После отбоя

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Неужели все благие намерения начинаются с неприятностей? Вчера условились: уволенные в запас пограничники и армейцы, отъезжающие на крупнейшую сибирскую стройку, прибудут в Дом офицеров на вручение комсомольских путевок. Явятся как на парад — точно в назначенный срок, со всеми знаками отличия…

И вот этот торжественный момент наступил. В президиум поднялись командование южного пограничного округа, секретарь ЦК комсомола республики, представитель треста Алюминстрой, офицеры. Раздались по-солдатски дружные аплодисменты.

А трое не пришли. И кто! Коммунист Гена Ветров, Кирилл Симагин, похвалявшийся, что на стройке сразу же будет бригадиром, и секретарь комсомольской организации пограничной заставы Ваня Щедров.

Борис Точкин, комиссар эшелона добровольцев, волновался. Он вспоминал наказ начальника политотдела при вручении мандата: «Работа комиссара эшелона посложнее командира отделения: люди собраны со всего округа, дорога дальняя, соблазнов в пути много. Но все должны прибыть к месту назначения организованно, как и полагается воинскому подразделению. Мы надеемся на вас».

«Надеемся на вас, — горько подумал Борис. — Еще в вагон не сели, а уже трех человек недосчитываюсь…»

Точкин нарочно сел в середине зала, чтобы не бросаться в глаза, но начальник политотдела округа заметил его и указал на место в президиуме. Ничего не поделаешь, надо взбираться на голгофу.

Генерал уже закончил напутственную речь, помощник по комсомолу разложил путевки.

— Геннадий Ветров! — назвал первого по алфавиту секретарь ЦК комсомола.

Точкин опустил глаза, чтобы не видеть зал, недоуменно-вопросительных взглядов членов президиума. Позорище! Но случилось невероятное: в тот момент, когда была названа фамилия Ветрова, дверь в зал стремительно распахнулась, и высокий, стройный Генка, печатая шаг, направился к столу президиума. Борис очнулся, мысленно обругал парня бронзовым идолом, но через минуту уже готов был расцеловать его. И ответил Генка по-военному: «Служу Советскому Союзу!» Каждый доброволец вслед за Ветровым повторял эти торжественные слова, награждался аплодисментами. Только дважды угрюмо промолчали присутствующие, когда были названы фамилии Кирилла Симагина и Ивана Щедрова.

Потом в фойе Борис прижал к стене Ветрова, повторил, как ему казалось, самое обидное ругательство:

— Идол бронзовый! Что стряслось?!

— Чемодан искал. Все обзавелись, кроме меня.

— Чемодан искал, а башку потерял! — Борис, дружески ткнув кулаком в упругий бок спортсмена — Гена играл центровым в сборной баскетбольной команде округа, — спросил: — Что будем делать с дезертирами?

— Я попытаюсь разыскать Симагина, а ты Щедрова.

— Ищи! — одобрил Борис.

Симагина так и не нашли, а Щедров сам явился к Борису.

— Разожми кулачищи, — предварил он непроизвольный жест Точкина. — Невеста прибыла…

— Какая еще невеста?! — рассвирепел Борис, приняв слова Щедрова за насмешку.

— Обыкновенная, — радостно осклабился Иван.

Постепенно до сознания Точкина все-таки дошло существо дела: обыкновенная невеста — Юля Галкина, обыкновенный жених — Ваня Щедров. И вот стоит парень радостный и растерянный, мнется, что-то хочет сказать, а не решается. Наконец смущенно повторяет:

— Понимаешь, невеста… Она поехала бы со мной, да денег на билет не хватает.

— Понял, Ваня, — повеселев, сказал Борис — Комсомольскую путевку выхлопочем. Только хотя бы знать, за кого хлопотать.

— Да вон она, на углу стоит.

Подошли. Невеста протянула руку Точкину.

— Юля.

Борис опешил: не строитель, а куколка сахарная, с румяными щеками, пышными, забранными в две косы русыми волосами, с ясно-голубыми ликующими глазами.

— Значит, в Сибирь?

— Куда Ваня, туда и я.

— Вы же еще некрещеные, — пошутил Борис и тут же раскаялся: лицо девушки стало пунцовым, даже вздернутый носик покраснел. — Приму все меры, Юля, чтобы поехали с нами и чтобы вас не выкрали из вагона…

На вокзале добровольцы были смущены — провожающих оказалось больше отъезжающих. На перроне теснились группами, брали или давали свои адреса, наказывали передать приветы товарищам, с которыми не успели попрощаться. Особенно одолевали сержанта Бориса Точкина — комиссара эшелона. Он принимал книги для вагонной библиотеки, тетради, бумагу для выпуска боевых листков. Школьники из радиокружка подарили самодельный транзисторный радиоприемник.

А Бориса не переставала точить боль: все-таки один человек дезертировал. Он прикидывал, как наказать Симагина, и был удивлен, увидев Кирилла в вагоне. Тот в среднем купе занял нижнюю полку и даже обозначил постелью, чтобы закрепить за собой неоспоримое право на избранное место.

Борис вспылил.

— Съездить бы вот этой штукой, — взмахнул он кулаком, — по твоему глобусу, да свидетелей много.

— Не шуми, комиссар, делом занимался, потом сам оценишь…

Скрылся вокзал, медленно удалялись, поднимаясь по склонам, городские окраины. Пассажиры начали обживать вагон. Успокоился и Ваня Щедров: комиссар уговорил проводницу выдать Юлю за свою напарницу, поселить в служебном купе. А Ваню через стенку, на верхнюю полку. Пусть перестукиваются.

…Справа и слева плыла холмистая местность — серая, невзрачная: ни деревца, ни кустика, только клочки колючей травы, которую выщипывали отары овец. Но скоро земля стала покрываться словно струпьями — черными остроугольными камнями. Они то сдвигались в кучи, поднимались в пирамиды, то вновь расползались в стороны. Ни свирепые ветры, ни ливни, ни обжигающие солнечные лучи не смягчили режущие грани камней. Но стоило электровозу нырнуть под каменную гряду сопок, пробежать по гулкому длинному туннелю, как открылась новая картина — почти ровное плоскогорье с крупными площадями обработанных полей, с буйной зеленью на пойменных лугах по берегам пограничной реки.

Теперь уже не только Борис, все обитатели вагона облепили окна. Железная дорога проходила почти по самой границе. Видна контрольно-следовая полоса, рядом с ней двигались пограничные наряды. Все знакомое, родное; казалось, остановись сейчас поезд — и вчерашние солдаты и сержанты выпрыгнут из вагона, вновь встанут на дозорную тропу…

Но поезд не останавливается, мчится мимо петляющей пограничной реки. По ту сторону редкие селения с вросшими в землю глинобитными коробками. На крохотных делянках пашни низкорослые лошаденки, натужно склонившись вперед, оступаясь на краях борозд, тащат за собой деревянные сохи. Там будто остановилось время, застыли навеки чересполосица, плоские крыши жилищ и высокие башни минаретов.

Смеркалось. Задумчивые, неразговорчивые, усталые от дневных впечатлений, ребята расходились по своим купе. Только Борис не двинулся с места. Появление в вагоне Юли, невесты Щедрова, растревожило его, нахлынули юношеские воспоминания.

Боря Точкин о себе

Я, как себя помню, всегда о чем-нибудь мечтал. Но самой заветной мечтой была одна — стать пограничником. Я засыпал и просыпался со служебной собакой в ногах, хотя эта был всего-навсего кот с белыми усами, черной мордочкой и короткими, как у хомяка, лапками. Во сне он все равно виделся мне здоровенной овчаркой, которая сбивала с ног шпиона.

У меня всегда были прозвища: в детстве — Головастик, в школе — Матрешка, потом — Сухостой. Самым обидным, конечно, было Матрешка. Я не понимал, почему оно ко мне прилипло. Однажды не выдержал, пришел домой со слезами. Мама долго утешала меня: «У тебя, Боря, доброе улыбчивое лицо, ты не обижайся. Это счастье, когда мальчик видит вокруг себя все хорошее, светлое, радостное. Таким легко жить на свете».

Я смирился со своим «счастьем». И напрасно: добрые улыбки доставляли мне одни неприятности. Учился я старательно, классная руководительница прочила меня в медалисты. Но с приходом в школу нового педагога я схватывал тройки только за то, что улыбался на уроках. Досадная история произошла и с приемом в комсомол. Для каждого пионера это ответственный шаг, и готовился я к нему долго, но после приема новая пионервожатая школы определила по моему лицу: «Несерьезный ты парень, Боря».

Но если не считать сходства с Матрешкой, то в жизни мне дико везло. Родился я в Краснодаре — нет лучше города на свете. И лучше реки Кубани нет, и вкуснее раков, что гнездятся в ней, нет. И такой мамы, как у меня, не сыщешь. Я теперь понял, что лицом пошел в нее. Она работает на швейной фабрике, награждена двумя орденами, председатель профкома.

Наташа тоже необыкновенная: самая красивая из всей школы. И самая умная, умнее меня, хотя и моложе на целых два года. «Мы можем только дружить, а любить нам еще рано», — тоном учительницы по естествознанию заключила она. И поцеловать себя разрешила только Первого мая, в большой праздник.

Она, как и я, — мечтательница. Ей хочется стать киноактрисой или стюардессой, чтобы облететь весь мир. Она старательно изучает английский язык и от меня добивается того же, часто переходит с русского на английский, когда мы гуляем спокойно, не дурачимся.

У нее большие глаза, тонкие брови, но не выщипанные, как у некоторых, густые ресницы, длинные волосы, красиво перехваченные лентой на затылке, белоснежные зубы — точь-в-точь как у киноактрис.

Наташа два раза была у нас дома. Первый раз она пришла с просьбой помочь ей решить задачку по геометрии. Я так растерялся, что начисто забыл все правила, осрамился перед ней, а еще больше перед мамой. Потом, когда я уже был в десятом классе, пригласил ее на свой день рождения. Но уж лучше бы не было этого злосчастного праздника! Мы очень засиделись, а еще дольше шли до ее дома. У парадного нас встретила мать Наташи, молча взяла ее за руку, молча увела в подъезд.

На следующий день Наташа объявила, что нам нельзя больше встречаться.

По вечерам я часами слонялся неподалеку от дома Наташи даже в дни экзаменов. Мама раньше времени взяла отпуск, чтобы быть рядом со мной. Улыбка по-прежнему не сходила с ее лица, но глаза не спрячешь. Раньше она мечтала, что я окончу школу с медалью, теперь же делала все, чтобы я хоть не провалился на экзаменах. Я не провалился, но высох, как подрубленное молодое деревце. Видно, в ту пору и прозвали меня Сухостоем.

Но не только мамины заботы поддерживали меня в этот нескладный период жизни. Как-то под вечер я встретил на своей улице пожилого человека в пограничной форме со старшинскими погонами, с медалями на груди. Гимнастерка на нем была немножко узковата, зато зеленая фуражка — впору, и новенькая-преновенькая, словно только выданная. Он заметил, что я как загипнотизированный иду за ним по пятам, остановился, дружески тронул за плечи и, кивнув на ученический портфель, спросил:

— Сдаешь?

— Ага.

— А после школы куда?

— Во Вселенную.

— Вот что, Вселенную пока не трогай. Закончишь школу — приходи вон на ту стройку, в конце улицы, спросишь прораба Егора Горбушу.

— Это вы?

— Да.

— А в форме почему?

— День пограничника. Сегодня не одного меня в форме встретишь.

— Раньше нельзя зайти? — обрадовался я случаю ближе познакомиться с пограничником.

— Можно, только не в ущерб экзаменам.

Егор Горбуша был не только прорабом, но и партгрупоргом, вечно, занят и все-таки выкраивал время на рассказы о службе на границе. Ну и о стройке, конечно. И неудивительно, что кроме меня к нему частенько заходили и другие старшеклассники нашей школы.

Я примелькался на стройке, и потому никого не удивило, что явился сюда уже не экскурсантом, а рабочим.

Через две недели, в день первой получки, прораб предупредил меня:

— Борис, останься после работы, разговор есть.

Меня это удивило: с Горбушей мы жили на одной улице, могли поговорить дорогой.

Когда на стройке стихло, прораб усадил меня на бревно, спросил:

— Присмотрелся к Митьке?

— Присмотрелся. Такой же подсобник, как и я.

— Правильно. А леса на чем держатся?

— На стояках, перекладинах, — пытаясь открыть Америку, сказал я.

— Извини, брат, за грубое сравнение: на соплях держатся. Ты подумай, как эти леса сделать надежнее, безопаснее. Митькиной головы на это не хватает. А в понедельник покумекаем вместе. — Горбуша помолчал, потом вонзил в меня пронизывающий взгляд, спросил: — Что с получкой собираешься делать?

— Как что? — удивился я. — Маме отдам.

— Митька в забегаловку звал?

— Звал.

— А ты что?

— Послал его подальше.

Горбуша поднялся с бревна.

— Ну, пошли, — добродушно, как равному, сказал он, и мы зашагали на свою улицу…

Мама встретила меня тревожно:

— Чего так задержался, сынок?

Я пересказал беседу с Горбушей и несмело протянул ей тощий конвертик с зарплатой. Она порывисто обняла меня и долго не отпускала.

2

Бориса смущала роль комиссара. Ну назвали бы старшим группы, парторгом, комсоргом. Нет — комиссаром эшелона. И официальную бумагу выдали. А «эшелон» умещался в одном вагоне. Может, по дороге подсадят группы из других округов?

К Борису подошел высокий, немножко неуклюжий и застенчивый Гена Ветров. Казалось, он стеснялся своего роста и нарочно сутулился, но стоило хоть раз увидеть его в роли центрового в баскетбольной команде, чтобы убедиться — это настоящий атлет: гибкий, ловкий, прыгучий, волевой, с быстрой реакцией, меткими бросками. Среди отъезжающих было два коммуниста: Ветров и он, Точкин. Борис собирался негласно сделать Ветрова своим заместителем, но сейчас понял, что и одному делать нечего.

— Товарищ комиссар, наклевывается внеплановое мероприятие, — улыбаясь, сказал Ветров. — У Кирки Симагина в чемодане оказалась бутылка водки. В компаньоны взял меня, послал к проводнице за стаканами.

Точкин даже не обратил внимания на иронический оттенок в словах «товарищ комиссар», а лишь подумал: «Это «внеплановое мероприятие» — запал к взрыву наступившей тишины в вагоне. Дурной пример заразителен».

— А что предлагаешь ты? — опросил Борис.

— Пригласить комиссара.

— Ты отдаешь отчет своим словам? — запальчиво бросил Точкин.

— Вполне. Пригласить, но без стаканов.

Ветров усмехнулся, он был доволен розыгрышем начальства. Улыбнулся и Борис, спросил:

— А что скажем?

— Не скажем, а стукнем по столу, — расхрабрился Гена.

— Не годится. Он пошлет нас к неродной бабушке и пригласит других.

— Тогда иду за стаканами.

— Правильно. За стаканами с чаем. Минуты через две и я нагряну будто невзначай.

Обладатель «Столичной» отмахивался от предлагаемого Ветровым чая:

— По запаху чую — хорош чаек, видел, как комиссар вручил проводнице большую пачку в нестандартной обертке из серебристой фольги, учил, как заваривать, но только за два года я выпил его несколько цистерн, а вот этой, сорокаградусной, редко баловался.

— Все-таки баловался?

В этот момент в двери показался Борис с коробкой в руке, воскликнул:

— Вовремя! Только что разыграли подарки, вашему купе достался торт.

Симагин поморщился, но вынужден был убрать бутылку, прикрыть огурцы салфеткой и даже пригласить комиссара к столу.

Точкин знал, что Кирка был в строительной группе, в передовиках не числился, но мастер на все руки: каменщик, столяр, стекольщик. Борису он ни тогда, ни сейчас не нравился: какой-то разболтанный, будто у него гайки не дотянуты до отказа. Но, к неудовольствию комиссара, ребята тянулись к Кирке: еще бы — готовый строитель! Борис не был уверен, пригодятся ли при возведении алюминиевого завода профессии Кирки, но решил, что, во всяком случае, не повредят. И предложил устроить в вагоне краткосрочные курсы строителей: Симагин выступит в роли главного технолога, остальные — в роли слушателей.

— Не стоит, — для проформы поломался Кирка. — Им и так осточертели занятия, пусть хоть в вагоне очухаются.

— Отдых должен быть активным, а так от безделья потянутся в ресторан. Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь замарал свою репутацию в дороге, ведь на большое дело поднялись, — настаивал Борис.

Симагин снова достал бутылку из-под стола, предложил:

— Литки.

— Что это такое? — спросил Ветров.

— Начало любого дела у порядочных строителей.

— Не пойдет, — решительно заявил комиссар. — Спрячь! Да на самое дно чемодана!

Кирка медлил, обхватив обеими руками бутылку, не желал расставаться с ней. Но уж очень по душе пришлась ему должность «главного технолога». И, отвернувшись в сторону, он протянул «Столичную» Борису:

— Убери лучше в свой чемодан, у меня не сохранится.

С наступлением вечера ребята забрались на свои полки. Утомленные непрерывными хлопотами последних дней, долгими раздумьями о своем будущем, они воспользовались нерегламентированным распорядком дня, решили отгородиться от всех земных дел надежным пологом крепкого сна. Отгородились так прочно, что проспали грузинскую столицу, очнулись, лишь подъезжая к Сурамскому перевалу.

Пограничники вновь прильнули к вагонным окнам, теперь уже навсегда прощаясь с причудливыми горами Кавказского хребта, которые они охраняли, по которым карабкались на занятиях, учениях и, если говорить откровенно, в адрес которых отпускали не всегда лестные слова. Восхищаться хорошо тому, кто с рюкзаком за спиной и фотоаппаратом на груди неторопливо, от привала до привала, шагает по нахоженным туристским тропам, разморенный жарким солнцем нежится на пляже или лежит в тени под зонтом, совершает морские прогулки на быстроходных катерах или сидит в экзотическом ресторанчике где-нибудь на Ахун-горе. А когда в горных лесах, на отвесных скалах, в зарослях диких кустарников, которые точнее бы назвать клубками колючей проволоки, несешь дозорную службу, преследуешь нарушителей границы — не до экзотики. Иному человеку за всю жизнь не одолеть пешком такого расстояния, какое они отмерили за два года.

Борис Точкин не мог оторваться от поминутно меняющихся пейзажей. Вот поезд вынырнул из туннеля и оказался в глубоком ущелье. Внизу серебристой цепочкой вилась горная речушка. Она, поблескивая, прыгала с камня на камень, петляла, делилась на мелкие ручейки, вновь соединялась, пока не скрылась в расщелине отвесной скалы. Потом снова вырвалась из каменной западни, сердито пенясь, отфыркиваясь, металась между гранитными надолбами, пока не вошла наконец в свое хоть и беспокойное, но привычное русло.

Поезд бежал по каменному приступку крутой горы, как по карнизу. Насыпь для железнодорожного полотна была столь узкой, что столбы, несущие медный провод, словно оступились, шагнув вниз к горной речушке, и застряли в искусственных железобетонных колодцах. И сам поезд, подобно речушке, извивался змеей; вагон, в котором ехали будущие строители, то казался одиноко зависшим над пропастью, то вдавливался в гору, и тогда из его окон можно было увидеть электровоз и задний вагон. Этот изгиб напоминал Борису правый участок пограничной заставы, где он служил, разумеется, без туннеля и ровного горизонтального полотна, а с перекидными мостиками, которые расшатывало ветром над ущельем, и почти вертикальными деревянными лестницами на скальных породах.

Посветлело. Казалось, чьи-то гигантские руки стали раздвигать ущелье, оно постепенно превращалось в долину, и если поезд все еще жался к отвесным скалам, то на противоположной стороне горный хребет отодвигался, но не полого, а уступами, напоминавшими гигантскую лестницу, каждая ступень которой окрашена в свой цвет: ближайшая — зеленая, покрытая цветами, за ней — густой лес с запыленными хвойными кронами, потом — серая отвесная стена с ржавой, выцветшей от солнца растительностью. Дальше уже трудно было что-то различить — серая дымчатая мгла застилала горизонт.

Изменчивы горные пейзажи, и все же каждый из них напоминал о границе. Трудности и даже опасности, вероятно, забудутся, но дозорные тропы — рубежи нашей Родины — останутся в памяти на всю жизнь.

Точкин почти насильно заставил себя отойти от окна. Надо посмотреть, что делают ребята.

А пассажиры сидели задумчивые, сумрачные, — видно, и им нелегко далось прощание с Кавказским хребтом. В каждом купе книги, журналы, шахматы или шашки, но к ним никто не притрагивался. «Нельзя надолго оставлять ребят в таком состоянии, заест тоска», — подумал Борис и вновь вернулся к мысли о создании дорожного технического кружка под руководством Симагина. Хотя бы на пару дней, потом они с Геной еще что-нибудь придумают. Он начал обходить купе, вовлекать ребят в организуемые курсы строителей…

Все сложилось как нельзя лучше: ребята увлеклись рассказами Кирки, допытывались о преимуществах той или иной специальности, кое-что даже записывали. И сам собой сложился распорядок дня. Утром трое ходоков отправлялись в ресторан, приносили алюминиевые судки, разносили по купе, заказывали проводнице крепкий чай и неторопливо принимались за завтрак. Затем трехчасовой «коллоквиум», как Гена окрестил беседы Симагина с будущими строителями. На больших станциях, опять-таки организованно, закупали свежие газеты, начиналось обсуждение международного положения, внутренних событий, спортивных новостей. Потом приволакивали уже вдвое больше судков. Обед из двух блюд, неизменный «пограничный» чай. Вечером самодеятельность: шахматы, шашки, домино, на каждого игрока по нескольку болельщиков, подогревавших и без того накалявшиеся страсти.

Комиссар успокоился, можно вновь вернуться к своему прошлому.

Боря Точкин о себе

Наташа, обходившая стороной нашу улицу, вдруг прибежала на квартиру:

— Боря, выручай!

А немножко отдышавшись, пояснила: за девятый класс схватила две тройки. Родители в панике, настаивают, чтобы за лето пересдала, нагнали полон дом лоцманов от науки, как Наташа именовала репетиторов, а она категорически отказалась от них.

— С чего начнем? — спросил я.

— С истории СССР.

Я достал конспекты, пригласил Наташу к столу, но она предложила:

— Пойдем на пристань, будем смотреть на свое отражение в воде Кубани и заниматься историей.

Какая же ты умница, Наташа!

Я понимал, что вина за ее посредственные оценки лежит и на моей совести: хоть тайно, но мы все-таки встречались. И хорошо, что начали с истории. Не каждого педагога я радовал таким усердием, как историка. Кроме учебника читал много дополнительной литературы, смотрел художественные и документальные кинофильмы…

Мы не заметили, как стемнело. Наташа подвела итог:

— Ой, Боря, до чего же интересно ты рассказываешь, и так легко все запоминается! Давай завтра встретимся на том же месте и в тот же час, — сказала она словами из какой-то песенки…

На следующий день у прораба Горбуши возникли новые идеи по плотницкой части, и он попросил меня задержаться. Он излагал свои мысли, а я ерзал от нетерпения. Ведь надо еще сбегать домой, переодеться, да и мама непременно заставит что-то съесть. Прораб, заметив мое состояние, спросил:

— Что-нибудь случилось?

— Да. Дело у меня неотложное.

Горбуша с повышенным интересом посмотрел на меня, но расспрашивать не стал благословил: — Ну беги. Но завтра опять явись до свистка.

Я примчался взмокшим, будто выкупался в одежде. Талка предложила:

— Уйдем с пристани ближе к воде.

Спуск был крутой, я взял Талку за руку, чтобы придержать, а потом, когда оказались на отлогом месте, забыл отпустить ее руку. Кто-то сказал: повторение — мать учения. Вероятно, он был не только мудр, но и старше нас возрастом. Горячие пальчики Наташи прожигали мою заскорузлую ладонь, их тепло проникало глубже, останавливало сердце. Моя память забастовала — хоть заново садись за парту. Я собирал какие-то крупицы мыслей, бодро высыпал их, чтобы не осрамиться, не разочаровать девушку. Она сразу убежит и даже возьмет под сомнение вчерашний рассказ. Но она благодарно кивала головой и молчала.

Вдруг мне пришла мысль: проверить, насколько внимательно Талка слушает меня. Я незаметно перешел к нашей стройке, к тому, какие леса собирается возводить прораб Горбуша. Девушка внезапно остановила меня:.

— Боря, это к какому периоду относится?

— Второй век до нашей эры.

— Я так и думала. Давай искупаемся, — предложила она.

Мы отгородились друг от друга кустарником, разделись. Талка вошла в воду неслышно, а я, разбежавшись, хотел нырнуть, но не рассчитал, плашмя шлепнулся в воду, ушиб живот, грудь. Этот удар, как ни странно, оказался спасительным: голова посвежела, мысль обострилась. Мне казалось, что сейчас я знал историю лучше, чем преподаватель школы. И Талка восхищалась собой, никогда она не запоминала так легко года, события, даты. Шутила, что я избрал не ту специальность: мог бы стать педагогом, кумиром учеников.

Мы возвращались поздно. Сегодня Наташа разрешила проводить себя до дома.

— Там мальчишки всегда толкутся, — пояснила она.

Но вокруг никого не было, и мы могли еще спокойно постоять у парадного.

Я радовался: за последние дни мы очень сблизились с Талкой, у нас появились маленькие тайны. Я должен был помнить: если в обеденный перерыв, с двенадцати до часу, Наташа будет проходить мимо стройки — вечерняя встреча состоится. Если у нее в руках газета — на пристани, сумочка — на улице поодаль от дома.

И вдруг Талка пропала. Прошла неделя, вторая, третья… Умереть можно! Только на четвертой неделе получил от нее письмо.

«Боря!

Не удивляйся моему исчезновению. Литературу сдала на пятерку, хотя общую за год вывели четверку. Справедливо — с пересдачей. Как поощрение за мои способности (читай — твои) папа достал две путевки на пароход «Россия», и мы с мамой совершили круиз — то есть путешествие по Черному морю. Были в Румынии, Болгарии, Турции. Сейчас отдыхаем в Хосте, путевки до конца месяца, но мама грозится продлить их до начала занятий в школе (читай — наказание за наши встречи).

Боря, в круизе было интересно, а здесь скука зеленая: третий год в одном и том же месте. Почти каждый вечер изъеденные молью кинокартины. На танцы мама не отпускает, да я и сама не рвусь: знакомых нет, девочек моих лет — тоже. Хочется в Краснодар, на пристань, на кубанские берега. Скоро начну реветь, проситься домой. Жди, жди, жди!»

Я не знал, что делать от радости, привести меня в чувство могли только бег и холодная вода. Я примчался на стройку разгоряченный, сунул голову под кран, но вода оказалась теплой, водопроводные трубы-времянки, проложенные по верху, прогревались солнцем. Обеденный перерыв. Неизменные булка и пакет молока. Самая высокая точка на лесах, широкий обзор. До рези в глазах всматриваюсь в оба конца улицы. Издали мне в каждой девушке мерещилась Наташа, но видения исчезали в переулках. Из остатка булки леплю чертиков, драконов, бегемотов, змей — лучшее не идет на ум. И вдруг…

К стройке приближалась Талка, в руках у нее газета — значит, встреча на пристани. Я вскочил, с силой оперся о перила, и, не выправь мы в свое время Митькины леса, — быть бы мне калекой.

На пристань Талка пришла первой. Она беззаботно расхаживала по асфальтированной площадке. Меня так обескуражила эта праздная неторопливость девушки, будто она никого не ждала, а просто убивала время, что я невольно остановился за деревом, чтобы понаблюдать за ней и хоть немножко успокоить толкавшееся в груди сердце.

Талка повзрослела, у нее другая прическа — длинные, до плеч, прямые волосы закрывали большую часть лба, щек. Но если бы у Талки были видны только одни глаза, я побежал бы за ними на край света. Она инстинктивно взглянула в мою сторону. Я подбежал к ней.

— Талка!

— Боря!

И замолчали.

Мы так долго не виделись, что, казалось, знакомились вновь — робко, стеснительно. Машинально покинули пристань, пошли по берегу, не сговариваясь, сели в том месте, где зубрили историю. Сидели недвижимо, безмолвно, будто дали обет молчания. Первыми заговорили руки. Я начал перебирать пальчики Талки, она склонила голову на мое плечо, грустно произнесла:

— Боря, мама прочитала мое письмо к тебе. Прочитала и категорически предупредила: «Ты не отправишь его!» «Отправлю, мама». — «Я немедленно вызываю папу».

— Письмо было отправлено, Боря, но теперь мое положение очень осложнилось. Я хотела разрядить обстановку, рассказала, что ты подготовил меня по истории и литературе, но это еще больше расстроило маму. Она, она… против нашей дружбы…

Вечерний воздух охлаждался, а с реки тянуло теплыми испарениями. Они сгущались, становились серыми, как облака, закрывали противоположный берег, зеркало воды. Тишина заполнялась разноголосым предвечерним гулом, прослушивались моторы речных катеров, гул автомобилей, гомон сбившихся в стаи грачей, всплеск рыбы в воде, запущенный на полную мощность транзистор, наверно, кто-то хотел, чтобы его услышали марсиане.

И к дому шли молча, будто провожали в последний путь наше такое яркое, праздничное и такое короткое счастье. Остановились в условленном месте. Талка решительно вскинула голову, обняла меня за шею, поцеловала и быстро пошла к дому. Я проследил, пока она скрылась в своем подъезде, и пошел, как старик, шаркая подошвами.

Дома старался казаться беспечным, неторопливо переоделся, сел на диван, собираясь рассказать о прошедшем дне. Это вошло в привычку: сначала я говорю о стройке, потом мама о фабричных делах.

Но на сей раз мама начала первой:

— Боря, недавно отсюда ушла мать Наташи, Микаэла Федоровна.

Я вскинул глаза, наверно, взгляд был испуганным, мама начала непривычной, торопливой скороговоркой:

— Успокойся, ничего страшного не произошло. Могут же встретиться матери, дети которых дружат?..

Пауза была тягостной.

Мама стала уже медленно, с опаской подбирать слова. Но и того, что было сказано, достаточно, чтобы сделать жизнь пустой, чтобы утратить веру, что все матери одинаково любят своих детей. Микаэла Федоровна жаловалась, что я отрицательно влияю на ее дочь: та стала плохо учиться — получила две тройки. До сих пор девочка была скромной, а сейчас дерзит, поздно является домой. А главное — перестала думать о поступлении в институт.

Мама сделала паузу и очень тяжело проговорила:

— Микаэла Федоровна просила тебя дать слово никогда не встречаться с ее дочерью…

Я упал на диван, зарылся в подушку, хотелось зареветь от людской несправедливости, от собственной беспомощности, от обиды за маму, что ее заставили говорить со мной о таких вещах. Она обняла меня, стала утешать, а когда я немножко пришел в себя, поспешила переменить разговор:

— Сынок, а почему бы тебе не подумать об институте?

— Мама, ты когда-нибудь раскаивалась, что стала швеей?

— Что ты, господь с тобой?! — удивилась она. — Это же мое, кровное, я каждому рулону ткани с красивой расцветкой радуюсь, как маленькая. Увижу женщину в платье нашей фирмы, и у меня празднично на душе: может, и мои руки прикоснулись к этому платью.

— Ну вот и я горжусь своей плотницкой работой.

— Это я поняла, сынок. Но английский язык все-таки изучаешь, значит, куда-то готовишься?

— Готовлюсь. Вдруг когда-нибудь меня как специалиста-строителя пошлют в Европу, на Ближний Восток, в Африку, Южную Америку оказывать помощь нашему брату — рабочему. Помнишь, землетрясение в Югославии, Перу? Сколько наших людей побывало там! Помогали пострадавшим, отстраивали дома, больницы, школы. А возможно, на экскурсию в какую-нибудь страну поеду. Без знания языка никак нельзя.

Долго проговорили в тот вечер. О Наташе больше не упоминали, но мама поняла: никакая сила не заставит меня отказаться от нее.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

В последний день нарушился привычный вагонный распорядок — никто не отходил от окон, даже когда совсем стемнело. Насмешница луна ныряла в проруби седых облаков, подмигивала одним глазом нетерпеливым пассажирам, дескать, все равно не увидите, что там на горизонте: тайга, каменистые отроги Саянского хребта или искусственное море, созданное покорителями Енисея. И наконец, медлительные сборы, неторопливая укладка чемоданов, чтобы хоть как-то сдвинуть с места словно остановившееся время.

Несмотря на поздний час, демобилизованных воинов встретили на высоком уровне. На вокзал пришли начальник штаба комсомольской стройки Миша Сидоров, секретарь комитета комсомола Генрих Юркин, хозяйственник, финансист, начальник общежития. «Все нужные люди», — пошутил Гена Ветров, пожалуй, единственный человек среди приехавших, не потерявший чувства юмора.

И действительно, финансист сразу переписал фамилии прибывших и предупредил, что в двенадцать часов он явится в общежитие и выдаст каждому аванс на «гражданскую экипировку». Хозяйственник, наоборот, предложил лично каждому прибыть к нему в вещевой склад, подобрать рабочую одежду. Начальник штаба комсомольской стройки Миша Сидоров чуть не по стойке «смирно» стоял перед комиссаром эшелона и чеканил:

— Условились: сегодня — хозяйственный день, расквартирование. Завтра проведу вас по стройке, ознакомлю со всем, что вас будет интересовать. Вопросы есть?

— Можно мне? — робко спросила Юля. Теперь уже все знали, в какой роли она прибыла на стройку.

— Я вас слушаю, — официальным тоном проговорил начштаба и, кажется, прищелкнул каблуками.

— А как насчет женского общежития?

— Обеспечим, — заверил Миша. — Еще вопросы?

— Пока нет, — ответил Точкин, удивляясь, что у безусого начальника штаба военный лексикон. Неужели в армии был? Не похоже, толстые стекла очков выдавали сильную близорукость, а значит, непригодность к службе. Просто хочет выглядеть стреляным солдатом, ведь над стройкой шефствует комсомол пограничных войск.

Еще больше удивил Бориса Генрих Юркин, секретарь комитета комсомола треста, он почти приказал:

— Не слагайте с себя комиссарские полномочия. Пока люди окончательно не определятся на работу, вы за каждого несете персональную ответственность. В случае каких-либо недоразумений идите в комитет комсомола, в штаб, к любому работнику треста. Как коммунисту и в партком дорога не заказана.

— Откуда вам известно, что я коммунист?

— У нас хорошая связь с политотделом округа.

Кирка Симагин, слышавший этот разговор, пренебрежительно бросил:

— Чижики! Ни одного серьезного человека, кроме финансиста!

Общежитие всем пришлось по душе: со вкусом отделан и покрашен просторный коридор, в каждой комнате по три кровати, уже накрытые, заправленные, шкаф с тремя отсеками, стол, стулья, прикроватные тумбочки. Всюду дневное освещение, в коридоре телевизор, в специальной бытовой комнате стиральная машина, гладилка. Ну, и все прочее. Полный комфорт!..

На второй день начальник штаба Сидоров повел приезжих на строительство завода. Масштаб стройки поразил их: длина одного корпуса более полукилометра, высота — до тридцати, ширина — до шестидесяти метров. Да еще многоэтажная пристройка для электрохозяйства. Около строящегося корпуса собиралась огромного диаметра и высоты металлическая труба; Пока была установлена лишь нижняя часть из двух клешнеобразных колен, или «штанов», как пояснил Сидоров. В другом месте вырастала «силосная башня» под глинозем. На тридцатиметровой высоте орудовали «циркачи» — сварщики, возводили остов крыши. А сколько уже построенных объектов, выдающих металл!

Юля Галкина шагала по строительной площадке вместе с ребятами, то и дело обо что-то спотыкалась, судорожно цепляясь за руку спутника. Потом совсем отстала. Ваня обернулся. Девушка, вскинув голову, застыла от удивления. Он подошел к ней, недоуменно спросил:

— Ты что?

— Посмотри, посмотри, Ваня! Да не туда, не на крышу, вон на эту ажурную металлическую башню. Выше, выше! Что-нибудь заметил?

— Ну, стрелу крана.

— А в кабине кто?

— Ну, крановщик.

— Да не крановщик, а крановщица. Девушка. Такая же, как я.

— Положим, не такая, постарше. Пошли, Юля, мы отстали.

— Нагоним. Я хочу посмотреть, как она работает.

Юля залюбовалась крановщицей. Девушка приручила это металлическое чудовище, заставила выполнять сразу несколько операций: стальные тросы поднимали крупную железобетонную панель, острие длинной стрелы разворачивалось в сторону возводимого корпуса, само чудовище двигалось по рельсам. Но вот на несколько секунд движение замерло, раскачивающаяся панель остановилась, и груз плавно начал спускаться на крышу.

Иван взял Юлю за руку, потянул за собой. Она повиновалась, но шла боком, оглядывалась назад, точно подросток, которого насильно уводили от головокружительного аттракциона в детском парке. Они отыскали своих уже на другой стороне корпуса. Точкин покосился на отбившуюся пару, но Юля не заметила его неодобрительного взгляда, нетерпеливо перебила начальника комсомольского штаба.

— Там, — показала она вверх, — работает девушка…

Сидоров подумал, что речь идет о кровле корпуса, поправил:

— Там работает много девушек.

— Нет, она одна, в кабине.

— А, машинист башенного крана.

— А мне можно туда, машинистом? — робко спросила Юля.

— Можно, — милостиво разрешил начальник штаба и прибавил: — Только надо пройти курсы в учебном комбинате.

— Я пройду, я старательная, — заверила Юля и от волнения вместо Вани ухватилась за руку Точкина.

Двинулись дальше. Обо всем увиденном начштаба сыпал скороговоркой, от вопросов отмахивался: «Потом, иначе мы за неделю корпус не обойдем». Ребят это не устраивало, но они не стали переспрашивать, почувствовав, что их гид сам сшибает верхушки. Кирка куда больше его знает.

Борис усерднее, чем следовало, поблагодарил начштаба за популярный рассказ, заработал крепкое рукопожатие гида и неодобрительные взгляды товарищей. Но когда Сидоров скрылся, успокоил спутников:

— Человек добросовестно выложил все, что имел, а вы недовольны. Надо быть снисходительнее.

— Пропал день, комиссар, — заметил Гена.

— Не совсем. Общее представление имеем.

— Да, о «штанах», «циркачах», «силосной башне», — иронически подтвердил Ветров.

Остальные ребята тоже начали роптать. Действительно «чижики», подхватили они словечко Симагина, не грех бы с серьезным человеком побеседовать. Ведь не на экскурсию, а на работу прибыли.

Борис отпустил ребят обедать, а сам пошел в управление строительного треста. В коридоре на одной из дверей отыскал нужную табличку: «Заместитель управляющего по кадрам. Прием по личным вопросам по четвергам с 17 до 19 часов». Сегодня среда, приема нет. И не посмел открыть дверь, вспомнил, что проходил мимо таблички «Секретарь партийного комитета», там не было приписки о днях и часах приема. Вернулся к секретарской двери и, чтобы опять не оробеть, сразу открыл ее. Точкин привык к мысли, что у строителей контора в какой-нибудь времянке, бараке, предназначенном на снос домишке с обшарпанной разнокалиберной мебелью, с прокуренными до черноты тесовыми перегородками. А тут большая светлая комната с двумя окнами, широкий письменный стол под зеленым сукном, вдоль стены еще стол — длинный, во весь кабинет, вокруг него стулья. На тумбочке телефон-комбайн с белыми клавишами и диском посередине, рядом еще два телефонных аппарата, по одному из которых сейчас говорил, очевидно, хозяин кабинета. Борис решил уйти: неудобно подслушивать чужой разговор. Его остановили:

— Вы ко мне?

— Если вы секретарь, то к вам.

— Секретарь. Таранов Павел Иванович, — и протянул руку вошедшему.

— Борис Точкин.

— А, комиссар эшелона. Садитесь.

Борис кратко передал желание приезжих. Секретарь снова поднял телефонную трубку, нажал на белый клавиш, передал просьбу Бориса, опросил того, на другом конце провода:

— Как удобнее: вы к ним подойдете или они к вам?.. Хорошо. — И к Борису: — Это директор учебного комбината Яков Иванович. Лучше его знает специальности строителей только бог. Завтра к десяти часам. Это в рабочем поселке, недалеко от вашего общежития. — Секретарь поднялся. — Спешу в горком, комиссар. А завтра, нет, лучше послезавтра, зайдите, тогда познакомимся поближе.

Борис Точкин привел абитуриентов в учебный комбинат. Директор сразу пригласил их в класс, стены которого были увешаны всевозможными чертежами, схемами, на столах, на полу громоздились макеты отдельных железобетонных конструкций, разное оборудование, инструменты.

Яков Иванович, в хорошо сшитом черном костюме, в белой рубашке с модным цветастым галстуком, с седеющими висками, со снисходительной улыбкой на красивом интеллигентном лице, переводил неторопливый взгляд с одного абитуриента на другого. Он походил скорее на директора средней школы, чем на бога строителей. И чего он молчит, чего рассматривает их, как подопытных кроликов? Наконец встал, взял длинную указку. «Ну, вылитый директор школы», — окончательно решил про себя Борис и уже рассеянно, без интереса смотрел, как тот водил указкой по схемам и чертежам.

— Заметьте, все это сделано выпускниками нашего учебного комбината, — с гордостью пояснял директор. — Из стен комбината выходят плотники-бетонщики, каменщики, монтажники стальных и железобетонных конструкций, машинисты башенных кранов, арматурщики, изолировщики, столяры, кровельщики, электрики, сантехники, слесари, сварщики. — И тут же предупредил, что в самом перечислении мало проку, надо хоть в двух словах пояснить объем работы каждого специалиста: — Возьмите, к примеру, бетонщиков. Они должны изучить формы, бетоноукладчики, вибраторы и другие механизмы, связанные с ними, уметь ими пользоваться, то есть уплотнять бетонные смеси вибратором, составлять эти смеси по сортаменту и даже по внешнему признаку. По кинокартинам вы знаете, как раньше уплотняли бетон, — ногами, сейчас техника иная, но ее надо знать, уметь с ней обращаться и не бояться, — он с каким-то особым нажимом произнес это слово «не бояться», — вносить свои предложения по усовершенствованию этих машин. Готовим мы бетонщика четыре месяца с отрывом и без отрыва от производства, и получает он сразу квалификацию второго разряда.

И так по каждой специальности, по возможности доступно, популярно. Абитуриенты уже слушали внимательно, с нескрываемым интересом. Но тут, к неудовольствию слушателей, вбежал какой-то парень — темные волосы разметаны, воротник рубашки и пиджак распахнуты, рыжие ботинки нечищены. Он будто обжег всех проницательными черными глазами, потом протянул руку директору:

— Опоздал? На планерке задержали.

— Здравствуй, Леша! Садись, — сказал директор.

Но парень не сел, а как челнок сновал в проходе между стульями, стараясь получше рассмотреть прибывших, словно хотел заранее оценить, кто чего стоит. Директор, не обращая внимания на столь вольное поведение Леши, вновь обратился к слушателям, будто их беседа и не прерывалась:

— Теперь осталось главное — выбрать специальность. Только на спешите.

— Возможно, у них уже есть профессии, — непрошено впутался парень. И, оглядев сидевших, переспросил: — Есть?

— Тебе какие требуются: рядовые, героические? — с издевкой осведомился Кирка.

— И те и другие, — миролюбиво ответил парень.

— Героические есть — вон Генка Ветров два года прослужил на границе… баскетболистом. Ха-ха-ха! — загрохотал Симагин.

Гена сделал резкое движение, но не поднялся, не ответил, только его продолговатое лицо с выступающими скулами пошло розовыми пятнами. Борис, сидевший рядом, легонько тронул Ветрова за руку, молчаливо одобряя выдержку.

Директор почувствовал, что между прибывшими и Лешей нет контакта, и решил высечь искру взаимопонимания:

— Я не представил вошедшего. Это Леша Иванчишин, начальник передового комсомольско-молодежного строительного управления.

Борис Точкин заметил, что даже этот громкий титул не произвел нужного впечатления на присутствующих. Он попросил:

— Мы бы хотели встретиться с пограничниками — зачинателями строительства алюминиевого гиганта.

— А меня не признаете своим? — спросил Леша. И с улыбкой добавил: — Старшина пограничной заставы имени Героя Советского Союза лейтенанта Панкратова. Сослуживцы есть?..

2

Нашел свое место пока только Кирка Симагин, так по крайней мере заявлял он сам, остальные осторожно нащупывали свои стежки-дорожки. Одни поступили в учебный комбинат, другие осваивали профессии непосредственно на рабочих местах, третьи все еще раздумывали, прикидывали, куда податься. Но стежки-дорожки не были ковровыми. Точкин, решив стать плотником-бетонщиком, получил направление в бригаду Колотова.

Борис уже несколько минут стоит навытяжку перед бригадиром, а тот не обращает на него внимания. Лицо у Колотова загорелое, обветренное, как поджаренная корка пеклеванного хлеба, взгляд неприветливый, суровый. Одет он, как и рабочие бригады, в кирзовые сапоги и брезентовую куртку. На голове каска, на руках задубевшие рукавицы. Когда уже невозможно было не замечать подошедшего парня, Колотов опросил:

— Что ты умеешь делать?

— Чему научите, то и буду уметь.

— А если ничему не научу?

— Сам дойду.

— Ты бы лучше лопатой так ворочал, как языком, — не скрывая неприязни, сказал бригадир.

У Колотова была причина для недовольства. Какой-то дурак распустил слух о бетонщиках: работа денежная, а специальность — поднять да бросить. Вот и прут к нему новички, а в учебном комбинате по вечерам изучают другие профессии. Этот тоже пристал к бетонщикам, а учится, кажется, на кровельщика. К тому же дерзок, насмешлив. Ишь ухмыляется, будто на танцульки явился. Если он в первый день так ведет себя, что же будет через педелю, месяц? Надо бы сразу завернуть в отдел кадров, чем потом маяться.

Но Колотов не посмел этого сделать. Вчера секретарь партбюро строительного управления специально предупредил, что направляет к нему Точкина на испытание: если парень окажется толковым, можно будет избрать его партгрупоргом.

«Окажется толковым… — повторил про себя бригадир. — Ну что ж, проверю. Дам ему земляную работу, пусть покидает налитую свинцовой тяжестью глину».

— Будешь нивелировать дно котлована. Понимаешь, что это такое?

— Догадываюсь.

— Чему ты улыбаешься? Небось и тебе наговорили, что у нас сплошная техника: землечерпалки, экскаваторы, бульдозеры. Смотри, раскрыв рот, на их работу, а через полмесяца иди за получкой. А на деле так: экскаватор вынул грунт, а за ним идут в ход ломы, кирки, лопаты. Надо выровнять котлован по вертикали и горизонтали под опалубку. Да не тяп-ляп, а чтобы потом геодезисту нечего было делать. Понял?

— Так точно! — ответил Борис.

— Приступай.

— Не могу. Надо знать размеры котлована.

«Ишь ты, как порядочный, цену себе набивает», — неприязненно подумал Колотов, но все-таки достал из брезентовой сумки чертеж, подал Точкину и стал ждать, что будет дальше. Чертеж был локальный, только для фундамента. Борис записал в блокнот нужные цифры и взялся за лопату.

— Уже разобрался, инженер, — насмешливо бросил Колотов. — Ну иди, нивелируй.

Через несколько минут Борис вернулся:

— Товарищ бригадир, в котловане вода.

Колотов пошел за Борисом, измерил рейкой уровень бурой жидкости, позвал курившего невдалеке рабочего:

— Митя, где угодно добывай мотопомпу, надо откачать воду.

Митя забрал с собой Точкина, еще двух рабочих и повел на другой конец корпуса, где отчаянно тарахтел мотор. Потом Митя долго лаялся с мотористом другой бригады за то, что тот уволок с их участка мотопомпу. Моторист не остался в долгу, пришиб Митю фразой:

— Не дрыхни до полудня, техника не должна простаивать…

Считалось, что выкачали, а по черенку лопаты Бориса текла коричневатая жидкость, попадала в рукава, в голенища сапог, за воротник куртки, влажная глина прилипала к лопате, требовалось большое усилие, чтобы выбросить ее наружу.

За два часа работы Точкин так вымотался, что впору было не только сесть, перевести дыхание, а упасть плашмя и не подниматься до конца дня. Сказывалось, что уже полмесяца у него не было плотной физической нагрузки. Но упасть — значит показать свое бессилие перед Митей, напарником, хотя тот не шибко напрягался — на каждые три броска новичка он отвечал одним.

Именно это обстоятельство придало Точкину силы. Теперь Борис стоял уже на сухом грунте, его часть котлована принимала правильные формы: стены, углы, дно зачищались, выравнивались, но до геодезической нивелировки было еще далеко.

Митя и так часто отдыхал, а сейчас решил пошабашить: приставил к стене лопату, сбросил рукавицы, присел по-японски на собственные пятки, насмешливо бросил Точкину:

— Не майся дурью, парень, гроши все равно идут тебе как подсобнику.

Борис промолчал, мысленно он уже определил, что его напарник отменный лодырь. Но, вместо того чтобы выдать этому напарнику по заслугам, он рассмеялся.

— Ты чего ржешь? Чокнутый?

— Ага, — подтвердил Борис.

— Тебе к психиатру надо.

В котлован заглянул бригадир, прикрикнул:

— Гогочете! А работать за вас дядя будет? Ты чего осклабился?! — обрушился он на Точкина.

— На моей половине чище, — ответил Борис.

— По сантиметрам вымеряли свои половины? — зло гудел Колотов. — Запишу обоим за сегодняшний день по нулю без палочки. — Бригадир с досадой пнул носком сапога в кучу глины, тяжелые комья застучали по каске Точкина.

— Ну что, съел, псих?! — съязвил Митя.

Ночью Борис долго не мог заснуть. У него всегда так: чрезмерная физическая нагрузка вызывала не только усталость, но и внутреннее возбуждение. Что принес ему первый рабочий день? Он так и заснул с этим вопросом.

3

Гена Ветров заскучал. Его прельщала работа монтажника-высотника, но для этого надо было уйти из треста Алюминстрой в субподрядную организацию, проститься с товарищами, покинуть общежитие. Что делать?

Первым советчиком оказался Кирка Симагин, уже работавший столяром третьего разряда. Данные, правда, не проверены, но в общежитии его уже именовали только так. Он подвел Генку к зеркалу, предложил:

— Взгляни на себя. Взглянул?

— Взглянул.

— Чудило-мученик, че тя, длинного, тянет на верхотуру? И сам сгинешь, и нас в расход введешь: придется деньги на венок собирать. Тебя эта вертихвостка звала кровельщиком?

— Не вертихвостка, а секретарь комитета комсомола стройуправления Мара Сахаркевич.

— Шишка! Сагитировала?

Нет, не сагитировали Гену ни Кирка, ни секретарь Мара Сахаркевич, убедил бригадир кровельщиков Иван Муромцев.

Как-то бригадир с подносом в руках протиснулся через плотную группу обедающих к стойке, кое-как разместил две тарелки и стакан с компотом, грустно пошутил:

— И в тесноте, и в обиде: весь день на ногах и здесь не присядешь. Еще в прошлом году обещали построить новую столовую, но, как говорится в пословице, обещанного…

Оба молча очистили тарелки, выпили компот, вышли на улицу, а точнее — на дорогу, ведущую к строительной площадке электролизного корпуса. Справа дышали теплом уже действующие корпуса. Странно, что эти гиганты были почти безмолвны: ни привычного заводского шума, ни многолюдья, только ровный спокойный гул электроподстанций, моторов принудительной вентиляции да туго свитый с коричневой окраской дым, вырывавшийся из высоких труб, говорили о натужной работе сердца этих сибирских исполинов.

— Если не ошибаюсь, Гена Ветров? — неожиданно опросил бригадир.

— Не ошибаетесь.

— В подсобниках?

— Да.

— А я давно к вам присматриваюсь. — Они остановились неподалеку от строящегося корпуса. — Посмотрите на крышу, вернее, на будущую крышу, ее пока обозначили металлоконструкции. Что-нибудь увидели?

— Нет.

— Скоро увидите. Там на крыше, и даже на фонаре, что над крышей, работают девушки. Молоденькие девушки…

Ветров понял недосказанное бригадиром: «А ты, длинноногий, длиннорукий, здоровенный балбес, в подсобниках!»

После работы Гену вызвали к начальнику девятого строительного управления Иванчишину. Он долго вытирал подошвы сапог о рубчатый квадрат резинового коврика перед дверью, переступил порог и увидел молодую женщину, стучащую на пишущей машинке.

— Меня вызывали к начальнику.

— А вы кто?

— Кровельщик Ветров, — неожиданно для себя выпалил Гена и понял, что его рабочая судьба решена.

В кабинете Леша Иванчишин был представительнее, чем при первом знакомстве в учебном комбинате: темные волосы приглажены, одет скромно, но элегантно — белая рубашка, неброский галстук, серый полосатый пиджак. Только глаза остались прежними — темные, пронизывающие. Он поднялся навстречу, протянул руку, деловито спросил:

— Этот развязный парень Симагин зубоскалил или правду сказал о героической профессии баскетболиста?

— Играл. Даже в сборной округа.

— Спортивная роба есть?

— Есть.

— В субботу в десять ноль-ноль — на тренировку!

— Есть, в субботу в десять ноль-ноль на тренировку! — повторил Ветров. — Разрешите идти?

В общежитии было шумно, ребята обступили комиссара Точкина, наперебой рассказывали о первых впечатлениях на работе. Сапер Симагин выпячивал грудь:

— Переставлял рамы в кабинете главного инженера строительного управления. Через два месяца зарплату повысят.

Борис перестал реагировать на фанфаронство Кирки, лишь бы говорил о работе. Ребята верят — не верят, а слушают, только два человека хмурые: Иван Щедров да Гена Ветров. Сам Иван устроен, работает каменщиком, но недоволен Юлей: не послушала его, пошла учиться на машиниста башенного крана, и теперь Щедров возненавидел все системы кранов, не говоря уже о башенных.

Гена не хочет уходить из своего дружного коллектива и не может унять мечты стать высотником. И сейчас мучается, мирит себя с самим собой: как уйдешь, ведь их дружба особая, армейская!

А вот и он, довольный, улыбающийся, летит прямо к Точкину, с ходу начинает пересказывать содержание бесед с Муромцевым и Иванчишиным…

Но кто утешит самого комиссара? Он провел зачистку уже двух котлованов, у геодезиста нашлись для него теплые слова благодарности, а у бригадира нет. И тут же, как всегда, примешивалось чувство постоянно испытываемой горечи. Безусловно, он сделал непоправимую ошибку: уехал в Сибирь, не побывав дома, в Краснодаре, будто сам отрезал путь к прошлому. Мама поймет, а вот Наташа?..

Боря Точкин о себе

Меня, как комсорга, теперь часто вызывали в прорабскую к телефону. Я привычно взял трубку:

— Слушаю.

— Боря, это я, Наташа. Боря, приходи сегодня вечером к нам на квартиру. Что ты молчишь?

— Повтори.

— Приходи сегодня вечером к нам. Понял?

Я понял и сел мимо стула, ударился о край стола, до крови разбил подбородок…

Мама застала меня за утюжкой брюк, спросила:

— Что у вас за торжество?

— Наташа пригласила к себе…

Мама отобрала у меня утюг, навела складки на брюках. У нее хватило выдержки не расспрашивать больше ни о чем…

Дверь открыла Микаэла Федоровна, сдержанно предложила:

— Раздевайтесь.

Я оказался в комнате со столом около окна, широким диваном и книжными шкафами вдоль стен. Перед диваном низенький столик со стопкой журналов «Америка», два кресла. Я не решился сесть, да мне никто и не предложил. Стоял у окна, смотрел на улицу и ничего не видел.

Вошел отец Наташи. Ошибиться было невозможно. Талка унаследовала от него все, кроме роста, — она уже сейчас была выше его. Я всегда переживаю, если старшие ниже меня ростом: говоришь с ними как бы с трибуны. А тут еще моя извечная улыбка. Не знаю, какой из этих недостатков расстроил вошедшего, но он заговорил глухо, официально:

— Здравствуйте! Меня зовут Степан Степанович. — Я машинально протянул руку, но ответного жеста не последовало. — А вас как величать?

— Борис.

— Чем занимаетесь?

— Работаю на строительстве сельскохозяйственного техникума. Возможно, видели?

— Как не видеть — год топчетесь на втором этаже. А по вечерам чем занимаетесь: танцами, флиртом, изучением звезд на небе?

Беседа принимала иронический характер, и я молчал. Собственно, от меня и не ждали ответа. Степан Степанович, видно уже занятый какими-то своими мыслями, насупившись, ходил по кабинету, а я по-прежнему стоял на одном месте и чувствовал, как мои ноги начинают неметь.

Вошла Микаэла Федоровна, посмотрела на мужа, встревожилась:

— Степа, что-нибудь случилось? — Она выстрелила в меня темными зрачками глаз, вновь посмотрела на мужа, предложила: — Можно бы идти к столу.

— Пойдемте, молодой человек, — в свою очередь пригласил меня Степан Степанович.

— Благодарю, — оказал я по-английски.

У меня появилась странная привычка: при сильном волнении вставлять фразы на английском языке. Обычно бывает наоборот: люди, прекрасно владеющие иностранным, разволновавшись, переходят на родной язык. И, заметив, что отец Наташи недоуменно посмотрел на меня, повторил уже по-русски:

— Благодарю вас.

В столовой хозяйничала Наташа, а около нее крутилась и мешала ее подруга Иришка. Здесь же были еще три девочку и два парня: Колька Шпак и Миша Скурихин.

Талка приветливо кивнула мне. Она была в ярком голубом платье, в белых туфлях на широких каблуках, с короткой, но плотной косой с вплетенным голубым бантом. Казалось, она не ходила, а летала, легкими прикосновениями что-то переставляла на столе, приносила новые блюда, раскладывала салфетки. Мне пришла на ум безрадостная мысль: не специально ли родители Наташи разрешили пригласить меня — гляди, дивись, разве она тебе ровня? У тебя вон какое темное, загрубевшее от солнца лицо, заскорузлые руки, обломанные ногти, а она — царевна Несмеяна. Взгляни в последний раз, да и зарекись думать о ней.

Я и в самом деле не видел Наташу такой красивой и не сводил с нее глаз. Проходя мимо, она дважды коснулась меня рукой, словно подбадривая: «Держись!» Меня усадили рядом с Иришкой. Талка выбрала место между родителей. Мне казалось, все только и смотрели на меня. А тут еще Иришка шепнула:

— Тюфяк, галстук набоку…

Степан Степанович попросил наполнить рюмки и указал на абрикосовый сок, жене и себе налил муската, после секундного колебания протянул бутылку муската и мне. Терять было нечего, я наполнил свою рюмку, передал бутылку Кольке. Тот выпил уже налитый абрикосовый сок, заменил его мускатом.

Степан Степанович начал приподнято, словно обращался к аудитории с кафедры:

— Вручение паспорта — это не просто гражданский акт, а напоминание, что человек вступает в большую жизнь, а на пороге в большую жизнь нет места случайным увлечениям, бездумным поступкам. Мне хочется не только своей дочери, но и ее подругам, друзьям пожелать: пытливее осмысливайте контуры своего будущего. Перед вами раскрыты двери в науку, искусство, культуру в самом широком смысле слова. За тебя, Наташа, за вас, будущие инженеры, педагоги, архитекторы, артисты театра, кино!

Все захлопали, потом подняли рюмки. Иришка, восторженная, суетливая, потянулась с рюмкой к виновнице торжества и пролила абрикосовый сок на белоснежную скатерть. Наташа со светлой улыбкой смотрела на меня, ждала, когда подойду к ней, но я не мог двинуться с места: среди названных профессий плотников не было.

После абрикосового сока появилась бутылка шампанского. Присутствующие поняли, что этот напиток уже для всех — сразу повеселели, всем вдруг захотелось произносить тосты. Первым поднялся долговязый длинноволосый Колька Шпак.

— Можно, я скажу? — И, не дожидаясь разрешения, начал: — Наташка уже артистка. Она всех передразнивает, особенно Клавдию Федоровну — классную руководительницу. А про физика говорит так: «Он сидит, а ухи у него так и ходют, так и ходют, как локаторы». Мы все падаем со смеху. Одним словом, Наташка — готовый Райкин.

Теперь уже не только Иришка — все прыснули, только Степана Степановича обескуражила такая характеристика дочери. Он предложил отказаться от тостов, пусть каждый расскажет о своем хобби.

— Итак, с кого начнем?

Колька снова поднялся, откинул волосы с глаз, выпятил куриную грудь, откашлялся и начал посвящать простых смертных в свое хобби. Он сдирает этикетки со спичечных коробков, у него их сотни. Вечерами дежурит у гостиницы «Интурист» и выпрашивает коробки. Потом начал доказывать: скоро спичечные этикетки приобретут большую ценность, уже сейчас пятьдесят процентов иностранцев предпочитают газовые зажигалки спичкам…

Опять на лице Степана Степановича отразилась досада, он справедливо решил, что ему нечего делать в этой компании, и прошел в свой кабинет. Микаэла Федоровна удалилась на кухню. Остальные тоже встали из-за стола. Талка подошла ко мне, спросила:

— Боря, почему ты промолчал?

— Я не люблю словечко «хобби».

— Разве в нем дело? — Талка обратилась к гостям: — Ребята, идите сюда! — Те приблизились. — У Бори тоже есть свое увлечение: он собирает книги, проспекты, литографии о Венеции.

— Зачем? — скривился Шпак.

— Хочу снять там квартиру.

— Гы-гы-ы, — загоготал Колька.

— Прынц! — съязвила Иришка.

— Перестаньте кривляться! — прикрикнула Талка. — Боря, расскажи нам все-все об истории этого города.

— Всего я сам не знаю — отдельные кусочки. Это город с великим прошлым, но лишенный будущего…

Вошла Микаэла Федоровна, увидела, что ребята сгрудились вокруг меня, а Наташа даже держит за руку, и жестковато посоветовала:

— Молодые люди, уже поздно, пора расходиться.

4

Бригадир Колотов с утра взвинчен: надо ставить опалубку под фундамент, а Митька Прыщов не вышел на работу.

— Разрешите мне попробовать, — сказал Борис, кивнув на штабеля досок.

— Попробовать! — взорвался бригадир. — Это не манная каша.

— Догадываюсь!

— Болтун! Беги за Митей! — приказал Колотов.

— Куда?

— Куда угодно: на квартиру, в пивные, но без него не возвращайся.

Точкин, наверно, ответил бы дерзостью, если бы не набежала невольная улыбка: бригадир готов был разорвать на куски Прыщова, но тем не менее называл его ласково — Митя…

Борис вернулся без Прыщова — тот находился в вытрезвителе.

Не успел Колотов переварить это сообщение, в бригаду прибыл начальник строительного управления Леша Иванчишин, как дружески звали его подчиненные за жизнерадостность, кипучую энергию, за то, что выдвинулся из их же рабочей среды, за то, что он бывший старшина, пограничник. По его мрачному виду все поняли: Леша уже знал о ЧП в бригаде. Он сделал полуокружный жест, приглашая всех собраться около него.

— Кто умеет держать в руках плотницкий инструмент?

— Я, — отозвался Точкин.

— За опалубку возьметесь?

— Попробую.

— Действуйте!

А о Мите ни слова, будто его не было на свете. Борис подивился, но позднее додумался: говорить о Прыщове — значит бить бригадира, а Леша, видно, не хотел этого.

К Борису подошел бетонщик Тимофей Бобров. Он был года на два старше Точкина, славился невозмутимым характером и недюжинной силой, к бетону прикипел, не уставал доказывать: вся сила в фундаменте. Обижался, что люди видят только то, что на поверхности, не понимают: не будь в земле литых бетонных плеч, не будет и надстройки. Бобров имел третий разряд, мог бы по практике сдать на четвертый, но не хватало теоретических знаний, которые оказались для него тяжелее бетонного фундамента. Он добродушно спросил Точкина:

— Ты, того, не хвастанул перед начальством насчет опалубки? Дело мудреное, можно зараз несколько самосвалов бетонного раствора загубить.

— Помогите.

Точкин развернул чертеж, но Тимофей отмахнулся:

— Ты уж тут сам колдуй, а я подсоблю притащить столбы, доски, распилить, подать, поддержать, подсыпать. Словом, что тяжелее — на мой хребет наваливай.

Они забыли про обед. Бобров хотя в чертежах не очень разбирался, но, какой крепости должна быть опалубка, знал твердо. Удивляла Бориса позиция бригадира: несколько раз заглянул в котлован — и ни слова. То ли ждал, когда опалубка развалится и он погонит взашей непрошеных мастеров, то ли начальник управления приказал не вмешиваться в их работу.

И действительно, когда опалубка была готова, в котлован спрыгнул Иванчишин, придирчиво осмотрел сооружение, вроде бы остался доволен, но все же спросил:

— На глазок?

— Никак нет, по расчетам, — ответил Борис и протянул схему, испещренную цифрами.

Леша вместе с бетонщиками начал выверять глубину, отвесность стен, горизонтальность дна, опробовал крепление опор, стен и только после этого, по-мальчишески растроганный, обнял Точкина и Боброва:

— Молодцы! И скоро, и споро. Если и дальше так пойдет — перекроем месячный план по закладке фундаментов. Принимайте раствор! — И с завидной легкостью выбрался из котлована…

Когда кузов самосвала навис над опалубкой, водитель включил подъемник, передняя часть кузова тяжело полезла вверх. Борис так разволновался, будто раствор бетона заполнял не секцию котлована, а перекрывал Енисей. Затем вторая машина, третья… Теперь уже хозяйничал Тимофей Бобров, он с силой перемещал раствор, стараясь на всю глубину проработать, уплотнить каждый кубический дециметр бетона. Притом сделать это быстро, пока раствор еще разогрет и от него исходит парок с каким-то резковатым запахом отсыревшего погреба.

За ним следом шел Точкин, во всем подражая Боброву, так же под разными углами добирался вибратором до дна котлована. Он теперь хорошо знал, что уплотненному, застывшему бетону не страшны ни подземные воды, ни мороз, но беда, если замешкались бетонщики, остановились вибраторы — тогда это уже не окаменевший фундамент, а пористая масса. Борис даже мысленно представил, как выросшая на этом месте стена заводского корпуса весной, по мере оттаивания негодного фундамента, начнет крениться набок, затем рухнет, увлекая за собой металлические конструкции, крышу. А внизу люди…

Пальцы еще крепче сдавили рукоятку вибратора, со лба лил пот, застилал глаза. Бетонная смесь густела, вибратор двигался все медленнее, гудел надрывистее, казалось, вот-вот остановится и его уже не вытянуть из намертво застывшего раствора. А рядом Тимофей, раздетый по пояс, с широкой грудью и богатырской мускулатурой, играючи передвигал тяжелый вибратор, показывал Борису, куда еще запустить дрожащие стальные щупальца. Борис даже не заметил, когда подошел корреспондент газеты треста, сколько раз щелкнул висевшим у него на груди фотоаппаратом. А тот уже хлопал его по плечу, восхищался:

— Здорово! Люблю наблюдать за работой бетонщиков, но такого еще не видел. Одевайтесь, остынете. Буду брать у вас интервью.

На второй день в «Крылатом металле» появилась статья о молодом строителе Борисе Точкине, поставившем опалубку для фундамента и почти на равных с опытным бетонщиком Тимофеем Бобровым закладывавшем фундамент. В статье отмечалось, что эта пара перекрыла по времени и качеству все имевшиеся до сих пор в тресте рекорды по укладке бетона, о чем свидетельствовали акт приемки и отзывы об их работе начальника девятого строительного управления.

Рядом со статьей красовалась крупная фотография бетонщиков: бывшего пограничника Бориса Точкина и бывшего танкиста Тимофея Боброва.

А вечером ребята чествовали своего комиссара в общежитии, трясли руку, дубасили по плечам, а потом вздумали качать. Кирка Симагин кинулся было в продовольственный, но Генка вовремя ухватил его за воротник и водворил на место.

Прибежала секретарь комитета комсомола стройуправления Мара, по-мужски с размаху шлепнула своей ладошкой по руке Бориса, протянула букетик цветов:

— В знак признательности от всех комсомольцев! — И тут же предложила Точкину выступить с призывом ко всем молодым строителям об освоении нескольких специальностей: — Понимаешь, очень важно, чтобы эта инициатива исходила от молодых рабочих, и именно сейчас, когда ребята ищут себя, идут в рост, мечтают о будущем. Расскажешь о своем опыте на комсомольских собраниях бригад, на семинарах комсоргов, выступишь в нашей газете, а еще лучше в краевой.

— Мара, перестань, какой же у меня опыт? — отбивался Точкин.

— Это или ложная скромность, или жажда новых комплиментов. То и другое плохо.

Чтобы избавиться от свидетелей нескладно начатого разговора, Мара увела Бориса в другой конец коридора и, выразительно жестикулируя руками, доказывала:

— Ты самостоятельно освоил специальность плотника-бетонщика — раз, учишься на кровельщика — два…

— Мечтаю стать золотоискателем — три.

— Шутки в сторону! — наступала Мара.

— Ладно, подумаю, — пообещал Точкин, чтобы закончить разговор.

— О чем думать? Пойми, наконец, это уже не только твое личное дело, а всей комсомольско-молодежной стройки.

Гена Ветров отвел взгляд от пары, уединившейся в другом конце коридора, только после насмешки Симагина:

— Ты чего зенки пялишь? Хороша Маша, да не наша. Вишь, комиссар заарканивает.

Ветров от неожиданности не нашелся, что ответить, ушел к себе в комнату, взял с тумбочки раскрытую книгу, но на сей раз собственные мысли вытесняли размышления героев романа. Гена поставил окончательный диагноз: главную роль в выборе профессии сыграла все-таки Мара Сахаркевич. И он был благодарен ей. Кровельщик — профессия героическая. Попробуй залить крышу асфальтом, битумом, уложить три слоя рубероида, установить вентиляционные фрамуги в фонаре, аэрозащитные щиты, карнизы, нависающие над стенами. А крыша-то длиной в шестьсот метров, на высоте десятиэтажного дома. Да, эта работа посильна далеко не всем.

И Гене захотелось как можно быстрее освоить свою профессию, чтобы и о нем заговорили, как о комиссаре Точкине, чтобы и его пришла поздравить Мара. И кажется, уже в полусне он повторял ее слова: зажечь молодежь, вдохновить на подвиг, на деле оправдать название комсомольско-молодежной стройки.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Лето будто в последний раз взмахнуло своим солнечным крылом и покорно уступило место осени. И, как по заказу, потянулись многоярусные, разноцветные, похожие на слоеный пирог, облака, они словно были чем-то недовольны, хмурились, застилали синеву неба, пятнали землю лужами и текли все дальше, дальше на восток.

Одно пока оставалось неизменным: ребята по-прежнему жили дружно, признавали Точкина комиссаром, прислушивались к его советам, поддерживали почти воинский порядок в общежитии, за что были поставлены в пример на профсоюзной конференции треста. К ним зачастили представители из других общежитий.

Однажды при посещении очередной группы фатоватый парень с длинными рыжими волосами, с пейсами до подбородка, в пиджаке чуть не до колен, расклешенных брюках с кисточками небрежно бросил:

— Подумаешь, навели казарменный марафет! Небось и старшина есть?

— Есть! — сказал Гена Ветров. — Только не старшина, а комиссар.

— И к девчатам строем пойдете, салаги?

Ребята угрожающе замкнули кольцо вокруг крашеного гусака.

— Ну чего, чего взъелись? Шуток не понимаете, — примирительно сказал рыжий.

— Ты служил в армии? — строго спросил Яша Сибиркин.

— Какое это имеет значение?

— Армия дает человеку не только военные знания, но и закладывает высокую культуру, в том числе культуру содержать в чистоте свое жилище и свою прическу. Ребята, отпустим его с миром, пусть не мусорит в нашем доме, видите, он весь перхотью обсыпан.

Пришелец покосился на свои плечи, по привычке начал попеременно обеими руками стряхивать с них мутную россыпь.

— Не мусорь, тебе говорят! — прикрикнул даже Симагин. — Выдь на улицу!..

Прочерчивались перспективы молодых строителей, разумеется, не по прямой. Кирка Симагин наставлял ребят, листавших учебники:

— На кой черт сидеть за партой, изучать всякую муру, когда мне сразу дали тот же второй разряд?

— В учебном комбинате сотни людей сидят за партами.

— Чудаки, потому и сидят, будто они не молотком, а лбом будут гвозди заколачивать.

Яша хотел выпроводить и Кирку из общежития, как того рыжего парня, но Симагин взмолился:

— Ладно, ладно, может, я тоже буду поступать, как Генка, в вечерний университет!

— Вот тебе лист бумаги, ручка, пиши заявление. Ребята, будете свидетелями, — объявил Сибиркин.

Симагин долго пыхтел над тетрадным листком, наконец спросил:

— Ген, как называется тот университет?

Все рассмеялись.

Да, у каждого складывалась судьба по-своему, но одна черта была схожа: если не считать Симагина, никто не искал места потеплее, работу поприбыльнее, напротив, все рвались туда, где труднее, важнее и, пожалуй, рискованнее.

Гена Ветров не раскаивался в выборе специальности, хотя облюбованная профессия высотника все еще преследовала его. Яша Сибиркин уже на третий день работал монтажником, а на десятый заслужил похвалу бригадира. Впрочем, о Яше Сибиркине следует упомянуть особо. Если говорить о внешности — тут все просто: обыкновенный парень среднего роста, белобрысый, голубоглазый, широконосый; не скажешь, что уж очень красив, но и не дурен. В эшелоне он был тихий, молчаливый, делал все, о чем бы его ни просили, «главный технолог» Симагин даже приспособил его своим порученцем. Удивлял усидчивостью, много читал, что-то выписывал в блокнот, уклонялся от шумных компаний «козлозабивателей».

А здесь вдруг объявился другой Яша: смелый, волевой, остроумный, чем-то притягивающий к себе ребят. Чем? Больше всех почему-то это перевоплощение заинтриговало Симагина. После второй получки он взял Якова под руку, доверительно сказал:

— Я в городе мировой подвальчик разыскал.

— Автопоилку, что ли?

— Ага. Бывал, значит?

— Не приходилось.

— Откуда тогда знаешь?

— Интуиция.

— Ну и хорошо, пояснять не надо. Сиганем, значит, вечерком в подвальчик-то?

— Я не упражняюсь в безумии.

— Чего, чего?

— Пьянство — добровольное безумие.

— Это кто ж такое сказал? — возмутился Кирка.

— Древний философ Аристотель.

— Пошел ты вместе с этим самым философом!.. — обиделся Симагин, но разговоров об автопоилке больше не заводил. И вообще начал сторониться Сибиркина: видно, чокнутый. Ишь придумал: «упражнение в безумии».

И Точкин был шокирован: только на партсобрании узнал, что Сибиркин член партии. На всякий случай поинтересовался:

— Яков, ты когда встал на партийный учет?

— На второй день по прибытии на стройку, — спокойно ответил Сибиркин. — А что?

— Еще не зная, где будешь работать?

— Знал. Монтажником.

