсем поздно… Смотрите, уже и звезды зажглись…

Они не пошли той дорожкой, что вела к двум свежим могилам.

Там в быстро сгущавшихся сумерках двигались другие тени. Их было две. Это шел Магыля, поддерживая под руку Надию Трифан. Девочка, у которой заплетались ноги, остановилась и закашлялась. Поднесла к губам белый платок. Кончив кашлять, спрятала платок и подняла глаза к небу. И сразу забыла про кашель, забыла про подгибающиеся колени, про вызванную лихорадкой слабость. На темно-синем небе мерцали первые звезды, а само небо в своей холодной космической таинственности казалось таким высоким, необъятным и чистым, что их маленькая драма показалась ей еще незначительней, чем дрожь издыхающих букашек.

Вот сорвалась с голубой застежки одна звезда, за ней другая. Оставив косой след, они упали где-то далеко-далеко на другом конце света.

Надия посмотрела на лампадки, горевшие возле крестов у двух свежих могил, и проговорила шепотом:

— Не знаю отчего, Леон, но мне всегда кажется, что упавшие звезды не гаснут… Они падают в лампадки у изголовья мертвых… И светятся в них. Может, поэтому и говорят, что всякий раз, если падает звезда, значит, кто-то умер… Звезда отыскивает своего покойника и хранит его, как хранила при жизни…

Оба поглядели на лампадки, огоньки которых действительно мерцали, как две звездные искры, спустившиеся со стеклянного купола.

Незаметное дуновение ветра погасило звезду, горевшую на могиле Пику Хартулара. Он остался один, в темноте.

А на улице, за воротами, его ждал бездомный пес Мориц, как в свое время ждал другого хозяина у ворот еврейского кладбища.

Он принялся выть. Звать его.

Сторож поднял и швырнул в него ком земли:

— Пшла прочь, чертова шавка! Нашла место пробовать голос. Ступай на пустырь в Трэскэу, там и вой сколько влезет.

Перевод Ю. Мартемьянова.

ЭПИЛОГ

«Hodie mihi, cras tibi»[64].

Напрасно Мориц ждал своего хозяина, запертого в деревянный короб, коротенький, словно гробик ребенка.

Три ночи он приходил звать его, воя на меловый свет луны. Три ночи. Потом понял, что тот уже не вернется, как не вернулся другой хозяин, старьевщик Мориц Шор. Он выводил последнюю жалобную ноту, самую долгую и печальную, до тех пор, пока луна не спрятала свое вурдалачье лицо за холм Кэлимана. И побрел в город, на пустыри с бурьяном и помойками, на улицы, где с завтрашнего утра в него снова будут швырять камни, будут лить на него щелок и натравливать своры собак.

И все же Пику Хартулар встал из могилы.

Он не нашел там покоя. Пусть не тем хриплым голосом, как при жизни за столом у «Ринальти», но ему было еще что сказать.

Он стал мукой и ужасом города, где отныне многие обитатели тревожно ворочались во сне и таращили в темноту круглые от страха глаза.

Отныне никто не мог запереть перед ним двери.

Тень мертвеца проходила сквозь все двери. Сквозь все двери, куда он стучался при жизни. Проходила без шума и стука, в полночный час.

Присаживалась на край кровати, не произнося ни слова, сложив на коленях длинные белые ладони и печально глядя в землю. С одежды текла вода. Дробно стучали зубы.

Но он не произносил ни слова.

Не жаловался. Никого не упрекал, ни с кого не спрашивал отчета. Сидел на краешке кровати и ждал. В один и тот же миг он проходил сквозь двадцать стен, входил в двадцать домов, чтоб занять свое место на краю кровати и ждать — как укор совести с того света.

