Гэри Дженнингс

Рано или поздно или никогда-никогда

Аборигены Северной Австралии, относящиеся к племени анула, ассоциируют с дождем птицу широкорота и называют ее дождевой птицей. Эта последняя является тотемом анула. Мужчины данного племени обладают якобы способностью вызывать дождь. Для этого они ловят змею и живьем бросают ее в определенный водоем. Спустя некоторое время змею оттуда вытаскивают, убивают и оставляют на берегу. Затем из стеблей травы изготовляют изогнутую в виде радуги плетенку и накрывают ею змею. Теперь остается лишь пропеть заклинание над змеей и имитацией радуги, чтобы дождь рано или поздно пошел.

Сэр Джеймс Фрэзер. Золотая ветвь

Его Высокопреосвященству Орвиллу Дисмею, декану миссионерского корпуса Южного колледжа туземных протестантов

Гробиан, Вирджиния

Ваше Высокопреосвященство, Прошло немало времени с тех пор, как мы встречались в последний раз, но смею надеяться, что эта цитата из книги Фрэзера напомнит Вам обо мне – Криспине Моби, Вашем бывшем студенте из старого доброго Ю-Прима. Боюсь, что до Вас дошли только обрывочные слухи о моих свершениях в Австралии, поэтому я решил написать Вам письмо и представить подробный отчет о своем путешествии.

В частности, я призываю Вас не верить ни единому слову служителей Тихоокеанского Синода туземных протестантов, которые отрицают, что моя миссия имела ошеломляющий успех. Если я хоть немного преуспел в том, чтобы отвратить племя анула от языческих обрядов – а мне это удалось, – значит, я приблизил их к пониманию Истинного Слова и моя миссия оправдала средства, на нее потраченные.

Кроме того, мне удалось осуществить свое заветное желание. Мое детство прошло в Дрире, штат Вирджиния, и уже в те годы я мечтал, что в качестве миссионера побываю в самых удаленных и непросвещенных уголках мира. Несомненно, я приложил все усилия, чтобы мое поведение соответствовало этому идеалу. Я выделялся из толпы развязных сверстников и не раз слышал, как обо мне говорили с некоторым трепетом: «Этот святоша Моби». Будучи скромен от природы, я не раз сокрушался, что меня вознесли на пьедестал.

Но лишь когда я попал в священные стены Южного колледжа, мои устремления обрели ясность. На последнем году обучения в старом добром Ю-Приме я прочитал двенадцатитомный трактат по антропологии сэра Джеймса Фрэзера «Золотая ветвь», в котором упоминалось бедное заблудшее племя анула. Я провел исследование и, к своей радости, выяснил, что такое племя все еще живет в Австралии и, увы, оно по-прежнему лишено благодати Спасения, как и в те времена, когда Фрэзер писал о нем. В те края никогда не посылали миссии туземных протестантов, чтобы обратить к Богу эти несчастные души. «Как чудесно все совпало, – сказал я себе тогда. – И время, и необходимость, и люди». И я начал уговаривать Совет по миссионерским назначениям, чтобы меня отправили к забытым всеми аборигенам.

Это оказалось непросто. Члены правления жаловались, что моя успеваемость была ужасающе низкой даже по таким предметам, как управление церковными пожертвованиями, актерское мастерство и носовое пение. Но мне на помощь пришли Вы, декан Дисмей. Помню, как Вы возразили: «Общеизвестно, что знания Моби по большинству учебных предметов заслуживают единицы. Но давайте проявим милосердие и забудем, что единица – это оценка за плохую успеваемость. Сочтем это знамением, что данный студент займет первое место по рвению и усердию, и удовлетворим его просьбу. Более того, мы совершим преступление, джентльмены, если не направим Криспина Моби в Австралию».

(Ознакомившись с этим отчетом, Вы, несомненно, поймете, что не зря поверили в меня, декан Дисмей. При всей моей скромности, я не могу умолчать, что за время моих странствий меня часто называли «истинным воплощением миссионера».)

Я был готов немедленно отправиться к австралийским берегам, чтобы в одиночку совершить путешествие по малонаселенным районам Австралии и вести примитивный образ жизни, как и моя паства, которой я буду проповедовать Слово Божье. Однако, к своему удивлению, я узнал, что могу рассчитывать на щедрую поддержку Фонда зарубежной миссионерской деятельности. Слишком щедрую, по моему разумению, так как я планировал взять с собой только бусы.

– Бусы! – воскликнул казначей миссионерского совета, когда я представил ему свою заявку. – Вы хотите закупить на все деньги стеклянные бусы?

Я попытался объяснить, что мне удалось выяснить в результате моего исследования. Австралийские аборигены, как я узнал, относятся к числу самых примитивных народов на земле. По сути, они представляют собой пережиток каменного века. В процессе эволюции эти бедные создания не научились изготовлять даже луки и стрелы.

– Мальчик мой, – ласково сказал казначей. – Бусы были в ходу во времена Стэнли и Ливингстона[1]. Вам потребуется электрокар вроде тех, которые используются в гольф-клубах, чтобы подарить его вождю. Абажуры для его жен, – знаете ли, они носят их вместо шляп.

– Племя анула никогда не слышало о гольфе, и они не носят шляп. Они вообще ходят нагишом.

– Если верить рекомендациям лучших миссионеров, – сухо возразил мне казначей, – абажуры всегда могут пригодиться.

– Анула – это практически пещерные люди, – упорствовал я. – У них даже ложек нет. У них нет письменного языка. Они приматы, которым я должен дать образование. Я беру с собой бусы, чтобы привлечь их внимание и продемонстрировать дружеские намерения.

– Аборигены, как правило, ценят нюхательный табак, – предпринял последнюю попытку казначей.

– Бусы, – твердо сказал я.

Надо полагать, вы видели накладные и знаете, что на все деньги, предназначавшиеся мне для исполнения миссии, я закупил огромное количество цветных стеклянных бус. Вообще-то, мне следовало купить их в Австралии. Это позволило бы избежать чрезмерных расходов на перевозку. Бусы заняли весь трюм корабля, на который я сел в Норфолке в июньский день.

Прибыв в Сидней, я поместил груз на складе в доках Вуллумулу и отправился доложить о своем прибытии ЕпТихОбщ ТузПрот Шэгнасти (так его преосвященство обычно именует себя, поскольку во время войны он служил капелланом на флоте). После недолгих поисков и расспросов я нашел этого величественного джентльмена в местном клубе, организованном «Союзом говорящих на английском языке»[2].

– Этот клуб – моя крепость и убежище среди австралийцев, – заметил Шэгнасти. – Вы не хотите отведать вместе со мной один из этих восхитительных коктейлей Стингари?

Я отказался от выпивки и объяснил, что привело меня в Австралию.

– Едете к племени анула, да? На северную территорию? – Он сдержанно кивнул. – Превосходный выбор. Девственный край. Вас ждет отличная рыбалка.

Великолепная метафора.

– Как раз за этим я сюда и приехал, сэр, – энергично воскликнул я.

– Да, – задумчиво проговорил Шэгнасти. – Три года назад я потерял королевского кучера на реке Ропер.

– Милость божья! – воскликнул я в ужасе. – Я и не предполагал, что бедные язычники настроены враждебно! К тому же погиб один из придворных королевы…

– Нет, нет, нет! Это разновидность наживки для форели! – Епископ изумленно уставился на меня. Помолчав немного, он продолжил:

– Теперь я понимаю, почему вас отправили в дикие австралийские земли. Надеюсь, вы не задержитесь здесь и сразу поедете на север.

– Сначала я хочу выучить язык аборигенов, – сообщил я. – Сотрудники компании «Берлиц» в Ричмонде рекомендовали мне обратиться в сиднейский филиал их школы.

На следующий день я отыскал контору «Берлиц», но, к моему немалому замешательству, выяснилось, что сначала мне придется выучить немецкий. Единственным человеком, который знал язык анула, был меланхоличный священник, лишенный сана, который раньше состоял в каком-то немецком католическом ордене. В прошлом он тоже был миссионером – и не говорил по-английски.

Три месяца я без устали учил немецкий язык (между тем счет за хранение моих бус на складе все рос) и лишь потом смог приступить к изучению языка анула под руководством бывшего католического священника герра Краппа. Как вы понимаете, декан Дисмей, я строго следил за тем, чтобы во время занятий оградить себя от любой папистской пропаганды. Однако я обнаружил лишь одну странность: словарный запас герра Краппа состоял, главным образом, из ласкательных слов и выражений. Кроме того, он порой горестно бормотал себе под нос на своем родном языке: «Ach, das liebenswerte scwarze Madchen»[3] – и облизывал губы.

К концу сентября герр Крапп научил меня всему, что знал сам, и у меня больше не осталось причин откладывать путешествие в дикие земли. Я нанял двух шоферов и два грузовика, чтобы доставить до места назначения мои бусы и доехать самому. Помимо походного снаряжения миссионера (уменьшенной модели палатки для проведения молитвенных собраний) мой багаж состоял из Нового Завета, моих очков, немецко-английского словаря, однотомного издания «Золотой ветви» и пособия по изучению местных наречий «Die Gliederung der australischen Sprachen»[4], составленного В.Шмидтом.

Затем я зашел попрощаться с епископом Шэгнасти. Его преосвященство снова – или все еще – сидел у барной стойки в клубе «Союза говорящих на английском языке».

– Вы уже вернулись из буша? – сказал епископ, завидев меня. – Хотите «Стингари»? Как поживают ваши темнокожие ребята?

Я сделал попытку объяснить, что никуда не уезжал из города, но Шэгнасти уже не слушал. Он решил представить меня джентльмену (по виду военному), который сидел рядом с ним.

– Майор Мэшворм, заместитель протектора по делам аборигенов. Ему будет интересно знать, как дела у местных жителей, поскольку сам он никогда не углублялся в необжитые земли дальше, чем сейчас.