Дальше этого разговор не пошел.

Борис размышлял о сложности души человеческой. Кирка Симагин без рентгена просвечивался насквозь в первый же день знакомства: трудиться может и умеет, но нутро его обросло ракушками, как подводная часть корабля. Личность Яши Сибиркина оставалась загадкой. Да, пока еще не изобрели прибора для изучения душ людских.

…Бригадир Колотов орал на своего любимчика Митю:

— Подлец, запек бетон!

Митя неохотно отбрехивался: мол, раствор привезли остывшим, вибраторы не берут.

Все знали, что кроется за безобидным словечком «запек». Это — пятитонная глыба бетона, которую надо убирать из котлована. Убирать вручную, дробить, вытаскивать по частям, увозить на свалку. За брак будут расплачиваться все бетонщики бригады. В ведомости на выдачу зарплаты комментариев нет, а мимо долбящего застывший бетон Точкина много людей за день пройдет, и каждый непременно крикнет: «Что, не по зубам испеченный блин?»

Подтвердилось то, что уже не раз подтверждалось: по понедельникам у Мити голова тяжелая, он принял бетон, присел на минутку, заснул на час. В обеденный перерыв Колотов собрал бетонщиков с других участков. Ну, теперь Прыщову несдобровать. Но бригадир словно забыл про Митю, громил всех: саботажники, разгильдяи, дармоеды. Ветер гнал по корпусу непотребные уроки «словесности»…

Вечером Иванчишин зашел в общежитие, застал Точкина одного в комнате, бросил на стол пять рапортов-ультиматумов об уходе из бригады. Среди авторов были Тимофей Бобров и Саша Черный.

— Знали? — спросил Леша.

— Догадывался.

Леша садился, ходил, рубил ладонью воздух, вновь садился и неизвестно кому говорил. Бригаду лихорадит, бригада не выполняет план, и в такой момент пять человек бегут из бригады. Да это равносильно дезертирству в тяжелую минуту боя. Тут в набат надо бить, а партгрупорг снял с себя ответственность, прикрылся словечком «догадывался». Хотя бы возмутился, что его, а не Прыщова заставили долбить загубленный бетон.

— Вот что, комиссар, убедите бетонщиков взять свои рапорта обратно. Не предложите, не прикажите, а именно убедите. Я бы сам сделал, да боюсь, что у меня не получится…

Остаток вечера Точкин провел с «бунтовщиками». Больше всех возмущался Саша Черный:

— К черту! Всех к черту: тебя, Колотова, Иванчишина!!!

Он был страшен во гневе. Темная кожа лица стала густо красной, курчавые, цвета вороненой стали волосы взлохматились, глаза сверкали, как у Мефистофеля, кулачищи угрожающе вздымались над головой. Тимофей Бобров взял его за плечи, усадил на стул, начал успокаивать, а когда Саша затих, обратился к Точкину:

— Надоело, Борис, надоело. Идешь на работу, будто на казнь. Какой уж там вдохновенный труд, когда тебя за человека не считают, могут ни за что, ни про что облаять, унизить, высмеять. А над тобой, парторг, больше других измываются. Неужели не замечаешь?

— Замечаю, — подтвердил Точкин. — Но дело на первом плане.

— А человек на каком плане?! — возмутился Тимофей. — Уберите Колотова — заберем рапорта…

«И разошлись, как в море корабли», — грустно подумал Борис, направляясь в свою комнату.

2

Точкин зачастил на берег Енисея. Вначале его уводили воспоминания о юности, о родной реке Кубани. Раньше думалось: нет на свете красивей и полноводней этой реки, а вот богатырь Енисей, с его могучими каменными плечами, с широкой гладью воды, с неторопливыми красавцами пароходами, затмил реку его детства.

Енисей не бывает одинаковым. Вот и сегодня: с утра — мутно-серый, угрюмый, нелюдимый; к полудню, когда мирно растеклись густые пряди облаков, вода из мутно-серой превратилась в светло-голубую, ласковую, манящую. И если бы не туго упиравшиеся буксиры, идущие против течения, можно было подумать, что это вовсе не быстротечная река, а гигантское неподвижное зеркало, отражавшее голубое небо и черные тени сосен на берегах. Вдруг с отрогов Саянского хребта сорвался вихрь, пронесся поперек реки, голубое отражение неба раскололось надвое, потом превратилось в нагромождение мелких кусочков хрусталя, заблестевших, заигравших солнечными бликами. Необыкновенно красив и беззаботен сегодня Енисей, будто и не он ворочает сверхмощные турбины Дивногорска, не он держит на своей широкой груди туристские теплоходы, грузовые суда, огромные плоты, будто не ему во многом обязан сибирский край своим стремительным развитием. Можно целый день сидеть на обрывистом берегу, наслаждаться половодьем красок Енисея, вдыхать его влажное и прохладное испарение.

И Точкин повеселел. Имеет он право хоть на одну субботу отвлечься от саднящих раздумий, от учебников, хоть мысленно проплыть вверх по Енисею до Шушенского или вниз до Туруханска, Игарки, Дудинки, Какое сказочное путешествие!..

Но Борис скоро понял, что не желание отдохнуть, расслабиться привело его сегодня к небольшой гранитной раковине, где всегда тихо. По-прежнему молчит Талка. Конечно, сейчас студенческая страда, она, безусловно, выдержала экзамены, без покровительственной руки папы поступила в политехнический институт, как обещала. Ну что ж, доброго тебе пути, Наташка! А как же быть с ним? Сначала она просто не отвечала на письма, а теперь демонстративно возвращала их непрочитанными. Два с половиной года разлуки сделали свое дело.

И здесь работа пока не приносила удовлетворения. Первые шаги оказались труднее, чем предполагал, намного труднее. Он вспоминал своего первого наставника прораба Егора Горбушу. О его прорабской должности забывали, все обращались к нему как к парторгу — так велик был авторитет коммуниста.

А авторитет его, Точкина? Вчера весь вечер провел с бетонщиками, но не сумел убедить их взять рапорта обратно. В понедельник будет докладывать начальству о результатах переговоров, заодно приложит и свой рапорт: мол, не справился, не оправдал, снимайте.

Точкин увидел, что к берегу шли пятеро «бунтовщиков» во главе с Сашей Черным.

«Легки на помине», — неприязненно подумал Борис и глубже забился в каменный грот, чтобы его не заметили. Мелок характерец у этих людей, если личные обиды заслонили главное — судьбу бригады, строительного управления, судьбу переходящих знамен крайкома комсомола и пограничных войск.

Саша, как и вчера, размахивает кулаками, все еще продолжает доказывать правоту их неправого дела. Черные пряди волос разметаны ветром. Говорят, он и зимой ходит без шапки… Подошли к гроту, остановились напротив раковины.

— Плохо маскируешься, комиссар, — сказал Бобров и сел рядом с Борисом.

Опустились на камни и остальные. Сидят, молчат, угрюмые, суровые.

— Тяжело мне, ребята, — неожиданно мягко признался Борис.

— Чувствовали, потому и пришли, — стараясь приглушить резкий голос, сказал Саша. — Так что будем делать?

— Я уже говорил: забрать рапорта.

— Нет, с Колотовым что будем делать? — уточнил Саша.

— А если в другом месте появится новый Колотов, опять побежите? Это же линия наименьшего сопротивления, — убеждал Борис.

— Ну, твоя линия тоже не героическая: Митька, дружок Колотова, гадит, а ты за ним горшки выносишь.

— Не перегибай палку, Саша! — вмешался Бобров.

— Тогда сами говорите. Со мной гремите пустыми ведрами, а с Точкиным деликатничаете только потому, что он сержант, а вы рядовые. Не выношу чинопочитания.

— Ты заблуждаешься, Саша, насчет чинопочитания, — вмешался Борис. — Армия держится не на нем, а на единстве действий, боевом содружестве, идейной стойкости…

— И здесь кружок текущей политики?! — бросил Черный.

— А что делать, если ты не посещаешь его?

— Пошли вы к черту! — Саша вскочил и зашагал прочь, широко размахивая руками.

Вскоре направились к общежитию и остальные…

В понедельник пятерка «бунтовщиков» явилась на строительную площадку на десять минут позже, но работать начала ожесточенно, будто мстя кому-то за испорченное настроение, незаслуженные обиды.

— Так, жаловаться первыми, а на работу последними. Кляузники, заскорузлые душонки…

— Товарищ бригадир, прекратите, наконец, это истязание! — не выдержал Борис.

— И партийное руководство заодно с летунами?

— Да! — еще резче произнес Точкин.

— Поздравляю! Признаться, давненько подозревал, что на мою должность метишь.

У Бориса от неожиданности топор выпал из рук. Неизвестно, что бы произошло дальше, если бы за Точкиным не прибежал посыльный из строительного управления.

Борис вошел в кабинет, непроизвольно приложил руку к козырьку каски:

— Товарищ старшина, прибыл по вашему приказанию!

Иванчишин любил парней по-военному собранных, деловитых, готовых без колебаний выполнить любое задание. Точкин в этом смысле был безупречен. Хотелось верить, что это не наигранное козыряние, а естественная потребность действовать по-армейски.

Он указал Точкину на стул, сел сам, извинился:

— Вычеркнем из стенограммы наш неприятный разговор на прошлой неделе. Сегодня все пять «бунтовщиков» взяли свои рапорта обратно.

— Здесь нет моей заслуги: сами поняли ошибку, сами и исправили.

Иванчишин улыбкой одобрил скромность Точкина и, видимо, для контрастности прибавил, что сам он начисто лишен способности кропотливо работать с людьми: хорош — вот тебе моя рука, друг на всю жизнь, плох — разойдемся сразу, чтобы не стать врагами.

— Вы противоречите сами себе. Если так, почему не расстанетесь с бригадиром Колотовым?

Иванчишин, наверное, давно готов был к ответу на такой вопрос, сказал твердо:

— Тут особая статья. — Он достал из ящика стола уже изрядно подержанную подшивку трестовской газеты «Крылатый металл», начал перелистывать, читать заголовки статей на первых полосах: — «Поддержим передовой опыт работы бетонщика Колотова», «Метод Колотова — всем бригадам», «Пятая профессия Колотова», «Заслуженная награда бетонщика»… А вот и его портреты.

Точкин с интересом вглядывался в молодое и почти на всех снимках улыбающееся лицо: Колотов принимает раствор бетона, Колотов с электровибратором, за теодолитом геодезиста, в группе награжденных. Странно, газеты трехлетней давности, неужели Колотов за эти годы так изменился, постарел?

— Узнаете? — спросил Иванчишин.

— Если бы не подсказали, принял бы за однофамильца.

— Все считают, что только благодаря мне он до сей поры бригадирствует. И правильно считают: мы его испортили, мы должны и выправить.

И стал рассказывать, как все это произошло. Раздули бум вокруг знаменитости: Колотов едет в Москву, выступает на торжественном собрании в День пограничника от имени строителей, сидит в президиумах, присутствует на встречах, приемах, подписывает начертанные чужой рукой хлесткие статьи в краевой газете, с помощью тех же доброхотов выпускает в местном издательстве брошюру со своим портретом и кричащим заголовком: «Это доступно всем!». Бросил заочный институт — пусть едут учиться к нему. А время шло, прибывшие вместе с ним из армии ребята кончали техникумы, заочные институты, сейчас возглавляют строительные управления, участки. Про Колотова забыли. Впрочем, временами напоминали. Дважды приказом по тресту бригаду лишали премиальных, дважды бригадиру объявляли взыскание. Колотов закусил удила. Взбираться на вершину славы тяжело, а падать с нее еще тяжелее…

— До тошноты банальная история, но что делать, когда они не только живут, но и размножаются, — сказал Иванчишин и замолчал: тяжело давался ему этот выстраданный разговор. — Мы служили на одной пограничной заставе, вместе пришли на стройку после демобилизации. Сейчас из его защитников остался один я. Соберемся вместе — все время держу руки за спиной, чтобы не взять его за грудки. На другое не хватает терпения. Поработайте с ним, Борис, у вас получается.

Точкин даже привстал от неожиданности:

— Что вы, он меня в грош не ставит!

— У Саши Черного тоже характерец не золотой, однако повлияли.

— Не я, сами…

— Ладно, сами так сами, пусть и Колотов сам поймет, какая трясина его затягивает.

— Мы скоро расстанемся: окончу учебный — перейду к кровельщикам.

— На землю все равно будете спускаться. Борис, это вроде экзамена. Я на этом экзамене завалился, секретарь парторганизации — тоже. На вас вся надежда.

Борис понял: разговор окончен. Поднялся. Но начальник управления вновь усадил его, подумал: а что он знает о самом Точкине? Интуиция подсказала: надежный парень, поэтому порекомендовал его партгрупоргом. А дальше? Учится в вечернем университете марксизма-ленинизма. А дальше? Каков круг его интересов? У него отменная строевая выправка, мог бы остаться на сверхсрочной службе, стать прапорщиком. Не удержался, спросил об этом Точкина. Тот ответил:

— Была такая думка, да улыбка помешала.

— Я серьезно.

— Тогда начну с нулевого цикла, с рождения. Мама говорила, что я родился с улыбкой. Это меня не утешало — намаялся из-за нее. В школе вызовут к доске — улыбаюсь, ребята тоже. Учительница прикрикнет: «Точкин, перестань улыбаться!» А я не могу, улыбка словно запеклась на моем лице. «Точкин, садись. Двойка».

Еще труднее было на солдатской службе. Как-то дежурю по пограничной заставе, вижу, подъехала «Волга», из нее вышел генерал. Я, как положено, подаю команду «Смирно», бегу навстречу, докладываю, что на заставе происшествий нет, личный состав занимается тем-то и тем-то. Генерал смотрит на меня, потом на свою одежду, снова на меня. Стою как вкопанный, рука под козырек. Прибывший забыл даже подать команду «Вольно», сказал, чтобы я занимался своим делом, и пошел в помещение. Вскоре во двор выбежал испуганный старшина, крикнул мне: «Скройся!» «Куда?» — не понял я. «Куда хочешь, хоть сквозь землю провались!»

Потом узнал подробности. Генерал после моего доклада направился прямо к солдатскому зеркалу в коридоре, осмотрел себя с ног до головы, не нашел ничего смешного, только после этого спросил капитана, начальника заставы: «У вас все дежурные такие веселые?»

Меня перестали назначать дежурным по заставе.

— Однако звание сержанта присвоили?

— И тоже случай. Проверяла заставу инспекторская комиссия во главе с полковником. Начали с физической подготовки. Меня запрятали подальше от начальства — дежурным по кухне. Но инспектирующие были опытные, выстроили людей, проверили наличие, потом прошлись по списку. Не доставало меня и повара. Полковник недовольно посмотрел на начальника заставы, приказал всех выстроить на спортивной площадке. А так как мы с поваром оказались самыми занятыми людьми, проверку физической подготовки начали с нас.

Повар не то что выполнить положенные упражнения — на перекладину турника не мог забраться самостоятельно, пришлось помогать. Он, как клоун в цирке, подрыгал ногами, попытался что-то изобразить и тяжело, не по-клоунски, рухнул на землю. Теперь полковник уже с неприязнью смотрел на начальника заставы. Потом окинул меня взглядом, спросил: «Смешно?» Это опять реакция на мою дурацкую улыбку. Резко скомандовал: «К снаряду!»

«Разрешите двухминутную разминку?» — попросил я.

«Пожалуйста», — согласился полковник и то ли заразился от меня, то ли от предвкушения увидеть очередной цирковой номер сам расплылся в улыбке.

Я прыгал, приседал, с силой крутил руками, сделал небольшую пробежку и подошел к снаряду с чувством необыкновенной легкости и желанием не только хорошо выполнить обязательные упражнения, но и показать свою произвольную программу, которую отрабатывал еще в школе. Несколько раз подтянулся и не рывком, а с силой, медленно поднял корпус на перекладину, перекрутился на пояснице, сделал несколько раз склепку, широким замахом поднял корпус вверх, задержался в стойке, затем закрутился на руках вокруг перекладины, и даже редко удававшийся далекий и плавный соскок на сей раз прошел благополучно.

«Солнце! — выдохнул полковник. — Это норма кандидата в мастера спорта».

А когда я на «отлично» отстрелялся, сдал зачеты по пограничной и специальной подготовке, проверяющий объявил начальнику заставы: «Точкина заберем в окружную часть, в сборную спортивную команду».

Капитан вдруг поверил в восходящую звезду, упросил оставить меня на заставе. Потом назначили на отделение, присвоили звание сержанта…

— Но вы приехали сюда, кажется, с пограничного контрольно-пропускного пункта?

— Да. Опять случай. Приехал на заставу работник политотдела округа для изучения опыта политико-воспитательной работы. Этому, наоборот, моя улыбка понравилась, а еще больше мое усердие по изучению английского языка. И через три дня я уже был на КПП.

— Послушайте, Борис, а почему я не видел вас улыбающимся? — спросил Иванчишин.

— Выкрали улыбку.

— Кто посмел? — дружелюбно полушутливо спросил Леша.

— На этот вопрос я не могу ответить.

Иванчишин почувствовал: они подошли к запретной черте, настаивать дальше нельзя.

3

Работу на нулевом цикле электролизного корпуса бетонщики не жаловали — здесь преобладал ручной труд и его первобытные спутники: тачки, ломы, лопаты. Теперь Борису стало понятнее радостное возбуждение начальника строительного управления при возвращении в бригаду Тимофея Боброва, Саши Черного и других. Можно представить, с какими бы трудностями столкнулись здесь начинающие бетонщики. Кажется, понял это и сам бригадир. Он стал ровнее, сдержаннее, чем обычно, около полудня посоветовал Борису, везущему тачку с раствором:

— Передохни, не дотянешь до конца рабочего дня.

Точкин решил, что наступил подходящий момент для беседы с бригадиром по душам.

Случилось так, что Колотов и Точкин оказались вдвоем в бытовке. Обычно это самое шумное место, где не только переодеваются, но и подытоживают сделанное. А сейчас никого. Не сразу сообразил Точкин, что это продолжение обструкции: разделись в бытовках других бригад, подальше от непосредственного начальства. «Слишком далеко зашло, надо сегодня же поговорить с ребятами, — решил Борис. — Такие крайности еще больше ожесточат Колотова. Но сейчас безлюдье как нельзя кстати».

Когда умылись, переоделись, Борис сказал:

— Товарищ бригадир, мне хотелось бы обсудить с вами один вопрос.

Бригадир сделал ироническую гримасу, но все-таки сел, давая понять, что готов слушать.

Мысленно проигрывая тактические комбинации начала беседы, Борис подобрал, как ему казалось, самый подходящий вариант, затрагивающий не только их бригаду, но и управление, а может быть, весь трест.

— Чтобы почувствовать ритм стройки, — несколько высокопарно начал Точкин, — я пересмотрел подшивку нашей газеты почти со дня ее основания и с большим интересом узнал о передовой бригаде бетонщиков Колотова, которая на протяжении долгого времени была эталоном для всех бригад треста. Из нее вышли крупные специалисты-бетонщики, которые сейчас уже сами руководят бригадами и даже успели прославиться.

Последнюю фразу не надо было произносить. Борис заметил, как она покоробила бригадира, как тяжело скрипнул под ним стул. Колотов недружелюбно бросил:

— Короче. Я спешу.

Но отступать было нельзя. Точкин начал убеждать, доказывать необходимость возрождения былой славы бригады. Почему бы и теперь каждому бетонщику не взять пример с бригадира? «Бетонщик-универсал» — это статья о бригадире Колотове. А вот и его слова: «Закончили основную работу или произошла задержка с раствором, бетонщики перебрасываются на другие участки, где не хватает квалифицированных людей, они везде желанные гости. Они не знают слова «простой», не жгут от безделья костры, у них нет скачков в зарплате, в премиальных, нет текучести кадров…» И эту выдержку из газеты не следовало цитировать. Бригадир вновь нахмурился, глаза потемнели, во взгляде обида не то на Точкина, не то на себя.

Да, Колотов и сам не раз мысленно возвращался к тем золотым дням, но они канули в прошлое. Вымирают настоящие специалисты-бетонщики, энтузиасты своего дела, а новички кланяются технической революции, хотят въехать в будущее на сверкающих лимузинах. А их все нет, не подают. Тогда протест — коллективные рапорта об увольнении. Сейчас вернулись, но надолго ли: на неделю, месяц? Бригадир через силу улыбнулся, досадливо бросил:

— Слушай, парторг, ты никудышный психолог. Решил пощекотать мое самолюбие? Щекотали не такие, как ты, а Колотов остался Колотовым. Старые песни нынче не в моде. Не будем зря тратить время.

Он с силой тряхнул головой, откинул назад длинные, давно не стриженные волосы, небрежно бросил на них кепку, хотел было заглянуть в повешенное девчатами небольшое зеркальце, но отдернулся от него, словно боялся увидеть в нем отражение бывшего прославленного бригадира, властно толкнул ногой дверь бытовки и вышел.

Точкин предчувствовал подобный финал беседы, но не ожидал, что он будет таким жестким, бескомпромиссным, воздвигающим глухую стену на пути их сближения.

После ухода Колотова в бытовке появился Митя, развязно бросил:

— Тюфяк ты, парторг. Разве в такой обстановке говорят по душам с начальством?

— Откуда тебе известно о нашем разговоре?

— Ветер донес.

— Не очень надежный источник информации. Предложи что-нибудь взамен.

— И предложу! — выпятил хилую грудь долговязый бетонщик. — Прежде чем лезть в душу человека, надо ее согреть. Чего ты пялишь бельмы, будто не понимаешь, о чем речь? Я посидел с ним плотненько в буфете, он сразу забыл о моей бетонной «лепешке», ты, говорит, Митя, моя опора.

— Послушай, Митя, а как бы залезть в твою душу? И есть ли она у тебя, не вытекла ли вместе с сивушным маслом?

— Проще пареной репы: я определяю место, заказываю подогрев, а ты расплачиваешься. Ладно, на первый раз можно на паях. По рукам?..

Как ни сложна была подготовка фундаментов под несущие конструкции, устанавливаемые на нулевом цикле, Точкин то и дело вспоминал о беседе с бригадиром и разговоре с Митей. Не хотелось верить, что Колотов только в таких людях, как Прыщов, ищет опору, что любимым местом для него стала мокрая пивная стойка, что нельзя приподнять его прошлое во имя будущего. Не хотелось думать, что высокие человеческие качества, привитые в сложнейший переходный период от юности к зрелости, да еще на таких сложных участках, как граница и стройка, полностью выветрились. А если так, надо бить в набат, объявлять тревогу в партийных группах, партийных организациях, партийном комитете, искать причины подобных явлений.

У Бориса стало правилом одергивать самого себя: опять глобальные масштабы. Перед тобой пока два человека: Колотов и Митя, оба с червоточинкой. Поправь. Сумеешь — оценят, нет — снимут. Вот так, не по верхам, вернись к исходной позиции, к партийной группе, к тому ручейку, из которых образуется огромное море, именуемое партией.

От изнурительной ручной работы, от непрерывных размышлений о состоянии дел в бригаде Борис так устал, что еле плелся к троллейбусной остановке, Его нагнала Мара Сахаркевич, поинтересовалась:

— Ты, случайно, не болен?

— Я случайно здоров.

Борис давно подтрунивал над словечком «случайно», которое врывалось в речь Мары. Она, сделав вид, что не заметила шпильки, продолжала:

— Я привыкла всегда видеть тебя подтянутым, энергичным, жизнерадостным.

— Начинаются комплименты?

— Искренне. Честное слово. Ты, случайно, не видел, как твой бетонщик Митя колобродит по улицам в праздничные дни? И так неуклюж, долговяз, да еще кривляется. Не хочется признаваться при встрече, что знакома с ним. Как ты думаешь, не организовать ли нам специальные курсы по эстетическому воспитанию ребят?

— И девчат.

— Ну, разумеется.

— Сейчас есть более срочные вопросы.

— Хорошо, давай о срочных вопросах. Что творится в вашей бригаде?

Подошел троллейбус. Точкин пропустил Мару вперед, оберегая от чужих локтей. Заводской троллейбус ходил редко, и в часы пик приходилось туго. Как ни старался Борис образовать вакуум вокруг девушки, их сдавили, как сардины в банке. Мара вынуждена была ухватиться за руку Точкина. Так они и проехали до конечной остановки. Вышли не торопясь, последними. Лицо Мары раскраснелось, глаза светились радужно, такой же счастливой, снимавшей усталость была и ее улыбка. Борис удивился своему открытию: Мара очень хороша. Ей так шли серая шляпка без полей из какого-то материала с начесом, серое приталенное осеннее пальто, синий с золотистыми крапинками шарфик, выбившийся из-под воротника пальто. Пусть найдется смельчак решить, кто эта девушка: кровельщица или артистка?

— Ты не ответил на мой вопрос, — напомнила девушка.

— Если бы я сам знал, что у нас творится.

Они подождали, пока городской троллейбус завершит «круг почета», как прозвали его конечную петлю рабочие стройки. Точкин бережно помог подняться Маре в троллейбус и зашагал в общежитие.

Странные вещи могут происходить с человеком. Всего несколько минут назад Борис изнемогал от усталости, а сейчас шагал легко, будто возвращался с прогулки.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Иванчишин нервничал. Он не терпел недоделок, недомолвок, разнотолков в принятых решениях, обязательствах. Все должно быть точно, ясно и безоговорочно, как в военном приказе. Несколько недель в начале года шли изыскательские работы, предложения обсуждались на всех уровнях, от звена, бригады до партийно-хозяйственного актива и руководства треста. В основу социалистических обязательств легло предложение управляющего Скирдова о перевыполнении плана строительства текущего года на два процента, а не на двадцать, как настаивал главный инженер Магидов. Казалось бы, все. Точка.

Как бы не так, разгоревшиеся страсти вокруг первого и второго предложений не улеглись, а лишь приобрели негласный характер. А давно известно: подтексты, разночтения, преднамеренные слухи обрастают ядовитыми травами. Пошли гулять даже словечки: «перестраховщики», «умеренные», «прогрессивное крыло».

Иванчишин проводил планерку с бригадирами и начальниками участков. Позвонили из парткома.

— У меня планерка, — сообщил Леша и положил трубку.

Звонок повторился.

— Павел Иванович, передо мной тридцать человек. Заместитель в отпуске, главный инженер у вас в тресте. Только через час.

Присутствующие видели по лицу Иванчишина: на другом конце провода остались недовольны ответом — и старались по возможности говорить кратко, опуская некоторые вопросы. Но Леша заставлял докладывать обстоятельно, все бригады должны в деталях знать планы взаимодействия на эту неделю, чтобы потом не кивать друг на друга, не превращать планерки в разбор взаимных претензий. И сам Иванчишин готовился к планеркам тщательно, тон их был всегда деловит, начинались и заканчивались они в точно отведенное время. Так было и на сей раз, и Леша, удовлетворенный, шел в партком.

Павел Иванович не вышел, как всегда, навстречу Иванчишину, лишь кивком головы указал на присутствующих в кабинете, представил:

— Инструктор горкома партии, секретарь городского комитета комсомола, корреспондент местной газеты.

Леша отвесил общий поклон и сел без приглашения. Его раздражало поведение представителей — они чувствовали себя здесь скорее хозяевами, нежели представителями. Зина, секретарь горкома комсомола, не вынула сигареты изо рта; корреспондент, развалившись в кресле, зевал; только инструктор горкома партии был корректен, хотя и не преминул посетовать:

— Заставляете ждать себя, товарищ начальник строительного управления.

— Не я, работа.

— А мы, по-твоему, бездельники? — резко спросила секретарь горкома комсомола.

— Не мне судить.

— Плохо. Нам казалось, член парткома должен знать объем работы городского комитета комсомола. У нас десятки заводов, строительных объектов, сотни комсомольских организаций. Понятно?

— Понятно. Только вы, конечно, пашете, сеете, убираете, а мы поедаем готовое, — внешне спокойно, но жестко ответил Иванчишин.

— Это уж слишком! — воскликнула Зина. — Теперь мне становится яснее твоя позиция, твое отношение к предложениям комсомольцев об ускорении темпов строительства алюминиевого гиганта Сибири.

— А мне ваша позиция не ясна, — по-прежнему спокойно произнес Иванчишин, но по разгоравшимся щекам можно было судить, что он доходил до точки кипения. — Давайте говорить не о гиганте Сибири, а о девятом строительном управлении, за которое я отвечаю.

— Значит, ты хочешь смотреть только со своей колоколенки, перспективы всей стройки тебя не интересуют? — ужалила Зина.

— Для обсуждения таких вопросов надо созвать по крайней мере партком с приглашением руководства треста.

Инструктор горкома партии Дегтярев знал слабость Зины идти в наступление без подготовки и решил притушить разгоравшиеся страсти.

— Хорошо, мы посоветуемся.

Леша поспешил выйти в коридор, он понял: представители хотели отделаться от его присутствия.

И действительно, разговор шел о нем.

— Этот…

— Иванчишин, — подсказал секретарь парткома треста.

— Он тоже из пограничников? — спросил корреспондент.

— Да. Старшина заставы.

— Удивляюсь. Старшины — дисциплинированный народ, откуда у этого столько спеси?

— И нельзя ли ее сбить? — вставила Зина.

— Вот именно, — подхватил корреспондент.

— До сих пор не было необходимости, его комсомольско-молодежное управление передовое в тресте, третий год держит переходящее Знамя крайкома комсомола и пограничных войск.

— Поэтому мы и добиваемся, чтобы именно он и его управление выступили с инициативой пересмотра социалистических обязательств в сторону резкого увеличения, — пояснила Зина.

— Но ведь меня тоже надо убеждать, я не поддерживаю предложения Магидова.

— И вы даете задний ход, Павел Иванович? — сказал Дегтярев. — Плохо наше дело.

Разговор затух, но наступившая тишина не предвещала разрядки. Таранов знал, что этот триумвират был известен крутыми выводами, резкими статьями в газете, нелестными эпитетами в адрес отстающих, кричащими призывами. И появлялись они обычно там, где требовалось переливание крови безнадежно больному или закостеневшему в рутине консерватизма организму заводского треугольника.

— Послушай, Павел Иванович, почему ты назвал имя главного инженера треста Магидова? Среди авторов письма он не числится.

«Вот в чем дело, письмо, с которым триумвират не пожелал ознакомить даже партком», — подумал Таранов и сухо пояснил:

— Идея его.

— И правильная идея! — подчеркнул Дегтярев. — Давайте расширим круг наших собеседников.

— И союзников, — прибавила Зина.

…Через час собрались вновь. Иванчишин отметил про себя за счет кого расширился круг собеседников. Первым явился Андрей Ефимович Магидов. Он почему-то принял за главного в триумвирате корреспондента газеты и с подчеркнутым усердием тряс его руку, потом галантно раскланялся с секретарем городского комитета комсомола Зиной, отвесив ей подержанный комплимент, дескать, молоденькие женщины на любом совещании заставляют мужчин держаться корректно. Долго жал ладонь Дегтярева, видимо только сейчас сообразив, что тот в заглавной роли, стал распинаться о готовности оказать любое содействие представителям вышестоящих органов, если это будет зависеть от него, главного инженера треста.

Набралось человек двадцать, среди которых были: начальник двенадцатого строительного управления Носов, секретарь комитета комсомола треста Юркин, Мара Сахаркевич, начальник планового отдела Вараксин, директор завода железобетонных конструкций Снегов.

Представитель горкома Дегтярев решил пояснить присутствующим цель пребывания группы в Алюминстрое:

— Товарищи! Прежде всего я должен отметить смелость, принципиальность товарищей, в том числе и присутствующих здесь, поставивших свои подписи под письмом в газету. Я не буду называть их имена, отмечу лишь, что коммунисты и комсомольцы строительных управлений и бригад подвергли содержательной критике заниженные социалистические обязательства по выполнению планов строительства. Могу сообщить, что статья уже набрана, завтра или послезавтра будет опубликована, но мы хотим лишний раз убедиться в значимости вопросов, поставленных в письме, имея в виду, что они касаются не только вашей, но и других строек города. Должен признаться, друзья, что у вас будут и противники, в том числе из руководящего звена, но пусть это никого не смущает — новое, прогрессивное не рождается безболезненно. Начнем? — обратился он к секретарю парткома.

Резко поднялась Мара Сахаркевич. Она добросовестно пересказала содержание письма, перегруженного общими призывами о выполнении и перевыполнении хозяйственного плана на второе полугодие. Конкретное же заключалось в следующем: взять социалистические обязательства по перевыполнению плана строительных и монтажных работ не на два, а на двадцать процентов.

Иванчишин сидел с опущенной головой и с горечью думал: «Эх, Мара, Мара, любимица ребят и девчат, моя первая помощница! И речь у тебя обычно сочная, образная, и вдруг эти скучные, общие фразы, не берущие за живое. Кто же вдохновил тебя на эту затею?»

А Мара заканчивала:

— Здесь присутствует товарищ Иванчишин, начальник нашего строительного управления. Не преувеличу, если скажу: его все очень уважают, он на лету подхватывает новое, прогрессивное, а вот сейчас смотрю на него а не верю себе: как он мог остаться в стороне от встречного плана, от благородного почина комсомольцев, молодежи! Думаю, на этом совещании он поддержит нас.

Попросил слова Митрофан Вараксин, прокашлялся, развернул блокнот:

— Для меня это совещание было неожиданным, но я готов к нему. Основные расчеты вот здесь. — Он выразительно щелкнул по блокноту. — Дни и ночи сидел над ними, научно обосновывал, и не вообще, а по каждому объекту, участку. Вот некоторые данные: бригада плотников-бетонщиков способна выполнить объем работ на пусковом корпусе на сто двадцать один процент, монтажники стеновых панелей — на сто девятнадцать процентов, кровельщики — на сто двадцать два процента…

— Абсурд, — бросил Иванчишин.

— Что? — встрепенулся Вараксин.

— Почему об этих цифрах начальник строительного управления узнает последним?

— Товарищ Иванчишин, потерпите, — посоветовал Таранов. — Продолжайте, товарищ Вараксин.

— Повторяю: мы просчитали и выверили наши возможности по всем позициям и пришли к твердому убеждению: выполним план строительных работ на три месяца раньше срока — то есть к тридцать первому декабря сего года. У меня все.

Начальника двенадцатого строительного управления Юрия Носова из-за пышной шевелюры огненно-рыжих волос за глаза звали Огневым. Он не собирался выступать, по секретарь парткома выразительно смотрел на него, ждал. Юра неохотно встал, покаялся:

— Подбили меня. Как по той пословице: гуляли — веселились, подсчитали — прослезились, — продолжал смущенно Юра. — Конечно, заманчиво: сто двадцать процентов. Но ведь мы даже план первого полугодия недовыполнили. Правда, вина не наша, поставщиков, но в осеннюю распутицу они будут работать еще хуже. Поиграем в крупные цифры, а к концу года, как говорится, будем локти кусать. В общем, вычеркните мою фамилию из числа подписавшихся.

В рядах «прогрессивного крыла» произошло замешательство. Самая крупная фигура среди подписавших письмо вышла из игры. Вараксин пытался что-то доказать Носову, но тот лениво отмахивался. Потупила голову Мара Сахаркевич. Недоумевал представитель горкома Дегтярев. Хмурилась и непрестанно курила Зина. Только корреспондент, газеты был, кажется, доволен, его шариковая ручка безостановочно скакала по листам блокнота.

— Товарищ Иванчишин, вы, кажется, хотели что-то сказать? — поспешил вывести совещание из тупика секретарь парткома.

— Скажу. — Он повернулся к секретарю комитета комсомола своего управления, подбодрил: — Выше голову, Мара, я бы на твоем месте тоже подписал. — Все недоуменно посмотрели на говорившего. — Сто двадцать процентов! Ввод электролизного корпуса к новому году, на три месяца раньше намеченного срока! Кто устоит перед таким соблазном?! Но не будем поддаваться этому искушению — оно не подкреплено материальными ресурсами. Конкретный пример. В текущем году наше управление потребует от сидящего здесь директора завода Снегова на двадцать процентов больше железобетонных конструкций, а он не даст.

— Не дам, — подтвердил Снегов. — Планом завода не предусмотрено.

— Слышали? Так же ответят и другие поставщики. Вывод напрашивается такой, Мара: надо уметь не только писать, но еще и считать. Здесь же уместно напомнить об улучшении работы семинаров, кружков, курсов по повышению политических и экономических знаний рабочих, инженерно-технического состава. У нас в управлении есть достойные примеры для подражания. Бетонщик Борис Точкин и кровельщик Гена Ветров поступили в вечерний университет марксизма-ленинизма, за ними потянулся монтажник Яков Сибиркин. Думается, что проложенная ими тропа скоро станет широкой дорогой.

Магидов правильно рассчитал: выступать только после Иванчишина. Этот деятель может внести смуту в любое прогрессивное начинание, если оно прошло мимо него и уж тем более вопреки его желанию. Но на сей раз он зарвался, не понял важности обсуждаемого вопроса, даже не учуял, что представитель горкома всецело на стороне авторов письма.

Волнение присутствующих немножко улеглось. Андрей Ефимович, не зная, к кому обратиться за разрешением, безлико попросил:

— Можно?

— Пожалуйста, — сказал секретарь парткома.

— Товарищи! Вопрос слишком серьезен, чтобы говорить о нем в ироническом тоне, как позволил себе Иванчишин. — Магидов густо прокашлялся, будто у него неожиданно прорезался бас вместо жиденького баритона. — Мне хочется спросить: кого мы осуждаем? Комсомольцев, молодежь? За что? За их благородные порывы, вдохновенный труд, героизм?

— Здесь не судят, а доказывают: встречный план надо было выдвигать по крайней мере в начале года, — бросил реплику Леша.

— А где вы были тогда, товарищ Иванчишин? — парировал Магидов.

— Там же, где и вы.

— Вот именно. И сейчас комсомольцы нас поправляют. Так надо хоть найти мужество поблагодарить их за это, а не отчитывать.

— Да поймите вы, товарищ главный, под текущий план уже заложено материальное обеспечение, — напомнил Иванчишин.

— С этого бы и начинали, товарищ начальник девятого строительного управления, — ехидно заметил Магидов. — Да, по-старому работать спокойнее. А так придется все заново пересчитывать: материальные ресурсы, собственные резервы, думать об экономии стройматериалов, о более правильном использовании рабочей силы. Понимаю, это хлопотливое, ответственное дело. Но плановики, в том числе и девятого строительного управления, все изучили, подсчитали и пришли к выводу: имеющимися людскими ресурсами мы можем выполнить план не на сто два, а на сто двадцать процентов.

Андрей Ефимович сел, захлопнул папку, обжег всех взглядом победителя.

— Я думаю, вопрос ясен, Павел Иванович, — удовлетворенно сказал Дегтярев. И поднялся…

В кабинете остались два члена парткома: Таранов и Иванчишин.

— Павел Иванович, что здесь происходило?

— Ты придираешься к форме?

— И к ней. Почему так тенденциозно были подобраны участники совещания? Почему оно состоялось вслед за отъездом управляющего Скирдова? Кого и к чему обязывает проведенная дискуссия? Почему мы не слышали голоса секретаря парткома?

— Что ты от меня хочешь? — спросил Таранов.

— Сопротивления.

— Не отметешь же с ходу и предложения молодых рабочих, и расчеты плановиков, и официальные заявления Магидова. Они с конкретными расчетами, предложениями, а мы в роли тормозных колодок?

На другой день секретарю парткома звонили из горкома комсомола, из главка и задавали один и тот же вопрос: что сделано по письму рабочих, по реализации предложений, внесенных на партийно-хозяйственном и комсомольском активе? Вот уже как поднимаются акции: партийно-хозяйственный и комсомольский актив треста! Звонки не прекращались. Одного из работников редакции Таранов отчитал:

— Вы ищете сенсаций? Напрасно. Пока не выверим все расчеты — ответа не ждите.

На четвертый день в газете появилась подвальная статья под хлестким заголовком: «В тресте Алюминстроя глушат инициативу масс».

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Совещание в парткоме, статья в газете окрылили Магидова: его мысли о встречном плане не только ширились, завоевывали умы строителей, но как бы материализовывались, приобретали зримые очертания. Все разумное на его стороне: государственная целесообразность, безоговорочная поддержка представителя горкома, прессы. И все-таки непрошено, как морщины на лбу, набегали тревожные мысли. Откуда они? Идет коренная ломка в отсутствие управляющего трестом Скирдова? Материальное обеспечение строительства? Пусть даже главк «Енисейстрой» не подкрепит дополнительными фондами стройматериалов, есть большие внутренние резервы: в жертву встречному плану можно принести второстепенные объекты, передвинуть их на будущий год.

— Так что же меня беспокоит, черт возьми?! — вслух сказал Магидов, сорвал злость на стуле — пинком задвинул его под приставной столик, быстрее заходил по кабинету.

Вопрос был риторический, очаги беспокойства на виду: нерешительность секретаря парткома — не отвергает в не поддерживает, наглая обструкция Иванчишина, колебания второго начальника стройуправления Носова, а ведь именно на эти два управления ляжет основная тяжесть на завершающем этапе. Но отступать нельзя, это не в его характере. Надо лишь заручиться более твердой поддержкой главка…

Магидов прибыл в главк за несколько минут до назначенного срока — первый заместитель начальника главка Евгений Георгиевич Виноградский не любил опозданий. Из его кабинета, как из парной, вывалилась партия посетителей, вспотевших, возбужденных, а около двери, словно в очереди у стоянки такси, ожидала новая группа.

Магидов попросил секретаршу:

— Людочка, коробку самых дорогих конфет за стакан чая.

— Вы и так меня избаловали, Андрей Ефимович, будто я по два раза в месяц бываю именинницей, — игриво обронила Людмила хорошо поставленным секретарским голосом и тут же сняла телефонную трубку.

Официантка принесла стакан крепкого чая с лимоном, поставила перед посетителем и неслышно удалилась.

— Андрей Ефимович, постарайтесь короче и только о самом неотложном, видите, какая обстановка, — переставляя пустой стакан на другой столик, дружески посоветовала секретарша.

Магидов и сам чувствовал, что на каком-то важном участке случился крупный «прокол» и там в кабинете сталкивались лбами заказчики и генподрядчики, поставщики и транспортники.

Напряженное ожидание сказалось: Магидов впервые так неуверенно входил в столь знакомый кабинет. Но еще больше смутился, увидев самого Виноградского, грудью нависшего над столом, опиравшегося на широко расставленные руки с растопыренными пальцами. Из-под тяжелого лба, сошедшихся почти вплотную щетинистых бровей на посетителя, не мигая, нацелились маленькие черные глаза. В этой позе отражались власть, сила, умение не только словом, но и своим видом сломить, укротить самого несговорчивого посетителя. Магидов невольно остановился посередине кабинета, не решаясь подойти к столу, пока тяжелая фигура Виноградского медленно оседала в кресле, руки расслаблялись, лоб приподнимался, щетинистые брови обретали свое постоянное место.

— Целый день сплошные неприятности, может, ты чем-нибудь порадуешь, — послышался от стола крутой бас хозяина кабинета. — Чего молчишь? Да подходи ближе, садись.

Андрей Ефимович понял: возбуждение хозяина постепенно остывало. А вот и протянутая рука, почему-то влажная и холодная. Они несколько лет просидели в одной комнате главка, но повезло Виноградскому. А ведь и он, Магидов, мог бы вот так же восседать за этим столом. Но что делать, фортуна повернулась к нему спиной, и он вынужден теперь воевать с выскочками иванчишиными, опираться на девчонку Мару, искать сочувствия у неподатливого Таранова.

Магидов, вспомнив о напутствии секретарши, стал торопливо излагать перспективы строительства во втором полугодии.

— Да ты не спеши! — ободрил Виноградский, заметив, что Магидов посматривает на дверь в приемную. — Подождут. Не руководители, а иждивенцы, похожи друг на друга, как медные пятаки. Не желают сами шевелить мозгами, добывать стройматериалы, оборудование. Куда проще: поехать в главк, поплакаться в жилетку, упросить, чтобы отсюда дали строгое указание поставщикам, тогда они соизволят принять у себя нужные грузы. Так на чем мы остановились?

— На плане максимум.

— Ты хочешь, чтобы в тресте все разом впряглись в одну упряжку? Так? А почерк-то у каждого свой. Возьмем твоего шефа, Скирдова. Героя получил, но награда сказалась лишь на осанке, а не на деловитости, предприимчивости. Зачем ему это? Место в президиуме обеспечено, должность, считай, пожизненная и уж во всяком случае, до роковой пенсионной черты. Теперь о секретаре парткома… — Виноградский встал, задел животом столешницу, что-то свалил на пол, тяжело зашагал по кабинету, начал излагать свою мысль: — По твоим рассказам Таранов — тень управляющего. Тем хуже для него. Партийному комитету даны большие права — контроль за хозяйственной деятельностью администрации. Большие. Но если трест провалит план, секретарю взбучка на бюро городского, а то и краевого комитета партии. А отчеты и выборы не за горами. Дошло?.. — Евгений Георгиевич сделал внушительную паузу, как бы давая время Магидову поразмыслить над сказанным, и вновь спросил: — Дошло? Кто еще? Заместитель управляющего трестом по строительству? Только в пределах сметы. Заместитель по снабжению? У этого вообще нет своего почерка, его устраивает, с позволения сказать, тезис: чем меньше, тем лучше. Объединенный постройком? Это ящик для жалоб: жилье, детсады, путевки на курорт.

— А социалистическое соревнование? — с тенью обиды сказал Магидов, вспомнив, что в свое время избирался профоргом.

— Вот я и хочу сказать: объединенный постройком уходит от решения главных вопросов, а порой даже мешает. Уволят пьяниц, разгильдяев — постройком на дыбы: нельзя, не по закону. И в том, что роль профсоюзов принижена, — ваша вина, руководителей треста, — недовольно сказал Виноградский, обидевшись то ли на замечание Магидова, то ли на себя: упустил важнейшую задачу профсоюзной организации.

Он устало сел в тяжелое кресло, нажал невидимую кнопку, попросил у вошедшей секретарши кофе.

— Кто же остается? — весомо подводил итог Виноградский. — Первые да главные, главные да первые. Скажи, неужели тебя устраивают два процента перевыполнения?

— Нет, но…

— Сразу начал заикаться, — засмеялся Виноградский, довольный, что неожиданным вопросом припер собеседника к стенке. — Никаких но. Дерзай, твори, воюй, рискуй. Поддержка главка тебе обеспечена. Безоговорочная поддержка, — прибавил Евгений Георгиевич и протянул руку Магидову. — Будешь звонить домой, сообщи, что был поруган. Но непременно добавь: дружески.

Магидов вышел довольный, он понимал, что ему вручили если и не ключи от треста, то гарантийный непробиваемый шлем Главного.

2

Вечером Мара Сахаркевич, возбужденная, раскрасневшаяся, нашла в общежитии Точкина и не попросила, а потребовала:

— Боря, собери ребят!

— По какому поводу?

— Настала пора действовать, а мы сидим сложа руки.

— Ты о встречном плане?

— Слава богу, уразумел. — Но тут Мара вдруг оробела. Почему она говорит с Борисом таким тоном, будто инструктирует комсоргов? Да и с ними надо держаться естественно. И уже просящим голосом: — Боря, ты сам был недоволен, что по такому важному вопросу не посоветовались со всеми рабочими, вот я и хотела собрать, поговорить. В вашем общежитии сплошь комсомольцы.

— Собирай.

— Они к тебе больше прислушиваются.

— А что решим?

— Да не обязательно решать. Мобилизовать, призвать комсомольцев…

— Мобилизовывали, призывали: обращение к молодым строителям, статья в газете.

— Боря, мне жаль, что ты останешься за бортом этого движения.

— А ты упадешь за борт. Я не вижу необходимости будоражить всех ребят, побеседуем индивидуально. С кем желаешь?

Первым подвернулся Ветров. Мара опросила его:

— Гена, что ты скажешь по поводу статьи в газете?

— Нужная, правильная. Надо действовать, громче заявлять о себе…

— Да уж куда громче заявлено, — перебил его Точкин.

— Знаешь, Боря, тебе бы лучше помолчать, на сей раз ты не в первых рядах, — заметил Ветров.

К ним подошел Симагин, галантно представился Маре:

— Кирилл, столяр третьего разряда. Интересуюсь, о чем речь?

Мара пояснила. Польщенный тем, что с ним советуются, Кирка одернул недавно купленный пиджак, поправил широкий галстук с выводком фазанов и неторопливо, с достоинством вымолвил:

— Я ту газету не читал, но слышал, что ребята в пивном баре о ней говорили. Хороший бар соорудили в нашем сосновом городке, по последнему слову техники: купил жетон, опустил в щелочку — и в подставленной кружке через несколько секунд янтарная влага с шапкой пены. Сунешь жетон в другой автомат — бутерброд с колбасой. Сделать бы еще такую машину, чтобы она тут же раков варила. Какое же пиво без раков?

— Что же все-таки про статью говорили, — напомнил Гена, заметив, что Мара начинает нервничать.

— Говорили так: адресом ошиблись. Чего, к примеру, меня агитировать? Ты лучше дай мне с запасом стекло, оконные переплеты, дверные блоки, распилочный материал, так я не только на сто двадцать, а на сто сорок процентов вытяну. Обратно же качество. Разве оно только от меня зависит? Везут деревянные блоки под дождем и складывают в сыром месте, без навеса. Непорядок. А так мы за перевыполнение. Кому неохота лишний раз в новый бар заглянуть?

Влетела Юля Галкина, шустрая, как синица, окинула быстрым взглядом широкий коридор, точно сфотографировала, торопливо направилась к Сахаркевич.

— Мара, обыскалась. А когда в учебный комбинат? Здравствуй, Гена! — И смутилась, кроме Гены было еще двое мужчин. Чтобы как-то сгладить неловкость, она сразу включилась в разговор: — Девчата с ума сходят…

— По ком? — подмигнув, спросил Кирка.

Юля даже не повела взглядом в его сторону, продолжала о своем.

— Прекращают занятия в учебном комбинате, чтобы влиться в армию строителей, взявших высокие обязательства по досрочному выполнению плана текущего года, — выпалила Юля длинную и не очень привычную для нее фразу.

— А может, повременить? — опросил Точкин.

— С чем?

— С прекращением учебы.

— Что он говорит, что он говорит! — обратилась Юля к Гене, ища у него защиты. — Не ожидала, комиссар, что ты поплетешься в обозе.

Борис невольно улыбнулся, его обрадовали перемены в Юле. Мог ли он предвидеть там, в эшелоне, что в застенчивой невесте, прятавшейся в купе проводницы, зреет предводитель девчат с учебного комбината? Давай, давай, Юля, критикуй, низвергай комиссара, а теперь еще и партгрупорга, он действительно не очень твердо стоит на ногах. Не убеждают его ни доводы Мары, ни Вараксина, но и своих познаний не хватает, верит аргументации Иванчишина. Хочется как-то подстегнуть время, получить побольше знаний не только специальных, технических, а и экономических, политических. Теперь много говорят о научно-технической революции, и сам Точкин не прочь щегольнуть НТР, а ведь за этими сокращенными буквами целый мир, которого он не знает. И не уверен, многие ли из тех, которые часто выстреливают их с трибун, могут сказать больше, чем просто расшифровать эти три буквы.

Юля от нетерпения и досады кусала губы. Она никогда не видела так долго молчавшей Мары и такой насмешливой полуулыбки Точкина, не выдержала, раздосадованно оказала:

— Может, я ошиблась адресом? Может, не к вам надо обращаться по таким делам, а пойти в райком комсомола?

— Иди лучше к Зине, секретарю горкома, она тебя курить научит. Баба с папиросой! Тьфу! — сплюнул Симагин.

Вошел с улицы Ваня Щедров, увидел Юлю в окружении ребят, да еще в крайнем возбуждении, взял ее за руку, попросил:

— Юля, на минуточку.

— Оставь, у нас серьезный разговор.

Ваня попытался еще раз завладеть ладошкой невесты, но та досадливо шлепнула его по руке и вновь обратилась к Маре:

— Чего ты в рот воды набрала? Как мне говорить с девчатами?

— Борис прав: девчатам надо учиться. Придет пора…

— Пришла! — резко поправила Юля. — Эх, Мара, Мара, первой подписалась в обращении, взбудоражила всех, а сейчас в кусты.

Юля направилась к выходу. Иван кинулся за ней. Кирка небрежно сунул в губы сигарету, щелкнул модной зажигалкой, но Гена Ветров не дал ему высечь огонь, подтолкнул к курительной комнате.

Боря с Марой остались одни. Но разговор не клеился.

— Боря, ты проводишь меня?

Сибирские вечера становились прохладными, влажными: и дождя нет, и остро чувствуется запах сырости. Мара поправила платочек на шее, закрыла горло, достала из сумочки перчатки — прозрачные, сетчатые, скорее для украшения, чем для тепла, приложила к губам маленький платочек со слабым запахом духов. Борису казалось, все это делалось механически, чтобы хоть чем-то заполнить молчаливую паузу.

Так оно и было. Маре не хотелось возвращаться к нелепо начатому и прерванному разговору, но тогда чем объяснить, что она пригласила Точкина? Легким флиртом? Это претило ее натуре. И тем не менее первая фраза могла быть истолкована именно так:

— Боря, мы не понимаем друг друга.

— Поточнее бы, Мара.

— Да я все о том же, о встречном, — поправилась девушка.

— Ты знаешь мое мнение.

— Мнение знаю, а тебя нет. Вот сегодня, когда ты молчал и снисходительно улыбался, мне очень хотелось разгадать твои мысли. Не разгадала. Почему ты считаешь, что я поступаю неправильно?

— Я так не считаю.

— Не считаешь и не поддерживаешь. Странная логика. Очевидно, через иронически прикрытые веки все-таки легче смотреть на мир?

— Не надо, Мара, я не хочу с тобой ссориться. Не знаю, улыбался ли я тогда, но думал вот о чем: о глубоких экономических знаниях, которые так необходимы сейчас, в век научно-технической революции. Не дождусь, когда начнем изучать эти вопросы в вечернем университете марксизма-ленинизма.

— И все-таки, Боря, даже в век научно-технической революции комсомольцы, молодежь будут нуждаться в боевых лозунгах, призывах, как наши предшественники, закладывавшие Комсомольск-на-Амуре.

Подошли к троллейбусной остановке. Мара спросила:

— Тебе не хочется проехать в город? — У нее не хватило смелости сказать: «проводить меня».

Точкин согласился.

3

Собрание актива задерживалось. Но ожидающие не скучали, у каждого участника находились неотложные вопросы друг к другу.

К Борису подошел заместитель управляющего трестом по снабжению Силин — рослый, грузноватый мужчина с волевым лицом, в куртке из искусственной кожи. Его походка, осанка, движения были размашисты, независимы, как у человека, чувствующего себя везде хозяином.

— Ты Точкин?

— Я Точкин.

— Ты оборвал мои телефоны?

— Я, — признался Борис.

— Где этот твой центровой баскетболист Ветров?

— Вон у окна, с бригадиром Муромцевым.

— Зови.

Борис привел Гену, представил Силину. Тот вырвал лист из фирменного блокнота с указанием организации, протянул Гене, буркнул:

— Ателье номер один на проспекте Мира. Прямо к директору. За неделю сделают. — И, тараня своей мощной фигурой участников совещания, направился в комнату, где собиралось начальство. Передумал, вновь вернулся к Борису, посоветовал: — Если ты, топор, считаешь, что у меня нет других забот, кроме приема заказов на пошив одежды баскетболистам, обращайся… — Он все-таки сдержался, не назвал адресата.

— Ошалел, Боря? — все еще держа в руке листок из блокнота, сказал Гена.

— А я рассчитывал на благодарность за помощь ближнему.

— Вообще-то, спасибо, — смутился Гена. — Но таким способом…

— Ты же раздет.

— Ну, это сильно преувеличено. На мне трусы, теплая рубашка и двести граммов жира. — Гена уже расплылся в улыбке, крепко пожал руку товарища. — Все-таки расскажи, как ты додумался до такого?

— Не я, секретарь парткома.

— Брось заливать!

Точкин не успел рассказать, позвали в зал.

Собрание началось на двадцать минут позже намеченного времени, представитель главка так и не приехал.

Слово для доклада было предоставлено главному инженеру треста.

Глядя на Магидова, почему-то замечаешь одни излишества: полное лицо, крупный нос, пухлые губы, одутловатые щеки, внушительный подбородок, только шевелюра подгуляла. Перекинутая с левого виска на правый реденькая прядка волос не спасала положения.

Обычно Андрей Ефимович говорил монотонно, не отрываясь от текста, но сегодня его жиденький баритон возрастал до баса. В докладе было много цифр, расчетов, выкладок по всему тресту, строительным управлениям, субподрядным организациям. Кроме того, на двух досках около трибуны были приколоты листы с сетевым графиком работ в третьем квартале, опять с теми же цифрами в кружочках, которые не могли разобрать даже сидящие в первом ряду, но на которые, как на неопровержимые доказательства, ссылался оратор. И, как бы подчеркивая магическое значение приведенных цифр, докладчик указывал, что они уже задействованы в автоматизированной системе управления, пропущены через электронно-вычислительную машину и та подсчитала каждой бригаде, каждому строительному участку, управлению, когда что делать, кто, когда и какие материалы получит, и даже продемонстрировал перфораторные ленты ЭВМ, заметив: «Еще тепленькие, только сегодня полученные». В заключение, оторвавшись от таблиц, Андрей Ефимович с подъемом доказывал, что сама жизнь требует ускорения ввода в строй пускового объекта, ибо затягивание строительства означает омертвение вложенного капитала, наносит непоправимый ущерб государству. Значит, долг каждого из присутствующих здесь и всего коллектива в целом закончить электролизный корпус к первому января будущего года, то есть на три месяца раньше установленного срока.

Кто-то, кажется Мара, азартно захлопал, ее поддержали секретари комсомольских организаций. Но бригадиры, рабочие постарше по-настоящему стали активными лишь во время перерыва. Разбившись на группы по своим управлениям, они возбужденно комментировали доклад, доказывали, что на бумаге все гладко, а как дойдет до дела, про эти кружочки сетевого графика забудут, а все на тех же планерках будут кричать: «Давай!», «Давай!». А что дашь, когда взять неоткуда?!

Раздался звонок. Коридор опустел.

Председательствующий Таранов напомнил:

— Не будем нарушать традицию: выступления в пределах десяти минут, для оправок три минуты. Нет возражений? Кто первый? Вы, кажется, собирались, товарищ Силин? — Он посмотрел на заместителя управляющего треста по снабжению.

— Собирался, но попозже.

— Между прочим, я приметил: на каждом партийно-хозяйственном активе вы выступаете предпоследним, — не то упрекнул, не то пошутил секретарь.

— Между прочим, я тоже приметил: на каждом активе меня критикуют в хвост и в гриву, я уже стал мальчиком для битья.

Раздался смех, «мальчик» тянул весом под центнер. Он грузно поднялся на трибуну и заговорил не басом, как полагалось бы по комплекции, а хриплым, простуженным тенорком.

— Смеетесь? А у меня душа ноет. По ночам не сплю. В этом году на планерках, проводимых главком, меня дважды грозились снять с работы за неудовлетворительное снабжение стройматериалами, а к концу года будут четвертовать. Мне нужны не обещания, не мыльные пузыри, а наряды на стройматериалы, оборудование, и не только мне, а и заводам-поставщикам. А зама по снабжению даже не пригласили на предварительное обсуждение. Что это — недоверие, пренебрежение: твое дело подвозить, доставлять готовое, а творить, планировать будем мы, интеллектуалы.

Товарищи, не поймите, как обиду, что меня не включили в когорту интеллектуалов, что я против встречного плана, что я боюсь очередной экзекуции, — кожа толстая, выдержит. Я не верю, что поставщики обеспечат нас материалами. Не ве-рю!

В зале заседаний парткома повторилась та же картина, что и в коридоре во время перерыва. Сначала заговорили вполголоса, потом громче, а кое-где даже заспорили. Председательствующий понял, что усмирить расходившиеся страсти может только появление на трибуне нового оратора, и он предоставил слово Вараксину.

Вараксин поднял руку, призывая к тишине. Его горделивая осанка, раскованность в движениях, уверенный взгляд как бы показывали, что второй фигурой после Магидова является он. И если беседа в парткоме в присутствии представителей горкома партии, комсомола, газеты застала его врасплох, то на сей раз он во всеоружии. В отличие от Главного, он решил не докучать утомительными цифровыми выкладками, ведь большинство из присутствующих все равно не разбиралось в них. Особый упор делал на поддержку благородного почина молодежи, комсомольского актива, и в первую очередь Мары Сахаркевич. И конечно же на материальную заинтересованность. Тут уж он не скупился на цифры. К новому году предусматривалась тринадцатая и четырнадцатая зарплата, строителей и монтажников треста ждут последние модели телевизоров, спальные, столовые, кухонные гарнитуры и прочие обновы.

Ободренный вниманием слушателей, Митрофан еще более напряг голос.

— Товарищи! Перед нами лишь два пути: досрочно ввести в строй пусковой корпус или распылить силы и средства по второстепенным объектам, — повторил он тезис Магидова. — Так за что прикажете голосовать, товарищи! Думаю, что нет необходимости в особых доказательствах. Все ясно!

— Нет, не все, — бросил с места Иванчишин и, не дожидаясь разрешения, поднялся на трибуну, повторил: — Не все ясно. В выдвинутой идее больше волюнтаризма, чем обоснованных расчетов, хотя на наши головы обрушили гору цифр, призвали в свидетели ЭВМ.

— Ну ты, из молодых да ранний, думай, о чем говоришь, — грубо прервал его Главный.

— Я не школьник, чтобы обращаться ко мне на «ты». Думал, думаю и пришел к выводу: ваши предложения, товарищ Магидов, не выполнимы, У нас не просто план, а генеральный, и не на год, а на пятилетие. Надо из него и исходить. Я за наращивание скоростей, за досрочный ввод в строй отдельных мощностей, но не в ущерб генеральному плану. Вы не делайте страшные глаза, товарищ Магидов, а прислушайтесь.

Магидов поднялся и вышел из зала. Это была не только демонстрация. Он долго сидел у телефона в соседней комнате, названивал в главк. Вернулся в президиум, когда заканчивал выступление последний оратор. Таранов отвел Магидову десять минут на заключение.

Андрея Ефимовича не узнать. С него сошла тень полемического запала, голос спокойный, уверенный. Он сообщил, сколько и каких материалов запланировано или уже занаряжено тресту, субподрядным организациям сверх того, что было обещано на третий квартал, сроки их доставки расписаны по месяцам до конца текущего года.

— Одним словом, главк дает зеленую улицу встречному плану. Теперь дело за нами, товарищи!

4

Комитеты комсомола треста и строительных управлений, штаб развили бурную деятельность: за один день на пусковом корпусе, в бытовках, коридорах управлений, на въездных воротах запламенели призывы: «Даешь встречный!», «Комсомольцы — вперед!», «Двадцать процентов — в подарок государству!», «Пятая часть корпуса — из сэкономленного материала!», «Дорогу крылатому металлу!». В трестовской газете на первой странице красная шапка: «Все на штурм пускового!» Комсорги вышли на работу с повязками на рукавах, как на праздничную демонстрацию, чем до смерти напугали Митьку-бетонщика, принявшего комсоргов за дружинников.

Андрей Ефимович Магидов, важный, торжественно возбужденный, переходил от одной бригады к другой, подбадривал молодых рабочих: «Молодцы! Так держать!» Когда подошел к монтажникам стеновых панелей девятого строительного управления, сразу выскочил вперед Вараксин и начал строчить, что все идет с опережением сетевого графика, в управлении образовались излишки людей, которые будут переброшены на другие участки в соответствии с указанием главного инженера. Иванчишин грубовато оттеснил его, заявил:

— Лишних рабочих у меня нет, а среди монтажников и тем более.

— Потом возместим, — не желая расставаться с приподнятым настроением, пообещал Магидов. А когда остались вдвоем с Иванчишиным, прибавил: — Ты не очень любезен со своим начальником планового отдела. Может, не временно, а совсем забрать его в трест?

— Сделайте одолжение.

— Но предупреждаю: замены пока не будет.

— Обойдемся, — угрюмо согласился Иванчишин.

Через несколько минут после ухода Главного вновь явился Вараксин. Он не мог справиться с сияющей улыбкой. Его одутловатое лицо, казалось, еще больше раздалось в ширину.

— Старина, меня оставили в тресте, — сообщил он. — Кому сдавать дела?

— А они у тебя были?

— Алексей, по старой дружбе: брось этот тон. Я знаю себе цену. И тебе тоже. По мелочам шагал в передовиках, а как дошло дело до ключевых вопросов — остался в обозе. Чего ешь меня своими глазищами? Ну, поцапались и будет. Стройматериалы пойдут тебе по молнии.

Подошел бригадир плотников-бетонщиков Колотов, доложил:

— Половину бригады растащили. Что делать?

— Проследите, чтобы правильно использовались люди. — И добавил: — Вместе с Точкиным.

Колотов мялся, что-то хотел еще сказать и не решался. Иванчишин поторопил:

— Ну?

— Точкин обосновался на кровле, может, списать его из бригады бетонщиков?

— Точкин партгрупорг. Запомните это! — отрезал Иванчишин и пошел в глубь корпуса. Где-то под черепком сверлило: «Эх, Колотов, Колотов, золотые руки. Если бы еще и голова твоя была золотой».

Борису с первого дня понравился бригадир кровельщиков Иван Муромцев, сочетавший высокую требовательность с сердечной заботливостью о своих подчиненных. Ни то, ни другое не бросалось в глаза, потому что было естественно, как бы само собой разумеющееся. Точкин кое-что знал о нем по рассказу Гены Ветрова, а теперь видел и сам. Бригадир старался держать Бориса поближе к себе, незаметно подстраховывая в опасных местах. И по деревянной шаткой лестнице поднимались вместе. На зыбкой площадке четвертого или пятого пролета Муромцев остановил спутника, осведомился:

— Голова не кружится?

— Никак нет! — по-военному ответил Борис.

Вообще, Борис отрубил бы руки тому плотнику, что прилепил к наружной стене корпуса это хлипкое сооружение. В армии такого мастера упрятали бы на гауптвахту, а здесь терпят какого-нибудь новоявленного Митю номер два. Как по этим пьяным ступенькам девчонки лазают? А ведь они уже наверху.

Во второй половине дня, как всегда непрошено, налетел свирепый ветер. Завыли, загудели незаполненные проемы фонаря, запели, как орган, открытые всем ветрам узорные металлические конструкции, венчающие остов корпуса, беспокойнее засигналили стропальщики, требуя, чтобы машинисты башенных кранов учли поправку на ветер, точнее маневрировали длинными стрелами. Бесстрашно, действительно, как цирковые артисты, перебирались по стальным блокам, металлическим распоркам высотники, ветер подхватывал и уносил в сторону пучки искр от их сварки.

Мара перехватила Точкина, подвела к крайней плите, показала рукой на открывшуюся панораму строительства, закричала, стараясь перекрыть шум ветра:

— Посмотри, посмотри на это величественное зрелище, на героический труд нашей комсомолии!

Слова Мары не имели бы такого торжественного звучания, если бы сказаны были на собрании, с трибуны, как они звучат здесь, на крыше электролизного корпуса. Так восторженно, наверно, кричали и комсомольцы, перекрывшие кипучие воды Енисея, установившие первую вышку в нефтяном бассейне Самотлора.

Бригадир Муромцев осторожно положил руки на их плечи, потянул назад, а когда все трое оказались в относительной безопасности, ткнул пальцем в их лбы, не надеясь, что они услышат его слова. И тут же вспомнил, как впервые, после окончания средней школы, Мара Сахаркевич появилась в его бригаде: тоненькая, хрупкая, застенчивая. Он рассказал ей о трудной и опасной работе кровельщиков, она доверительно улыбнулась и еще настойчивее повторила:

— Только кровельщицей. У вас в бригаде работают четыре девушки, я буду пятой.

«Кто бы тогда поверил, что из этой хрупкой девчушки за два года вырастет отличный специалист и подлинный комсомольский вожак, — размышлял Иван. — А за сегодняшнюю выходку я ее все равно отшлепаю». И только вечером, поднимаясь по лестнице в свою квартиру, Муромцев неожиданно подумал: «А шлепать-то придется двоих». Он подметил, что с появлением Бориса Точкина Мара стала возбужденней, бесшабашней, даже забыла про разинутую пасть крыши: сильный порыв ветра — и они могли бы шагнуть в бездну.

…Партгрупорг Точкин явился к начальнику стройуправления один, без бригадира.

— А где Колотов? — спросил Иванчишин.

— Сказал, что будет докладывать отдельно.

— Не договорились?

— Нет, — признался Борис. — Извините, может, я действительно лезу не в свое дело, но мне хочется рассказать не только о бетонщиках, странствуют по корпусу ребята и из других бригад.

И начал с отделочников здания электроподстанции. Им прислали трех бетонщиков, а нужны сантехник и электрик, эти работники должны идти впереди отделочников. А сейчас получается несуразица: оштукатурят стены, а потом сантехники и электрики шлямбурами, а то и ломами дырявят эти стены, отбивают штукатурку. Чуть не двойная работа. На подземных коммуникациях не хватает экскаваторщика, слесарей, изолировщиков, а им прислали каменщиков. В помощь стекольщикам вместо плотников прибыли монтажники. Причем, как выяснилось, в электриках, сантехниках, сварщиках, слесарях и других специалистах нет недостатка, но они разбросаны, их действия не согласованы с общим планом на пусковом корпусе.

— Может, кооперировать, нет, пожалуй, не то слово, специализировать, решать эти вопросы комплексно? — предложил Борис.

К концу беседы подошел Федор Оленин, заместитель Иванчишина. Он тоже интересовался, чем заняты отозванные из управления рабочие, подкрепил выводы Точкина своими наблюдениями, только рассказывал о них длинно, подробно. Он часто жалел, что не служил в армии и, может, поэтому был мешковат, не мог говорить кратко, на совещаниях и собраниях выступал редко, когда неволили, что, впрочем, не относилось к работе, где он был напорист, инициативен.

Иванчишин порадовался рассудительности, деловитости Точкина — смело входит партгрупорг в строительные дела. Впрочем, ничего удивительного. На пограничной заставе обстановка иногда меняется в день по нескольку раз, и надо найти лучший вариант в организации охраны границы. Не только офицеры, сержанты — каждый солдат приучался к самостоятельным действиям, каждый гордился, что именно его поставили на самый ответственный участок границы.

Иванчишин подбросил мысль о создании спецбригад начальникам стройуправлений, те обрадовались: открылся просвет в организации более полного взаимодействия в сложившихся условиях. Начались непрерывные консультации. Они продолжались на второй и на третий день, а на четвертый, в начале работы, позвонил Вараксин:

— Хочу дать тебе дельный совет.

— А, Митрофан! Ну, давай, давай, я обещал твои советы в фундамент закладывать.

— Напрасно язвишь. Ты сейчас вроде купринскрго прапорщика — один шагаешь в ногу. У себя дома не можешь навести порядок, хоть бы в той же бригаде бетонщиков, а пытаешься другими управлениями командовать. Нашли время менять структуру треста.

— При чем тут трест? Неужели начальники управлений не могут самостоятельно решить, в какой бригаде убавить или прибавить людей?

— Не дури, Алексей, в верхах недовольны тобой.

А через несколько минут Иванчишина срочно вызвали к Главному.

Леша не успел прикрыть дверь кабинета, как услышал разгневанный голос Магидова:

— Ты что партизанишь?! Кто тебе позволил снимать людей с пускового объекта? Все напряжено до предела, каждый человек на учете, каждая минута расписана. Рушить эти расчеты — значит губить встречный план.

— Послушайте…

— Хватит! Наслушался! — угрожающе гремел Магидов. — Я давно раскусил твой, с позволения сказать, стиль работы: делай, как я, по принципу — что хочу, то и ворочу.

Иванчишин еще ни разу не видел Магидова таким разъяренным. Теперь не только лысина полыхала, горели щеки, уши, покраснели глаза.

— Запомни раз и навсегда: здесь не казарма, здесь нет ни рядовых, ни сержантов, ни офицеров, здесь рабочие, инженерно-технический персонал, и управляют ими не полковники, а руководители треста, в данном конкретном случае — я!

Иванчишин, будто по чьей-то команде, вскинул голову, вытянул руки по швам и, чеканя каждое слово, заговорил!

— Воины — пограничники, танкисты, саперы — начали, продолжают и завершат строительство алюминиевого завода. Здесь, у центрального въезда, им воздвигнут монумент славы как героям мирного труда. Снимите перед ними шляпу, товарищ Главный!

Секундное замешательство Магидова сменилось руганью:

— Мальчишка! Фразер! Думаешь, все сойдет тебе с рук: грубость, компрометация руководства? Сходило, многое сходило, но всему есть предел. Пиши заявление «по собственному желанию». Вот здесь, за этим столом!

Леша с поднятой головой удалился из кабинета. Секретарша бойко стрекотала на пишущей машинке, делая вид, что не слышала разговора. Иванчишин заставил себя неторопливо надеть пальто, спокойно пройти по длинному коридору управления треста.

А Магидов метался по кабинету, не зная, что предпринять. Ведь этот наглец не смирится с участью изгнанника, будет стучаться во все двери, начнутся нудные разбирательства, трепка нервов.

— Вредитель! — вслух проговорил Главный и обрадовался, что нашел наконец точное определение действиям Иванчишина. Не срыв, не партизанщина, а именно вредительство. А раз так, только самые крутые меры могут восстановить порядок на строительстве.

Он вызвал Вараксина, приказал:

— Через полчаса всем начальникам и главным инженерам строительных управлений быть на селекторной связи.

И разговор Магидова по селектору был спокойным, но твердым:

— Перемещение рабочей силы, пересортицу бригад и другие упражнения по ломке трестовской структуры запрещаю. По мере поступления металлических и железобетонных конструкций, бетона, кирпича и других материалов будем работать по субботам, а возможно, и воскресеньям. Все ясно? — В динамике слышался только шорох. — Почему молчите?

— Разжевываем, — послышался голос Юры Носова.

— У тебя что — вставные челюсти? — резко спросил Магидов. — Я спрашиваю: все ясно?

— Ясно, — не очень твердо прозвучали голоса в динамике.

5

Штурм корпуса нарастал. В газете появилась подвальная статья главного инженера треста А. Магидова под внушительным названием: «Автоматизированная система управления — залог прогресса». Автор делился опытом, как плановые органы треста благодаря научному подходу к использованию рабочей силы и материально-технических ресурсов нашли возможность досрочного завершения годового плана строительства.

Павел Иванович Таранов наблюдал за переменами Главного. Тот становился не просто спокойнее, хладнокровнее, а величественнее. Сейчас не скажешь, что он руководит подчиненными, нет, повелевает. В его глазах отражалась внутренняя удовлетворенность, откровенное довольство собой, торжество победителя. Магидов говорил по телефону с Виноградским, а смотрел на сидящего перед ним секретаря парткома, давая понять: не его вина, что разговор затянулся.

— Все понятно. Я еще раз подтверждаю: план будет выполнен к тридцатому декабря. До свидания!