Так проходил он сквозь дверь Тудора Стоенеску-Стояна и, неподвижно застыв у него в ногах, присматривал за его сном. Так являлся Лисавете, которая просыпалась со стоном, проклиная его, урода! Будь, земля ему камнем на его выпяченной груди, поскорее бы сгнило его сердце! Так входил в спальню госпожи Клеманс Благу, и Анс хныкала, корчась в постели: «Встань, Вонючка, прогони его! Чего лежишь?» Так проходил он сквозь дверь Лауренции Янкович. Теперь ночи ее стали еще страшнее. Не стучался больше у ворот ее Ионикэ, некому было крикнуть: «Погоди, Ионикэ, не уходи. Постой, не уходи!..» Сон этот как отрезало. Он пропал. Теперь к ней сквозь запертую дверь входил калека в промокшей одежде, каким она его видела, — вытащенный из воды утопленник. Она не знала, как он появлялся, как входил. Не знала, как не знал и никто из остальных. Как и они, вдруг просыпалась и видела — он сидел на краешке кровати и глядел в землю, сложив на коленях руки, с намокшего горба катилась вода, образуя у его ног черную лужу — такую черную, какой может быть только вода в другой, адской жизни, — цвета дегтя.

Проникал Пику Хартулар и сквозь дверь Адины Бугуш, в комнату с мебелью из никеля и стекла.

Ни один запор не мог ему помешать. Никто и ничто не могло его остановить. Лисавету он пригвождал к постели, потому что бывал у нее одновременно с тем, как появлялся во сие у постелей других людей городка: Эмила Савы и Тудора Стоенеску-Стояна, госпожи Клеманс Благу и отца Мырзы, Лауренции Янкович и множества пескарей, из тех, кого созывал полковник Цыбикэ Артино в своей поименной перекличке: Пескареску, Пескаревича, Пескаряну, Пескаревского. Но здесь, у постели Адины Бугуш, он оставался дольше, до самого рассвета, здесь печальнее глядел в землю, сложив на коленях длинные руки. Здесь ему много чего хотелось сказать, чего не сказал при жизни и не осмеливался сказать даже теперь. Но он довольствовался и тем, что приходил, молчал и ждал. Никто не мог его прогнать! Сквозь двери он входил и выходил, словно дым в открытое окно.

Круги под глазами Адины Бугуш сделались еще темнее.

— Это стало просто невозможным! — воскликнул господин префект Эмил Сава, в сильном раздражении позвякивая ключами. — Этот каналья и мертвый не унимается!

Тудор Стоенеску-Стоян, пожевав слова и ощущая горечь во рту, признался:

— Со мной происходит то же самое. Вот уже неделя, как он снится мне каждую ночь. Приходит, усаживается, и ничем его не выгонишь. Проснусь — исчезает! Усну — он на своем месте! Это что-то невообразимое.

Оба помолчали. Теперь они ничего не могли с ним поделать. Но господин Эмил Сава ни за что на свете не мог смириться с унизительным признанием своего бессилия. Мертвеца они ненавидели еще более люто, чем живого, как если бы он и в самом деле, нарочно и по собственной воле, возвращался с того света, чтобы посмеяться над ними, безоружными, и с мрачным удовлетворением продолжить свою миссию за столиком пескарей.

Он изобрел пытку, которой не мог придумать при жизни. Только он был способен на подобную извращенную месть — мучать сограждан из могилы.

Свои чувства господин префект Эмил Сава выражал четко.

— Людей этого сорта нужно уничтожать! — исступленно твердил он, тяжелым шагом расхаживая по комнате и хлопая рукой по связке ключей, которыми не мог запереть мертвеца.

Затем он вытер платком потный лоб. И начал городить вздор. Он ведь уничтожил его однажды! А мертвеца не уничтожишь. Здесь любая ловкость, любые «двойные удары» дают осечку. Теряют силу.

Мертвые приходят, когда хотят, уходят и возвращаются, когда хотят, входят, куда хотят.

Господину Эмилу Саве эта привилегия казалась нелепой и несправедливой. Он готов был потребовать закона, регламента о мертвецах, издать на этот счет указ.

— И нашел ведь, подлец, время для своих затей! Как раз теперь! Говорю тебе, эта мрачная шутка вполне в его духе. Он делает это нарочно!

«Как раз теперь» означало: в те дни, когда политическая карьера господина префекта Эмила Савы увенчалась величественным, поистине царским деянием.

На площади Мирона Костина гордо возвышалась Административная Палата, с широкими гранитными лестницами, с башней, господствующей над всем городом. Уже подготовили программу открытия, которая предусматривала различные празднества. Для встречи представителей правительства соорудили триумфальные арки. Ожидали приезда двух министров: обещал быть симпатичный и популярный министр юстиции Джикэ Элефтереску, добрый друг господ Эмила Савы и Иордана Хаджи-Иордана. И министр внутренних дел Александру Вардару, человек, куда более тяжелый и не терявший выдержки при сведении политических счетов.