Я пожал руку майору Мэшворму и пояснил, что еще не видел «темнокожих ребят», но скоро с ними встречусь.

– А, опять янки, – пробурчал майор, едва я открыл рот.

– Сэр! – смиренно возразил я. – Я южанин[5].

– Конечно, конечно, – согласился он, словно это не имело никакого значения. – Вы сделали обрезание?

– Сэр! – Я поперхнулся от неожиданности. – Я же христианин.

– Разумеется. Но если вы направляетесь к аборигенам австралийских акаций, вам необходимо обрезать крайнюю плоть, иначе они не воспримут вас как взрослого мужчину. В случае необходимости местный знахарь может проделать эту процедуру, но, мне кажется, вам лучше обратиться в больницу. К тому же на церемонии посвящения аборигены выбьют вам один или два зуба, затем погонят вас в буш и заставят крутить ревун[6]. Лишь после этого вы станете для них своим.

Если бы я знал о местных обычаях в то время, когда впервые услышал о племени анула, мое рвение, возможно, уменьшилось бы. Но я зашел слишком далеко, поэтому выбора у меня не было. Жаль, никто не сказал мне об этом раньше: я мог бы залечить раны, пока изучал язык аборигенов. В нынешних обстоятельствах откладывать поездку на север было нельзя, поэтому вечером того же дня я отправился в Сиднейский госпиталь милосердия и попросил сделать мне обрезание. Меня оперировал доктор, недоверчиво поглядывавший на меня, и две хихикающие медсестры. Когда все было закончено, я отыскал свой маленький караван и дал команду трогаться в путь.

Путешествие было мучительным, не говоря уже о неловких ситуациях, в которые я постоянно попадал. После операции я должен был носить громоздкое приспособление – нечто среднее между лубком и бандажом, – которое невозможно было спрятать даже под непромокаемым плащом огромного размера. Мне тяжело вспоминать бесчисленные унижения, которые я пережил во время остановок для отдыха и отправления естественных потребностей. Вам будет проще понять меня, сэр, если вы представите, что, невзирая на мое болезненное состояние, мы преодолели расстояние от Ричмонда до Большого Каньона по бездорожью, на тряском грузовике времен Второй мировой.

Обширные внутренние районы Австралии известны как дикие, необжитые земли. Но трудно вообразить более заброшенное и пустынное место, чем северная территория, куда я направлялся. Австралийцы называют этот край «Никогда-Никогда»[7]. Северная территория занимает площадь, приблизительно равную площади Аляски, но людей там живет столько же, сколько в моем родном городе Дрире, штат Виргиния. Племенные земли анула расположены на севере, в районе плато Баркли, между бушем и тропическими болотами, тянущимися вдоль залива Карпентария, то есть, страшно сказать, в 2500 милях от Сиднея, откуда началось мое путешествие.

Последним населенным пунктом на нашем пути стал город Клонкарри (там живет 1955 человек). Для сравнения: численность населения в следующем городе, который назывался Доббин, стремилась к нулю. А в Брюнетт Даунс – последней деревушке в этой глухомани, у которой было название, – численность населения измерялась в отрицательных величинах.

Именно там, как мы и договаривались, я распрощался со своими спутниками. Это было последнее место, где они могли найти попутную машину и вернуться к цивилизации. Шоферы показали мне, в каком направлении двигаться. Я сел за руль одного грузовика, поставив второй на стоянку в Брюнетт Дауне, и отправился[8] один навстречу неизвестности.

Мои водители предупредили, что по пути мне попадется экспериментальная аграрная станция, и посоветовали расспросить местных рабочих, которые наверняка знают, где в последний раз видели кочевое племя анула. Ближе к вечеру я наконец добрался до станции, однако не нашел там никого, кроме нескольких вялых кенгуру и пустынной крысы – сморщенного, заросшего щетиной человечка, который бросился мне навстречу с восторженными воплями:

– Ба! Гляди-ка! Вот так штука! Богом клянусь, я чертовски рад тебя видеть, приятель, в этой долбаной дыре!

(Дабы этот поток сквернословия не ужасал Вас, декан Дисмей, позвольте мне кое-что объяснить. Поначалу я краснел всякий раз, когда слышал богохульства и ругательства, которыми злоупотребляют все австралийцы, начиная с майора Мэшворма. Затем я осознал, что они используют эти обороты речи так же буднично и невинно, как знаки препинания. Не зная особенностей «страйна»[9], то есть местного диалекта, я все время краснел не к месту, поскольку никак не мог угадать, когда мой собеседник действительно зол и какие из его слов относятся к категории нецензурной брани. Так что в дальнейшем я буду дословно воспроизводить наши диалоги, не комментируя и не смягчая выражений местных жителей.)

– Давай выгружай свою задницу, бездельник! Котелок уже на огне. Мы хлебнем чего покрепче и кутнем так, что небу станет жарко. Что скажешь?

– Как вы поживаете, сэр? – наконец промолвил я.

– Вот чума, да это янки! – удивленно воскликнул незнакомец.

– Сэр, я виргинец[10].

– То есть ничего не смыслишь в бабах? Если ты приехал сюда, чтобы это поправить, то выбрал чертовски неудачное место. Здесь на три сотни миль не найдется ни одной красотки, если ты, конечно, не любитель «черного бархата».

Я потерял нить разговора и, чтобы сменить тему, назвал свое имя.

– Опля! Суровый брат-бушмен?[11] Я должен был догадаться, когда вы заявили, что ничего не смыслите в цыпочках. Тогда мне придется следить за своей кошмарной манерой выражаться.

Если он действительно следил за своей манерой выражаться, это было не слишком заметно. Он повторил несколько раз одну и ту же фразу, которая сначала показалась мне непристойной, и лишь потом я догадался, что он приглашает меня на кружку чаю (в его устах это звучало как «разделить с ним Бетти Ли»). Пока мы пили чай, заваренный в чайнике над костром, мой новый приятель поведал о себе. По крайней мере, именно это он намеревался сделать, однако из всего сказанного им я разобрал только, что его зовут Маккаби.

– Я брожу в этой глуши, ищу вольфрам. Но мой осел сбежал в буш вслед за лошадками, и я попал в чертовски трудное положение. С горя я поплелся на эту спериментальную станцию, думал, или смотритель тут появится, или фермер какой, кто угодно, хоть один из этих занюханных охотников на динго. Но вокруг ни души. Я уж совсем отчаялся, и тут встречаю вас.

– А чем вы здесь занимаетесь? – спросил я.

– Я же сказал, вольфрам ищу.

– В Австралии много неизвестных мне животных, – сконфуженно признал я. – Мне никогда не доводилось слышать о вольфраме. Это что, помесь барана с волком?[12]

Маккаби недоверчиво уставился на меня, потом пояснил:

– Вольфрам – это металл такой. Ну а я его ищу, то бишь веду разведочные работы.

– Раз уж речь зашла о животном мире Австралии, – заметил я, – вы не могли бы мне объяснить, как выглядит широкорот?

(Как вы помните, сэр, широкорот – это тотем племени анула, который Фрэзер упомянул в связи с церемонией вызывания дождя. Я проделал долгий путь, но так и не сумел узнать, что представляет собой эта птица.)

– Это не животина[13], преподобный, – заметил Маккаби. – К счастью для вас. Потому что широкорот только что нагадил на ваш титфер.

– Куда?

– Я все время забываю, что вы новичок, – вздохнул мой собеседник. – Я имел в виду ваш головной убор. Широкорот справил свою нужду, как раз когда пролетал над вами.

Я снял шляпу и стер пятно пучком сухой травы.

– Широкорот, – педантично начал объяснять Маккаби, – это такая птица с круглой серебристой отметиной, которую можно видеть, когда она расправляет крылья.

– Спасибо, – сказал я и попытался растолковать ему, как прочитал историю об этой птичке и решил отправиться миссионером к аборигенам…

– К аборигенам! Лопни мои глаза! – не дослушав, вскричал Маккаби. – А я-то думал, что вы едете читать проповеди этим доходягам из Дарвина. Не иначе как весь мир принял христианство, если Бог вспомнил о здешних туземцах.

– Пока нет, – смиренно признал я. – Однако у австралийских аборигенов столько же прав узнать Слово Божье, как и у всех остальных народов в мире. Они должны понять, что их языческие боги – это демоны, искушающие людей и вводящие их в заблуждение.

– Да им даже в аду будет лучше, чем в этом пустынном краю, – возразил Маккаби. – Мало им горя без вашей религии?

– Вера – это нектар, который питает даже самые дальние ветви живого дерева, – ответил я, цитируя Уильяма Пенна[14].

– Черт возьми, мне кажется, вы решили построить здесь целый собор, – заметил мой собеседник. – Кстати, что за барахло вы привезли с собой?

– Бусы, – сказал я. – Просто бусы.

– Бобы? – переспросил Маккаби, искоса взглянув на грузовик. – Вы, должно быть, очень любите фасолевый супчик[15].

Прежде чем я смог исправить недоразумение, он обошел грузовик и распахнул обе створки кузова. Весь кузов снизу доверху был заполнен бусами, которые для удобства лежали россыпью. Как и следовало ожидать, Маккаби был тут же погребен под лавиной стеклянных шариков, а еще несколько тонн рассыпались по земле примерно на акр вокруг, растекаясь во все стороны блестящими ручейками. Некоторое время спустя куча позади грузовика зашевелилась, послышались ругательства и из груды бус показалась небритая физиономия любопытного австралийца.

– Только посмотрите, что вы наделали! – воскликнул я, охваченный справедливым негодованием.

– Честное слово, – тихо промолвил Маккаби. – Впервые в жизни не я обделался, поев бобов, а бобы уделали меня.