— Неприятности? — поинтересовался Таранов.

— Наоборот, комплименты, но они, пожалуй, потяжелее неприятностей. Оказывается, о наших повышенных обязательствах знают не только в главке, но и в министерствах строительства и цветной металлургии. Ничего, выдержим!

— Не так лихо, Андрей Ефимович.

Магидов пропустил мимо ушей реплику секретаря, его мысли уже странствовали где-то далеко-далеко от забот сегодняшнего дня. Он встал, шагнул к длинной бумажной полосе с сетевым графиком выполнения работ, механически скользнул по нему взглядом, потому что хотел видеть не то, что есть, а то, что должно быть: готовый корпус, электролизные ванны на четырехметровой отметке с расплавленной массой серебристого металла…

Павел Иванович не впервые видел внезапные отключения Магидова от настоящего, но не мог проникнуть в его замкнутый мир будущего. Что это — свойство характера или игра, демонстрация своей незаурядности, значительности: сиди, мол, секретарь, тебе все равно нечего делать, а я буду священнодействовать наедине со своими глубокими идеями.

Магидов сел за приставной столик напротив Таранова, повторил:

— Ничего, выдержим! — И вновь стал доказывать обоснованность корректировки планов второго полугодия, так как все еще не верил в безоговорочную поддержку его начинаний парткомом. На активах с разношерстным составом всего не скажешь, да и регламент не позволяет, а сейчас, раз уж секретарь сам зашел, слушай, проникайся теми же мыслями, которые обуревают Главного.

Что уже обозначилось весомо, зримо? Электролизный корпус будет закончен досрочно. Экономия средств по меньшей мере на миллион рублей, а если учесть и трехмесячную работу задействованной мощности — потянет на второй. И это еще не все. Подтверждена возможность планирования не только сверху, но и снизу, где кладезь скрытых резервов, которые не видны главку и министерствам. Руководители треста, задействовав автоматизированную систему управления, перестают быть толкачами, они возглавляют строительство, а не торчат днями на участках. Результат? Пожалуйста. Ежедневно вот на этот стол ложатся сводки со всех участков без напоминаний, без категорических предупреждений. А еще лучше, если бы сводки не задерживались на пишущей машинке, а вспыхивали на световом табло и не один раз в день, а в любой момент, стоило лишь нажать нужную кнопку. И так в течение каждого дня, недели, месяца.

— Посильная задача? — спросил Главный, теперь уже не сомневаясь в поддержке секретаря.

Павел Иванович поднялся, обронив ничего не значащую фразу:

— Поздновато. Придется додумывать в кровати.

Но прежде чем пойти домой, он отправил управляющему трестом подробную телеграмму.

6

Скирдов в одиннадцать вечера позвонил Таранову на квартиру:

— Не разбудил? Только что из аэропорта.

— Мы ждали днем.

— Просидели в Свердловске. Каково это с тревожной телеграммой в кармане?

— Как отдыхалось, Семен Иулианович? — спросил Таранов, чтобы хоть не с первого звонка начинать о делах треста.

— Плохо. Не умею отдыхать, врачи настояли.

— Врачи знают, что делают.

— Вы тоже. Даже на мои письма не отвечали, будто я лечился на Марсе, а не в Карловых Варах. Твоя телеграмма пришла, когда у меня уже был билет в кармане. Ну, как Настасья, дети?

— Все в порядке: дети не слушаются, жена ворчит.

— Кланяйся всем. До завтра.

Наутро Семен Иулианович поехал не в управление треста, а на строительную площадку. Он остановил машину на холме, с которого открывалась панорама строительства алюминиевого гиганта. На переднем плане — ряд уже действующих корпусов. Из распахнутых фрамуг фонарей, венчающих крыши, исходил сизый дымок нагретого внутри воздуха, вытяжные трубы подпирали облака туго закрученными спиралями желтоватых испарений электролизеров. И, как всегда после продолжительного отсутствия в тресте, его охватило радостное волнение. Этим электродышащим уникальным сооружениям отдано более десяти лет жизни, и теперь уже можно заглянуть вперед, в будущую пятилетку, когда весь комплекс, всю панораму можно будет увидеть только с вертолета.

Взгляд Скирдова остановился на замыкающем строй пусковом объекте, и тут же радостное настроение сменилось тревогой. Подъехал ближе. Первым заметил управляющего Вараксин, подбежал к нему:

— С приездом, Семен Иулианович! А мы тут штурмуем, штурмуем, не щадя живота своего.

Скирдова покоробило слово «штурмуем», от него веяло штурмовщиной, которую Семен Иулианович считал бедой номер один, ее порождала бесплановость, а венчали — недоделки, брак, материальные, а иногда и людские потери. Да и что этот плановик штурмует? Он вспомнил, как при назначении в трест Вараксин запросил должность начальника строительного управления, со скрипом пошел на плановый отдел к Иванчишину и там закис. И вдруг объявился в роли штурмующего.

Семен Иулианович сделал вид, что из-за шума не расслышал слов плановика, и через гору строительного мусора пробрался на нулевой цикл.

Да, чутье строителя не обмануло его: сердцевина корпуса — четырехметровая отметка — рождалась в муках, Только на одной половине уложены массивные ригельные балки, напольные плиты, а на другой — поднимались от нулевого цикла лишь железобетонные конструкции. А ведь пол еще должен покрываться электроизоляцией, асфальтом, на нем должна быть установлена напольная рельсовая дорога, Такое отставание в монтаже было признаком разлада в строительной машине. Пугали пустыми проемами и значительная часть крыши, стенового ограждения, незастекленные оконные блоки.

И еще одно обстоятельство тревожило: слишком большое движение людей в корпусе. Обычно, когда работа слаженная, человека нельзя оторвать от дела, как от движущегося конвейера. До конвейера строителям еще далековато, но четкая, слаженная работа стала привычной. Откуда же и куда идут эти люди, мешая друг другу?

К управляющему подбежал запыхавшийся диспетчер, сообщил, что его разыскивает Виноградский, просит срочно позвонить…

— Ты хотя бы для приличия сообщил, что приступил к работе. Игнорируешь главк? — добродушно выговаривал Евгений Георгиевич.

— Как можно игнорировать небо, под которым ходишь? — пошутил Скирдов. — Сразу на строительную площадку, кабинет никуда не уйдет.

— Каково впечатление?

— Трудно с ходу давать заключение, — ушел от прямого ответа Скирдов.

— Не упрекай за то, как начали, добивайся, чтобы хорошо закончили, И позванивай, позванивай…

Вошел секретарь парткома, отвесил пудовый комплимент:

— Похудели, помолодели, записываю в свою команду волейболистов.

— Черта с два, похудеешь в этих санаториях. У отдыхающих замкнутый цикл: завтрак, моцион к лечебному источнику, обед, отдых, ужин, прогулка, кефир перед сном. Впрочем, ты прав, в последнюю неделю перед отлетом похудел на четыреста граммов.

— Ну а как работалось за границей?

— Вдохновенно. Пожалуй, другого слова и не сыщешь. Приняли по-братски, относились ко мне предупредительно, заботливо. И на Карловых Варах они же настояли: проговорился о своих болячках — меня по этапу в санаторий. И с нашим министерством договорились. Ну и мы отвечали тем же, разве что не ночевали на стройке. Объем большой, оборудование уникальное, помогали разбираться в документации, освоении техники, монтаже. Но должен заметить: не только консультировали, но и сами у них учились, особенно применению малой механизации, облегчающей ручной труд. Словом, много интересного, но об этом потом, потом. — И уже другим, тревожно-озабоченным голосом спросил: — А как наши дела?

Таранов ждал этого вопроса и все же не решился с ходу говорить управляющему о тревожных днях, переживаемых трестом, начал издалека, как они еще в начале января, по получении производственной программы на текущий год, тщательно выверяли, подсчитывали свои резервы сначала в узком кругу треста, затем подключили к этому делу рабочих, бригадиров, начальников участков, руководство строительных управлений, как горячо обсуждали внесенные предложения на собрании партийного актива, пока не пришли к единому мнению: взять обязательство о перевыполнении производственного плана на два процента. Только Магидов бросил: «Не на два, а на двадцать…»

Павел Иванович подметил недовольство во взгляде собеседника, понял, зачем эти пересказы, будто Семен Иулианович сам не помнил, сколько вложено труда в изыскание резервов для этих двух процентов. И Таранов начал передавать уже скороговоркой, как в середине года поднялась волна о пересмотре принятых обязательств, как на партком давили сверху и снизу, главк пообещал дать почину комсомольцев «зеленую улицу», в городской газете появилась статья «В тресте Алюминстроя глушат инициативу масс».

— Так появился на свет встречный план, — глухо закончил Таранов.

— А после встречного хоть потоп? — болезненно отреагировал Семен Иулианович и поднялся с кресла. — Сняли бы хоть красочные лозунги о штурме корпуса.

— У вас созрело иное решение?

— Одного захода мало для кардинальных решений, но достаточно для грудной боли…

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Дни стали короткими, хмурыми, почти целые сутки на крыше и внутри корпуса горели прожекторы. В металлических переплетах каркаса сверкали, как молнии, вспышки сварки, осыпались, будто праздничные фейерверки, разноцветными пучками искр. Казалось, и низкое небо, подсвеченное прожекторами, плавилось. Проходящие по шоссе машины невольно притормаживали, пешеходы замедляли шаг. На противоположном берегу Енисея группами собирались горожане, чтобы посмотреть на необычайное, почти призрачное сооружение, сверкающее ослепительными огнями, укрытое титаническим пологом пылающего неба.

Но это на расстоянии…

Трестовская газета «Крылатый металл» вышла под крупным заголовком на всю первую страницу: «Пусковые — под контроль!» И дальше — тревожная сводка:

«Бетонные работы на нулевом цикле — отставание на восемнадцать дней.

Устройство кровли — отставание на двадцать дней.

Монтаж стеновых панелей — отставание на десять дней.

Общее отставание по пусковому объекту — на тридцать два дня».

Загудели рабочие бытовки, строительные площадки, управленческие коридоры.

Никогда еще в одном корпусе не было такого скопления людей, строительной техники и вдруг… А тут еще произошла авария — в корпус прекратилась подача электроэнергии, наступила гнетущая тишина…

Магидов срочно вызвал Вараксина. Не успел тот зайти, Главный словно обдал его холодным душем.

— Что это такое?! — Он чуть не ткнул газетой в лицо Митрофана. — Что это такое, я спрашиваю?!

— О чем вы? — испуганно спросил Вараксин.

— Ты даже не видел?! — Магидов навис над ним. — Бездарь! Тебе не плановиком, а курьером работать. Читай!

— Позвольте доложить: монтажники действительно задерживают… Нет, не совсем так. Не монтажники, а поставщики задерживают плиты перекрытия. И стеновые панели где-то застряли…

— Об этом должен знать я, а не газета. Кто давал информацию?

— Не знаю. Может быть, диспетчерская?

— Слушай, Вараксин, плановый отдел — это мозговой центр. — Магидов направил указательный палец в лоб Митрофана, словно пистолет. — И в этом центре не должно быть утечки. Понимаешь ли ты, какой ущерб эта газетная сводка нанесла строителям треста?! Коллектив трудно сколотить, зажечь передовой идеей, поднять на штурм, а разложить можно вот такой безответственной писаниной. Немедленно разберись, что это за группа информации подписалась под сводкой, кто давал ей сведения.

Через час Митрофан доложил, что под группой информации скрываются Генрих Юркин, секретарь комитета комсомола треста, и начальник штаба комсомольской стройки Сидоров.

— Иди в штаб, в комитет комсомола, в партком, доказывай, опровергай.

— Лучше бы вам, Андрей Ефимович.

— Трус! — резанул Главный и указал Вараксину на дверь.

Магидов долго не мог успокоиться. Неужели сводка была приурочена к приезду Скирдова? Их вчерашняя беседа была холодной. Управляющий молча выслушал его доклад и бросил ни к чему не обязывающую фразу: «Мне нужно время на акклиматизацию».

Андрей Ефимович хорошо изучил характер Скирдова. Вносимые Главным новаторские предложения по ускорению строительства редко проходили гладко, особенно если они поднимались перед главком. Непременно предостерегающая фраза: «Вопрос нуждается в дополнительной проработке». И уж конечно встречный план подвергнется критике. Открыто взять его под сомнение тяжело, за него все — от комитета комсомола до министерства, но обставить частоколом вопросительных знаков можно самое прогрессивное начинание. Ну что ж, бороться так бороться, как говорится: или грудь в крестах, или голова в кустах…

Главный нечасто заходил в бытовки, но сейчас, подогретый сводкой газеты, решил лично убедиться, что творится на строительных площадках.

Первой на пути попалась бытовка кровельщиков, она была забита рабочими: они сидели у печки, на скамейках, торчали у окна, один даже заснул на полу. При входе Главного никто не поднялся, не изменил позы, будто зашел свой кровельщик. Магидова это еще больше разъярило, он набросился на бригадира Муромцева:

— Бездельники, разгильдяи, пасквилянты! Все работают, а они отсиживаются у печки, а потом дают интервью, на сколько дней отстает бригада. Без крыши нельзя проводить внутренние работы, установку электролизеров, кровельщики превратились в злостных саботажников, срывающих пуск корпуса.

— Вы не имеете права так! — не выдержала Мара.

И Муромцев умудрился, наконец, вставить фразу.

— Монтажники задерживают установку плит перекрытия, кровельщикам нечего делать.

— И на тех, что уложены, не ведутся работы.

— Нельзя каждую плиту в отдельности покрывать асфальтом, это не бутерброды. Что-то не сработало в вашем сетевом графике, товарищ Главный, и вы решили переложить вину на кровельщиков.

У Магидова от ярости перехватило горло. Он распахнул дверь, но забыл пригнуться и стукнулся лбом о притолоку…

Остаток дня кровельщики провели за подготовкой инструмента. Все делалось молча, как после похорон, молчком покидали и вагончик-бытовку. Бригадир взял под руку Точкина, спросил:

— Борис, вы куда сейчас?

— В общежитие.

— Не могли бы зайти к нам?

Борис кивнул головой. Он понимал: бригадиру хочется кому-то излить свою душу, незаслуженная обида, загнанная в глубину, рвалась наружу. Но к удивлению Точкина, Муромцев заговорил о другом:

— Сладу нет с Колькой: пусти на крышу, да и только. Вбил себе в голову: если штурмовать, то непременно верхолазом, монтажником или в крайнем случае кровельщиком. Видите как: в крайнем случае. Боюсь, выкинет какой-нибудь номер. Наши разговоры с ним — как с гуся вода, а к вам тянется…

Валентина, хозяйка дома, приветливо раскрыла дверь:

— Вот хорошо, прямо к ужину. Проходите, проходите!

В гостиной, возле книжного шкафа, сидел младший брат Ивана с раскрытым журналом «Пограничник».

— Добрый вечер, Коля, — приветствовал его Точкин.

— Мы уже виделись сегодня, — буркнул Муромцев-младший, не отрываясь от журнала.

— Говорят, у культурных людей принято: сколько раз в день встречаются, столько и приветствуют друг друга.

— Ну, значит, ты культурный.

Бориса озадачило начало разговора, вероятно, кто-то сегодня уже притрагивался к больному месту Коли. Но делать нечего, и его за тем же пригласили. Точкин стоял у книжного шкафа, рассматривал корешки толстых журналов и как бы между прочим спросил:

— Ну, как работается, Коля?

— Плохо.

— Это почему же?

Коля нахохлился, подумал: «Семнадцать лет, а все пеленают. И этот в роли няньки. На три, ну от силы на четыре года старше меня, а корчит из себя ветерана». И заговорил сухо:

— Брат сманил меня сюда? Сманил.

— Говори точнее, — вмешался старший. — Брат рассказывал об Алюминстрое, а ты ходил по пятам, упрашивал взять на стройку.

— Верно, ходил, просил, и ты обещал сделать из меня настоящего строителя.

— И сделаю.

— Когда? Вы хоть и старшие, а ничего не понимаете. Мара, девчонки работают на верхотуре при ураганном ветре, а я в затишинке на нулевом цикле кирпич подношу.

— А кто будет кирпичной кладкой заниматься?

— Инвалиды! — жестко бросил Коля и, демонстративно отвернувшись от собеседников, вновь уткнулся в журнал.

Муромцев-старший выразительно глянул на Бориса: смотри, мол, каков перец — и ушел в ванную. Валентина внесла на большой сковороде жаркое, водрузила на подставку посередине стола, Коля вдруг вскочил со стула, восторженно крикнул:

— Молодец, Точкин!

— Мы все время тебе говорим, — напомнила Валентина.

— Да я не о нем, — небрежно кивнул он в сторону Бориса. — В журнале про одного пограничника сержанта Точкина пишут.

— А может, именно о нем? — улыбнулся Борис, хотел заглянуть в журнал, но Коля захлопнул его, спросил:

— Ты где служил?

— На контрольно-пропускном пункте.

— Вроде вахтера, что ли? Мура! Здесь описывается, как одного шпиона в багажнике автомашины хотели провезти через границу.

— Да. Нам показалось подозрительным, что снаружи автомобиля багажник емкий, а внутри — мал.

— Правильно! Так это в самом деле у вас на КПП было? — спросил Коля, уже с удивлением глядя на Точкина. — В самом деле?

— Да. Только в журнале некоторые подробности опущены.

— За стол! — скомандовала Валентина, — Никак не отучу братцев: один непременно с газетой, другой — с книгой. Не чувствуют даже, что едят, не говоря уже о благодарности. Борис, садитесь, будем вдвоем ужинать.

— Коля, потом, — вступился за жену Иван.

— Не понимаю, почему нельзя одновременно есть и рассказывать? — не сдавался Муромцев-младший.

Но после строгого взгляда хозяйки и он смирился, но свою порцию тушеной свинины в соусе из натертого черного хлеба, лука и чеснока уплел так быстро, что Валентина с укором спросила:

— Коля, что ел?

— Не знаю, кажется, печенку.

Мужчины фыркнули, даже хозяйка улыбнулась. Но Коля и тут ничего не заметил, он с нетерпением наблюдал, когда, наконец, Точкин опустошит свою тарелку, а тот, как назло, неторопливо левой рукой нацеливался вилкой на очередной кусочек, макал его в душистый коричневый соус, так же неспешно отправлял в рот, аппетитно жевал, тянулся за очередной порцией. А на столе еще какие-то пирожки, значит, будет и чай. Нет, не чай — кофе. А его сначала будут молоть, потом закладывать в кофеварку, потому как Валя не признает готового, а непременно в зернах, непременно разных сортов: «Арабика», «Костариканский», «Йеменский», именно в такой смеси можно достигнуть идеального букета. А по мнению Коли, все равно какой, лишь бы черный. А можно и вообще обойтись без него. Просто заелись. То ли дело у мамы: миска щей, тушеная картошка с соленым огурцом, чашка молока — и будь здоров.

— Валя, можно я чайную посуду достану? — предложил Коля.

— Ее некуда ставить. И кофе не готов, потерпишь.

Но у Коли выдохлось терпение, он взял кружку, налил из-под крана холодной воды, залпом выпил и уже не сел больше за стол, устроился под торшером с журналом.

Наконец выпит кофе, съедено изрядное количество пирожков с вареньем. Борис поблагодарил хозяйку.

Коля бесцеремонно взял его за руку, увел в свой угол, спросил:

— Какие подробности опущены?

— Пожалуй, это не подробности, а наши промахи, о которых не хотел писать автор.

И Борис начал передавать историю без белых пятен. Это было месяца за два до его увольнения в запас. Заграничные автотуристы, словно сговорившись, запрудили широченное шоссе с той и другой стороны шлагбаума. Какая задача пограничников контрольно-пропускных пунктов? Проявлять доброе, приветливое отношение к иностранным туристам. Но практика работы показывает, что в доброжелательном потоке туристов встречаются и продажные душонки. Как их распознать, не докучая и уж тем более не подозревая честных людей?

— В тот день, — рассказывал Точкин, — два потока пропускались к нам, и двум открывался шлагбаум на выезд. Я пропускал выезжающих, то есть проверял паспорта, визы, если требовалось, заглядывал в автомашины, одновременно присматривал за своим напарникам, пропускавшим смежный поток. Кстати, его тоже звали Николаем. Он лихо козырял отъезжающим при вручении просмотренных документов, желал счастливого пути, для этого он специально на трех языках заучил несколько фраз.

Вот подъехала очередная автомашина, сидевший за рулем иностранец вылез из кабины, широко распахнул полы пальто, пиджака, достал из нагрудного кармана заграничный паспорт, с подкупающей улыбкой протянул его Коле, без напоминания раскрыл все дверцы автомобиля, откинул крышку багажника, даже капот, и сделал королевский жест, дескать, смотрите: чемоданы прошли через таможню, машина раскрыта. Коля уже поднес руку к козырьку, готовясь выпалить одну из иностранных фраз, когда я положил ему руку на плечо. «Все в порядке, товарищ сержант!» — упредил он мой вопрос. Но я уже дал условный сигнал опустить поднятый шлагбаум, при этом не сводил взгляда с иностранца и приметил, как в его глазах отразилась тревога. Это был один момент, может быть, доля секунды, и снова он стоял в той же королевской позе и подкупающе улыбался…

— Шляпа! — бросил Коля Муромцев в адрес своего тезки на КПП. — Надо было осмотреть костюм, может, в нем зашиты драгоценности.

Коля пожалел, что вылез со своей догадкой. Борис вдруг умолк, то ли перебирал в памяти упущенные в статье подробности, то ли переключился на другие воспоминания. Был бы поближе знаком, ущипнул бы его, как делал с товарищами, когда у тех застревали мысли в самых интересных местах. Он все-таки легонько кашлянул. Подействовало. Борис вернулся из дальнего плавания.

— Всякая задержка не только для туриста, но и для самого пограничника неприятна, тем более что вызвана она лишь смутным подозрением: наигранно-спокойной манерой туриста и внезапно промелькнувшей тревогой в его глазах. Вот и все. А шлагбаум закрыт. Присмотрелся к машине: длинная, приземистая, с вместительным багажником, рассчитанная на хорошие дороги. Под сиденьями ничего не спрячешь, они даже без чехлов. Багажник как багажник: запасное колесо, канистра с горючим, коврик, инструмент, тряпки. Под капотом — тоже все на виду.

Возвращаюсь к открытому багажнику, мелькнула догадка: почему он такой короткий? Кузов удлиненный, а багажник сдавленный. Прошу туриста снять колесо, канистру, осматриваю внутреннюю железную стенку. Все фабричное: поковка для колеса, фирменный индекс, винты с коническими шляпками, небольшая, диаметром с чайный стакан, решеточка в стенке, закрываемая колесом.

Турист уже с нескрываемой насмешкой ходит перед своей машиной, насвистывает, а я стою возле багажника и гадаю: зачем здесь решеточка? Чтобы пыль забивала багажник? Даю сигнал часовому у шлагбаума вызвать контролера на помощь. Прибегает старшина. Одного моего взгляда было достаточно, чтобы он взял на себя поток убывающих автомашин, оставив меня наедине с подозрительным туристом.

На английском языке объясняю, что надо отвести автомашину в сторону для контрольного осмотра. Тот или не понимает меня — читал-то я по-английски хорошо, а разговорной практики было маловато, — или делает вид, что не понимает, беспомощно разводит руками. Тогда я пользуюсь своеобразной азбукой глухонемых: заставляю его сесть за руль, сам — рядом с ним, указываю место стоянки около грибка, где в ночное время пост часового границы. На лице туриста по-прежнему ироническая улыбка. Она раздражает и сбивает меня с толку. «Здорово держится, подлец!» — мысленно подбадриваю себя и прошу хозяина автомашины отвинтить внутреннюю стенку багажника. Тот охотно развертывает нечто похожее на широкий кожаный пояс с набором инструментов, но среди него не оказывается… отвертки. Странно, в богатом ассортименте нет самого элементарного инструмента. Турист шарит руками в багажнике, в небольшом ящичке, на приборном щитке, невинно пожимает плечами: нет. Тогда я незаметно вынимаю из кармана пятнадцатикопеечную монету, вставляю в глубокую прорезь на шляпке и чувствую: винт поддается. Но оставляю его на месте, отхожу от машины, нажимаю невидимую кнопку на стойке грибка. Турист жестами просит разрешения привести в порядок автомашину, я киваю в знак согласия, наперед зная, что движения туриста будут особо неторопливы — все неприятности позади. Да, он спокойно устанавливает запасное колесо, укладывает содержимое багажника, закрывает капот, ищет глазами кран, где можно помыть руки. Я услужливо веду его в помещение. Этого времени было вполне достаточно, чтобы прибыл офицер, дежурный по контрольно-пропускному пункту. Вновь открываем багажник, отвинчиваем внутреннюю стенку, а там…

— Ноги человека, — вновь подсказал Коля.

— Не только ноги, но и голова, — улыбнулся Борис, — свернулся в три погибели, как червяк…

Коля возмущался про себя: у автора очерка и в рассказе Бориса не было концовки. Ну задержали «туриста» и того «червяка» в железной коробке, а дальше что с ними стало? Объяснение Точкина, что главная задача пограничника задержать нарушителя, а его «родословной» займутся другие, не удовлетворило Колю. О шпионах пишут целые книжки, а тут маленький рассказ — и тот без конца. Все понятно. Точкин не доверяет ему пограничные тайны, так же, как на строительстве не дают серьезной работы.

Борис прервал молчание:

— Скоро в армию. Будешь проситься на границу?

— Пес планус контрактус, — с болезненной гримасой ответил Коля.

— Что это такое?

— Врожденное плоскостопие. Я этот «пес планус контрактус» на всю жизнь запомнил. Когда в военкомате ставили на учет — просился в десантники, а меня даже в тыловые части не берут. Ведь здоров, понимаешь, совершенно здоров! На, пощупай бицепсы. Каменные! — с гордостью определил он, не дожидаясь оценки Бориса. — Только в ботинки специальные стельки закладываю. После вызова в военкомат недели три не показывался ребятам: уродец!.. Ну армия ладно, там свои законы, — с грустью сказал он, — а здесь чего пеленают?

— Коля, ты что-нибудь понял из моего рассказа?

— Понял: несмышленыш, ему нельзя доверять пограничные тайны.

— И ты бы на моем месте не раскрыл их. Ведь этот человек не зря замуровал себя в багажник, хотел тайно пересечь границу. Наверняка — связник, получил шпионские материалы, кому-то дал новые задания. Так надо и тех, что продали души дьяволу, разыскать, а уж потом писать. Согласен со мной? И еще. Твой тезка, что досматривал «туриста», на каждом комсомольском собрании, бил себя в грудь: «Почему нас, молодых, не допускают до самостоятельной работы?»

— Я бы тоже такого ротозея не допустил.

— Дело не в ротозействе — парень-то он смышленый — в опыте. А опыт приходит не сразу. Это верно не только для пограничников, но и для нашего брата, строителя. У тебя хорошая профессия каменщика.

— А кто призывал овладевать несколькими специальностями? — пошел в наступление Коля.

— Вот именно овладевать, а ты еще по основной разряда не получил.

— Ну и что? А может, я от первой вообще откажусь. Каменщики не штурмуют, а лишь колонны кирпичом облицовывают, трещины, дырки заделывают, немногим выше четырехметровой отметки поднимаются.

— Так, — подытожил Борис. — Все ринулись монтировать каркас, стеновые ограждения, мостовые краны. Смонтировали, а нулевой цикл, трудоемкие кирпичные, отделочные работы забросили. Перед новым годом приезжает государственная комиссия и первое, на что натыкается: каменные работы не закончены или сделаны наспех, с браком. Корпус не принят, социалистические обязательства не выполнены. По чьей вине? Каменщиков, по вине Коли Муромцева. Этого ты хочешь?

— Зачем же так? — растерянно проговорил Коля. — Я не один в бригаде.

— И остальные захотят монтажниками, кровельщиками.

Коля не ожидал такого поворота в разговоре, задумался. Потом согласился:

— Ладно, буду делать, что поручено, но второй профессией у меня все-таки будет профессия кровельщика.

Боря Точкин о себе

На Кубани ноябрь просеивается через мелкое сито дождей, полевые дороги, укатанные за лето до блеска, разбухают, на фруктовых деревьях еще держится запятнанная желтизной листва. Воздух влажный, теплый, трава, как по весне, изумрудная, сочная. А здесь, в Сибири, уже наступает на пятки зима, обжигает морозными ветрами, забрасывает снегом.

Но меня все равно тянет на берег Енисея. Сегодня, в единственный выходной за последний месяц, я не мог усидеть в общежитии. Забыл даже надеть перчатки. А зачем они? Одна рука за пазухой, а вторую согревает письмо от Наташи. Талка, Талка! Кто подсчитает, сколько бессонных ночей провел я в ожидании этого письма!..

Знакомый грот на скалистом берегу не занесен снегом, в нем сухо, затишно. Я сел на гранитный выступ и вновь начал перечитывать письмо.

«Боренька, дорогой!

Истерзали меня обиды, истерзала разлука, истерзали насмешки родных: «Видишь, проехал мимо, забыл дорогу в родной город. Мы предупреждали: и тогда он не был тебе парой, а теперь тем более. Наверняка уже научился курить, пить, продолжает кружить головы вот таким же, как ты, простофилям». Не сердись за возврат писем, я читала и перечитывала их, а потом заклеивала и переправляла по обратному адресу. И вот добилась своего — ты умолк. До сих пор не пойму, какой злодей водил моей рукой, только не я, только не я, Боря, поверь. Я невзлюбила ту Наташку, которой управляли обиды.

Не знаю, что бы я делала, если бы не политехнический институт. Он занимает меня днем, отнимает у меня вечера, отнимает время, но не может отнять думы о тебе. Иногда я чувствую себя как бы в безвоздушном пространстве, мне не хватает воздуха, крепости, устойчивости земли, меня качает ветром. Только на пристани, когда брожу по нашим местам, немножко оживаю, даже улыбаюсь, ласково притрагиваюсь к веткам кустарника, где мы с тобой останавливались.

Боренька, милый!

Приезжай, воскреси меня! Я верю: тебе, комиссару эшелона, нельзя было покинуть сослуживцев, так же как нельзя в первый же месяц просить отпуск. Но теперь прошло полгода, приезжай хоть на недельку, хоть на три дня. Приезжай, Боренька! Сейчас от нас идет прямой самолет. На обратный проезд у меня отложена стипендия. Дома ее не берут, а тратить я не умею. С тех пор как ты в Сибири, я всего раз пять была в кино с Иришкой.

Боря, Боренька! Если… если ты действительно отрекся от меня, не пиши об этом, приезжай, скажи лично, а можешь вовсе не говорить, я по твоим глазам пойму, только…»

Письмо оборвалось на полуфразе. Последние строчки были неровными, буквы по-детски расплылись в разные стороны. Что вдруг остановило руку Наташи?

Волны Енисея штурмовали берег, бились о скалистые кручи, негодовали, что столетиями долбят гранитные выступы, а они только шлифуются, как алмазные камни, и в солнечные дни переливаются, поблескивают своими искрами-самоцветами. Ветер гонит волны, мешает работать кровельщикам, монтажникам, машинистам башенных кранов. Все сейчас в его власти. И меня подталкивает в спину: скорей, скорей в общежитие, ты уже пришел в себя, пиши ответ. Впрочем, и писать не надо. Завтра с утра, минуя все инстанции, прямо к Иванчишину — этот поймет с полуслова, от него прямо в аэропорт, на первый самолет…

Тимофей Бобров насел на меня, как только я появился в общежитии.

— В самоволке был?

Я молча снял пальто, направился в комнату, но Бобров взял меня за руку, вновь потребовал:

— Отвечай на вопрос.

— Что тебе надо?

— Поговорить с партгрупоргом. Полчаса назад я доставил Кирку Симагина из вытрезвиловки.

— Опять за прошлое?

— Меня, комиссар, пугает не прошлое, а настоящее. Оказывается, он уже три дня пьянствует, и никто не хватился, пока не позвонили из милиции.

Мы зашли к Симагину, тот лежал одетым в кровати и бессвязно бормотал:

— Меня, меня… золотые руки… наивысшей квалификации… Меня уборщиком мусора… Я им покажу!.. Покажу…

Я с отвращением вышел из комнаты.

— Дурацкий протест? Согласен, — продолжал Тимофей. — Но один ли Кирка протестует? А я? Подсобником: принеси, подай, поддержи. Вчера один подлец в обеденный перерыв послал за чекушкой водки. Чуть в морду ему не дал. А своя работа стоит, нет раствора. Нулевой цикл не забетонирован. Это же тысячи квадратных метров. Кто-нибудь умеет считать в тресте?!

Разговор слышали другие бетонщики, подошли к нам. Саша Черный поднес к моему лицу кулаки:

— Это что такое? Эт-то что такое, я спрашиваю?! — Его лицо еще больше потемнело, глаза навыкате, страшные, как у льва. — Что мне с этими кувалдами делать? Иванчишин говорил, ты говорил, фундамент под новый корпус делать надо, дом строить надо, ремонтный цех надо, а мы даже на пусковом свою работу забросили. Ы-ых! — Саша действительно издал рык, похожий на львиный. — Какой это штурм, коли нет для нас настоящего дела?

И снова Бобров:

— Иди в партком, комиссар, убеждай, стучи кулаком по столу. Не поймут — ступай в горком, в крайком, в ЦК комсомола. — Потом взглянул на меня и осекся: — Что с тобой, Боря? Ты бледный, как занавеска на окне. Ладно, отдыхай. Сашка без меня ничего не предпримет. А ты, того, сосни, утро вечера мудренее.

Шли на работу вместе, Тимофей выдавливал:

— Прости, комиссар, за вчерашнее, вспылил, перестарался. Понимаешь, накипело, дышать нечем. Надо собирать партийную группу, тебя ведь никто не освобождал от обязанностей парторга.

В конце рабочего дня я пришел к бетонщикам. Они укладывали свой инструмент. На отлете стоял Колотов. К нему подошел Митя Прыщов, фамильярно доложил:

— Аминь, бригадир, пошабашили. Я пойду под твоим прикрытием, а то меня разорвут эти Тимки и Сашки. Да и тут кое-что есть. — Он хлопнул ладонью по карману брюк. — Слышишь, звенят?

— Марш отсюда! — гаркнул Колотов.

Митя и не думал маршировать, шагах в пяти привалился к колонне, задымил сигаретой. Бригадир только сейчас заметил меня, понял, что я слышал разговор с Митей, недовольно бросил:

— А тебе что надо?

Как ни тяжело было у меня на душе, я старался держаться спокойно:

— Не много: как идут дела в бригаде, какое настроение у ребят?

— Слушай, Точкин, чего ты лезешь во все дыры? Кто тебя уполномочил следить за мной?

— Колотов, — ответил я. — Бывший кумир молодых строителей.

— Опять за свое, — поморщился бригадир.

— Передовые идеи не стареют, стареют люди, изменившие своим идеям.

Колотов грозно надвинулся на меня, принял боксерскую стойку и вдруг как-то сразу обмяк, будто через него пропустили электрический ток. Вялый, беззащитный и, казалось, действительно постаревший, он нерешительно спросил:

— Что я должен делать?

— Давайте соберем партийную группу.

…Собрание группы было открытым, на нем присутствовали все бетонщики, кроме Мити. И говорили все. Но сошлись на одном: добиться поступления раствора в соответствии с потребностями, снять квалифицированных бетонщиков с подсобных работ, обеспечить фронт действий бригаде на нулевом цикле. Обязать меня как партгрупорга доложить о состоянии дел в бригаде и настроении бетонщиков секретарю парткома.

Колотов слова не проронил, только когда остались вдвоем, спросил:

— Полезешь к начальству?

— Да.

— А что скажешь? Все умные, один бригадир дурак. Ну валяй, добивай…

Секретарь парткома встретил меня приветливо:

— Заходите, заходите, комиссар. Слушаю.

Я хотел доложить коротко и только о главном, но почувствовал: ничего нельзя опустить. Кровельщики простаивают не по своей вине, а Главный изрешетил их бранными словами. Бетонщики также простаивают не по своей вине. Те и другие протестуют, жалуются. Но эти протесты никого не трогают, разбиваются о глухую стену где-то в управлении треста. Выговорился и умолк. Тягостные минуты. Напольные часы с бронзовыми гирями ударили на получасе, заставили меня вздрогнуть. Таранов поблагодарил:

— Спасибо, комиссар! — И переменил разговор: — Значит, учишься в вечернем университете?

— Так точно! Уже два месяца.

— А тот, высокий…

— Гена Ветров, — подсказал я. — Тоже учится. И еще монтажник Яша Сибиркин.

— Вот какие вопросы стучатся в повестки наших дней, комиссар. Молодые строители думают уже о коммунистическом завтра: о высшем политическом и экономическом образовании. Утвердитесь по-настоящему в учебе — не забудьте обратиться с новым призывом к молодежи Алюминстроя. Не надо быть пророком, чтобы предсказать: через пять — десять лет рабочие будут выполнять операции инженера, уровень их подготовки неизмеримо возрастет. Так почему ждать, когда нас подтолкнет время, а не потеснить его самим?

Я шагал в общежитие окрыленный. Таранов не давал заверений об устранении возникших трудностей в бригадах, но выслушал, понял и, конечно, даст ход предложениям коммунистов…

Утром синоптики предсказали ясную погоду, а в полдень пошел густой снег, и, судя по опухшему небу, зарядил надолго. А на ее коварство кому жаловаться? Впрочем, не только эта промозглая погода испортила мое настроение, вспомнилась посланная телеграмма-молния Наташе: «Сделаю все, что в моих силах. Подробности авиапочтой». Но уехать со стройки в такой момент — равносильно дезертирству…

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Рабочая бытовка наполнялась веселым гомоном. Бригадир Муромцев радовался: ни морозы, ни штормовые ветры не разучили ребят смеяться. Женщины достали из своих шкафчиков рабочую одежду, выпроводили мужчин на «свою половину», в меньшую комнату, начали переодеваться. И «кинозвезды» — так окрестил их Яша Сибиркин — превращались в обыкновенных кровельщиков. Мара в мужских ботинках на «огнеупорных» подошвах, в теплых брюках, стеганке, в каске, на руках заскорузлые от асфальта рукавицы. Только большие глаза, цвета морской волны, красивый носик, пухлые, чуть подкрашенные губки были прежними. Женька в шерстяном платке, повязанном по-деревенски «рыбкой», в неизменном ватнике, мужских брюках, кирзовых сапогах. И мужчины не мудрствовали — те же каски, ватники, стеганые штаны, кирзовые сапоги.

Иван Муромцев думал: если и сегодня монтажники не уложат плиты покрытия хотя бы на одной стороне корпуса, он вслед за Точкиным тоже пойдет с жалобой в партком. Скоро действительно все неурядицы внутри корпуса взвалят на кровельщиков. А разве только в них дело? Бригадир стал проверять смонтированные вчера перекрытия, и в его душе закипела еще большая обида: вновь несколько плит с браком. Он указал на них поднявшемуся монтажнику и безапелляционно заявил:

— Заменить!

— Очумел, бригадир? У нас это самая дефицитная продукция.

— Заменить!

Бригадира монтажников задел тон коллеги, он вызывающе спросил:

— Ты от имени кого приказываешь?

— От имени правительства, нашего с тобой Советского правительства!

Монтажник растерянно заморгал глазами и направился к стропальщику. Тот начал семафорить руками крановщице. Она поняла, опустила свободные стропы на бракованные плиты…

Во второй половине дня погода резко изменилась. Небо провисло, взлохматилось, ветер ошалело метался внутри корпуса, не полностью защищенного стеновым ограждением, бился в пустых глазницах окон, скрипел, стонал, выл. После обеда Муромцев решил взять с собой на крышу только самых опытных кровельщиков и с удовольствием отметил, что в числе опытных были Борис Точкин и Гена Ветров, не имеющие даже узаконенных разрядов. Но без этих ребят бригадир уже не мог обойтись, особенно при установке аэрозащитных сооружений.

«А что это такое аэрозащитные установки?» — спросил как-то Кирка Симагин Гену.

«Шиферные щиты по всей длине фонаря, а значит, и всего корпуса».

«Подумаешь, шифер уложить! — насмешливо бросил Симагин. — А разговоров!»

«А ты заберись на крышу», — предложил Гена.

«И заберусь. Эк перепугал».

И надо же было именно сегодня после обеда оказаться Кирке около лестницы на крышу.

— Бездельничаю, — пояснил он Гене, — а быть рассыльным — солидность не позволяет.

— Так поднимайся с нами. Обещал же.

Бригадир не разрешал, но Гена упросил:

— Я подстрахую на лестнице и на крыше, пусть взглянет на нашу работу.

Кирка уже раскаивался в своем желании. У него начали дрожать руки, ноги, и не только от усталости. Ему казалось, что сейчас это сооружение рухнет от ветра и он провалится в тартарары. Симагин остановился на крохотной площадке, попросил:

— Гена, может, в другой раз?

— Зачем откладывать? Потом ударит мороз, поднимется ветер.

Кирка с испугом посмотрел на Ветрова: тронутый! Ветер воет, как шакал, мороз, будто рашпилем, дерет щеки, а он еще чего-то ждет. Гена подталкивал его вверх, не оставляя времени для колебаний. Но когда поднялись на крышу, Симагин вцепился в металлическую стойку фонаря и заявил, что дальше и шага не сделает.

— И не надо, — успокоил его Гена, — отсюда все видно.

Привычное представление о шиферных кровельных листах здесь не подходило: это были широкоформатные ребристые щиты выше человеческого роста. Симагин наблюдал, с каким трудом бригадир с Точкиным поднимали один такой щит, пытались поставить вертикально, а ветер толкал его назад, заставляя пятиться кровельщиков. С трудом посадили щит на болты, бригадир уперся в него спиной, а Точкин навертывал гайки. Симагин осмелел, посмотрел вдоль крыши и ахнул: мать честная, пресвятая богородица! Сколько же надо сил, чтобы эти аэро… аэро… аэрозольные щиты установить?!

Не так просто было заделывать и проемы фрамуг в фонаре плоским шифером. Листы здесь меньше, но и они не слушались. Гена трудился в поте лица. Ему помогала Мара.

Симагин удивился: «Батюшки, и эта цаца здесь, и ходит-то, ходит по наклонным плитам, как по паркетному полу. Наверно, и к этой металлической штуке, за которую я держусь, будут присобачивать свой шифер. Куда же мне деваться?»

Мара в свою очередь посмотрела на Кирку, на его неестественную стойку, напоминавшую штопор, спросила Ветрова:

— А этот что здесь делает?

— Отбывает наказание. — И рассказал, как Симагин пренебрежительно говорил о труде кровельщиков.

— Отпусти его, Гена, — сжалилась девушка.

— А я не держу. Он боится оторваться от стойки фрамуги.

Подошел бригадир и тоже упрекнул Ветрова:

— Долго будешь казнить человека?

Но казнь была еще впереди: спуск по лестнице. Эта процедура была обставлена торжественно. Около схода собрались кровельщики, сопровождающей выбрали Мару. Она, взяла Симагина под руку, медленно, как больного, повела к лестнице. Кирка несколько раз опробовал ногой прочность верхней ступеньки, пока встал на нее.

— Не держитесь так за перила, они жидкие, — предупредила Мара.

Это предупреждение совсем перепугало Симагина. Теперь ему уже все казалось жидким: ступеньки, редко прибитые доски, ограждающие лестничные пролеты, и даже бетонные колонны, к которым крепилась лестница.

— Не жмите руку, мне больно, — попросила девушка.

Он отпустил ее локоть и потерял последнюю опору. Пробовал садиться на ступеньки, но тогда качка казалась еще сильнее. Опять схватился за руку Мары. «Хоть бы до половины добраться, — подумал он, — там ветер меньше. И так каждый день по нескольку раз?! Да будь оно все проклято!»

Когда наконец встали на землю, Мара с силой освободилась от руки спутника, насмешливо заметила:

— Теперь, надеюсь, сами дойдете?

И легко зашагала вверх по лестнице. А Кирка не мог двинуться с места: болели ноги, особенно в икрах и коленях, руки, кружилась голова…

Кровля опустела, только Иван Муромцев и Гена Ветров задержались. Бригадир с опущенной головой сидел на металлической распорке и горько сетовал: завтра вновь в газете появятся жирные строчки: «Кровля — отставание…» А что делать? Люди работают как одержимые, но им неподвластны ни жгучие морозы, ни штормовые ветры. Пусть бы завтра выдался погожий денек.

Гена проверял крепление каждого листа плоского шифера во фрамугах, хотя был уверен: все сделано на совесть, завтра же готов держать экзамен перед самой высокой государственной комиссией. А больше всего он был рад тому, что сегодня в паре с ним работала Мара.

Бригадир положил руку на его плечо:

— Гена, решил заночевать здесь?..

И все-таки самой горячей точкой в девятом управлении была не кровля, а стеновое ограждение корпуса. И бригадир Чупрунов только что назначен, и почти все монтажники молодые. Эта бригада создана Иванчишиным как экспериментальная, что ли, ему хотелось показать, на что способна армейская молодежь, закаленная в ратном труде. Как-то сразу приподнялся, вырос в глазах ребят и только что избранный партгрупоргом молодой коммунист Сибиркин. На первом же собрании бригады под практические задачи монтажников Яша подвел политическую основу:

— В каждом из нас живет не просто специалист, бригадир, а и государственный деятель. На границе солдат выполняет не только задание старшины, офицера, генерала, а приказ Родины. Такая же высокая ответственность должна быть присуща и строителю. Мы выстоим, покажем образец воинской доблести!»

И все же бригаде монтажников нужно было время, чтобы опериться, накопить опыт по установке стеновых панелей, а ее сразу зажали в тиски штурмовых сроков, подставили под свирепые ветры.

Начало было обнадеживающим: бригадир Чупрунов не принял от электросварщиков обварку крепежных деталей, металлических закладных, держащих панели, монтажных столиков, тяжей, а от них зависят прочность и долговечность стен. Ведь стеновые панели не несущие, как в жилых домах, а навесные, и тянет одна такая панелька тонну с четвертью. Шуму было много, дошло до Главного. Он разгневался: «Набрали в бригаду младенцев, а маминого подола рядом нет».

Чупрунов добился проведения экспертизы. Заключение бригадира подтвердилось, и крепежные детали обваривались заново. Электросварщики лишились премиальных, но притихли.

Снова Яша подводил итоги:

— Рухни такая панель с высоты — катастрофа, человеческие жертвы, материальные убытки, несмываемое пятно на монтажниках. Правильно, ребята! Покажем боевой армейский характер!

Он же написал о Чупрунове статью в газету треста под заголовком: «Бдительность нужна не только на границе».

…Как и вчера, с утра было тихо, а к полудню наплыли зловеще сизые, промерзлые облака, вытянулись гусиной стаей над руслом Енисея. За ними ринулся сильный ветер, начал раскачивать поднимаемые железобетонные плиты. Машинист гусеничного крана измотался, стеновая панель не повиновалась ему. Напрасно стропальщик надрывался, стараясь перекричать ветер: «Майна! Вира!» — манипулировал руками — ладонь вверх, вправо, влево. Панель раскачивалась все больше, угрожающе приближалась к колоннам корпуса. Беда становилась неминуемой. Иванчишин, теперь уже не покидавший бригаду монтажников, подал команду прекратить работу.

Именно в этот момент принесло сюда Вараксина. Его можно было узнать только по глазам и толстому носу, остальная часть лица была закрыта нахлобученной шапкой и поднятым воротником полушубка.

— Саботируешь? — крикнул он в ухо Иванчишину. — Главный предупредил, что я головой отвечаю за работу девятого управления.

— Тогда считай, что ты всадник без головы. — Алексей уже не зло, а с каким-то горьким сочувствием спросил: — Слушай, Митрофан, что тебе дороже: голова или должность?

— Головы полетят с обоих, — обреченно сказал Вараксин.

— Посмотри вон на тех девчат, что парами висят в люльках. Видишь? Что они делают?

— Расшивают пазы стеновых панелей, — обиделся Митрофан, что его экзаменуют по таким пустякам.

— А как расшивают?

— Обыкновенно, раствором, мастерками.

— Вот именно — мастерками, как в прошлом веке, А болтаем о научно-технической революции.

Иванчишин, боясь «перегреться», отошел от Митрофана. Ветер лютовал. Леша по привычке задрал вверх голову, хотя и знал, что на крыше никого нет.

— Есть! — неожиданно вслух произнес он.

Кто-то, пригнувшись, торчал на карнизе — железобетонном козырьке, нависавшем над стеной корпуса. Леша разыскал бригадира Чупрунова, строго спросил:

— Ваши люди на крыше?

— Так точно, монтажник Аникеев.

Это был любимец Чупрунова и самого Иванчишина: никто лучше его не устанавливал карнизы. Но сейчас Леша обозлился:

— Что ему там надо?!

— Завтра обещают плиты, проверяет готовность.

— Снять! — скомандовал Иванчишин.

— Как?

— Как угодно, хоть башенным краном, — отрезал Леша. — Снять и доставить ко мне в управление…

Аникеев явился только к концу рабочего дня и, желая смягчить гнев Иванчишина, четко представился:

— Товарищ начальник управления! Монтажник Аникеев прибыл по вашему приказанию!

Но у Леши уже прошел гнев. Он протянул руку Даничу, незлобиво буркнул:

— Жизнь надоела?

— Никак нет, только во вкус вхожу.

Перед Иванчишиным стоял стройный парень в ватнике, в немножко сдвинутой набок каске, черноглазый, обветренный, с голой шеей, с расстегнутым воротником рубашки.

— И на крыше так?

— Не люблю, когда одежда стесняет.

— Ну что с тобой делать, Данила? Гауптвахты здесь нет… Вот тебе деньги, купи шарф и с голой грудью на стройке не появляйся.

— Ну что вы, я с премиальными больше вас получаю.

Иванчишин сунул ему бумажки в карман ватника, повторил:

— Бери! Ради сына, ради жены.

— Мне б ради них отдельную квартирку. Четыре года в бараке в маленькой комнатке. Детскую кроватку купил, а поставить негде. И мать сюда просится.

— Новый дом введем — будет.

— Н-да, невеселая перспектива, — улыбнулся Данич. — Зря послушался, сиганул бы вниз головой с карниза.

Иванчишин положил руку на упругое плечо Данича, легонько подтолкнул к двери, посмотрел вслед, вспомнил его историю появления в Алюминстрое.

Аникеев приехал сюда из батумского пограничного отряда, полтора года работал плотником-бетонщиком. И каждую неделю получал от матери письма, пропитанные слезами:

«Дорогой сыночек Даня! И ты, и я, и все наши отцы, деды и прадеды родились и жили в Твери. В войну фашисты начисто снесли наш город Тверь, наш Калинин. Можно было остаться на Урале, куда эвакуировались, ан нет, вновь вернулись на родное пепелище, все заново отстраивали. Сам помнишь, как пошел в новую школу, как строились текстильные фабрики, вагоностроительный, экскаваторный и другие заводы. А жилые дома?.. Неужто в родном городе для тебя не найдется работы? Даничка, родной! Из трех сыновей в живых только ты остался. Что же мне делать дальше, стареющей, одинокой?»

Аникеев не выдержал, пришел в комнату к секретарю комсомольской организации Леше Иванчишину, выложил на стол все письма. Потом долго сидели молча, растерянные, удрученные.

«Поезжай, Данич!» — твердо сказал Леша.

«Я вернусь, я вернусь! — убеждал Аникеев Иванчишина на вокзале. — Два, от силы три месяца, и снова буду на «нулевом цикле».

Леша молчал, он знал, что прощается с Даничем навсегда.

Вернулся Аникеев почти через три года с материнским благословением.

«Все делал, чтобы не огорчать маму, не показать, где витают мои мечты, но разве проведешь ее? Год присматривалась, два присматривалась, на третий заявила уже двоим: «Ладно, поезжайте, только внуки пусть рождаются в Твери». Эту просьбу мы выполнили: сын, Алешка, родился в Калинине… В вашу честь назвали, — смущаясь, добавил Аникеев…»

…Иванчишин, вспоминая эту историю, подумал: «Золотой народ! И в каком долгу мы у этого народа! Все радовались, все верили: строим дом для себя. Но остановились на фундаменте. Как теперь смотреть людям в глаза?»

2

Строители — шумливый народ. Это, вероятно, объясняется тем, что им все время приходится перекрикивать пулеметные очереди пневматических молотков, гул моторов, завывание ветра. И сейчас в приемной управляющего трестом, в коридоре стоял сплошной гул.

Начальник диспетчерского отдела Захаревский — низкорослый, полнотелый, точно замешенный на одной крупчатке, — еще не отдышавшийся после подъема на второй этаж, перехватил Вараксина, выдохнул:

— Потрясающая новость. Потрясающая! Возникло дело об импичменте начальника девятого стройуправления.

— Да что ты? — удивился Вараксин. — Невероятно.

— Почему невероятно? Зарвался. Не только с нами, даже с Главным не считается, ну тот ему и выдал. Скоро заявится к кадровикам с протянутой шляпой.

Митрофан злорадствовал: раз до диспетчерской службы дошла эта новость, значит, известно всему тресту. Достукался, не пожелал прислушаться к добрым советам. Интересно взглянуть со стороны, как он держится. И удивился увиденному и услышанному. Как всегда, Алешка был в окружении заядлых спортсменов, и обсуждались здесь не строительные дела, а спортивные новости. Потом вниманием Митрофана завладела Мара Сахаркевич, она притулилась к стенке, торопливо вносила записи в свой блокнот. Он откровенно любовался ее красивым озабоченным лицом, ее изящными, подвижными пальцами пианистки, а не кровельщицы. Неслышно подошел к ней, взял за руку, остановил бег карандаша, пошутил:

— Перед смертью не надышишься. Кстати, я ни разу не видел, чтобы ты выступала по конспекту.

— Вы тоже должны выступить. Мне кажется, сегодняшнее совещание будет решающим для встречного плана.

Вараксин и Мара вместе вошли в кабинет, сели рядом.

Управляющий трестом Скирдов дочитывал срочные бумаги, механически кивал входившим. Магидов рассматривал участников совещания: начальники строительных управлений и субподрядных организаций, председатель постройкома, ответственные работники треста — необходимые люди. Бригадиры Муромцев, Колотов, Чупрунов — эти нужны для утюжки. А остальные зачем? Статисты, свидетели, критиканы? Многих Главный даже в лицо не знал.

Настроение Андрея Ефимовича портилось. Причин для этого было предостаточно. Подвесил Иванчишина, не довел дело до конца. Кто знал, что Скирдов прилетит так внезапно? Раньше всегда позвонит, известит, А сейчас как гром с ясного неба. И не захотел предварительно обговорить хотя бы принципиальные вопросы, которые Магидов будет ставить в докладе. Уклонился от обсуждения и Таранов. Как расценить эти действия? Нет собственного мнения? Хотят заручиться поддержкой участников совещания и только тогда сформулировать свое кредо? Но почему бы не начать разговор с главного инженера, ему-то виднее.

Скирдов поднялся, обвел спокойным взглядом присутствующих. Наступила тишина.

— Прошу извинить, только перед вашим приходом дали сводку за вчерашний день работы треста, — по-домашнему начал Скирдов. — Без нее нельзя было начинать совещание. Здесь кроме руководителей треста и строительных управлений присутствуют бригадиры решающих участков, комсомольские руководители, секретари партбюро, партгрупорги. Совещание будет коротким и только по одному вопросу: о ходе строительства пускового корпуса. Выступающим отводится по три минуты для внесения конкретных предложений. Информацию сделает товарищ Магидов. Пожалуйста, Андрей Ефимович.

Главный уверенной поступью приблизился к столу управляющего, огладил правой рукой глянцевую полосу на голове и внушительно начал:

— Товарищи! Мы все, за незначительным исключением, живем идеей встречного плана. Он, как вы помните, выдвинут рабочими и прежде всего комсомольцами, молодежью, и подхвачен всем коллективом треста. Эта идея решительно поддержана городскими комитетами партии и комсомола, руководством главка, прессой. Результат у всех на виду: в третьем квартале сделан гигантский рывок в строительно-монтажных работах.

— Рывка-то, Андрей Ефимович, я что-то не заметил, — подсказал Скирдов.

— Он нарастает, — ответил Главный, обиженный тем, что его перебили. И заговорил тверже, категоричнее: — Основа, на которой зиждутся достигнутые успехи: сосредоточение главных сил на пусковом объекте, экономия материальных ресурсов, полное использование техники, повышение производительности труда и, наконец, решающее — повседневное внимание, оказание конкретной помощи руководством главка. Теперь уже есть полная уверенность завершить строительство корпуса к концу текущего года. А это значит: государство получит около миллиона рублей прибыли.

Магидов спокойно сел. Он был уверен, что его аргументированная речь отобьет охоту выступать у противников. В кабинете вновь наступила непривычная тишина, присутствующие как бы соизмеряли свои оценки с выводами Главного.

У секретаря парткома было такое ощущение: чем увереннее говорил Магидов, тем больше возникало недоуменных вопросов. Участники совещания уже наслушались программных речей, их сейчас интересовали конкретные меры по устранению крупных недостатков по ряду позиций строительства. Видимо, он напрасно не убедил управляющего предварительно обсудить тезисы доклада Главного.

Семен Иулианович напомнил:

— Итак, условились: три минуты на конкретные предложения.

— Разрешите вопрос? — попросил Иванчишин.

— К кому?

— Кто посмелее, — выпалил Леша. — Почему все разговоры только о сегодняшнем дне? А кто будет думать о завтрашнем? Ведь с пуском корпуса не завершается строительство завода.

«Вот подлец, еще и кусается!» — гневно подумал Магидов, но ответил сдержанно:

— А вот почему: день сегодняшний решает день завтрашний. Товарищ Иванчишин не любит упоминаний о сегодняшнем дне — девятое управление отстает от сетевого графика на пятнадцать дней.

Поднялся заместитель Иванчишина Федор Оленин, окая по-северному, возбужденно заговорил:

— Товарищ Главный! Мы не можем подвесить кровлю к небу, нужны плиты покрытия. Мы не можем ограждать корпус, не имея стеновых панелей. Мы не можем устанавливать железобетонные конструкции под электролизные ванны, если они поступают некомплектно. А про сетевой график лучше умолчать: все из него выбились, и давно. У нас не поточный метод, а чересполосица: устанавливаем те конструкции, которые подвезли, а не те, которые нужны в первую очередь. Может, отстающие есть не только в девятом, но и где-то наверху, в плановых органах треста?

Иванчишин удивленно смотрел на Оленина: раскрылся наконец. В нескольких фразах выложил всю программу управления, выдал сразу всем: Магидову, Таранову, Скирдову, разбирайтесь, с кого что причитается.

Непривычным было и выступление инженера по технике безопасности, застенчивого пожилого человека:

— Все о материалах, да о материалах, а кто будет заботиться о людях? Почти с самого начала штурма нарушаются элементарные требования техники безопасности. Позавчера монтажники стеновых панелей и кровельщики работали чуть ли не в штормовую погоду, что категорически запрещено. Категорически! Я буду строго требовать, невзирая на лица…

— Новый руководитель треста объявился! — насмешливо ввернул Главный.

— Мы все, все в ответе за безопасность строителей. Нарушений не допущу, не допущу!.. — И, разволновавшись, застрял на полуфразе.

Его поддержал бригадир кровельщиков Муромцев. Этому тоже легче выполнить тройную рабочую норму, нежели произнести трехминутную речь.

— Правильно сказал инженер, — одобрил Иван. — Должна быть постоянная забота о строителе. И не только в смысле техники безопасности. Бранное слово ранит больнее. Вот и я хочу, чтобы и за этим, как за техникой безопасности, кто-то следил, оберегал честь и достоинство рабочего человека.

Если бы присутствующие не знали, кого имел в виду бригадир Муромцев, все равно догадались бы, посмотрев на Главного. На его лице резко обозначились скулы, сжатые губы побелели, тяжелые брови нависли над глазами.

Вошла секретарша, что-то тихо сказала управляющему, тот снял телефонную трубку.

Участники совещания примолкли, только Вараксин что-то шептал на ухо Маре Сахаркевич. Скирдов нажал кнопку, передал вошедшей секретарше наспех набросанную записку и обратился уже ко всем:

— Продолжим. Носов?

Начальник двенадцатого стройуправления Юра Носов, будто собираясь кого-то устрашить, взъерошил и без того непослушную рыжую шевелюру, одернул пиджак, как когда-то одергивал военную гимнастерку, провел большими пальцами рук под воображаемым ремнем и начал чеканить:

— На строевом расчете должно быть ровно столько людей, сколько обозначено приказом. Это и понятно. За один руль автомашины не посадят двух шоферов, в танк не возьмут лишнего человека. А почему мне в бригады насовали людей сверх нормы? Я сейчас слежу не столько за работой, сколько за сверхштатными, стараюсь хоть чем-то их занять. Вот здесь сидит Вараксин, амуры разводит с соседкой, а надо бы внимательно слушать, да еще и записывать. Сколько раз говорил ему: мне нужны не лишние люди, а строительный материал. Товарищу Таранову тоже хорошо бы на заметку взять: рядом со штурмующими толпятся бездельники, жгут костры…

Просвета не наступало. Бригадир монтажников Чупрунов говорил о нарастающем браке в стеновых панелях, настаивал, чтобы их изготовлял только железобетонный завод Снегова. Директор учебного комбината подтверждал слова Юры Носова: его питомцы, мобилизованные на период штурма, не загружены работой, оторваны и от практики, и от учебы.

— Давайте заканчивать, — предложил Скирдов.

— А мне, а мне?! — вскрикнула Мара, будто она одна была за все в ответе. Начала звонко: — Зачем же опорочивать то, что уже сделано? Зачем нагнетать страх? Возможно, кого-то из прибывших сюда весной пугает здешняя погода. Я родилась на сибирской земле, можете поверить: не знаю примеров, чтобы даже в лютые морозы ребята не ходили в школы, чтобы приостанавливались работы на новостройках…

Мара разгорячилась. Кроме недовольства выступлениями, ее оскорбила реплика об амурах с Вараксиным, обескуражило, что единственный начальник стройуправления Носов, подписавший обращение к молодежи, фактически, отрекается от него, И она уже с вызовом говорила:

— Прибавится трудностей? Да. Так на то мы и комсомольцы, чтобы преодолевать их. Мы воспитаны на героических примерах борьбы на ударных стройках Заполярья, Сибири, Дальнего Востока. Если надо, будем зубами вгрызаться в промерзлую землю, неделями, месяцами укрощать озверевший ветер, но не покинем стройку. Даешь электролизный корпус к новому году!

Вараксин забил в ладоши, но его никто не поддержал, хотя все любовно смотрели на Мару, восхищались ее искренностью, задором, молодостью.

Магидов, нервно готовившийся к заключительному слову, после речи Сахаркевич решил не выступать. Мара и на сей раз выручила его. Теперь он пытался предугадать, о чем будет говорить управляющий трестом, секретарь парткома. Эта смелая девчонка, кажется, спутала их карты.

Скирдов поднялся, на его лице светилась добрая улыбка.

— Отвечу последнему оратору. Напрасно волновалась, Мара, я первый становлюсь под твои знамена. Думаю, что за мной последуют и другие. И собрались мы сегодня только затем, чтобы подкрепить твой призыв: «Даешь электролизный корпус к новому году!» Хочу лишь прибавить: даешь, но не любой ценой. Об этом же, по-моему, говорили и выступающие. Как это ни тяжело, будем заново пересчитывать материальные и людские ресурсы, чтобы наряду с пусковым корпусом, безостановочно проводились работы и на других объектах, стоящих в плане текущего года. По этим вопросам будут приказы, нелицеприятные разговоры, но вы уже сейчас, на ходу, устраняйте вскрытые недостатки. Наше совещание считаю полезным, деловым. Благодарю вас.

Семен Иулианович посмотрел на секретаря парткома.

— Я использую свои три минуты, — откликнулся Таранов. — Поддерживаю мнение управляющего: совещание было полезным. Очень важный вопрос поднял бригадир Муромцев: оберегать честь и достоинство рабочего человека. Мы научились разбираться в качестве поставляемой нам продукции, а вот в оценке деловых качеств людей допускаем грубые просчеты. Неужели все еще надо доказывать, что все наши строительные программы будут мертвы, если к ним не прикоснется рука человека, рабочего. А это значит, что при всех наших намерениях в настоящем и будущем на первом плане должен стоять человек, строитель, от него будет зависеть наше продвижение вперед.

И одно важное сообщение. Городской комитет партии, учитывая возникшие трудности с досрочным завершением работ на пусковом корпусе, принял решение перенести срок отчетов и выборов партийных органов с декабря на январь…

3

Расходились с совещания не налегке, каждый со своей ношей.

Секретарь парткома размышлял. Семен Иулианович был прав, не согласившись на предварительное заслушивание тезисов Магидова и сужение состава приглашенных. Получилась бы очередная планерка с обменом визитными карточками, то есть взаимными претензиями. А сегодня заговорили даже такие молчуны, как Оленин, Муромцев, навели на глубокие раздумья о главном — об отношении к людям. Нет, Мара, сибирская зима не потеплеет от горячих речей, надо серьезно готовиться к еще более суровым испытаниям. И расчеты встречного плана, так выпукло показанные на бумаге, придется еще выверять. И секретарем парткома должен быть инженер, способный сам разобраться в генеральном плане строительства, одного чутья в таких делах мало. Именно это обстоятельство не позволяло ему действовать смело, решительно.

Но что делать? На такой работе ему не закончить строительного института. Задолженность растет с каждой сессией, хотя в жертву заочной учебе приносятся все выходные, воскресные и праздничные дни. Забыты театры, концерты, кино. В общем, надо отказываться от высокого поста. Впрочем, напрасные заботы — и так не изберут. Управляющий еще может разделить ответственность с заместителями, а ему делить не с кем — он за все в ответе…

Магидов считал, что Семен Иулианович задержит его в кабинете, чтобы подвести итоги уже в узком кругу, как это делалось раньше, но управляющий даже не посмотрел в его сторону, будто Главный был на равных правах со всеми участниками и должен уйти вместе о ними. Андрей Ефимович так и сделал, протиснулся в свой кабинет через плотную группу собеседников, негодуя, что те даже не расступились перед ним, и вновь начал перетасовывать накопившиеся обиды. Казалось бы, все, конец волнениям, тревогам, люди поняли наконец масштабность и государственную мудрость действий Магидова по ускорению темпов строительства. Ан нет. Мягкое, покладистое начало выступления Скирдова закончилось обещанием издавать приказы, проводить нелицеприятные беседы, требованием устранять на ходу вскрытые недостатки. И секретарь парткома добивает Главного, берет под защиту разгильдяев, которых Магидов призывал к порядку. «Завистники! — распалялся Магидов. — Хотят убрать с дороги первопроходцев? Не выйдет! Поделиться славой? Пожалуйста, Магидов не скряга, но опорочить его работу пока еще никому не удавалось».

4

Магидов проснулся в пять утра. Во рту горчило от снотворного, в ушах стоял шмелиный гул. Теперь будет ворочаться в постели, безнадежно пытаясь заснуть. Когда цыкнешь на какого-нибудь бездельника — сразу заметят, публично высекут, а знают ли, кого секут? Человека, который даже по ночам не может отключиться от дел, когда нервы этого человека напряжены до предела и иногда не выдерживают? Учите вежливому обращению с людьми, а сами не расстаетесь с дубинкой.

Андрей Ефимович зажег ночник, хотел взять роман-газету, с которой засыпал, но увидел, что жена тоже лежит с открытыми глазами, спросил:

— Чего не спишь?

— Думаю.

— О чем?

— Осуждаю твой метод работы: все или ничего.

— Не могу трудиться вполсилы.

— Трудись в полную, но не отнимай эту возможность у других. Я чувствую: у тебя не ладится с подчиненными.

— Да, я не кланяюсь им в ножки.

— Но ты сам говорил, что они не лодыри, не белоручки, не глупы.

— Теперь я бы уже сказал: настолько умны, что всех остальных считают дураками. На дело тратишь времени меньше, чем на приведение в чувство этих молодцов.

— Почему ты один этим занимаешься?

— Потому что Главный, а с Главных спрос больше, чем с других. И прекрати эти допросы, дай мне хоть полежать спокойно…

Помолчали.

— Андрей, отчего ты не хочешь встречаться дома со своими, а непременно с кем-то из главка, из министерства? Особенно не люблю твоего Виноградского, он держится как боярин.

— Положение, — невнятно буркнул Магидов.

— Я так радовалась завязавшейся дружбе с Тарановыми, а теперь опять лишь соседи по лестничной площадке. Тебя шокирует, что она всего лишь крановщица? Но Таранова на несколько голов выше Виноградской.

— Тебе непременно хочется разругаться со мной?

— А ты докажи, что я неправа.

— Вот закончим к новому году корпус — соберемся.

— Не закончите.

У Магидова едва не сорвалось бранное слово, он вскочил с кровати и направился в кабинет, где обычно делал ленивую зарядку.

— Андрей, — крикнула вдогонку жена, — ты хоть знаешь, что я поступила на работу?

— Куда? — донеслось из кабинета.

— В управление железобетонного завода. К Снегову.

Магидов вернулся в спальню, раздраженно бросил:

— Сдурела?!

— Что, не звучит: у Главного жена делопроизводитель.

— При чем тут звучит, не звучит. Нам денег не хватает, да?

— Если ты на одних рублях своих подчиненных будешь воспитывать, уважения не завоюешь…

Андрей Ефимович уехал в главк без завтрака. Виноградский сразу принял его.

— Можно поздравить с победой?

— Рановато. Плиты покрытия, стеновые панели и еще кое-что сдерживает, — пожаловался Главный.

— Так что ж ты молчишь?

Виноградский вызвал секретаршу:

— Пусть Снегов позвонит.

Нежным гудком дал о себе знать селектор, Виноградский нажал кнопку.

— Я вас слушаю, Евгений Георгиевич, — отозвался Снегов.

— Почему задерживаешь плиты покрытия Алюминстрою?

— Отгружаем в строгом соответствии с графиком.

— Сколько раз повторять: Алюминстрою — «зеленую улицу»!

— За счет кого?

— Нянек ищешь? Может, мне вместо тебя и в директорское кресло сесть? Решай сам.

— Я решил: дополнительные материалы только за счет сверхплановой продукции, заказы других строек рушить не могу.

— Приказываю!

— Письменно, пожалуйста.

Виноградский резко щелкнул выключателем, грузно приподнялся, оперся руками о столешницу, на лбу прорезались глубокие морщины, черные глаза застряли под нахмуренными бровями. Это была его излюбленная поза перед объявлением своего непререкаемого решения подчиненным. Но сейчас сам руководитель был близок к шоковому состоянию: так дерзко с ним никто из подчиненных не говорил. И этот проклятый динамик селектора… Обычно он картавил, заикался, устрашал посетителей, а тут бесстрастно пропускал спокойный, уверенный голос независимого человека и не устрашал, а, скорее, расслаблял посетителя. Евгений Георгиевич приходил в себя тяжело, болезненно, нахмуренные брови постепенно принимали привычные очертания, только глубокие морщины не желали сползать со лба:

— Испортили, сами испортили и продолжаем портить — член бюро горкома, член парткома треста, неизменный член президиумов торжественных собраний…

— Марка: полковник, бывший командир танковой бригады, вся грудь в орденах, — подлил масла в огонь Магидов.

— Вот-вот, привык командовать, а подчиняться не научился. Найдем и на него управу, — жестко пообещал Виноградский.

— Меня не только он беспокоит.

— Что еще? — нехотя бросил Евгений Георгиевич, все еще не остывший от разговора со Снеговым.

Магидов рассказал о вчерашнем совещании в тресте.

— Значит, и этот закусил удила, — мрачно проговорил Виноградский, вспомнив о своем наказе Скирдову в первый же день его приезда из-за границы. — Гнилой народец. Стоит похвалить, приподнять, наградить — и сразу становятся удельными князьками. А ты, — он строго взглянул на Магидова, — проводи намеченное жестко, бескомпромиссно, сметай все на пути, что будет мешать завершению встречного плана. Это не частный вопрос, который можно дискутировать, а линия главка. Все! — Виноградский протянул руку. — Привет супруге…

Скирдов был вызван в главк в тот же день. Евгений Георгиевич встретил его приветливо, вышел из-за стола, крепко пожал руку своими короткими пальцами, пошутил:

— Как думаешь, кто бы перетянул, если бы нас поставили на чаши весов?

— К сожалению, это невозможно: ни одни весы не выдержат.

Хозяин кабинета раскатисто засмеялся, радуясь не то шутке Скирдова, не то собственному феноменальному весу.

Скирдову было далеко до объемов первого заместителя, но Семен Иулианович охотно играл роль двойника, раз того хотело начальство. Не часто их беседы начинались с теплого рукопожатия, привычнее была другая картина: угрюмая грузная фигура, нависшая над столом, властный, устрашающий взгляд, тяжелые, как чугунные поковки, слова. И потому невольно возникал вопрос: что от него, Скирдова, хотят? Зачем эта праздничная увертюра?

— И ведь, кажись, все советы врачей соблюдаю, Иулианович: ни сладкого, ни горького, ни соленого, ни мучного, плотная зарядка, ходьба пешком, а расползаюсь, да и только.

«Ну уж так кривить душой не следовало бы, все знают, что Евгений Георгиевич любит разносол, хорошо разбирается в солнечных напитках Армении. Пешком, правда, ходит — от парадного до машины», — иронически подумал Скирдов.

— А ты все-таки немного сбросил, Иулианович.

— Четыреста граммов, а надо пуд, — продолжал разыгрывать роль тяжеловеса управляющий.

— Да ты садись, садись. Как нашел свое хозяйство?

— Пожалуй, оно уже не мое, — напрямик пошел Скирдов, чтобы покончить с обтекаемыми фразами.

— Ну, ну, сам любишь говорить: командир никогда не отсутствует в части, — напомнил Евгений Георгиевич.

— Штурмуем.

— Малость бы поконкретнее.

— Конкретное в сводках. — Скирдов все еще пытался заставить хозяина кабинета начать серьезный разговор. Ведь зачем-то вызывал же?

— Недоволен корректировкой плана? — не выдержал, пошел на обострение и Виноградский. — Зря. На большое дело поднялись. И не только поднялись, а процентов на девяносто осуществили.

— Перебрали, Евгений Георгиевич.

— Я на круг.

— На круг не годится, надо пройтись по каждой позиции.

— Это уж сами, сами проходитесь. Корпус должен быть сдан к первому января.

— На это и нацеливаем людей, вчера специальное совещание проводили.

— А что, планерок не хватает, нужно проводить широкие ассамблеи?

— Кроме строительных вопросов возникают и политические.

— В чужую область забираешься, — бросил Виноградский.

— Партийный, комсомольский актив, социалистическое соревнование — это чужая область?

— Ну, хватит. Я с тобой по-дружески, а ты меня в ликбез тянешь.

— Евгений Георгиевич, людей беспокоит не только сегодняшний, но и завтрашний день Алюминстроя.

— Беспокоит завтрашний день, так ты и думай о нем. Да не один, а со своими заместителями, дай им возможность проявить личную инициативу. Один, будь ты хоть трижды герой, все равно запаришься.