— Боюсь, как бы и этот не устроил нам какой-нибудь пакости! Не понимаю, что понадобилось ему у нас в партии и почему партия призвала его? Ведь он — живой пережиток доисторической политики предвоенных лет, когда не надо было бороться с всеобщим избирательным правом. В те времена вся политическая борьба велась по-иному, в белых перчатках, утонченно, как между добрыми коллегами. Что он понимает в новой, нынешней тактике? Покамест он объявил, что хочет погостить у Санду Бугуша, поскольку в свое время был в дружеских отношениях со старым Бугушем… Только этого не хватало! Он нам всю музыку испортит. Виданное ли дело: министр в гостях у какого-то оппозиционного болвана?! И это называется — заниматься политикой, иметь государственную голову!.. Вот для кого мы трудимся в поте лица!

Открытие проходило под звуки фанфар, был устроен банкет, где произносились тосты. Душой празднества был министр юстиции Джикэ Элефтереску, которого сопровождал Иордан Хаджи-Иордан. Министр оправдал все возлагавшиеся на него народом надежды, обещав встать бок о бок со своим другом Эмилом Савой в его борьбе за подъем края, которому до сих пор правительство уделяло слишком мало внимания. Впрочем, сколь бы превратными ни были судьбы правительства, здесь процветание находится в достаточно твердых руках. И повернувшись со стаканом шампанского в руках, предложил тост за здоровье великого финансиста и неустанного организатора перспективных предприятий Иордана Хаджи-Иордана, мужчины с мощными челюстями и апоплексической фигурой, директора акционерного общества «Voevoda, Rumanian Company for the Development of the Mining Industry, Limited».

Благодаря ему, его предприимчивости и людям такого размаха, как господин Эмил Сава, уезд вступает в эпоху активности и процветания, которых не знают другие районы страны. Нашлось доброе слово и для ценного человека, недавно включившегося в политическую жизнь, с целью поставить на службу согражданам и своей маленькой приемной родине свой ум, талант, высокую честность и благородное бескорыстие, которые могли бы служить примером другим. Тудор Стоенеску-Стоян, скромно потупив глаза, катал в пальцах хлебный шарик, не в силах отделаться от мысли, что и в эту ночь, как только он повернет в двери ключ, ляжет в постель и закроет глаза, — в ногах его кровати усядется Пику Хартулар и, положив руки на колени, опустив глаза в землю, будет мрачно молчать, а с горба его, как из губки, будет бежать вода.

Другой министр, Александру Вардару, ограничился всего несколькими словами, ничего не сказав при этом ни о самоотверженном труде господина префекта Эмила Савы, ни об эпохе процветания, которая вот-вот наступит благодаря великому и предприимчивому капиталисту Иордану Хаджи-Иордану. У него были свои расчеты. Он не любит политических интриг ради обогащения. Он занимался политикой, чтобы сохранить за собой то состояние, которое переходило по наследству от отца к сыну вот уже почти век. И преуспел!

Эта сдержанность произвела неблагоприятное впечатление и дала повод для оживленных пересудов, как и то, что за все время министр внутренних дел и словом не обмолвился о неустрашимом финансисте, — равно как и то, что он остановился у Санду Бугуша, человека, безусловно, порядочного, но при всем том оппозиционера и обструкциониста. Все эти пересуды были подхвачены за столиком пескарей. Однако не было Пику Хартулара, который бы мог заключительным словом, ярким и незабываемым, подчеркнуть забавную мелочь; однажды, например, он предложил посадить в башню нового общественного здания специального человека, чтобы тот поворачивал минутную стрелку башенных часов, потому что механизм с завода пришел неисправным. Гулкому его голосу, усиленному горбом, не суждено было вновь прозвучать за столиком пескарей. Не слышали его теперь и те, к кому он являлся с визитом во сне, проходя сквозь дверь и устраиваясь отдохнуть на краешке кровати после изнурительного и бесплодного хождения под проливным дождем.

Теперь Пику Хартулар молчал. И его молчание было невыносимее любого слова, которое он когда-либо произнес или мог бы произнести!

Адина Бугуш каждое утро просыпалась все более измученная, виски ее все больнее сжимало раскаленным кольцом. Она не могла себе представить, что хочет от нее этот призрак теперь, как не догадывалась, что могло быть меж ними, пока он был жив.