Он поднял одну бусину, попробовал ее на зуб и сказал:

– Это вызовет запор даже у казуара, преподобный. Затем мой новый знакомый пригляделся и нетвердой

походкой направился в мою сторону, вытряхивая бусы из складок одежды.

– Кто-то надул тебя, сынок, – доверительно сообщил он мне. – Это не бобы. Они сделаны из стекла.

Боюсь, я не сдержал своих эмоций:

– Я знаю! Я привез это для местных жителей! Маккаби посмотрел на меня без всякого выражения.

Затем он медленно повернулся и обвел взглядом сверкающий ковер из бус, который, казалось, простирался до горизонта. Его лицо по-прежнему ничего не выражало.

– Так какую религию вы проповедуете, а? – настороженно спросил он.

Я пропустил вопрос мимо ушей и только вздохнул:

– Ладно, все равно мне не удастся собрать все это до темноты. Вы не возражаете, если я останусь здесь до утра?

В течение ночи я несколько раз просыпался из-за резкого неприятного хруста, который раздавался с той стороны, где были рассыпаны бусы, однако Маккаби не пошевелился, и я решил, что причин для беспокойства нет.

Мы проснулись на рассвете, и мир перед нами переливался и сверкал, как «чертова страна Оз»[16], по выражению

Маккаби. После завтрака мне предстояло выполнить титаническую задачу – загрузить мое рассыпавшееся имущество обратно в кузов посредством ржавой лопаты, которую я нашел в одной из пристроек. Маккаби на время оставил меня одного, отправившись к дальней оконечности участка, усыпанного блестящими стекляшками. Он вернулся довольный и притащил с собой охапку окровавленных кусочков меха.

– Это скальпы динго, – заявил он. – За них полагается приличное вознаграждение. Преподобный, кажется, вы только что нашли способ борьбы с главным проклятием этого чертова континента. Там валяется куча дохлых динго, кроликов и крыс, которые обожрались вашими бирюльками. Честное слово!

Маккаби так обрадовался неожиданной удаче, что отыскал вторую лопату и тоже принялся грузить бусы в кузов. Мы закончили работу только к вечеру, к тому же бусины наполовину перемешались с землей. Территория вокруг экспериментальной станции по-прежнему напоминала Диснейленд.

– Ну что же, – философски сказал я. – Хорошо, что у меня есть второй грузовик, который я оставил в Брюнетт Дауне.

Маккаби замер, недоверчиво уставился на меня, затем побрел прочь, что-то бормоча себе под нос.

На следующее утро я наконец отправился в путь, чтобы исполнить миссию милосердия. Маккаби сообщил мне, что видел племя анула, когда шел на станцию. По его словам, они расположились лагерем в болотистой низине, среди акаций, и, как обычно, выковыривали из-под коры личинок витчетти и собирали луковицы ирриакура, единственную пищу, доступную в этот засушливый период.

Там я и нашел их на закате дня. Все племя насчитывало не более семидесяти пяти человек, один уродливее другого. Если бы я не знал, что эти души отчаянно нуждаются во мне, то, наверное, повернул бы обратно. Мужчины были высокие и широкоплечие. У них была темно-коричневая кожа, черная борода и густые черные волосы.

обрамлявшие низкий лоб, а также темные, глубоко посаженные глаза и приплюснутый нос. Носовую перегородку они протыкали и вставляли туда кость. У женщин борода отсутствовала, зато их волосы были гуще, чем у мужчин. Их плоские, пустые груди свисали, как медали на ленточках. На мужчинах не было никакой одежды, за исключением веревки из конского волоса, повязанной вокруг талии. На этот импровизированный пояс они вешали бумеранги, музыкальные инструменты, обереги из перьев и тому подобные вещи. Женщины носили нагас, маленькие фартучки из «бумажной коры»[17]. У детей не было ничего, кроме соплей.

Когда я остановил грузовик, аборигены вяло повернули голову в мою сторону. Племя не выказало ни дружелюбия, ни вражды. Я забрался на кабину, взмахнул руками и воззвал к ним на их родном языке:

– Дети мои, придите ко мне! Я принес вам радостную весть!

Несколько малышей подошли поближе и уставились на меня, ковыряя в носу. Женщины снова взяли свои палки и продолжили копать землю под акациями в поисках пищи. Мужчины, как и прежде, бездельничали. «Они стесняются, – подумал я. – Никто не хочет быть первым».

Поэтому я смело направился к ним, взял сморщенного, седобородого старца за локоть и потянул его за собой. Поднявшись в кабину, я открыл маленький лючок, через который можно было добраться до содержимого кузова, и заставил сопротивляющегося старика просунуть руку внутрь. Абориген вытащил пригоршню грязи и одну зеленую бусину. Увидев незнакомый предмет, он принялся его озадаченно разглядывать.

Как я и ожидал, остальные члены племени, заинтересовавшись, сгрудились вокруг меня.

– Здесь всем хватит, дети мои! – прокричал я на языке анула.

Одного за другим я силком тащил к кабине и помогал залезть внутрь. Аборигены послушно просовывали руку в отверстие, брали одну бусину и поспешно возвращались к своим занятиям, явно испытывая облегчение оттого, что церемония закончена.

– В чем дело? – спросил я скромную девчушку, которая подошла последней и взяла две бусины. – Неужели никому не нравятся эти милые вещицы?

Девушка виновато вздрогнула, вернула одну бусину и убежала.

Меня поразило безразличие этих людей. Теперь у каждого члена племени была одна бусина, а я привез с собой около шестисот миллионов разноцветных стеклянных шариков.

Заподозрив неладное, я подошел к ним поближе и начал вслушиваться в их замысловатую, непривычную речь. Я не понял ни слова! «О ужас, – подумал я. – Если мы не сможем общаться, мне никогда не убедить их принять бусы… или меня… или Евангелие. Может, я ошибся и попал не к тому племени? Или они сознательно не желают со мной разговаривать и несут тарабарщину?»

Был лишь один способ выяснить это без лишнего шума. Я развернул грузовик и, не разбирая дороги, помчался на станцию в надежде, что застану там Маккаби.

Так оно и вышло. Дикие собаки опять совершили массовое самоубийство, поужинав моими бусами, и Маккаби не собирался уходить, пока неожиданный источник дохода не иссякнет. На рассвете, когда я подъехал к станции, мой знакомый снимал скальпы с погибших за ночь животных. Я вылез из грузовика и торопливо поведал ему о своей проблеме.

– Я не понимаю их, а они не понимают меня. Вы говорили, что знаете большинство местных наречий. Что я делаю неправильно? – Я быстро произнес фразу на языке аборигенов и обеспокоенно спросил:

– Вы поняли, что я сказал?

– О да, – ответил Маккаби. – Вы обещали заплатить мне тридцать пфеннигов, если мой черный зад окажется в вашей постели. Грязный скряга, – добавил он.

Несколько смущенный, я взмолился:

– Не обращайте внимания на значение слов. Может, у меня плохое произношение?

– Нет, вы отлично говорите на питджантджатджаре.

– Что?

– Это язык, который значительно отличается от анула. В языке анула девять классов существительных. Единственное, двойственное, тройственное и множественное число выражаются посредством префиксов к местоимениям. Переходные глаголы включают в себя местоимение, обозначающее объект. У глаголов много времен и наклонений, а также форма отрицательного спряжения.

– Что?

– А в языке питджантджатджара суффиксы, обозначающие личные местоимения, могут присоединяться к первому изменяемому слову в предложении, а не только к основе глагола.

– Что?

– Я не хочу принижать ваши лингвистические достижения, друг мой, но хотя в питджантджатджаре четыре класса склонений и четыре класса спряжений, он считается самым простым из всех распроклятых австралийских языков.

Я онемел.

– А сколько будет тридцать пфеннигов в пересчете на шиллинги и пенсы? – наконец спросил Маккаби.

– Может быть, – прошептал я задумчиво, – мне стоит отправиться проповедником к питджантджатджара, коль скоро я знаю их язык.

Маккаби пожал плечами:

– Это племя живет по ту сторону Большой Песчаной пустыни. И они не выкапывают корешки в тени акаций, как анула. Эти ребята теперь скачут верхом и пасут мериносов на овцеводческих фермах неподалеку от Шарк-Бея. И если уж на то пошло, скорее они обратят вас, чем вы их. Поверьте мне на слово. Питджантджатджара убежденные католики.

Что ж, это звучало вполне логично. И я начал подозревать, почему господина Краппа лишили сана.

Мой следующий шаг был очевиден: мне следовало нанять Маккаби переводчиком, чтобы через него общаться с анула. Сначала австралиец заартачился. Денег у меня оставалось немного, поэтому я не мог предложить достаточную сумму, чтобы Маккаби соблазнился и оставил свой доходный промысел по сбору скальпов динго. Но в конце концов мы сошлись на том, что я отдам ему все бусы из второго грузовика: «Этого хватит, чтобы истребить всех диких собак в этих краях». После этого Маккаби собрал свои пожитки и сел за руль (я до смерти устал вести машину), и мы вновь направились к племени анула.

По пути я рассказал Маккаби, как собираюсь обучить аборигенов основам современного туземного протестантизма. Я прочитал австралийцу отрывок из книги сэра Джеймса Фрэзера, в котором говорилось о вызывании дождя. Отрывок завершался словами: «Теперь остается лишь пропеть заклинание над змеей и имитацией радуги…»

– Всего лишь! – Маккаби прыснул.

– «…чтобы дождь рано или поздно выпал». – Я закрыл книгу. – И вот тут я возьмусь за дело. Если дождь не начнется, аборигены увидят, что их магические ритуалы не действуют, и я обращу их взор к христианству. Если дождь все-таки пойдет, я просто объясню, что на самом деле они молились истинному Богу протестантов, хотя сами того не сознавали, а «дождевая птица» не имеет к этому никакого отношения.

– А как вы уговорите их провести этот обряд с дождевой птицей?