Двусмысленное напоминание о присвоении звания Героя было настолько бестактно, что Скирдов резко поднялся и направился к выходу.

У подъезда стояли две трестовские «Волги», но, как только появился управляющий, одна круто взяла с места и укатила.

— Кто? — безразлично спросил Скирдов, чтобы только не молчать.

— Водитель Главного, потерял какие-то ключи, приезжал искать. Они утром были здесь.

«Так вот откуда пахнет гарью», — подумал Семен Иулианович, и на душе у него стало совсем скверно.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Иванчишин, зная, что директор железобетонного завода Снегов приходит на предприятие задолго до начала работы, набрал номер его телефона. Ответила секретарша:

— Товарищ Иванчишин, Кузьма Прокофьевич велел передать, что у него завод, а не собес. И предупредил: «Явится лично — упрячу на гауптвахту».

— Еще что?

— Пожелал доброго здоровья, успехов в работе…

Леша не переставал удивляться, как полковнику, прошедшему всю войну, израненному, удалось сохранить чувство юмора. Отказ категорический, но не обидный, а Главный в подобных случаях палит из дальнобойных орудий.

…Бригадир кровельщиков перехватил Иванчишина на подходе к пусковому корпусу.

— Подвезли плиты покрытия. Все бракованные.

— Что?! Завернуть! — скомандовал Леша.

— Поздно. Уже сгрузили.

Подошли к сложенным железобетонным плитам, сплошь по всему штабелю сверху донизу кричащие дефекты: отбитые углы, выщербленные закраины, выступающие металлические прутья. Вот они, добытые Митрофаном трофеи. Неужели Снегов пошел на такое? Впрочем, Вараксин хвастливо заявил: в обход Снегова.

— Ладно, разберемся, — жестко пообещал Леша и направился к бетонщикам. Они стояли на нулевом цикле в ожидании раствора.

— Где бригадир?

— В бытовке. С Митей в карты режется, — подсказал Черный.

— Позовите!

Колотов шел вразвалку, недовольный, что его потревожили, видно, Саша не сообщил, кто звал.

— Во что играли? — зло спросил Леша.

— В «дурачка», — невозмутимо ответил Колотов.

— Возьмите бульдозер, расчистите дорогу к площадке будущего корпуса и уложите на ней бракованные железобетонные плиты.

— Дорога вроде не мой профиль.

— Наш общий. Если мы сейчас не проложим хотя бы эту примитивную трассу, весной пропадут три месяца.

И обратился уже ко всем:

— Раствор?

— Железобетонный сдерживает. Надо бы встретиться с директором Снеговым, — подсказал Бобров.

— Выгонит, — заметил Леша, — даже по телефону не желает говорить.

— Не к нему идти, а к себе пригласить, — настаивал Тимофей. — На встречу с нашими ребятами. У него же героическая биография.

— Знаю, но кто за это возьмется?

— Надо мне попробовать, в его танковой бригаде служил.

Иванчишин обрадовался, подтолкнул Боброва:

— Иди и приглашай на сегодня, непременно на сегодня. Каждый час дорог.

— А ребят соберем? — засомневался Тимофей.

— Шагом марш! — шутливо приказал Иванчишин.

Директор завода Снегов явился в тот же вечер. Высокий, стройный, в хорошо пошитом черном костюме, накрахмаленной белой сорочке, при черном галстуке. В самой походке, в движениях, в том, как он здоровался с устроителями встречи, проходил за стол, раскланивался с сидящими, чувствовалось скромное достоинство, подчеркнутое уважение к присутствующим, собранность, свойственная истинно военному человеку.

Борис подмечал эти качества у офицеров, приезжавших на границу из округа и особенно из Москвы, и думал про себя: хорошо бы вот эту стройность, подтянутость вырабатывать не только у военных, а у каждого мужчины. Человек всюду должен быть красив, интеллигентен. Склоненная молодая березка красива, а согбенный, с раскачивающейся походкой парень — уродлив. Наверно, мужскую осанку надо вырабатывать со школьной скамьи.

Красный уголок девятого строительного управления был забит до отказа, люди стояли даже в коридоре, благо настоящей переборки, отделявшей комнату от коридора, не было, вместо нее модернистская стенка: наклонные рейки с интервалом в пятнадцать — двадцать сантиметров, укрепленные на косо поставленных стойках.

Мара Сахаркевич, взявшая на себя роль председателя, хотела помпезно представить гостя, начала перечислять его заслуги и награды, но Снегов деликатно тронул ее за плечо, давая понять, что сам найдет контакт со слушателями. Он внимательно присмотрелся к сидящим. Одна молодежь. Впрочем, не удивительно: комсомольско-молодежное управление. Это требовало от него еще большей ответственности. Надо донести до этих людей огненное дыхание минувшей войны, чего она стоила старшему поколению и чего еще будет стоить юношам, оберегающим могучую поступь своей Родины. И не только тем, что стоят под ружьем в армии, но и возводящим заводские корпуса, выплавляющим крылатый металл для авиационных заводов.

А еще они должны знать, что у нас еще встречаются людишки с гнилыми душонками. Как бы они себя ни величали, почерк у них один: отравлять тот чистый родник, из которого они черпали воду жизни, которая взрастила их, дала им знания, общественное положение.

Снегов с этого и начал и приметил, как сразу, будто подсолнухи к солнцу, повернулись в его сторону молодые рабочие, какими серьезными, озабоченными становились их лица. И в коридоре прекратилось движение, а если кто проходил, то ступал бесшумно, чтобы не мешать слушающим.

Самое трудное — рассказы о Великой Отечественной войне, особенно если ты был ее участником с первого до последнего дня. Кузьма Прокофьевич отобрал лишь наиболее яркие эпизоды, но и их не передашь за один заход. Поэтому он предупредил слушателей, что будет говорить только о преодолении танкистами водных преград.

— А много их было? — спросила Юля Галкина.

— Порядочно: от Волги до Эльбы. Но вы не пугайтесь, всех рек я и сам не пересчитаю, легче запоминались те, после которых оставались отметины на теле.

И пошли переправы через реки и речушки, с крутыми, высокими и отлогими, заболоченными берегами, с быстрым и спокойным течением. Переправы в ночь, в туманное утро, солнечный день, переправы под прикрытием дымовых завес, под артиллерийским огнем, бомбежками с воздуха.

Однако сама переправа, как бы она ни была тяжела, мучительна, — это еще не победа. Надо не только преодолеть водный рубеж, но и захватить плацдарм на берегу противника, расширить его, обеспечить проход всей бригады, корпуса, а то и армии, совершить глубокий рейд в тыл противника.

О рейдах в тыл врага было особенно много вопросов слушателей. Полковнику не раз приходилось возвращаться на исходные позиции, на клочки земли, отвоеванные у врага, именуемые плацдармами. Наконец он поднял руку, объявил:

— Все, товарищи, наше время истекает.

— Как? А встреча на Эльбе? — взмолился Гена Ветров.

— Туда сегодня не доберемся. Отложим до следующего раза.

— Кузьма Прокофьевич, а про отметины ничего не сказали, — напомнила Юля Галкина.

— А что про них говорить? Эти знаки отличия никому не видны. Одни обработаны медсестрами прямо на поле боя, другие — в полевых госпиталях, третьи оставляли на послевоенное время. Один осколок до сих пор ношу в себе. Время от времени врачи прощупают, просветят рентгеном, перемежат свою речь латынью, расстроят: «Пока ничего тревожного». Пока…

Устные вопросы прекратились, зато шли письменные. Снегов любил, когда к столу текли записки — желанные ниточки, связывающие его с аудиторией, свидетели заинтересованности слушателей.

Сегодняшняя почта была особенно обильной: расскажите свою биографию, биографию, биографию…. Перечислите все награды и за что они получены… Кузьма Прокофьевич рассортировал записки по отдельным кучкам, показал на некоторые:

— Опять о моей биографии, наградах, отдельных сражениях. Уже договорились: нет для этого времени. Пожелаете — встретимся в другой раз. Перейдем к другой группе вопросов. «Как вы стали директором завода? И вообще как оказались в наших краях?» — зачитал Снегов одну из записок. — Очень просто: наступила полоса раздумий, как устраиваться в большом новом доме, именуемом жизнью. Прослышал о новостройках Сибири, списался со своими бывшими сослуживцами и во главе сборной танковой роты прибыл сюда.

— Прямо директором? — с завистью спросил Кирка Симагин.

— А как же? Специально держали вакантной должность директора, пока Кузьма Прокофьевич Снегов пожалует на берега Енисея и торжественно, по ковровой дорожке поднимется в свой кабинет. Шучу, конечно. Вместе со своими танкистами, как отец с сыновьями, пошел в вечерний техникум промышленности строительных материалов. Сдал экстерном — бронетанковая академия помогла. То, что касалось металла — знаний хватало, да и по бетону кое-какие сведения были.

— Значит, после техникума директором? — добивался Симагин.

— Нет, работал мастером.

— И уж потом директором?

— Да, и уж потом директором, — удовлетворил наконец любопытство Кирки Снегов.

— Вся ли сборная танковая рота вместе с вами работает? — поинтересовался монтажник Аникеев.

— И одной трети не осталось, — почему-то с гордостью сообщил Снегов. — Разбрелись по всем заводам Красноенисейска бригадирами, мастерами. А вчера четырех человек отдал райвоенкому в школу прапорщиков. Но на некоторых обижен, вон хотя бы на Тимофея Боброва.

— За что же, Кузьма Прокофьевич? — с огорчением спросил Тимофей.

— Не за то, что ушел с завода, а что техникум не окончил. Вместе начинали. Да ладно уж, увидел сегодня фотографию на Доске почета — простил. Сейчас на заводе уже не сводная танковая рота, а батальон, пожалуй, и не батальон, а танковая бригада. Ежегодно прибывает пополнение.

Он развертывал записки, читал про себя: «Почему прекратилась поставка материалов для пускового корпуса?» «Как вы смотрите на наш встречный план?» Н-да..« У себя на заводе он сам вызывал рабочих на откровенный разговор, а здесь его положение становилось деликатным. Не послать ли за подкреплением?

— Товарищ Бобров, если начальник управления у себя, попросите его зайти в ленинскую комнату.

— Понял, — чему-то улыбаясь, проговорил Тимофей и сорвался с места. А улыбался Тимофей тому, что Снегов так же, как и он сам, не мог привыкнуть к названию «красный уголок», а по-прежнему, по-армейски именовал ленинской комнатой.

Иванчишин был в коридоре и через минуту уже стоял перед директором.

— Подслушивали? — спросил Снегов.

— Слушал, — поправил тот. — И не один.

— Присядьте. Да не на задворках, а рядом, за столом.

Он пододвинул к нему стопку записок, кивнул: дескать, посмотрите, вас касается. Развернул очередную бумажку и густо покраснел. «Товарищ полковник, как вы могли позавчера прислать пять автомашин с бракованными плитами покрытия?» Снегов зачитал вслух, потом долго смотрел на присутствующих, точно пытаясь угадать, кто мог сочинить такой пасквиль. Наконец ответил:

— Клевета. На нашем заводе такого не могло произойти!

— Произошло, Кузьма Прокофьевич, — подтвердил Иванчишин.

— Пойдемте смотреть.

— Лучше завтра, засветло.

Кузьма Прокофьевич шлепнул ладонью по столу, словно хотел приклеить злосчастную бумажку, затем сунул ее в карман и быстро, не попрощавшись, вышел из красного уголка.

2

Снегов приехал к Иванчишину на другой день, потребовал:

— Показывайте!

Директор и так рослый, а сейчас казался еще выше, в глазах та же смесь тревоги и негодования, с которой он покинул вчера красный уголок. На нем было серое пальто из офицерского драпа, серые каракулевые воротник и шапка пирожком. Они шли молча, только когда Леша свернул в сторону от пускового корпуса, директор резковато спросил:

— Куда ведете?

— Туда, где нашла применение ваша продукция.

Хорошо, что двое суток не выпадал снег и уложенные в сооружаемую дорогу плиты были чистыми, даже трещины не припорошены. Кузьма Прокофьевич неторопливо двигался по ним, некоторые ощупывал даже руками, и, когда ступил на последнюю, признался:

— Наши. — Он стоял с опущенной головой, как у надгробия. — Наши, — повторил он и мрачно заговорил: — Представляете, что было бы с саперами, вздумавшими наводить переправу для танков из гнилого леса или неисправных понтонов? Трибунал. А что делать с нашими? Ведь они знали, на что шли: рухнет пролет крыши, погибнут рабочие. И эти люди ходят с нами по одной земле, дышат одним воздухом, получают зарплату из одной государственной кассы, живут в одних заводских домах?! Эти люди проходят мимо Красного знамени, врученного заводу крайкомом партии?! И чего после этого стоит директор завода и все его помощники?! Я должен извиниться перед вашими людьми. Не только сам приду — бракоделов с собой приведу, пусть казнятся, смотрят в глаза молодых ребят, комсомольцев.

Леша чувствовал страдания Снегова и решил переключить его на другой разговор.

— Кузьма Прокофьевич, знаю, что вы на меня в обиде за звонки.

— Нет, теперь вы не обидчик, а потерпевший, — сказал Снегов. — Разберемся, устроим общественно-показательный суд. Потери возместим.

— Нас сдерживают не только стеновые панели, но и железобетонные конструкции под электролизеры.

— Знаю, товарищ Иванчишин, но разве дело во мне? Не я занимался пересортицей номенклатуры: количество одних конструкций увеличивал, других — сокращал. Мне самому эта ломка стоит двух процентов потери сверхплановой продукции… Умеете воевать? — неожиданно спросил Кузьма Прокофьевич.

— Устал.

Снегов посмотрел на Лешу с укором.

— Молодой человек!.. — И не досказал, круто повернулся и зашагал к машине.

Иванчишин нагнал его:

— Кузьма Прокофьевич, это ведь не решение, а состояние человека. А человек этот будет воевать. Извините.

— Ладно, уж… Разберусь — встретимся.

Леша почувствовал себя так, будто его отхлестали по щекам. Он смотрел вслед уходившему Снегову и в который раз удивлялся, как этот опаленный войной человек сумел сохранить гвардейскую выправку, вкладывая в слово «выправка» значительно большее содержание — несгибаемое мужество, волю к победе. Он будто шагнул сюда, на Всесоюзную ударную комсомольскую стройку, прямо с поля боя и с таким же бесстрашием ринулся в сражение за создание материальных ценностей для своего народа.

К концу дня Кузьма Прокофьевич позвонил сам:

— Товарищ Иванчишин, дело с бракованными панелями оказалось сложнее, чем я предполагал. Не могли бы вы подъехать на завод?

Леша мчался на такси. И не только затем, чтобы искать бракоделов. Ему хотелось ближе познакомиться с бывшим комбригом. Встречи на заседаниях парткома, планерках позволяли судить лишь о его политической зрелости, рассудительности и завидном спокойствии, которое особенно подкупало Лешу, вероятно, потому, что ему самому не хватало этого качества. Но сегодня он увидел как бы другого Снегова, быстро ранимого, не скрывающего чувства под личиной спокойствия: И без преувеличения считал, что открывал в нем человеческую глыбищу, близкую и незнакомую, доступную и недосягаемую. И ругмя ругал себя за невосприимчивость к добрым советам. Прислушайся он в свое время к наказам заместителя начальника заставы по политической части, наверно, при оценке людей не делал бы ставку лишь на одну интуицию.

Иванчишину бросилось в глаза, что в проходной завода был почти такой же порядок, как в воинской части, лишь вахтер был без формы, пропуск не потребовал, но фамилию спросил, потом любезно указал, как пройти к директору.

— Ну так какой санаторий избрали для отдыха? — спросил Кузьма Прокофьевич вошедшего, но уже без неприязни, улыбаясь.

— Решил перенести отдых на будущую пятилетку, — нашелся Леша.

— Одобряю. Вы знакомы? — Директор кивнул на стоящего у окна главного инженера завода, представил: — Лейтенант запаса Василий Романович Князев, моя правая рука.

Леша знал Князева, они встречались на планерках, проводимых главком. Обычно на этих планерках от взаимных претензий, препирательств, разгоряченных выступлений чуть не прогибались стены кабинета управляющего трестом, и представителю главка приходилось усмирять непокорных. Князев выпадал из числа таких. Несмотря на то что был самым молодым из своих собратьев, к нему относились уважительно, не повышали голос, а лишь просили помочь, ускорить, взять на заметку. Иванчишин удивлялся хладнокровию Князева, его умению кратко, но выразительно доказывать, что от него можно требовать, а что ему неподвластно. «Он чем-то повторяет своего директора», — думал Леша.

Снегов будто специально дал время своим собеседникам получше рассмотреть друг друга, только после этого заявил:

— Так вот, товарищ Иванчишин, не смогу я извиниться перед вашими комсомольцами, как обещал, не смогу. Лейтенант Князев официально докладывает: из-за отсутствия металла на этой неделе мы вообще не выпускали плиты покрытия.

— Да, — подтвердил главный инженер.

— Чьи же материалы?

— Ваши, сами удостоверились, — напомнил Леша.

— Ребус, — словно про себя сказал Снегов. — Давайте вместе разгадывать.

— Ребусы-то на досуге, нам бы плиты, — попросил Иванчишин.

— Такие же, какими выкладывали дорогу? — грустно пошутил директор. — Понимаете, товарищ Иванчишин, ворочая ежедневно сотнями тонн железа и бетона, какие-то пять машин можно бы посчитать мелочью. Ну извинились бы, заменили, и дело с концом. Но для нас это, если хотите, вопрос воинской чести. Мы с Василием Романовичем, — повернулся он к главному инженеру, — иногда свой завод сравниваем с боевым кораблем. И вдруг в корпусе этого корабля — неожиданная пробоина. Есть от чего впасть в тревогу. Наши люди категорически отрекаются даже от возможности такой подлости. Я не могу им не верить и потому прошу персонально вас, как члена парткома, поискать виновников по своим каналам. Найдете — буду признателен. А послезавтра с десяти утра будет поступать продукция для вашего управления. Василий Романович, проведите пограничника по заводу, покажите в натуре, что к ним прибудет.

На заводе работала вторая смена. Иванчишин подметил, что с приближением главного инженера рабочие становились внимательнее, приветливее, хотя и не оставляли работу. И сам Князев кого дружески тронет за плечо, кому козырнет, протянет руку, с кем здоровается на расстоянии, походя поясняя процесс производства, некоторые мысли по дальнейшему улучшению продукции.

— Мы, грубо выражаясь, не только гоним план, но и постоянно экспериментируем. Некоторые наши железобетонные конструкции морально устарели, их надо облегчать и укрупнять, это повысит качество строительства, ускорит работу монтажников. Но вот парадокс: сами заказчики и строители об этом не хлопочут — гоните такие, какие есть, только быстрее. Не тревожит состояние дел на заводе и главк…

К Князеву подошел рабочий, кратко, по-военному доложил:

— Не можем запустить электровибратор…

Василий Романович не дал договорить, быстро зашагал в другой конец цеха. Через несколько минут там пронзительно завыл мотор, сгущая без того плотный гул цеха.

— Конечно, нам легче выдавать продукцию в тоннах: и план перевыполняется, и премиальные растут, — продолжал Князев прерванный разговор. — Ну а как поступить со своей совестью? Ведь она неотступно следует за тобой, противится фальши даже в малом, а уж когда вопрос касается государственных интересов… Извините, наступил на больное место, — спохватился Василий Романович. — Подходим к цеху, что готовит для вас плиты покрытия.

Здесь шла спешная работа. Лязгали бетоноукладчики, завывали электровибраторы, рабочие производили укладку бетонного раствора в формы, проверяли качество, уплотнение смесей. В конце цеха уже хозяйничали работники ОТК, отсюда мостовой кран уносил изделия за пределы цеха. Главный инженер ласково похлопал перчаткой одну из плит, объявил:

— А вот и, как говорится, товар лицом. Послезавтра в десять утра он будет у вас.

— Завтра, Василий Романович, завтра! — упрашивал Леша.

— Не могу, они должны затвердеть и еще раз попасть под надзор ОТК.

— Тогда хоть не к десяти, а к девяти утра.

Они вышли во двор. Выпуклые глаза подсиненных звезд на темном небе предвещали морозную ночь. А завод дышал теплым, влажным испарением, и здесь чувствовалось натужное завывание моторов. Они остановятся только в полночь, но полноценного отдыха все равно не получат. Ночью пойдет профилактика, очистка и смазка каждого узла бетоноукладчиков, подготовка всех технических средств, всего оборудования к бесперебойной работе утренней смены.

— Товарищ лейтенант, что это за аппендикс присосался к основному корпусу?

— Это и есть возбудитель нашего беспокойства. На заводе нет метра свободной площади, хозспособом возвели вот эту пристройку, в ней и экспериментируем. Но в массовое производство новые конструкции запустить не можем. Действующие цехи не остановишь, перестройка на ходу замедлит строительство алюминиевого завода. Дешевле и разумнее строить новый корпус, но пробить этот вопрос невозможно. Нас уже зовут дезорганизаторами, смутьянами, чуть ли не вредителями. — Князев взглянул на часы. — Поторопимся, директор ждет нас.

Кузьма Прокофьевич закрыл папку с чертежами, поднялся:

— Ну, как наши танкисты?

— Тяжелая у них работа, — посочувствовал Иванчишин.

— Да, не мед. Многовато ручного труда, слаба вентиляция, повышена влажность. Стараемся облегчить. Разработали более прогрессивные металлические разборные типы форм, в которые закладывается смесь, принципиально новые железобетонные конструкции — легче, проще, экономичнее, — добиваемся изменения процесса производства. Но в какой борьбе все это рождается! Вот где можно устать, — сказал директор, метнув взгляд в сторону Иванчишина.

Леша мгновенно покраснел. Надо же было ему обронить эту беспомощную фразу о своей усталости при прошлой встрече, но, заметив во взгляде директора не укор, а скорее добрую иронию, немножко успокоился и бодро спросил:

— А с кем боретесь?

— Представьте, с теми хозяйственниками, которые больше других кричат об оргтехнике, об индустриальных методах строительства, которые кровно заинтересованы в повышении темпов производства. Парадокс? А чем мотивируют? «Послушайте, директор, это же сумасбродство — перестраивать новый завод». А что делать, если уже при рождении в утробу этого завода заложены омертвевшие схемы?

Звякнул телефон. Снегов, прежде чем снять трубку, посмотрел на часы и неведомо чему улыбнулся.

— Алло… Закругляюсь… Все будет в темпе. — Он тихо, словно боясь кого-то обидеть, положил телефонную трубку, взглянул на собеседников. — У меня нет настроения прерывать нашу беседу, а у вас?

— Тоже, — торопливо ответил Иванчишин за двоих.

— Тогда за мной.

Они сели в утепленный газик, водитель рванул на предельной скорости. Ехали молча, только когда выбрались из вездехода, Кузьма Прокофьевич объявил:

— Сегодня у жены день рождения, пятьдесят один год. Но я вам про возраст ничего не говорил. Условились? — Снегов своим ключом открыл дверь, с порога крикнул: — Тамарочка, я им не говорил, что у тебя проклевывается пятьдесят второй!

— Кому им? — послышался из кухни женский голос.

В коридор вошла женщина — высокая, стройная, с подкупающе теплой улыбкой на продолговатом красивом лице, с приветливыми черными глазами, в тщательно причесанных темных волосах просвечивалась серая паутинка.

— Васю Князева тебе не надо представлять. А это бывший пограничник Алексей Иванчишин.

— Попозже не могли? — не расставаясь с улыбкой, спросила именинница.

— Могли, конечно, — в тон ей ответил Кузьма Прокофьевич, — но ты же пригрозила, что не откроешь дверь.

На, узорчатой скатерти стояли бутылка шампанского, коньяк, полдюжины тарелок с закусками. Иванчишин никак не рассчитывал попасть с корабля на бал, держался скованно и вместе с тем был рад возможности побыть вместе со Снеговым. Хозяйка не оставила времени на раздумья, повелительно указала мужчинам на стулья, предупредила:

— О заводских делах — ни слова.

— А о танкистах можно? — улыбаясь, спросил Кузьма Прокофьевич.

— Три минуты.

— Уложусь, — пообещал Снегов и обратился к Иванчишину: — Мы говорили о трудностях и о том, как с ними бороться. У вас могло сложиться впечатление, что борцов двое: главный инженер Князев и директор Снегов. Ошиблись. Какие у нас ребята! На некоторых заводах…

— Кузьма! — остановила его Тамара Михайловна.

— Я же о танкистах, — развел руками Снегов. — На некоторых заводах даже текучесть кадров планируется, все равно как расходование стройматериалов, а на нашем за год уволилось всего четырнадцать человек, и все по уважительным причинам: ушли на учебу, взяли на работу в горисполком, выдвинули бригадирами на другие предприятия. Часто задумываюсь: что сплачивает коллектив? Марка завода, условия работы? Сомневаюсь, мы об этом уже говорили. Главная причина здесь — воинская дружба, идейная зрелость и необыкновенное трудолюбие. Танкист как: час в машине, остальное время — вокруг нее, изучает, чистит, смазывает, проверяет, то есть приводит в боевую готовность. Почти сутки в промасленном комбинезоне. А ведь любит, любит свою громадину, ценит металл, из которого она выкована. Берусь доказать: нет в армии трудолюбивее человека, нежели танкист.

— Что же ты пограничника обижаешь? — укорила Тамара Михайловна.

— Пограничник идет особой строкой.

— А не умаляете вы свою роль на заводе? — спросил Алексей.

— Умаляет, — подтвердил Князев.

— И меня в орбиту своих дел включил, — призналась хозяйка. — Детсады, путевки, жилье, свадьбы, только и слышу: напомни, устрой, помоги, похлопочи. Загляните в мой блокнот около телефона: личный секретарь-надомник.

— Ну а как же, Тамара? У нас и здесь армейский закон: сам голодай, а солдата накорми. Да не только хлебом единым жив рабочий. Отними у него государственную перспективу в строительстве алюминиевого гиганта, в реконструкции нашего бетонного завода, и он сникнет, превратится из хозяина в пассивного исполнителя: от сих — до сих. Но кое-кому все еще приходится доказывать: наши рабочие не просто управляют бетоноукладчиками, электровибраторами, но и глубоко мыслят, творят, вносят десятки рационализаторских предложений, видят иногда дальше, чем мы.

— Все, Кузьма, нарушил обещание, лишаю тебя слова. Хоть бы догадались шампанское открыть, тост какой произнести! — с деланной обидой заявила хозяйка.

— Извини, родная, это все вот он, старшина-пограничник. Как завел сегодня…

— А вчера, позавчера, на прошлой неделе, в прошлом году кто заводил?

Снежная пена шампанского зашипела, заискрилась в бокалах, и все разом настроились на праздничный лад. Князев с сыновней теплотой перечислял достоинства Тамары Михайловны — жизнелюбие, умение в любых условиях применяться к местности, дать армии двух танкистов, в течение полугода поить, кормить великовозрастного балбеса с громкой фамилией Князев, учинять опеку над молодыми рабочими и работницами, устраивать им свадьбы, прописывать рацион новорожденным…

— Вася, хватит, я еще не разучилась краснеть.

— За вашу материнскую юность, Тамара Михайловна, за истинно русскую женщину, красоту ее души, за преданность нашему общему делу!

Именинница поперхнулась шампанским, закашлялась, сказала смущенно:

— Напросилась на комплимент, даже вино не в то горло пошло.

Перед горячим блюдом сделали перерыв. Кузьма Прокофьевич устроился в кресле около письменного стола, Князев и Иванчишин — на диване. Леша решил, что лучшего момента не подобрать для откровенного разговора с директором, спросил:

— Кузьма Прокофьевич, в красном уголке наши ребята настойчиво просили вас рассказать о послевоенной биографии, а вы отделались обещаниями. Почему?

— И вас интересует эта часть моей жизни?

— Каждого! С нашим братом — рядовым, сержантом — проще: отслужил срочную, приобрел военную специальность и выбирай любую гражданскую по призванию, по душе, а офицеры, особенно старшие… Сам знаю некоторых. Ушли в запас с глубокими, не заживающими травмами, годами мучаются, а у вас так просто: сдали бригаду — приняли завод.

— Я из тех, дорогой, что ушли с душевными травмами, — глухо проговорил Снегов. Лицо его стало строже, на переносице обозначилась глубокая складка. Он поднялся, заходил по комнате.

Иванчишин впервые подметил в его фигуре сутуловатость и понял: напрасно, тем более сегодня, в день рождения жены, затеял этот разговор. Но ведь это не простое любопытство, не заполнение вынужденной паузы, а искреннее желание узнать больше о судьбе человека.

— Вы не огорчайтесь, — словно обращаясь к малышам, неожиданно сказал Снегов. — Не вы первые, не вы последние задаете этот вопрос. Нас воспитывали: офицер — профессия героическая. И это действительно так. Постоянная забота о поддержании высокой готовности войск, учения, приближенные к боевой обстановке, частые проверки, тревоги, дежурства, непрерывный и трудоемкий процесс воспитания воинов, хлопоты о их быте, питании, организации культурного досуга отодвигают все остальное на задний план, в том числе размышления о дальнейшей личной судьбе — кем и где они будут завтра, послезавтра, где учиться их детям, выдержат ли тяжелый климат и высоту их жены. Офицеры уже не замечают трудностей, вызываемых сыпучими раскаленными барханами юга и нескончаемыми ночами Заполярья, холодными волнами цунами и вечными снегами Памира.

Они не завидуют хорошо устроенной оседлой жизни своих знакомых, и не потому, что не знают преимуществ больших городов с их культурными центрами, близостью телевизионных башен, универсамов, разницы в звучании симфонических оркестров в концертных залах и долгоиграющих пластинок или магнитофонных записей. А если и завидуют, то не с грустью, а мельком, как иногда, смотря на экран, сожалеют, что не могут, подобно своим соотечественникам, побывать в Танзании, Шри-Ланка, Бирме, посмотреть экзотическую растительность и фауну этих стран. Ладно, все еще впереди.

Они разные по служебному положению, по стилю работы, по культурным запросам, по военной выправке, но всех их объединяет чувство высокого назначения — готовность к защите Родины, которая пока еще не может обойтись без надежного оборонительного щита. Они не замечают, как постоянные тревоги раньше времени серебрят виски, вызывают сердечную недостаточность, а нежданно-негаданно подкравшиеся годы подпадают под неумолимый закон о прохождении военной службы.

И впервые закаленные трудностями волевые офицеры начинают терять почву под ногами, не могут понять, зачем надо менять многие годы согреваемые на груди воинские удостоверения на паспорта, идти за денежным содержанием в пенсионный отдел, что ими уже никто не командует, они никому не нужны и могут ехать куда угодно. Давно ли они горячо убеждали, доказывали, что нет на этом свете ничего дороже охраны жизни и спокойствия своего народа, и вот они сами на положении охраняемых. Годами, десятилетиями выработанная активная жизнедеятельность, полная волнений, остановилась, как запруженный ручей, хотя рядом люди торопятся, бегут на работу или по каким-то иным срочным делам.

Один прожитый день кажется годом, бесцельная прогулка — каторжным испытанием. В руках книга, которую давно собирался прочесть, а в размытом шрифте вновь встают учебные полигоны, танкодромы, движутся объятые дорожной пылью танковые колонны. А ночи занимают тяжелые переправы через водные преграды, ожесточенные бои на крошечных плацдармах, отвоеванных у противника, стоны обгоревших, контуженых танкистов…

Снегов то ли не мог, то ли не хотел продолжать дальше этот разговор, достал из ящика стола объемистый альбом, молча подал Иванчишину и вышел из комнаты.

Леша и Василий не могли сразу переключиться на что-то другое, слишком явно в рассказе об офицерах запаса чувствовался сам автор, Кузьма Прокофьевич Снегов, а каждая его мысль не просто искренна, а пережита, прочувствована, осталась в памяти на всю жизнь. Теперь понятнее становилось и нежелание хозяина вспоминать свою послеармейскую биографию.

Иванчишин осторожно, как дорогую реликвию, раскрыл альбом. На первой странице полувыцветшая любительская фотография. Тоненький, худенький, вихрастый мальчишка на фоне старого приземистого деревенского домика. Рубашка навыпуск, узенькие штаны с пузырями на коленях, босой, с растянутым в улыбке широким ртом. На другой странице групповой школьный снимок, посередине сидит строгая учительница, за ней тот же худой подросток, только вихры на голове приглажены да пионерский галстук немножко прикрывает тонкую длинную шею. Смонтированная из отдельных карточек крупная выпускная фотография, в каждой овальной ячейке маленькая головка на обрезанных плечах. И опять худенькое вытянутое лицо выпускника в центре, над группой педагогов. Вот и вся довоенная история.

Началась другая жизнь. Рослый парень, остриженный наголо, в короткой солдатской гимнастерке, едва прихваченной ремнем, странная, неестественная поза, видно подсказанная фотографом, напряженное лицо, невыразительные глаза.

Бравый военный в курсантской форме, с короткой прической, ладной фигурой спортсмена, зоркими пытливыми глазами. Снимки, снимки, снимки: в классе, около танка, в спортгородке, танковый расчет в шлемах, готовый по первому приказу вскочить в люк машины и двинуться на преодоление танкодромных препятствий. Фотография, вставленная в альбом особенно бережно: ленинская комната, крупный бюст вождя, пожилой полковник вручает партийный билет необыкновенно серьезному, сосредоточенному молодому командиру.

Нельзя смотреть без восторга, даже изумления, на хрупкую красивую девушку в школьной форме с торчащими двумя косичками, перехваченными лентами. Только по широко открытым глазам можно найти сходство с именинницей, которой «проклюнулся» пятьдесят второй.

Кузьма Прокофьевич застал гостей улыбающимися, они рассматривали встречу советских танкистов в Праге. Боевые машины походили на огромные цветущие клумбы. И стоящий в люке первого танка командир тоже держал в руке непривычное оружие — большой букет цветов.

Иванчишин признался:

— Никогда не думал, что фотоальбом может так ярко рассказать о судьбе человека…

Вошла Тамара Михайловна с зажаренной уткой на продолговатом блюде, пригласила гостей занять свои места за столом. Кузьма Прокофьевич наполнил вином бокалы, поднялся, заговорил приподнято, как бы отвечая Иванчишину:

— Жаль, что в альбомах и биографиях военных не представлены достойно их жены. А говоря чистосердечно, у Тамары, например, жизнь куда труднее моей. Она окончила фармацевтический институт. Не перебивай меня, это не тост — исповедь. Окончила институт, а работала по специальности не больше трех лет, хотя начинала десятки раз. Потом, как говорят, на общественных началах помогала военным врачам создавать аптечки в частях и отдаленных подразделениях, в неотложных случаях была и фельдшером, и акушером, и ассистентом хирурга. Выступала перед солдатами и семьями в военных городках с лекциями о предупреждении простуды и эпидемических заболеваний. Сколько благодарностей, сколько добрых сердечных писем от солдат, молодых матерей и «повзрослевших» младенцев хранится у нее в чемодане!..

— Не надо, Кузьма, — смущенно сказала Тамара Михайловна.

— Тамарочка, ну почему гостю, Васе Князеву, разрешается произносить речи, а мне нет? А ведь я немножко больше других знаю тебя. И вы, гости, знайте, как она безропотно всюду следовала за мной. У нас вплоть до увольнения в запас не было даже самого необходимого в обстановке. Пробовали приобретать, а потом оставляли на месте или отдавали за бесценок. Устойчивыми предметами были лишь детские коляски, кроватки, радиоприемник да чемоданы с книгами. А в скольких школах учились дети и как часто их занятия прерывались в самый ответственный предэкзаменационный период! Сколько раз они вместе с матерью болели от укусов тарантулов и нашествия гнуса!.. А последние сборы сюда…

— Последние ли, Кузьма? — с грустинкой спросила именинница.

— Я заверил: отныне будешь командовать ты. Но я хотел сказать не о будущем, а о прошлом, пережитом. Не познав трудностей, мы не испытали бы с тобой и больших радостей. Ты все отдала армии: своих сыновей, свои знания, лучшую пору своей жизни. Разве этого мало? С героической победой тебя, дорогая!

Он обнял жену, приник к ее щеке и то ли не хотел замечать, то ли на самом деле не почувствовал, как по ее лицу скатилась крупная слеза…

Снегов вызвал газик и пошел проводить гостей. У подъезда он легонько взял Иванчишина за локоть, извинился:

— Прошу прощения, немножко разволновался сегодня. Надеюсь, поймете: офицерская честь, гордость, причастность к армии не остаются за чертой военного городка.

3

Через два дня Снегов позвонил Иванчишину, напомнил:

— Долг платежом красен. Выступите перед танкистами, расскажите о своих успехах.

— Кузьма Прокофьевич…

— Ну хорошо, о трудностях. И прихватите с собой побольше бывших пограничников.

…Рабочие бетонного завода собрались в цехе, сидели на скамейках, металлических фермах. С приходом гостей потеснились, усадили их вместе с собой. Для президиума или начальства откуда-то приволокли стол и четыре стула.

Стены корпуса были сплошь расписаны танковыми баталиями времен войны. Рука художника была смелой, сцены сражений приковывали внимание, заставляли вспоминать о героическом прошлом Родины, о подвигах танкистов. Иванчишин удивлялся, как он в прошлый раз не заметил этих росписей, видно, все его внимание было приковано к металлическим формам, в которых отливались железобетонные конструкции для их пускового корпуса.

Вступительное слово держал Кузьма Прокофьевич. Он приветствовал прибывших на собрание строителей, выразил надежду, что впредь такие встречи будут регулярными, ибо крепче сплава рабочей и солдатской дружбы, трудно что-нибудь придумать. Потом предоставил слово Иванчишину, предварив его речь таким пожеланием:

— Будем просить начальника строительного управления быть по возможности кратким. Народ у нас смекалистый, понятливый, сам определит что к чему.

Леша ждал этого вступления, он знал, что руководители завода не терпят ни длинных собраний, ни расплывчатых заседаний, ни формальных планерок, и начал с ходу:

— Дорогие товарищи танкисты! Прежде всего примите самый сердечный привет от армии бывших пограничников Алюминстроя! — И, выждав, когда стихнут аплодисменты, прибавил: — Мы именуем эту армию Внутренним пограничным округом.

Снова аплодисменты. Все хорошо понимали: подадут нужную команду — и рядовые, сержанты, офицеры запаса встанут в строй, вольются в танковые полки, батальоны, пограничные отряды. И Леша видел, что именно это чувство так роднит собравшихся здесь людей. Они действительно с полуслова понимают друг друга.

— Не скрываю: без вашей помощи — утонем. Наступили критические дни, которые решат судьбу пускового корпуса. Нам нужна двойная норма поставляемых вами конструкций…

Иванчишину не дали выплакаться до конца, кто-то из рабочих завода предложил:

— Еженедельно комсомольские субботники!

— Кто это? — спросил Леша Князева.

— Секретарь комсомольской организации завода.

— Все ясно, не будем напрасно тратить время. Голосовать! — сочно пробасил рабочий, сидящий в первом ряду. В зале засмеялись.

— А это кто? — опять спросил Леша.

— Бетонщик и по совместительству хормейстер.

— А чего народ смеется?

— Да ведь прозвучало как: не предложение — ария из оперы.

— Голосование только для ориентировки, — подчеркнул директор. — Все должно быть на сугубо добровольных началах. Я прошу завтра обсудить этот вопрос в бригадах, цехах и после работы сообщить мне. Есть вопросы?

— Есть! — звонко выкрикнула девушка из третьего ряда. — Когда у нас будет свой клуб?

— Не скоро, Виктория, — ответил ей Снегов. — Экспериментальный цех пробиваем.

— О металле, бетоне заботятся все, а кто будет думать о культурном досуге рабочих? — горячилась девушка. — У крупного завода должен быть клуб!

Леша взглянул на Снегова и удивился его реакции: Кузьма Прокофьевич широко улыбался.

— Не вижу ничего смешного, товарищ директор, — обиделась девушка. — Мы же не дворец просим.

— И-де-я! — вновь пробасил хормейстер-бетонщик. — Пусть строители возьмут над нами шефство и по нашему примеру проведут несколько субботников по строительству клуба.

Поднялась Мара Сахаркевич, поддержала:

— Возьмем! Завтра же обсудим этот вопрос в комсомольских организациях. Уверена: все ребята согласятся.

Раздались дружные аплодисменты…

Расходились шумно. Кузьма Прокофьевич шутил над Иванчишиным:

— Будете еще обращаться к нам за помощью? Теперь не знаю, кто у кого в зависимости.

— Обе стороны выиграют, — подсказал Князев.

Снегов остановил газик около кафе, заметил вопросительный взгляд Иванчишина, предупредил:

— Ни о чем не расспрашивать — идем по следам детектива с бракованными плитами.

Он попросил буфетчицу завернуть четыре пирожных, столько же бутербродов, бутылку хорошего вина. Аккуратно уложил покупку в портфель, назвал водителю адрес.

— К Дмитричу, — догадался шофер. — Я помогал ему переезжать.

Дверь открыли не сразу и тихо, потом распахнули настежь.

— Ой, Прокофьич! Вася! — радостно и растерянно воскликнул сухощавый, но жилистый старик с густой седой шевелюрой. Он был в нижней рубахе, широких заношенных штанах, в тапочках на босу ногу.

— А это Алексей Иванчишин, строитель, — представил Снегов.

— Тоже из танкистов?

— Нет, пограничник.

— Что же мы в коридоре-то? Проходите в комнату. Я сейчас, сейчас.

— Дмитрич, мы ненадолго, не хлопочи.

Хозяин натянул на себя белую праздничную рубаху, взялся было за брюки, но, видно, счел неудобным переодеваться при гостях, посетовал:

— Хоть бы с утра кто предупредил. Правда, у меня тут кое-что припасено.

— Ничего не надо, обойдемся тем, что бог послал. — Снегов разложил по тарелкам пирожные, бутерброды, открыл вино, наполнил рюмки. — С новосельем, Дмитрия! Доволен ли квартиркой-то?

— Не верю, Прокофьич, до сих пор не верю. Утром проснусь, а глаза боюсь открыть, думаю: вдруг это сон, вдруг опять увижу дряхлую комнатушку в полусгнившем деревянном домике? Когда соседи были, как-то мирился, а с переселением их в новый дом совсем сник… Может, еще по одной, вино-то какое вкусное.

Князев разлил вино, собирался произнести тост и замялся, увидев, как хозяин вдруг сгорбился, заморгал глазами. Снегов положил руку на его плечо, спросил:

— Ты что, Дмитрич?

— Ничего, ничего… — А немножко успокоившись, попросил: — Подожди, Вася, я еще не все сказал. — Он взял рюмку, рука дрожала. — Я ждал, что под суд отдадите, а вы приехали на новоселье, да еще со своим угощением. — Слезы затуманили его глаза. — Вот ведь как переволновался, — признался он. — Да и как тут не волноваться? Человеку отдельную квартиру дали, а этот человек… Как перед богом, Прокофьич, не было у меня злого умыслу. Плиты-то бракованные, потому и сложили их не там, где положено, а за складом, чтобы не мешали. Ну, когда подъехали эти с машинами, попросили, я даже обрадовался, пусть расчистят, просторнее на площадке будет, все равно их убирать нужно.

— Да будет тебе, Дмитрич, я же сказал: верю. А упрекал за то, что не спросил разрешения и даже не узнал, кому понадобились плиты.

— Так если бы они со склада увозили. Сколько раз вам жаловались, будто я напрасно держу машины? Не напрасно, по накладным проверяю.

— Спасибо, Дмитрич. За что же рюмки опрокинем?

— Так за заботу ж. Думалось ведь: сторож — последний человек на заводе. Да к тому же еще и возраст сверхпенсионный, доживет там, где до сих пор жил. Потому и не просил. Ан нет, не последний. Ведь что главное в старости, да еще когда все твои помощники на войне полегли? Люди, что рядом с тобой, люди…

Уже в машине Снегов спросил Князева:

— Вы знали о сыновьях-то?

— Нет, Кузьма Прокофьевич.

— Кол за поведение и полковнику, и лейтенанту.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Хмурое морозное утро было разбужено ревом моторов самосвалов, тягачей, грузовых автомобилей, резкими гудками, криками людей. Неподвижный воздух загустел от выхлопных газов, запахов бензина, солярки, даже лучи мощных прожекторов поблекли. Казалось, кто-то нажал волшебную педаль — и на площадки пускового корпуса двинулся нескончаемый поток строительных материалов.

Иванчишин, как всегда, пришел за полчаса до начала работы, первым встретил это нашествие и решил: командовать разгрузкой должен один человек, иначе материалы сбросят где попало, а последующая передвижка их займет больше времени, чем доставка, не говоря уже о поломках, потерях. Он остановил автоколонну, вызвал к себе начальников участков, бригадиров, шоферов — к счастью, здесь же оказался начальник двенадцатого стройуправления Носов — и объявил:

— Я уполномоченный треста по приему грузов. Представителям управлений и участков определить места складирования поступающих материалов и доложить. — Когда участники блицсовещания разбежались по местам, он признался Носову: — Никакой я не уполномоченный, но без него нельзя: трасса и стройплощадки не подготовлены к приему такого количества автотранспорта.

— Я так и понял.

— Ты не согласился бы принять те же полномочия в хвосте колонны, регулировать въезд? В первую очередь, разумеется, пропускать самосвалы с раствором бетона, иначе застынет.

— Ясно.

Юра козырнул, и не иронически, а по-настоящему, как сделал бы на границе при внезапно усложнившейся обстановке, и припустил бегом в хвост колонны.

Затем Леша остановил куда-то бегущего Точкина:

— Комиссар, заберите свободных людей из бригад и организуйте расчистку площадок для разворота автомашин. Используйте бракованные стеновые панели и другой подсобный материал. Приказание управляющего трестом. Поняли?..

И все-таки не обошлось без потерь — нетерпеливые водители не захотели ждать своей очереди. Застряла при обгоне машина с металлической арматурой, перевернулся прицеп с кирпичом, уткнулся радиатором в снег самосвал с цементным раствором.

Иванчишин не сразу заметил, когда к его посту подошел Скирдов, доложил о проводимой работе и прибавил:

— Извините, Семен Иулианович, я действовал от вашего имени.

— И правильно делали. Я при въезде уже говорил с Носовым. Действуйте решительно, иначе внутри корпуса, на площадках будет кавардак. В случае затруднений — ко мне.

Магидову из окна своего кабинета было видно шоссе, по которому автомашины двигались к пусковому корпусу. Пока заметны лишь их расплывчатые очертания, лучи зажженных фар, деловито мигающие красные светлячки стопсигналов. Но разноголосый хор гудков, грохот и рев моторов, от которого вибрировали стекла в окнах кабинета, были впечатляющи. Вот оно, непередаваемое ощущение современной индустриальной мощи. Виноградский доказал, что слов на ветер не бросает, всех поставщиков и смежников поднял по пожарной тревоге.

Андрей Ефимович представлял, как Скирдов будет извиняться перед ним за вчерашнюю бестактную выходку: управляющий не пожелал встретиться лично, говорил по телефону. Он усомнился в неоправданном оптимизме, а на заявление Магидова «поживем — увидим» ответил двусмысленно: «Боюсь, что кто-то из нас не доживет и не увидит». Ну, вот и дожили. Казнитесь, Семен Иулианович, казнитесь!

Главный явился на стройку с работниками управления треста во главе с Вараксиным, фотографом, но из-за плотной колонны автомашин свита не могла пробиться на «Волге» и газике. Магидов подошел к автомашинам с железобетонными конструкциями, резко спросил водителя:

— Чего стоишь?

— Уполномоченный задержал.

— Какой еще уполномоченный?

— Ну, что у въезда определяет срочность и место разгрузки.

Магидов столкнулся с начальником стройуправления Носовым, понял, что это и есть уполномоченный, а уполномоченный не соизволил даже поздороваться, бросил на ходу:

— Зашились, Андрей Ефимович! — и убежал.

— Безобразие! — зло выдавил Главный. — Вместо того чтобы оперативно принимать оборудование, создают пробки.

Метров через сто новое чудачество: рядом с основной дорогой человек десять рабочих укладывают то ли съезд, то ли параллельную дорогу-времянку из бракованных стеновых панелей.

— Прекратить! — закричал Главный. — Прекратить!

К нему обернулся молодой парень в каске, приложил руку к козырьку и спокойно ответил:

— Не могу! Приказ управляющего.

Теперь Магидова раздражали не только пробки с грузами, но и недопустимая бестактность, холодное равнодушие встречных в разговоре с ним. А когда увидел застрявшие в снегу самосвалы, пришел в ярость, распорядился:

— Сфотографировать!

— Что? — недоуменно спросил корреспондент.

— Все! Застывшую транспортную колонну, опрокинутые автомашины, водителей, сидящих у костра.

Магидов ускорил шаг. Надо посмотреть, что творится на другой стороне корпуса, где производится основная работа по разгрузке. Навстречу ему шла группа рабочих с лопатами.

— Что за люди? — строго спросил Главный.

— Из двенадцатого строительного управления, — ответил старший.

— Куда направляетесь?

— В распоряжение комиссара Точкина расчищать дорогу. Видите, машины застряли.

Главный, не зная, на ком сорвать зло, обернулся к своим спутникам:

— Вы долго будете торчать здесь?! Найдите себе работу! — Потом вернул фотокорреспондента, предупредил: — Через два часа фотоснимки должны лежать на моем столе в кабинете.

Андрей Ефимович не удивился, найдя по другую сторону корпуса еще одного уполномоченного треста — Иванчишина. К нему то и дело подходили начальники участков, бригадиры, получали указания и спешили выполнять их. Андрей Ефимович счел за лучшее обойти этого «деятеля» — уж если он в кабинете держался вызывающе, можно догадаться, как он поведет себя здесь. Вот так: не он Иванчишина, а наоборот, Иванчишин, фактически, отстранил его от работы. И Скирдов не столь неповоротлив, каким представлялся по приезде. Почувствовал близкую удачу — и вот уже на всех строительных площадках слышно только его имя. Снова получится, как в позапрошлом году: Магидов проделал титаническую работу на стройке, а ордена получили другие…

Главный на ходу спросил секретаршу:

— Кто ко мне заходил, звонил?

— Никто не звонил и не заходил, Андрей Ефимович.

— Почту! — резко приказал он, будто секретарша была в чем-то виновата.

— Почты сегодня тоже нет.

Андрей Ефимович вошел к себе, плотно прикрыл массивную дверь и сразу как-то обмяк, обессилел, неуклюже разделся, опустился в кресло. Ни посетителей, ни звонков — мрачная кабинетная тишина, только собственный шум в ушах нарушает ее. Раньше он почему-то не замечал его — и вдруг такой, будто рядом зажгли примус. Почему врачи почти всегда спрашивают о шуме в ушах? С чем он связан: с изменениями в сосудах головного мозга, расстройством нервной системы? А возможно, и с тем, и с другим, и с третьим?.. И снова царапающий душу безответный вопрос: «Как могло случиться, что именно в день настоящего штурма я оказался в стороне?» Вызвал секретаршу, бросил:

— Вараксина!

Митрофан обычно по вызову Главного летел по коридору, едва не сбивая с ног встречных, но сегодня Магидов почему-то не был страшен ему, и он не торопился. Надо показать, что Вараксин тоже человек, и притом знающий себе цену, а его на глазах у рабочих прогнали со строительной площадки. Вбежала секретарша, выпалила:

— Немедленно к Главному.

Вараксину так хотелось пойти с козырного: «Ничего, подождет», но духу не хватило, он взял папку и направился к шефу.

— На волах ехал?! — гремел Магидов. — Кто будет заполнять сетевой график? Почему нет информации с пускового?!

— Вы же сами видели этот бедлам, — смело заявил Вараксин.

— Как, как ты сказал?

— Бедлам, — уже не очень решительно повторил Митрофан, учуяв в тоне спрашивающего незнакомые нотки.

— Срочно записку! — потребовал Магидов.

— О чем?

— Об этом самом бедламе и его виновниках. Завтра к девяти утра. Все! — И уже секретарше: — Немедленно разыщите фотокорреспондента. — Тот, видно, ждал в приемной, тут же вошел, протянул конверт с фотографиями. Главный посмотрел и недовольно вернул: — Увеличить в три раза. Ты что, не понял?..

2

Сводная бригада под руководством Точкина расчищала площадку у торца корпуса. Этот участок был камнем преткновения, о который споткнулся не один шофер. Здесь разгружалась основная часть внутреннего оборудования, здесь было место транспортной развязки, и ребята обязались работать до утра, чтобы закончить площадку.

Около десяти вечера к работающим подошла Мара Сахаркевич, громко, чтобы все слышали, сказала:

— Боря, ты с утра ничего не ел.

— Другие тоже.

— Неправда, — выдал Коля Муромцев, примазавшийся к бригаде по окончании своей работы. — Неправда, других отпускал по очереди и обедать, и ужинать.

— Слышишь, Боря? Кровельщики оставили тебе в бытовке бутерброды и кофе в термосе.

— В напитках ты плохо соображаешь, Мара, — ввернул Тимофей Бобров, отнял у Бориса лопату и уже серьезно потребовал: — Иди, комиссар, без тебя закончим. — И, воспользовавшись тем, что Борис заговорил с бульдозеристом, шепнул Маре: — Извелся парень, шатается от усталости. Уговори, чтобы не возвращался.

Борис и в самом деле пошатывался. Мара взяла его под руку:

— Так нельзя, Боря, настоящий штурм только начинается.

Точкина смущала забота Мары. Он понимал: кровельщики тут ни при чем, это ее старание. Но когда вошли в теплую бытовку и их обдал крепкий запах кофе, Точкин забыл об условностях, настоял лишь на том, чтобы все делилось поровну.

Мара радовалась неожиданной возможности побыть вдвоем с Борей, посидеть рядом с ним около печки, дышащей теплом, что она подкладывает ему бутерброды вдвое толще своих, а он не замечает. А у нее есть еще скрытый резерв — ее любимое пирожное «эклер».

— Боря, жаль, что утром тебя не было на крыше. Удивительное зрелище! То, что мы видели раньше, не идет ни в какое сравнение. Поток автомашин, тягачей, самосвалов, ослепляющие лучи прожекторов, незатихающий гул моторов. Казалось, что вся земля вокруг пришла в движение.

— Не знаю, Мара, как сверху, а внизу было грустно. Сколько выплеснуто речей, призывов, газетных статей по поводу встречного, а до элементарной вещи — подготовки подъездных путей в зимних условиях — не додумались. Ведь некоторые автомашины так и остались неразгруженными, застряли в ухабах.

— Боря, выпей еще кофе, оно бодрит.

Точкин даже не замечал, что ест уже не бутерброды, а пирожное. Маре казалось, что он и ее не замечает. Странный отсутствующий взгляд, задумчивые усталые глаза, вялые движения рук. Он откинулся к кирпичной стенке печки и сразу заснул. На его лице появилась детски-счастливая улыбка. Мара даже не подозревала, что он, всегда куда-то спешащий, чем-то внутренне озабоченный, сосредоточенный, способен улыбаться. Голова Бори постепенно клонилась набок, пока не легла на ее плечо. Мара почувствовала его ровное теплое дыхание. Ей хотелось поправить его голову, уложить поудобнее, но боялась, что упорхнет эта счастливая улыбка и — кто знает? — возможно, Мара уже никогда не увидит ее. Волосы Бори касались ее щеки. Они такие красивые, немножко волнистые, всегда аккуратно, должно быть по военной привычке, коротко подстриженные. Глядя на его прическу, отдыхаешь от неопрятных, непромытых кудель а-ля-хиппи, выбивающихся у некоторых из-под касок.

«Спи, милый, я буду держать твою голову до самого утра, — шептала про себя Мара. — И думать. У меня скопилось много тревожных и невысказанных дум. Неужели работа делает тебя таким равнодушным ко всем окружающим? Так можно одичать, Боря. Или ты с кем-то делишь свое одиночество? Это мне надо знать непременно, непременно надо знать, Боря. Тогда я перестала бы… Впрочем, и после того как буду знать, ничего не изменится. Все равно я днем буду искать тебя глазами, а ночью думать о тебе. Все равно на людях мы можем по каким-то вопросам спорить, не соглашаться, а оставшись вдвоем, я разом забуду о всех размолвках».

Боря во сне немножко повернул голову, мягкие, бархатистые волосы, как наэлектризованные, кольнули током. И мгновенно стало тепло, жарко, как бывает, когда лежишь на пляже в раскаленном солнцем песке. Нет, не то. Там не замирало сердце, не кружилась голова, не было ощущения, что ты соприкасаешься с чем-то неизведанным, волнующим, зовущим с такой силой, что не владеешь собой, не можешь изменить положения тела, будто оно уже не принадлежит тебе. Сохранить бы это ощущение на всю жизнь.

Она не обижена дружбой с ребятами, лаской мамы, но это, это совсем иное чувство. И неужели все люди испытывают его? Тогда они все должны быть добрыми, чуткими друг к другу. Но ведь это не так. Она знает тех, кто обманут, и тех, кто обманывает, ей часто приходится вникать в такие дела. Значит, они не испытали подобного чувства, они обокрали себя, не соприкоснулись с чудом, которое облагораживает, делает людей счастливыми.

Точкин вздрогнул, проснулся, но не сразу сообразил, где находится, к счастливой доверчивой улыбке прибавилась наивная растерянность — он понял, что его голова лежала на плече девушки.

— Мара, я спал?

— Всего полчаса.

Он мгновенно вскочил, поднял шапку, потянулся к куртке.

— Боря, всего полчаса, — доказывала Мара, придерживая его за руку. — Товарищи просили не отпускать тебя, они закончат одни. И потом… мне так хотелось увидеть тебя спящим.

— Какие же они, спящие?

— Счастливые, блаженно улыбающиеся и бесконечно юные.

— А в жизни, значит, другие? — смущенно спросил он.

— Не знаю, Боря.

— Бежим, Мара, ребята бог знает что могут подумать, — спохватился Точкин.

— Мне некуда бежать, я останусь здесь до утра.

Борису стало совсем неловко. Он неуклюже пошутил, что не может оставить ее здесь, еще заснет, как некоторые, а кто-нибудь соблазнится спящей красавицей и украдет ее из бытовки.

— Мара, Марианночка, работы всего на час, потом я перехвачу попутную автомашину и доставлю тебя до дому.

3

Евгений Георгиевич Виноградский изнемогал от усталости, будто всю первую половину дня грузил мешки с цементом, едва дождался перерыва и, по давно заведенному правилу, удалился в комнату отдыха за кабинетом, лег на диван. Секретарша всем, кроме вышестоящих, будет отвечать по телефонам: «Евгений Георгиевич приедет через час».

Обычно Виноградский засыпал мгновенно и поднимался в установленное время с точностью плюс-минус пять минут, но сегодня выработанный годами рефлекс не сработал — Евгений Георгиевич не мог даже задремать. «Видно, по пословице: понедельник день тяжелый, — подумал он. — Пожалуй, и впрямь перебрал вчера у Магидова. Умеет, чертушка, потчевать. И еще хорошая черта у него: не говорить на семейных встречах о делах, о себе. Правильно. Я и сам догадлив, понимаю что к чему: удастся Андрею досрочно сдать корпус — его акции подпрыгнут вверх. Но вот жена Андрея начала меняться, и не к лучшему: весь вечер не разговаривала с мужем. Какая-то черная кошка пробежала между ними. Что ж, бывает, мужик он здоровый, видный».

И совсем некстати вспомнился Снегов: «Зарвался, зарвался отставной полковник, за последний месяц ни разу не прибыл по вызову в главк. То у него бюро горкома, то беседа с заезжими корреспондентами, искателями передового опыта, то свое совещание…» А за директором железобетонного приползла тень Скирдова. «Этот тоже фордыбачит. Эк устроил демонстрацию в кабинете, хлопнул дверью. Ладно, не таких рогатых обламывали».

Евгений Георгиевич поднялся, посмотрел в зеркало на помятое лицо, недовольно поморщился, прошел в кабинет, позвал секретаршу:

— Кофе!..

По дороге в главк Магидову пришла мысль: трехкратные повторения шахматных ходов приводят к ничьим. А сегодня произойдет именно тот случай: третий раз об одном и том же — о Скирдове, Иванчишине. И хотя вчерашний вечер с обильными тостами был своеобразной подготовкой к сегодняшней встрече, мысль о шахматных ничьих становилась навязчивой. Прошлый раз Главного наделили всей полнотой власти, а управляющий несколько дней пребывал как бы в подвешенном состоянии. Так почему же Магидов не только не упрочил своего лидерства, а вновь оказался в роли обиженного?

Магидов приказал шоферу повернуть в трест, буркнув в оправдание, что надо прихватить еще один материал.

Прямой телефон из главка не дал ему раздеться:

— Слушаю, Евгений Георгиевич!

— Что у тебя там за вакханалия? Я мучаюсь, добываю материалы, а ты не умеешь даже распорядиться ими. Немедленно ко мне!

Магидова не обескуражил срочный вызов, наоборот, обрадовал: не личная жалоба, а инициатива сверху. Упрекнут в медлительности? Попробуйте-ка что-то сделать, когда тебе ставят палки в колеса. Вот они, фотодокументы.

Андрей Ефимович без слов положил на стол Виноградского вчерашние снимки, страшные своей документальностью. Лицо первого заместителя главка наливалось гневом. Он привстал, тяжело оперся ладонями о стол, процедил сквозь зубы:

— Что это значит? Что это значит, я спрашиваю?!

Магидов понимал: отвечать сейчас бесполезно, надо дать выход негодованию, иначе его слова не будут услышаны.

— Столько сил, столько потрачено сил, чтобы добыть все это, а вы, разгильдяи, превратили в бой, в щебенку, разметали по обочинам. Что молчишь?!

Теперь Магидову уже нетрудно было указать ответственных лиц за этот бедлам. Корчат из себя военных стратегов, назначают комиссаров вместо того, чтобы задействовать диспетчерскую службу.

— А ты что делал?

— Я нахожусь под эгидой управляющего.

— Слушай, Магидов, появление на свет новорожденного ждут главк, министерство, руководство крайкома партии. Прояви наконец свой характер, ты когда-то умел это делать. Или уже разучился, ищешь чужую спину? Запомни, другого разговора на эту тему не будет. — Вернул уже от двери. — Что там с сортаментом металла?

— Подходит. Напрасно тебя тревожили.

— А все-таки?

— Не тот профиль: тяжелее и дороже, кому-то другому предназначался…

Через несколько минут в этом же кабинете и в этом же кресле, что покинул Магидов, сидел Скирдов. Он невольно подумал: «Разыгрывалась сцена предыдущей встречи». Евгений Георгиевич был в отличном настроении, внимателен, добродушен, улыбчив, будто начисто забыл о прошлом разговоре, когда управляющий трестом, не дослушав, удалился из кабинета. И сейчас сошлись затем, чтобы порадоваться вместе: наконец-то поставщики раскошелились и можно совершить тот рывок, к которому так старательно готовились. Охотно делился, какая титаническая работа проделана главком, чтобы изыскать дополнительные материальные фонды для Алюминстроя, доказать генеральному заказчику, субподрядчикам государственное значение досрочного ввода в строй пускового объекта.

И тут, как это часто случалось, черты лица хозяина кабинета резко обострились, брови нахмурились, голос стал трескучим.

— Но дошел до меня и тревожный сигнал. — Виноградский сделал внушительную паузу, очевидно, затем, чтобы отключить посетителя от благодушного настроения, навеянного вступительной частью речи. — Да, очень тревожный. В Алюминстрое, в отступление от проекта, используется металл другого сортамента, более дорогой и остродефицитный, предназначенный для других строительных организаций. А это уже называется антигосударственной практикой. Антигосударственной! — подчеркнул Виноградский. — Не поздоровится ни нам, ни Рустамскому заводу. Надо срочно выправлять положение. По обычным заявкам не получим — конец года. Летите на юг, Иулианович. В Южном округе погранвойск вы свой человек, помогут, выручат своих посланцев.

— Не могу, Евгений Георгиевич. Самый ответственный период на пусковом.

— Поехать должен руководящий работник.

— Пошлите Магидова.

— Он лишний в тресте? — недовольно процедил Евгений Георгиевич.

— А управляющий?..

Виноградский почувствовал, что промахнулся, выдал себя, и пошел в обход.

— Иулианович, там нужна фигура, понимаешь, фигура с большой буквы. А я не вижу другой, кроме тебя. Ну не можешь — неволить не стану, будем искать другой выход…

Разведка донесла Магидову, что управляющего срочно вызвали в главк. Это был сигнал к действию. Андрей Ефимович велел всем начальникам и главным инженерам строительных управлений в пятнадцать, ноль-ноль быть на селекторной связи.

Секунда в секунду назначенного времени Главный приказал присутствующим поименно представиться и без преамбулы в повелительном наклонении начал давать категорические указания, которые можно было выразить несколькими фразами: план досрочного ввода в строй электролизного корпуса — закон для всех. Прекратить отсебятину, введение уполномоченных, неузаконенных бригад, немедленно снять людей с второстепенных объектов и вернуть на пусковой корпус. Плановому, диспетчерскому и производственному отделам треста навести порядок в приемке поступающих строительных материалов и оборудования. Вчерашняя задержка автотранспорта и потери стройматериалов нанесли тресту серьезный урон. На виновных будут сделаны денежные начаты.

— Все! — решительно закончил Магидов.

Юра Носов после микрофонной взбучки зашел к Иванчишину, пробурчал:

— Удобную форму руководства избрал Магидов: не надо смотреть людям в глаза. Чего ты не откликнулся по селектору, когда представлялись?

— Ты же знаешь, для Магидова я не существую.

— Пошли к Таранову. Надень шапку-то.

Павел Иванович догадался, зачем пожаловали ходоки, но на всякий случай спросил:

— По поводу селекторной бури?

— Вы тоже слушали? — спросил Носов.

— И даже записал на магнитофонную ленту. Через несколько минут приедет управляющий, зайдем к нему вместе.

Семен Иулианович прослушал запись, а так как он не умел скрывать своего настроения, все поняли: недоволен, не одобряет. Но осуждать не стал.

— Не будем перегревать котел, может взорваться, — загадочно проговорил он.

Начальники управлений направились к двери неудовлетворенные. Скирдов бросил им вдогонку:

— Молодежь, грешно обижаться на старших. Позаботьтесь, чтобы на ваших участках был порядок.

— Порядка не будет, — сказал Таранов, когда они остались вдвоем.

— А что делать? Дать по селектору новое указание об отмене только что данных указаний? Запутаем людей, скомпрометируем себя, совсем разладим строительную машину. — Потом кратко передал содержание разговора в главке и заключил: — В данный момент направление управляющего в командировку — равносильно ссылке…

4

Делопроизводительница вошла в кабинет, попросила:

— Алексей Александрович, возьмите трубку, Вараксин третий раз звонит, ругается.

— Что ты хочешь? — с вызывающим безразличием спросил Иванчишин.

— Хочу отметить твою недисциплинированность. В двенадцать часов должен был сообщить о выполнении…

— Все, что нужно, сообщено в диспетчерский отдел, постучи в стенку — принесут.

— Слушай, Леша…

— Слушай, Митрофан, мне надоели твои холостые выстрелы.

— И все же послушаешь, если не хочешь беды: почему до сих пор держишь Колотова бригадиром? Твоя дружба с ним может окончиться плохо для вас обоих.

— Не путайся в мои дела, — отрезал Иванчишин.

— Вот что, собственник, возьмись за ум, пока не поздно.

И эту тактику раскусил Леша: предупреждения Митрофана всегда шли постфактум, значит, Колотов сотворил что-то из рук вон выходящее. Иванчишин собирался к кровельщикам, но вынужден был изменить маршрут и направился в бригаду Колотова. Первое, что пришло на ум: «В вытрезвителе». О таких происшествиях начальство узнает первым…

На подходе к корпусу Лешу остановил бетонщик Митя Прыщов, неуклюже козырнул:

— Привет, начальство, а я как раз шел к тебе с жалобой: почему бетонщика четвертого разряда не допускают к работе? Почему, я тебя спрашиваю? Только у одного меня четвертый разряд, остальные молокососы.

— Ты пьян! — брезгливо поморщился Иванчишин.

— Йя? — искренне удивился Митя. — Со ста граммов? — Он снова попытался козырнуть, но покачнулся, едва удержался на ногах.

— Подлец! На работе…

— Н-не по своей вине.

— А по чьей? — спросил Леша. Он обычно не разговаривал с пьяными, а брал за шиворот и выталкивал вон, но сейчас напряженно ждал, что вырвется фамилия Колотова. — По чьей? — повторил Иванчишин.

— Погода. Она подвела. Вчера не работали? Не работали. Откуда я знал, что сегодня раз-раз-разведрится?

— Вон со стройки! И больше не появляйся здесь ни пьяный, ни трезвый.

— Тогда, тогда и Колотова выгоняй. Мы, того, вместях… А его не выгонишь, духу н-не хватит. Дружки.

Леша отвернулся от Прыщова, зашагал к нулевому циклу, где работали бетонщики. Его вдруг начал бить озноб от нервного напряжения, от предстоящей встречи с бригадиром.

Бетонщики толкали друг друга, подпрыгивали, грелись. От группы отделился Тимофей Бобров, пошел навстречу начальнику управления, доложил:

— Опять раствор задерживает. — И прибавил: — То густо, то пусто.

— Где Колотов?

— Сегодня не выходил, а вчера первую половину дня работал.

Иванчишин подал знак, чтобы рабочие придвинулись к нему ближе, и ледяным голосом объявил:

— С сегодняшнего дня бригадиром бетонщиков назначается Тимофей Бобров!

— Но… — хотел что-то сказать Бобров и запнулся на полуслове.

Начальник управления резко повернулся и зашагал прочь.

Скверно было на душе у Леши, очень скверно. Колотов, бывший пограничник, зачинатель стройки, опускался на его глазах. «Все можем, — с горечью думал Иванчишин, — устанавливать с ювелирной точностью железобетонные конструкции под электролизные ванны, монтировать карнизы на головокружительной высоте, наводить кровлю в лютые морозы, а удержать человека от дурных поступков — не в силах».

Иванчишин направился в бригаду монтажников, подивился: на правой стороне корпуса осталось всего два пролета, сегодня могут закончить. Когда успели? Устанавливали стеновые панели три человека во главе с Аникеевым. Он выразительным движением рук семафорил крановщице и тут же сдержанно подсказывал своим помощникам: «Спокойно. Чуть на себя. Еще чуть. Так держать. Осторожно, сажаем». А стропальщик уже поддевал на крючья очередную панель.

Леша ликовал: как быстро набирает силу молодежь, работают хорошо, красиво, будто «сажают» фанерный лист, а не глыбищу в тонну весом! И мороз нипочем, лишь щеки румянит. Отдохнули минутки две, и снова все внимание медленно опускающейся панели.

Потом направился к штабелю стеновых панелей, подсчитать, хватит ли на стену. Там хлопотали бригадир Чупрунов и Калминш. Ян обваривал, а точнее, переобваривал закладные панели, он забраковал работу электросварщиков.

— Ян, давно занимаетесь браконьерством? — пошутил Иванчишин.

— А что делать? Разве на таких закладных будут держаться панели?

— Вы не сомневайтесь, у Калминша это четвертая специальность, — успокаивал Чупрунов.

— Я не сомневаюсь, а радуюсь. — Леша осмотрел работу Яна, похвалил: — И добротно, и художественно! Но хотелось бы взглянуть на того бракодела, что до вас руку приложил, а заодно и оторвать эту руку.

— Вон, подпирает колонну, — указал Калминш рукавицей на электросварщика.

Позвали. Неохотно, но подошел. Каска сдвинута набок, в глазах мутные разводы, лицо нестарое, но одутловатое, с синеватыми мешками под глазами, нос сизый, на подбородке рыжая щетина недельной давности, полушубок замызганный, весь в дырках от ожогов. Не дожидаясь, когда его начнут упрекать, электросварщик сам пошел в наступление.

— Не имеете права отстранять от работы, у меня пятый разряд, — тяжело ворочая языком, проговорил он, кивая на бригадира.

— Откуда? — спросил Иванчишин.

— Из СУ-двенадцать. — И начал оправдываться: — Кто ж его знает, куда он повернет?

— Кто?

— Ветер. Думали, и сегодня загудет, не даст варить, а рабочему человеку без дела — труба.

Леша брезгливо поморщился — все пьяницы на одну колодку. Только что бетонщик Прыщов обвинял разведрившуюся вопреки его желанию погоду, пугал «обидчиков» своим разрядом, и этот долбит, как дятел. Иванчишину вдруг так захотелось нанести боксерский удар по этому обрюзгшему, состарившемуся раньше времени лицу, едва сдержался, заговорил зло:

— Ты хоть не причисляй себя к рабочему классу. Вон они, рабочие, — указал он на монтажников. — Стояли на защите Родины — мужали, после армии — вновь на передовых позициях строек, заводов. А ты — гнойник на теле рабочего класса. Дай таким расплодиться — пропьют Россию.

— За свое пьем, не за государственное.

— Врешь, обкрадываешь государство, товарищей по работе, семью, детей. Так вот что, высокий специалист, я попрошу начальника управления выгнать тебя взашей со стройки.

— Потише, сам на волоске висишь, скоро сымут.

Бригадир Чупрунов прыгнул к электросварщику, оттащил подальше от монтажников…

Точкин после работы застал Иванчишина в управлении.

— Алексей Александрович, я по поводу бригадира Колотова.

— Нет больше бригадира Колотова, — резко сказал Алексей.

— Я хочу защитить его.

— Что?! — крикнул Иванчишин и испугался своего голоса. — Ну, защищайте, — устало предложил он.

— Вы мне поручили поработать с Колотовым. Помните? Долго не подпускал к себе, разговорились только после того, как я проштудировал все его статьи в подшивках газет. Словом, Колотов меняется к лучшему.

— Точкин, может, и вы вместе с ними пьянствовали?

— Бригадир не пьянствовал. Он болен. — И, боясь, что не дадут досказать, Борис торопливо выкладывал: — Вчера обедали вместе, бригадира лихорадило, даже на расстоянии можно было заметить: нездоров. Вечером заехал проведать, у Колотова температура около тридцати девяти. Ему сейчас нужны не заплечные удары, а теплая дружеская рука.

— Точь-в-точь как делал сам Колотов: его подчиненные пьянствуют на работе, плодят брак, безобразничают, а он им теплую дружескую руку. Вы что, партгрупорг, в святые подались: бьют по правой, подставлять левую?

— Алексей Александрович, я знаю о вашем приказе и потому прошу: отмените его.

— Бригадиром назначен Бобров! До свидания!

Иванчишин сдавил ладонями затылок. Голова разламывалась от боли. Как она вообще сегодня держится на плечах! Если бы не тяжелая одежда, можно было бы взять стайерскую дистанцию до самого дома, башка наверняка пришла бы в норму и, чего доброго, просветлела. Но он изменил маршрут, нажал кнопку звонка квартиры Колотова. Дверь открыла его жена, Фрося.

— Клим дома?

— Куда же ему деться?

Уже в коридоре Леша почувствовал запах спиртного и едва сдержался, чтобы не выбежать обратно.

— Чего застыл у порога, аль дорогу не знаешь?