Во сне она пыталась обратиться к нему с кротким упреком: «Скажи, прошу тебя, чего ты хочешь? Скажи и оставь меня, пожалуйста. Я ведь ничего тебе не сделала! Я никогда никому не делала ничего плохого. За что же ты мучаешь меня? Я и так несчастна… Прошу, оставь меня в покое… У меня одно-единственное желание. Чтобы все оставили меня в покое…» Но, околдованная сном, она не могла пошевелить губами, не могла произнести ни слова. И призрак до тех пор не уходил сквозь дверь, подобно дыму, пока не наступал рассвет; но когда на рассвете Адина Бугуш открывала глаза, ее уже ждало другое мучительное зрелище: тюремная стена Кэлимана, заслонявшая все небо в высоту и все окно в ширину.

Забыться и вновь почувствовать интерес к жизни ей удалось только в те два дня, пока у них гостил знаменитый друг из Бухареста — Александру Вардару. С большим удивлением и радостью министр внутренних дел узнал, что супруга Санду Бугуша была в свое время подругой его единственной дочери Луминицы, что она приходится племянницей той самой тете Коре, женщине величественной внешности и детской души, которую он знал в молодости и с которой его связывало много грустных воспоминаний. И Адина ненадолго ожила, заново переживая свою жизнь, погубленную в результате заговора здешних жителей, удушенную гнетущей стеной из камней и глины.

Затем торжественные празднества, организованные господином Эмилом Савой, кончились. Александру Вардару — человек с крупной плотной фигурой и изборожденным горькими морщинами лбом — откланялся, со старомодной церемонностью предвоенных лет у порога поцеловал Адине ручку, блеснув в улыбке двумя рядами крепких зубов, пожелал ей менее печальных мыслей, пригласил от имени Луминицы навестить давнюю подругу, погрозил пальцем Санди, — как можно пренебрегать подобным украшением дома, — влез в огромный, словно вагон, автомобиль и уехал инспектировать другие уезда, не смешиваясь с бандой прочих превосходительств и их приспешников: Джикэ Элефтереску, Иорданом Хаджи-Иорданом и компанией.

Адине Бугуш стало еще более одиноко: среди томительной череды совсем уже пустых дней и мучительных ночей в обществе призрака, сидевшего на краешке кровати, положив на колени узкие ладони.

В таком состоянии и застало ее в одно прекрасное утро письмо, решившее ее судьбу.

Письмо состояло из нескольких строк, нацарапанных авторучкой в холле швейцарской гостиницы Грациеллой Ляйтцелар, ее подругой по пансиону и соседкой по дортуару. Как безошибочно узнала она по этому письму свою давнюю подругу! И как мало жизнь изменила ее! Вместе с мужем она приехала из Сан-Сальвадора — крошечного пятнышка на карте Америки, не больше окурка тех сигарет, которые она курила тайком, запершись в их комнате, когда madame Экюйе, стуча кулаком в дверь, требовала немедленно отворить, в надежде застать ее на месте преступления. Но Грациелла не притрагивалась к запору до тех пор, пока не улетучивался дым. А потом придумывала самые удивительные и вздорные объяснения, которым даже madame Экюйе, Экки, как они ее окрестили, — не только не верила, но и не делала вида, что верит. И вот теперь, возя по Европе своего мужа, Грациелла заехала и в свой пансион «Розенэкк» в Лозанне. Экки, по ее словам, еще сильнее высохла и заржавела в суставах. Она привела старуху в ужас, непринужденно предложив ей портсигар из кожи змеи — своей змеи, сансальвадорской! Перепугала беднягу до смерти, заставив ее закурить и объяснив, что дала un vœu[65], от которого зависит судьба ее и ее детей. Для Экки курение было мукой: она кашляла, чихала, на глазах выступали слезы. А затем, когда с сигаретой было покончено, Грациелла со смехом призналась, что это была очень давняя клятва, которую она дала себе, когда Экки колотила в дверь, а она ее не пускала, торопясь докурить свою «лорансу». Вот тогда-то она и поклялась, что когда-нибудь выкурит вдвоем с Экки трубку мира, как делали в прежние времена вожди индейских племен; и теперь, взяв этот безобидный реванш за школьное прошлое, она сдержала свою клятву! Экки было возмутилась, но потом простила ее, заметив, что бывшая соседка ее по комнате, Адина, никогда бы не выкинула ничего подобного, потому что не было в ней ни помыслов, ни садистских наклонностей маленькой дикарки с континента краснокожих, мулатов, метисов, креолов и гангстеров.