– Господи, да они, наверное, постоянно этим занимаются. Бог знает, как им нужен дождь. В этих краях солнце палит так, что все вокруг иссохло и сгорело.

– Если дождь взаправду пойдет, – хмуро пробормотал Маккаби, – клянусь, я и сам преклоню колени.

Что он имел в виду, я (к сожалению) тогда не догадался.

На этот раз в лагере анула нас ждал совсем другой прием. Туземцы сгрудились, чтобы приветствовать Маккаби. Особенно радовались его приезду три девушки.

– Ах вы мои черные курочки, – ласково промолвил мой спутник. Потом, коротко посовещавшись со старейшинами, он сообщил:

– Они и вам хотят предложить любру, преподобный. Любра – это женщина, и, будучи знаком с обычаями

анула, я ожидал подобного проявления гостеприимства. Я попросил Маккаби объяснить местным жителям, что мои религиозные взгляды вынуждают меня отказаться, и пошел ставить палатку на холме, возвышавшемся над стоянкой племени. Когда я заполз в палатку, Маккаби полюбопытствовал:

– Вы так рано отправляетесь на боковую?

– Я просто хочу снять одежду, – пояснил я. – Вы же знаете поговорку: «Когда ты в Риме…» Узнайте, пожалуйста, не могу ли я позаимствовать волосяную веревку у местных жителей.

– Вы будете проповедовать голым? – потрясенно спросил мой спутник.

– Наша церковь учит, что тело ничто, – заметил я. – Это всего лишь средство передвижения для души. Кроме того, я считаю, что истинный миссионер не должен ставить себя над паствой с точки зрения одежды и поведения.

– У истинных миссионеров, – сухо сказал Маккаби, – кожа не такая толстая, как у этих проглотов.

Однако он принес мне веревку из конского волоса. Я повязал ее вокруг пояса, запихнув под нее Новый Завет, карманную расческу и футляр для очков.

Закончив приготовления, я почувствовал себя крайне беззащитным. К тому же у меня возникли некоторые сомнения насчет благопристойности моего вида. Такому скромному и застенчивому человеку, как я, нелегко было выставить напоказ свое нагое белое тело – тем более что снаружи меня ждали не только мужчины, но и женщины. Но потом меня утешила мысль, что в отличие от моей паствы я буду не совсем голым. Сиднейский доктор распорядился, чтобы я носил бандаж недели две.

Я на четвереньках выбрался из палатки и встал, осторожно переступая с ноги на ногу, поскольку сухая трава больно колола мои босые ноги. Боже, я никогда не забуду эти выпученные белки глаз на черных лицах! Маккаби разглядывал меня так же внимательно и недоверчиво, как туземцы. Некоторое время он не мог произнести ни слова, потом наконец выдавил из себя:

– Дьявол! Неудивительно, что ты виргинец, бедняжка.

Аборигены столпились вокруг меня, тыча пальцами и что-то лепеча. Некоторые пытались замерить приспособление, словно собирались сделать себе такое же. В конце концов мне все это надоело, и я спросил своего переводчика, который все еще ошеломленно таращился на меня, из-за чего поднялась такая суматоха.

– Они никак не могут решить, кто вы: хвастун или мошенник. Признаться честно, и я тоже.

Тогда я рассказал ему об операции, которую мне пришлось сделать, чтобы соблюсти обычаи анула. Маккаби перевел мои слова членам племени. Туземцы понимающе кивнули друг другу, затараторили еще громче, а потом один за другим стали подходить ко мне и гладить меня по голове.

– Они одобряют мой поступок? – удовлетворенно поинтересовался я.

– Они считают, что вы сумасшедший, как кукабарра[18], – откровенно заявил Маккаби. – По их поверьям, тому, кто приласкает дурака, непременно повезет.

– Что?

– Посмотрите внимательно на своих овечек, – посоветовал мой спутник. – И вы увидите, что обрезание у них давным-давно вышло из моды.

Приглядевшись, я понял, что Маккаби прав. В моем мозгу всплыли недостойные христианина ругательства, которые я с радостью адресовал бы майору Мэшворму. Чтобы взбодриться, я предложил Маккаби еще раз попытать счастья с бусами. Не знаю, что мой переводчик сказал туземцам, но все племя устремилось к грузовику. Возвращаясь, каждый из них тащил по две пригоршни бусин.

Некоторые из них сделали по два или три захода. Я был доволен.

На землю опустились короткие тропические сумерки. Расположившись среди акаций, анула разожгли костры для приготовления пищи. Я понимал, что сегодня больше ничего не добьюсь, поэтому мы с Маккаби тоже развели костер и повесили над ним походный котелок. Едва мы приступили к еде, один из аборигенов подошел ко мне и, улыбаясь, протянул кусок коры, на котором лежала какая-то местная пища. Что бы это ни было, оно неприятно подрагивало, и я тоже содрогнулся от отвращения.

– Жир эму, – пояснил Маккаби. – Их любимое лакомство. Это они так благодарят вас за бусы.

Я был в восторге от его слов, однако из-за тошнотворного вкуса и запаха деликатес не лез мне в горло. Я чувствовал себя так, словно передо мной поставили целую миску слизи.

– На вашем месте я бы поскорее заканчивал с едой, – посоветовал Маккаби, который успел побывать у костров туземцев. – Скоро анула поймут, что бусы ни на что не годятся, и отберут угощение.

– Что?

– Они варят стекляшки уже два часа, но те не стали ни капельки мягче.

– Они едят бусы?

Видя, что я испугался, Маккаби сжалился и заговорил со мной почти ласково:

– Преподобный, эти ребята живут, чтобы набить себе брюхо, потому что лишь так они могут выжить. Они не строят домов, у них нет карманов, они не владеют имуществом. Они знают, что их лица уродливы, как зад вомбата, поэтому им не нужны украшения. В этом жестоком краю невероятно трудно найти пищу. Если им на глаза попадается какой-нибудь незнакомый предмет, они тут же проверяют его на съедобность.

Я слишком устал, чтобы встревожиться. Так что я полез в палатку, чтобы, по выражению Маккаби, «отправиться на боковую». Мне удалось немного вздремнуть, однако большую часть ночи я провел, выпроваживая чернокожих девушек, которые одна за другой приходили ко мне. Очевидно, ими руководило детское желание поспать под крышей для разнообразия.

Я проснулся довольно поздно. Продрав глаза, я обнаружил, что анула корчатся на земле, завернувшись в свои подстилки вагга, и стонут.

– Сегодня вы не увидите никаких плясок в честь демонов дождя, – сообщил мне Маккаби. – Они обожрались вашими бусами и теперь маются животом.

Вот тут я забеспокоился по-настоящему. А что, если все они умрут, как динго?

– Я бы не сделал этого ни для одного паршивого бродяги, кроме вас, преподобный, – объявил Маккаби, роясь в своем мешке. – Но так и быть, я дам им немного сладостей из своих запасов.

– Что?

– Шоколад. Вот что я использую, когда мне нужно договориться с туземцами. Они любят это дерьмо гораздо больше, чем бусы.

– Но это же Экс-Лакс![19] – воскликнул я, когда мой приятель показал мне плитку.

– Как раз это им и нравится. Они получают оба удовольствия сразу.

Последующие события этого дня не поддаются описанию. Главное, ближе к вечеру склоны близлежащих холмов были усеяны небольшими кучками стеклянных горошин, сверкавших в лучах заходившего солнца. А у меня возникли другие проблемы: все мое тело невыносимо зудело. Впрочем, Маккаби ничуть не удивился.

– Мясные муравьи, – предположил он. – Или сахарные муравьи. Это могут быть также белые муравьи, бычьи, болотные или мясные мухи. Я же говорил вам, преподобный, у миссионеров недостаточно прочная шкура, чтобы бегать с голым задом.

Без особых сожалений я оставил свое намерение жить так же примитивно, как моя толстокожая паства, и пошел в палатку одеваться.

Однако нельзя сказать, что этот день прошел совсем впустую. Я напомнил Маккаби, что для выполнения ритуала нужен водоем, и мой переводчик отвел меня в племенной оазис анула.

– Стоит засуха, поэтому от биллабонга[20] мало что осталось, – предупредил он. Яма была довольно широкой и глубокой, но она оказалась пустой, если не считать густой вонючей жижи на дне, сквозь которую сочилась струйка зеленоватой воды шириной с карандаш. – Однако в сезон дождей здесь будет такой потоп, что испугался бы даже Ной. Так или иначе, это, должно быть, тот самый пруд, о котором говорилось в вашем «Золотом»… как бишь его там? Это единственный источник на сотню миль вокруг.

Интересно, если бы герой Фрэзера вознамерился вызвать дождь, где он нашел бы подходящий водоем? Эта мысль обеспокоила меня, но я пробормотал:

– Черт с ним, будь что будет.

– Вы меня удивляете, преподобный. Я не ожидал от вас таких грубых слов!

Я объяснил Маккаби свой план. Мы построим дамбу у нижнего края пруда. К тому времени, когда анула оправятся от последствий несварения, вода в яме поднимется, и ее хватит для наших целей. Теперь нам было чем заняться: мы с Маккаби таскали и укладывали камни, а щели между ними замазывали грязью, которая от жары запекалась и твердела, как глина. К полуночи наши труды были закончены. Вода в пруду между тем поднялась нам до щиколоток.

На следующее утро меня разбудили громкие крики, улюлюканье и звуки ударов, которые доносились со стороны лагеря анула. «Ага, – подумал я, самодовольно потянувшись. – Они обнаружили запруду, которую мы построили у источника, и радуются». И тут Маккаби откинул полотнище палатки и просунул внутрь свою небритую физиономию.

– Объявлена война! – взволнованно провозгласил он.

– Надеюсь, не с Америкой? – Я невольно задержал дыхание, поскольку в голосе моего спутника мне почудились обвиняющие нотки. Однако Маккаби исчез так же внезапно, как и появился.