— Забыл. Редко приглашаете.

— Не забыл, а зазнался, потому и не приглашаем. Чего ты взъелся на Клима? Ну выпивает, ну и что?

— Фрося, я еще ни разу не слыхивал, чтобы жены хвалили своих мужей за выпивки.

— Некоторые дуры даже жалуются, — прибавила Фрося. — Есть, правда, скандалисты, драчуны, ну на тех можно и заявить, а Клим выпимши-то даже ласковее становится.

Клим не удивился появлению Иванчишина, так и должно быть: проверяют. Никому и в голову не пришло, что Колотов мог заболеть, потому как с начала стройки ни разу не бюллетенил. «Что ж, как говорится, что посеешь, то и пожнешь, — почти обреченно размышлял Колотов. — Сначала возносили, теперь поносят, не могут без перегибов. Борька Точкин, мальчишка, взвесил, как тяжел камень у бригадира на душе, остальные делают вид, что меня уже нет в живых. Характер дурной, чего там говорить, однако этот Точкин словно дырку пробуравил в моей душе и нагнетает в нее, нагнетает разные мысли, все больше о прошлом, а о настоящем хочет, чтобы я сам думал. Но трудно думается. Уйти куда-нибудь в другой трест, там можно все начать сызнова, а жаль: тут, в этой земле, под нулевыми циклами, под стенами жилых домов много моего труда вложено».

— Почему не сказал, что заболел? — спросил Леша, когда молчать уже было нельзя.

— Все равно не поверили бы. Так? — Клим позвал жену, но Фрося не откликнулась, — видно, куда-то вышла. — Надо бы хоть чайку согреть.

— Я могу это сделать. Помнишь, как первую зиму в палатке?

— Тогда были на равных.

— Что-нибудь изменилось? — Колотов промолчал. — Скажи, чем тебя околдовал этот пьяница Митя?

— Не мог он меня околдовать. Просто встретились два человека, обиженные судьбой.

— И подружились.

— Какая там дружба, — поморщился Колотов. — В шашлычной еще говорим, бередим прошлое, а выйдет хмель — противно. Чему ты улыбаешься? Не веришь? — с обидой спросил Клим.

— Вспомнилась некая аналогия. Одному офицеру записали в аттестацию: «Пьет, но с отвращением». Значит, по тому же принципу?

Колотов помрачнел, лицо пошло красными пятнами, на лбу выступила испарина. Леша взял с тумбочки термометр, встряхнул, подал больному:

— Измерь.

— Все-таки хочешь удостовериться?

— Да, определить по термометру, можно ли тебя ругать дальше.

Хлопнула входная дверь. Колотов вновь окликнул Фросю, попросил согреть чай. Та огрызнулась:

— Сама знаю, что мне делать.

На кухне застучали, зазвенели сковородки, тарелки, стаканы, блюдца, на плите что-то уже потрескивало, постреливало, шипело, непрерывно открывалась и закрывалась дверца холодильника.

— Доставай. — Леша сам проверил температуру — тридцать восемь и три. — Можно.

— Что можно? — не понял Клим.

— Ругать. Корчишь из себя обиженного, оскорбленного, всеми покинутого, одна теплая душа нашлась на свете, пригрела бригадира, а этот бригадир даже фамилию своего спасителя не знает. Ну, назови.

Колотов смутился. Действительно, не знал или забыл — все Митя да Митя.

— Вот так, человек без фамилии. Пил с ним вчера?

— Нет.

Фрося постелила на стол свежую скатерть, расставила посуду, разложила столовые приборы, мужу оборудовала место на прикроватной тумбочке, буркнула:

— Чего замолчали? Ругайтесь, раз не найдете другого занятия. — Вторым заходом она принесла сковородку жареной картошки с колбасой, тарелку с солеными грибами, открытую банку шпрот. Третьим — бутылку водки и три стопки. Разложила съестное по тарелкам, наполнила стопки, первой подняла свою, съехидничала: — Ну, враги, за что выпьем, может, за дружбу? — и, не ожидая мужчин, опорожнила свою посудину.

Лешу покоробила эта запьянцовская удаль: не выпила, а плеснула в рот, шумно выдохнула, наколола вилкой гриб. Он подметил: Колотов тоже недоволен развязными манерами жены, смотрит осуждающе. Невольно возникала мысль: кто кого здесь приучил к спиртному? Фросю взгляды мужчин не тревожили, она вновь наполнила свою стопку, протянула руку, чтобы чокнуться с Иванчишиным, но тот сделал вид, что не заметил ее движения, подошел к кровати, тронул Колотова за плечо:

— Приказ: не выходить на работу без разрешения врача! Проверю.

— Леша, когда я отлучаюсь, за бригадира остается Тимофей Бобров. Если обратится за чем…

— Не бойся, не обидим.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

В бригаду Муромцева прибыло пополнение — скрипнула дверь бытовки, послышался звонкий девичий голосок:

— Здравствуйте!

Женька за всех ответила:

— Привет! Кто такая?

— Мобилизованная! — гордо произнесла Юля Галкина. — У нас половину учебного комбината мобилизовали на штурм пускового корпуса. Я попросилась к кровельщикам.

— Ты же учишься на машиниста башенного крана, — удивленно сказал Точкин.

— Ну и что? Кто призывал овладевать несколькими специальностями?

— Овладевать постепенно, а ты сразу на тридцатиметровую высоту в морозное пекло.

— Это уже мое дело, — отрезала Юля.

Вошел Муромцев, понял, что новое пополнение приняли неласково, и распорядился:

— Женя, отведи ее на склад к тете Маше, помоги экипироваться. — Затем отозвал в сторону Точкина, объяснил: — Знаю, о чем думаешь: Колю, брата, не пустил, а девчонку взял. Не брал. Категорически. Она нашла Лешу, охмурила его, и тот предложил зачислить в бригаду. Надо поручить Гене опекунство над ней. Вот морока! — Затем объявил всем: — Через час на крышу начнут подавать асфальт.

Вскоре после ухода Женьки и Юли в бытовку ворвался Ваня Щедров, увел Бориса в коридор, объявил:

— Юля с ума сошла! Заладила одно: мое место там, где труднее. Мара всех девчат сделала ненормальными. Отговорили? — с надеждой спросил Щедров.

— Не удалось. И тебе не удастся. Единственное, что обещаем, — охранять ее на крыше, как охраняли в вагоне…

Работа кровельщиков зависела не только от наличия материалов, но и от температуры воздуха, ветра, снегопада. Сегодня внизу минус двадцать девять, а наверху минус тридцать два. Значит, прежде чем принять асфальт, надо прогреть плиты, иначе асфальт не соединится с железобетонной основой. Прогревали паяльными лампами, асфальт разбрасывали лопатами, затирали, укатывали катком.

Мара, Женька и еще двое кровельщиков ползали по плитам с паяльными лампами. У Юли эта лампа почему-то все время гасла. Гена терпеливо объяснял девушке, в каком режиме устанавливать горелку, как защищать пламя от ветра.

Десять плит уже разогреты, а асфальта нет, через четверть часа они остынут, придется вновь обдавать огнем. Гена подсказал: плиты надо укрыть, дольше будут держать тепло. Легко сказать — укрыть, а чем? Ветров вспомнил, что в кладовке общежития десятки списанных матрасов, не знают, как избавиться от них. Муромцев подхватил инициативу, обратился к Точкину:

— Борис, сможешь раздобыть?

— Попробую.

— Перехватывай любой транспорт, доставай любым способом, кроме разбоя.

Хорошо, что Точкин встретился с Лешей, доложил о «командировке», тот, не дослушав, втиснул Бориса в свой газик, приказал:

— Скачи! И действуй не от имени бригадира, а от моего…

Через полчаса матрацы были подняты на крышу, прогретые плиты укрыты, можно принимать асфальт.

Первая бадья с раствором зависла над крышей. Бригадир, сигналя варежкой, подвел ее к обозначенной площадке, с силой дернул за трос — и из разинутой пасти повалила черная дымящаяся масса. Кровельщики сноровисто орудовали лопатами, сам бригадир вместе со всеми выравнивал, затирал, укатывал. Наверно, все видели, как медленно асфальтируются улицы, дороги даже с применением совершенных машин, а здесь все делалось вручную, да еще на наклонной плоскости, на большой высоте…

Если бы сибирский ветер знал, сколько проклятий послано в его адрес кровельщиками, наверно, усовестился бы, остепенился. До полудня еще как-то можно было терпеть, а потом ветер вновь начал шуровать по крыше, гонять удушливый дым от смолистого месива, паяльных ламп, чьих-то подпаленных валенок. Но люди, казалось, ничего не замечали, работали не разгибаясь. Особенно тяжело было асфальтировать карнизы и самую высокую точку корпуса — фонарь. Здесь кроме умения, опыта должны быть бесстрашие, физическая сила и спокойствие.

Одно время бригадир побаивался за Мару Сахаркевич. Уж очень ей хотелось всегда быть там, где тяжелее, опаснее, рискованнее. Но вот новая забота — Юля Галкина. Ей все мешало: длинный полушубок, тяжелые неуклюжие сапоги, стеганые ватные брюки, жесткие, как кровельное железо, брезентовые рукавицы, сползающая на лоб шапка-ушанка, но она рада и этой нескладной одежде, и непослушной паяльной лампе. Главное — она на верхотуре, выше, чем кабина машиниста башенного крана, лицо румяное, красивое, улыбающееся, обрамленное белым мехом инея от горячего дыхания, — было похоже на новогоднюю открытку. Только одеяние портило праздничный вид.

Иван Муромцев чувствовал: все человеческие ресурсы выработаны, хотя кровельщики и не показывают виду. Да и рабочий день кончился. Он подал сигнал: отбой, собрать и закрепить инструмент в положенных местах, чтобы сумасбродный ветер не сбросил что-нибудь. Около спуска по лестнице кипела обидой Юля, не хотела, чтобы Гена подстраховывал ее.

— Я не по такой крутой поднималась и спускалась из кабины башенного крана, а тут наклонная, деревянная, с широкими ступенями…

— …скрипучая, раскачивающаяся, — продолжил Гена.

— Ваши девчонки самостоятельно сошли, и я спущусь, — бунтовала Юля, но бунтовала недолго. После первых же ступеней поняла: без посторонней помощи не обойтись. От усталости ноги словно онемели, не сгибались в коленях, теперь она сама ухватилась за руку провожатого.

Внизу их поджидал Ваня Щедров. Юля ступила на землю, но руку Ветрова не отпустила, будто их все еще раскачивало. Гена с минуту выждал, потом сдал свою спутницу на попечение Щедрова, а сам припустил бегом: он надеялся застать Мару в бытовке, проводить до троллейбуса.

— Чего он тебя за руку держал? — с обидой спросил Ваня.

— Наоборот, я его.

— Это еще что за новости?

— Поработай день на согнутых ногах да спустись по этой лестнице — поймешь.

— Он, и когда сошли, держал.

— Ваня, я просила: не ходи за мной, не ревнуй к каждому столбу.

— Мне этот баскетболист еще тогда в вагоне не понравился.

— Врешь, ты дружил с ним.

Замолчали, обиделись друг на друга. Но Юля была отходчивой, она остановилась, придержала Щедрова, указала на пусковой корпус, воскликнула:

— Какая красотища! В море огней прожекторов поднялось из земли не заводское сооружение, а огромный сказочный замок, дворец, чудо-город. И все нашими руками. Мы все можем, нам все под силу, мы даже сибирское небо согрели, вон оно какое румяное, праздничное, сияющее.

— Это не сияние, а бесхозяйственность, перерасход электроэнергии.

— Зануда ты, Ваня! — Девушка выдернула руку из-под локтя спутника.

2

Строительный материал поступал густо, но беспланово, а диспетчерский отдел треста, наделенный Магидовым высокими правами, заботился только об одном: быстрее разгрузить автотранспорт и как можно больше заполучить оборудования.

Прекратились высокопарные разговоры об автоматизированной системе управления, о месячных, недельных, суточных графиках. Бери, что дают, потом разберемся. Пусковой корпус превратился в гигантский склад железобетонных конструкций, металла, кирпича, всевозможного оборудования.

И как своеобразный апофеоз неразберихи кричала газета «Молния»:

«Кровельщики — отставание на пятнадцать дней.

Монтажники стеновых панелей — отставание на тринадцать дней».

По-своему реагировал на сигналы «Молнии» сибирский ветрюга. Он наигрался вволюшку где-то в отрогах Саянского хребта, скатился вниз и завизжал, загудел в свои разноголосые трубы, приволок за собой густые космы снега. И все скрылось во мгле.

Бригадир монтажников Чупрунов напряженно смотрел вверх, конец стрелы едва просматривался, панель раскачивало ветром, как лист фанеры. Стропальщик нервничал: одно неверное движение стрелы крана — и панель ударится о колонну, разломится на куски, сметет все на своем пути, в том числе и монтажников.

Чупрунову и Калминшу деревянными рычагами удалось притормозить, задержать качку панели между двумя опорами там, где она и должна осесть. Началась установка панели на монтажные столики опор, закрепление тяжами. Но то, что делалось за несколько минут, сейчас заняло больше часа.

Монтажники не заметили, что за ними наблюдал начальник стройуправления, и, когда плита была навешена, Иванчишин подал команду прекратить работу.

— Решили посадить меня в тюрьму? — по возможности спокойно спросил Иванчишин.

— А если такая заваруха продлится до нового года? — ответил вопросом на вопрос бригадир.

— Все равно в предновогодний вечер будем пить шампанское.

— Не до шуток, Леша, — обиженно сказал Чупрунов.

Многим отношения, сложившиеся у Иванчишина с подчиненными, казались странными. С одной стороны, по-воински четкая отдача распоряжений, точный и краткий доклад о выполнении, собранность, подтянутость людей, с другой — фамильярность: «Леша». С одной стороны, строгая требовательность, взыскания, лишение премий, как это было с бригадиром бетонщиков Колотовым, с другой — мягкость, дружелюбие.

А между тем все было просто. Для тех, кто зачинал строительство алюминиевого гиганта Сибири вместе с Иванчишиным, кто вместе с ним месил первозданную грязь, страдал от непривычных морозных ветров, строил бараки, обогревался чугунками, на этих же чугунках варил себе неприхотливую пищу, — Леша навсегда остался Лешей, будь он бригадиром, начальником строительного управления, министром. Он их, он вышел из них, он всегда останется с ними…

Когда зашли в бытовку, Иванчишин спросил:

— Виктор, а где девчата?

— Работают.

— Приказано же.

— Они внутри корпуса, расшивают пазы стеновых панелей.

И тут же явственно, будто все происходило вчера, всплыла история с этими девчатами.

…Осенью, после того как провалились на экзаменах в институт, перед кадровиками предстали три разбитные девчонки: Касана, Элеонора и Матильда. Различить их можно было только по носам. У Касаны нос пуговкой, приплюснутый, у Элеоноры — изящный, будто точеный, у Матильды — острый, длинный, с вздернутыми ноздрями. Остальное казалось одинаковым: крашеные фиолетовые веки, длинные наклеенные ресницы, сбритые или выщипанные брови, вместо них чуть накосо проведенные черные ниточки, губы свекольного цвета, волосы ядовито-рыжие. Даже одеты одинаково: во все яркое, кричащее, короткое, приталенное, с набором блестящих пряжек, пуговиц, побрякушек.

Все три просились монтажниками.

— Но почему именно монтажниками? — недоумевал кадровик.

— Звучит! — пояснила Касана.

Ни каменщики, ни плиточники, ни отделочники их не прельщали, а девчонки были настырные, пришлось вести к начальнику управления Иванчишину. Тот встал, поздоровался, внимательно поглядел на их лица, обошел вокруг, как осматривают новые марки автомашин на выставке, и подвел резюме:

— Судя по вашему ансамблю, барышни, вам подойдет профессия маляров.

— Ну уж нет! — воскликнула Касана.

— Никогда! — прошипела Элеонора.

— Хи-хи! — ухмыльнулась Матильда.

— Тогда — адью! Ауфвидерзеен! — поклонился Леша.

Барышни не ответили на поклон, гордо повернулись и, стараясь разом выйти, застряли в двери. Наверно, так бы и удалились девчонки к другим, более сговорчивым начальникам, если бы в кабинете не присутствовал бригадир Чупрунов и не вышел вслед за посетительницами в приемную.

— Плохие столяры делали, узковата, — кивнул он на дверь.

— Ты тоже какой-нибудь начальник здесь? — осведомилась Касана.

— Допустим.

— С тобой серьезно говорят, — предупредила Элеонора.

— Ну, раз серьезно, представлюсь: Виктор Чупрунов, бригадир монтажников.

Среди девчат маленькое замешательство. Касана на всякий случай удостоверилась:

— Не заливаешь?

— Кстати, у нас принято обращаться друг к другу на «вы», — заметил Чупрунов.

— А можно к тебе… к вам устроиться на работу? — сбавила на полтона Касана.

— Деловые разговоры я веду в своей резиденции. Пошли.

Чупрунов привел их в бытовку.

— Это ваша резиденция? — недоуменно спросила Касана, оглядывая комнату, наполовину заставленную инструментом.

— Королевская! — ехидно хихикнула Матильда.

Вошли в соседнюю комнату. Она была просторнее, светлее, на стене витрины под крупными заголовками: «Социалистические обязательства», «Итоги соцсоревнования», «Инструкция по технике безопасности». Мебель, разумеется, тоже не королевская: наспех сколоченные столы, скамейки, вытертые до блеска, будто у монтажников не было других занятий, кроме полировки скамей собственными штанами.

— Да садитесь, не опасайтесь, все что могло пристать уже пристало к одежде ваших предшественниц.

Виктор Чупрунов любил «необъезженных», как он грубовато именовал про себя новичков. Проще бы взять готового мастера: оформил, выдал спецодежду, инструмент — вкалывай. Но ведь куда интересней из таких вот размалеванных суперкрасавиц сделать настоящих строителей…

— Что же вы молчите? — не выдержала Касана.

— Думаю. Из вас, пожалуй, выйдут монтажники. Поручим вам заделку пазов, или, как у нас говорят, расшивку стеновых панелей.

— Дырки замазывать? — съязвила Касана. — Это нам уже управдом предлагал.

— Странные вы девушки: работа есть работа — и в ЖЭКе, и на Алюминстрое.

— Сами вы странный, — отрезала Касана. — На будущий год опять будем в институт поступать, а там спросят: «Где работали?» Что громче звучит?

— А-а… Конечно, всесоюзная, ударная, комсомольская. Так бы сразу и сказали.

— Мы так и объяснили вашему кадровику, а он бестолковый, — заявила Элеонора.

— Наверно, плохо объясняли.

— Будьте покойны, за словом в карман не полезем.

— Это я приметил, — без улыбки сказал Чупрунов. — Идите сюда, к окну. Видите строящийся корпус? Пока один остов: колонны, балки, металлоконструкции под крышу. Но скоро проемы в стенах будут заполняться железобетонными панелями, оконными переплетами, а все это вместе называется стеновым ограждением. Так вот, очень важную роль в установке стенового ограждения играют расшивочницы: панели навешивают три человека, а расшивают — пять.

— А в трудовой книжке как будет записано? — спросила Матильда.

— Монтажники.

— Согласны, — за всех ответила Касана.

Но тут Чупрунов вдруг умолк, и опять надолго. Девушки насторожились и, пошептавшись, решили: всем в разговор не встревать, пусть ведет дело одна Касана. В конце концов, она была заместителем секретаря комитета комсомола школы. Недолго, правда, несколько недель, пока не произошло одно недоразумение. Касана, опаздывая в школу, не успела соскрести с лица косметические напластования, и мальчишки начали улюлюкать: «Смотрите, смотрите, ряженая пришла!» И не пустили в класс. Тогда она и сложила с себя комсомольские полномочия.

— Так принимаете или не принимаете? — строго спросила Касана бригадира.

— Я бы с удовольствием, да, боюсь, ОТК не пропустит.

— Кто такой? Я сама с ним поговорю, — воинственно заявила Касана.

— Не слышали, что такое ОТК? — удивился бригадир. — Отдел технического контроля. Он не терпит фальши, ему подавай добротное, настоящее. А у вас все поддельное: волосы, брови, веки, ресницы, цвет лица.

— Вы старомодны, бригадир, смо́трите на жизнь с высоты русской печки, — съязвила Касана. — Не хотите брать — не надо, в другом месте устроимся.

— В том-то и дело, что хочу. Но я вперед смотрю. Станете ударниками коммунистического труда, надо будет ваши фотографии на Доску почета выставлять, в газете печатать, а как выставишь фотографии с чужих лиц?

Девчонки смутились от столь неожиданного поворота в разговоре, замолчали. А Чупрунов размышлял. Плохое, наносное, чуждое прививается куда быстрее, чем истинное, подлинное, красивое, а искореняется медленно, порой остается навсегда. Объясняется это просто: над приобретением хороших манер, естественного поведения, любви к труду надо работать упорно, вбирать все лучшие качества от педагогов, родных, передовых людей нашего времени. Не у всех хватает на это силы воли. А низкопробное — вот оно, рядом. Заезжие туристы — полумужчины, полуженщины, разрисованные маски-лица, разухабистые танцы, звон рюмок, облака табачного дыма.

— Девушки, у кого есть сигареты? — внезапно спросил бригадир.

Все трое раскрыли сумочки, заученными движениями бросили бригадиру пачки сигарет.

— Да я не курю. И ребята тоже, — улыбнулся Чупрунов. — Перекур будете устраивать только вы. Давайте так условимся, — уже деловым тоном начал бригадир: — Объем и характер работы немножко представляете, подумайте и завтра в это же время сюда. Я буду ждать…

Неизвестно, как провели эту ночь девушки, а сам Виктор тревожно. Ему так хотелось вытряхнуть из них все чужое, наносное, противоестественное и приобщить к дружному коллективу монтажников. Ему казалось, что он уже нащупал путь к этим девчатам, что сердчишки их чистые, не затронутые ржавчиной, все пока еще на поверхности, стоит пройти теплому ласковому дождю, и он смоет с них наносную пыль. В конце концов отомрут моды на ботфорты времен Петра Первого, неуклюжие туфли на «платформах», а девушки поймут, что им самой природой противопоказан никотин, алкоголь, не будут же они пускать на свет неполноценное потомство и ждать, когда повзрослевшие дети узнают о причинах собственной неполноценности и всю жизнь с немым укором будут смотреть на своих легкомысленных родителей. Ну, была война, разруха, блокада, появлялись дистрофики, рахитики, сердечники. Это горе матерей, горе всего советского народа. Но чтобы уродовать себя, свою душу ради того, чтобы быть похожими на разных там хиппи, битлов, праздных прожигателей жизни, потенциальных алкоголиков, наркоманов… Нет, нет, его «подшефные», как он мысленно именовал вчерашнюю троицу, не из тех, и окружать их будут тоже не те, а отличившиеся в ратном труде бывшие пограничники, гвардейцы танкисты, саперы, уже хорошо разбирающиеся в подлинном и мнимом, в истинной красоте и низкопробных подделках. Только бы снова пришли.

У Чупрунова, пожалуй, впервые так резко обострилось чувство ответственности за судьбу встретившихся вчера девчонок. Он не мог дождаться назначенного часа встречи, гадал: придут или не придут?..

Пришли. В назначенное место и время. Виктор так обрадовался, что готов был расцеловать их, вскочил, но не двинулся с места, только воскликнул:

— Девочки, да какие же вы сегодня красивые!

Их и в самом деле будто омыли волшебной росой, лица чистые, разрумянившиеся, с глаз сняты густые шторки ресниц, они, оказывается, большие, в них словно бы отливалось разноцветье ромашек, васильков, темно-коричневых тюльпанов, только волосы были пока одинаковые — не скоро сойдет с них ядовитый оттенок ржавчины, да брови по-прежнему «в ниточку».

— Что же мне с вами делать, девушки?

— Как что? Договорились же вчера, — обиделась Ка-сана.

— Я опять вперед смотрю: уведут вас из моей бригады.

— Кто? — удивилась Элеонора.

— Сами догадайтесь. Кроме монтажников, есть бетонщики, кровельщики, электрики, стропальщики, такелажники. И все как на подбор.

— Хи-хи, — усмехнулась в кулак Матильда.

— Ну давайте паспорта. Так. Ксения, Елена, Матрена. А где же Касана, Элеонора, Матильда?

— У нас просьба, бригадир: зачисляйте по паспортам, а в бригаде именуйте, как представились, — предложила Касана…

Первые два месяца было трудновато. Виктору Чупрунову не раз приходила мысль: не вышвырнуть ли этих красавиц из корпуса? То не хотели надевать рабочую форму, норовили в своем, приталенном. Кое-как согласились. Потом объявили войну каскам, а без них нельзя появляться на строительной площадке. И с овладением специальности шло туго. Чупрунов попробовал устроить их в учебный комбинат — куда там: «Нам разряды до лампочки, нам нужен рабочий стаж».

Тяжелое дело учить равнодушных, как пользоваться мастерком, раствором, как передвигаться в «люльке» по стенам, соблюдать технику безопасности, доказывать, сколь ответственна работа расшивочниц, что она принимается государственной комиссией, хотя на первый взгляд и кажется заурядной, столько раз виденной-перевиденной, а главное, чувствовать, что рядом с тобой не заинтересованные люди, не подлинные рабочие, добивающиеся быстрого освоения полюбившейся им профессии, а временщики, поденщики, которые еще ничего не испытали, однако уже определили свое место в обществе: непременно ведущими, главенствующими, свысока смотрящими на основную массу людей — созидателей материальных ценностей. Пусть эти парни добывают уголь, железную руду, качают нефть, строят заводы, дома, театры, а они лишь будут жить в новых домах, посещать премьеры в новых театрах…

Теперь Чупрунов не мог бы ответить, когда, кто и что помогло девушкам опериться: терпение бригадира или пристальные взгляды нового пополнения строителей-пограничников. Но девушки переменились. Они не только не стеснялись спецодежды тети Маши, кладовщицы, а наоборот, будто специально щеголяли в ней, доказывая, что золото и в мякине блестит. И не только сами втянулись в работу, но еще и других подбадривали, вызывали на соревнование.

Бригадир точно в воду смотрел: через пять месяцев их фотографии были выставлены на Доске почета и появились в газете треста.

Когда отогрелись в бытовке, Иванчишин сердито буркнул:

— Чертовщина какая-то: мужики спинами печку подпирают, а девушки работают. Пошли к ним.

Чупрунов привычно указал панель под крышей, где, по его расчетам, должна висеть троица, но там никого не было, и удивился, увидев девушек на нулевом цикле.

— Холодно? — участливо спросил Иванчишин.

— Кому холодно, а нам жарко: нечем работать, — досадливо бросила Касана.

— Как нечем? — удивился Чупрунов. — Мастерки при вас, раствор рядом.

— Федот, да не тот. Отделочникам, каменщикам, может, и сгодится, а монтажникам нет. Не хотим быть бракоделами!

Иванчишин размял раствор в руке, присмотрелся, подтвердил:

— Верно. Как вы определили?

— По цвету, вязкости и… вообще. Полчаса без дела сидим. Ходила, ругалась с начальником участка, а кто на меня внимание обратит?

— Я, Касана. Спасибо! — поблагодарил Леша.

Вот когда Иванчишин не по рассказам, а сам почувствовал, что девушки преодолели психологический барьер, что отделял их от остальных монтажников. Но к сожалению, это заслуга Виктора, а не его, он отпел девчат при первой встрече. «Очередной щелчок по твоему задубевшему от морозов лбу, товарищ начальник девятого управления», — огорченно подумал Леша и направил девушек в бытовку.

Ветер уже перерастал в ураган, вместе со снегом поднимал в воздух ледяные осколки, щепу, неизвестно откуда взявшиеся картонные коробки, куски рубероида и выл, выл, как десяток тревожных сирен. Не зря основанием для крыши корпуса служат металлический каркас и железобетонные плиты. Поставь кровельное железо, штормовой вихрь сорвет его и унесет в тайгу.

Рядом появился монтажник Аникеев, Леша крикнул ему на ухо:

— А тебе что здесь надо?

— Вас подстраховываю, — серьезно ответил Данич. — Собьет или по голове чем трахнет. Надо уходить отсюда, — посоветовал он.

Предлог со страховкой был смешон. Данич, видно, искал причину остаться наедине с Иванчишиным, что-то поведать, а не удавалось. Леша по пути в управление вновь решил завернуть в бытовку к монтажникам, не делами, так хоть своим присутствием подбодрить их.

Монтажники сидели усталые, хмурые, нахохлившиеся, словно куры после захода солнца. Ну что ж, хмуриться — так всем. Леша принял ту же позу, авось заметят, улыбнутся — и то разрядка.

Бригадир внезапно вскочил, подошел к окну, выкрикнул:

— Затихает! — С этим же криком метнулся к выходу, распахнул наружную дверь, но она с такой силой вновь захлопнулась, что Чупрунов не удержался на ногах, загремел на пол.

Все дружно захохотали, оживились, повеселели, Иванчишин в шутку сказал:

— Теперь и до управления не дойду, унесет в тайгу.

— Я подстрахую, — вновь вызвался Аникеев.

Иванчишин понял, что у парня действительно что-то срочное, неотложное, иначе он не стал бы набиваться в провожатые. В кабинете Леша предложил ему раздеться, усадил рядом с собой. Аникеев мялся, долго ерзал на стуле и наконец смущенно проговорил:

— Дело-то у меня личное… К февралю второго ждем, а у нас и одной кроватки поставить негде.

Иванчишин зарделся, смутился больше самого Аникеева. Вот так: друзья, первопроходцы, а живут будто на разных планетах, И сейчас не знал, что делать: поздравлять или сочувствовать. Неуклюже пошутил:

— Социальный заказ: непременно пограничника. — Достал из шкафа план будущего дома, разложил на столе, но спохватился, сердито захлопнул папку: — Данич, даю тебе слово коммуниста: добьюсь улучшения жилья. Не выполню — отдам свою квартиру, а сам переселюсь в семейное общежитие. Все-таки нас только трое. Так и передай Ларисе.

— Нет, Леша, такую жертву мы не примем.

— Ладно, этот вопрос считай решенным. Ответь мне на другой. — Иванчишин замялся, подбирая слова поделикатнее. Не подобрал, озлился на себя: «Тоже мне дипломат». — Почему ты елозил по стулу, не хотел говорить? Я стал большой шишкой, зазнался, оторвался от людей, недоступен даже для друзей? Так? Только не криви душой, Данич.

— Понимаешь, по работе, по спорту, по экскурсиям, ну, по общественным вопросам, что ли, к тебе обращаешься запросто, а по личным — как-то не тянет, — мямлил Данич, стараясь не смотреть на Иванчишина.

— Ну почему не тянет? — с отчаянием допрашивал Леша.

— Не могу я этого объяснить.

Оба замолчали, обескураженные, потерянные. Наконец Иванчишин встал, протянул Аникееву руку, поблагодарил:

— Спасибо, Данич!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Утра не было, вряд ли обозначится и день. Между небом и землей — плотная мгла, она гасила яркие электрические лампы, превращая прожекторные лучи в мутные, желтоватые полосы. Казалось, опустись шкала еще градусов на пять — и все кругом остекленеет, превратится в ледяную скалу.

Кровельщики не дружили ни с морозами, ни с буранами, но сейчас Иван Муромцев мысленно кланялся ветру: «Ну подуй, разгони эту хмарь, а потом отдохнешь в своих излюбленных складках Саянского хребта». «Ни черта ты не смыслишь, бродяга!» — выругался бригадир и зашел в бытовку. Рабочие сидели вялые, словно не выспавшиеся или только что сошедшие с крыши после трудного рабочего дня. Это впечатление усиливалось еще и тем, что за последние недели все заметно похудели, осунулись, движения скупые, усталые, говорили неохотно, односложно.

Внезапно в бытовке появились крановщица Октябрина Светлова и Костя Стрельцов, или «повар», как его прозвали ребята: он «варил» в котле битум.

Октябрина — статная, высокая, с интеллигентными чертами лица, с подкупающей улыбкой светло-серых глаз. На ней шапочка под норку, модная меховая куртка, черные эластичные брюки. Юля восторженно, с завистью смотрела на Октябрину: вот они какие, машинисты башенных кранов, не рабочие — артисты! Затем перевела взгляд на нескладную, словно нарочно укороченную одежду Гены Ветрова и окончательно решила: «А я все равно буду кровельщицей. И вообще, не одежда красит человека, а человек одежду».

А Костя Стрельцов был далек от артистического мира. У него не только одежда, но и лицо, руки прокопчены, промаслены, опалены, лишь глаза остались нетронутыми, и то, наверно, потому, что от природы черные.

— Кран готов! — неожиданно высоким голосом объявила Октябрина.

— Котел разогрет, через полчаса могу выдать первую порцию «плова», — сообщил Костя хриплым и, казалось, тоже прокопченным голосом.

Оба смежника пришли не только затем, чтобы доложить о готовности, но и ободрить, поторопить кровельщиков. Такого в практике работы Муромцева не наблюдалось, всегда вращение начиналось в обратном направлении: кровельщики выступали в роли просителей. Вот что значит истинное рабочее содружество, соперничество, совместно принятые обязательства. Так бы во всех звеньях, со всеми субподрядчиками, поставщиками! И хорошо, что движение пошло снизу, что рабочие сами почувствовали силу социалистического соревнования. Молодец Точкин! Правда, Борис категорически отрицал свое лидерство: пример, дескать, подали танкисты, директор Снегов.

Сахаркевич и Точкин первыми поднимались на крышу.

— Хорошо бы обобщить опыт соревнования с субподрядными подразделениями. Боря, выступи со статьей в газете, — предложила Мара.

— Надо сначала накопить его, потом обобщать.

У Мары напрашивался сердитый ответ: «Перестраховщик ты, Боря!» — но не хотелось размолвки. Последнее время они так редко оставались вдвоем, приходилось дорожить даже этой минутной остановкой на крошечной площадке лестницы.

Синоптики на сей раз оказались пророками: мгла таяла, прожекторные лучи очищались от ржавчины, площадь крыши просматривалась уже метров на двадцать. А вот и остальные кровельщики. Первой сошла Юля, вслед за ней, как привязанный, Гена, потом Женька Чудакова и остальные. Бригадир появился минут через десять — утрясал вопросы взаимодействия на земле.

Каждый раз, взобравшись на крышу, Мара как бы заново подытоживала работу бригады. Одно дело говорить об этом в бытовке, другое — осязаемо видеть свой труд. Главное сделано: железобетонные плиты покрытия заасфальтированы, уже положен первый слой рубероида, теперь не будут упрекать, что они задерживают внутренние работы по монтажу оборудования. Какие же молодцы подобрались в бригаде! Даже Юля пришлась ко двору — цепкая, напористая, смышленая, только вот рукавицы на руках не держатся. Гена за ними уже несколько раз спускался вниз.

Женька Чудакова посоветовала:

— Юлька, продень тесемки через рукава и привяжи к ним варежки.

Это было сказано для Ветрова: посмотри, мол, детсад на крыше. Юля готова была кинуться на Женьку, но пустила в ход язык:

— Дуракова, бери метлу, сметай снег с крыши.

— Не Дуракова, а Чудакова.

— А мне без разницы.

Словесная дуэль была не беспричинна — Юля не прощала обид, нанесенных Гене, она видела в нем идеал молодого человека — дельный, умный, воспитанный, отзывчивый. Словом, не было на свете благородных качеств, которыми природа обделила бы Гену.

Мара не догадывалась об истинной причине перепалки среди девчат, просто так цапаются, от безделья, а стоит подать команду приступить к работе, они превращаются в беззаветных тружениц. Обидно только, что труд их не всегда оценивается по достоинству. В газете мелькают портреты монтажников, бетонщиков, копровщиков, мозаичников, отделочников, а кровельщиков нет. Почему? Да потому, что в такую погоду никто из фотокорреспондентов сюда не полезет, а если сейчас поднимутся — ничего не увидят, даже удивятся: «Чего нагородили о работе кровельщиков — тяжелая, опасная, героическая? Подумаешь! Накатывай рубероид на горячую, дымящуюся мастику битума, как обои на клей».

«Подумаешь! — передразнила Мара невидимого оппонента. — Даже трехметровый кусок обоев без навыка не наклеишь, как следует, пойдет он у тебя вкось и вкривь, останутся морщины в середине или на краях, а тут рубероидная лента длиной в шестьсот метров должна лечь идеально ровно, как по линейке. Рядом, с накладкой в несколько сантиметров, ляжет вторая, затем третья ленты, и все они должны приклеиться намертво, ни одного пузырика размером в пятачок не может остаться. Попробуй прокатай тысячи квадратных метров ручным катком!»

Длинная узорчатая стрела башенного крана плыла в их сторону. Бригадир Муромцев, как дирижер оркестра, сигналил руками крановщице, ему не нужны были стропальщики. Борис непроизвольно повторял движения бригадира и все время оглядывался, проверял, чтобы кто-нибудь не подсунулся к месту спуска. Октябрина ловко маневрировала стрелой, направляла дымящуюся посудину в указываемые бригадиром места. Висящий под бадьей трос уже коснулся крыши, Борис поймал его и, травя или придерживая, опускал битум в нужную точку. Разливали его из бадьи в ведра, из ведер на кровлю, терпеливо накатывали рубероид. Завершала операцию Женька Чудакова с ручным катком. Она то шла вперед, то возвращалась назад, особенно тщательно проходила по швам коврового Покрытия, как рабочие ласково называли мягкую кровлю.

Острые ядовитые испарения расплавленной мастики затрудняли дыхание, казалось, чадил не только разогретый битум, но и сизый застоявшийся воздух. Все старались поскорее завершить работу, перейти на новый участок, только бригадир шаг за шагом осматривал, даже ощупывал кровлю, пока на крышу не поднимали очередную порцию мастики.

День все-таки наступил, выглянуло даже солнышко, блуждавшее где-то в тайге. Кровельщики торопили друг друга, подавали знаки благодарности крановщице, радовались, что сегодня работа шла успешнее, чем вчера, мысленно упрашивали ветер: «Измени своему постоянству, веди себя степенно и во второй половине дня, ты, бедный, так умаялся за последнее время». Но он не внял мольбам кровельщиков, воровски подкрался низом, поднял поземку, завилял хвостом между корпусами, очищая участки от хлама, потом добрался до крыши, да еще не один, притянул за собой густые снежные облака. И сразу потемнело. Включили прожектора на корпусе, на конце стрелы крана. Работа замедлилась, усложнилась, рубероид становился непослушным, его вырывало из рук. Пришлось закреплять лишний инструмент и запасные рулоны, чтобы их не сорвало с крыши.

К концу рабочего дня в фонаре ветер уже выл по-звериному, раскачивал какие-то незакрепленные железяки, с диким исступлением бил ими по металлическому остову. Муромцев решил: принимает последнюю бадью и на этом ставит точку. Он видел, как тяжело работать крановщице. Октябрина долго маневрировала краном на рельсах, подавала вперед, притормаживала, искусно лавировала стрелой вправо, влево, приспускала и вновь поднимала бадью, усмиряя качку. Юля поражалась, как эта стальная громадина, словно ручная, игрушечная, слушалась Октябрину. Наконец посудина замерла и начала медленно опускаться вниз. Точкин поймал трос, но сильным порывом ветра снова качнуло бадью. Гене Ветрову, ослепленному прожектором, показалось, что неуправляемая посудина летит прямо на Мару Сахаркевич. С реакцией центрового баскетболиста он перехватил у Бориса трос, утихомирил бадью, вгорячах даже не почувствовал, как несколько тяжелых капель расплавленной массы упали ему в рукавицу. И только когда бадья стояла на отведенном для нее участке, почувствовал резкую боль в ладони левой руки, будто ее сразу в нескольких местах прокололи раскаленными иглами. Он сбросил варежку, попытался о брюки стереть темные пятна. К нему подбежала Юля, наложила на руку носовой платок, завязала, осторожно натянула на обожженную кисть руки свою рукавицу и безапелляционно заявила:

— В медпункт!

И сама вызвалась страховать его на лестнице. Гена сопротивлялся, но Юля была непреклонна…

Около проходной уже стояла санитарная автомашина. Юля подбежала к врачу:

— Вы за Ветровым?

— Да.

— Гена, сюда! — позвала она. И опять врачу: — Ожог руки битумом. Я перевязала платком — другого материала не было. Куда направите?

— Во вторую городскую больницу.

Юля, обессилев, притулилась у двери проходной. Вышла вахтерша, сочувственно спросила:

— Муж?

Юля в отчаянии кивнула головой. Потом испуганно оглянулась: не видел ли ее кто-нибудь из своих? Так и есть, Ваня Щедров. Он стоял почти рядом, слышал вопрос вахтерши, видел кивок Юли и онемел. А придя в себя, начал заикаться:

— Т-ты ч-что, т-ты ч-что?..

Юля, не ответив, пошла прочь. Он нагнал ее, грубо схватил за руку:

— П-позоришь меня, позоришь! Все ребята знают, что ты моя невеста.

— Но никто не ведает, что ты мой жених.

Юля остановила такси, быстро захлопнула дверцу автомашины перед носом Ивана.

Мара и Борис спускались с крыши последними. Девушка страдала. Не хватало только того, чтобы она стала виновницей чрезвычайного происшествия. Надо же было Генке сунуться наперерез бадье с битумом, да еще крикнуть: «Мара, в сторону!» Все это видели, слышали.

— Боря, ты мудрый, посоветуй, что мне делать?

— Выполнять инструкцию по технике безопасности.

— Казнишь?

— Напоминаю.

Мара не могла заснуть. Она ненавидела Точкина, ненавидела, кажется, еще с того дня, когда он отказался подписаться под обращением. А сегодня окончательно разоблачил себя. Его устраивало все плохое: отставание кровельщиков, жестокие морозы, штормы, дурацкий, рискованный прыжок Генки. А она с комплиментами: мудрый, посоветуй, что делать. Холодный, расчетливый, чужой человек!.. Испугалась набежавших мыслей, прикрикнула на себя: остановись, безумная! Борю уважают ребята, бригадир доверяет ему и Гене самые ответственные участки работы. А тобой руководит злость, да, да, злость! Ты обиделась, что даже при явном намеке на усталость Боря не догадался проводить тебя до дома, что он не расшаркивается перед тобой, как Вараксин, что он действительно рассудительнее тебя…

Мара всхлипнула, натянула одеяло на голову, чтобы мама не услышала. Но было уже поздно: теплая мамина рука легла на лоб дочери. Этот жест был знаком Маре с детства, когда мама по нескольку раз на день прикладывала руку к ее лбу, проверяла, нет ли температуры. И еще, когда Марианна тревожно ворочалась, долго не засыпала. Да, ее маленькую всегда звали полным именем — Марианна, а сейчас она даже в официальных документах проходит Марой.

Для Гелены Сахаркевич дочь навсегда осталась маленькой, но сейчас она не стала рассказывать ей сказки, а посоветовала:

— Поплачь, Марианна, вслух, не таясь, сразу легче будет. Это я по себе знаю.

И Мара заплакала, как тогда, после известия о смерти отца, Вацлава Сахаркевича, геолога, погибшего в тундре, на арктическом побережье. Мать сидела на кровати, молчала, не утешала, а когда дочь стала успокаиваться, сказала:

— Ты очень устала, Марианна. Последнее время почти без выходных. Да на высоте, на ветру, на морозе. Не всякий выдержит. Я понимаю: и ударная, и комсомольская, а государственного значения, но и к людям надо относиться бережно, по-государственному. А тут хрупких девчушек — на крышу. Я когда еду мимо ваших корпусов, взгляну наверх, сразу от страха ладони потными становятся. И чего ты выбрала себе такую профессию?

— Разве я хрупкая?

— Конечно. Высокая, тоненькая, как былиночка… До чего же образен наш русский язык, сколько вот таких метких сравнений, которые всю жизнь будут казаться свежими!.. Ну, спи, былиночка, уже поздно.

— Еще немножко, мама, мне с тобой так хорошо. И то, что вот ты, полька, говоришь «наш русский язык», и то, что преподаешь русскую литературу, тоже хорошо. Со временем этот язык, наверно, будет языком языков, весь мир будет понимать его.

— Ну так чего ж ты плакала? — спросила Гелена Ивановна, поняв, что дочь немножко пришла в себя.

— Сама не знаю. Наверное, все еще маленькая.

— А может, потому, что большая?

Мара, видно, не поняла намека матери, начала горячо:

— У нас кровельщиком работает один парень, Боря Точкин. Работает и учится в вечернем университете марксизма-ленинизма. Сначала я думала, что это блажь, есть же строительные техникумы, институты, а теперь, кажется, начинаю кое в чем разбираться. Помнишь, я тебе зачитывала обращение молодых рабочих о встречном плане, ты еще поправила некоторые фразы. Помнишь?

— Конечно.

— А самого главного там, оказывается, и не было: экономического расчета. И вообще, у Бори какое-то обостренное политическое чутье, которого мне так не хватает. Ребята до сих пор зовут его комиссаром, идут за советами, избрали партгрупоргом.

— Постой, я чего-то не улавливаю: какой комиссар?

— Он был комиссаром эшелона демобилизованных пограничников, это уже давно, но ребята до сих пор продолжают так величать его.

— Знаешь пословицу, Марианна: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Привела бы и показала своего комиссара.

— Что ты, мама, он очень занят. И потом… мы не так близко знакомы.

— Есть веская причина: у тебя через полмесяца день рождения.

— Ой, мамочка! Какая же ты умная, какая ты добрая, какая ты…

Гелена Ивановна вновь положила свою ладонь на лоб Марианны, и та, как в детстве, тут же заснула, не закончив фразы.

2

Гене не дали опомниться, облачили в больничную одежду и уложили в постель. Он настойчиво доказывал, что ему всего-навсего надо чем-нибудь смазать и забинтовать руку, что он не может задерживаться здесь по пустякам в разгар завершающейся работы на пусковом объекте. Его не разубеждали, с ним просто не разговаривали. Вошедший врач тоже молча осматривал его руку, потом распорядился:

— В операционную!

В операционной ему сделали укол. Вошел тот же доктор в белой шапочке, с марлевой повязкой на лице, в резиновых перчатках. Гена смерил его взглядом и привычно определил: «Метр девяносто пять, подошел бы центровым баскетбольной команды». У Ветрова наступило спокойное, даже безмятежное состояние. Он видел, как хирург взял его больную кисть руки, начал легонько ощупывать, но в одном месте его пальцы будто превратились в стальные когти, вонзились в ладонь. Ветров невольно вздрогнул, спросил:

— Доктор, что вы собираетесь со мной делать?

— Ничего плохого. Еще укол! — дал он команду…

Гена проснулся и не мог понять, вечер это или глубокая ночь. В окне кромешная тьма, в коридоре тишина. Теперь уже не только кисть, а вся рука будто окаменела, но боли не было. Вошла сестра, включила свет, спросила:

— Больной, как вы себя чувствуете?

Ветрову было неприятно это обращение — больной, но, видимо, уж так положено: раз попал в больницу, значит, больной. Сестра протянула термометр.

— Сколько же я проспал?

— Двенадцать часов. Кстати, ваши часы в тумбочке, я их завела.

«Двенадцать часов, — повторил про себя Ветров. — Вот это оторвал, за весь месяц». Ощупал руку — на кисти пухлая повязка, будто боксерская перчатка. У баскетболистов такие травмы считались пустяковыми, другое дело сломать руку. Но тут же забеспокоился: вдруг врачи начнут перестраховываться, может, они тоже приняли обязательство по выполнению и перевыполнению? Не пойдет, в бригаде кровельщиков — не в баскетбольной команде, запасной скамейки игроков нет.

Вновь вошла сестра, посмотрела на шкалу термометра, записала в тетрадь, подарила еще несколько слов:

— Завтрак — в девять. Обход врача — в десять…

На улице, словно по чьей-то команде, зловеще завыл ветер, начал метать в окно кипящий снег. Это в городе, среди домов, а каково там, на крыше? Кто будет страховать Юлю? И тут Гену будто ужалила мысль: если он сегодня же не вернется на работу, это будет расценено как чрезвычайное происшествие. Значит, пятно на бригаду, на все строительное управление.

Гена беспокойно шагал по палате в ожидании врача. Тот явился ровно в десять вместе с сестрой, что была в операционной, удивленно взглянул на больного, иронически спросил:

— Зарядка? С гантелями? — Затем кивнул на руку: — Не болит?

— Нет. Сегодня выпишете?

— Сегодня, пожалуй, нет, а недельки через две-три непременно.

— Доктор, я серьезно.

— Я тоже.

— Это ЧП!

— Не знаю, в хирургии это называется ожогом четвертой степени. Пренеприятнейшая штука, должен вам заметить, трудно поддается лечению. И потом, вы же не захотите, чтобы на запястье и на тыльной стороне ладони остались фиолетовые пятна?

— Не захочу, — растерянно признался Гена.

— Значит, будем пересаживать вашу же кожу — чужая не приживляется. Прикиньте, какое место не жалко.

— Доктор…

— Все. Набирайтесь терпения…

Под вечер в палате появилась Юля с целлофановым мешочком, в котором просматривались конфеты, пирожные, засахаренные дольки лимона. Она, словно оправдываясь, проговорила:

— Бригадир послал, ему сейчас нельзя отлучаться.

Это было полуправдой, ее никто не посылал, Муромцев лишь дал согласие.

— Это тоже идея бригадира? — кивнул он на целлофановый мешочек.

— Нет, сама… — Юля так смутилась, что Ветрову стало жаль ее. Он предложил:

— Давай съедим, что сможем, остальное возьмешь с собой.

— Нет-нет, это тебе. — И, боясь, что Гена будет настаивать, деловито, по-хозяйски открыла тумбочку, спрятала в ней пузатый кулек, заговорила о другом: — Ребята строго наказывали подробно узнать о твоем самочувствии, передавали приветы.

— И Мара? — вырвалось у Гены.

— Да. Переживает. Ее вина.

— Юля, передай, нет, докажи всем: она ни при чем, пусть винят только меня…

— Что врачи говорят? — перебила его Юля.

— У них так же, как и у нас, свой план есть, а койки, видишь, пустые, — указал он на соседние кровати. — Вот они на мне и будут отыгрываться, план вытягивать.

— Гена, почему ты принимаешь меня за дурочку? Я знаю, что такое ожог битумом, мы изучали технику безопасности в учебном комбинате.

Ветров посмотрел в лицо девушке: в глазах уже не испуг, а горечь обиды. Она, должно быть, решала: уйти ли ей немедленно или ради приличия побыть еще несколько минут, выслушать очередную побасенку и скрыться. В самом деле, зачем ему понадобились эти идиотские шуточки? Она к нему с дружеским участием, а он… Гена взял девушку за руку и серьезно, искренне проговорил:

— Ей-богу, ничего страшного: ранки промыли какой-то жидкостью, очистили, осталось вырезать несколько лоскутков кожи и закрыть эти ранки. Вот и все. Я баскетболист, привык к травмам. Тяжелее другое: как оценят происшедшее в бригаде, в стройуправлении?

— Что значит как?! — возмутилась Юля. — Ты жертвовал собой, совершил подвиг…

— Давай без громких слов, Юля. Это можно представить и как легкую травму, и как ЧП. Знаешь, что такое ЧП в армии? Лишение всего подразделения звания отличного, политическое донесение в вышестоящий орган, наказание виновных… А главное, ни за что пострадает Мара.

Юля, не попрощавшись, вышла из палаты…

3

Трест лихорадило. Иногда наплывало решение на решение, частенько срывались планерки, переносились заседания парткома, менялись их повестки дня, Все объяснялось штурмом пускового, который требовал не только дней, но и ночей. Пожалуй, спокойнее других держался Иванчишин: после зубодробительного разноса Главный перестал бывать в девятом стройуправлении. Леша отвечал взаимностью. И работа на его участках пошла спокойнее, если не считать злостных выпадов погоды. Эта, пусть даже относительная, самостоятельность повысила ответственность не только руководителей управления, бригадиров, а и рабочих. Стали изыскивать дополнительные резервы в экономии материалов, повышении результатов труда каждого и, что особенно дорого, политически осмысливать силу взаимодействия, взаимопонимания с другими подразделениями, смежниками. Результаты сказались неожиданно быстро: все бригады, за исключением бетонщиков, вошли в переуплотненный график.

В целом же стройка, как океанский лайнер, раскачивалась на мертвой зыби — последствия штурмовщины; на большинстве участков чувствовались перегрев, аритмия.

Управляющий трестом назначил срочное совещание командиров производства.

На сей раз секретарша управляющего не узнавала строителей — молчаливые, угрюмые, в рабочей одежде, некоторые не бриты, только табачный дым в приемной был густ по-прежнему. Никто не интересовался, какие вопросы вынесут на обсуждение, кому сегодня будут «мылить холку». Да и что можно прибавить к уже сказанному и пересказанному в этом кабинете?

Леша пытался угадать по лицам, взглядам, движениям о настроении большой тройки. Скирдов спокоен, нетороплив, деловит, на столе сводка диспетчерского отдела, за спиной на стене угловатая, как баба-яга, кривая о выполнении производственного плана треста. Он дружелюбно кивал входящим, терпеливо ждал, пока все рассядутся. Магидов сидел на первом стуле за длинным столом для крупных совещаний — угрюмый, непроницаемый, с тщательно прилизанными волосами на висках. Секретарь парткома Таранов устроился за приставным столиком Скирдова, озабоченно листал блокнот, делал пометки.

— О состоянии дел на пусковом распространяться не буду, — спокойно начал Скирдов, — вы лучше меня знаете, а кто не полностью осведомлен — вот кривая наших скачков для наглядности, — кивнул он на диаграмму за своей спиной. — Давайте решать, будем дальше скакать по этим ухабам или выходить в люди? Вам слово, Андрей Ефимович.

Магидов встал, метнул взглядом поверх голов присутствующих, напряг голос:

— Благодаря заботам главка, у нас сейчас есть все для завершения встречного плана. Дело за нами, за нашим умением, организованностью и дисциплиной. Я подчеркиваю: и дисциплиной! Именно эта препона встала на нашем пути, угрожает срывом строительного плана и, не побоюсь сказать, разложением трудового коллектива, да, разложением!..

— Андрей Ефимович, может, конкретизируете? — подсказал управляющий.

— Я уже неоднократно отмечал нарушение плановой дисциплины стройуправлениями, недопустимую самодеятельность вроде специализированных бригад…

— За ними будущее, — решительно сказал Скирдов.

— Заглядывая в будущее, не следует забывать о настоящем.

— Вот-вот, давайте ближе к настоящему.

— Пожалуйста. В девятом управлении пьянствует, бездельничает бригадир Колотов. Дошло до того, что коллективные пьянки устраиваются на строительной площадке, средь бела дня. Та же история у бригадира Чупрунова: монтажники днями простаивают из-за пьянства электросварщика. В бригаде кровельщиков из-за преступного нарушения техники безопасности произошло чрезвычайное происшествие, кровельщик Ветров лежит в больнице. Но не пытайтесь узнать об этом от Иванчишина — круговая порука, семейственность. Я крайне удивлен, товарищ секретарь парткома, что присужденное в свое время крайкомом переходящее Красное знамя все еще находится в девятом строительном управлении.

Леша резко поднялся и направился к двери. Управляющий остановил его:

— Товарищ Иванчишин, вернитесь. Кстати, это заезженный режиссерский штамп выражения протеста: уйти и хлопнуть дверью. На себе испробовал.

Леша повиновался, сел, посмотрел на окружающих: одобряют или осуждают его? Трудно определить. Одно бросалось в глаза: инертность, усталость как рукой сняло. То, что касалось его, Иванчишина, видно, задело всех. Юра Носов посоветовал:

— Вы хоть бы пьяницу электросварщика не приписывали Иванчишину, это из моего управления.

— Нашел чем хвастаться, — резанул Магидов.

Федор Оленин, заместитель Иванчишина, спросил строго, как учитель провинившегося ученика:

— Товарищ Магидов, кто вас информировал?

Эта реплика нарушила строй мыслей Главного, он неприязненно бросил:

— Наглядное подтверждение моих выводов о состоянии дисциплины: подчиненные допрашивают руководителей треста.

— Обвиняйте заодно и меня, — сказал начальник строймонтажа. — Ежедневно звоню товарищу Магидову: прекратите в дневное время асфальтирование нулевого цикла. Футеровщики, электрики, монтажники — все, работающие на четырехметровой отметке, задыхаются, срывается установка электролизных ванн и другого оборудования. Ни ответа, ни привета.

— А когда прикажете асфальтировать? — бросил Главный, вытирая платком лысину.

— Я бы приказал провести эту работу три месяца назад. Не сделали — трудитесь по ночам, как это практикуют в городах на участках, где нельзя остановить дневное движение.

— Правильно! — поддержали сразу несколько голосов.

Присутствующие задвигались, зашумели. Андрей Ефимович демонстративно сел, с ненавистью взглянул на управляющего трестом: это не первый случай, когда Магидов отдан на съедение критиканам.

Поднялся Таранов, заговорил негромко — так скорее можно завладеть вниманием разгоряченных слушателей:

— Андрей Ефимович, характеристика девятого стройуправления, прямо скажем, неудачна. Я полагал, что его поставят в пример. На управление, как известно, возложены наружные работы: стеновое ограждение, кровля, аэрозащитные сооружения и прочее. Почти все бригады находились и находятся в исключительно тяжелых условиях, долгое время были в числе отстающих. И вот наконец выровнялись, преодолели не только суровые наскоки зимы, но и привнесли новое в организацию труда, в улучшение форм социалистического соревнования — индивидуального, коллективного, межведомственного. Я не вдаюсь в подробности, на будущей неделе их опыт будет обсуждаться в постройкоме, комитетах комсомола, а сейчас лишь скажу: девятое строительное управление идет впереди других подразделений треста и Красное знамя крайкома партии и крайисполкома по праву находится в их руках.

Совещание затянулось. Даже курильщики не взбунтовались, все были поглощены вопросами ускорения и повышения качества работ на пусковом объекте. Если оценивать по валу, вроде бы ничего тревожного, но какой толк, когда вокруг, да и внутри корпуса скапливаются материалы, которые нельзя с ходу пустить в дело из-за некомплектности, строители тратят уйму времени на перевалочные работы. Не налажено использование строительной техники, иногда прибывающие машины долго стоят под разгрузкой, а некоторые так и возвращаются неразгруженными.

И чем дальше, тем смелее обобщения. Затрагивались основы основ: стиль работы руководящего ядра треста. Выводов никто не делал, они напрашивались сами: основным тормозом в работе Алюминстроя является отсутствие слаженности в руководстве треста и по меньшей мере странная позиция главка…

«Вот так, всем сестрам по серьгам», — невесело подумал Скирдов и решил: ни перерыва, ни заключения делать не следует. И закончил совещание несколькими фразами:

— Итак, приговор объявлен: несогласованность, недисциплинированность надо искать не в управлении Иванчишина, а в руководстве треста. Будем искать. Не найдем — найдут другие…

Магидов поднялся первым и стремительно вышел. Скирдов знал: сейчас помчится жаловаться в главк, там его понимают, выдают за эталон передового строителя — новатор, экспериментатор, творец автоматизированной системы управления. А в тресте не ценят, критикуют. Ну да бог с ним, все равно уже не скроешь от людей слишком далеко зашедших разногласий.

И остальные разошлись быстро. Обычно к совещанию приурочивались всевозможные частные вопросы и по окончании участники спешили завладеть вниманием управляющего, других работников треста, а сегодня, должно быть, не хотели мелочиться, отвлекаться от главных проблем.

Таранов задержался в кабинете управляющего. Стало традицией: после крупных совещаний посидеть вдвоем, помолчать, подумать, выразить свое отношение к происходящему.

— Знаете, Семен Иулианович, о чем я размышлял сейчас: какими же будут предстоящие отчетно-выборные партийные собрания, партийная конференция? Страшновато, — признался Таранов.

— Да, Павел Иванович, не хотел бы я быть на вашем месте, — посочувствовал Скирдов, а подумав, прибавил: — И на своем тоже.

4

Семен Иулианович ошибся: Магидов не помчался в главк; он понимал, что очередная жалоба с его стороны была бы равносильна признанию в собственной беспомощности. Виноградский в последней беседе недвусмысленно предупреждал: прояви, наконец, свой характер. Да, твердости, бескомпромиссности в проведении намеченной линии — вот чего ждут от него вышестоящие инстанции.

Главный закрылся в своем кабинете, чтобы спокойно, без помех осмыслить прошлое, настоящее и наметить план действий на будущее. Собственно, выводы о прошлом сделаны давно, сейчас они лишь подтверждались: пока трест брал средненькие обязательства, которые без особых усилий выполнялись, все шло гладко. Управляющий получал награды, был доволен Главным, своими заместителями, парткомом, коллективом в целом. Одним словом, все и всем довольны, как говорят: тишь да гладь, да божья благодать. Но вот стоило прибавить обороты в работе строительных подразделений, субподрядных организаций — и началась война, сначала тайная, а теперь уже явная. Чего в этой войне не учел Магидов? Крепости бастионов консерватизма, страшной силы инерции — идти только по нахоженным путям. Эта война требовала большого нервного напряжения, отнимала много времени от решения коренных вопросов строительства, но с ней еще как-то можно было мириться, оставалась надежда, что в конце концов не только молодежь, но и все поймут, чего хочет Магидов, поднимутся на штурм пускового объекта. Не тут-то было: чем ближе к финишу, тем наглее становились консерваторы. Кто мог, кто посмел перекроить планы в сторону ускорения темпов строительства? Магидов? Дать ему бой, поднять против него подчиненных. Но после каждого столкновения Андрей Ефимович становился тверже, непреклоннее. Все останется по-старому: сроки, обязательства, методы работы. А Скирдову он докажет свои права при закрытых дверях: «Хватит, Семен Иулианович, играть на публику!»

Иванчишин пробивался к управляющему трестом, а секретарша, как древний рыцарь, только без лат и кольчуги, закрыла собой дверь в кабинет Скирдова.

— Не могу. Занят.

— Третий раз прихожу. Кто там: начальник главка, министр, красивая женщина?

— Леша, я привыкла думать о вас лучше.

— Я сам допускал подобную ошибку. Кто же все-таки?

— Магидов и Таранов.

Леша воспользовался звонком телефона, потерей бдительности секретарши и махнул в кабинет.

— Что у вас? — недовольно спросил управляющий.

— Аникееву срочно нужна квартира.

— Какому Аникееву?

— Монтажнику. Вы должны помнить его, я докладывал.

— Данич? — переспросил управляющий.

— Так точно, Данич! — обрадовался Иванчишин.

— Помню, — подтвердил Скирдов.

— Трое налицо, четвертый на подходе, живут в одной комнатенке общежития, — торопливо излагал Леша.

— Вы считаете, что Аникеева устроит обещание дать квартиру в доме, где даже фундамент не закончен?

— Нет. Мне нужно гарантийное письмо за вашей подписью, что в построенном доме железобетонному заводу будет выделена двухкомнатная квартира. Остальное я довершу сам.

— Ошибки не делаем, Алексей?

— Никак нет, расплатимся.

Скирдов прочитал содержание гарантийного письма, несколько секунд подумал и решительно подписал. Леша четко повернулся кругом, шагнул к двери, в приемной отвесил поклон секретарше и скрылся.

Неожиданное вторжение Иванчишина не только изменило направление беседы триумвирата, но и подвело ее к финалу. Семен Иулианович уже твердо, бескомпромиссно чеканил:

— Консервация жилого дома для строителей тоже на нашей совести. Сколько таких аникеевых остались обманутыми?..

— Выходка Иванчишина провокационная, — перебил Магидов. — Беспардонно врываться в кабинет по поводу какого-то монтажника…

— Не какого-то, а именитого. Он зачинал стройку, потом на несколько лет уезжал в родные края, вновь вернулся, чтобы продолжить начатое дело, — напомнил Семен Иулианович.

— Стертые страницы романтики. Этот копеечный повод нужен был Иванчишину, чтобы вбить очередной клин в наши взаимоотношения, — распалялся Главный. — Неужели вы до сих пор не раскусили его тактику? Он сначала резвился в своем хозяйстве, нарушал планы, штатное расписание, но, почувствовав безнаказанность, начал сбивать с толку других начальников стройуправлений.

— Это уже недозволенный прием, Андрей Ефимович, — не вытерпел Таранов.

— А глушить прогрессивные начинания в тресте дозволено? Неужели и вам, секретарю парткома, надо доказывать важность решений партии и правительства о недопустимости распыления сил и средств в строительстве, об ускорении ввода в строй пусковых объектов?

Скирдов поднялся из-за стола, зашагал по кабинету. Чувствовалось, что даже его железной выдержке пришел конец, потом остановился против главного инженера, заговорил твердо:

— Извольте выслушать категорический приказ: в течение трех дней лишние люди должны быть сняты с пускового корпуса и направлены на другие объекты. Расконсервировать строительство жилого дома. В течение месяца выверить проект цеха капитального ремонта завода и по мере высвобождения людей…

В кабинет ворвался работник диспетчерской службы, возбужденно крикнул:

— На пусковом погиб рабочий-каменщик!..

Заработал беспроволочный телефон. Сначала узнали, что погиб Коля Муромцев, брат Ивана Муромцева, бригадира кровельщиков. Потом потекли сбивчивые подробности: кто-то сверху столкнул ящик с застывшим раствором цемента, окаменевший груз ударился о железобетонную конструкцию, угодил в отверстие около электролизной ванны, где еще не была установлена предохранительная решетка, и нашел на нулевом цикле Колю.

Юля Галкина плакала навзрыд. Она еще не оправилась после несчастного случая с Геной Ветровым, а тут новое горе. Мара Сахаркевич сидела, закрыв лицо руками. Борис Точкин вспоминал, что совсем недавно он убеждал Колю не рисковать, не лезть бездумно на высоту, а смерть нашла его внизу, на нулевом цикле. Он представлял, какой страшный удар обрушился на Ивана и Валентину Муромцевых. Они так берегли, так нянчили Колю, словно предчувствовали, что за ним по пятам ходила беда.

Мара подошла к Точкину, тронула его за руку:

— Надо начинать, Боря, в работе будет легче.

Борис занял место бригадира.

…Магидов позвонил управляющему трестом из аэропорта.

— Семен Иулианович, меня срочно вызвали в главк и предложили лететь в Рустави выбивать недостающий металл.

— У нас его вдосталь.

— Речь идет о главке в целом. Говорят, предлагали тебе, но ты якобы отказался. — Скирдов промолчал. — Не дали даже времени собрать вещички, заехать в управление, до отлета двадцать минут.

— Счастливого пути! — пожелал Скирдов, но по тону голоса можно было определить истинный смысл сказанного: бежишь с тонущего корабля…

Похороны Коли Муромцева были назначены на воскресенье. Гроб с телом для прощания был установлен в клубе индустриального городка, где проживало большинство строителей. Безмолвная цепочка людей медленно огибала изголовье умершего. В почетном карауле поочередно стояли друзья Коли, товарищи по работе, комсомольцы, наставники. Боря Точкин стоял, наверно, уже пятую смену, смотрел на пшеничные кудрявые волосы Коли и вспоминал подробности встреч с ним…

В почетном карауле заняли места управляющий Скирдов, секретарь парткома Таранов, заместитель управляющего Стрепетов, и Борис догадался наконец уступить место четвертому человеку в этой смене — Иванчишину. Но не ушел из зала, встал около родных.

Валентина, невестка, поддерживала сидящую на стуле мать Коли, исстрадавшуюся, надломленную. Она неотрывно смотрела на высокое изголовье сына, все еще не веря совершившемуся, будто ждала, что он вот-вот проснется, откроет глаза — и сразу исчезнет смертельная бледность на его лице, умолкнут под потолком скорбные звуки оркестра, а вместо них поплывут задушевные мелодии русских песен, которые так любил Коля.

Надломились ее силы еще в тот час, когда получила телеграмму: «Тяжело заболел Коля. Приезжай». Наверное, нет на свете матерей, которые не умели бы читать письма и телеграммы между строк, когда эти строки касались их детей. Ведь это ее последненький, младшенький, на которого излилась вся оставшаяся любовь женщины, матери. Ни валидол, ни валериановые таблетки, ни утешительные слова соседей не могли унять ее тревогу. Она мысленно подгоняла самолет и вместе с тем боялась ступить на землю, чтобы не услышать те слова отчаяния, которые не выходили из головы…

Она и не услышала их, она увидела по лицу встречавшего ее старшего сына Ивана, что случилось непоправимое, и повисла у него на руках. Двое суток не пила, не ела, и даже ночью короткое забытье прерывалось плачем. И вот сейчас у нее уже не было ни сил, ни слез…

Остановилось время, перестали слышаться шаги людей, звуки оркестра. Ее взяли под руки, повели вниз по ступеням, вновь усадили. Валентина поднесла к ее ноздрям пузырек с резким запахом, вложила в ее руку выпавший платок, попросила:

— Крепись, мамочка.

Мать открыла глаза, но ничего не увидела, кроме венков. И вновь сомкнула веки, голова закружилась от медленной качки. Не сразу поняла, что ее опять куда-то ведут под ту же леденящую душу музыку. Затем кто-то что-то говорил, часто упоминая имя Коли, ей хотелось вслушаться, но смысл сказанного ускользал от нее…

— Мама, надо попрощаться с Колей.

Это говорил старший, Иван. Он подвел ее к гробу, она на ощупь нашла лицо сына, припала к нему губами, и ей почудилось, что оно теплое. Раздался одновременно и плач, и стон, и мольба:

— Сыночек, радость моя, не уходи! Ты слышишь, мой мальчик? Ну ответь. Это я, твоя мама.

Затем выпрямилась, посмотрела по сторонам, ее обезумевшие от горя глаза, казалось, призывали: «Люди, что же вы молчите? Неужели не понимаете, что совершается ошибка, неужели верите, что он мертв? Он еще не жил, он ничего не видел, он не может вот так, с закрытыми глазами, уйти с этого света…»

Иван и Борис силой отвели ее подальше от могилы, и тут же застучали молотки по крышке гроба…

ЧАСТЬ 3

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Итак, пусковой в строю! В прошлые годы, когда удавалось выполнить план на три дня раньше намеченного срока, — трубили во все трубы, били в литавры, а сейчас — на три месяца. На три месяца! Андрей Ефимович мучительно вспоминал, кому он еще не сообщил об этом. Чувствовал, что кому-то из нужных персон, но кому, кому? И вдруг звонко шлепнул себя по лысине, почти крикнул: «Спецкору Анатолию Силычу! Ведь он так яростно отстаивал встречный.

Неужели кто-нибудь опередил меня, Магидова?»

Главный схватил телефонную трубку, с треском крутанул диск:

— Анатолий Силыч? Магидов потревожил.

— Здравствуйте, Андрей Ефимович! Голос у вас бодрый, что-нибудь новенькое?

«Не знает», — сообразил Главный и заговорил еще басовитее:

— Вам первому и из первых рук; воздвигнули наше детище, воздвигнули!

— Пусковой?

— Не ошиблись.

— Браво! Я ведь тоже сражался насмерть с некоторыми рутинерами. Слушайте, Андрей Ефимович, берите перо в руки, для такого дела отвоюю целую полосу. Подготовьте цифровые данные по темпам роста, экономическим показателям, сведения о передовых коллективах, людях. Для ускорения подъеду сам к вам, помогу скомпоновать материал.

— Может, нескромно? — сдобрил стеснительными нотками свой голос Главный.

— Завистники всегда были, есть и будут, мы равнялись не на них. Надо, чтобы о выполнении встречного плана узнал весь край. И не только о финале, о зарождении идеи, но и о бескомпромиссной борьбе с хвостистами. Вы меня поняли?

— Вам будет доставлено персональное приглашение на торжественное собрание, — пообещал Магидов.

Андрей Ефимович был доволен. Стоит ли корить себя за маленькую хитрость: спецкор узнал не первым, а последним. Первый звонок был заместителю начальника главка по кадрам. В табеле о рангах это крупная фигура, вся номенклатура у него, поощрения и награды тоже идут через его руки. Магидов сожалел, что не может выйти на секретаря краевого комитета партии и председателя крайисполкома, на министра или по крайней мере на заместителя министра, а Скирдов и Таранов не решатся на такое. Пригласят, как в прошлом году, секретаря горкома партии, а тот вместо себя пришлет заведующего промышленным отделом. А посоветуешь — обида: в чужую область лезешь. Так уж повелось: техническая конференция — Главный, торжества, президиумы — управляющий, секретарь парткома.

Магидов, хоть и с трудом, отогнал эту мысль, вернее, ее потеснила другая: как бы посолиднее организовать банкет. Управляющий, как всегда, начнет прибедняться: «Все должно быть скромно, просто, дешево». Никак не может взять в толк: за праздничным столом вышестоящие упрекнут за воблу, но не за черную икру. А повод весомый. Вот он, красавец, с еще незапыленными зеркальными стеклами оконных блоков, празднично подсвеченный прожекторами, встал вровень с остальными корпусами. Можно представить сияющие лица строителей, с какой торжественностью они готовятся к празднику.

Дом культуры был украшен флагами, расцвечен гирляндами разноцветных электрических лампочек. В фойе играл духовой оркестр. Обладатели персональных пригласительных билетов входили через особую дверь и попадали в большую комнату, раздевались, отдыхали в мягких креслах. Из этой же комнаты можно было пройти в банкетный зал. Раньше других здесь оказался Магидов. Он ждал, когда придут высокопоставленные руководители, почетные гости, кредиторы и должники, придут праздничные, умиротворенные, отпускающие на время прегрешения подчиненным, забывающие о взаимных претензиях и обидах, чтобы именно здесь, не говоря уже о банкетном зале, решить самые сложные вопросы, не всегда поддающиеся обсуждению на большом начальственном ковре.

Первым явился спецкор Анатолий Силыч. У него, как и у каждого журналиста, в крови: быть первым на премьере, пуске нового корпуса, предприятия, на торжественном заседании, встретиться с крупными воротилами, знатными людьми, которых в обычное время не так просто поймать, проинтервьюировать, ухватить новые веяния в той или иной области строительства. Он с искренней приязнью пошел навстречу Магидову.

— Салютую, салютую, Андрей Ефимович, тридцатью залпами. — Он тряс его за обе руки, улыбающийся, торжественный, будто сам возглавлял Алюминстрой. — Какая реакция на вашу статью?

— Не мне судить, Анатолий Силыч, я, так сказать, лицо заинтересованное.

— Вот-вот, это и требуется: заинтересованное! Перед вами будут шапку ломать, к вам полетят гонцы за опытом, за советом. Одно узкое место в статье я сам чувствую — слабо показана роль партийных организаций. Ладно, как говорят, дорога ложка к обеду. — Он дружески хлопнул Магидова по плечу, отпустил очередной комплимент: — Счастлив тот человек, у которого голова на плечах. Перед новым годом все с ног сбились, гоняются за долей процента, а вы празднуете со знаменами, а может, и с орденами.

Вошли Скирдов, Таранов. Спецкор переключился на них, пожал руку управляющего, затем фамильярно оттеснил в угол секретаря парткома, спросил:

— Ну как пресса, на уровне?

— Признаюсь, сегодняшней газеты еще не видел.

Анатолий Силыч недоуменно развел руками.