«Так зашла речь о тебе, Ади! Она сожалела о тебе, и я поняла, что она до сих пор еще обожает тебя. Хотела бы взять себе в помощницы кого-нибудь из бывших учениц, чтобы передать ей ключи и половину ответственности за руководством пансионом. Я со смеху фыркнула Экки прямо в ее длинный и острый нос! Разве можно себе представить, как ты заведуешь пансионом «Розенэкк», водишь на прогулку три десятка бешеных собачонок, свезенных изо всех углов планеты! Как видишь, Экки одряхлела на 99,99 процентов. Заглянула я и в нашу комнату. В ней, Ади, ничего не изменилось. Тот же вид из окна на Леман, с Эвианом в глубине. А вместо нас — две новые жертвы Экки. Одна канадка и одна норвежка. Я уже определила, на кого они похожи! Канадка теперь вместо меня. Сумасбродка с копной волос на голове, одержимая, из тех, что ломают по три расчески в неделю, никогда не находят второй туфли, не способны вовремя прийти к столу, да еще в запальчивости берутся утверждать, что всему виной пансионские часы — вечно они бьют по-разному. И, наконец, главное: читает она все то же, что и бывшая Грациелла Ляйтцелар! Уверена, что и покуривает тайком. Наверное, и ей Экки колотит кулаком в дверь. Другая, норвежка, — воздушна и меланхолична… Она занимает твое место. Пока я была в пансионе, обе не отходили от меня ни на шаг, хотели узнать, какова была наша тогдашняя жизнь; я попросила Экки уступить их мне на полдня, прокатила в автомобиле до Монтрё, чуть не опрокинула в Леман, потому что вожу я, сама понимаешь, как сумасшедшая. Наконец, я совратила их окончательно. Сводила в «Попугай», где мы протанцевали допоздна. Когда я позвонила у дверей, чтобы вручить их Экки, бывшая наша директриса чуть не вцепилась в меня когтями. Но я ей сделала ручкой и пропала в ночи, словно демон зла, кем я была и осталась».

Письмо упало на колени Адины. Она подняла глаза, и взгляд ее натолкнулся на шероховатую стену Кэлимана.

Как всегда в это время дня, она поспешила к Скарлату Бугушу, искателю приключений, избороздившему весь свет, все моря, океаны и континенты. Столкнулась с накрашенной женщиной и с Бижуликэ, который лаял визгливо и задиристо.

Скарлат Бугуш уже снова ходил, в отличие от прошлого года, когда он передвигался «дыбком», как ребенок, держась за стены и спинки стульев. Он поливал огород, обирал с яблонь гусениц, сам вскапывал грядки под рассаду. Но в памяти его образовались глубокие провалы. Когда он смотрел на картонный глобус с голубыми пятнами океанов, кофейными мазками гор, зелеными саваннами и желтыми пятнами песчаных пустынь, они ничего не говорили ему. Он ничего не мог вспомнить, разве что очень туманно.

— Мне пришло письмо от подруги из Сан-Сальвадора… Помнишь, дядюшка? Из Сан-Сальвадора, где ты пробыл полгода, потому что у тебя не было денег, чтобы купить билет на пароход… Припоминаешь? И ты пошел пешком из Гондураса, от Тегусигальпы… Затем направился в Манагуа, в Сан-Хосе, а из Панамы поплыл матросом через Тихий океан в Новую Зеландию, на Сандвичевы острова…

Скарлата Бугуша, казалось, весьма удивил такой маршрут.

— Я был на Сандвичевых островах? Вот уже не знал, что существуют какие-то острова из сэндвичей… Неплохо там, должно быть, живется… Пища — прямо под ногами… А какие сэндвичи? С икрой или с ветчиной?

Адина пыталась обнаружить в глазах старика хоть проблеск иронии, хитрецы.

Но в глазах — ни малейшего проблеска. Пустота.

Скарлат Бугуш искренне напрягал память, пытаясь представить себе Сандвичевы острова, и соображал, бывают ли острова из ветчины или икры.