Я надел ботинки и пошел вслед за ним. Лишь когда мы поднялись на взгорок, мне стало понятно, что речь шла о межплеменной войне.

Внизу собралось в два раза больше чернокожих мужчин, чем было раньше, и каждый из них громко завывал, стараясь за двоих. Они дрались на кулачках, размахивали копьями и палками, тыкали друг другу в волосы тлеющими ветками из костра.

– Это соседнее племя бингбинга, – сказал Маккаби. – Они живут ниже по течению ручья. Сегодня на рассвете они обнаружили, что их вода пропала. Теперь бингбинга заявляют, что анула задумали истребить их народ и отобрать ямсовые поля. Какая несправедливость!

– Мы должны что-то предпринять!

Маккаби порылся в своем мешке и извлек маленький, почти игрушечный пистолет.

– Это безделушка двадцать второго калибра, – пояснил он. – Но когда эти остолопы увидят оружие белого человека, они тут же разбегутся по домам.

Мы со всех ног бросились вниз по склону и вклинились в дерущуюся толпу. Маккаби яростно палил из маленького револьвера в небо, а я размахивал Новым Заветом, крича, что правда на нашей стороне. Неудивительно, что воинственные бингбинга дрогнули перед нашим натиском. Они отступили в замешательстве и обратились в бегство, унося своих раненых. Мы загнали их на вершину ближайшего холма. Воспользовавшись преимуществом своей позиции, они некоторое время грозили нам оттуда кулаками, осыпали ругательствами и насмешками, потом наконец развернулись и понуро побрели в свои земли.

Маккаби обошел лагерь анула, посыпая спортивной присыпкой для ног – единственное лекарство, которое он носил с собой, – раны тех бойцов, которым досталось больше других. Пострадавших было мало, и основные повреждения сводились к разбитым носам, шишкам на лбу и легкой депиляции – в тех случаях, когда противники яростно вцеплялись друг другу в бороду и волосы. Я как умел изображал армейского капеллана и, не имея возможности объясниться словами, знаками показывал туземцам, что молюсь об их духовном утешении. Одно было хорошо: все анула явно оправились от последствий неправильного питания. Похоже, физические упражнения с утра пораньше оказали на них благотворное воздействие.

Постепенно все успокоились. После того как мы позавтракали и попили чаю, я попросил Маккаби отыскать среди анула незанятого мужчину, который принадлежал бы к роду, почитающему широкорота как свой кобонг, то есть тотем. Мой переводчик нашел юношу из клана широкорота и после долгих уговоров привел ко мне.

– Это Йартатгурк, – сообщил мне Маккаби.

Йартатгурк слегка прихрамывал, так как один бингбинга больно ударил его по ноге. Густая кучерявая борода росла у него только на левой стороне лица, поскольку растительность на правой щеке подпалил другой бингбинга. Остальные члены племени тоже приблизились и расположились вокруг нас на корточках, словно хотели увидеть, какой новый индивидуальный метод лечения я припас для молодого человека.

– Теперь мы должны восстановить последовательность действий во время обряда, – объявил я и начал читать отрывок из «Золотой ветви», в котором описывалась церемония вызывания дождя.

Маккаби переводил текст предложение за предложением. Выслушав нас, молодой Йартатгурк вскочил на ноги и, несмотря на хромоту, припустил без оглядки. Остальные анула начали перешептываться, постукивая указательным пальцем по лбу.

Когда Маккаби притащил назад упирающегося Йартатгурка, я заметил:

– Несомненно, они знакомы с церемонией.

– Анула говорят: если вы так сильно хотите пить, что готовы тратить время на эту безумную затею, то лучше б вы пробурили здесь артезианскую скважину. Они были бы вам за это признательны. И они правы!

– Но суть не в этом, – возразил я. – Как утверждает Фрэзер, туземцы верят, что в давние времена широкорот жил в браке со змеей. Змея обитала в водоеме и вызывала дождь, выплевывая воду в небо до тех пор, пока не появится радуга и тучи и не начнется дождь.

Выслушав перевод, анула снова начали переговариваться и стучать пальцем по лбу.

– Аборигены говорят, – перевел Маккаби, – что если вы покажете им птицу, которая живет в браке со змеей, они дадут вам любую воду, какую только пожелаете, даже если им придется голыми руками прорыть канал отсюда до залива Карпентария.

Это звучало угнетающе.

– Я убежден, что столь уважаемый антрополог, как Фрэзер, не стал бы лгать о поверьях племени.

– Если ваш Фрэзер родня тому Фрэзеру, с которым я некогда водил дружбу, – старому Блейзеру Фрэзеру, – то я ничуть не удивлен: мой приятель был мастер плести небылицы.

– Ладно, – заявил я твердо. – Я проделал двенадцать тысяч миль, чтобы опровергнуть этот обычай, и я не отступлю. А теперь скажите Йартатгурку, чтобы он прекратил вопить, и давайте возьмемся за дело.

Маккаби убедил Йартатгурка, что церемония, какой бы идиотской ее ни считал невежественный туземец, никому не принесет вреда, а в качестве аргумента вручил юноше большой кусок Экс-Лакса. Мы втроем подошли к пруду и обнаружили, что он наполнился до краев противной коричневой водой. Глубина и ширина водоема были такими, что в нем мог бы утонуть наш грузовик. Затем мы отправились в бескрайнюю саванну.

– Прежде всего, – напомнил я, – нам нужна змея. Живая змея.

Маккаби поскреб небритый подбородок:

– Все не так просто, преподобный. Эти обжоры съели всех змей в пределах своей охотничьей территории. И потом, обычно они убивают змей с безопасного расстояния бумерангом или копьем. Тут водятся такие гады, что вам не захочется видеть их живыми.

– Почему?

– Ну, например, у нас водится тигровая змея и смертоносная змея, чей яд в двадцать раз сильнее, чем яд чертовой кобры. Кроме того, здесь можно встретить тайпана[21]. Я сам видел, как лошадь сдохла через пять минут после того, как ее укусила эта тварь. А еще…

Тут мой переводчик прервался и поймал за руку Йартатгурка, который попытался улизнуть. Маккаби указал на куст и послал туземца вперед, подробно объяснив ему, что нужно делать. Йартатгурк похромал прочь, нервно поглядывая по сторонам и грустно облизывая шоколадку. Маккаби и сам выглядел не слишком счастливым, когда мы двинулись вслед за аборигеном.

– Хотел бы я, чтобы ваш Фрэзер, дьявол его подери, был здесь. Пусть сам свою змею ловит, – брюзжал он.

– Перестаньте, прошу вас, – ободряюще сказал я. – Наверняка здесь водятся и неядовитые змеи, которые тоже сгодятся для нашей цели.

– Нам уже ничего не понадобится, если мы наступим на одну из ядовитых гадин, – сердито буркнул Маккаби. – Ничего глупее на свете…

Внезапно послышался шум. Он доносился как раз с той стороны, где мы в последний раз видели Йартатгурка, который, согнувшись, осторожно обследовал кочки.

– Он поймал змею! – воскликнул я.

Юноша выпрямился, издав сдавленный крик. На фоне ясного неба было отчетливо видно, что абориген отчаянно борется с чем-то огромным и извивающимся. Зрелище, прямо скажем, было ужасным!

– Разрази меня гром! – изумленно выдохнул Маккаби. – Я никогда не встречал квинслендского питона так далеко к западу.

– Питона!

– Вы чертовски правы, – согласился мой товарищ и добавил с нескрываемым восхищением: – В нем футов двадцать, не меньше.

Разинув рот, я смотрел на ожившую скульптурную композицию «Лаокоон, борющийся со змеями». Йартатгурка, оплетенного змеиными кольцами, было почти не видно, зато очень хорошо слышно. В какой-то момент у меня промелькнула мысль, что мы переоценили свои силы, но я решительно прогнал сомнения. Пока Бог в точности следовал инструкциям Джеймса Фрэзера.

– Йартатгурк интересуется, – тихо сказал мне Маккаби, – на чьей мы стороне.

– Как вы считаете, магический ритуал не пострадает, если мы поможем туземцу?

– Если мы не поможем, пострадает туземец[22]. Смотрите!

– Милость божья, у него изо рта хлещет кровь!

– Это не кровь. Если бы вы съели четверть фунта Экс-Лакса, а потом угодили в объятия питона, вас бы тоже вывернуло наизнанку.

Мы вмешались в схватку и наконец отодрали жуткую тварь от Йартатгурка. Нам троим пришлось напрячь все силы, чтобы распрямить тело змеи и не дать чудовищу опять свернуться в кольца. Йартатгурк побледнел до такой степени, что цвет его кожи почти сравнялся с моим, однако он смело вцепился в хвост питону и не разжимал рук, хотя могучий змей бил его о землю и подкидывал в воздух. Маккаби держал питона за голову, а я обхватил туловище рептилии, толстое, как бочка. Так, втроем, мы потащили нашу добычу к биллабонгу.

Всю дорогу нас мотало из стороны в сторону. Мы пролетали друг мимо друга, иногда уворачиваясь, иногда сталкиваясь.

– А теперь, – пропыхтел я, улучив мгновение между конвульсиями змеи, – абориген должен – бросить рептилию в – ох! – в пруд…

– Не думаю… – раздался голос Маккаби слева от меня.

– Что он согласится… – Теперь его голос звучал позади.

– Поэтому когда я крикну «вперед»… – продолжил он, переместившись направо.

– Макайте его в воду вместе со змеей… – донеслось сверху.

– Впе… Впе… ВПЕРЕД!

Как только Маккаби выкрикнул эти слова, мы оба швырнули нашу часть питона в пруд и отскочили в разные стороны. С громким всплеском питон исчез под водой, утащив за собой Йартатгурка, который беспомощно болтался у него на хвосте. На поверхности биллабонга вскипела коричневая пена.