— Как же так? Мы ночи не жалеем, чтобы подать пирог к праздничному столу, а юбиляр этого пирога и не заметил. — Потом смилостивился: — Может быть, к лучшему, а то еще обиделся бы — главная решающая сила слабо показана. Имей в виду: с умыслом. В одном из ближайших номеров дадим статью о передовой роли партийных организаций и парткома треста в решении производственных задач. Разумеется, за твоей подписью.

— Уволь, Анатолий Силыч, начинаются отчеты и выборы, от секретаря парткома пух полетит.

— Хватит напускать на себя скромность, Павел Иванович, все хорошо в меру…

Мини-холл постепенно заполнялся. От горкома прибыл член бюро, директор завода Снегов, из райкома партии — секретарь по промышленности, из крайкома — инструктор, которого в тресте никто не знал. Предчувствие Магидова оправдалось. Он сетовал: «Эх, вы, горе-организаторы, не могли обеспечить солидного партийного представительства. Подумаешь, персона — Снегов, с которым на дню по нескольку раз лаешься. Неужели в горкоме не нашлось другой фигуры? И у первого секретаря райкома не оказалось времени». Зато те, с кем говорил Магидов, — Верховный, как звали иногда начальника главка, его первый заместитель Виноградский, кадровик — пожаловали точно в обозначенное время.

Верховный подсказал:

— Семен Иулианович, помните о заповеди: чем короче речь, тем дружнее аплодисменты. Каков прицел?

— Минут двадцать, — ответил Скирдов.

— Правильно, — одобрил начальник главка. — Экономические, финансовые, производственные показатели в предновогодний вечер не звучат, это не бокалы с шампанским. Пошли?

Члены президиума растерялись: зал наполовину был пуст. Начальник главка удивленно смотрел на Скирдова, словно спрашивал: «Куда мы явились — на торжественное собрание или на скучную лекцию?!» Председательствующий Таранов тоже недоумевал, промелькнула догадка: «Обструкция!» Обычно на такие вечера, дополняемые концертами, танцами под оркестр, мест в зрительном зале не хватало.

Секретарь парткома старался скрыть свое волнение, придвинул, как всегда, к себе микрофон, с подъемом объявил об открытии торжественного собрания. Оркестр исполнил государственный гимн. Управляющий трестом взошел на трибуну…

Вновь зазвучал оркестр, да так громко, будто его разместили не там, где всегда, перед сценой, а в пустом ангаре. Высокие представители направились за кулисы. Снегов шепнул секретарю парткома:

— Не обижайся, Павел Иванович, хочу побыть на вечере со своими танкистами, — и миновал дверь банкетного зала.

Остальные, как бы нехотя, молчаливо усаживались за стол.

— Кого хороним? — мрачновато пошутил начальник главка.

— Все мы смертны, — в тон ему заметил Скирдов.

— Хм… Тяжелая аллегория, дескать, каждый из нас может дать дуба в одночасье. Ну, пророк, бери вожжи в руки, правь столом. А секретарь парткома почему забрался в конец, словно сирота? Давай-ка сюда, братец, поближе, поближе. Вот так. Ну, раз хозяева не желают захватывать бразды правления, придется начать мне. Не буду греха таить: побаивался я сегодняшней даты, очень побаивался. Евгений Георгиевич, — кивнул он на своего первого заместителя, — подбадривал, а я до последнего дня не верил. Страшило не то, что могли не уложиться в срок — с кем не бывает, но когда реклама распространяется со скоростью звука, пересекает границы края, захватывает министерства, и вдруг… И вдруг реклама превращается в рекламацию. За сим, как известно, следуют инфаркты. А мы все в добром здравии. Честь и хвала вам, алюминстроевцы, сами выдюжили, нас не подвели, а главное — накопили опыт, как теми же силами и средствами решать более крупные задачи. Вот за сие и прошу поднять бокалы.

Чокались дружно, произносили что-нибудь громкое, помпезное, вроде: «Большому кораблю…», «За правофланговых края!», «Не выпускайте штандарта из крепких рук!».

Вторым поднялся Евгений Георгиевич Виноградский.

— Я присоединяюсь к уже сказанному руководителем нашего главка и в свою очередь хочу искренне поздравить работников треста. Они выстояли, преодолели бесчисленные трудности. Что им помогло? Прежде всего, умелая расстановка сил и четкая организация труда. Не потревожили, дали спокойно поработать и подлечиться за границей управляющему Семену Иулиановичу, в это же время председатель постройкома сумел защитить диплом в строительном институте. Выезжали на сессию и другие заочники. Одним словом, инженерно-технический состав треста заслуживает самой высокой похвалы. За ваши дальнейшие успехи, алюминстроевцы!

После такого панегирика не удержался и спецкор Анатолий Силыч, он рассеял лукошко цветистых похвал в адрес главного инженера и закончил свой тост бравурно:

— За неугомонного организатора и зачинателя прогрессивного движения среди рабочей молодежи, за выдающегося строителя Андрея Ефимовича Магидова!

Скирдов наклонился к Павлу Ивановичу:

— Мы, кажется, здесь лишние? Может, уйдем?

— Подождем, фимиам еще не так густ, лампочки в люстре не потухли.

Становилось шумно. Начальник главка прокашлялся, привлекая к себе внимание, посетовал:

— Хозяев не слышу, — и посмотрел на Скирдова. Тот отреагировал буднично:

— О том, что есть, уже сказано, давать обещания на будущее — рановато. Надо прийти в себя.

— Позвольте мне? — обратился Магидов к начальнику главка. — Вы в своем кратком, но емком тосте дали развернутую оценку нашим успехам, наметили широкие перспективы движения вперед. Беру на себя смелость заверить, что в наступающем году обрадуем вас еще более высокими показателями. У нас есть все основания для такого заявления, и прежде всего — неустанная забота, конкретная помощь, любовное отношение к тресту начальника и всего руководства главка. Именно это обстоятельство вселяет в нас надежду, что доверенная нам стройка государственного значения будет завершена досрочно и с самыми высокими качественными показателями. Я не нахожу слов…

— И не ищи, с лихвой хватит тех, что выдал. — Начальник главка поднял бокал, предложил: — По последнему, братцы, а то уже заговариваться начали…

2

Маре Сахаркевич не удалось пригласить Бориса на именины — они не состоялись. После случая с Геной Ветровым и трагической смерти Коли Муромцева казалось кощунством отмечать день своего рождения. Встречу перенесли на новогодний вечер. Легко сказать перенесли. Именины упрощали предлог, а новогодние вечера были вотчиной ребят, они планировали, приглашали, угощали. Она сама всегда стояла за широкие комсомольские мероприятия, и вдруг уединение от общества…

Мара старалась держаться спокойно, но усыпить материнскую бдительность ей не удавалось. Вот и сегодня она нехотя поужинала, взяла книжку, забралась с ногами на диван, но не читала, а о чем-то или о ком-то думала. Мать уже не сомневалась о ком. У Мары еще со школы было много поклонников, но она ни одному из них не отдавала предпочтения. Они и сейчас звонят, но как часто Гелене Ивановне приходится брать на себя неприятные обязанности секретаря дочери, отвечать, что Мары нет дома. А вот тот, о ком она сейчас думает, не звонит, она звонит ему сама, говорит сухим языком о делах комсомольских, служебных, а отходит от телефона раскрасневшаяся, возбужденная и счастливая.

Мара так и уснула на диване с нераскрытой книгой, а утром, уходя на работу, сказала:

— Мамочка, сегодня я позвоню тебе насчет встречи Нового года, обязательно позвоню…

Они встретились в троллейбусе. Борис раздвинул скрипучие от мороза дверцы, заметил Мару, пробился к ней, приветливо поздоровался. Девушка обрадовалась. Сегодня, нет, не сегодня, а сейчас, на пути к бытовке, она пригласит его.

— Боря, как ты думаешь встречать Новый год?

Минута молчания, но какая же она долгая, томительная!

— Сапожник всегда без сапог, о других заботился, а о себе… В канун ноябрьского праздника мы были втроем: Яша Сибиркин, Гена Ветров и я. Весь вечер делились воспоминаниями о границе, причем старались вспоминать только смешное.

— На границе и такое бывает?

— Сколько угодно. Героическое и смешное всегда рядом. Наверно, в этом кругу будем встречать и Новый год.

— Можно мне вашу компанию пригласить к себе домой?

— Что приносить? — спросил Борис.

— Ничего.

— А вдруг эта орава захочет есть и пить?

— Все будет.

— Юлю с Иваном надо пригласить.

— И это учтено…

Гелена Ивановна и Мара готовились к новогоднему вечеру старательно, заботились не только о яствах, но и о создании в квартире праздничной обстановки. Украсили высокую пышную елку, ввернули в люстру, бра разноцветные лампы, разложили около радиолы пластинки на любой вкус: классическая, легкая, джазовая, танцевальная музыка. На низеньком столике иллюстрированные журналы, шахматы, домино, даже карты. Мара знала пристрастие только Женьки — трескучая музыка с барабанным боем, а что заинтересует других, особенно Борю? Вдруг начнут скучать, жалеть, что не остались в своей компании?

Явились все разом, кроме Ивана Щедрова. У девушек букеты цветов — где только достали! — торт, у ребят завернутые в бумагу бутылки с выглядывающими серебристыми головками. И все это вручалось Маре. Она растерялась, цветы и торт взяла, а с бутылками не знала, что делать. Боря уже разделся, начал помогать ей.

— Не бойся, Мара, эти штуки сами не стреляют, — утешал он. — Можно прямо на стол, а еще лучше на кухне развернуть.

— Конечно, на кухне. Пойдемте, там мама, — от неожиданности перешла она на «вы». — Мама, они принесли свое вино, торты, хотя я предупреждала… Да, познакомься, это Боря Точкин.

— Извините, я не могу подать вам руки, она в муке, — по-домашнему приветливо сказала хозяйка дома.

Неожиданно в квартиру ввалился Кирка Симагин, оправдываясь перед озадаченной Марой:

— Понимаешь, пьяницы меня не принимают, не дозрел, трезвенники — тоже, болтаюсь где-то посередине, а как одному в новогодний вечер? Пошел к комиссару — этот жалует всяких, а он к тебе подался.

На нем все было дорогое и нескладное: пальто широкое, не по росту, каракулевый воротник сползал с плеч, пыжиковая шапка едва не закрывала глаза. В руках — стеклянная трехлитровая банка с маринованными огурцами, из оттопыренного кармана торчала бутылка водки.

— Чего же мы стоим? — смутилась Мара. — Раздевайтесь. Здесь Борис, Гена, Яша Сибиркин, девушки.

— Мне бы надо сначала разгрузиться.

Он оглядел коридорчик, водрузил банку с огурцами на подставку для обуви, а водку бережно поставил на столик перед зеркалом, сюда же положил плитки шоколада. Потом снял пальто, шапку, начал неуклюже по-бабьи расчесывать на прямой пробор свою гриву. Длинные волосы закрывали лоб, уши, воротник пиджака.

К нему подошел Борис, посочувствовал:

— Н-да…

— Что-нибудь не так? — осведомился Кирка.

— Да нет, все в норме, только бороденка подгуляла, мелковата.

— Отращу, — пообещал Симагин. — Шел к тебе, а оказался вот у нее, — кивнул он на Мару.

— Вот и хорошо, проходите, гостем будете, — подобрела молодая хозяйка.

Борис шутливо представил его ребятам:

— Главный технолог, Кирилл Симагин, руки золотые, характер серебряный, голова медная, привычки…

— Хватит, — добродушно остановил его вошедший. — Руки в нашем деле самое главное, остальное — мура. — Он оглядел стол. — Неужто не распечатаете до самых до двенадцати?

— Нет, так что решай сразу: остаешься или изменишь курс, — посоветовал Яша Сибиркин.

— А как же за уходящий? — недоумевал Симагин.

— Поднимем и за уходящий, — подбодрила его старшая Сахаркевич, — если кто-нибудь поможет мне.

Девушки поднялись с мест. Подготовленные на кухне блюда перекочевали в столовую. Борю заставили открывать бутылки с вином. Последовала команда: «За стол!» Кирка сам выбрал себе стул и, будто готовясь к жаркой работе, расширил петлю галстука на шее, расстегнул воротник рубашки, окинул взором праздничный стол и нахмурился, поманил к себе пальцем Мару:

— А для моих припасов и места не нашлось?

— Огурчики на тарелке, остальное к чаю.

— А водочку?

— Ее куда-то спрятали.

— Кто?

— Не знаю. Боря сказал, что так поступали с вами в поезде.

Он вновь смерил опытным взглядом открытые бутылки, подумал: «Ладно, для затравки хватит, а потом все равно потребую выставить сорокаградусную».

— Ну так что ж, за уходящий? — ласково, будто здесь собрались ее дети, предложила Гелена Ивановна.

Чем-то — забранными назад каштановыми волосами, высоко открытым лбом, усталыми глазами, теплой улыбкой, проворными движениями рук или вот этими душевными словами — она напоминала Борису его мать, а сама новогодняя встреча — вечер у Талки, когда он впервые появился в ее доме. Но на этом и кончились сравнения. Родители Талки не понравились ему: отец со скучающим ироническим взглядом, мать с пронизывающими глазами сыщика, зорко наблюдавшая, как бы они с Талкой не оказались рядом и — упаси бог — не начали бы тайком шептаться.

Это было давно, но он до мельчайших подробностей помнил тот вечер, ту встречу-пытку и те нежные рукопожатия девушки — одни они могли ускользнуть от бдительного ока матери. Сейчас ему хотелось представить, как бы они с Талкой встречали Новый год, на кого бы она больше походила: на Мару, Женьку, Юлю?.. Ни на кого, она особая, неповторимая, ее голос похож на прощальное курлыкание улетающих журавлей, ее волосы — на спелые кукурузные початки, ее движения — то спокойные, безмятежные, как воды Кубани, то стремительные, трепетные, как вешние горные потоки. Он обещал ей приехать к Новому году и не приехал. Не приедет и после Нового года. Через несколько дней его отчет на партийной группе, потом отчетно-выборное собрание первичной организации, партийная конференция. «Талка, милая Талка, я почти богат, если богатство измеряется только рублями, к моим услугам поезда, самолеты, но я скован делами, неотложными, значительными. Я держу ответ перед своими коммунистами, перед пограничниками, которых привез сюда…»

Борис, кажется, пропустил два тоста. Да, Мара что-то говорила об уходящем и высказывала пожелание, чтобы новый год был еще более урожайным для строителей. Потом, видимо, только для того, чтобы почаще поднимать рюмки, вызвался произнести тост Симагин. Послышался смех. Кирка рассердился, заявил, что не может произносить речи под такую бурду.

К Точкину подошла Мара, с едва скрываемой тревогой спросила:

— Боря, тебе скучно здесь?

— Здесь? — переспросил Точкин и смутился: кто кроме него знал, где он находится сейчас?

— Да, у нас, — уточнила Мара.

— Нет, я просто задумался.

— О чем?

— О разном, даже не перескажешь.

— Может, организуем викторину?..

Всем мужчинам достались одинаковые вопросы: о заветном желании в будущем году. Дали пять минут на размышление.

— Ну, кто первый? — спросила Мара.

Поднялся Гена Ветров, как всегда спокойный, чуточку застенчивый, спросил:

— А можно о несбыточных желаниях?

— Это тоже интересно, — подключилась Гелена Ивановна, почувствовав, что дочери что-то мешало руководить игрой.

— Хорошо бы возводить на корпусах алюминиевые крыши с утепленной прокладкой: быстрее, легче, экономичнее, долговечнее. Чего только не тянут сейчас на крышу, чтобы сделать ее тяжелее: металлоконструкции, железобетонные плиты, асфальт, битум, три слоя мягкой кровли, а через десять лет она потребует ремонта.

— И все несущие конструкции стали бы легче, — подсказал Борис.

— Разумеется.

— Браво, Гена, браво, ты гений! — зааплодировала Юля.

Точкин легонько придержал ее за руку, шепнул:

— Оставь хоть один кусочек гениальности для Ивана.

— Иван не умеет мечтать, — резко заметила Юля.

— А почему несбыточная? — спросила Мара.

— Я был в конструкторском отделе треста, там порекомендовали обратиться в Академию наук или к господу богу, а у меня в эти инстанции нет пропуска.

— А еще, еще? Ты сказал не о желании, а желаниях, — напомнила Юля.

Гена обвел нерешительным взглядом присутствующих, точно взвешивая, надо ли об этом? Решил, что надо.

— Вторая мечта — вернуться на границу.

Юля вспыхнула, подлетела к нему, зачастила:

— Туда, где каменные завалы, горы, а на той стороне высокие каланчи минаретов на фоне саманных домиков-развалюшек и узеньких делянок-полей? Ой, как интересно!..

— А ты-то откуда знаешь? — с завистью спросила Женька.

— Была там, на самой, на самой границе, видела пограничные заставы, пограничную реку и что по ту сторону реки до самого горного хребта, — частила Юля. Она не сказала, что видела все это из окна вагона: пусть завидует Женька, да и Мара тоже.

— Гена, профессиональное любопытство педагога: чем объяснить вот эту тягу на границу? — спросила Гелена Ивановна.

— Не знаю, — виновато улыбнулся Гена. — Наверно, есть какое-то земное притяжение, которое влечет туда, где труднее, тревожнее, где ты проложил первую в своей жизни дозорную тропу на рубеже с другим миром.

Все почтительно замолчали, даже Кирка не отважился поднять уже налитую рюмку. Мара объявила:

— Пойдем по часовой стрелке. Яша, твоя очередь.

Сибиркин встал, смахнул со лба темную прядь волос, призвал:

— Поднять всех на борьбу со штампами. Они мешают думать, мыслить, творить, создавать прекрасное, препятствуют появлению новых Менделеевых, Боткиных, Королевых, Толстых, Лепехиных.

— А кто такой Лепехин? — спросила Мара.

— Солдатский сын Иван Лепехин — один из первых русских академиков при Петре Первом.

— Яша, требуются комментарии насчет штампов, — вновь подключилась хозяйка.

— Пожалуйста. Моды. Существуют десятки, сотни, тысячи портных, тысячи пошивочных ателье. Но вот одному из многотысячной армии заморских мастеров вздумалось укоротить юбку до бедер, и за один сезон все женщины до бабушкиного возраста стали ходить полуголыми. — Мара и Юля невольно прикрыли ноги краем скатерти. — А через два года всех одели в штаны колоколом. Затем подкинули новую приманку: женская одежда обросла металлическими бляхами, как подводная часть корабля ракушками. Особенно впечатляющи вертикальные ряди блестящих стальных пуговиц спереди и сзади женских брюк.

— Яша, за что?! — обиделась Женька — она вся была утыкана ядовито-желтыми латунными пуговицами.

— Женя! Хочешь ты того или нет, а мода должна отличаться разнообразием, элегантностью, нарядностью, подчеркивать красоту, женственность, индивидуальность фигуры, чтобы девушек можно было отличить друг от друга, чтобы они не залезали все подряд в штампованные, отделанные металлом брюки. Это же не каркас для электролизного корпуса.

— На мужиков посмотри! — с обидой сказала Женька.

— И мужики хороши, — согласился Яша. — Кирилл поднимись.

— Чего?

— Ну встань, говорю, общество просит.

Симагин поднялся, не почувствовав подвоха, встряхнул бурой гривой, волосы наползли на щеки, оставив для обозрения утлое, как бы обтесанное с боков, лицо. Яша предложил обществу определить, что напоминал лик «главного технолога», пообещав приз за самое удачное сравнение.

— Подвыпившего Иисуса Христа, — сказала Женька.

— Бабу с бородой, — ввернул Гена.

— Куриное яйцо, — довершила Галкина.

— Браво, Юля! Получай первый приз. — Яша, как фокусник, вытянул откуда-то плитку шоколада и галантно вручил Галкиной.

— А мне чего? — спросил Кирка.

— Тебе за что?

— Позировал же перед обществом. — И, не ожидая, что Сибиркин сам смекнет о его желании, налил в рюмку вина и выпил.

— А что следует за модой? — вмешалась хозяйка, побаиваясь, что Симагин разобидится.

— Искусство! — выпалил Яша. — Примеры? Пожалуйста. Тяга некоторых кинорежиссеров к западным образцам приключенческих кинобоевиков. Еще бы! Какие шедевры, сиречь железобетонные штампы. Выстрел. В комнату вбегают комиссар полиции (охранки), врач. Зрителям хочется знать, что произошло за закрытой дверью. Ишь какие любопытные!

Начинаются сложные узоры поиска преступников. Их можно бы обнаружить по горячим следам, но это же плоско, надо на пути следователя расставить туповатых начальников или их заместителей, прокуроров — не имеет значения. Вот эти-то мешающие лица и позволяют сделать кинокартину многосерийной.

А накал страстей, показ переживаний и сопереживаний персонажей! Преступник удачно обвел следователя — виски, коньяк, шнапс. Ошибка прокурора — ром, коньяк, виски. Разочарование в любви женщины — шнапс, коньяк, виски. Обида сотрудника полиции (охранки) на туповатого шефа — виски, коньяк, шнапс. Нокаутирование соперника — шнапс, коньяк, виски. Благополучный финал — шнапс, коньяк, виски плюс шампанское.

А пропаганда табака! Посмотрите подшивки трестовской газеты. Передовики, ударники, рационализаторы — только с сигаретой в зубах. Да что наша многотиражка, какая-то тысяча экземпляров! В популярной молодежной газете на первой странице крупная фотография комсомольца, лучшего бригадира отделочников, — лицо с поволокой от дыма сигареты. Солидное литературно-художественное издание… Впрочем, не будем кривить душой, здесь палитра богаче: только половина портретов авторов с сигаретами, остальные — с трубками. А сколько пожилых женщин, девушек в кинокартинах, спектаклях отгорожены от зрителя табачным дымом, словно занавесом!..

— Яша, у вас какое образование? — поинтересовалась Гелена Ивановна.

— Армейская школа. — И шутливо добавил: — Тянусь за солдатским сыном Иваном Лепехиным, академиком.

— Боря, твое слово, — возвестила Мара, пытаясь скрыть волнение. Викторина задумана с дальним прицелом: что скажет Боря? Он тактичен, не пойдет в открытую, ну пусть намекнет одной фразой, одним словом, взглядом, интонацией в голосе. «Боря, я жду!» — беззвучно просила она.

Точкин впервые за весь вечер улыбнулся и сказал:

— Я хочу иметь свое солнышко…

Мара почувствовала, что ее лицо вспыхнуло, сердце замлело. Она закрыла глаза, чтобы они не выдали ее душевного смятения, и мысленно молила Точкина, чтобы тот больше ничего не говорил, для нее и так все ясно.

— В конце весны, может, и появится, да и то холодное, — откликнулась Женька.

— Я хочу иметь свое собственное солнышко, — настаивал Борис, — искусственное, маленькое, но со всем тем, что имеется на дневном светиле: ионизацией, хромосферой, источниками тепла, света, чтобы в любом месте севера и востока можно было иметь свой микроклимат, выращивать бананы, ананасы, кофе. Ладно, примирюсь с флорой Кубани, пусть растут фруктовые и вишневые сады, виноградники, кукуруза. Думаете, химера? Нет, завтрашний день. Засияют такие лампы-солнца, и в первую очередь у нас, в Сибири.

Оторопелое сердце Мары застучало неровно, охладевшие мечты начали выстуживать душу. Она искала в словах Бориса то, чего в них не было. Он действительно мечтал об искусственном солнце. Мара, вероятно, не нашлась бы, как вести вечер дальше, выручил Симагин.

— А про меня забыли? Выскажу и я свое желание. — Он встал, распахнул пиджак, показывая модную, в широкую полоску, рубашку, устремил взгляд на настенные часы, промолвил: — Налейте рюмку водки за уходящий, стариков уважать надо.

Мара нагнулась к Борису, спросила:

— Может, уважим?

Он пожал ее теплую руку в знак согласия, и девушка сразу просветлела, обрела себя.

Симагин, не ожидая тоста, вылил водку в широко раскрытый рот, и всем почудилось, будто туда же провалилась и рюмка, но Кирка бережно поставил ее на стол, крякнул и потянулся за огурцом.

Юля резко, по-ребячьи вскочила со стула, крикнула:

— Мальчики, вы что-нибудь собираетесь оставить к новому году? Подъем! Кирилл, вон из-за стола. — Тот поперхнулся. — Мара, музыку! — Она подлетела к Гене, положила руки на его высокие плечи, вывела на середину комнаты.

Точкин все больше удивлялся переменам в Юле: куда делась скромная, пугливая невеста Вани Щедрова? Она уже со всеми на равных. Нет, поднимай выше, ей можно уже смело вручать сержантские погоны. Допустим, что сейчас на нее подействовал бокал сухого вина, но она так же держит себя и на крыше корпуса, и в учебном комбинате. Она уже староста общежития, старшая группы кружка текущей политики, а Иван давно превратился из шефа в подшефного. Сегодня за что-то наказан — Юля пришла на новогодний вечер одна, выбрала место рядом с Геной, подкладывает на его тарелку закуски, даже наливает ему вино, а теперь заставила танцевать.

Женька, наоборот, присмирела, искоса поглядывает в его сторону, — наверно, ждет приглашения к танцу. Точкин подошел к ней. Яша Сибиркин раскланялся перед Марой. Только Кирка сидел в стороне от танцующих и с вожделением смотрел на праздничный стол.

— Боря, ты любишь кого-нибудь? — спросила вдруг Женька.

Точкин даже сбился с такта, спросил:

— Новогоднее гадание?

— Нет, любопытство. Только не праздное, — прибавила она.

— В старом или новом году отвечать? — Точкин пытался перевести разговор в шутку.

— Эх, Боря, ничего ты не замечаешь! Или не хочешь замечать. Впрочем, и то и другое плохо.

— Женя, я не умею разгадывать ребусы.

— Умеешь, только прикидываешься младенцем, — сумрачно сказала девушка и отошла от партнера.

И тут же рядом с ним оказалась Юля, с вызовом спросила:

— Объяснились?

— Юля, это не вино в тебе бродит?

— Я не пьяна, я счастлива, Боря.

— Ты почему не взяла с собой Ивана?

— Это мое личное дело, комиссар, мое личное. Понял?

— Юля, будь серьезней.

— Хорошо. Это уже не тот Иван, к которому я мчалась за тридевять земель, и не верю, что он был одним из лучших секретарей комсомольской организации пограничной заставы. Он собственник. Мы еще не женаты, а я уже вдоволь нахлебалась упреков: сюда не ходи, туда не лазай, с этим не здоровайся, на того не смотри, где ты была вечером, почему задержалась на работе. А что будет дальше? Я хочу быть полноправной, самостоятельной в выборе друзей, профессии, во взглядах на будущее, Я увидела большую жизнь, Боря, и в этой жизни мне нужен не поводырь, а настоящий союзник. С Иваном все, комиссар.

— Может, вернемся к этому разговору позже?

— Нет, все точки уже поставлены. — Юля даже резанула рукой, подтверждая сказанное. — А с Иваном поговори. Он забросил комсомольскую работу, до сих пор твердо не определил свою профессию. Хотел стать электриком, потом каменщиком, метил в шоферы — и ни к чему не прикипел, только за мной бегает исправно.

И вдруг из строгого судьи Юля превратилась в робкую школьницу: движения неуверенные, боязливые, на лице юная, почти детская улыбка, только в глазах отсвечивались сполохи радости, счастья, ожидания чего-то необыкновенного, неизведанного, прекрасного. Ей хотелось что-то сказать, но она не решалась. Наконец не вытерпела, пригнула голову Точкина, горячо зашептала:

— Боря, я полюбила одного человека. Не той скороспелой любовью, а настоящей, от которой никуда не уйдешь, она останется с тобой даже в том случае, если на нее не ответят взаимностью.

В ее доверительном шепоте чувствовалось, что девушка счастлива уже тем, что любит сама, что никто и ничто не запретит ей этого, потому что это неподсудно, дается однажды и на всю жизнь.

Точкин не стал больше набиваться с советами, его самого ужалила мысль: не то ли происходит сейчас с Талкой? Юные грезы затуманились, а редкие письма — лишь отзвук минувшего. Она ведь тоже, как и Юля, окунулась в большую жизнь — студенты, преподаватели, мир науки. Как все это склеить с их юношескими мечтами, с теми бесхитростными заботами о времени и месте свиданий?..

Мара механически улавливала ритм танца, потом и это надоело, она сдала своего кавалера Женьке, а сама сосредоточила все внимание на уединившейся паре. Что за причина заставила полыхать щеки Юли, почему из бойкой, веселой она вдруг стала покорной, застенчивой и на удивление красивой? Отчего растерялся Борис? Ей все вдруг стало не мило: раздражающие, рваные звуки музыки, оглушающий барабанный треск джаза. Откуда взялась у нее эта дикая пластинка? А через какое-то время начала не то упрекать, не то утешать себя: в который раз за этот вечер она бросается в крайности? То чуть не приревновала к Женьке, а та вон какие колена выкидывает, даже не замечает, что Яша нарочно утрирует свои движения, кого-то копирует, может, даже саму Женьку, а та хлыщет широкими раструбами брюк по полу, дико притопывает. Все девчонки сегодня чокнутые — и Женька, и Юля, и она сама. «Возьми вожжи в руки! — безмолвно прикрикнула она на себя. — Празднуй, никаких причин для тревоги нет». И она весело позвала:

— Девочки, мальчики, за стол! Боря, приготовить шампанское!

— Люблю конкретные предложения, — откликнулся Кирка и проворно занял свое место.

Первый выстрел раздался ровно в двенадцать, зазвенели бокалы, в которых оседала шипучая пена. Пили не торопясь, мелкими глотками, только Симагин был верен себе: осушил за один прием, крякнул, наколол на вилку огурец. Шампанское прибавило в комнате шума, веселья. Огонь насмешек был открыт главным образом по Симагину, ему советовали не только закусывать шампанское соленым огурцом, но и посолить вино, как это делают заядлые любители пива. Кто-то снова спрятал бутылку водки. Кирка рыскал глазами по углам, пытливо вглядывался в ребят, наконец решил, что это все-таки сделал опять Борис, пристал к нему:

— Слушай, комиссар, не порть новогодний вечер, завтра и даже весь наступивший год делай что хочешь, а сегодня не балуй.

Юля подняла Гену, Яшу, Женьку на очередной танец. Мара подошла к Борису, но Симагин не отпускал его.

— Душа просит, понимаешь, душа!

— Поднимайся, смотри, как ребята отплясывают!

— Разве ж то пляска? Кривляются, выламываются, толкутся на одном месте, пол протирают, а Генка вообще не умеет, Юлька таскает его за собой, переставляет его длинные ноги. От такой пляски мухи дохнут. Хочешь, покажу, как надо плясать? Мара, поставь что-нибудь плясовое, — попросил Симагин.

— «Барыня»! — объявила Мара.

Кирка снял пиджак, повесил на стул, вышел на свободное место, притопнул, словно проверяя крепость пола, лениво, как бы нехотя, косолапя ступнями, пошел по кругу и на глазах стал преображаться: фигура выпрямилась, тело стало легким, пружинистым, лицо оживилось, во взгляде лихость, озорство. Нет, это уже не Киркины ноги, они мельтешат в глазах, выделывают замысловатые вензеля, корпус резко вздрагивает, откидывается вперед, назад, в стороны, потом замелькали руки. Он хлопает ладонями по груди, бедрам, коленям, по подошвам ботинок, это уже не человек, а вьюн — сгибается, выпрямляется, пускается вприсядку, вновь идет по кругу, выбивает чечетку, юлит на одном месте, волосы взвились, взлохматились, как у ведьмы. И неожиданно замирает в залихватской позе: руки в стороны, голова откинута назад, ноги в шаге припечатаны к полу.

Все шумно аплодируют. Хозяйка не выдерживает, подносит ему рюмку водки. Точкин дружелюбно хлопает танцора по плечу:

— Какой талантище зарыл! Это же находка для клубной самодеятельности. Яша, бери на заметку.

Симагин, довольный, раскрасневшийся, небрежно надевает пиджак, снисходительно смотрит на Сибиркина, делает одолжение:

— Попросит как следует — пойду. Солистом.

Организационное начало выдохлось, пошла неуправляемая самодеятельность.

Сибиркин подошел к пианино, спросил:

— Мара, ты играешь?

— Нет, мама.

Яша обратился к хозяйке:

— Гелена Ивановна, вы не могли бы подобрать аккомпанемент к какой-нибудь известной современной песне?

— Их очень много, Яша.

— «Подмосковные вечера».

— Пожалуйста.

Она села за пианино, Яша тихо о чем-то попросил ее, Гелена Ивановна улыбнулась, согласно кивнула.

Сибиркин, как заправский конферансье, вышел на «авансцену», представил самого себя:

— А сейчас перед вами выступит лауреат конкурса эстрадной песни Яков Сибиркин! Аплодируйте же, олухи!

Все засмеялись, захлопали.

Яша привычным жестом снял воображаемый микрофон, поднес к самым губам, ногой откинул мешающий «шнур», великодушно кивнул аккомпаниаторше. Полились, поплыли медленные задушевные звуки песни. Голос у Яши был слабый, но пел он верно, неторопливо. Однако с каждым куплетом темп песни ускорялся, «лауреат», кого-то копируя, бойко ходил по сцене, размахивал руками, выламывался, а темп нарастал, нарастал, пока не превратился в ритм поп-музыки. Яша уже не пел, а выкрикивал неразборчивые слова. Последняя фраза, последний взмах головы, рук, застывшая самодовольная улыбка…

Робко, прерывисто просигналил звонок. Хозяйка поднялась, обронила:

— Наверно, по ошибке, под Новый год всякое бывает.

Нет, ошибки не было, в двери показался Митрофан Вараксин, галантно поцеловал руку Гелене Ивановне, пояснил:

— На огонек. Не прогоните?

— Милости просим, — скорее смущенно, нежели приветливо ответила хозяйка и попросила: — Мальчики, штрафной бокал вина опоздавшему.

Мальчики не двинулись с места, делая вид, что не заметили вошедшего. Но больше всех это внезапное появление Вараксина покоробило Мару. Что подумают собравшиеся? А тут еще Сибиркин объявил:

— Ну, братва, пора отбивать поклоны.

Мара запротестовала: это всего лишь первая половина встречи, начинается вторая, в ней хозяйничают девушки, ухаживают за мальчиками, приглашают к танцу, угощают. И показала пример, избрав своим партнером Бориса.

Вновь залилась радиола, закружились пары. В перерывах, словно сговорившись, танцоры не садились за стол, девушки на мелких тарелочках приносили своим кавалерам кусочки торта, конфеты, фрукты. Особенно усердствовала Юля. Гена отбивался:

— Юля, у меня всего две руки.

— Ничего, я подержу. Бери сначала вот с этой тарелки. Это домашнее пирожное. Правда вкусно?

Мара ухаживала за Борисом, стараясь показать, что Вараксина нет не только здесь, он не существует вообще. Образовалось как бы два лагеря: танцующие сгрудились за елкой, а за столом Гелена Ивановна, по обязанности приветливой хозяйки, занимала запоздалого гостя. Кирка от нечего делать прислушивался к их разговору.

— Знаете, Гелена Ивановна, Мара в ушедшем году сыграла если не главенствующую, то очень важную роль в ускорении темпов строительства. Ее авторитет среди молодежи непререкаем. Но ее надо не только уважать, но и беречь, да, беречь! Вот почему я иногда подвожу ее на своей машине. Путь далекий, а она всегда задерживается в комитете. И сегодня подумалось, как девушка будет добираться домой. Начал разыскивать. В Доме культуры нет. Объездил чуть ли не все клубы в городе, наши общежития — как в воду канула. И тут мелькнула счастливая догадка: а вдруг она изменила своим правилам и празднует дома? И как видите, чутье не подвело меня. Вы уж извините за позднее вторжение…

— Не смущайтесь. Новый год — все приходят и уходят поздно. Налить вам вина?

— Одну рюмочку, пожалуй, можно.

А в углу за елкой Мара разыгрывала новую викторину: мужчины тянули жребий, кто кого будет провожать. Произошло то, чего в душе желала молодая хозяйка: Яша «вытянул» Женьку, Гена — Юлю, Борис — Мару, Кирке осталась записка: «Первую попавшуюся женщину».

…Расходились под утро, веселые, шумливые, довольные. Мара успела шепнуть всем, кроме Вараксина, что незаметно смывается, прощание будет происходить на другой стороне улицы, напротив ее дома. Яша шутливо пересчитал собравшихся, расставил попарно, одиночку Симагина повернул в сторону идущей посередине улицы женщины, напомнил:

— Твоя суженая идет.

— Че ты мелешь?

— Таков жребий, провожай! — настаивал Яша.

Его поддержали остальные. Кирке ничего не оставалось, как подчиниться. Он неохотно зашагал наперерез женщине, поздоровался, заговорил:

— Гражданка, мне велено вас проводить.

— Куда, милай?

Тут только Кирилл рассмотрел, что гражданке лет под семьдесят, спросил удивленно:

— Бабушка, неужто Новый год справляла?

— А как жа, милай? Он для всех новый — и для старых, и для молодых. Ты ограбить меня собрался?

— Да что ты, бог с тобой! — испугался Кирка. — Велено проводить. Играли мы, ну и достался билет проводить первую попавшуюся.

— В фантики, значит? — догадалась бабушка. — И мы, бывало, играли, и тоже всякие записочки смешные вытаскивали. Раз выпало такое несчастье — провожай. Можеть, и в дом зайдешь, наливочки попробуешь? Крепкая, на спирту настояна.

— Подходяще! — заурчал Симагин. — Я в гостях был, но хозяева скаредные, шампанским, винами разными угощали, а что покрепче — спрятали.

— Чтой-то они? Новый год однажды бывает. Пойдем, родимый, наливочка на облепихе, страсть как хороша.

Симагин подхватил бабушку под руку, и они бодро зашагали.

Яша первым заметил зеленый огонек такси, усадил Юлю, Женьку, Гену, помахал рукой оставшимся.

— Настала моя очередь провожать, — сказал Точкин.

— Я не пойду домой, пока не уйдет машина.

— Тогда ждем вместе.

— Боря, по-честному: ты не жалеешь, что принял приглашение?

— Что ты, Мара? Уже одно то, что мы увидели ребят с новой, неожиданной стороны…

— Всех, кроме тебя.

— У меня нет талантов.

— О чем ты секретничал с Юлей?

— Она взяла с меня слово хранить наш разговор в тайне.

На той стороне заурчала «Волга» и, рыская фарами, отошла от дома.

— Путь открыт, — напомнил Точкин.

— Да? — растерянно протянула девушка и шагнула к дому. Борис попытался взять ее под руку, но она отстранила его: — Не надо, я одна…

Мара накинула цепочку на дверь, нехотя разделась, подошла к матери:

— Мама, потом уберем, а сейчас посидим на диванчике, отдохнем.

— Давай, — согласилась Гелена Ивановна. — Но я не устала. И знаешь почему? Когда ты рассказывала про своих строителей, я не всегда верила. Натура у тебя восторженная, переоцениваешь людей, замечаешь в них только хорошее, а возможно, сама приписываешь им высокие достоинства, но то, что я увидела сегодня, меня очень обрадовало. Даже Симагин по-своему привлекателен, хотя и нуждается в умном наставнике.

— А Боря? — нетерпеливо спросила дочь.

Гелена Ивановна не сразу ответила. Да, к Борису тянутся ребята, это можно было и сегодня увидеть; он умен, культурен, красив. Но она подметила в нем и что-то противоречивое: радостное и печальное, зримое и далекое, покойное и тревожное.

— Он всегда такой, мама, озабочен делами.

Мара стала доказывать, что Боря и видит дальше, и мыслит глубже, и делает все основательнее. Вначале они, правда, ссорились, ей казалось, что он нерешителен, боится взять на себя высокие обязательства, но скоро поняла, в чем его сила: он не мыслит рабочего без высокой идейности. Духовная отсталость не позволяет человеку заглянуть в свое будущее, понять, во имя чего он трудится, живет. Ведь не только же, чтобы получать в бухгалтерии свои двадцатипятирублевки, проесть или пропить их?

— Это его слова?

— Теперь уже и мои.

— Как ты повзрослела, Марианна! Вот бы порадовался отец, увидев тебя такой зрелой, мужественной. Надеюсь, мужественная, ты не будешь сегодня плакать?

— Немножко, мама. Я не знаю, чего у меня будет больше в наступившем году: радостей или печали…

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Февраль. В южной части республики зима уже сдавала свои позиции, а здесь она с еще большим упорством показывала свою сибирскую хватку. Дни гасли, не успев разгореться. Холодный промозглый туман плотно прикрыл снежную толщу. Над незамерзшими водами Енисея непрерывные разноголосые гудки грузовых пароходов, катеров, буксиров — они боятся слишком близких встреч, а глазастых локаторов у них нет. Не только катера, даже воздушные лайнеры с совершенными аппаратами ориентирования сбились с привычного ритма, рейсы переносились, а то и совсем отменялись.

Но не только погода портила настроение секретарю парткома треста Таранову. Январский план завален, февральский дышит на ладан. А что будет с мартовским? Ну-ка, секретарь, осмысливай происходящее и начинай с нулевого цикла, как говорят строители.

Итак: рапорт о досрочном выполнении плана строительства, торжественное собрание, банкет, панегирики, премии, партийная конференция… Стоп! На этом месте и привстань. Вспомни, в каких муках рождался твой доклад. Как назло, наиболее опытных членов парткома не было на месте: Снегов выполнял какое-то очень важное задание горкома, а Иванчишина срочно вызвали в Москву, причем через голову треста по линии крайкома партии. Они не только должны были помочь в составлении отчета, а и задать тон выступлениям. Но тон пытался задать Магидов, от его слов веяло оптимизмом. Да, строители совершили подвиг, посрамили маловеров, заслужили самую высокую оценку вышестоящих органов. И это еще не все. Коммунисты, комсомольцы, молодежь своим самоотверженным трудом воодушевили на подвиг другие строительные организации главка.

За ним в тех же мажорных тонах повторили перечень достижений некоторые коммунисты из управления треста. Потом произошла заминка — никто не хотел выступать, находящиеся в зале коммунисты будто онемели. И это после большой работы с активом о развертывании на партийной конференции принципиальной критики и самокритики. Пришлось сделать перерыв.

После перерыва поднялся на трибуну Юра Носов. Его выступление было как бы сигналом к настоящему, серьезному обсуждению доклада. В президиум потекли записки от желающих выступить. Началась проработка парткома, да такая, что Таранов заерзал на стуле, пытался записывать претензии, но скоро отодвинул блокнот. Отчитывали за все: за недостатки в планировании строительства, отсутствие ритмичности в производственной работе, неправильное использование людских и материальных ресурсов, перебои в партийном просвещении, недооценку политической и экономической учебы инженерно-технического состава, забвение одной из главных обязанностей парткома — контроль за хозяйственной деятельностью администрации.

У Таранова гудело в ушах, он уже не слушал, а горько размышлял: запомни сам и накажи другим — ни при первом, ни при повторном избрании ты еще не стал полноценным партийным руководителем, это дело многих лет, а возможно, всей жизни. Высокое общественное положение — это не талисман, страхующий тебя от крупных недостатков и ошибок, это обязательство перед коммунистами выверять каждый свой шаг, поступок, умение критически оценивать свои способности и возможности и непременно впитывать все хорошее, прогрессивное, что открывается в людях, создавать обстановку для его прорастания. А раз у тебя этой способности нет…

Самая трудная исповедь — исповедь перед самим собой, когда ты в одном лице и судья, и прокурор, и обвиняемый. Не у всех хватает сил вынести себе справедливый приговор, многие цепляются за объективные причины, скажем, погодные условия, перебои со стройматериалами. Словом, оправдания всегда можно найти. Хватит ли у тебя, секретарь, мужества, самокритичности не сбиться на этот путь?

В перерыве Настя, жена, перехватила Таранова в коридоре, посоветовала:

— Паша, если и выставят, сними свою кандидатуру, видишь, какая обстановка. — И сунула ему в руку валериановые таблетки…

Перед предварительным обсуждением кандидатов в новый состав парткома Таранов категорически заявил представителю горкома партии:

— Если меня вновь выдвинут, я дам самоотвод.

— Не торопитесь, Павел Иванович, послушаем, что скажут руководители делегаций, — посоветовал представитель.

— Они уже сказали.

— За одного битого двух небитых дают, — улыбнулся представитель горкома. — Кстати, мне только что звонили из горкома, просили Иванчишина в состав парткома не избирать: на него имеются какие-то виды в крайкоме.

— Новое осложнение, — огорчился Таранов.

— Ничего, парторганизация большая, выбор богатый.

На совещании руководителей делегаций первой кандидатурой была названа фамилия Таранова. От парторганизации девятого строительного управления выдвинули Точкина. Тот взмолился:

— Меня только что избрали секретарем парторганизации, я еще в себя не пришел.

— Будешь ближе к парткому — скорее придешь, — подсказал Юра Носов и добавил: — Я знаю Точкина, достойный парень, с хорошими мыслями.

На этом совещании в состав парткома предложили и главного инженера Магидова. Делегаты партийной конференции согласились с намеченными кандидатами…

Печатание бюллетеней, тайное голосование, подсчет голосов заняли около часа, но это время показалось Павлу Ивановичу вечностью. Хорошо, что образовавшийся вакуум заполнили показом короткометражных документальных фильмов, в зале потушили свет, можно не смотреть в лица делегатов, а сопровождающая кинокартины музыка заглушала удары его сердца.

…Председатель счетной комиссии взошел на трибуну, прокашлялся, начал докладывать результаты голосования, притом каждую фамилию, каждую цифру произносил так отчетливо, будто забивал гвозди в трибуну. Так, по крайней мере, казалось Павлу Ивановичу.

— Точкин Борис Алексеевич. За — сто шестнадцать, против — четыре.

— Носов Юрий Фомич. За — сто двенадцать, против — восемь.

— Скирдов Семен Иулианович. За — сто десять, против — десять.

— Таранов Павел Иванович. За — сто девять, против — одиннадцать.

— Магидов Андрей Ефимович. За — тридцать четыре, против — восемьдесят шесть…

Телефонный звонок прервал размышления секретаря, он снял трубку, услышал голос Скирдова:

— Павел Иванович, на завтра вызывают в главк, зайди, если можешь.

На совещаниях, планерках, в беседах с людьми Семен Иулианович держался стойко, даже шутил, а перед секретарем парткома нет надобности припудривать свое настроение, он, хмурясь, пожаловался:

— Третий вызов за полмесяца, не многовато ли? Прошлый раз не обещал рывка, как того хотели, ничего не прибавлю и завтра.

— А рывок-то нужен, Семен Иулианович.

— Нужен, но не прошлогодний. Давайте послушаем начальника производственного отдела Барцевича, он выступает с дельными предложениями, хотя чего-то и не договаривает.

Тот явился быстро. Молодой, с короткой стрижкой льняных волос, с бесцветными бровями, зоркими, пытливыми серыми глазами, лицо худущее, словно после болезни, только юношеский румянец щек свидетельствовал о его добром здравии. Как и многие офицеры-двухгодичники, недавно вернувшиеся из армии, он был подтянут, корректен, строг в одежде. Скирдов и Таранов уважали его за исключительное трудолюбие, смелость в применении новых конструкций и прямоту. На собраниях, совещаниях он выступал редко, но говорил о недостатках работников начистоту, касалось ли это отдельных специалистов, бригадиров или руководителей треста, в связи с чем был постоянно в натянутых отношениях с Главным.

— Я вас слушаю, Семен Иулианович.

— Это я вас слушаю, — поправил Скирдов.

— Ничего утешительного, если не сказать резче.

— Говорите.

— Металлические конструкции, выколоченные Магидовым в конце прошлого года, лежат мертвым грузом, а нужные поступают с опозданием и некомплектно. То же с железобетонными изделиями, цементом, бетоном и другими материалами. Электролизный корпус закончили досрочно за счет других объектов, но ведь эти объекты перешли на текущий год, их надо строить, а под них не заложено материальное обеспечение. Сами выбили поставщиков из колеи, они, так же как и мы, не могут войти в график.

— Где же выход?

— Я изложил в своей записке.

— Прочел. Записка обстоятельная, хорошо аргументированная, но концовки нет.

— Могу доложить лично: навести порядок в собственном доме. Аппарат управления треста разболтан, издерган волевыми решениями, лишен инициативы, а значит, и ответственности.

Барцевич откланялся, давая понять, что тема исчерпана, разговор окончен.

Вторым слушали начальника планового отдела Вараксина. Этот был другого склада. Голос вкрадчивый, взгляд настороженный: угадать бы, чего от него хотят.

— Мое мнение насчет выполнения плана текущего года? — переспросил Митрофан, чтобы выиграть время. Работая под эгидой Главного, он твердо усвоил, чего хочет начальство: высоких показателей во что бы то ни стало. И заговорил уже безапелляционно: — У нас есть опыт прошлого года — опора на собственные силы треста, субподрядных организаций, повышение производительности труда, экономия стройматериалов и прочее. Но при планировании я встретил сопротивление начальников стройуправлений, и прежде всего Иванчишина, Носова. Прошу призвать их к порядку.

— Так… — не то одобрительно, не то осуждающе буркнул Семен Иулианович. — Коллекционируете перфораторные листы, сетевые графики работ, или макулатуру, как однажды сказал начальник производственного отдела Барцевич.

— Барцевич — скептик.

— А вы, значит, оптимист, продолжаете печь суперпланы?

— Не понимаю, — обиженно молвил Вараксин.

— А пора бы уж. — Скирдов протянул руку докладчику. После его ухода достал из стола блокнот, полистал, нашел нужную запись, начал читать: — «Новый начальник планового отдела Вараксин. Должность ответственная, могли бы подождать с утверждением до моего приезда. Первое впечатление: скользкий, заискивающий, к делу и не к делу старается свою ученость показать. Мнение Иванчишина: мог бы быть приличным инженером, если бы не навязчивая идея стать выше ростом. Не находка для треста».

— Прибавьте к этой записи: были у секретаря парткома. Уговорили. Дал добро, — горько улыбаясь, признался Таранов. — Надо исправлять.

— Но вы не рассчитывайте, что это будет легким делом.

— Фигура?

— Если бы фигура, — тяжело вздохнул Скирдов, — было бы из-за чего копья ломать.

По плану должен был заслушиваться начальник диспетчерского отдела Захаревский, но управляющий отмахнулся:

— Хватит нам на сегодня и одного супермена, Вараксина. Так что будем делать дальше, товарищ секретарь?

— Примем формулу Барцевича: наводить порядок в собственном доме. Она, пожалуй, очень точно выражает настроение коммунистов.

Таранов поднялся, управляющий придержал его:

— Как вы считаете, Павел Иванович, действительно печень была первопричиной срочного отбытия Магидова в отпуск?

— Нет, конечно. После новогодних фейерверков, банкетов наступили будни. Неудачи старта были видны уже в январе, и он решил: пусть его посевы убирают другие.

Секретаря парткома поджидал непривычный визитер — старший бухгалтер управления треста Ковригин: маленький, сухонький человек пенсионного возраста. Казалось, он всю жизнь ходил в одном и том же сереньком пиджаке с черными нарукавниками и снимал эти нарукавники только при вызове к управляющему. И еще казалось, что его голова была забита лишь колонками цифр. Говорили, что он и на партийных собраниях подводил своеобразное сальдо пустопорожним выступлениям с точностью до одной секунды.

— Садитесь, пожалуйста, — предложил Таранов.

— Спасибо. Я и так удивляюсь, как не нажил сидячую болезнь: две трети жизни провел на стуле. — И без перехода начал: — Как коммунист, обязан доложить вам о некоем, не встречавшемся в моей практике факте: все рабочие девятого строительного управления не получили премиальные за встречный, а перевели на личный счет Геннадия Ветрова.

— Что, что?

— Я уже сказал.

— Но как-то мотивировали?

— Нет.

Ковригин умолк. В его глубоко сидящих глазах отражалось не то недовольство, не то сожаление о зря потерянном времени. А Павлу Ивановичу подумалось: «Все спешим на передний край — строительные площадки, а о людях, отгороженных конторскими стойками, забываем. Вот сидит старый коммунист Исидор Петрович, наверняка, раздумывает, все ли честно зарабатывают полученные денежки, туда ли идут государственные миллионы, но начальство и партийное руководство его мнением не интересуется. И сам он привыкает к подобному отношению, пришел только тогда, когда произошло ЧП — рабочие отказались от премий. Вот и еще одно подтверждение формулы Барцевича, начальника производственного отдела».

Павел Иванович не к месту улыбнулся, Ковригин обиделся:

— Не вижу ничего смешного.

— Да, в том, что вы рассказали, юмора мало. Будем разбираться, и не без вашей помощи. Мне вспомнилось другое. Говорят, вы специально подсчитываете затраченное время на пустопорожние разговоры.

— Подсчитываю. На планерках, всевозможных совещаниях, на профсоюзных, даже партийных собраниях и утверждаю: мы злейшие расхитители государственного добра.

— Есть рекордсмены? — с той же улыбкой спросил Павел Иванович.

— Есть. — Исидор Петрович развернул блокнот, объявил: — Данные за прошлый год. Главный, Магидов, — шестьдесят три часа двадцать четыре минуты. Вараксин — тридцать восемь часов пять минут. Управляющий трестом — восемнадцать часов ноль-ноль минут. Заместитель управляющего Стрепетов — семнадцать часов десять минут. — Ковригин споткнулся. Павел Иванович подбодрил:

— Продолжайте, продолжайте.

— Таранов — пятнадцать часов девять минут…

— Исидор Петрович, из чего складывались эти часы и минуты?

— Из-за несвоевременного начала собраний, совещаний, из пустых, бессодержательных речей, повторений, из словесного мусора вроде: «ну вот», «так сказать», «значит», «иначе говоря», «и так далее». — Исидор Петрович посмотрел на секретаря — по лицу Таранова трудно было понять, одобряет он эти итоги или осуждает, но слушает внимательно — и подытожил: — Теперь цифры рекордсменов умножьте на количество слушателей, и вы ужаснетесь астрономическим цифрам безвозвратно потерянного времени. А время — деньги, вы это хорошо знаете.

Таранов поднялся из-за стола, подошел к бухгалтеру, попросил:

— Исидор Петрович, выступите по этому вопросу на ближайшем партийном активе.

— Меня на активы не приглашают.

— Пригласят.

2

Первое, с чего начал Точкин, — снял с двери табличку: «Кабинет секретаря парторганизации СУ-9». Снял потому, что здесь проводил очень много времени его предшественник, и еще потому, что она невольно ассоциировалась с определением: «кабинетный работник». Потом стал приводить в порядок микробиблиотечку, где хранилась политическая литература, подшивки газет, журналов. За этой работой и застал Бориса секретарь парткома.

— Осваиваете? — спросил Таранов.

— Пытаюсь, — ответил Борис, стоя навытяжку, как делал на пограничной заставе при появлении старшего офицера.

— Да вы сидите, сидите.

Но Точкин не шелохнулся, пока Павел Иванович сам не опустился на стул.

— Воинская выправка у вас осталась, а вот армейские законы начинают выветриваться.

— Как это понять? — насторожился Борис.

— Почему о чрезвычайном происшествии в управлении я должен узнавать от старшего бухгалтера треста?

— Вы о премиях?..

Секретарь парткома волновался, а Борис был спокоен. Да, у Гены Ветрова возникла мысль создать «фонд имени Коли Муромцева». Часть средств из этого фонда должна быть затрачена на установку памятника Коле, остальная — переведена его матери. Вторая причина — негласный протест против штурмовщины. Не такой ценой должны добываться премиальные.

— Значит, бить тревогу по сему поводу не следует?

— Я этого не говорил.

— Вы вообще ничего не говорили, пока вас не потревожили, — с досадой сказал Таранов.

— Дайте мне осмотреться, товарищ секретарь парткома.

— Не дам. Не отпущено нам времени на раскачку, тем более в таких вопросах, как изучение настроения рабочих. Некоторые думают, достаточно составить годовой план строительства, заложить расчеты в утробу электронно-вычислительной машины — и дело пойдет само собой. Дудки! Пока к ним не прикоснется человек, эти цифры мертвы. А о настроении человека ЭВМ ответа не дает, этот ответ должны искать мы, партийные работники.

— Я этим и занимаюсь.

Павел Иванович умолк, смущенно взглянул на Точкина и уже спокойнее проговорил:

— Спасибо, Борис! Упреки-то не в ваш адрес, а в адрес секретаря парткома. Мало ему надавали тумаков на партийной конференции…

Около автомашины секретаря парткома поджидал заместитель управляющего по кадрам Стрепетов.

— Неотложный вопрос, Павел Иванович.

— Валентин Никитич, голова разламывается. Может, отложим до завтра?

— Не могу! Двадцать человек за один день уволились из треста. Причины? Обманули с жильем, дом не строят. Это женатые, семейные. У холостых — другое: «Мертвый сезон». Делать нечего. И ведь ни куда-то в центральную Россию едут, а в соседних трестах устраиваются. Как тут не встревожиться?

— Валентин Никитич, одной тревоги мало, нужны конкретные меры по закреплению кадров. Обдумайте сами, посоветуйтесь со своими работниками, с коммунистами, и завтра встретимся…

Павел Иванович тяжело опустился на жесткое сиденье газика. Хотелось одного: скорей добраться до дома и упасть в кровать. И тут же подумал: «А как же с институтской задолженностью?»

Но ему не удалось ни упасть в кровать, ни сесть за письменный стол: дома его поджидала соседка, Мария Николаевна Магидова. Она принесла тысячу извинений за поздний визит и никак не могла справиться с волнением, начать разговор. Пальцы рук, губы, щеки нервно дергались. Таранов усадил ее на диван, сам устроился рядом, стараясь подчеркнуть свою приязнь к ней, расположить к откровенной беседе.

— Я… я за советом к вам, Павел Иванович, необычным советом. Дело в том…

Сбивчиво, непоследовательно, то касаясь сегодняшних дней, то удаляясь в историю, Мария Николаевна посвящала Таранова в свою личную жизнь:

— Андрей Ефимович чуть ли не с первых дней женитьбы был черств, безразличен ко мне, заботился лишь о себе, о своем служебном благополучии. Этому посвящались все знакомства, встречи, поездки, письменная связь, праздничные застолья. На людях — Маша, Машенька, Мария Николаевна, наедине — только «ты», а чаще обходится и без личных местоимений, по Островскому: «Прими… подай… пошла вон!» Временами, при особенно хорошем настроении, он позволял мне высказывать свое мнение, терпел мои замечания, как терпят неизбежное, скажем, появление комаров весной, но так же, как от комаров, отмахивался и от меня. Он не жил со мной, он терпел меня. Его устраивал домашний комфорт, вкусная еда, верноподданность рабыни.

Единственный раз я ослушалась его — пошла работать на завод к Снегову, и жизнь стала нестерпимой. Продолжала теплиться надежда на сближение с вами, пусть посмотрит на настоящую семью, но после истории с выборами в партком и это исключено…

Мария Николаевна умолкла на полуслове, ее глаза потухли и как бы ушли в глубину. Хозяйка подала ей стакан воды. Было страшно слышать стук зубов о закраины стекла. Настя села с ней рядом, тронула за плечо, посоветовала:

— Спокойнее, Мария Николаевна, рассказывайте, как мне. Павел поймет.

— Да я уже все рассказала.

— Нет, вы не сказали главного.

Не сразу, очевидно преодолевая самый сложный душевный барьер, Мария Николаевна едва вымолвила:

— Мне страшно оставаться с ним…

Тишина была тяжелой, мрачной, в ней все еще витала исповедь человека о своей искалеченной жизни. Первой очнулась Настя, внимательно посмотрела на мужа и не то с укором, не то с тревогой спросила:

— Павлуша, а мне кому на тебя жаловаться? Лицо серое, как холстина. Открыла дверь и не узнала, не было бы Марии Николаевны — вскрикнула бы от испуга. Случилось что-нибудь?

— Нет, Настя, обыкновенный рабочий день.

3

Скирдова не приняли в главке ни завтра, ни послезавтра, перенесли на следующую неделю. И все отсрочки передавались через секретаря, без объяснения причин. Невольно думалось: идет искусственное нагнетание напряженности, психическая подготовка перед разговором с начальством. Семен Иулианович, кажется, уже начал привыкать к такому, с позволения сказать, «стилю» руководства и терпеливо ждал, когда поступит сигнал о срочном прибытии в главк. Именно так все и произошло: длительное бренчание на нервах и команда о немедленной явке. И опять без указания, по какому поводу…

Семен Иулианович беспокойно переступил порог кабинета Виноградского. Евгений Георгиевич неестественно прытко преодолел земное притяжение и, широко улыбаясь, пошел навстречу управляющему.

— Не сетуйте, Семен Иулианович, не сетуйте, и мы не всегда сами себе хозяева. Присаживайтесь. Да нет, сюда, поближе, поближе.

Он так же бодро хотел сесть, как и встал, но, видно, ноги в коленях не выдержали напряжения, подогнулись, и Виноградский неуклюже плюхнулся в свое широкое кожаное кресло, оно жалобно скрипнуло. Затем позвал секретаршу, попросил, чтобы им принесли крепкого чая с лимоном. Вновь пожаловался Скирдову:

— Со стороны может показаться странным: руководители главка, непосредственно подчиненные министру, безраздельные хозяева на местах и вдруг — не могут распорядиться собственным временем. Все дело в том, что некоторые люди не хотят понять: год начинается с первого января, а не с первого марта. Медленная раскачка с выполнением производственных планов не только недопустима, а преступна. Преступна! — подчеркнул Виноградский и спокойно занялся чаем.

«Вот это прелюдия, — невольно подумал Семен Иулианович, — не слова, а раскаленные пули. Тут и возвеличивание себя: непосредственно подчиненные министру, безраздельные хозяева на местах; и безапелляционный приговор «некоторым людям» — преступники. И не надо повышать голос, не надо называть этих людей. Если они не глупы — пусть дают категорические обещания или распишутся в своем бессилии, попросят сменить обстановку. Тогда с миром и разойдутся: никакого насилия, их не снимут, а уважат просьбу о переводе на другую работу».

Виноградский неторопливо отпивал из стакана темно-коричневый настой, ждал. Скирдов молчал. Пришлось вновь просить чая. Но кабинет не чайная. У Евгения Георгиевича набухали брови, тяжелел лоб, в запрятавшихся под хмурыми надбровиями глазах отражалось недовольство, досада.

— А что у вас?! — спросил Виноградский. Его голос утерял приветливую интонацию, стал скрипучим.

— К сожалению, ничего нового, Евгений Георгиевич.

— Следовательно, наш прошлый разговор остался втуне?

— Нам бы хотелось иметь еще кое-что кроме претензий.

— Снова объективные причины? — Виноградский приподнялся, навис над столом. — Вы в лучшем положении по сравнению с другими трестами, у вас есть металл, железобетонные конструкции, лес…

— Мертвый груз…

— Извольте слушать, когда я говорю! И помнить: у всякого разговора есть начало и конец. В тресте есть все, кроме желания у руководителей работать по-ударному. Запомните: это вам не преферанс, где можно сесть на мизере, а государственный план, за невыполнение которого летят головы. Вызовите из отпуска Магидова!

— Думаете, что-нибудь изменится?

— Кто-то должен работать, черт возьми! Сами опустили руки и других оттираете…

На крик без зова вошла секретарша, видно привыкшая не только к звонкам, вопросительно посмотрела на Евгения Георгиевича.

— Кто там на очереди — пусть входят, — распорядился Виноградский…

4

Точкин растерялся: среди уволившихся за последнее время было несколько человек из его эшелона. Причины известны — планы не выполняются, заработки снизились. Необъяснимо другое: почему с такой легкостью некоторые покидают свою стройку? Неужели для них нет здесь ничего родного, заветного, к чему прикипело сердце? Неужели лишняя десятка руководит их сознанием? Не верится. Значит, просмотрели что-то существенное в работе с людьми.

Сама стройка сравнительно молодая, нет прославленных ветеранов, но у молодежи есть другое: армейские традиции. Как же они сохраняются? Двадцать третьего февраля разбрелись по комнатам, отметили в своих углах «мужской праздник» — на том и закруглились. А ведь можно бы организовать интересные встречи с кадровыми военными, создать у себя какие-то группы по принципу солдатского землячества, проводить вечера воспоминаний. И назвать бы эти встречи как-нибудь по-домашнему, ну, скажем, солдатскими посиделками.

В конце рабочего дня Борис поделился своими мыслями с партгрупоргом Яшей Сибиркиным, тот шлепнул рукавицей по каске Точкина, подытожил:

— Не голова, а сто пудов. Пошли к Генриху Четвертому.

Так за глаза величали секретаря комитета комсомола треста Юркина. Тот как-то на заседании комитета бросил в сердцах: «За два года я четвертый в этом кресле!» Юра Носов немедленно подхватил: «А что, звучит — Генрих Четвертый!» Титул пришелся ребятам по душе.

Оказывается, Генриху только что звонили Таранов, Стрепетов, и сейчас секретарь дергал себя за острый подбородок, стучал по широкому лбу: ему, ему первому надо было бить тревогу, а не ждать пинков — среди уволившихся много комсомольцев. Он готов был расцеловать Бориса и Яшу за предложение о бережном сохранении боевых армейских традиций. И сама форма — солдатские посиделки — ему понравилась: необычна, неизбита. Он же предложил, кого собрать в первую очередь:

— Непременно бывших саперов! Почему? Управляющий трестом — сапер, главный инженер завода Князев — сапер. Уговорим Скирдова и Князева не только прийти, но и выступить. Даю слово — все зашевелятся, подхватят идею об укреплении солдатской дружбы. Завтра сразу после работы быть у секретаря парткома, — почти скомандовал Генрих Четвертый и сунул посетителям твердую, словно литую, руку.

Собрались в кабинете управляющего, где находился и Таранов. Секретарь комитета комсомола передал замысел о возрождении армейского содружества и указал пальцем ьа Точкина, как на автора.

— Чего вы все-таки хотите: торжественнее отмечать праздники? — спросил Таранов.

— Праздники праздниками, но что-то надо делать и в будни, — ответил Борис. И стал пояснять: — Почему бы не организовать регулярные встречи воинов по родам войск — пограничников, танкистов, артиллеристов, сухопутчиков — без официальных президиумов, непременных докладов? Назовем их, скажем, солдатскими посиделками. Приходят с женами — у кого есть, конечно, — рассказывают о себе: кем и как работают на стройке, где учатся, что делают для повышения своей квалификации, поддерживают ли связь с сослуживцами, командирами, политработниками. Словом, все и обо всех. На первые посиделки можно заранее подготовить вопросы, а потом все пойдет своим чередом. Пусть слушают, обдумывают, с кого пример брать, а кого, может быть, по-дружески и пропесочить. Но главное будет достигнуто: люди сблизятся друг с другом, ощутят чувство локтя, восстановят армейские связи, будут знать, чем живут воины частей, из которых они прибыли.

Управляющий ходил по кабинету, раздумывал. Сибиркин спросил:

— Вас смущает название «солдатские посиделки»? Назовите по-другому: собеседование, семинар, симпозиум, форум, — дерзил Яша.

— Что необходимо для этих посиделок? — поинтересовался Таранов.

— Уютная комната в клубе, артельный самовар, по паре бутербродов на брата и непринужденная обстановка, — ответил Точкин.

Скирдов поддержал:

— Дело не в названии, а в существе. Да и против названия у меня нет возражений. Посиделки — старинный русский обычай молодежных вечеринок, вольем в него новое содержание. Артельный самовар тоже хорошо, только где его достать? На бутерброды наскребем, не собирать же с каждого по полтиннику. Как, Павел Иванович? — Таранов согласно кивнул. — На кого пал первый выбор?

— На саперов, — хитровато сощурив глаза, ответил Юркин.

— Вон как подкатились, попробуй откажи, — широко улыбнулся Семен Иулианович. — А про главного инженера-завода Князева не забыли?.. — Скирдов попрощался с делегацией. Потом вернул от двери: — А кроме артельного самовара наряд милиции не потребуется? Да не сердитесь. Желаю успеха!

Уже в приемной Генрих Четвертый подводил итог:

— Управляющего сагитировали, Князева беру на себя, об остальных — заботитесь вы. Хозяйственную сторону обеспечиваем вместе.

Василий Князев о себе

Как всегда неожиданно, забежал секретарь комитета комсомола треста Юркин и, как всегда неожиданно, выпалил:

— Князь, в субботу собираем бывших саперов на солдатские посиделки, ты задаешь тон!

Я опешил, недоуменно смотрю на Генриха. Он продолжает:

— Тема — прошлое, настоящее, будущее. Прошлое — постоянная бдительность, боевая готовность, взаимодействие, воинская дружба. Настоящее — рабочая закалка, духовный рост, совершенствование профессиональных навыков, освоение новой техники, поддержание высокой взаимовыручки. Будущее — подумай сам, вон как тебя подбросило: в двадцать пять лет — главный инженер завода. Все, Князь. Бывай!

Дал молчаливое согласие и теперь извожу себя воспоминаниями о службе в армии. Неужели говорить обо всем, что было, что пережито и что до сих пор как немой укор, как сумрачная тень следует за мной? А если не сказать об этом, зачем вылезать на трибуну? Сообщить о своей исключительности — в двадцать пять лет стал главным инженером крупного завода? А это вовсе не моя заслуга: не будь директором гвардии полковник запаса Снегов, я бы десяток, а может, и больше лет работал сменным мастером и отнюдь не печалился бы, отмывал грехи прошлого, от которых я иногда в поту пробуждаюсь по ночам, вскакиваю с постели, пугаю жену…

Многие выпускники инженерно-строительного института завидовали мне: еще до получения диплома я знал, что буду работать в Зеленограде — прообразе наших будущих городов-спутников. Похвастался и перед Лизой, тогда еще невестой. Она просияла: уж кому-кому, а строителю в первую очередь обеспечена квартира в Зеленограде, о которой мечтает не одна тысяча москвичей.

И вдруг повестка: младшему лейтенанту запаса Князеву Василию Романовичу предлагалось в трехдневный срок явиться в райвоенкомат, имея на руках то-то и то-то. А еще через неделю: приобрести по литеру билет в город Чита, в Забайкальский военный округ.

Неделей крушения надежд окрестил я тот период. Два года впустую! Два года! За это время можно стать ведущим инженером. Накатал письмо-жалобу Председателю Президиума Верховного Совета, попросил отменить решение военкомата, мотивировал, как мне казалось, веско: меня направляют на важнейшую стройку, я отдам ей все свои знания, пока они свежи.

Трезвее всех в доме оказалась мама. Она прочла мое послание и строго спросила:

— Кому и на кого ты жалуешься? — И сама же ответила: — Советской власти на советскую власть. Даже твоя громкая фамилия не поможет. Законы для всех одинаковы: для князевых, петровых, ивановых. Проверь, все ли я уложила в твой чемодан.

Письмо я не послал, но от своего решения избавиться от службы не отказался. «Не мытьем, так катаньем, а своего добьюсь», — думал я.

Приехал в Читу, там уже было десятка три таких, как я, двухгодичников. Одели нас в полевую форму, вручили погоны младших лейтенантов, решили два месяца подержать в окружной школе, погонять по плацу, проверить знание уставов, натаскать по саперному делу и определить по подразделениям.

Я дивился своим собратьям по институтам: веселые, беззаботные, охотно утаптывают строевой плац, радуются, что побывают в незнакомых краях, попробуют свои силы в офицерских должностях, некоторые даже поговаривали: понравится — можно вообще остаться в армии. Я же думал о другом: как найти неотразимый предлог, чтобы вернуться в Москву. Двухнедельная экскурсия в сибирские края — куда ни шло, но растрачивать впустую два года могут только идиоты.

Меня назначили командиром взвода саперной роты. Ознакомился я с программой подготовки личного состава: минирование, разминирование, профили окопов, простейшие инженерные сооружения и прочая мура. Ну я понимаю: кадровому офицеру это надо, а мне зачем? При этом требовали не только проведения занятий, но еще и обязательного составления конспектов.

Конечно, это была прихоть командира роты, так я и относился к ней. Взвод выходил на полигон, сержанты проводили занятия, а я в сторонке читал книгу, изредка посматривая в сторону солдат, чтобы те в перерывах не сидели больше положенного времени. Но однажды увлекся, зачитался, не заметил, что занятия окончились. Именно в этот момент ко мне подошел капитан, командир роты, глянул на обложку книги и вслух, чеканя каждое слово, прочитал название:

— «Эрих Мария Ремарк. Обратный путь». — Иронически добавил: — Надо бы и о солдатах позаботиться, скучают. — И потребовал конспект.

У меня его не было. Больше того, я не мог назвать даже темы. Пошли к солдатам. Сержант Воинов — замкомвзвода — поднял людей, скомандовал «Смирно», доложил о проведенных занятиях.

— А сейчас что делаете?

Сержант замялся. Капитан приказал замкомвзвода вести людей на обед, а сам остался со мной.

— Как бы вы, будучи на моем месте, оценили командира взвода Князева? — спросил он.

Мне не понравилась эта лобовая атака, хотелось отпарировать резкостью, но решил пока воздержаться, послушать, что будет дальше. А он продолжал:

— Вы назвали бы его в лучшем случае нерадивым.

— А в худшем? — полез я на рожон.

— В худшем — разгильдяем.

— Благодарю за откровенность.

— За халатное отношение к службе делаю вам замечание. Если позволите что-нибудь подобное в будущем, выводы будут круче.

Месяца три после разговора я кое-как тянул лямку взводного, но чувствовал: мое терпение на пределе. Тут-то и пришло «озарение»: а чего ради прикидываться, пересиливать самого себя? Пусть убедятся в моей бездарности и отпустят с богом туда, откуда пришел. Я опять все переложил на замкомвзвода, опаздывал на утренние поверки, зачастил в ближайший поселок и возвращался оттуда навеселе. Командир роты использовал все свои права по части взысканий и стал искать возможность избавиться от меня. Заведенная пружина моего замысла сработала. Я написал Лизе, что скоро встретимся.

…После одной из гулянок в поселке я опоздал на службу. Посыльный из штаба передал мне приказание немедленно явиться к комбату майору Веденину. Вошел не по-уставному, вразвалку, всем своим видом показывая: «Можете раскручивать новую катушку взысканий, но все равно уволите в запас. Я умею добиваться своего».

Майор предложил мне сесть, вид у него был нестрогий, скорее иронический, и разговор начал шутливо.

— Как гулялось?

— Так себе, — развязно ответил я.

— Выбор в буфете невелик?

— Мы с собой прихватили.

— Кто это мы?

— Поселковые. Со своими я не хожу.

— Да? — На лице майора появилась саркастическая улыбка. — Что-то у вас неладно с памятью.

Я сник. Все знали характер майора: он мог снисходительно отнестись к любой оплошности, любому промаху, кроме вранья. А я соврал: вчера вечером за одним столиком со мной был прапорщик из другой роты.

Наверно, нет тяжелее состояния, когда ты становишься противен сам себе. Решил молчать. Пусть казнят. Мы промолчали несколько минут, это было уже началом казни. Потом майор поднялся, а я сидел, опустив голову, с тупым отчаянием смотрел на нечищенные носки своих сапог, не в силах даже встать. Офицер подошел ко мне, сел рядом, спросил:

— Товарищ Князев, вы не помните содержание нашей беседы перед назначением на взвод?