— На Сан-Сальвадоре… — повторила Адина.

Старик сделал знак, чтоб она дала ему сказать.

— Да, да! Сан-Сальвадор. Я охотился там на белых медведей. Жуткий холод на Сан-Сальвадоре… Я там себе палец отморозил. Вот этот…

— Ты ошибся, дядюшка. Как ты мог охотиться на белых медведей в Сан-Сальвадоре, в тропиках, у самого экватора? Палец ты отморозил на Камчатке…

Скарлат Бугуш недоверчиво посмотрел на обрубок пальца.

— Камчатка? Не знаю никакой Камчатки…

Решимость Адины Бугуш укрепилась окончательно. В этом городе, отгороженном глинистой стеною ото всего мира, у нее больше не было никого, ни единого человека, который мог бы понять ее душу, ее стремления.

— Дядюшка! — потянулась она к нему, подставляя для поцелуя лоб. — Мы, верно, не увидимся больше. Я, кажется, нашла себе дело: буду помогать владелице пансиона в Швейцарии, где я сама когда-то училась. Я уезжаю далеко и больше не вернусь никогда!..

— Все возвращаются… — заверил ее старик.

И остался один, стряхивая землю со своих обмороженных и изуродованных пулями пальцев. Он глядел ей вслед, пока она не пропала из виду. И не мог понять, как, куда и зачем могут уезжать люди.

Он покачал головой.

Да, каких только дел не бывает на свете, чудных и непонятных!..

И принялся разминать пальцами землю, готовя ямки для рассады.

На улице Адина Бугуш ускорила шаг. Она могла бы успеть к вечернему поезду. Санди вернется домой только завтра. Тем лучше! Это избавит их обоих от муки расставания, от объяснений, которые не могут ничего объяснить. Когда она входила в калитку своего дома, ей поклонился с другой стороны улицы Тудор Стоенеску-Стоян. Она отвернулась. Ей хотелось бы, чтобы последним человеком, встреченным ею здесь, оказался кто-нибудь другой. Тудор Стоенеску-Стоян уже не почувствовал колющей боли в сердце. Для него тоже все было кончено.

Он пришел сюда взглянуть в последний раз на этот сад. Увидеть стол под ореховым деревом, где сидел однажды в послеполуденный час под летним небом, затянутым тонкими, словно льняное полотно, облаками. Куда давал себе слово вернуться через много лет и, положив сигарету на край пепельницы и бросив взгляд на вершину Кэлимана, поросшую дубами и платанами, поведать своим первым и лучшим друзьям в этом усыновившем его патриархальном городе о метаниях и паденьях своей души — пока он не преодолел их, пока не одолел самого себя. Теперь этому уже не суждено сбыться, равно как и надежде на то, что Кэлиманов холм увидит когда-нибудь молодую поросль дубов и платанов.

И он тоже ускорил шаг. И его тоже что-то ожидало.

Точнее, кто-то.

Подруга, которую выбрал для него господин Эмил Сава, — дальняя родственница госпожи Ортансы Сава; правнучка богатого выскочки Лаке Урсуляка, народившего за десять лет пять дочерей. Помолвка должна была состояться через две недели. Он ждал этого с тем же равнодушием, с каким прикоснулся, целуя, к ее мягким губам. Вся его подлинная сущность, добрая или плохая, однако способная чувствовать укоры совести и принимать ответственные решения, окончательно оставила его. Осталась там, за столом под ореховым деревом, в тот послеполуденный час под летним небом, затянутым тонкими, словно льняное полотно, облаками, — осталась, чтобы распасться, раствориться и улетучиться навсегда.

Он вступил на порог, и на пороге его встретила будущая подруга всей его жизни. Не вздрогнув, прикоснулся он губами к ее лбу.

На лбу у невесты еще со вчерашнего дня краснел прыщик; сегодня вскочил еще один, на подбородке. У нее были бесцветные глаза с редкими ресницами и, конечно, без всяких темных кругов, захватывающих половину узкого лица. Ничего от роковой головы Медузы, ничего — от гибкости Черной пантеры.