– Питоны, – заметил Маккаби, когда наконец отдышался, – ненавидят воду даже больше, чем кошки.

Между тем все племя анула собралось на противоположном берегу водоема и удивленно наблюдало за происходящим. Их вытаращенные глаза по размеру могли сравниться с вареными луковицами.

– Если вас интересует мое мнение, – промолвил Маккаби после короткого отдыха, – я бы задался вопросом, кто кого держит под водой.

– Пожалуй, процесс затянулся, – признал я.

Мы забрели в пруд по пояс и, пару раз искупавшись, поймали скользкую рептилию и выволокли ее на берег. К счастью, вместе со змеей мы извлекли из воды и Йартатгурка, которого питон оплел хвостом.

В этот момент построенная нами дамба рухнула. Стена простояла ночь и утро, поэтому грязь, которой мы замазали щели между камнями, размокла. Из-за возни, которую мы устроили в пруду, ослабевшая кладка не выдержала, и вся вода шумно выплеснулась в образовавшийся разлом. «Будем надеяться, это утешит измученных жаждой бингбинга, – подумал я. – Если, конечно, они не захлебнутся, когда их накроет первая волна».

Пребывание под водой подорвало боевой дух рептилии, но не сломило его окончательно. Мы с Маккаби набили немало синяков и шишек, пока пытались обездвижить переднюю часть змеиного туловища. Йартатгурк мало чем мог нам помочь. Он слишком ослабел, и питон, чей хвост оставался свободным, молотил бедного юношу, как дубинку, о землю и стволы деревьев.

– Пора убить эту тварь, – крикнул я Маккаби. Когда абориген в очередной раз пролетал мимо нас,

Маккаби прислушался к его невнятному лепетанию и сообщил мне:

– Йартатгурк говорит, что сделает это с огромным удовольствием.

Наше невероятное сражение продолжалось, и наконец стало ясно, что туземец еще не скоро расправится с рептилией. Тогда я спросил Маккаби, что делать дальше.

– Я постараюсь удержать это чудовище, – прорычал мой переводчик, перемежая свои слова стонами и ругательствами. – А вы бегите за моим мешком. Возьмите мой пистолет. Застрелите эту дрянь.

Я послушался его совета, хотя и с некоторыми сомнениями. Я опасался, что мы, белые люди, – возможно, из неосознанного желания продемонстрировать свое превосходство – слишком часто вмешивались в церемонию и тем самым принизили ее мистическое значение в глазах туземцев.

Я примчался обратно, сжимая пистолет обеими руками. Питон, казалось, оправился после пытки водой. Теперь он сопротивлялся более энергично, чем раньше, поочередно подбрасывая в воздух то одного, то другого своего мучителя. И тут, как видно, сказались моя нервозность, возбужденное состояние и неопытность в обращении с оружием. Растерявшись среди этого хаоса, я как умел прицелился, выстрелил и попал в ногу Йартатгурку.

Туземец не проронил ни единой жалобы (хотя он, наверное, выразил бы свое недовольство, если бы мог), но его взгляд был весьма красноречив. Я чуть не разрыдался, поняв по выражению его лица, что он глубоко разочаровался во мне. Мне было горько сознавать это, хотя я понимал, что даже великие духовные вожди проходят через такое испытание по крайней мере раз в жизни. Все мы несовершенны.

Между тем Маккаби выбрался из свалки. Он выхватил у меня пистолет и разрядил его в уродливую голову питона. В течение долгого времени мы с ним сидели, прислонившись спина к спине, и тяжело дышали, а питон и темнокожий абориген лежали рядом, судорожно подергиваясь.

К моему облегчению, ранение Йартатгурка не было серьезным. Гораздо больше он пострадал из-за длительного пребывания под водой. Маккаби долго поднимал и опускал безвольные руки юноши, пока тот не изрыгнул невероятное количество воды, грязи, головастиков и тины. Тем временем я перевязал продырявленную ногу туземца полоской бинта, которую оторвал от своего бандажа.

Револьвер двадцать второго калибра стреляет крохотными пульками, одна из которых проделала отверстие в ступне Йартатгурка, даже не задев сухожилия. Поскольку пуля прошла навылет и рана обильно кровоточила, особых причин для беспокойства не было, однако абориген принялся громко и протяжно стенать, едва пришел в сознание.

Я рассудил, что парень заслужил короткую передышку, и оставил его в обществе соплеменников, обступивших его с соболезнованиями. Кроме того, я уже столько сделал для подготовки к церемонии, что мое новое вмешательство едва ли могло навредить. Поэтому я решил сам провести следующую часть ритуала – изготовить плетенку в виде радуги и положить ее на мертвую змею.

После нескольких безрезультатных попыток сделать плетенку я нашел Маккаби и воскликнул, не скрывая отчаяния:

– Всякий раз, когда я сгибаю траву, она крошится у меня в руках.

– А чего вы ждали после восьми месяцев чертовой засухи? – кисло усмехнулся мой переводчик.

Во второй раз – после случая с пересохшим водоемом – факты, изложенные в книге Фрэзера, не вязались с действительностью. Если трава была достаточно сухой, чтобы аборигены пожелали вызвать дождь, она явно не могла служить материалом для плетения.

И тут меня осенила блестящая идея: а что, если поискать траву в том месте, где накануне мы возвели запруду? И действительно, на склоне водоема я обнаружил редкую растительность, которая за ночь пропиталась водой. Я собрал все, что мог, и скрутил травинки, перевязав их своими шнурками. Затем я свернул плетенку в виде подковы и положил ее на шею мертвого питона. В этом лохматом венке рептилия выглядела как рысак, выигравший скачки.

Довольный собой, я вернулся к Маккаби. Он вместе с анула утешал Йартатгурка, который, судя по всему, рассказывал всю историю своей раненой ноги, начиная с младенчества.

– Скажите туземцу, – попросил я переводчика, – что теперь ему нужно только спеть.

В первый раз Маккаби отнесся к моей просьбе с некоторым сомнением. Он пристально посмотрел на меня, потом сложил руки за спиной и прошелся взад и вперед по берегу пруда, что-то бурча себе под нос. Наконец мой спутник пожал плечами, издал невеселый короткий смешок и направился к Йартатгурку. Опустившись на колени, он обратился к аборигену, прервав его горькие сетования.

Когда Маккаби описал последний этап церемонии, лицо Йартатгурка постепенно приняло такое выражение, какое могло бы появиться на морде охромевшей лошади, если бы наездник предложил ей покончить с собой. После беседы с аборигеном, которая показалась мне неоправданно долгой, Маккаби сообщил:

– Йартатгурк приносит свои извинения, преподобный. Он говорит, что ему нужно хорошенько обдумать события последних дней. Во-первых, он должен постичь природу бус, которыми вы его накормили. Во-вторых, он должен поразмыслить над тем фактом, что бингбинга подпалили его бороду, которую он заботливо растил три года и которая сгорела в одно мгновение. Кроме того, он был на полпути к тому, чтобы быть раздавленным, на три четверти – к тому, чтобы утонуть, на девять десятых – к смерти от побоев, и в придачу ко всему вы продырявили ему ногу. Йартатгурк просил передать, что его скудный туземный умишко получил слишком много пищи для размышлений, поэтому он позабыл слова всех песен.

– Пусть поет без слов, – не отступал я. – Полагаю, подойдет любая энергичная мелодия, лишь бы она была обращена к Небесам на манер молитвы.

Последовала короткая пауза.

– В этой глуши, – пробормотал Маккаби, – на одну квадратную милю приходится одна восьмая человека. Поверить не могу, что именно вы оказались той одной восьмой, которую я встретил.

– Маккаби, – терпеливо промолвил я. – Это самая важная часть ритуала.

– Ладно, я пущу в ход остатки Экс-Лакса.

Мой переводчик протянул шоколад аборигену и пустился в долгие уговоры. В конце концов, устремив на меня налитые кровью глаза, Йартатгурк зло гаркнул какую-то песню, да так внезапно, что я и его соплеменники подскочили от неожиданности. Анула обеспокоенно переглянулись и начали пятиться в сторону лагеря.

– Богом клянусь, – воскликнул Маккаби, – вы один из немногих белых людей, которым довелось услышать это. Это же древняя песня смерти племени анула.

– Чушь, – возразил я. – Этому парню смерть не грозит.

– Не ему. Вам.

Я укоризненно покачал головой:

– У меня нет времени на всякую ерунду. Я должен подготовиться к проповеди, которую произнесу, когда все это закончится.

Полагаю, декан Дисмей, Вы понимаете всю сложность стоявшей передо мной задачи. Я должен был подготовить два варианта проповеди, в зависимости от того, чем закончится эксперимент с вызыванием дождя. Однако обе версии содержали похожие фрагменты. В частности, я уподоблял молитву «чековой книжке в банке Бога». В связи с этим передо мной возникла новая проблема: как объяснить аборигенам, кочующим по австралийской пустоши, что такое чековая книжка.

Я удалился в свою палатку и приступил к работе, время от времени прислушиваясь к завываниям Йартатгурка. К вечеру юноша совсем охрип и пару раз был готов прекратить пение. Тогда я откладывал свой карандаш, шел к водоему и ободряюще махал ему рукой. И всякий раз, видя мой живой интерес, абориген начинал голосить с удвоенной энергией.

Остальные анула тихо сидели в своем лагере, откуда этим вечером не доносилось ни стонов маявшихся животом, ни жалоб раненных в сражении, ни каких-либо других неприятных звуков. Я был рад, что посторонний шум не отвлекает меня от подготовки к проповеди, и даже сказал Маккаби:

– Кажется, аборигены сегодня ведут себя очень спокойно.

– Бедолагам не часто удается набить живот мясом целого питона.

– Они съели ритуальную змею? – воскликнул я.