— «Присмотритесь к сержанту Воинову, он будет вашей опорой», — чужим хрипловатым голосом повторил я его слова.

— Присмотрелись?

— Нет.

— Напрасно. Я специально послал вас на этот взвод. Сержант Воинов с высшим образованием, завидный службист, в хорошем понимании этого слова, опытный пропагандист, выступает в батальоне с лекциями по педагогике, психологии. Я могу поменять вас ролями: добиться присвоения офицерского звания сержанту Воинову, назначить его командиром взвода, а вас разжаловать и оставить в этом взводе рядовым. Если эта перспектива вас устраивает — скажите. Только не сегодня, подумайте денек, два. А сейчас — свободны.

Вышел от комбата разбитым, обессиленным. На спортивной площадке сержант Воинов занимался с моим взводом физической подготовкой. Чтобы никому не показываться, через хозяйственный двор вышел из военного городка, направился к поселку.

Миновал его, спустился к речке, сел на травянистый берег, затянутый молодой порослью ивняка, обхватил голову руками: что делать? Если бы командир батальона обрушил на меня самые жестокие кары, я вгорячах подтвердил бы свое желание уйти из армии, возможно, нагрубил бы, чтобы ускорить развязку. Но он лишь намекнул на возможные последствия и предоставил мне самому избрать меру наказания.

Голова раскалывалась от боли. Я оперся о камень, собрался опустить голову в холодную ключевую воду, когда увидел подходившего ко мне сержанта Воинова. Не удивился. Все закономерно: теперь будут следить за каждым моим шагом, особенно в сторону поселка.

— Сергей, кто тебя послал? — впервые обратился я к нему по имени.

— У меня своя голова на плечах, — уклончиво ответил он.

— Твоя голова высоко ценится, — сказал я, вспомнив разговор с комбатом, и с силой вдавил носком сапога камешек в песок.

Сержант ничего не ответил, нашел свой камешек и тоже начал играть с ним. Потом обоим надоело это занятие, я по возможности хладнокровно спросил:

— Какого ты мнения обо мне?

— Тут двух мнений быть не может. Жаль, что солдаты думают о вас хуже, чем я: «Лоботряс! Государство дало ему возможность четырнадцать лет учиться, получить высшее образование, а он пренебрегает законами этого государства».

— Тебе добавить нечего?

— Добавлю. Вы штудировали историю, философию, состояли в комсомольской организации, наверняка произносили высокопарные слова о долге, преданности Родине, а вышли из института с пустой душой, мысли о собственной персоне вытеснили все остальное…

— Гуще нельзя?

— Готов извиниться, если ошибся. — Он поднялся. — Мне пора к своим солдатам. А вы в поселок? — с нескрываемой горечью спросил сержант.

До военного городка шли молча, только перед офицерским общежитием я вновь спросил Воинова:

— А все-таки, кто тебя послал за мной?

— Никто, — подтвердил сержант. И недружелюбно попрощался: — Счастливо оставаться!

Командир батальона майор Веденин, должно быть, решился на последнюю попытку переломить мое отношение к армейской службе. Вызвал к себе в канцелярию, деликатно предложил сесть, а сам вышел: дескать, размышляй, младший лейтенант, какими дисциплинарными правами наделен комбат. А есть начальство повыше. Есть еще офицерский суд чести, государственный закон о прохождении воинской службы. И над этим подумай.

Часто звонил телефон, я от каждого звонка вздрагивал, так напряглись мои нервы. В голове смятение, я уже перестал различать, где сильнее звон — в настольном телефоне или в моих ушах.

Наконец в коридоре послышались шаги комбата, их ни с чьими другими не спутаешь. Открылась дверь, я резко поднялся.

— Сидите! — разрешил комбат и долго, пытливо вглядывался в мои глаза. — Подумали? — напомнил он о предыдущем разговоре. И, не дождавшись ответа, начал сам: — Товарищ Князев, ваш помощник, сержант Воинов, назначается исполняющим обязанности начальника клуба части. С его уходом на вас возлагается проведение политических занятий, оказание помощи секретарю комсомольской организации, проведение всех культурно-просветительных мероприятий в подразделении. И еще: к вам переводятся два недисциплинированных солдата из хозвзвода, возьмите их под особый контроль, они должны стать хорошими саперами, вровень с вашими подчиненными.

…На осенней проверке взвод подтвердил прошлогоднее звание отличного, а я все еще вглядывался в глаза подчиненных — верят ли они в чистоту моих изменившихся взглядов на жизнь, на отношение к делу, или где-то в кристалликах этих пытливых глаз все еще таится недоверие: а не конъюнктурные ли соображения, не боязнь ли за свою карьеру припугнули тебя, младший лейтенант Князев?..

Прошлое уже, а я до сих пор не могу спокойно думать о нем, комом в груди запеклись воспоминания о том времени. А накануне встречи с бывшими саперами так разволновался, что Лиза, жена, отпаивала меня валерьянкой, а ночью сидела у кровати, как около больного, успокаивала, упрашивала заснуть хоть на несколько минут, потом ругала:

— Я считала тебя серьезным, волевым человеком, а ты раскис, как плаксивая девчонка.

Ничто не помогло, ночь была мучительной, нескончаемой…

Солдатские посиделки

Генрих Юркин, секретарь комитета комсомола треста, со своими помощниками Борисом Точкиным и Яшей Сибиркиным долго обдумывали, как бы посолиднее провести первый солдатский форум, чтобы он не оказался последним. Где найти место для посиделок?

Облюбовали большую комнату отдыха в клубе. Теперь надо было соответственно обставить ее. Добавили столов, стульев. Нашелся и двухведерный самовар на «электротяге». Когда-то его приобрела городская чайная, но от этой чайной теперь осталась только вывеска, чай вытеснило пиво и кое-что покрепче. Хозяева без сожаления распрощались со своим пузатым чудовищем, да еще посмеялись над покупателями, не понимающими запросов современных посетителей.

…Начищенный до золотого блеска медный самовар самодовольно попыхивал на середине стола, на нем, как и полагалось, красовался дородный чайник с заваркой. Чайные приборы, бутерброды на тарелках были расставлены по краям стола.

Саперов на стройке оказалось тридцать пять человек, в том числе две женщины. Кроме того, на посиделки напросились секретари цеховых парторганизаций в порядке изучения опыта. Приглашенные, к удовольствию организаторов, собрались дружно. Пришли управляющий и секретарь парткома. Кое-кто хотел было закурить, но, увидев на столе картонный прямоугольник с надписью: «Желательно не курить», попрятали сигареты. Главный инженер завода Князев пришел с какими-то военными — подполковником и лейтенантом.

Борис умоляюще посмотрел на Генриха Четвертого. Тот поднял кустистые брови, словно напоминал о сказанном накануне: «Ты инициатор, ты и председательствуй, а начальники на сей раз побудут в роли рядовых».

Точкин попросил гостей сесть за стол. Женщины, бывшие саперы, сноровисто хозяйничали у самовара. Все оживились, первоначальная скованность прошла. Кто-то хвалил чай и доказывал, что туляки не дураки, знали, что потребно россиянам. Кто-то, поставив блюдце на растопыренные пальцы пятерни, демонстрировал, как пили чай в старину. Все действительно получалось просто, по-домашнему. Одно пугало Бориса: как начать то главное, ради чего собрались люди? Надо бы восстановить тишину, дать слово Князеву и вместе с тем не хотелось действовать по-председательски.

Борис встал, кашлянул в кулак и удивился, что собравшиеся сразу притихли, чего не произошло бы при открытии любого собрания.

— Уважаемые воины-саперы, гости! — незнакомым баритоном начал Точкин. — Мне показалось, что бывший командир саперного взвода лейтенант запаса Князев хочет рассказать нам о службе в армии, кем был, какими наградами отмечен, как ему работается здесь, что радует, что огорчает. Его, наверное, поддержат и другие. Регламента у нас нет, говорящие сами будут определять время, вопросы задавать когда и кому захочется. О чае можно не беспокоиться: выпьем один самовар — снова зарядим. Василий Романович, я угадал ваше желание?

Князев поднялся:

— Я буду говорить откровенно и обо всем, что крепко зарубилось в памяти. А чтобы никто не усомнился в искренности моих слов, пригласил свидетелей — моего бывшего командира саперного батальона подполковника Веденина и бывшего подчиненного лейтенанта Воинова, благо находятся они неподалеку, в Забайкальском военном округе.

— Служба моя в саперном батальоне сложилась плохо, наградами не отмечен, зато взысканий нахватал чуть не на всю уставную обойму…

Князев вдруг замолчал, будто у него перехватило дыхание, пропал голос, лицо стало бледным, даже голубые глаза посерели. Он крепко сжал виски ладонями, словно хотел остановить пульсирующую в них кровь, украдкой взглянул на бывших сослуживцев-офицеров и начал, как все последние дни и ночи, перелистывать страницы двухгодичного календаря своей военной службы. И удивился, что промахов, ошибок прибавилось, они обрастали все новыми удручающими подробностями. Казалось, что уже не будет конца его покаяниям, его очередной исповеди перед бывшими саперами. Он понимал, что эти откровения дойдут до танкистов его завода, он потеряет у них уважение. Все равно он станет спокойнее, даже счастливее, и не только оттого, что он как бы очищается от своего прошлого, но и потому, что уже никогда, никогда не совершит что-либо подобное в будущем. Это не поза, не желание задним числом оправдать свои заблуждения, это душевный крик, клятвенное обязательство: служить там, где положено, работать в таких местах, где ты больше всего нужен, выполнять любое задание, каким бы сложным оно ни было. И не в одиночку, помогать вырабатывать эти же качества у каждого рабочего. Трудом, трудом доказывать свою преданность Отчизне…

Князев сел, стараясь не смотреть на присутствующих. И напрасно. Он бы увидел доброжелательные взгляды соратников по оружию, они поняли, как тяжела и вместе с тем очистительно правдива его исповедь. Генрих Юркин крепко пожал руку Князеву, приподнято сказал:

— Всем бы нам периодически вот так придирчиво заглядывать в закрома своих душ.

Подполковник Веденин тоже подошел к своему бывшему подчиненному, похлопал его по плечу, затем шутливо обратился к присутствующим:

— Поскольку здесь нет председательствующего, обращаюсь к самовару — центральной фигуре нашего стола: дозвольте слово молвить. Василий Романович поскромничал насчет своих заслуг. Ему объявлена благодарность по округу и присвоено звание лейтенанта. И это не все, Уехал он от нас членом партии.

В комнате одобрительно загудели, задвигались, начали обмениваться мнениями. Кто-то спросил:

— Василий Романович, как вы чувствуете себя в должности главного инженера?

— Не скажет, отговорится: не освоился, не почувствовал, сколько шипов в кресле главного, — ответил за Князева подполковник. — Но вот о чем поведал он в первый день нашей встречи: «Окончание института — не венец дела, надо иметь навык работы с людьми. Без этого качества — ты лишь дипломированный одиночка, зашифрованная единица ИТР. И вот эту главную науку я прошел в армии». Этот вывод подкрепляется не только примером лейтенанта Князева. В батальон идут письма от бывших саперов с благодарностью — армия помогла им найти свое место в жизни. Их письма бережно подшиваются, хранятся в витринах ленинских комнат, помогают нам воспитывать новобранцев; они как бы подтверждают великую истину: армия и народ — едины.

Не успел подполковник Веденин сесть, поднялась женщина, низко поклонилась управляющему трестом, поблагодарила:

— Спасибо вам, Семен Иулианович, что вспомнили о саперах.

— Не меня, Бориса Точкина благодарите.

Она и тому поклонилась, заговорила:

— Я семнадцатилетней добровольно ушла на фронт, санитаркой, попала в саперный батальон. И муж мой сапер. Встань, Яков! — Поднялся нескладный мужчина неопределенного возраста, с одутловатым лицом, набрякшими мешками под глазами, пугливо огляделся по сторонам. — За два дня до конца войны в Чехословакии подорвался на вражеской мине, — продолжала женщина уже тверже. — Полтора года в госпитале. Оттуда увезла его к себе домой, стала выхаживать. А он стеснялся, страсть как не хотел быть нахлебником, обузой. Только через три года, когда устроился на завод, почувствовал себя нужным человеком. Пригодились и знания сапера, и на заводе подучили, сделали электромонтером. Намекнул о замужестве, а чего намекать, коли я сама души в нем не чаяла. Но о потомстве еще несколько лет раздумывал, все боялся, не вернулись бы те страдания, что мучали столько лет, зачем плодить безотцовщину.

И вот появилась на свет дочка. Мне казалось, что все окружающие, знакомые и незнакомые, радовались нашему счастью. А уж про Якова и говорить нечего. Вдвоем работали, девочка ни в чем не нуждалась. Заводское начальство, рабочие его уважали и не только за то, что пересилил свою болезнь, в передовики вышел, а за безотказность. Случись что у соседей с электропроводкой, приемником — Яков ночи не пожалеет, починит, сделает лучше, чем было. И не только у знакомых, у любого, кто бы ни попросил. Денег не брал, работал, как говорится, за спасибо…

У женщины неожиданно хлынули слезы. Точкин пододвинул к ней чашку с чаем, она жадно отпила несколько глотков, немножко приободрилась, вновь заговорила:

— Денег не брал, но от угощенья не отказывался, боялся хозяев обидеть. А у нас под угощением чаще всего понимают выпивку. Войну прошел — водки в рот не брал, а тут соблазнился. Сначала изредка и слегка, только повеселеет, раскраснеется, потом зачастил, стал закладывать гуще. По утрам вставал бледный, хмурый, неразговорчивый, словно после болезни. От еды отказывался, перед уходом в кроватку дочери забывал заглянуть.

Теперь и соседи приглашали реже, поняли: не те руки стали у человека. Завел дружков на стороне, с ними пропадал вечерами. Я всполошилась, просила, молила, плакала, грозилась пожаловаться самому директору. Но дело далеко зашло, он только пьяно бубнил: «Один я, што ли? Видела, сколь народу около пивных, больше, чем в театре». А когда уводила с попоек, грозился: «Не смей следить за мной, ушибу!» — И однажды поднял на меня руку. Явился на квартиру с каким-то дружком и уже с порога заорал: «Опять шпионишь за мной, рыщешь по городу? Сколько раз предупреждать!» — И с силой ударил меня по лицу. Замахнулся во второй, хлестнул еще больнее. Я упала. Проснулась, увидела такое дочка, испугалась, закричала нечеловеческим голосом, Яков замахнулся и на нее…

С того дня наша дочка стала заикаться. К каким только докторам я не обращалась, в каких поликлиниках не была, даже в Москву возила, показывала крупным специалистам. Большинство советов сводилось к тому: изменить обстановку. Да я и сама потом убедилась в этом. Перед школой увезла ее в деревню к родственникам. Девочка нашла подружек, играла, шалила. Я смотрела на нее, плакала от радости: она окрепла, повеселела и почти перестала заикаться. Пойдет в школу наравне с другими детьми… А приехали домой, увидела вечером отца пьяным — снова…

Женщина долго не могла успокоиться, проглотила какую-то таблетку, закашлялась, судорожно поднесла чашку к губам.

— Прогнала я его из дому. А он, ровно пес бездомный, караулил меня около фабрики, умолял: «Уедем отсюда куда-нибудь подальше, чтобы ни одного знакомого не было. Брошу, клянусь тебе, брошу!» Мне и на дочь смотреть больно, и его, подлеца, жалко. А тут как раз приехали представители из Красноенисейска по найму рабочих. Решила последнюю возможность испробовать, согласилась, поверила клятве. Приехали сюда. Год продержался, в ударники вышел. Дочка стала хорошо учиться. И вот снова покатился по старой дорожке, кажинный день пьяный. — Она посмотрела на присутствующих с нескрываемой надеждой: — Дорогие братья саперы, помогите поставить человека на ноги! Может, лечить его надо, может, проучить как следует. Невмоготу жить дальше. Не о себе пекусь, дочку жалко, на всю жизнь калекой останется…

Наступила тишина. Точкин переводил вопросительный взгляд с Генриха Юркина на секретаря парткома, на управляющего: надо же что-то делать, помочь.

Скирдов подошел к плачущей женщине, бережно усадил ее на стул, затем обратился к мужу:

— Яков, как по батюшке-то?

— Терентьевич.

— Яков Терентьевич, что вы там на полу нашли? Взглянули бы на своих соратников по оружию.

Тот окинул затуманенным взглядом сидящих, дольше других задержался почему-то на подполковнике Веденине, и на лице Якова появилось смятение, испуг. Он непроизвольно выпрямился, вынул руку из кармана, одернул пиджак, пригладил спутанные волосы, подошел к офицеру, видно, хотел отрапортовать, но получился бессвязный лепет:

— Товарищ подполковник… сапер я… на минном поле, под Прагой… рука вот… — Потом повернулся к управляющему, опустился на колени: — Спасите… Обещаю…

— Встаньте, Яков Терентьевич. Спасение от вас самих зависит.

— Встань, Яков, — вступилась и жена, — поклонись саперам, попроси прощения.

Яков неуклюже поднялся, сделал общий поклон и, пошатываясь, направился к выходу. Следом за ним подалась и жена.

Присутствующие забыли о чае, тихонько, незаметно начали расходиться, будто в чем-то виноватые. Остались у сияющего золотистой улыбкой самовара Скирдов, Таранов, Юркин, Точкин, Князев, приезжие офицеры.

— Не получилось у нас посиделок, Семен Иулианович, — смущенно сказал Точкин.

— Это почему же? — удивился управляющий.

— Видели, какими сумрачными уходили саперы.

— Не сумрачными, а задумчивыми, о судьбах людских размышляли. Это хорошо. Вы же им не танцульки обещали, — заключил Скирдов. — Откуда этот электрик?

— Из управления Носова, — подсказал секретарь комитета комсомола.

— Так. — Скирдов постучал пальцами по столу, кивнул Юркину на телефонный аппарат: — Работает?

— Да. Местный.

— Нельзя ли поймать по нему Носова?

Через минуту Генрих передал трубку Скирдову.

— Юрий Носов, почему игнорируете солдатские посиделки?

— Я не сапер.

— Они для всех пригодны. Вы знаете электрика Якова Тереньевича? Знаете. Зайдите завтра с ним в управление. Да, после работы. — Потом обратился к приезжим офицерам: — Заметили, как пристально разглядывали вас саперы? Может, продлите частный визит, встретитесь с бывшими воинами других родов войск? Всем хочется знать, чем дышит сейчас родная армия. Мы ведь не напрасно именуем нашу стройку Внутренним пограничным округом…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На площадке Алюминстроя высадился десант проверяющих. Так, походя, обронил фразу Юра Носов, и она распространилась по тресту. Потом потекли подробности. Комиссию возглавлял секретарь крайкома партии Венчлава, в нее входили представители крайкома, крайисполкома, горкома, министерства.

Но скоро разговор о комиссии начал затухать. Возможно, потому, что она действовала не по стандартам: не требовала от руководителей треста, парткома, постройкома объяснительных записок, справок, не занимала кабинетов начальства в тресте и строительных управлениях, не таскала за собой сопровождающих. Высокие представители словно растворились среди массы строителей.

Магидов, возвратившийся из отпуска, вообще не слышал о комиссии и получил (опять же выражение Юры Носова) «втык» от Виноградского.

— Что делает комиссия? — спросил Евгений Георгиевич.

— Какая комиссия?

— Да ты что, с луны свалился?! — взъелся Виноградский и бросил трубку.

А через минуту Виноградский уже мчался в трест. Его обескуражило поведение комиссии: миновали главк, осели прямо в тресте. Надеялся на Магидова, а у того еще курортные впечатления не выветрились из башки. Придется говорить со Скирдовым, чего Евгению Георгиевичу крайне не хотелось.

Виноградский распахнул дверь пустого кабинета управляющего, сел за стол. Через некоторое время в двери показалась растерянная секретарша.

— Где Скирдов? — спросил Виноградский.

— У секретаря парткома.

— Одни или с приезжими?

— Не знаю, Евгений Георгиевич, позвать?

— Не надо…

Время шло. Виноградский мрачнел. Он уже не помнил случая, когда пребывал в роли ожидающего. А что, если управляющий вообще не появится? Что подумает та же секретарша? Идти к Таранову? Только этого и не хватало… Тяжело бремя руководителя. На тебя все время нацелены десятки глаз, ничто не останется незамеченным. Каждый твой шаг, поступок, каждое движение, речь, поза, взгляд, улыбка — все имеет цену. Вот взять бы и запросто уехать в главк, нелепо же сидеть без дела в пустом кабинете. Но ведь доложат: был. А зачем приезжал? Почему ни с кем не встретился? Дурацкой положение… Виноградский раскрыл блокнот на чистой странице.

Вошел Скирдов, независимо, даже с налетом досады проговорил:

— Никто не предупредил, Евгений Георгиевич.

— По пути. Ездил к строителям элеватора, погонял как следует, а сейчас использовал паузу для зарубок в блокноте.

Закрыл записную книжку, сунул в карман. Ждал, что Скирдов начнет докладывать о работе комиссии, но тот спокойно сидит, смотрит по сторонам, будто все происходящее в тресте его не трогает. Виноградский уже начал чувствовать, как у него подергиваются какие-то жилки на висках, под глазами. Ну, посмотрим, у кого выдержка крепче. Черт суконный, ни один мускул не дрогнул. И молчать дальше нельзя.

— Созданы все условия для работы комиссии? — не выдержал Евгений Георгиевич.

— Какие условия вы имеете в виду?

— Да вы что, с луны свалились? — возмутился Виноградский. — Где секретарь крайкома, представители из министерства, горкома?

— Не знаю.

— То есть как это не знаешь? — поразился Виноградский.

— Они в сопровождающих не нуждаются.

— Но ты в этом нуждаешься. Неужели тебе безразлично, где и что они будут делать, что смотреть?

— Что увидят — все наше.

Виноградский растерялся: что творится на этом свете! Действительно не знает? Или не хочет говорить? Или решил, что ему терять нечего? Если бы последнее. А вдруг хитрит, петляет, расставляет сети для других? Не зря говорят: в тихом омуте черти водятся. На всякий случай решил мирно закончить этот разговор.

— Ну смотри, Семен Иулианович, проверяют-то тебя.

— И вас, — подсказал Скирдов.

— Безусловно, — согласился Виноградский, но тут же многозначительно добавил: — Мы за все стройки края в ответе. — И взялся за шапку…

Вскоре после отъезда Виноградского к управляющему зашел Магидов, возбужденный, рассерженный.

— Семен Иулианович, что происходит в тресте? Приехали представители министерства, крайкома партии, только что был первый заместитель начальника главка, а я даже не знаю об их намерениях.

— И я тоже.

— Играете со мной?

— Мне сейчас не до игрушек, Андрей Ефимович. Включайтесь в работу. Помогите Барцевичу, он сейчас один в двух лицах.

— Зачем выгнали Вараксина?

— Не выгнали, а перевели.

— И посадили на его место бездарного человека.

— Смотря с чьей колокольни взирать.

— У нас одна колокольня.

— Ну, значит, колокола разные.

Вошла секретарша:

— Андрей Ефимович, вас просят срочно позвонить в главк товарищу Виноградскому.

Управляющий показал на телефон, но Магидов предпочел отказаться:

— Я со своего.

Андрей Ефимович снял трубку, ему ответили грубо:

— Держи, я говорю по другому.

Магидову пришлось держать трубку долго: Евгений Георгиевич кого-то отчаянно распекал. Наконец Андрей Ефимович почувствовал рокот своей мембраны.

— Ну, проснулся? — басил Виноградский. — Когда толком доложишь, что у тебя там делается?

— Позвольте к концу дня.

…Магидова познабливало в машине: ничего толкового о комиссии он так и не узнал. Проверяющие лазили по снегу между колоннами очередного электролизного корпуса, беседовали с инженером по технике безопасности, с бригадиром кровельщиков Муромцевым, с тетей Пашей в подвале, где составлялись краски для отделочников, с секретарем партбюро Точкиным, встречались в бытовках с рабочими, заходили в красные уголки, в общежития рабочих. Но только слушали, только расспрашивали, не делая никаких выводов.

А материал для проверяющих обилен: стоило Магидову на месяц отлучиться, и план строительства затрещал по всем швам. Надо дать понять комиссии, во что или в кого упирались провалы начала года. И еще. Надо извернуться хоть чертом, хоть дьяволом, но расшевелить поставщиков, добыть стройматериалы, резко повысить плановые показатели.

Магидов зашел в кабинет Виноградского уже бодро. Он рассказал, что знал о действиях высоких представителей крайкома и министерства, а потом выложил свои предложения по спасению плана первого квартала. Разумеется, признался, что без главка, точнее без Евгения Георгиевича, он ничего не мог сделать в прошлом и не сделает в настоящем. Но к удивлению Магидова, последняя фраза не произвела впечатления на Виноградского, как было на банкете; напротив, он навесил кустистые брови на глаза, недовольно пробасил:

— Я ваши прорехи штопать не буду. Недели бы не выдержал на курорте при таком положении дел в тресте.

— Сами же напутствовали, — напомнил Магидов.

— Да, напутствовал, но в главке не все видно, что в вашей печке варится. Наверстывай упущенное!..

Боря Точкин о себе

Талка два месяца молчала, и вот письмо, полное тревоги, отчаяния:

«Боря, что случилось: устал, заболел, умер? Не могу я жить дальше в таком состоянии. Мы и дома нечасто виделись, но тогда я знала, что ты рядом, что я хоть издали взгляну на тебя. Нахождение в армии тоже придавало сил долготерпению, но сейчас я больше не могу, не могу! Ожидай самых страшных известий…»

А через день пришла телеграмма:

«Перевожусь в ваш институт. Будем с мамой десятого экспрессом. Если можешь — встреть».

От радости, оказывается, тоже можно рехнуться. Что делать, куда их поселить? Кинулся в гостиницы — командировочные ждут очереди. Обратиться к бригадиру Муромцеву: может, приютит у себя на время? Если бы Наташа была одна! А с Микаэлой Федоровной шутки плохи, она привыкла к хорошей квартире, к первоклассным гостиницам.

На двадцать минут опоздал на заседание парткома, а шел прием в партию. Павел Иванович осуждающе посмотрел на меня: недели не прошло, как всех членов парткома обязали являться точно в назначенный час. Я активно поддержал секретаря. Теперь предстал перед старшими товарищами в роли звонаря. И не удивился, когда Таранов задержал меня после заседания.

Чтобы предварить взбучку, я показал ему телеграмму. Потом пришлось подробно рассказать, что кроется за ней. Наверно, я был очень смешон, потому как секретарь не сдержал улыбки:

— А девушка-то хорошая?

— Хорошая, — подтвердил я.

Секретарь уже держал в руке телефонную трубку.

— Таранов говорит. Нужен отдельный номер в гостинице «Енисей» на двоих. Неделю — полторы. Когда? — Секретарь посмотрел на меня.

— Послезавтра в семь вечера.

— Послезавтра в семь вечера, — пересказал Таранов. — Спасибо. — И снова обратился ко мне: — Гостиницей на десять дней обеспечим, а дальше что?

— Не знаю.

— Эта Мик… Мик…

— Микаэла Федоровна, — подсказал я.

— Микаэла Федоровна действительно против вашего союза с Наташей?

— Раньше — категорически, а сейчас… Я почти три года не видел их.

— Ладно, встречайте и держите меня в курсе.

Конечно же я был в выходном костюме, в белой рубашке с модным галстуком, в только вчера купленном зимнем пальто. Хотел было надеть шляпу, но вовремя спохватился: в такой морозище сибиряки приняли бы меня за клоуна. Пришлось довольствоваться изрядно потертой черной шапкой под котик. Можно бы спокойно ожидать в вокзале, но где там: я нетерпеливо шагал по перрону, чуть не у каждого носильщика спрашивал, где примерно должен остановиться пятый вагон, напряженно прислушивался к объявлениям диктора: вдруг опоздает. Никаких предупреждений — значит, скорый прибудет вовремя. И впервые изумленно подумал: какую сложную задачу решают железнодорожники, обеспечивая точность движения поездов на Транссибирской магистрали.

Крайнее волнение как-то уживалось с радостным настроением: пока все складывалось счастливо. Наташа с матерью приезжала в субботу, не надо отпрашиваться с работы, объяснять причину. Секретарь парткома близко к сердцу принял мои личные дела, позаботился о гостинице, сам ездит на газике, а за мной прислал чью-то «Волгу», даже перед водителем неудобно.

Послышался шум приближающегося поезда. У меня от напряжения зажало сердце. Первые вагоны прошли быстро, наверно, я неправильно выбрал позицию. Нет, и здесь счастье на моей стороне, пятый вагон остановился напротив, стекла замерзшие, побежал к двери вагона и тут же услышал знакомый голос Микаэлы Федоровны:

— Наташа! Наташа!

А Наташа уже обхватила меня за шею.

— Наташа! Наташа!..

Я не помнил, как вскочил в вагон, ухватился за чемоданы.

— Молодой человек, это наши вещи! — тревожно вскрикнула Микаэла Федоровна.

— Мама, да это же Борис!

— Господи, не узнала! Да что вы понеслись как на пожар, не успеть за вами. — И в машину не сразу села, поискала кубики такси, переспросила: — Это за нами?

— Да.

— А чья машина?

— Не знаю, возможно, управляющего трестом.

Во взгляде старшей Курниковой можно было прочесть: «Ну, совсем рехнулся».

До гостиницы ехали молча. Микаэла Федоровна смотрела по сторонам и, кажется, всем была недовольна: широкими улицами, новыми высокими домами, вперемежку с двухэтажными, деревянными, яркими выгнутыми светильниками, хорошо одетыми горожанами, вышедшими гулять в такую стужу.

Поднялись на третий этаж, Наташа открыла нужную дверь номера, Микаэла Федоровна испугалась:

— Здесь уже живут.

Я и сам оторопел. В комнате горел свет, накрыт стол, посредине стола бутылка шампанского. Я поставил тяжелые чемоданы в коридоре, промямлил:

— Наверно, я ошибся номером.

— Нет, все правильно, — сказал появившийся в дверях бригадир Иван Муромцев. — Не будем здороваться через порог — проходите, пожалуйста. — Он подхватил чемоданы, поставил в шкаф, помог приезжим раздеться, представил свою жену: — Валя.

Та дружелюбно поздоровалась, указала на зеркало, умывальник, выпроводила меня и Ивана в коридор, чтобы дать возможность женщинам привести себя в порядок после дороги.

Приезжие, тщательно одетые, причесанные, уже сидели за столом. Мельком и я заглянул в зеркало — ничего, только улыбка глуповатая. Я думал, навек распрощался с ней, но встреча с юностью вновь вызвала ее. И тут же неловким движением задел рукавом бокал, чуть не свалил на пол. Иван взял на себя обязанности хозяина. Я сочувствовал Муромцеву: от природы застенчивый, малоразговорчивый, привыкший только к деловому лексикону, сейчас должен играть роль тамады. Он разливал по бокалам шампанское, пена с шумом оседала, искрилась мелкими струйками золотистых пузырьков.

Первый тост, конечно, за встречу. Потом подняли бокалы за благодатный сибирский край. Микаэла Федоровна поморщилась, но выпила, потом принялась расспрашивать Муромцева об этом самом крае, здешнем народе, об их работе, зарплате. Талка уже успела подружиться с Валей, они говорили без умолку и даже отодвинулись от стола, чтобы им не мешали и они не были помехой. Один я казался здесь лишним, прислушивался к разговору.

— Ему следовало бы учиться, — наставительно сказала Курникова-старшая, удостоив меня беглым взглядом.

— А он учится в вечернем университете марксизма-ленинизма.

— А кто оттуда выходит?

— Образованные люди, — ответил Иван.

— А что эти образованные люди будут делать?

— Это от них самих зависит. Одни станут передовыми рабочими, другие — партийными деятелями, третьи — министрами.

Микаэла Федоровна обиделась, приняла эти слова за насмешку и до конца ужина молчала. А перед уходом уже я доконал ее:

— Пошел в общежитие.

— А нас в какое общежитие определишь, министр?

Я молчал. Во-первых, потому, что действительно не мог найти решения вопроса с жильем. Во-вторых, любая оплошность, даже неудачно подобранное слово могли вывести из себя Микаэлу Федоровну, а она и без того была возбуждена. Уверен я был и в том, что Наташа ни при каких обстоятельствах не пойдет на разрыв с матерью. Да и мне не хотелось этого. Последние два дня меня одолевали радужные мечты. Мы пойдем с Талкой — нет, не пойдем, поедем, конечно, — во Дворец бракосочетаний. С нами, торжественные и счастливые, две матери — Наташина и моя. Несколько раз проходил я мимо этого Дворца. На дворец, правда, он не похож. Но разве дело в самом здании? Раньше некоторые именитые люди совершали свадебный обряд в какой-нибудь захудалой часовенке, а были счастливы всю жизнь. И у нас с Талкой это приземистое здание с двумя неуклюжими колоннами — дом какого-нибудь бывшего сибирского купца — останется в памяти великолепным замком…

— Борис, в твоем университете хоть говорить-то учат? Ведь мы приехали не к Ивану Ивановичу, а к тебе. Как жить думаешь?

— Мама, оставим этот разговор до завтра, сегодня мы все очень устали, — попросила Наташа. — Давайте выйдем хоть на несколько минут на улицу, здесь очень жарко.

Я догадался подать пальто Микаэле Федоровне, Наташа оделась сама да еще успела надвинуть шапку на мою голову. Мы встали около парадного входа в гостиницу. Было на редкость тихо, мороз совсем не чувствовался. На черном бархатном небе плавали крупные звезды-то яркие, как маленькие солнца, то с просинью, будто раскаленный металл, то красноватые с рубиновым оттенком. Микаэла Федоровна посмотрела на небо, глубоко вздохнула и не то удивленно, не то обиженно проговорила:

— Господи, и звезды-то не такие, как наши, — большущие, и висят низко, словно спелые яблоки. А воздух чистый, смолистый, легко дышится.

Я был счастлив: хоть воздух наш понравился.

— Боря, ты когда будешь завтра? — спросила Наташа так просто, словно оба были уже сибирскими жителями.

— Когда скажете, — ответил я покорно и посмотрел на Микаэлу Федоровну.

— Телефон-то у нас в номере действует или только для украшения?

— Действует.

— Ну, позвони с утра, мы ведь тут ничего не знаем, — подсказала Курникова-старшая.

В понедельник я, как всегда, за двадцать минут пришел на работу. В бытовке меня ждала Мара. Она кинулась навстречу, будто сто лет не виделись.

— Боря, во всех бригадах только и говорят о солдатских посиделках, спорят, кто на очереди. Связисты примкнули к пехотинцам, потому что их мало. Пограничники волнуются по другому поводу: их очень много, предлагают группироваться по годам службы. Я позавчера и вчера ждала тебя в общежитии, да так и не дождалась… Ты не слушаешь меня?

— Слушаю, — очнулся я.

— Девчата тоже хотят перенять эту форму, но я не придумала, по какому принципу их группировать. И вообще, мне очень надо поговорить с тобой. Давай после работы встретимся.

— Не могу, Мара.

Вошел бригадир Муромцев, за ним Гена, Юля. Разговор оборвался. Ветров был весел, румян с мороза, но увидел меня рядом с Марой и сразу потускнел. Юля, наоборот, просияла, схватила Гену за руку, начала о чем-то допрашивать. Кровельщики готовились к расчистке снега на нулевом цикле очередного корпуса, они уже больше месяца не занимались своим делом. И сейчас, громко стуча лопатами, вываливались из бытовки. Бригадир задержал меня:

— Борис, ты эту неделю не приходи на работу. Не беспокойся, все законно, в счет неиспользованного отпуска.

…Мы с Талкой поехали в Политехнический институт. Нас принял заместитель декана и, не дослушав Наташу, объявил:

— Знаю, знаю, и просьба из Краснодара есть, и секретарь парткома Алюминстроя звонил. Сдавайте документы и с завтрашнего дня на занятия. Поздравляю вас, сибирячка Наталья Курникова! — И уже не так бодро добавил: — Только с общежитием у нас трудновато, чуть не со всей Сибири тянутся к нам абитуриенты. И не только из Сибири, ной из западной части республики. Может, пока где-нибудь комнатушку снимете, а там будем думать.

Институт Талке понравился. Новое здание, современное оборудование, благоустроенные учебные кабинеты, лаборатории, спортивный зал. Радостные, пошли на доклад к самому большому начальнику.

Микаэла Федоровна, переволновавшись за эти два дня, выглядела спокойнее, говорила рассудительнее, но, разумеется, не без того, чтобы не проехаться на мой счет, хотя и обращалась к дочери:

— Ну ладно, край богатый, институт хороший, у министра твоего общежитие, а дальше что?

Наступила решающая минута. Я набрал полные легкие воздуха.

— Микаэла Федоровна, мы с Наташей знакомы давно, вы это знаете, у нас было много времени на раздумье. И если за это время наша дружба (слово не то, но как скажешь матери по-другому?) еще больше окрепла, если мы уже не можем жить друг без друга… Одним словом, я прошу дать согласие называть вас мамой.

К моему удивлению, эти слова произвели впечатление на Курникову-старшую. Она уже внимательно посмотрела на меня, словно хотела убедиться, мои ли это слова. Убедилась: мои. Предложила:

— Сядь. — И после внушительной паузы продолжала: — Вот что, министр, дружба дружбой, но ту пословицу, что будто бы с милым рай и в шалаше, — выбрось из головы.

У меня голова кружилась от счастья. Главный вопрос решен, пошли детали. Я и сам понимал — возводить шалаш на улице нелепо, надо искать комнату. И найду, перетрясу весь город, но найду. Микаэле Федоровне моя улыбка показалась неуместной, она нахмурилась, заговорила мрачновато:

— Некоторые считают наставления старших старомодными, но и молодые не все мудрецы. Вместо того чтобы заранее все хорошо обдумать, взвесить, как устроить жизнь, они сначала решают, а потом взвешивают. — Она недовольно посмотрела на дочь, упрекнула: — Ты не косись на меня, Наташа, мы с тобой не раз беседовали на эту тему, а с Борисом нет. И если он человек самостоятельный, его эти разговоры не обидят.

— Не обидят, — подтвердил я и стал горячо, торопливо, сбивчиво заверять, что сделаю все возможное и невозможное, чтобы Наташа могла спокойно учиться, культурно отдыхать, заниматься спортом…

Микаэла Федоровна поморщилась:

— Господи, то молчит, то трезвонит, аж в ушах звенит. Идите на улицу, пусть морозный ветер хоть немножко продует ваши головы.

Мы не заставили себя упрашивать, по-ребячьи сбежали по лестнице, немало удивив администратора гостиницы, привыкшего видеть здесь серьезных людей, промчались несколько кварталов по улице и тоже не вызвали энтузиазма у прохожих, один даже припустил за нами — не от милиции ли удирают? — только увидев нас целующимися, разочарованно повернул назад. Талка была взбудораженная, счастливая и отчаянная: я бы не рискнул целоваться на людной улице. Конечно, если бы прохожие знали, что за три дня мы еще ни разу не оставались наедине, простили бы нас. А через несколько минут снова бежали. Видно, за эти дни в нас накопилось столько неизрасходованной энергии, оглушающей радости, счастья, что потребовалась вот эта физическая разрядка.

Нам нравилось все: широкий размах улиц, площадей, гармоничное сочетание высоких кирпичных домов с двухэтажными особняками из мореного дуба, резными коньками, балконами, оконными и дверными наличниками, которые отнюдь не портили проспекта города. Мы восхищались обилием высаженных деревьев, кустарников, по которым нетрудно было представить, как зелен и хорош город в летнее время.

Зашли в кино, купили билеты, но забыли пойти в зрительный зал. В буфете попросили, чтобы нам дали всякой твари по паре: пирожных, коржиков, ватрушек, вафель, конфет всех сортов, кофе, и, к изумлению буфетчицы, все слопали. Возвращались в гостиницу вечером, шли медленно — нога за ногу. Потом совсем остановились. Талка почему-то шепотом спросила:

— Боря, ты искренне просил разрешения?.. — И не договорила, вновь повисла у меня на плече, зашептала: — Не обижайся на маму, ей очень трудно расстаться со мной. Она умоляла уговорить тебя переехать в Краснодар. Я ревела вместе с ней, но не дала согласия. Мне хоть Сибирь, хоть Заполярье, хоть жаркие пески пустыни, лишь бы с тобой. Вот держу тебя за шею, а все еще не верю, что мы вместе…

В коридоре гостиницы мы вдруг оробели, как провинившиеся школьники.

— Наташенька, иди одна, мама, наверно, расстроена, мы очень долго прогуляли.

— Нет, пойдем вместе. Теперь все будем делить поровну: заботы, печали, счастье, жизнь. Да ну же! — втолкнула она меня в дверь.

Микаэла Федоровна упрекнула:

— Молодые люди, надо бы и честь знать.

Я впервые оправдывался за двоих:

— Мама, мы больше не будем.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Борис бегал по городу, искал комнату для Талки, но здесь не Черноморье, люди не привыкли сдавать комнаты, и все его поиски закончились крахом. Оставалась последняя надежда определить ее в женское общежитие треста, тут, наверное, помогли бы, но и этот вариант отпадал: это не институтское общежитие, где умеют ценить время на самоподготовку. Бригадир Муромцев догадывался, что точит парня, вечером зашел к нему, спросил:

— Боишься идти в гостиницу?

— Да, — признался Точкин.

— Поговори с Иванчишиным, он найдет выход с жильем.

— Этого нельзя делать, Иван Иванович, я знаю, сколько людей на очереди.

— Тут же особый случай.

— У всех особые.

— Ладно, я сам попробую…

Иванчишин оказался у себя в управлении, Муромцев доложил ему о положении Точкина. Леша изменился в лице, вскипел:

— Почему я узнаю об этом последним?!

— Не могу доложить. И пожалуйста, не кричите на меня.

— Да я не на вас, на себя кричу. Секретарь к вам пришел, а ко мне — нет.

— И ко мне не приходил, я сам набился в помощники.

— А я и этого не могу. Наверно, всю жизнь буду плестись по чужому следу. Пошли к управляющему.

Скирдов словно по виду определил, с какой целью явились ходоки, выставил руки вперед:

— Пощадите! Только что с заместителем по кадрам закончили разговор: ни единой комнатушки нет.

— Исключительный случай, Семен Иулианович, — подтвердил Леша.

— И слушать не буду!

— О Борисе Точкине речь, секретаре нашей партийной организации.

— Не успели выбрать, уже квартиру просит? — недовольно спросил Скирдов.

— В том-то и дело, что не просит.

— Слушайте, кто из нас ненормальный? — Управляющий опустился в кресло, тяжело выдохнул: — Говорите толком.

Муромцев рассказал, Иванчишин подвел итог:

— Видите, положение безвыходное.

Все замолчали. Слышно было, как где-то прозвучали сигналы радиомаяка. Все трое взглянули на часы. Скирдов поморщился, встал.

— Как на духу: в резерве треста распроединственная однокомнатная квартира для инженера из Москвы.

— Не приедет, — подсказал Леша.

— А если приедет?

— Отдам ему свою квартиру.

— Привык руки выкручивать, — не то с обидой, не то с одобрением бросил Скирдов. — Это же говорил, когда за монтажника Аникеева просил. Дали ему?

— Так точно. Хотел на новоселье пригласить вас, да постеснялся.

— Вымогатели! — Он снял телефонную трубку, попросил заместителя по кадрам: — Валентин Никитич, квартиру, предназначенную московскому специалисту, отдадим секретарю парторганизации девятого управления Точкину… Был холостяк, да весь вышел. Подробности тебе доложит бригадир Муромцев. — И уже к Муромцеву: — Вы свидетель. В случае неустойки пойдет с молотка квартира Иванчишина.

Остальное было похоже на сказку. Управдом Дуденко — невысокий, юркий, хлопотливый человек, наживший на ордерах не одну шишку на лбу и потому недоверчивый, осмотрительный, — поехал на трестовском газике в гостиницу разыскивать Точкина. Сомнения глодали его сухие кости: оборудовали квартиру в «Белом доме» ИТР для крупного московского специалиста, а отдают кровельщику. Поистине: пути начальства неисповедимы. Он не стал объясняться при женщинах, вызвал Бориса в коридор, осмотрел его с головы до ног, потребовал паспорт, только после этого сообщил причину своего приезда.

Борис решил, что его разыгрывают, нелюдимо спросил:

— Кто подослал?

— Управляющий трестом.

— Вас поймали на удочку, управдом.

— Позвольте, вы почему так со мной разговариваете? Может, вы не Точкин? — удивленно переспросил Дуденко.

— Точкин.

— Еще раз подтверждаю: вам выделили квартиру в доме ИТР. Может, перед тем как получить ключи, желаете осмотреть ее? Поехали. Дамы с нами?

Дуденко продолжал наслаивать: дом первой категории, еще ни одной жалобы не поступало от жильцов, квартиры удобные, особенно однокомнатные, обои тисненые, кухня, хозяйственные места выложены белым кафелем, дубовый паркет, на окнах шторы, только телевизора не хватает. Когда он дошел до телевизора, Борис не выдержал, грубо остановил управдома:

— Давайте помолчим!

Дуденко стал гадать: очевидно, он имеет дело с восходящей шишкой. Какой тон: «Давайте помолчим». Другой бы рассыпался в благодарностях, пригласил на новоселье, а этот недовольно посматривает, покрикивает. Не ведал управдом, что Борис до сих пор не верил в происходящее. Не верил даже тогда, когда подъехали к «Белому дому», поднялись к квартире. Дуденко ловким заученным движением вставил ключ в дверной замок, внутри что-то скрипнуло, щелкнуло, ключ заело, дверь не открывалась. Управдом перевел это в двусмысленную шутку:

— Не подмажешь — не поедешь. — Он минут пять копался с замком, пока не додумался: ключ перепутал. — Подождите, я мигом.

— Не нравится мне этот живчик, — прокомментировала Микаэла Федоровна, — изматывает, чтобы положили на лапу.

Борис окончательно убедился, что его разыграли, как глупого щенка. Если бы одного! Он видел: обескуражена Микаэла Федоровна, отвернулась к окну Наташа. А мимо то и дело проходили жильцы этого подъезда, некоторые уже подозрительно посматривали на пришельцев, торчащих у квартиры номер двадцать три.

— Оказывается, замок в двери заменили, а находящийся у меня ключ заменить не удосужились, — послышался с лестницы голос управдома. — Ну, я с них по две шкуры спущу! — грозил он кому-то, торопливо всовывая ключ в замочную скважину.

Дверь легко отворилась, и управдом широким жестом пригласил:

— Прошу!

Микаэла Федоровна в первую очередь пошла на кухню и ахнула:

— Господи, польский гарнитур! Я три месяца жду своей очереди и неизвестно когда дождусь. — Она опробовала краны, из них текла ржавая вода. — Долго не пользовались, — успокоила она сопровождающих.

Курникова-старшая уже превратилась в хозяйку, все послушно следовали за ней. И комнатный гарнитур ей пришелся по душе, хотя Дуденко и предупреждал, что эта мебель местного производства. И сама комната на славу, большая, светлая, с красивыми обоями.

— Двадцать четыре метра, окна на юг, высота два девяносто, — пояснил Дуденко.

Микаэла Федоровна расчувствовалась, достала из сумки четвертную, протянула управдому. Тот отвел ее руку:

— Извините, такими вещами не занимаюсь. Да, чуть не забыл, вот ордер, — протянул он бумагу Борису. — Можете оставаться здесь, формальности по прописке проведем в любое время. А я побежал. Работа!

Никто не успел даже пожать ему руку. Начали новый обход квартиры и все больше убеждались: Дуденко прав, не хватало только телевизора. Даже посуда кое-какая была, только вкус у приобретателя был дурной: в буфете были одни рюмки.

И Микаэла Федоровна сдалась:

— Ну дети, теперь решайте сами.

Вечером Борис перевез вещи приезжих из гостиницы, да еще прихватил по дороге телевизор.

— Господи, а это откуда? — удивилась Микаэла Федоровна, указывая на телевизор «Электрон».

— Купил.

— В рассрочку, что ли?

— Наличными.

— Наличные еще понадобятся.

У Микаэлы Федоровны едва не сорвалось: «На свадьбу не хватит, а на какой-нибудь вечер с бутербродами я не соглашусь». Но вовремя сдержалась. «Еще ничего толком не сказано ни о загсе, ни о свадьбе, может, они и регистрировать брак не захотят, теперь это модно. Ну уж нет, этого не будет!»

— Мама, ты что шепчешь? — спросила Наташа.

— Шепчу? Это тебе показалось.

А Борис уже включил телевизор. На экране появились дикторы московского телевидения.

— Господи, неужели и здесь Москва принимается, да еще на комнатную антенну?

Микаэла Федоровна все дела по устройству свадьбы взяла на себя, но преуспела не во многом: на ее пути встали Генрих Четвертый, Яша Сибиркин, Женя Чудакова и Юля Галкина. И Бориса близко не подпустили: взяли с него сторублевку и выпроводили за дверь.

У Дворца бракосочетаний стояло более десятка легковых автомашин, и среди них ни одного такси. И хоть неловко, но Курникова спросила у шофера:

— Куда мы едем?

— В Дом культуры.

В банкетный зал первыми ввели молодоженов, указали на стулья в центре. Рядом с ними посадили Микаэлу Федоровну. Гости занимали места, указанные в пригласительных билетах. Генрих Четвертый постучал ложечкой по бокалу.

— Дорогие друзья! Позвольте мне представить виновников сегодняшнего торжества. Наташа Точкина, студентка Красноенисейского политехнического института. Нет, я не оговорился, уже седьмой день она посещает этот институт. А теперь скажу вам по секрету: наша сибирская земля пополнилась еще одной красавицей. Наташа, поднимись.

Невеста застенчиво встала, не знала, куда смотреть, что делать с руками, с выбившейся из-под фаты прядью волос. За ней поднялся жених. Генрих прибавил:

— А этого молодца мне нет необходимости представлять!

Все азартно начали скандировать: «Горь-ко! Горь-ко! Горь-ко!» Молодожены неуклюже ткнулись друг в друга носами.

— Теперь представляю мать невесты, Микаэлу Федоровну Курникову. Вы по ее лицу, очевидно, догадываетесь, как она взволнована событием сегодняшнего дня, как она любит свою дочь и желает ей счастья. От имени комитета комсомола, друзей Бориса заверяем вас, Микаэла Федоровна: избранник Наташи — достойный парень, активный борец за дело нашей партии, за дело рабочего класса. Не пугайтесь высоких слов — он достоин их.

Новая ступень чествования. Саперы преподнесли Борису изящный ящичек, отделанный под красное дерево, с набором столярного инструмента: пригодится в хозяйстве. Юля от комсомольцев-кровельщиков вручила Наташе сибирские унты. Дарили книги, наборы пластинок, всевозможные сувениры, но самые дружные аплодисменты заработала рыжеволосая, краснощекая, синеглазая кукла.

Микаэла Федоровна немножко обвыкла, стала внимательнее следить за происходящим. Ее удивляло: откуда взялись эти веселые, добрые, отзывчивые люди, радовавшиеся чужому счастью, будто своему? Они не только напутствовали молодоженов, желали счастья, но и как бы предупреждали: «Помните, на вас смотрят десятки дружеских глаз, желают вам добра, но эти же глаза могут и осуждать, если обнаружат фальшь в вашей личной жизни».

Но больше всего удивил Микаэлу Федоровну разъезд гостей:

— Господи! Свадьба, а никто не напился…

Утром, в аэропорту, после объявления диктора о посадке, Микаэла Федоровна взяла молодых за руки, наказала:

— Наташа, во всем слушайся мужа, а ты, Боря, не обижай ее.

— Мама, гарантирую: все будет наоборот, — щурясь от улыбки, сказал Борис.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Если вы хотите узнать крепость мерзлой земли сибирской, спросите об этом экскаваторщиков, бульдозеристов, трубоукладчиков, копровщиков, — словом, тех, кто близко имеет с ней дело. Они сравнят ее с бетоном, гранитом, броней. Выберите что-нибудь среднее из этих материалов и вы не ошибетесь. От стальных зубов экскаваторов брызгами летели искры, будто вгрызались в каменную скалу. И это после того, как верхний слой земли был прогрет кострами.

На наклонной бугристой местности выравнивалась площадка под электролизный корпус. Нужно было вынуть тысячи и тысячи кубометров грунта, чтобы сюда вползли копры, начали забивать железобетонные сваи, закладывать основу нулевого цикла будущего корпуса. И так за что ни возьмись: выемка грунта, рытье котлованов под фундаменты, траншей для водопровода, канализации, теплофикации, сооружение подъездных путей — все усложнялось, удорожалось, замедлялось в несколько раз по сравнению с осенним периодом. Задержка земляных работ цепной реакцией отзывалась на укладке бетона, установке опор, монтажных работах.

Магидов в начале февраля поспешил в отпуск. Что это, боязнь ответственности за прошлогодние волюнтаристские решения? Вряд ли, он не из трусливых. Скорее, увековечение своего стиля работы. Пусть они тут ковыряются в мерзлой земле, а он вернется из отпуска, исправит не только упущенное, но и выдвинет новые обязательства по ускорению темпов строительства. И подо все будут подведены неотразимые доводы: не распылять силы и средства, сосредоточить главное внимание на пусковых объектах, добиться повышения производительности труда. Слова, слова, поток слов, обещаний, заверений, рапортов под копирку в вышестоящие инстанции, редакции газет.

Если бы дело было только в главном инженере, но действуют какие-то пружины вне треста, кому-то по душе победные рапорты, праздничные фейерверки, газетная шумиха. Эти же самые пружины, приподнимая Магидова, сдерживают Скирдова и Таранова. Их предложения о перестановке кадров в управлении треста натолкнулись на негласное сопротивление. С заменой Вараксина, правда, согласились, но не без странностей: трест убрал, а главк выдвинул начальником строительного управления в Ачин. Барцевича до сих пор не утверждают в должности. В другое время Скирдов и Таранов действовали бы решительнее, а сейчас Алюминстрой проверяет специальная комиссия крайкома, надо ждать выводов. Но вскроет ли эта комиссия истинные причины, лихорадящие строительство?

Так размышлял Иванчишин, в который раз выверяя справедливость своих собственных заключений. Из окна кабинета был виден ряд уже действующих корпусов алюминиевого завода. Электролизные ванны бесшумно поглощали электроэнергию, спокойно, буднично выдавали плавки серебристого металла, без которого сейчас не мог обойтись ни один машиностроительный, не говоря уже об авиационных, завод, ни один станок, прибор с электронным управлением, ни одна домашняя кухня. За ним великое будущее — пространства далеких миров.

В кабинет постучались. В двери показалась Мара Сахаркевич с застывшей полуулыбкой.

— Зашла попрощаться с вами, Алексей Александрович.

Иванчишин протянул ей руку, пригласил к столу:

— Мара, я надеялся, что вы передумаете.

— Нет, Алексей Александрович.

— Но это похоже на бегство.

— Да.

— Чем оно вызвано?

Мара молчала, она уже не могла удержать и ту вымученную улыбку.

— Я дам вам рекомендацию.

— Я привыкла определяться сама.

— Несчастный я человек, Мара: не раскрываются души людей передо мной. Точкин нашел общий язык с бригадиром Колотовым, а я нет. А ведь мы сослуживцы, были друзьями. Сам Борис в трудную минуту не пришел ко мне. Теперь вы…

— Напрасно вы так, вам верят, на вас равняются.

— Тогда как можно запросто оставить сотворенное твоими руками, обжитое, обогретое…

— Прощайте, Алексей Александрович!

Маре изменила даже походка, она не поднимая головы, медленно пошла к двери…

Десант проверяющих не оправдывал своего названия: ни шума моторов, ни стрельбы, ни занятых плацдармов в верхушке треста. Только секретарь крайкома Венчлава перебрался в пустой кабинет заместителя секретаря парткома, попросил принести протоколы заседаний парткома, партийных и партийно-хозяйственных активов, отчетно-выборной конференции. Таранов уговаривал поменяться кабинетами: в его и удобств больше, и телефоны под рукой. Венчлава отшутился:

— Вот от телефонов-то я и скрываюсь. — И добавил: — Без острой необходимости и вы не тревожьте.

Павел Иванович не тревожил, но собственной тревоги унять не мог: не так просто держаться спокойно при генеральной проверке. Он направился к Скирдову, застал конец доклада исполняющего обязанности начальника планового отдела Барцевича. Тот сообщал: Магидов без предварительного доклада ему запрещает выходить на управляющего. Скирдов подбадривал: чем оперативнее решаются вопросы, тем лучше. Но все же осведомился у Барцевича:

— Не съедят вас?

— Нет, у меня кости твердые, как у мамонта. После производственного отдела планировать легче, знаешь, на какую строительную базу рассчитывать.

Барцевич, как всегда, круто, по-военному, повернулся, шагнул к двери.

Традиционные минуты молчания.

— Семен Иулианович, будут сечь? — очнулся секретарь парткома.

— Непременно. По крайней мере, меня. Костлявая кривая спада производства — обвинительное заключение.

— Почему только вас?

— Железная логика. В прошлом году Скирдов уехал за границу — дела пошли в гору, в этом году Магидов ушел в отпуск — все покатилось под откос. Резонно?

— Пожалуй.

— Не удивлюсь, если на какой-то инстанции я уже подвешен.

— Фатализм?

— Нет, Павел Иванович, я не суеверен. В период войны выбирались из более трудных положений, но там было проще: открытый бой.

2

Монтажник Яша Сибиркин застал Бориса в бытовке кровельщиков, спросил:

— Где Мара?

— Скоро придет. Мы обычно в одно время являемся.

— Значит, ты ничего не знаешь? Мара ушла с работы.

— Как ушла?

— Об этом я тебя спрашиваю, товарищ секретарь! Ушел не только кровельщик, ушел секретарь комитета комсомола!

С этими же вопросами навалились на Точкина Гена Ветров, Юля, Женька.

— Ребята, вам же известно, что я отсутствовал эти дни. Возможно, знает бригадир?..

Бригадир тоже не знал, больше того, он стал уверять, что это трепотня:

— Если бы у нас с такой быстротой шли дела, с какой распространяются слухи, мы закончили бы пятилетку за три года. До начала работы пять минут, подождем.

Мара не пришла. Борис думал: могла заболеть, отлучиться по важному делу в райком комсомола, но не уйти украдкой, не попрощавшись, как делали некоторые, покидая стройку. Мара резко осуждала таких.

Гена Ветров не отставал от Бориса. После работы пошел за ним в комнату партбюро, давил:

— Узнай у Юркина. Не могла она уйти без разрешения комитета комсомола треста.

Направились туда. Кабинет Генриха Четвертого ничем не напоминал резиденцию французского короля из династии Бурбонов, а был похож на заводскую бытовку, где рядом с пальто, шапкой, шарфом модернистской расцветки находились ватник, брезентовый плащ, каска, стеганые штаны, кирзовые сапоги. Только стул за простым столом напоминал о прошлой эпохе: резные ножки, подлокотники, высокая, в готическом стиле спинка выше головы, мягкое кожаное сиденье. Такой же стул стоял по другую сторону стола для посетителей, но приходящие избегали его, тянули от стены простые стулья с дерматиновым покрытием.

Генрих Четвертый, не дослушав вопроса, выпустил словесную очередь:

— Не знаю, не знаю, не знаю! Сами потеряли, сами ищите.

Оказывается, его за день оглушили телефонные звонки, многие интересовались судьбой Мары, и он зло дергал себя за острый подбородок, который так не гармонировал с его широким русским лицом. Это же самая подходящая кандидатура вместо него, не будет же он, лобастый, долго сидеть на этом ветхозаветном стуле. Кому же тогда проворачивать в котлованах бетон, монтировать опоры под электролизные ванны? Удовлетворили просьбу, отпустили девчонку, даже не выпытали: куда, почему, зачем? Сугубо личная просьба оказалась самым могучим аргументом.

— Дубы, дубы — вы и я. Нет, не просто дубы, а мореные! — заключил Генрих.

С тем и ушли кровельщики. Ветров предложил:

— Надо зайти к ней на квартиру.

— Зайди, Гена.

— Мне неудобно, лучше бы секретарю.

— Раз секретаря обошли, значит, он уже не секретарь, — с горечью сказал Борис. — Сходи, Гена, разведай.

Ветров поднимался по лестнице так тяжело, будто подошвы ботинок были свинцовыми, как у водолазов. Вот и знакомая дверь. Он несколько раз протягивал руку к звонку и отдергивал палец, будто надо было нажимать на оголенный провод под током высокого напряжения. Видимо, его топтание на месте было услышано, щелкнул замок, в открытой двери показалась Гелена Ивановна Сахаркевич.

— Гена, вы ко мне? — спросила она. — Ну заходите, заходите, я как раз чаевничаю.

Она заставила Ветрова раздеться, сесть к столу, налила ему чашку чая, придвинула поджаренные ломтики булки. Он выпил одну чашку, вторую, принялся за третью, молчать было уже невозможно, надо начинать разговор, ради которого поднимался сюда.

— Гелена Ивановна, где Мара?

— А я думала, вы пришли, чтобы мне рассказать об этом.

Она протянула Ветрову записку, лежавшую здесь же на столе.

«Мама, мамочка, родная моя! Я вынуждена была срочно уйти с работы и даже уехать из города, не попрощавшись с тобой. Не гадай, ни у кого не расспрашивай, все расскажу сама, но мне нужно время, чтобы прийти в себя. Мамочка, дорогая, не тревожься, я не пропаду, деньги у меня есть, необходимое из одежды прихватила, поверь, так нужно, так лучше для меня. Сознаю, это эгоистично по отношению к тебе, ты и так через край хлебнула горя, но вот теперь пришла и моя очередь. Не волнуйся, я мужественная, как и ты, мама. Каждый день, каждый час, каждую свободную минуту буду мысленно говорить с тобой, ты услышишь мой голос. Мамочка, милая, не забывай по ночам надевать теплые носки, береги свои ножки. И об этом я буду мысленно напоминать тебе по вечерам.

Твоя Марианна».

Ветров прочел и, чтобы хоть как-то скрыть свое волнение, начал маленькими глоточками отпивать остывший чай. Потом поднялся, робко попросил:

— Гелена Ивановна, можно мне хоть изредка бывать у вас?

— Конечно, Гена, мне приятно знать, как идут дела на стройке, ведь Мара постоянно рассказывала о ваших успехах и трудностях, о настроении молодежи. Мне казалось, что в какой-то мере и я причастна к вашим большим делам.

Около подъезда Ветров неожиданно встретил Юлю Галкину, спросил:

— Кого поджидаешь?

— Тебя. Поговорить надо. — Она сунула шерстяную варежку под руку Гены, стараясь идти с ним в ногу. — Гелена Ивановна знает, где Мара?

— Нет.

— А ты?

— Тоже нет.

— И почему уехала, не знаешь? — допрашивала Юля.

— Нет.

— Я бы таких не держала на границе.

— Ты об этом и хотела сказать?

— Нет. К нам в общежитие заходил Генрих Четвертый, советовался насчет секретаря комитета комсомола нашего стройуправления. Я назвала твою фамилию. Девчата поддержали.

— Можно было сначала со мной поговорить.

— Я же знала, что ты не откажешься.

— Ты все знаешь. Где Мара?

— В Ачине, — выдавила Юля и замолчала.

3

Магидов, исправляя свою ошибку, докладывал Виноградскому о работе комиссии ежедневно, а иногда по нескольку раз в день. Работники министерства подобрались уже к управлению треста, изучали работу отделов планирования, технического, конструкторского, главного механика, кадров. Крайкомовцы избрали строительные управления, беседовали с руководством, секретарями парторганизаций, отдельными коммунистами. В целом-то скупо: кто, где, когда, с кем. Но что делать, если проверяющие, кроме знакомства с людьми и ходом строительства, не сделали ни единого замечания: дескать, ждите выводов.

На втором этапе работы к комиссии подключился член горкома партии директор Снегов и почему-то начал со Скирдова. А когда после управляющего оседлал Иванчишина, Носова, Барцевича, у Магидова уже не было сомнений: готовится расправа с главным инженером. Им мало той казни, что подстроили на партийной конференции, теперь подставляют под удар крайкома. Но ведь есть же правда на земле! И он, Магидов, постоит за нее. Нужны новые факты? Пожалуйста. Производственный отдел занимает важное место в тресте: оперативное руководство производственными работами на строительных объектах, проведение организационно-технических мероприятий, контроль за расходованием строительных материалов. Но именно на этих участках были прорывы в прошлом году, не говоря уже о текущем. И что, наказали Барцевича? Нет, выдвинули на ведущий отдел планирования. Иванчишин пустил на дорожные работы остродефицитные материалы — стеновые панели и плиты покрытия. Потом задним числом с помощью того же Снегова списали их в брак. Носов…

Да мало ли преодолено заслонов на пути к новому, прогрессивному, сколько выявлено неучей, бракоделов, бездельников! Труднее будет со Скирдовым, этот окопался в окопах холодной войны: на людях декларирует «за» — и тут же «но»… А за этим «но» сплошные рогатки, колючая проволока. Особенно нетерпим стал последнее время, дергает аппарат управления, настраивает начальников отделов против Главного. А этот Главный вывез прошлогодний план, взялся и за нынешний. Смотри, Семен Иулианович, не поскользнись! Магидов будет воевать до последнего патрона…

Андрей Ефимович поехал в главк, изложил свою позицию Виноградскому. Тот долго сидел набычившись, то ли потрошил собственные мысли, то ли оценивал позицию Главного. Наконец приподнял надбровье, кинул:

— Только не мелочись, все должно аргументироваться солидно. А если нужно посечь собственную задницу — секи, ты тоже не ангел. Чего Марья-то от тебя сбежала?

— И до вас дошло?

— Ты не курьер, а главный инженер, у всех на виду. Хоть на период подведения итогов сойдитесь.

— Просил, уперлась, как коза.

— Уперлась… Мужик ты или конский хвост, чтобы слепней гонять? Если уж добрался до номенклатуры, надо смотреть, чтобы не только на работе, но и в доме было чисто. Да и кулинарка она неплохая. Все. Меня люди ждут.

Где живет Марья, Андрей Ефимович не знал, а ехать на железобетонный завод, где работает, все равно что восходить на эшафот. Но что-то надо предпринимать, Виноградский прав. Поручить найти адрес жены секретарше? Эта бестия и так много знает о нем, держит все при себе, как банкноты: ни прикрикнуть, ни выругать. Был бы Вараксин, у этого обоняние, как у гончей. Магидов ходил по кабинету, думал и решил все-таки вручить еще один банкнот секретарше. Та вошла, замерла, как колонна, вся — внимание, уважение, покорность.

— Роза Григорьевна, ты не заметила перемен у нас дома? — вкрадчиво спросил Магидов.

— Только в квартирном телефоне: никто не отвечает.

— Там пока некому отвечать. Я хочу раскрыть маленькую тайну, разумеется, доверительно. — Колонна молчала, как и полагается монолиту, и незачем ее предупреждать, — Мы с женой недавно легонько поссорились, но она почему-то решила наказать меня и скрылась. Случалось и раньше день-два гостила у подруг, а на этот раз гостевание затянулось.

— Я узнаю, где она, — глухо откликнулась Колонна.

— Ты очень догадлива, Розочка, это большое достоинство для секретарши.

Минут через пять Колонна вновь появилась в кабинете и молча положила записку на стол Главного. Тот прочел адрес, спросил:

— Это не родственница нашей Мары Сахаркевич?

— Мать, — отрубила Колонна.

— Спасибо, Розочка! — А после того как закрылась дверь, прибавил: — Ведьма ты, Розочка! Давно все знала.

Вечером Андрей Ефимович поехал по начертанному секретаршей адресу. Какая пытка говорить о деликатных вещах с женой при посторонних, но чего не сделаешь ради одной недосказанной фразы Виноградского о номенклатуре. По-видимому, замышлялись перемены в руководстве треста…

Ведьма Розочка предусмотрительно написала, как зовут хозяйку квартиры, и хоть тем несколько облегчила его дикое положение. Дверь открыла женщина, похожая на Мару, вернее, Мара на нее. Андрей Ефимович спросил:

— Гелена Ивановна? — Хозяйка подтвердила. — Магидов. У вас должна быть моя жена. — Хозяйка кивнула. — Мне нужно поговорить с ней.

— Проходите, пожалуйста.

Хозяйка скрылась, а Магидов, не зная, куда проходить, торчал в коридоре, как его Колонна в тамбуре. Прошло минут пять — никто не показывался. Наконец появилась жена, она похудела, держалась спокойно и тоже не предложила раздеться, сесть и сама стояла.

— Я вас слушаю, — отчужденно проговорила она.

— Мария, хватит дурить, мне эта дикая игра может дорого обойтись.

— Опять о себе?

— Не придирайся к словам.

— Слушаю, — еще холоднее повторила жена.

— Догадываюсь: это работа соседей по лестничной площадке Тарановых.

— Ты не догадываешься о главном: я тоже человек.

— Не будем здесь препираться, внизу нас ждет машина.

— Не нас, а тебя.

— Мария, что в конце концов произошло? Я тебя оскорбил, унизил, не отзывался на твои запросы? А для кого приобретена стильная мебель, стереофоническая радиола, дорогая посуда? Я хотел, чтобы тебя окружал комфорт.

— Все?

— Ты никогда не говорила со мной таким тоном.

— И сожалею об этом. Поторопитесь, внизу ждет машина. — Она скрылась в глубине комнаты.

Магидов спускался по лестнице взбешенный: откуда у этой затворницы появилась такая наглость? Впрочем, чего тут гадать: соседушки, она все время поддерживала дружбу с ними и ушла от него не без их благословения. Значит, источник информации комиссии будет самый авторитетный — секретарь парткома. Вот попал в капкан, идиот.

Мотор «Волги» работал, а шофер дремал, это тоже разозлило Магидова. До чего все распустились! Оспаривают его решения, через его голову лезут к управляющему, даже водитель персональной автомашины не удосужился открыть перед ним дверцу.

Андрей Ефимович заметил идущего по тротуару спецкора городской газеты, притормозил машину.

— Анатолий Силыч, подвезти? — спросил Главный.

— Смотря куда.

— Намек понят.

Они высадились у ресторана «Енисей», прошли в отдельный кабинет. Директор ресторана сетовал:

— Давненько не были, изменяете нашему заведению.

— Есть предлог? — спросил Магидов спецкора, когда директор отправился отдавать распоряжения.

— У меня нет, а у вас — весомый. Не прикидывайся сиротой, Андрей Ефимович, я ведь газетчик.

— Честное слово…

— Даже клятва. — Спецкор фамильярно похлопал его по плечу. — Виноградский намекал на номенклатуру?

— Что-то было.

— Вот это что-то и есть главное.

— Но я и сейчас в номенклатуре.

— Не пытай, Андрей Ефимович, большего и я не скажу. — Он поднял рюмку: — За будущие звезды на погонах!..

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В зале заседаний крайкома ничего лишнего — все просто, строго. Поперечный стол под ореховое дерево, десятка два квадратных столиков, расставленных в шахматном порядке, обычные стулья с полужесткой обивкой. Высокие дубовые панели по стенам, на больших окнах портьеры бежевого цвета. Откуда-то из-под закраин панелей направлялись в белый потолок лучи света неоновых ламп, и на поперечный и квадратные столы оседало с потолка ровное, мягкое освещение, не утомляющее глаз и как бы располагающее к спокойному рассмотрению важных проблем.

Иванчишину импонировало, что итоги работы комиссии будут подводиться именно здесь, а не в тресте, это приподнимало, придавало особую значимость обсуждаемым вопросам, заставляло присутствующих отключиться от мелких текущих дел, которые приелись на планерках, думать широко, масштабно, по-государственному. Алексей вновь пытался предугадать, к каким выводам пришла комиссия, нащупала ли она главное: что лихорадит Алюминстрой?

С ним говорил сам Венчлава, точнее, не говорил, а слушал. Иванчишин делал все, чтобы его не заподозрили в сведении личных счетов с Магидовым или с Вараксиным, а потому не сказал и половины того, что должен был сказать. Да и обобщать за весь трест — дело комиссии, дело управляющего, секретаря парткома, а перед Скирдовым и Тарановым он уже выпотрошил свои мысли до последней икринки. А вдруг и управляющий, и секретарь парткома не захотят обострять отношений с Магидовым и тем более с главком, примут все на себя: ничего не таим, не ищем оправданий, готовы нести ответственность за свои промахи. И куча заверений, обещаний: примем все зависящие от нас меры по ликвидации допущенных недостатков, мобилизуем коллектив треста на преодоление трудностей. А в заключение благодарность комиссии за оказанную помощь. И все снова станет на круги своя: ухабы на дорогах, завалы на строительных площадках ненужными в данный момент материалами, словесные извержения Магидова. Иванчишину хотелось вскочить, унять быстрой ходьбой разгорающееся недовольство собой, но это был не его кабинет, а зал заседаний крайкома партии.

Приглашенные явились за четверть часа до назначенного времени. Ближе к поперечному столу устроились Виноградский и заместитель по кадрам начальника главка, чуть дальше Скирдов, Таранов, Стрепетов, председатель постройкома Закордонец, позади них — начальники строительных и монтажных управлений треста и субподрядных организаций. Поодаль от своих, за отдельным столиком, — Магидов. Он пытался подсесть к Виноградскому, но тот скорчил недовольную мину, и Магидов вернулся на свое место. Все сидели в напряженном ожидании.

Нарушил молчание Анатолий Силыч, спецкор газеты, он, видимо, частенько бывал здесь, вел себя раскованно, панибратски здоровался с присутствующими, подсел к Магидову, ободрил:

— Не вижу причин для уныния, Андрей Ефимович. У кого перевыполнение плана начинается с первых месяцев? Только в обязательствах. Конечно, я критикну трест, тебя, но как человек — посочувствую. Выше голову!

Но Анатолий Силыч не вдохнул оптимизма в настроение Магидова, тот был всем недоволен. И тем, что пригласили на разбор в зал заседаний крайкома — у себя родные стены помогают, а здесь бросят три минуты на выступление — и закрывай папку. И тем, что проверяющие в беседе с ним даже не намекнули, о чем пойдет речь на заключительном этапе, не дали возможности сконцентрировать мысли на определенных вопросах. И тем, что первый заместитель начальника главка Виноградский косо посмотрел на него, не допустил до своего стола. Уж не собирается ли он во имя собственного благополучия пожертвовать главным инженером?

Последними явились генеральный заказчик — директор алюминиевого завода и секретарь парткома этого завода.

Венчлава вошел вместе с членами комиссии. За поперечным столом кроме секретаря остались член горкома Снегов, представители министерства, остальные разместились за квадратными столиками. Число проверяющих превышало количество приглашенных. Секретарь крайкома заметил это, пошутил:

— Если стенка на стенку — мы победим.