Она превосходно пекла слоеные пироги с яблоками и не знала соперниц в изготовлении куличей. Таким образом, Тудор Стоенеску-Стоян мог быть уверен, что через несколько лет обзаведется брюшком (лысина у него уже проклюнулась), что будет у него дом, возможно, с автомобилем у крыльца, и, во всяком случае, пакет акций акционерного общества «Voevoda, Rumanian Company for the Development of the Mining Industry, Limited».

— Что это? — спросил Стоян. Сердце его словно сжали железные пальцы.

— Сюрприз, Тео!.. Я нашла это на чердаке, среди старой рухляди… Подарок бабушки… Его привезли из Вены к маминой свадьбе. Во всем городе есть еще только один такой экземпляр, принадлежавший когда-то матери господина Александру Бугуша. Их и купили одновременно.

Это было зеркало с тремя створками. Второе зеркало с тремя створками, точь-в-точь как то, с которым Тудор Стоенеску-Стоян слишком хорошо познакомился в первые недели после того, как явился сюда начать вторую, новую жизнь.

Тео подошел, чтобы рассмотреть его. Но это зеркало сохранилось гораздо хуже, пролежав столько времени в сырости, среди старого хлама. Позеленевшее, съеденное временем серебро покоробилось, стекло затуманилось.

И Тудор Стоенеску-Стоян, приблизившись, увидал в этих трех створках, в мире заплесневелых призраков, три своих подобия, слившиеся воедино: великан, карлик и обычный человек. У всех троих было безобразное лицо, изъеденное таинственной болезнью: проказой, гнойниками и язвами, — болезнью, которую наклика́ли проклятия древних часословов. Болезнью, которой до конца дней поразил его плоть и кровь патриархальный город.

Перевод Ю. Мартемьянова.

Примечания

1

Mihai Gafița. Cezar Petrescu. București, 1963, p. 10–11.

2

Там же, p. 14

3

Mihai Gafița. Cezar Petrescu. București, 1963, p. 47.

4

Там же, p. 54.

5

G. Călinescu. Istoria literaturii române. București, 1941. p. 684.

6

Путешественник, объездивший весь свет (англ.).

7

Добрый день, господин Бриан! Как дела? (Испорч. фр.)

8

У дунайских крестьян (испорч. фр.).

9

«Упыри» (strigoi) — стихотворение М. Эминеску о бессильном, невозвратном прошлом.

10

Мирон Костин — румынский летописец XVII века.

11

По моей вине (лат.).

12

Названия знаменитых универсальных магазинов в Париже.

13

Я прикажу вам это завернуть, мадам. Вы заберете покупку с собой? Это разумно, ведь скоро праздники… (фр.)

14

Ах, душа скитальческая, кроткая (лат.).

15

Сказал и тем спас свою душу (лат.).

16

Фанариоты — греческого происхождения чиновники Оттоманской империи на территории Румынии в XVIII и начале XIX века. Название дано по имени Фанара — стамбульского квартала, населенного зажиточными греческими семействами.

17

Все свое ношу с собой (лат.).

Весь я не умру (лат.).

Долговечнее меди (лат.).

18

Слоеное мороженое твердых сортов; подается в бумажной обертке.

19

Шприц — вино с газированной водой.

20

«Тюрьма» — термин игры в кости (нарды).

21

Куза Александру Йоан (1820–1873) — господарь Соединенных княжеств Валахии и Молдовы в 1862–1866 годах.

22

«Дом», «ворота» — термины игры в кости (нарды).

23

Что и требовалось доказать (лат.).

24

Начало «Саламбо» Г. Флобера.

25

Илфов — название столичного (Бухарестского) уезда Румынии.

26

Кстати (фр.).

27

Пазвандоглу, Осман-паша (1758–1807) — турецкий феодал, с 1774 года — полунезависимый правитель Видинского Округа Османской империи.

28

Оскорбление, нанесенное публично (фр.).

29

Лорнет (фр.).

30

Игра слов: румынское слово «фанариот» означает также притворщик, лицемер.

31

Титул владетельного князя или правителя в средневековой Германии и Польше.

32

«Воевода», румынское акционерное общество развития горной промышленности.

33

С самого начала (лат.).

34

Горожане (нем.).

35

Звание адмирала в турецком флоте.

36

Серо-голубая (фр.).