– Ничего страшного, – утешил меня мой спутник. – Ее скелет по-прежнему лежит на берегу, опутанный вашим венком.

Мне оставалось только смириться. Все равно я уже ничего не мог исправить. И потом, как верно заметил Маккаби, скелет рептилии служил магическим символом так же, как и целая змея.

Я закончил текст проповеди глубоко за полночь, и тут ко мне явилась делегация старейшин племени.

– Они просят вас, преподобный, или быстренько умереть, как это было условлено, или каким-то образом утихомирить Йартатгурка. Этот кошачий концерт мешает им спать.

– Передайте им, – ответил я, величественно взмахнув рукой, – что скоро все кончится.

Я понял, сколь точным было мое предсказание, только через несколько часов, когда меня разбудил громкий хлопок. Чпок! Моя палатка сложилась, как зонтик, и исчезла в темноте.

Черное небо прорезал каскад невообразимо ярких, беспорядочно змеящихся и ветвящихся молний. Затем все вновь погрузилось в непроглядную тьму. В воздухе резко запахло озоном, послышался нарастающий рокот, и наконец могучий удар грома сотряс землю, встряхнув ее, как старое одеяло.

Когда я снова обрел способность слышать, из темноты до меня донесся голос Маккаби, который испуганно простонал:

– Боже, я ослеп!

Это казалось вполне вероятным. Я призвал своего проводника впредь отказаться от богопротивных помыслов и вернуться на стезю благочестия, как вдруг небеса содрогнулись от второго удара, более мощного, чем предыдущий.

Не успел я оправиться от последствий нового проявления беснующейся стихии, как порыв ветра ударил мне в спину, сбил меня с ног и потащил по земле. Я летел кувырком, натыкаясь на многочисленные эвкалипты и акации, а также на какие-то непонятные предметы, пока наконец не столкнулся с другим человеком. Мы вцепились друг в друга, но это не помогло: нам удалось остановиться, лишь когда ветер ненадолго стих.

По счастливому стечению обстоятельств, я врезался именно в Маккаби, хотя, нужно признать, мой товарищ не выказал особой радости при виде меня.

– Что за чертовщину вы устроили? – спросил он дрожащим голосом.

– Что Бог устроил, вы хотите сказать? – поправил я. – О, когда я растолкую анула, что гроза началась вовсе не из-за пресловутого широкорота, это произведет на них неизгладимое впечатление. Ах, если бы только пошел дождь!

Едва я произнес эти слова, нас с Маккаби опять швырнуло на землю. Ливень обрушился на нас, как Божий гнев. Крупные капли немилосердно лупили меня по спине, вдавливая в плотный грунт так, что я не мог вздохнуть. «Кажется, – мелькнула у меня отчаянная мысль, – я получил гораздо больше, чем просил».

Прошло немало времени, прежде чем я смог придвинуться к Маккаби и прокричать ему на ухо так, чтобы он услышал:

– Мне нужно найти конспект проповеди, иначе дождь уничтожит мои записи!

– Ваши проклятые заметки улетели куда-нибудь на Фиджи! – проревел Маккаби. – И нас постигнет та же участь, если мы, разрази меня гром, не уберемся отсюда немедленно!

Я пытался протестовать, говоря, что мы не можем оставить анула теперь, когда все сложилось так удачно и Бог дал мне возможность обратить в христианство целое племя.

– Когда же до вас наконец дойдет? – заорал Маккаби. – Это «косоглазый Боб»[23]. Но он начался раньше обычного, не говоря уже о том, что я никогда не видел бури такой силы. Скоро вся эта местность скроется под водой, и мы утонем, если, конечно, раньше ураган не унесет нас за тысячу миль и не порвет в клочки, таща через буш.

– Но тогда все мои старания пропадут понапрасну, – возразил я, улучив момент между раскатами грома. – И бедные анула останутся без…

– К черту этих ублюдков! – возмутился Маккаби. – Они слиняли несколько часов назад. Нам нужно добраться до грузовика – если, конечно, он не опрокинулся. Постараемся выбраться на возвышенность около спериментальной станции.

Поддерживая друг друга, мы на ощупь брели сквозь плотную стену воды. Вспышки молнии и раскаты грома следовали друг за другом без перерыва, одновременно ослепляя и оглушая нас. Сломанные ветви, вырванные с корнем кусты и деревья, как темные метеоры, проносились над пустошью, гонимые ветром. Один раз мы едва увернулись от весьма необычного снаряда – скелета питона, на шее которого все еще красовалась плетенка из травы.

Мне показалось странным, что мы не встретили никого из туземцев. Зато нам удалось найти грузовик. Машина содрогалась и раскачивалась, отчаянно скрипя рессорами, словно взывала к нам о помощи. Стремительные потоки воды, ударявшиеся о бок грузовика с наветренной стороны, перехлестывали через кабину и разлетались брызгами, словно волны бушующего моря. Думаю, машина не перевернулась только благодаря весу оставшихся бус, которыми кузов был заполнен на две трети.

Мы с Маккаби пробрались к двери кабины с подветренной стороны и открыли ее. Как только мы это сделали, налетел очередной порыв ветра и чуть не сорвал дверцу с петель. Внутри кабины было ненамного тише, чем снаружи. От шума, производимого раскатами грома, у нас едва не лопалась голова, а струи дождя оставляли выбоины на металле. Однако внутри воздух был спокойнее, поэтому нам стало легче дышать.

Отдышавшись, Маккаби стер капельки дождя со своей бороды и завел мотор. Я протестующе схватил его за рукав.

– Нельзя оставлять здесь анула, – сказал я. – Мы можем выгрузить бусы и посадить в кузов женщин и детишек?

– Я же сказал, что все они смотали удочки несколько часов назад!

– Значит ли это, что аборигены ушли?

– Сразу после того, как вы заснули. Они убрались из низины прежде, чем пришел «косоглазый Боб».

– Хм. – Я был немного обижен. – Как неблагодарно с их стороны покинуть своего духовного наставника, не попрощавшись.

– О, туземцы вам очень благодарны, преподобный, – поспешил успокоить меня Маккаби. – Именно поэтому они и слиняли. С вашей помощью анула разбогатели. Поверьте мне на слово, они теперь настоящие крезы. Наверное, прямиком рванули в Дарвин, чтобы загнать шкуру питона в какой-нибудь обувной мастерской.

Я лишь вздохнул:

– Неисповедимы пути Господни…

– Во всяком случае, так они объяснили мне причину своего ухода, – продолжил мой спутник, когда грузовик тронулся с места. – Однако я начинаю подозревать, что они почувствовали приближение урагана и сбежали, как бандикуты[24] от пожара.

– Не предупредив нас?

– Йартатгурк спел свою песню смерти, поэтому вы теперь вроде как прокляты, – пояснил Маккаби и мрачно нахмурился. – До меня только сейчас дошло, что этот чертов ублюдок и со мной решил посчитаться.

Промолвив это, австралиец направил грузовик в сторону экспериментальной станции. Фары и дворники не приносили никакой пользы. Накатанной дороги в этих местах не было, а тропу, по которой мы приехали, размыло. В воздухе по-прежнему летал всякий мусор. Грузовик то и дело вздрагивал, когда в него врезался ствол эвкалипта, булыжник или кенгуру. Чудесным образом ни один из этих предметов не угодил в ветровое стекло.

Мы потихоньку вскарабкались по пологому склону, оставив низину позади. Достигнув верхней точки возвышенности, мы поняли, что наводнение больше не представляет для нас опасности. Когда мы спускались по противоположному склону, непогода улеглась, поскольку теперь от разбушевавшейся стихии нас отделяли горы.

Когда шум ливня и раскаты грома стихли позади нас, я нарушил молчание и поинтересовался у Маккаби, что будут делать анула. Я рискнул предположить, что они потратят нежданное богатство на утварь и орудия труда, чтобы повысить свой уровень жизни.

– А может, они построят деревенскую церковь, – мечтательно сказал я. – И пригласят проповедника…

Маккаби захохотал:

– Преподобный, богатство, в понимании аборигенов, означает пару долларов. Это все, что они могут выручить за шкуру питона. И анула на эти деньги устроят пирушку. Купят несколько бутылок самого дешевого пойла и неделю будут ходить навеселе. Протрезвев, они, вероятно, проснутся в кутузке, в компании со змеями.

Я был обескуражен. Получалось, что я ничего не достиг за время своего пребывания среди анула, и я прямо сказал об этом.

– Ну что вы, они никогда не забудут вас, преподобный, – процедил сквозь зубы Маккаби. – И ни один другой человек в здешних местах, которого вы застали со спущенными штанами. Из-за вас сезон дождей начался на два месяца раньше положенного, и как начался! Наверное, все овцы в округе утонули, железную дорогу размыло, скотоводы разорились, наводнение затопило арахисовые фермы и хлопковые поля…

– Пожалуйста, – взмолился я. – Не продолжайте. Мы снова погрузились в глубокое тягостное молчание.

Наконец Маккаби сжалился надо мной. Он немного поднял мне настроение и одновременно подвел итоги моей миссии, высказав следующее предположение:

– Если вы приехали сюда, чтобы отучить аборигенов от языческих обрядов вроде вызывания дождя, можете смело спорить на свою лучшую Библию: они никогда не осмелятся проделать этого вновь.

На этой оптимистичной ноте я закончу повествование о моем путешествии в дикие земли и коротко расскажу о том, как счастливо завершилась моя история.

Через несколько дней мы с Маккаби прибыли в Брюнетт Даунс. Мой компаньон договорился, чтобы все бусы перегрузили в караван «лендроверов», и вернулся в австралийскую пустошь. Не сомневаюсь, что он стал миллионером – крезом, по его выражению, – монополизировав рынок скальпов динго. Мне удалось нанять другого водителя, и мы вдвоем перегнали взятые напрокат грузовики в Сидней.