37

«Зеркало», «Толедо», «Алькасар», «Отшельник», «Дворик», «Альгамбра», «Сьюдад Родриго», «Скорбящие», «Бык», «Мальчики», «Кармен», «Махи», «Эскуриал», «Мирабель», «Сан Себастьян де Гормас», «Площадь де ла Пас», «Дон Хуан Тенорио», «Бургос» (исп.).

38

Толедская ночь (исп.).

39

Инструмент, воспроизводящий рев быка.

40

Хлебная водка.

41

Арад — название одного из западных уездов Румынии. Орадя — административный центр другого западного уезда, Бихора.

42

Почтовый гон — старинная мера расстояния, около 10 км.

43

Игра слов: рум. tănase (тэнасе) означает не только имя Атанасие, но и «дурачок».

44

Владелец имения или предприятия, живущий за границей и управляющий своей собственностью через посредников.

45

«Воевода» — румынское акционерное общество развития горной промышленности. С ограниченной ответственностью (англ.).

46

Пришел, увидел, победил (лат.).

47

Наемный солдат.

48

«Дамское счастье» — роман Э. Золя.

49

«Я знаю все» (фр.).

50

Конец (лат.).

51

Пароходное сообщение «Гамбург — Америка» (англ.).

52

Флоренция… Лоджия деи Ланци (ит.).

53

Палаццо Питти, Палаццо Строцци, Палаццо Веккьо, Площадь Синьории, Лоджия Ланци, сад Боболи, холм Фьезоле (ит.).

54

Галстук в виде банта, короткие концы которого свешиваются вниз (фр.).

55

Праздник весны, приходящийся на первое мая.

56

Южные, равнинные районы старой Молдовы.

57

И. Некулче — летописец XVII века; А. Ксенопол, Н. Иорга — историки XIX века.

58

Собака, приносящая доход (фр.).

59

Во-первых (лат.).

60

Во-вторых (лат.).

61

Cimpoiaș (рум.) — волынщик; музыкант, играющий на волынке.

62

Старинная мера длины, равна примерно 6 метрам.

63

Пыркэлаб — начальник уезда; армаш — боярский сан.

64

Сегодня мне, завтра тебе (лат.).

65

Клятва, обет (фр.).

Content

Патриархальный город

ЧЕЗАР ПЕТРЕСКУ И ЕГО РОМАН

ПРЕЛЮДИЯ

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава I ПОХОРОННАЯ ПРОЦЕССИЯ С БЕЛЫМ КАТАФАЛКОМ

Глава II КЭЛИМАНОВ ХОЛМ — ГРАНИЦА ДВУХ МИРОВ

Глава III ЗЕРКАЛО С ТРЕМЯ СТВОРКАМИ

Глава IV ANIMULA VAGULA, BLANDULA

Глава V НАБЛЮДАТЕЛЬНЫЙ ПОСТ У РИНАЛЬТИ

Глава VI НЕМНОГИЕ ДРУЗЬЯ И МНОЖЕСТВО ПЕСКАРЕЙ

КНИГА ВТОРАЯ

Глава I ГОСПОДИН ТОДОРИЦЭ — ЗНАЧИТЕЛЬНОЕ ЛИЦО

Глава II ПОСЛЕДНЯЯ ИЗ РОДА МОВИЛОВ

Глава III И ГОРОДА ИМЕЮТ СВОЮ ТРАГЕДИЮ

Глава IV КАКИХ ТОЛЬКО МУЧЕНИЙ НЕ БЫВАЕТ НА СВЕТЕ

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава I ПАСТЕЛЬ В БЕЛЫХ ТОНАХ

Глава II ЕСТЬ И ДРУГИЕ УЗНИКИ

Глава III МЕТАМОРФОЗА

Глава IV ПОВЕРКА

Глава V «ТИХО, БРАТЦЫ, ПОГОДИТЕ!..»

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Глава I МАРТОВСКИЕ ИДЫ

Глава II ВЕСТЬ ИЗ ГРОБА

Глава III «САМЫЕ ИСКРЕННИЕ СОБОЛЕЗНОВАНИЯ»

Глава IV ДОХОДНЫЙ ПОКОЙНИК

Глава V ПРИЧИНЫ И СЛЕДСТВИЯ

Глава VI ВОЗВРАЩЕНИЯ И ОТЪЕЗДЫ

Глава VII БЕЗДОМНЫЙ ПЕС МОРИЦ

ЭПИЛОГ

Примечания