Я вернулся в город совсем без денег, а мой наряд превратился в лохмотья, один вид которых внушал отвращение. Я немедленно поспешил в «Союз говорящих на английском языке», полагая, что отыщу там ЕпТихОбщ Туз-Прот Шэгнасти. Я хотел устроиться на временную работу при церкви, а до того времени рассчитывал одолжить немного денег у епископа в счет будущей зарплаты. Однако мне сразу стало ясно, что его преосвященство не расположен к благотворительности.

– Администрация Сиднейского порта шлет мне дурацкие уведомления, – раздраженно заявил он. – Насчет какого-то груза, оформленного на ваше имя. Я не могу его получить, не могу даже узнать, что в нем находится, однако они присылают мне фантастические счета за хранение.

Я попытался объяснить, что и сам ничего об этом не знаю, но епископ прервал меня:

– Я бы не советовал вам оставаться здесь, Моби. Заместитель протектора Мэшворм может прийти в любую минуту. И если вы попадетесь ему на глаза, он вас четвертует. Во всяком случае, мне он уже всю душу вымотал.

– Мне тоже, – вырвалось у меня.

– Майор получает гневные письма от члена комиссии по делам северной территории. Представитель комиссии интересуется, по чьей указке вы развращаете туземцев. Если верить слухам, все племя заявилось в Дарвин, где аборигены перепились и разнесли половину города, прежде чем их удалось запереть. Когда анула протрезвели настолько, чтобы внятно отвечать на вопросы, они сообщили, что молодой белый священник – несомненно, вы – снабдил их деньгами на выпивку.

Я попытался оправдаться, но епископ не дал мне договорить.

– Это еще не все. Один из аборигенов заявил, что белый человек стрелял в него и ранил. Другие говорят, что миссионер спровоцировал межплеменную войну. А некоторые утверждают, что проповедник плясал перед ними голым и накормил их отравой, хотя смысл этих заявлений не вполне ясен.

Я снова открыл рот, но не смог вставить ни слова.

– Я не знаю точно, что вы там делали, Моби, и, честно говоря, даже знать не хочу. Однако я буду безмерно вам признателен, если вы скажете мне одну вещь.

– Какую, ваше преосвященство? – сипло спросил я. Епископ взмахнул рукой:

– До свидания.

Поскольку заняться мне было нечем, я побрел в док Вуллумулу, чтобы выяснить, о каком загадочном грузе идет речь. Оказалось, что это посылка от миссионерского совета старого доброго Ю-Прима. Она состояла из одного двухместного электрокара «Вестингауз», семи гроссов абажуров «Лайтольер» (что составляет тысячу восемь штук) и нескольких картонных коробок с табаком «Олд Кроун Брэнд».

К тому времени я слишком устал и пал духом, чтобы удивиться. Я подписал квитанцию, и мне выдали письменное свидетельство. Я свернул в квартал, где жили моряки, и там ко мне подошли несколько человек плутоватого вида. Один из них оказался хозяином проржавевшего траулера. Он занимался контрабандой предметов капиталистической роскоши в неимущий Красный Китай и купил весь груз, даже не осматривая его. Не сомневаюсь, что он надул меня, однако я был доволен, поскольку вырученных денег мне хватило, чтобы оплатить накопившиеся счета за хранение и купить билет третьего класса на корабль, который отправлялся в Соединенные Штаты.

Судно делало остановку только в Нью-Йорке. Именно здесь я сошел на берег две недели назад. Поэтому на письме проставлен соответствующий почтовый штемпель, поскольку я все еще нахожусь в этом городе. К моменту высадки у меня в карманах опять было пусто. Но по счастливому стечению обстоятельств я посетил местный музей естественной истории (вход в музей был свободный) как раз в тот день, когда там готовили новую экспозицию в отделе народов Австралии. Стоило мне упомянуть, что я недавно жил среди анула, как меня тут же взяли на работу техническим консультантом.

Платили мне мало, но все-таки я отложил немного, рассчитывая, что скоро вернусь в Виргинию, увижу родной колледж и получу следующее назначение. Однако на днях выяснилось, что мне никуда не нужно уезжать, чтобы обрести свое призвание.

Художник, разрисовывавший фон для австралийской экспозиции, – полагаю, он итальянец, поскольку зовут его Даддио, – познакомил меня со своими товарищами, обитателями небольшого поселка в черте Нью-Йорка. Мой новый приятель привел меня в темный, дымный подвал («жилище»), где собралось множество бородатых, вонючих людей, говорящих на непонятном языке. Мне даже показалось, что я снова оказался среди аборигенов.

Даддио пихнул меня локтем в бок и прошептал:

– Ну давай, скажи им. Громко, как я тебя учил, друг.

И я громко, с выражением произнес любопытную фразу, которую художник заранее отрепетировал со мной:

– Я Криспин Моби, белый миссионер из буша. Я недавно совершил обрезание и выучил язык питджантджатджара у лишенного сана священника по имени Крапп.

Люди в комнате, которые вели бессвязный разговор друг с другом, внезапно умолкли. Затем один из них благоговейно прошептал:

– Этот Моби попал в струю, так что мы теперь в полном отстое…

– Какая неожиданность, – поддержал его другой. – «Вопль» равняется корню квадратному из Пила…[25].

Девушка с прилизанными волосами, которая до этого сидела на корточках, вдруг встала и нацарапала на стене зеленым карандашом для бровей: «Лири – по. Ларри Уэлк – si»[26].

– «Голый завтрак»[27] ничем не отличается от пасхального обеда, – добавил кто-то еще.

– Ребята, – раздалось сразу несколько голосов. – К нам явился наш вождь!

На мой взгляд, их высказывания содержали не больше здравого смысла, чем головоломки Маккаби или тарабарщина Йартатгурка. Зато меня приняли здесь так, как не принимали даже среди анула. Заросшие бородой мужчины, разинув рот, внимают самым тривиальным моим замечаниям. Никогда прежде у меня не было паствы, которая с большим интересом слушала бы самые мудреные мои проповеди. (Одну из них – ту самую, в которой молитва уподобляется чековой книжке, я несколько раз произносил в маленьких кафе, где обычно собирается это племя, а местные жители аккомпанировали мне на струнных инструментах.)

Вот так, декан Дисмей, сам того не сознавая, я неотступно следовал Божьей воле и вновь обрел цель на поприще миссионера. Чем больше я узнаю о жизни этих людей и предметах их поклонения, тем лучше понимаю, что рано или поздно смогу привести их к Спасению.

Я обратился в миссионерский штаб местного синода туземных протестантов за соответствующей аккредитацией и взял на себя смелость сослаться на Вас и епископа Шэгнасти как на людей, которые могут за меня поручиться. Все добрые слова, которые вы скажете в мою поддержку, я восприму с безграничной признательностью.

Ваш покорный слуга Криспин Моби.

Примечания

1

Дэвид Ливингстон (1813-1873) – шотландский миссионер, выдающийся исследователь Африки. Генри Мортон Стенли – руководитель спасательной экспедиции, посланной в Африку на поиски Ливингстона, который из-за болезни не мог ходить и ожидал смерти. – Прим. ред.

2

English-Speaking Union of the Commonwealth – организация, которая содействует укреплению связей между странами, где население говорят на английском языке, имеет свои отделения в этих странах; центр Союза находится в Лондоне.

3

«Ах, прелестная чернокожая девушка» (нем.).

4

«Классификация австралийских языков» (нем.).

5

Я н к и – северянин, уроженец или житель одного из северных штатов.

6

Ревун – деревянная дощечка, которая при вращении издает ревущий звук.

7

Never-Never (Land) – внутренняя часть Австралийского континента, глубинка.

8

В оригинале – «начал свой путь паломника» – аллюзия на аллегорическую книгу «Путь паломника» Дж. Беньяна (XVII в.).

9

Странн – австралийский вариант английского языка.

10

Игра слов: Virginian – виргинец, уроженец штата Виргиния, virgin – девственный.

11

Bush brother – священник или мирской член Братства буша (англиканское братство; проповедует жителям отдаленных районов).

12

Игра слов: wolfram – вольфрам; wolf – волк, ram – баран.

13

В оригинале – игра слов: fanna – фауна, fawn – олень.

14

Уильям Пенн (1644-1718) – основатель квакерской общины в Америке, отец-основатель штата Пенсильвания.

15

В оригинале – игра слов: beads – бусы, beans – бобы.

16

«Land of Hoz». – Возможно, и тут имеет место игра слов: Oz – вариант написания Aus, сокращение от Australia.

17

«Бумажная кора» – разговорное название Melaleuca, дерева с толстой бело-серой корой, похожей на бумагу.

18

Кукабарра – большой австралийский зимородок.

19

Слабительное.

20

Австралийский замкнутый водоем, пруд.

21

Тайпан – большая ядовитая змея, обитающая в Австралии и Повой Гвинее.

22

Вероятная аллюзия па сцепу из «Винни-Пуха», где Пух кричит: «Но если ты не выстрелишь, испорчусь я!» – Прим. ред.

23

Cockeye Bob – австралийский «косоглазый Боб», внезапный сильный шторм или шквал.

24

Бандикуты – сумчатые барсуки.

25

«Вопль» – стихотворение Аллена Гинсберга, поэта, одного из лидеров поколения битников; Пил – очевидно, Пил Норман Винсент (1898-1994) – религиозный деятель, проповедник, автор ряда книг, в том числе бестселлера «Сила позитивного мышления».

26

Вероятно, Тимоти Лири – психолог, ученый, противоречивая фигура, скандально известен экспериментами с ЛСД; Лоренс Уэлк (1903 – 1992) – дирижер, музыкант, вел свою музыкальную программу на телевидении.

27

Роман У. Берроуза на тему наркотических видений. – Прим. ред.

Content

Гэри Дженнингс
Рано или поздно или никогда-никогда

Примечания