И напряженное ожидание, царившее в зале, исчезло, на лицах присутствующих появились улыбки. Венчлава говорил просто, сдержанно:

— Члены комиссии беседовали со многими десятками людей — рабочими, бригадирами, инженерами, начальниками строительных управлений, партийными и комсомольскими работниками и, разумеется, с секретарем парткома и руководством треста. Хотелось изучить комплекс вопросов, имеющих решающее значение для возведения одной из крупнейших строек нашего края.

Что это за вопросы? Подбор и воспитание кадров строителей. Значение социалистического соревнования в повышении производительности труда. Совершенствование управления производством. Улучшение и правильное использование строительной техники. Роль партийной организации во всех сферах управления производством. Не претендуем на доскональное исследование этих вопросов, надеемся, что работники треста и главка не поскупятся и сегодня, поделятся своим опытом, пригодным для других строек, или, напротив, подскажут коллегам, чего следует избегать.

Почему взят Алюминстрой? — спросил Венчлава и сам же ответил: — Ряд лет трест шагал по восходящей. Шаги твердые, надежные, работники отмечались премиями, наградами, а последние месяцы Алюминстрой напоминает подстреленного орла: взлет — падение, трепыхание на месте. Мы не хотим делать окончательные выводы, пока не выслушаем вас уже не поодиночке, а всех вместе.

— Порядок выступлений? — спросил Магидов.

— Ступенчатость мы не определяли, время — тоже, рассчитываем на сознательность выступающих.

Первым поднялся заместитель управляющего трестом по кадрам Стрепетов и направился к поперечному столу, Венчлава остановил его:

— Можно с места, у нас трибуны нет.

Стрепетов пожалел об этом: когда-то он был правофланговым в воинском строю, выправка была отменной, а после нескольких ранений стал сутулиться, излишне жестикулировать. На трибуне проще — видна одна голова, руками можно уцепиться за борта трибуны, переминаться с ноги на ногу — никто не заметит, а здесь у всех на виду. И краткий, четкий командный язык стал засоряться лишними невыразительными словами. А здесь надо держаться строго — каждое слово на вес золота.

— Секретарь крайкома начал с подбора и воспитания кадров. Это хорошо, ободряюще! — Стрепетов не удержался, шлепнул ладонью по столу. — Не все это понимают, ценят, а начинать надо именно с людей. В коридоре управления треста на доске изображена кривая по подготовке кадров. Она постепенно снижалась, а последние месяцы поползла вверх. Непосвященному человеку может понравиться: смотрите какие молодцы, как они куют кадры! А я назвал бы эту кривую обличительной. По штатному расписанию количество рабочих уменьшается, а кривая лезет вверх. Почему? Почему уходят люди, я вас спрашиваю, товарищ Магидов?

— Не по адресу, бей себя в грудь, — осердился Магидов.

— Валентин Никитич, насколько помнится, ты всегда гордился своими кадрами — бывшими пограничниками, армейцами, — заметил кадровик главка.

— Да, гордился и сейчас горжусь, они поставили на месте будущего алюминиевого завода первую палатку, возвели первый электролизный корпус и сейчас составляют около восьмидесяти процентов рабочих. Абсолютное большинство — ударники коммунистического труда, из них выросли бригадиры, начальники участков, руководители строительных управлений. Им — я в это верю — воздвигнут монумент славы, их имена высекут на граните золотыми буквами…

— Себя не забудь, артиллерист, — съязвил спецкор.

— Недостойный прием, Анатолий Силыч! — отрезал Венчлава с несвойственной ему суровостью. — Продолжайте, товарищ Стрепетов.

— Подожду, что-то горло перехватило, — хрипло сказал Стрепетов и сел.

Поднялся Виноградский, предупредил:

— Отто Тенисович, я не в порядке выступления, а пожелания. Вы совершенно правильно акцентировали внимание на кадровой политике, но мне хочется пожелать, чтобы участники данного совещания оперировали не графическими кривыми, а показывали людей в действии, тогда в полной мере отразятся недостатки, а теперь, к сожалению, уже можно сказать, и провалы в воспитании и расстановке кадров. И еще. Вы, Отто Тенисович, образно оценили состояние дел в тресте. Вот и хотелось бы услышать от руководителей треста, почему Алюминстрой напоминает орла с подстреленными крыльями? Каковы их оценки положения дел на сегодня и планы на будущее?

Магидов понял: это толчок ему в спину, выступай, задавай тон; после несобранных рассуждений Стрепетова должна быть солидная речь с выводами, предложениями, с оценкой достижений и недостатков. И он, попросив слова, начал как бы расшифровывать пожелания Евгения Георгиевича Виноградского:

— Да, роль рабочего класса нельзя измерить графическими кривыми, в отрыве от самого производства. Нагляднейший пример. В прошлом году молодежь, комсомольцы выдвинули неслыханно смелый план: завершить строительство электролизного корпуса на три месяца раньше намеченного срока. И завершили, получили положительную оценку министерства, печати, главка. Именно к этому призывает нас партия и правительство: брать повышенные обязательства, вводить досрочно пусковые объекты, заботиться о высоких показателях производительности труда и фондоотдачи. — Магидов сделал паузу, прошелся платком по глянцевой полосе на темени, окинул взглядом присутствующих, удостоверился. Как реагируют на его выступление, и заговорил тверже, увереннее: — В Алюминстрое задействована автоматизированная система управления, внедрены сетевые графики выполнения работ. И вот в эту стройную систему вторгается воинствующий анархизм: ломается структура треста, отстраняется от контроля диспетчерская служба, вместо нее назначаются всевозможные уполномоченные, распорядители. В результате на стройке бедлам, резкое снижение темпов в работе, материальные потери.

Я не буду задерживаться на этом, — продолжал Магидов, — надеюсь, что проверяющие сами сделали исчерпывающие выводы. Теперь о дальнейших перспективах. Есть испытанный, проверенный метод: обратиться к строителям с призывом не только выполнить, но и перевыполнить задания текущего года. У нас есть все условия для этого: наличие строительных материалов, постоянная поддержка главка, наконец — и это самое важное, — неоценимая помощь крайкома партии и лично Отто Тенисовича Венчлавы. Как бы ни были круты выводы комиссии, как бы ни оценивалась работа каждого из нас, мы примем это как должное и докажем, я повторяю, докажем, что наши возможности неисчерпаемы, что наша комсомольско-молодежная стройка по праву занимает лидирующее положение в крае.

Взяв слово, Скирдов начал издалека:

— Строительное дело пока еще имеет много уязвимых мест по сравнению с работой промышленных предприятий, где автоматизация управления и производственного процесса значительно выше. Чем это объясняется? Слишком велика разница исходных данных у строителей и производственников. Генеральному заказчику подносятся на гигантском железобетонном блюде готовенькие корпуса: пожалуйста, нажимайте на кнопку. Салюта не будет, загорится невзрачная лампочка, но в электролизные ванны, заполненные глиноземом, потекут реки электрической энергии, чтобы превратить глинозем в крылатый металл. И будут стоять эти корпуса десятилетиями: экспериментируйте, ищите оптимальные варианты плавки, повышения качества металла, совершенствуйте производственный процесс. Кроме электролизных корпусов построены дома для рабочих и инженерно-технического персонала, здание заводоуправления, лаборатории, бытовки, фабрика-кухня, дом культуры, оставлены кадры.

А строители каждый раз начинают с нуля. И все им мешает: скалистый грунт и подземные воды, жара и холод, дождь и снег, обилие поставщиков и субподрядных организаций, которые могут не только затормозить — остановить строительство. И все-таки… И все-таки главное не в этих исходных данных, главное в консерватизме самих строителей, в нежелании ломать устаревшие традиции, совершенствовать управление производством, внедрять новую и модернизировать имеющуюся технику. Зачем? Все равно ежегодно сверху спускается план, да такой увесистый — только успевай поворачиваться. Где уж тут думать о глобальных проблемах строительства, когда трест, как горной лавиной, придавлен заботами сегодняшнего дня. — Семен Иулианович передохнул, как бы готовясь к тому, главному, к которому он подвел слушателей своим вступлением. — А думать надо, и думать широко, масштабно. Действительно, нам как воздух нужны автоматизированная система управления, сетевые графики, электронно-вычислительная техника и прочее. Но их не внедришь шумовыми эффектами. Напротив, холостые выстрелы, высокопарные слова разлагают уже действующую организацию труда, наносят серьезный урон строительству. И сейчас мы должны смотреть правде в глаза: задание первого квартала невыполнимо. Его грубые просчеты заложены еще в прошлом году. Уважающие себя строители разрабатывают встречные планы при получении годового плана или хотя бы его наметок, чтобы согласовать их с генеральным заказчиком, субподрядными организациями, поставщиками.

Элементарно? Да. Тем не менее прошлогодний план был перекроен на перевале года, и началась самодеятельность: одни объекты консервировались, с других были сняты рабочие, все брошено на пусковой корпус. На автомашинах, поездах, самолетах помчались толкачи выбивать стройматериалы. Начался штурм, переросший в штурмовщину. Частичные успехи заслонили главное, перспективу строительства. Гонка с пусковым корпусом не дала возможности подготовиться к зиме, создать задел для весенних работ. И если, как вы определили, Отто Тенисович, прошлые годы мы шагали твердо, то в этом — хромаем на обе ноги, и неизвестно, когда избавимся от костылей. Призывы к увеличению плана текущего года — дезориентация крайкома и, извините, профанация.

— Я слов на ветер не бросаю! — вскипел Магидов.

— Семен Иулианович, в какой роли ты выступаешь? — с сарказмом спросил Виноградский.

— В своей, Евгений Георгиевич.

— А мне показалось, в роли проверяющего. Чего ж не пресек, не поправил прошлогодние «грубые просчеты»?

— Вы рискнули бы за три месяца дважды ломать годовой план? Пришлось из двух зол выбирать меньшее.

— Не только это, — вступился Таранов. — На встречный подняли всю молодежь, ребята действительно шли, как на штурм. Нельзя было убивать в них высокие идеалы социалистического соревнования: думали, и корпус завершим, и к зиме подготовимся. Плохо думали. Я говорю о себе, Семен Иулианович отсутствовал в период этой ломки. А вот Евгений Георгиевич Виноградский был на месте, мог бы поправить или хотя бы не рукоплескать скороспелым решениям.

Обстановка в зале накалялась, а масло в огонь все подливали. Председатель постройкома треста Закордонец жаловался на недооценку роли профсоюзов и лично его:

— Котируюсь я вроде бы высоко — в треугольнике, приглашают в президиумы, посылают на всякие слеты, встречи, а когда обсуждаются проблемные вопросы — председатель постройкома в стороне… — Он взглянул на секретаря крайкома, Виноградского, проверяющих и, очевидно, решил: двум смертям не бывать, одной не миновать, заговорил резко, подчеркивая слова отчаянной жестикуляцией рук: — Я бы категорически восстал против корректировки прошлогоднего плана, категорически. Но со мной не советовались, поставили перед фактом, перед фактом. А теперь, когда не выполняются социалистические обязательства, с меня спрашивают. Где же логика? Где же логика, товарищ Магидов?

— Да что вам дался Магидов, один я в тресте? — возмутился Андрей Ефимович.

— А ты любишь, когда твою фамилию упоминают, любишь. Правда, предпочитаешь, чтобы она звучала на банкетах, на банкетах. А когда говорят о провалах, ты хочешь остаться в тени…

— Товарищ Венчлава! — воскликнул главный инженер. — Это похоже на сговор. Вы знаете, что в начале года я был в отпуске, а валят все на меня.

— Да нет, товарищ Магидов, по-моему, достается всем, вплоть до крайкома партии.

Закордонец, ободренный поддержкой Венчлавы, продолжал выкладывать наболевшее:

— Это счастье, что у нас такой состав рабочих. Товарищ Стрепетов прав: воздвигнут им монумент славы, воздвигнут, но ведь и у этих рабочих бывает предел терпению. Некоторые руководители забыли дорогу в рабочие бытовки, забыли, а если появляются, то затем, чтобы изругать, нагрубить, оскорбить, наказать. Уверен: строители начали уходить не только из-за провала плана первого квартала, потери в заработках, но и из-за того, что не могли дальше терпеть хамского отношения к ним. — Закордонец передохнул. — Наверно, я ломлюсь в открытые ворота, комиссия сама это установила, но не могу молчать, не могу! На активах треста как-то хотелось уберечь авторитет Магидова, но здесь мы собрались не за тем, чтобы возводить хамство в норму поведения руководителей. Хватит, пора подвести под этим черту, пора!

Затем выступал начальник двенадцатого стройуправления Юра Носов, перемежая свою речь изрядной порцией юмора, казалось, столь неподходящего для совещания на таком уровне. Сочным языком очеркиста он описывал прошлогоднее нашествие всех видов транспорта со стройматериалами, как опрокидывались, застревали в глубоком снегу на обочинах грузовики, самосвалы, тягачи. Строительные площадки напоминали прифронтовой тыл при бездорожье. Для наведения порядка в этом тылу пришлось действительно назначать уполномоченных, комиссаров участков дороги, только без автоматов, срочно строить объездные пути, хорошо, что перед этим были в избытке доставлены бракованные плиты. И теперь еще пространство около корпуса напоминает фронтовую полосу с железобетонными надолбами. Сейчас они стыдливо прикрыты толщей снега, и, если уважаемая комиссия пожелает оценить плоды этого созидания, она должна вторично побывать на строительных площадках в мае месяце.

— Не знаю, кто и как списывает убытки, но уверен: кирпичики, которыми облицованы колонны, — золотые. А если говорить о настроении рабочих, они оценили штурм пускового корпуса довольно выразительно: все строители девятого управления отказались от новогодних премий, — заключил Носов.

Венчлаве хотелось, чтобы выступил генеральный заказчик — директор алюминиевого завода, но тот молчал.

— Владимир Федорович, вы приняли электролизный корпус в конце прошлого года? — спросил его секретарь крайкома.

— Принял.

— Он работает?

— Нет.

— Почему?

— Не хватает оборудования, которое должен поставить заказчик, то есть я.

— Владимир Федорович, не вынуждайте нас на наводящие вопросы, пооткровенничайте.

— Уступил настояниям треста, а точнее — главного инженера треста Магидова и главка, а точнее — первого заместителя начальника главка Виноградского. Главк обещал выбить недостающее оборудование — не выбил. Итог плачевен: план производства первого квартала не выполняется, так как в нем уже заложена продукция нового корпуса. Государство несет убыток.

— Приплюсуйте сюда задержку строительства цеха капитального ремонта, а значит, несвоевременное исправление электролизных ванн, сокращение выплавки, снижение сортности, качества металла. Во что это выльется? — спросил Венчлава.

— Не готов к ответу, надо подсчитать.

— А что скажет Евгений Георгиевич Виноградский?

— Я тоже в затруднении. Здесь всплыли совершенно новые для меня вопросы, нужно время, чтобы осмыслить их.

Объявили перерыв. Странная, непривычная картина. Участники совещания стояли, ходили, курили в одиночку, молча, будто случайные, незнакомые люди сошлись на перроне в ожидании поезда.

Собрались в зал без приглашения. Секретарь крайкома спросил:

— Есть желающие выступить? Нет. Тогда позвольте от имени всей комиссии сделать некоторые обобщения. Прежде всего бросается в глаза несовместимость слов и дел некоторых руководителей треста и главка. С одной стороны, громогласные заявления на партийных активах, в печати, по радио о научно-технической революции в строительном деле, о внедрении автоматизированной системы управления, широкого использования электронно-вычислительных машин, с другой — отсутствие чувства нового, умения заглянуть в будущее, а без этого невозможны перспективное планирование, разумное использование богатейших материальных ценностей, которые отпускает государство, правильная подготовка и расстановка кадров, эффективность производства. Живем сегодняшним днем, скачем вокруг одного объекта, забывая о более чем десятилетней программе строительства алюминиевого гиганта. Отсюда и «пересортица», нарушение плановой дисциплины, отсутствие заботы о вводе в строй непременных спутников завода, таких, как цех капитального ремонта, бытовых помещений, жилого фонда.

Социалистическое планирование — сопряженный процесс. Появись в одном звене прорыв, и цепь — министерство, главк, генеральный заказчики и подрядчики, заводы-поставщики — порвется, начнет лихорадить десятки объединений, трестов, главков. Так случилось со звеном, именуемым Алюминстроем, во второй половине прошлого года. Мне очень тяжело говорить об этом: трест действительно располагает замечательными кадрами строителей. Спасибо военным и пограничным округам за то достойное пополнение, которое они шлют на сибирские стройки.

Но на этом фоне особенно прискорбны грубые ошибки в работе отдельных руководителей треста и главка. Они превратились в метафизиков, живут в неизменном мире, уповают лишь на «ура», штурмовщину, на мускульную силу. На словах декларируют передовые методы хозяйствования, внедрение новой техники, ликвидацию ручного труда. А на деле? Это тетя Паша в подвале вручную смешивает тонны краски для отделочников; лом, кирка, лопата, тачка при бетонировании и асфальтировании нулевого цикла, четырехметровой отметки электролизного корпуса. Не случайно строители дали этим декларациям свое толкование: «пешком в НТР».

Я не беру прошлые годы, они не внушали тревоги, но последние восемь-девять месяцев идет настоящая схватка нового, прогрессивного с рутинным, домостроевским, Неужели вы не замечали, как ажурные башенные краны, электромеханизмы, могучие экскаваторы коробило от авралов, штурмовщины, как они временами страдали от перегрузок, от эксплуатации на износ, а теперь проливают ржавые слезы от безделья — простаивают из-за неподготовленности фронта работ к зиме. А пора бы знать: мы живем в Сибири, а не на южном берегу Черного моря.

Или еще. Кто, как не строители, должны были подсказать директору завода, — кивнул он на Снегова, — какие железобетонные изделия нужны для электролизных корпусов? А что происходит сейчас? Завод предлагает новые, облегченные, укрупненные, конструкции, а вы отказываетесь. Почему? Снова метафизика, вчерашний день. Привычнее измерять показатели кубометрами бетона, тоннами металла, погонными метрами стекла, шифера, рубероида, тысячами кирпича. Чем больше вес, объем, количество затраченного материала, тем масштабнее план выполнения, тем наваристее премиальные.

Словом, речь идет о зрелости кадров, об их идейной и профессиональной подготовке. Заключение напрашивается само собой: переучиваться, а возможно, кое-кому и заново учиться. Кто не способен к самообразованию, самосовершенствованию, тому, видно, придется оставить свой пост, уступить место более прогрессивному работнику.

Поднялся Магидов, не скрывая обиды, спросил:

— Отто Тенисович, неужели мы так-таки ничего не сделали за эти восемь месяцев?

— Что сделано, мы уже знаем по новогодним фейерверкам, пустотелым статьям в газете, а сейчас идет речь о срыве плана строительства текущего года. Срыве! — подчеркнул Венчлава. И после небольшой паузы вновь обратился ко всем: — И вот я подхожу к последнему вопросу, который мог бы стать и первым: создание в тресте здорового, творческого, идейно сплоченного коллектива, без которого даже самые хорошие планы повиснут в воздухе. Что мешало, скажем, секретарю парткома треста товарищу Таранову сделать то же, прийти к тем же выводам еще в прошлом году? Кто у вас отнял право контроля над деятельностью администрации? Почему вы не призвали к ответу некоторых коммунистов за волюнтаристскую ломку планов на перевале прошлого года?

— Я вам говорил: встречный. Загипнотизировали, — развел руками Таранов.

— А если кто-то под звон о встречном заботился не столько об общественном долге, сколько о личной славе? Ради этого выжимались до предела чужие силы, игнорировалась техника безопасности, гибли люди…

— Я прошу слово для справки! — воинственно поднялся Магидов.

— Говорите, — неохотно согласился Венчлава.

— Называют фамилию секретаря парткома, а дубасят меня. Категорически заявляю: я не подписывался под обращением, этот вопрос подняли комсомольцы, молодые рабочие, но, разумеется, я не мог не поддержать это благородное, патриотическое начинание. И не раскаиваюсь!

— Вы нанесли большой моральный ущерб этому благородному, патриотическому начинаю. Неужели даже такое событие, как отказ строителей от новогодних премий, вас ничему не научило? — Венчлава выразительно посмотрел на Магидова.

— Строители здесь ни при чем, потрясите Иванчишина.

— Н-да, трудно вам будет переучиваться, Андрей Ефимович.

— А я и не собираюсь, я шагаю в ногу со временем.

— Ну, значит, время шагает не в ногу с вами, — бросил секретарь крайкома. — Мы радуемся добрым начинаниям комсомольцев, молодежи, гордимся их трудом, их высокими духовными порывами и упрекаем не их, а товарищей постарше, которые забыли: чем шире размах социалистического соревнования, тем совершеннее должно быть руководство им. Еще Ленин в свое время напоминал о необходимости организовывать и направлять активность трудящихся. Мы не собираемся охаивать работу всей партийной организации. Вы нашли новые прогрессивные формы трудового соперничества. Я имею в виду заключение социалистических обязательств с заводами-поставщиками, со смежными организациями, взаимное участие в разработке планов, укрепление воинского содружества, связи с шефами — пограничными округами. Правда, это пока лишь ростки посеянного, а не созревшая нива, но и они заслуживают похвалы. А вот в период неоправданной ломки производственных планов треста партком не занял четкой позиции. — Отто Тенисович вышел из-за стола, остановился напротив Виноградского, заговорил требовательно: — Евгений Георгиевич отмолчался сегодня, а напрасно, молчание — не всегда золото. Руководители треста не без вашего благословения доказывали и сумели доказать, что по итогам прошлого года Алюминстрой принес миллионную прибыль, а теперь выясняется, что государству нанесен большой ущерб. А моральный урон вообще не поддается учету. Так не пора ли все это называть не досадными просчетами, ошибками, а антигосударственной практикой?

Венчлава вгляделся в лица присутствующих. Все держались строго, слушали внимательно, только Магидов и Виноградский казались безучастными. Андрей Ефимович поигрывал авторучкой, а первый заместитель начальника главка рассматривал тяжелые портьеры на окнах, будто примерял их для своего кабинета. Секретарь крайкома почувствовал, какой тяжестью наливаются его слова, но продолжал прежним тоном:

— Мне не нравится и ваше последнее предложение о перемещении кадров в Алюминстрое, товарищ Виноградский.

— Это не мое, а коллегии главка.

— Мы тоже будем решать коллегиально, на бюро краевого комитета партии.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

На второй день было созвано расширенное заседание парткома треста. Обсуждался вопрос о доведении до коммунистов и всех строителей итогов совещания в крайкоме партии. Юра Носов посидел, послушал и недовольно бросил:

— Не понимаю. Есть верный способ — партийно-хозяйственный актив. И не тянуть, провести завтра.

Управляющий Скирдов охладил его:

— А с чем выйдем к народу? Расскажем, за что нас высекли? Они и так знают. Надо наметить конкретную программу действий по наращиванию темпов строительства.

Это означало: покончить с междоусобицей в управлении треста, активизировать работу отделов, особенно планового, технического, диспетчерского, добиться полного использования строительной техники. Обратить особое внимание на рационализаторские предложения по ускорению выемки грунта под будущий электролизный корпус, вплоть до взрывных работ, благо саперы свои, на повышение производительности труда в сложившихся тяжелых зимних условиях. Но один вопрос — приостановить утечку кадров — надо было решать немедленно.

Яша Сибиркин внес предложение отправить оставшихся без дела кровельщиков, монтажников, отделочников в отпуск. Конечно, март для строителей не отпускной месяц, но, если по-человечески объяснить им сложившуюся обстановку на строительстве, ропота не будет.

Точкин посоветовал провести собрание с рабочими, покинувшими стройку. На него недоуменно посмотрели, загудели: «Ищи ветра в поле», «Новая метода воспитания — форум летунов». Но Борис настаивал:

— Большинство рабочих испугали не материальные затруднения, а сквозняки волюнтаризма, как справедливо подметил товарищ Иванчишин. Строитель думает не только о получке, он хочет знать, во имя чего трудится, живет. И разыскать ушедших нетрудно — все осели в Красноенисейске, живут в наших домах и общежитиях.

Точкина поддержал Генрих Юркин, секретарь комитета комсомола треста:

— Верно, Борис, любые формы работы хороши: собрания, солдатские посиделки, индивидуальные беседы, особенно с провинившимися.

Одобрил и Таранов, напомнил, что секретарь крайкома Венчлава одной из первостепенных задач поставил идейно-политическое сплочение коллектива строителей. Точкин прав: у рабочего тоже должна быть ясная перспектива, он не робот, а творец, бесперспективность угнетает, притупляет чувство ответственности, губит начало всех начал — социалистическое соревнование.

И все-таки секретарь парткома неуютно чувствовал себя перед собравшимися «беглецами». Как и с чего начинать разговор? Ну разумеется, не с лобовых атак, поэтому он и пригласил на это собрание не начальство, а молодежь — Генриха Юркина, Точкина, Сибиркина, комсорга Юлю Галкину — товарищей по работе, комсомолу, по общежитию.

Минуты напряженного молчания. Наконец Павел Иванович заговорил, но начал с воспоминаний:

— Припомнилась мне первая беседа с Яковом Сибиркиным — вот он сидит подле меня — при становлении на партийный учет. Пришел он на второй день после прибытия эшелона демобилизованных, парень не прицеливался, не раздумывал, решил твердо осесть в Сибири, а начало разговора с ним обескураживало. Спрашиваю: «Прибыли, значит?» «Так точно, сразу после отбоя», — отвечает он. «Значит, отдыхать собрались?» «Согласно уставу», — чеканит Яков. «Вы что-то напутали, у нас не санаторий, а поле битвы».

— Так это ж иносказательно, символически, — подсказал Сибиркин.

— Теперь-то и мне по душе эта символика — «после отбоя»: с одного боевого рубежа на другой. А как быть, товарищ партгрупорг, — вновь обратился он к Сибиркину, — если некоторые солдаты покидают поле боя?

Сибиркин понимал, что вопрос адресован не ему, помалкивал, улыбался в кулак, да и секретарь парткома не ждал ответа, он пытливо вглядывался в лица присутствующих. Конечно, собравшихся интересуют дела на стройке, иначе не явились бы. Таранов не скрывал — порадовать пока нечем, нависла угроза невыполнения квартального плана. Жестокие испытания ждут строителей и в последующие месяцы, они станут решающими: выйдет трест из прорыва или будет ковылять до конца года. Откровенно рассказывал и о работе комиссии крайкома партии, ее крутых выводах, о кадровых изменениях в управлении треста, о том, как эти вопросы обсуждаются в бригадах, на строительных участках, какую активность вызвали у рабочих.

Слушали все, но держались по-разному. Одни казались смущенными, видно, ожидали порки. Уж так повелось в докладах, выступлениях: вначале — за здравие, потом — за упокой. И возможно, прикидывали: «Пороть-то есть за что, пошли на поводу личных обид, а обиды, как известно, плохие советчики. Вон Борька, Яшка, даже Юлька оказались принципиальнее: поправляют ошибки, борются с трудностями и наверняка выйдут победителями. Лучше бы секретарь парткома один сидел за большим столом, не казнил нас присутствием товарищей».

Другие — бесстрастны, с ироническим прищуром глаз, в которых можно было прочесть: «Обещалкины у рабочего класса не котируются. Сказал — сделай, распределяй квартиры не по поэтажным чертежам, а вручай ключи, пускай в ванную горячую и холодную воду. Ну, чем еще решили заманить, что пообещать? Послушаем — да и лататы, сегодня хоккей по телевизору».

Особенно бесцеремонно держался высокий сутуловатый усач. Борису показалась, что он был если не вожаком, то, как говорят, запевалой среди удравших со стройки.

Третьи вроде радовались: «Давно бы так, откровенно, в полный голос и обо всем на суд рабочих. Ведь и ушли потому, что этой самой общности, теплоты не хватало. А как теперь поправить? Запись в трудовой книжке останется, любой при случае может ткнуть тебе этой книжкой под нос, ужалить: «Летун!»

Четвертые выпячивали грудь: «Ага, поняли, чего наш брат стоит. Ну что ж, «лучше поздно, чем никогда», сказал пассажир, опоздав на поезд. Знаем, будете упрашивать, уламывать, а мы поторгуемся. А что? Лишняя четвертная рабочему человеку никогда не была помехой».

Но финал, должно быть, всех обезоружил: ни порки, ни упрашиваний, ни уламываний, ни обещаний, лишь скромный намек секретаря парткома:

— Мы считали и будем считать, что у вас временно изменился фронт работ, но фронтовики не покинули свои части и подразделения Алюминстроя.

А тут еще Генрих Четвертый пустил слезу:

— Извините, ребята, вот так бы и мне с вами, по душам, а не нотации читать.

И приглашенные как-то сразу оживились, начали обмениваться друг с другом репликами, выразительными жестами, но выступать не стали. Впрочем, может, и нашлись бы желающие, но и об этом их никто не просил. Прощались уже приветливее, чем здоровались, будто расходились до завтра, чтобы вновь встретиться на рабочих местах.

Повеселели и устроители. Таранов задержал Юркина и Точкина, стали ждать. Сразу, да еще при всех, трудно давать задний ход, а через несколько минут по одному, а может, и группами начнут возвращаться с заявлениями, просьбами. Потекли долгие минуты ожидания: пять, десять, двадцать…

Никто не вернулся.

2

Да, март для сибиряков не отпускной месяц, и тем не менее ропота не было, а рыболовы даже обрадовались: когда же и посидеть над лункой, как не в марте!

Но не всех захватывали караси, лещи, щуки, некоторые решили путешествовать. Первым исчез Яша Сибиркин, исчез без огласки, без рукопожатий, без «посошка». Вслед за ним, дней через пять, скрылся Гена Ветров. Из женского общежития пропала Юля Галкина. Иван Щедров запил, начал заводить новые знакомства и поразился, как это легко делается. Он нашел своеобразный пароль — папироса во рту. Вот идет или сидит красавица с мертвенно-синими веками, с седыми волосами парика, с маслянисто-красными губами и дымит, как фабричная труба. Ты подходишь к ней: «Разрешите прикурить?» «Пожалуйста…»

— Ба-албес, — покачиваясь, сказал Иван встретившемуся в коридоре Симагину.

— Эй ты, женихатик, поосторожнее в выражениях.

— Балбес не ты, а я, — туго проворачивая слова, признался Иван.

— Ну, это другой разговор, — смилостивился Кирка. — Какую дрянь пил? Псиной от тебя песет.

— Так же, как и от тебя, когда закладываешь.

— После вытрезвиловки не закладываю.

— Ишь святой, хоть вместо иконы в рамку вставляй. Давно?

— Что давно?

— Святым стал.

— Объясню, только дай умыться. Иди в нашу комнату, не колеси по коридору.

Кирка умылся, надел чистую рубаху, причесался. Иван ухмыльнулся:

— Святой, а волосы укоротил. Генка воспитывает, да? Я его убью!

— Что ты к нему пристал?

— Зуб имею. Ты у этой вертихвостки Мары на новогоднем вечере был? И Юлька была?

— Была.

— Кто за ней таскался?

— Не таскался, а ухаживал.

— Один черт. Я его прикончу!

— Не размахивай кулаками. Ты мне вот такой противен, понимаешь, противен. И сам я себе противен, потому что гляжу на тебя, а вижу себя. Тогда, после вытрезвиловки, Леша сказал, чтобы духу моего на стройке не было.

— Пе-пе-перевоспитали?

— Сам не дурак.

— П-правильно, п-полудурок… Молчу, молчу, хрен с тобой.

Кирка пригляделся к Ивану: «Не совсем еще очумел, ждет, что я скажу. И глаза вроде чуток посветлели, пьяная муть стала рассеиваться».

— Так. Сижу, значит, я в ресторане… — начал рассказывать Кирка.

— Перепутал, в автопоилке.

— В автопоилке стоят, а я в ресторане, один за столиком. Попросил закуску и сто граммов. Подошли ко мне трое, поздоровались. «Свободно?» — «Свободно». Заняли остальные три стула. Заказали ту же закуску, что и я, рыбу жареную и бутылку «Столичной». По выправке вижу: или военные в гражданской одежде, или бывшие военные. Присматриваюсь, прислушиваюсь. Разговор о каком-то заводе, станки сравнивают, какой лучше, перспективнее. Слова мудреные, не все понятные. Чаще всего упоминалось программное управление, какие-то приставки, усовершенствованные резцы. Одно было ясно — итеэровские работники. Им почему-то первым принесли «Столичную», а мне только закуску. Я обиделся, хотел выговорить официантке, но они налили и мою рюмку, да еще подбодрили: «Не стесняйтесь, у нас сегодня большой праздник». И все начали поздравлять одного парня, кстати, тоже Ивана. И я чокнулся с ним, хотя и не знал повода. На именины вроде не походило, потому как отпили понемножку и снова за свои станки, а от них к экономическим расчетам, росту производительности труда.

Принесли мне мои сто граммов, а как их делить на четверых? И одному пить неловко. Заскучал, не своя компания, и вообще странная: закусывали здорово, но к одной рюмке прикладывались по нескольку раз, а я свою опрокинул одним махом. Мне, правда, сразу подлили, но пришлось ждать, когда они поднимут. А они опять по половинке, а в рюмке всего-то двадцать пять граммов. Я тоже стал по-ихнему половинить. Каторга. Хорошо, что они увлекли меня своей беседой, основное я все-таки понял: радовались они успехам того, которого звали Иваном. А он стеснялся, пенял, что это не по правилам, патент надо было давать троим, а не ему одному. Над ним подшучивали: вот когда отдашь нам свою голову, тогда поделим и патент.

Тут уж я осмелел, спросил, за что пьют-то? «За слесаря пятого разряда Ивана Трубникова». Инженеры бились над его станком, чувствовали: должен крутиться быстрее, но ключик подобрать не могли, а Иван дотянул. Да еще уверяет, что не до конца. Оказалось, все трое — рабочие. Иван изобретал, а они по его чертежам отдельные детальки вытачивали. Да, Иван этот оказался еще и парторгом. Потом меня пытали о работе, о пограничниках, поддерживают ли связи с сослуживцами. Особенно их заинтересовали солдатские посиделки. У них, оказывается, много артиллеристов, а не додумались, как сблизить их… Ты не спишь, Иван?

— Нет, жду, к чему клонишь.

— А вот к чему: весь вечер просидели, столько я узнал интересного об их жизни, кружке рационализаторов и изобретателей, что они в кино смотрели, какую картину хвалили, какую ругали. А главное-то вот в чем: свои сто граммов я все-таки разлил им, а их бутылка так и осталась недопитой. И я почувствовал: оказывается, можно весь вечер просидеть в компании, вести интересный разговор, прикасаться к водке и не быть пьяным. Понял что-нибудь?

— Понял. И ты заделался холодным агитатором. Пошли вы все на фиг, звонари!..

Гена Ветров не очень верил, что Мара уехала в Ачин, но из всех версий догадка Юли была наиболее правдоподобной. Там почти аналогичное строительство, знакомая работа, у Мары были связи с комитетом комсомола Ачинстроя. Но в поезде Гена вдруг вспомнил: в Ачин перевели Митрофана Вараксина. Вот она, главная пружина… Ему хотелось дернуть ручку стоп-крана, остановить поезд. Еле-еле усмирил это желание.

Сразу же по выходе из вокзала он наткнулся на знакомую «Волгу» Вараксина. Кого-то встречает. Ветров проверил расписание: в ближайшие два часа нет ни одного пассажирского поезда. Значит, сидит в ресторане. И не один. Ринулся туда — не тут-то было. Дородный, плечистый швейцар встал в дверях: мест нет.

— Поймите, я командировочный! — кривил душой Ветров.

— Устраивайтесь в гостинице, а к нам попозднее. Или ждите, когда освободится место.

Солидный, представительный швейцар, он, наверно, и когда вышибает из этого заведения, не теряет достоинства. Где только подбирают таких? За спиной Гены уже собиралась очередь. Ждут. Терпеливо, долго. А чего ждать? Когда посетитель наестся, напьется? Но ведь аппетит приходит во время еды. Гена почти видит, как сидящий на его будущем месте посетитель заказывает еще графинчик, а его не несут, а везут на волах, будто налить в графинчик сто граммов занимает столько же времени, сколько выплавка мартеновской стали. Вот уж кто шагает не в ногу со временем. Электронно-вычислительные машины, ленты конвейеров уплотняют, рационализируют труд, облегчают и ускоряют производство, исчисляют время долями секунд, а здесь, за этой вывеской с неоновой подсветкой, за этой широкой грудью швейцара, — убивают время, даже платят деньги за то, чтобы убить это время.

Прошло полчаса — ни один человек не вышел из ресторана. И странно, что, кроме Гены, в длинной очереди вроде никого это не беспокоило.

Швейцар, видно, почувствовал переживания Ветрова, шепнул ему:

— Справа, в ближнем углу, есть свободный столик, официантке скажешь: Егор прислал.

Гена забыл поблагодарить стража врат ресторана, нашел указанный столик с табличкой: «Занято». Тут же подлетела официантка, подтвердила:

— Занято.

— Меня Егор прислал.

Гене не очень любезно сунули меню, но он не взглянул на него, рыскал глазами по залу и почти у самой эстрады за столиком увидел Вараксина, рядом с ним спиной к Ветрову сидела… Мара, что ты сделала со своими шелковистыми волосами? Зачем эта дикая, как мотки колючей проволоки, вздыбившаяся прическа, эта дерзко открытая спина, это развязное поигрывание бокалом? Кольнуло в груди: какое событие они отмечают? Теперь уже ни громоподобные барабанные удары, ни коробящие душу низкие звуки электроинструмента, ни завывающие месяцеобразные гитары не могли отвлечь его от этой пары. Ветров вздрогнул: кто-то положил ему руку на плечо.

— Гена, не в ту сторону смотришь. — Он оглянулся и едва не свалился со стула — рядом с ним стояла Юля Галкина. Та повторила: — Не в ту сторону смотришь. Глянь в противоположный угол зала. Ну?

Что угодно, только не это. За столиком, на который указывала Юля, сидели Мара Сахаркевич и Яша Сибиркин. Яша рассказывал что-то смешное, но его рассказ вызвал у Мары лишь робкую, болезненную улыбку. На столе стояли нетронутые рюмки.

Юля безапелляционно заявила:

— Гена, будем ужинать, ты с утра ничего не ел. — И сама подозвала официантку. Потом снова повернулась к Ветрову: — Значит, так, Гена. У нас отпуск. Мы приехали в Ачин посмотреть алюминиевый комплекс, ведь мы же с ними соревнуемся.

Официантка принесла закуску, посмотрела на Ветрова.

— Гена, какое вино будешь заказывать? — И, не дождавшись ответа, подсказала: — Самое хорошее.

— Может, мускат?

— Вот, вот, его, — И продолжала: — Остановились мы в общежитии алюминиевого комплекса. Не забудешь? Пробудем… Сколько пробудем? Дня три? Молчание — знак согласия?

— Юля, может, ты объяснишь, что происходит? — спросил Гена.

— То, что и должно было произойти. Я рада за Мару, мне так не хотелось плохо думать о ней. Ей надо было уехать абы куда, но не абы с кем.

Гена внимательно посмотрел на Юлю, будто только сейчас узнал ее.

— А как ты здесь оказалась?

— Так же, как и ты, одним поездом, только в разных вагонах.

Гена оставил деньги на столике. Табачный дым помог им незаметно выйти из ресторана. На улице бушевал злой ветер, хлестал по щекам, силился сорвать одежду, раскачивал светильники на столбах. Они шли по заснеженной дороге. Кругом все гудело, выло, стонало, чудилось даже, будто какие-то железные прутья бились о металлический остов крыши заводского корпуса. А они шли навстречу обезумевшему ветру, словно ища в этом забвение от только что увиденного, пережитого. Ведь обозначится же когда-нибудь и в этом снежном плену просвет, где затаилось их счастье, их душевный покой…

Налетевший шквал сбил Юлю с ног. Гена поднял ее, прижал к себе, защитил от ветра. Девушка уткнулась лицом в поднятый воротник его пальто. Ее бил озноб, дрожали руки, плечи, стучали зубы. Гене показалось, что она даже простонала.

— Юля, ты больна? — испуганно проговорил Ветров.

— Нет, нет, Гена, мне очень хорошо. Я постою еще одну минутку, только одну минутку. Вот и все, Гена, пошли.

— Куда?

— Я не знаю.

Они повернули к вокзалу…

Плацкартных мест не было, пришлось всю ночь стоять в коридоре вагона. Ветров и проводница уговаривали Юлю сесть и даже прилечь в служебном купе, она отказалась. Гена ставил ногу на приступок, пытался усадить девушку на колено, она не согласилась, а лишь попросила:

— Можно мне держаться за твою руку?..

Красноенисейск угадывался по светлому куполу неба. Этот купол все расширялся, розовел, приближался. Юля вдруг с силой сжала руку спутника, но сказала едва слышно:

— Гена, я тоже скоро уеду отсюда.

3

Магидов с подчеркнутым достоинством вошел к управляющему, положил на стол объемистую тисненую папку, стараясь не смотреть в лицо Скирдову, спросил:

— Кого представили на мое место?

— Я не представлял.

— Конечно, мы остались чистенькими. Зачем действовать самому, когда можно найти послушненьких исполнителей, они и уличат, и кому надо подскажут, напишут, провалят на партийной конференции, распустят сплетни о семейных неурядицах Магидова. Я не уйду из треста, товарищ Скирдов, не приму на себя добровольно ответственность за провалы в Алюминстрое. Вы должны знать…

— Ничего я больше не хочу знать, Андрей Ефимович. — Скирдов встал, показывая, что разговор окончен.

Главный едва не столкнулся в дверях с секретарем парткома, но не поздоровался, будто разминулся с незнакомым.

— Воспитание добром? — улыбнулся Таранов, намекая на просьбу управляющего оставить Магидова в тресте.

— Н-да… Можно поправить заблудшего, помочь недостаточно подготовленному, сдержать торопливого, но переубедить честолюбивого… Опаснейшие люди.

Семен Иулианович вышел из-за стола, задержался около книжного шкафа с внушительными корешками книг полного ленинского издания, точно хотел посоветоваться с автором. Потом спросил секретаря:

— Кого бы ты предложил вместо Магидова?

— Лешу Иванчишина.

— Боюсь, что его заберут от нас. Второй раз вызвали в Москву.

Зазвонил телефон дальней связи. Скирдов снял трубку.

— Да, я. — Обернулся к Таранову: — Легок на помине. — Нам? Конечно нужен… Я правильно понял: вопрос уже решен? Ну что ж, руки вверх. Передайте ему привет. — Положил трубку. Улыбка разгладила лицо Скирдова, он сообщил: — Состоялось решение: Леша Иванчишин, нет, Алексей Александрович Иванчишин переходит на работу в строительный отдел Центрального Комитета партии. Завидная судьба у человека: пограничник, бетонщик, монтажник, бригадир, начальник строительного управления и вот…

Боря Точкин о себе

В начале апреля меня неожиданно пригласили в горвоенкомат. Военком полковник Филимонов принял лично. Я почему-то представлял, что все военкомы, от районного до столичного, непременно пожилые, раздобревшие, переставшие следить за военной выправкой, так как строевых учений у них нет, физкультуры тоже, и имеют они дело, главным образом, с гражданскими людьми: призывниками, пенсионерами, а передо мной стоял среднего роста человек, сухощавый, спортивного склада, подтянутый, словно собирался проходить перед парадным солдатским строем.

Сам стоял, а меня усадил, и я чувствовал: еще несколько минут — и стул подо мной задымится. Слава богу, и он сел, нет, пожалуй, не сел, а опустился, не шелохнувшись, корпус прямой, как у пианиста. И не сводил с меня больших карих пытливых глаз.

— Ну что ж, сержант запаса Точкин, заочно мы уже знакомы, вызвал на «очную ставку». — Худощавое лицо полковника расплавила добрая улыбка, в карих глазах разгорался дружеский огонек, но заговорил серьезно, деловито: — Заинтересовали меня ваши солдатские посиделки.

— И сюда дошло? — почему-то смущаясь, спросил я.

— Мы очень далеко от Алюминстроя?

— Я не то хотел сказать, — поправился я. — Это наше местное творчество.

— Ошибаетесь. Ошибаетесь, — подчеркнул полковник. — Это, если хотите, всенародное дело.

Военком, безусловно, переоценивал мои заслуги, и потому я отвечал скороговоркой. Филимонов остановил меня:

— Подробнее. С чего начали, как проводили, кто присутствовал, что говорили, резонанс среди бывших воинов.

Пришлось рассказывать обстоятельно. А полковник все подбрасывал и подбрасывал вопросы: сколько демобилизованных воинов на стройке, из каких родов войск, как работают, много ли коммунистов, ударников, общественников, имеющих среднее образование. Потом переключился на мою персону: поддерживаю ли связь с сослуживцами, с офицерами пограничных застав, не тянет ли в те края, почему именно меня назначили комиссаром эшелона, по чьему совету поступил в вечерний университет марксизма-ленинизма — и совсем огорошил последним вопросом:

— Сержант, у вас не возникало желания стать кадровым офицером, пойти в военное или военно-политическое училище?

Я раздумывал долго, — наверно, секретарская должность приучила к осмотрительности: семь раз отмерь, один отрежь. Тверд был лишь в том: если пойду, то в военно-политическое училище. Небольшой, но, вероятно, самый тяжелый период работы партгрупоргом, секретарем бюро, членом парткома еще раз подтверждал истину: марксизм-ленинизм — наука всех наук. Строитель, военный, ученый — все должны знать, во имя чего работают, творят, живут…

Талка второй день плачет. Больше всего ее обидело, что я принял решение, не посоветовавшись с ней. Сегодня, по возвращении с работы, я вновь застал ее в слезах. Она выговаривала:

— Мы советовались по самым мелким вопросам: как провести вечер, воскресный день, что прочитать, посмотреть по телевизору, а о коренной ломке жизни — ни слова. Это, это неуважение, бездушие, эгоизм — я даже не знаю, как точнее определить. Кто мне шептал все эти ночи: теперь уж навсегда вместе, Талка, навсегда! Да, мы радовались и сибирскому небу, и морозным вечерам, и моему институту, и этой чудесной квартире, где от каждой вещи, от каждого предмета веяло теплом нашей встречи, нашего счастья, нашей любви. Да, да, нашей любви! И вот итог: оставайся здесь, в чужой квартире, в незнакомом городе, без родных, близких, друзей. Не хочешь — вновь поезжай в Краснодар с повинной…

Затем вообще перестали разговаривать, молча расходились, сходились, садились за учебники, ужинали. Молчало радио, поблескивал темным экраном телевизор. Потом Наташа сообщила: в общежитии института освободилось одно место, она должна занять его.

В конце апреля зашла, чтобы взять свои вещи, и объявила: на первомайские праздники улетает в Краснодар. Запретила даже провожать ее. Все. Чужие…

Нахлынули воспоминания последнего месяца, и каждое оставляло рубец на сердце. Встреча на вокзале, устройство в гостинице, Дворец бракосочетаний, свадьба, ключи от квартиры, мы вдвоем, и весь мир, все земное крутится вокруг нас. Тяжкие мысли не давали покоя, давили на затылок, сжимали грудь, и все-таки я не мог отступиться от своего решения. Это не просто освоение новой профессии, а посвящение всей жизни непосредственной защите Родины. Я не мог отступиться и потому, что стал в какой-то мере инициатором, нештатным помощником военкома в комплектовании военных училищ ребятами, прошедшими армейскую школу и первую ступень рабочего университета. Ты поймешь это, Талка, ты благородная, чуткая, умная…

4

Вечером в квартире Точкина неожиданно появились Юля и Гена. Борис, кажется, ни разу не видел Юльку такой красивой. Нет, не то слово — сияющей от захватившего ее в полон безмерного счастья. На ногах у нее модные туфли на массивной «платформе», ей хотелось быть выше. Чудачка. Она худенькая, тоненькая, но рост у нее высокий, а за ростом Ветрова и на «платформе» не угнаться. Можно было догадаться о причине ее радостного возбуждения, но смущало настроение Гены. Он был больше чем всегда застенчив, робко посматривал на девушку и молчал. Юля пыталась расшевелить его:

— Гена, начинай же! — Но, поняв, что Гену сегодня не разогреть, начала сама: — Боря, до праздника Великой Победы осталось меньше двух недель. У мемориала в честь погибших воинов-сибиряков будет зажжен Вечный огонь славы, доставленный из Москвы с могилы Неизвестного солдата. Как мы отметим этот праздник? Да что вы оба, онемели? Была бы Мара — уже сейчас кипела бы подготовка комсомольцев к этой знаменательной дате.

— А что Юркин советует? — спросил Точкин.

— Генриха Четвертого самого надо раскачивать, — горячилась Юля. — Говорит, соберемся у монумента, почтим память павших минутой молчания. Правильно. Но надо и говорить, да во весь голос. Собрать комсомольцев, и не только нашего строительного управления, треста, а всего города, и дать клятву павшим и оставшимся в живых ветеранам минувшей войны, что мы, их сыновья и дочери, будем так же, как они, защищать наш народ. И чтобы эта клятва была слышна во всем городе, нет, во всем крае, во всей стране. — Юля раскраснелась, голос стал еще звонче. — Ну, я не знаю, что еще сказать, но что-то такое, что бы дошло до сердца каждого юноши, прибавило уверенности ветеранам, что они не напрасно проливали свою кровь, отвоевывали нам жизнь, что мы будем такими же стойкими, мужественными, как они. — Юля посмотрела на нас и решила: — Оба ненормальные. Честное слово. Тогда я сама пойду в партком. — Но все-таки одного ненормального, Гену, прихватила с собой.

Весна освобождения. Весна Победы!

Кажется, никогда еще люди не были одеты так торжественно, как в этот праздник: военные — в парадных мундирах, гражданские — в черных костюмах. Подчеркнуто строги наряды и женщин. Кажется, никогда еще люди не были так горды своими наградами, как в День Победы. На темном фоне ордена, медали отливали золотом, серебром, бронзой.

Праздничную процессию возглавляли ветераны войны. В голове колонны те, кто не мог двигаться самостоятельно, их коляски бережно передвигали школьники. Ветераны, люди из легенды, они отстаивали родную землю, когда многих из нас еще не было на этой земле. Ветераны, победно завершившие самую кровопролитную войну в истории человечества. И эти, сидящие в колясках, идущие за ними в рядах, и те, что незримо присутствуют здесь, чьи имена высечены на гранитных плитах мемориала. Непередаваемый парад мужества. Как бы все увиденное запечатлеть и сохранить не только для сыновей и внуков этих воинов, но и для грядущих поколений. Смотрите, учитесь стойкости у своих героических предков!

Колонна ветеранов остановилась, в ее ряды на всю глубину солнечными струйками вливались пионеры в алых пилотках, белых свитерах, красных галстуках, дарили ветеранам цветы, вставали рядом с ними, рассматривали их ордена. Потом площадь заполнила комсомолия. Мощные динамики волнами разносили по площади слова торжественного обещания молодежи. В ответ слышалось со всех сторон: «Клянемся! Клянемся! Клянемся!»

Точкин всматривался в юные лица пионеров, лица своих, сверстников — торжественные, гордые, решительные, все были уверены: возгласы комсомольцев достигали не только Саянского хребта, но и Гималайских гор, чилийских Анд, Кордильер, а оттуда их возвращало многоголосое эхо: «Клянемся! Клянемся!..»

Кто-то тронул его за локоть, затем послышался мягкий приглушенный голос:

— Боря, Боря, я никуда не улетала…

Площадь почти опустела. Наташа и Борис подошли ближе к мемориалу, чтобы лучше рассмотреть изваяния героев великих битв. Вслед за ними приблизилась старая женщина с лицом, изборожденным глубокими морщинами, в черном платке, оперлась на палку, попросила Наташу:

— Родненькая, прочти фамилии, мои глаза совсем перестали слушаться. — Она указала на гранитную стену мемориала. — От там, у тридцатом ряду. И погромче.

Талка отчетливо произнесла:

— «Фадеев Петр Степанович…»

— Так, в этой колонке, — подтвердила женщина.

— «Фалалеев Егор Егорович, Фамильин Павел Ильич, Федоров Григорий Петрович…»

Лицо женщины оживилось, она стала пояснять:

— Самый старший, комиссар, двадцать лет прослужил в армии, а погиб в первые дни войны.

— «Федоров Даниил Петрович».

— Слесарь. С танком, что сам ремонтировал, уехал. Почитай, десять годов числился без вести пропавшим, а на одиннадцатый прислали орден Славы за невручением.

— «Федоров Ефим Петрович».

— В госпитале умер, на румынской земле, в городе… И память слабеет, все время забываю название того города.

— «Федоров Иван Петрович».

— Ванятка… Шестнадцати лет ушел с сибирской дивизией. Прибавил годок, упросил командира. Восемь раз осколки да пули из него вынимали, а он все шел, шел, шел. Недели не дожил до того победного дня. И карточки по себе не оставил. — Женщина вытирала глаза, а слез не было, ни слезинки. — Все до единого полегли… Миленькая, прочитай еще разок.

— «Федоров Григорий Петрович, Федоров Даниил Петрович, Федоров Ефим Петрович, Федоров Иван Петрович».

Женщина не удержалась, опять поправила:

— Ванятка… А позолота на всех буковках цела?

— На всех, словно вчера позолотили.

— Спасибо, родная, дай бог тебе здоровья.

Они тихонько отошли, оставили женщину наедине со своими сыновьями и тяжкими раздумьями. Но через несколько шагов вновь остановились, обернулись к мемориалу. Талка обессилела, ухватилась за руку мужа, но сказала твердо:

— Боря, ты правильно решил!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Борис и сегодня допоздна задержался в «штабе», как он про себя именовал большую комнату теперь уже со скромной табличкой на двери: «Партбюро». Чего только не видела эта комната, чего не испытал в ней новый хозяин — секретарь партийной организации девятого строительного управления Точкин!

Неловко чувствовал себя Борис, когда приходили платить партийные взносы начальник строительного управления и его заместители. В первый месяц после избрания он пошел было по кабинетам, но Иванчишин деликатно взял Точкина под руку, привел в комнату партбюро, усадил за стол, а сам примостился напротив, предупредил: «Секретарь, в парторганизации все коммунисты равны, независимо от погон на плечах». И все же каждый раз, когда расписывался в партийных билетах старших товарищей, чувствовал себя смущенно, особенно если Леша терпеливо ждал своей очереди, пропускал вперед коммунистов, пришедших раньше него.

В этой же комнате рабочие оставляли заявления об улучшении жилья, с перечислением не только членов семьи, но и всех инстанций, куда они уже обращались. В этих случаях Точкин не мог смотреть в глаза просителям, боясь увидеть укоряющие взгляды: сам-то ты, секретарь, пробился в «Белый дом», а мы… Не станешь же каждому доказывать: не пробивался, не переступал порога ни одной инстанции. Не мог поверить и тому, что тихоня Иван Муромцев исполнит свою угрозу — дойдет до Иванчишина, Таранова, даже до управляющего Скирдова. И Борис вкладывал столько энергии в рассмотрение этих просьб, что не успевал приоткрыть дверь в нужный кабинет, как его встречали пугливым вопросом: «Опять насчет квартир?» Поток заявлений в партбюро увеличивался. Кое-кто даже расконсервирование строительства жилого дома приписал Борису, а не Скирдову и Таранову, как это было на самом деле.

А несколько дней назад зашла Касана, монтажница, — удрученная, растерянная. Точкин знал об истории появления на стройке трех девушек — Касаны, Элеоноры и Матильды: не поступили в институт, добывают рабочий стаж, чтобы облегчить второй экзаменационный тур — не обижался на них, напротив, просил партгрупорга Яшу Сибиркина оказать им всяческую помощь по подготовке к экзаменам, тем более что девушки основательно вросли в работу, о них уже не раз писалось в трестовской многотиражке. И вот предводительница этой троицы Касана сидит, молчит, смотрит на спортивные трофеи управления в застекленном шкафу, и чувствуется: ничего не видит, не ощущает, все затмила какая-то внутренняя боль.

Хорошо, что никто не тревожил их — это тоже редко случается. Касана постепенно приходила в себя, поправила выбившуюся косынку на шее, раскрыла сумочку, может, хотела достать зеркальце, раздумала, вновь захлопнула, тяжеловато поднялась и направилась к двери. Борис вернул ее, усадил на прежнее место, попытался угадать, что гнетет девушку:

— Не дают времени на подготовку?

— На какую подготовку? — не то обиженно, не то удивленно спросила Касана.

— К предстоящим экзаменам.

— А-а… — безразлично протянула девушка и снова замолчала. Бледное лицо, воспаленные глаза по-прежнему отражали беспокойство, даже отчаяние, но спросила сухо, официально: — Борис, правда, что Сибиркин переводится в Ачин?

— Первый раз слышу, — удивился Точкин. А через мгновение определил: любовь. И чувствуется, большая, выстраданная, может быть даже выплаканная, но не высказанная. Пришла за советом к секретарю парторганизации, но только здесь поняла: разве в таком деле поможет секретарь? Вот и молчит — и иного предлога не ищет, и истинную причину скрывает.

Борис поспешил заверить девушку:

— Сибиркин партгрупорг, без разрешения бюро не может уйти, значит, я первым бы знал об этом. — И отыскал, как ему казалось, весомый предлог для сближения: — А что, если мы вручим вам два билета в театр, вроде маленькой премии за хорошую работу?

— Нет, этот прием только унизит меня, — с грустью молвила Касана и ушла, забыв попрощаться.

Точкин пустился в разведку. Действительно, Яша каждую неделю в пятницу вечером уезжал в Ачин и возвращался под утро в понедельник. После заседания бюро Борис оставил его в комнате, спросил в лоб:

— Яша, ты что потерял в Ачине?

— Сердечный клапан, — выпалил Сибиркин с непривычным оттенком смущения в голосе…

Шум в коридоре нарушил размышления Точкина. Там шаркали ногами, кашляли, глухо переговаривались, потом широко распахнулась дверь. Усач, которого Борис принял за вожака на собрании летунов, заглянул в комнату, обернулся к стоящим позади, объявил:

— Здесь! — Затем к Точкину: — Можно к тебе всей оравой?

Борис, пожимая руки вошедшим, невольно пересчитывал: даже те трое явились, что тогда отсутствовали на собрании. С чем же пожаловали? Но ждать долго не пришлось. Усач положил перед Точкиным заявление с просьбой вернуть их на работу в Алюминстрой и указал на нижнюю половину листа со всеми подписями.

— Ребята, а вы знаете, что на стройке прибавилось трудностей по сравнению с теми, что были при вас? — спросил Борис.

— Слушай, секретарь, не надо нас воспитывать, натерпелись на том собрании, — сказал Усач. — Раз пришли, значит, твердо.

— Тогда уж надо бы по форме, от каждого заявление, все равно кадровики потребуют.

Усач провел указательным пальцем по жгутику черных волос над верхней губой, зачем-то покрутил шеей в тугом воротничке, сжал кулак, словно собирался стукнуть им по секретарскому столу, но сказал сдержанно:

— Мы явились, но не с повинной, а на свою родную стройку. Ну, прошиблись, сознаем, а что, в верхах треста не прошибаются?

Остальные поддержали его. Ведь и просьба-то не ахти какая: не хотят они опять ходить с заявлениями из двери в дверь, не хотят, чтобы в рабочих книжках вновь появились записи «по собственному желанию». Пусть их переведут, откомандируют, направят по ходатайству, да мало ли статей, по которым перемещаются люди, только не «по собственному желанию», уж очень широкое толкование получила эта формулировка, под ней могут скрыться и летуны, и рвачи, и пьянчуги.

— Мы не ждем, что нас встретят с помпой, — вновь начал Усач, — но и не хотим, чтобы на собраниях, планерках, летучках склоняли наши имена. Конечно, как говорят, на чужой роток не накинешь платок, но пусть секретарь не только агитирует, но и найдет мужество взять нас под защиту, когда разгорятся страсти.

Говорили и расспрашивали о многом, но Точкин понял главное: ребята дорожат рабочей честью, как когда-то дорожили честью воинских подразделений, частей, достоинством каждого солдата, и потому обещал, что не только сам поддержит, но и добьется защиты их в парткоме, постройкоме, в комитетах комсомола.

Точкин зашел к секретарю парткома, положил на его стол коллективное заявление, обронил:

— Полюбопытствуйте.

Таранов прочел размашистые строчки, расплылся в улыбке.

— А помните, как мы волновались, ждали этого заявления? Хорошие семена всегда идут в рост, — произнес Павел Иванович, подразумевая под этим не заслуги парткома, а ту неустанную кропотливую работу армейских воспитателей, формирующих характеры молодых людей. И в свою очередь протянул Точкину бумагу с типографским штампом вверху — наименованием Южного пограничного округа. В ней говорилось, что через несколько недель на Алюминстрой прибудет очередная партия увольняемых солдат, сержантов и что Военный совет округа убедительно просит бывших пограничников прошлогоднего рабочего призыва, особенно комиссара эшелона Бориса Точкина, Геннадия Ветрова, Якова Сибиркина, встретить новое пополнение. И не только встретить, но и быть их наставниками.

«Мы отнюдь не умаляем достоинств первопроходцев-строителей, — говорилось в письме, — но наставники с годовым стажем работы, судя по вашей газете и переписке, преуспевшие во многом, произведут большое впечатление на новичков. И вообще нашему шефству мы решили придать больший размах. Вместе с увольняемыми прибудут кадровые офицеры — командиры и политработники, они доложат подшефным об успехах воинов в ратном труде и вместе с тем изучат передовой опыт работы строителей, бывших воинов, чтобы использовать его в воспитании нового пополнения личного состава частей и подразделений. Думается, что взаимное обогащение передовым опытом, подведение итогов выполнения социалистических обязательств еще больше укрепит наше шефство над сибирскими стройками».

Точкин прочел, задумался, а когда уже нельзя было молчать, тяжело выдавил:

— Как же мне быть, Павел Иванович?

— Будем надеяться, что горвоенком правильно поймет обращение Военного совета.

— А вы сами как думаете? — растерянно спросил Точкин.

— Я на стороне шефов: ваша работа на стройке поможет воспитанию молодых солдат, послужит дальнейшему укреплению наших связей с армией, Кажется, просто, но по-государственному мудро.

— Надо сегодня решать?

Таранов пожал плечами…

2

Мара привыкла: Сибиркин появлялся ровно в двенадцать дня. Они бродили по городу, неторопливо обедали и вновь бродили. Но ее огорчая мученический распорядок выходных дней Яши: несколько часов сна в ночь с пятницы на субботу в вагоне, устройство в гостинице, короткий отдых. Потом обратный путь и прямо с поезда на работу. Яша уверял, что все шло идеально: он уже знал кассиров на вокзале, заказывал билеты в плацкартный вагон, здесь администратор гостиницы чуть ли не его друг, держит для него место, а то и отдельный номер.

Но Мара видела, что парень с каждым месяцем худел, глаза усталые, запавшие, черты лица заострились. Прежними оставались лишь счастливая улыбка и приподнятое настроение. Яша не только обстоятельно рассказывал обо всем, что делалось в Алюминстрое, но непременно привозил какую-нибудь потешную дорожную историю или смешные происшествия за неделю в общежитиях, бригадах. Только о кровельщиках ни разу не заикнулся. Кроме того, эти поездки стоят денег, а он хочет казаться миллионером: ведет обедать непременно в ресторан. Повел бы и ужинать, как делал вначале, если бы можно было спокойно говорить при грохоте джаза, не дышать густыми винными парами и табачным дымом. Почему ни в одной даже заурядной столовой не курят, а здешние рестораны превратились в курительные комнаты и питейные заведения? «Когда, наконец, окультурят все эти столь нужные учреждения, все до единого, а которые не способны окультуриться — снять с них роскошные вывески!» — Эти слова вырвались у Яши, когда им демонстративно не подавали ужин, потому что в их заказе не было водки.

Но пожалуй, Мару не так смущали, трудные поездки и большие расходы, как цель этих поездок, которые вольно или невольно она сама узаконила. А что за ними?.. Яша тактичен, он не сделал ни одного намека на интимность их встреч, только дружеское участие, только полнокровная информация о том, что происходит в стройуправлениях, бригадах, в комсомольских организациях, в управлении треста, даже в главке, разумеется, в тех пределах, которые доходили до него. Яша чувствовал: для нее, Мары, это нужно, как воздух, как весенняя синь неба, как солнечный свет, и, возможно, даже догадывался, как она сама себя истязала. Чем дальше отступал день ее отъезда из Красноенисейска, тем безотраднее становилось ее существование. Ведь никто, кроме мамы, не догадывался об истинной причине ее бегства. Что же подумают остальные? «Взбалмошная девчонка, каких еще немало на свете: взбрела какая-то чушь в голову, взмахнула хвостом и улетела. А ведь мы доверяли ей, избрали своим вожаком, шли за ее призывами на штурм пускового, тянулись к ней, подражали ей». И не только комсомольцы, уважали ее и старшие — бригадиры, Леша Иванчишин, Таранов, даже сам Скирдов. «Наверно, есть во мне что-то доброе, заразительное, притягательное», — робко подумала Мара.

Было. А сейчас? Отчаянный бросок в неизвестное, в безмолвие, в тишину, лишь бы смешаться с тенями чужих людей, чужого города, чужого предприятия, лишь бы не видеть тех, кто был с ней рядом. Думала той же чужой тенью отгородиться и от Бори. Какое заблуждение… Теперь и последняя отдушина вот-вот захлопнется. Рано или поздно Яшу захлестнет половодье других чувств, на которые Мара не может ответить взаимностью.

Она взглянула на часы — половина первого. Вот и ответ на ее вопрос: Яша не приехал.

Острая боль зажала сердце, затруднила дыхание, тяжелые мысли давили на виски и теперь уже не оставят ее ни днем, ни ночью — порвалась последняя ниточка связи с людьми, которым она всем обязана, которые дали ей путевку в жизнь. Она действительно только сейчас по-настоящему почувствовала, насколько прочно вросла в окружение своих друзей, соратников, добрых советчиков, даже противников, привыкла делить с ними радости и печали, привыкла к их шуму, смеху, песням. А здесь? Здесь она неполноценный, даже лишний человек, все, как шло без нее, так идет и при ней. Ее похвалили за трудолюбие, а она может делать лучше, ее, как первоклассницу, допрашивают, читает ли она газеты, обратила ли внимание на обращение ЦК комсомола, а она помнит его назубок. И девчата хоть и не сторонятся ее, но и не дружат с ней, может, потому, что она сама не объяснила причину появления в их общежитии, а девчата не любят скрытных. Днем, на работе, время идет быстрее, а по вечерам хоть вешайся.

Было уже около часа дня. Мара ни разу не заходила в гостиницу к Сибиркину, да он и не приглашал, но сейчас решила убедиться, зайти к администратору… Она нашла Яшу спящим на раскладушке в коридоре. Лицо худое, усталое, но улыбающееся, и Маре вдруг почудилось, что она в бытовке кровельщиков, смотрит на детски-счастливую улыбку Бори, ощущает на своем плече его голову и обжигающий ток его пышных волос, касающихся ее щеки. Она поспешно вышла на улицу, чтобы избавиться от этого наваждения. Может быть, порвать разом с Яшей, благо есть зацепка — не явился в назначенное время. Но ведь он все равно будет разыскивать ее, как это делал в первый приезд, непременно найдет, молчаливо будет просить объяснения случившемуся. Ох, как все это тягостно! Боря для нее беспросветное, но счастливое горе. Да, несмотря ни на что, она мысленно всегда будет рядом с ним, будет вспоминать их «пир» в рабочей бытовке, будет вспоминать его слова: «Марианночка, я скоро вернусь, перехвачу попутную автомашину и доставлю тебя домой».

И почему они с Яшей, перебирая в разговоре всех знакомых, ни разу не упомянули имя Бори? Яша по понятным мотивам, он, вероятно, все-таки догадывается о причине ее бегства, старается не бередить ее раны. А она сама почему молчит? Дает понять, что это уже прошлое, забытое? Нет-нет, прошлое, но не забытое. Она дождется Сибиркина и весь день будет расспрашивать его о Точкине. Пусть Яша знает о ее состоянии, о ее чувствах и пусть решает сам, рвать ли последнюю ниточку связи с прошлым и настоящим. «Я не виновата, Яша, я больна неизлечимым, но счастливым недугом, — мысленно доказывала сама себе Мара. — Меня замучили тягостные размышления, но я все равно от них никуда не уйду, они мои вечные спутники, мое горе и моя радость, источники моих раздумий о прожитом. Мне хочется брать из прошлого только светлое, радужное, но радужное вспыхивает лишь мгновениями: встреча с Борей на крыше пускового корпуса, сказочный «пир» в рабочей бытовке, новогодний вечер, теплое рукопожатие, случайные встречи в переполненном троллейбусе, когда Боря оберегал меня от толчков. А между этими вспышками — сплошной туман, распутица, прошлое без будущего. Страшно. Наверное, этот страх усиливается еще и тем, что у меня бездна свободного времени и я пока не знаю, как им распорядиться. Надо пойти к секретарю комитета комсомола, выпросить какой-нибудь сложный участок общественной работы, поступить в вечерний университет марксизма-ленинизма, как сделали Боря, Гена, Яша. Впрочем, Яша, наверно, запустил и учебу с этими поездками…»

Сибиркин, по-мальчишески подпрыгивая, сбежал по ступенькам парадного входа в гостиницу, протянул руку Маре, выпалил:

— Принимаю любое наказание, вплоть до отсечения вот этой дурной башки. — Он выразительно ткнул себя пальцем в лоб. — Какое-то колесике не сработало. Не припомню случая, чтобы не проснулся в точно намеченное время — рефлекс, выработанный на границе. — Они пошли по уже нахоженной дороге. — Ну не хмурься, Мара, я расскажу тебе забавный случай с пассажиром, ехавшим в одном вагоне со мной. В кассе по ошибке выдали два билета на одно место: ему и пожилой даме. Разумеется, пассажир уступил место женщине, попросил разрешения лишь поставить свой чемоданчик в купе. Допоздна просидел в ресторане за бутылкой пива, а после закрытия вновь появился в коридоре, ходил, стоял, смотрел в темное окно и… заснул, да так крепко, чуть не проехал станцию назначения, проводница разбудила. Раньше я думал, что только лошади могут спать стоя.

— Надо полагать, пассажир и рассказчик одно и то же лицо? — без иронии спросила девушка. — А в гостинице как устроился?

— Прекрасно! Номер на двоих.

— Ты хотел сказать — раскладушка?

— Мара, из тебя получился бы хороший разведчик. Ты все подмечаешь, даже читаешь мысли на расстоянии, — пошутил Яша. Но тут же серьезно, с налетом грусти прибавил: — А моя стержневая мысль от тебя ускользает…

«Вот он, прямой вызов на откровенное объяснение, которого я так боялась и которое рано или поздно должно было произойти, — подумала Мара. — Прощай, моя живительная ниточка связи с тем, без чего я не могу представить свою жизнь. Конец. Я освобожу тебя, Яша, от обременительных поездок, а себя закую в цепи одиночества, я расскажу тебе все, все, все!..»

И не рассказала. И наверное, никогда не расскажет. Радость или горе, бесплодное томительное ожидание или мерцающая звезда надежды — это только ее, это никого не должно касаться, даже Яши — милого, сердечного, всегда веселого и вместе с тем, как ей казалось, легко ранимого. Так должна ли она растравлять еще и эту рану? «Как все сложно, непреоборимо, какой дорогой ценой добывается счастье!.. Надо как-то переключить разговор на другое», — решила Мара и спросила:

— Яша, ты голоден?

— Я бы этого не сказал, — откликнулся он. — В коридоре вагона, в перерывах между ходьбой и сном, я съел пачку печенья и выпил стакан холодного чая. Не будем нарушать установившийся режим, через несколько минут откроется ресторан.

— Опять ресторан, почему нельзя зайти в кафе?

— Условились же: не будем нарушать установленный порядок. Там нас уже знают, подадут что-нибудь вкусненькое.

— Да, знают, так же, как тебя кассирши на вокзале, администратор в нашей гостинице…

В ресторане к ним действительно подошла знакомая молодая официантка, поздоровалась, протянула меню, спросила:

— Почему вы перестали бывать у нас по вечерам?

— Постарели, — попытался улыбнуться Яша. — А вам больше нравятся вечерние часы работы?

— Что вы, что вы! — почти испуганно проговорила официантка. — На курсах нам очень много говорили о заботливом обслуживании посетителей, образцовом содержании зала, тщательной сервировке столов, о создании высокой культуры отдыха. А какая же это культура, когда на эстраде небольшого зала три барабана, микрофон, электроинструменты, динамики, усилители? Шум, гам, дымище от папирос, увещевания, а то и выдворение пьяных. За один месяц можно оглохнуть, ослепнуть, охрипнуть и перестать уважать некоторых людей, бывающих здесь.

— А что надо сделать для повышения культуры в вашем ресторане? — спросил Яша.

— Не знаю. Может, не только бить в барабаны, возбуждать и без того «перегретые» нервы посетителей.

И девушка рассказала, как на курсах подготовки официантов выступал директор одного крупного московского ресторана. У них выступают скрипачи, певцы с классическим репертуаром, цирковые артисты, рассказчики. И пожалуй, самое невероятное — разговорный жанр идет под занавес, то есть перед закрытием ресторана, но посетители слушают затаив дыхание.

— А ведь это действительно проблема, над которой, по-моему, мало думают, — сказала Мара, когда девушка удалилась. — Я в Красноенисейске только дважды была в ресторане: первый — на свадьбе подруги, второй — даже не помню по какому поводу. И закаялась.

— А здесь я тебя сбиваю с пути?

— Нет, воспитываешь. Еще на новогоднем вечере я подметила твою наблюдательность, умение высмеивать негативные явления в искусстве, моде, поведении людей. Не могу смотреть без сожаления на девушек в ресторане со случайными знакомыми. Кажется, что именно здесь они начинают учиться курить, пить, утрачивать самое дорогое — девичью скромность, чистоту. Помнишь, как тогда, в нашу первую встречу в привокзальном ресторане, уводили из зала совершенно пьяных девушек? Меня до сих пор мучает вопрос: что с ними стало в ту страшную, опаленную пьяным угаром ночь?..

Яша уже жалел о начатом разговоре, он уводил их от собственных тревог, мучительных раздумий, чего, кажется, и добивалась Мара. Но, сегодня он все-таки коснется того главного, которого по негласному, но взаимному согласию они избегали до сих пор, коснется сразу, как только покинут этот уже заполнявшийся шумом ресторан.

Они свернули на широкий бульвар с молодыми посадками, где, кроме женщин с детскими колясками, почти никого не было. Заговорили не сразу. Это тоже было прелюдией к трудному началу.

— Мара, я добросовестно информировал тебя обо всем, что происходит на стройке, об общих знакомых, не касался только Бориса Точкина. Он быстро идет в гору и как специалист-кровельщик, и как секретарь парторганизации. К нему тянутся люди, как когда-то тянулись к тебе, с его легкой руки уже созданы и создаются специализированные бригады, развивается социалистическое соревнование со смежными подразделениями…

— Яша, надо ли об этом? — едва слышно спросила девушка.

— Надо, Мара, надо, в моих рассказах не должно быть белых пятен.

Он передавал последние новости, как проводили собрание летунов и как эти летуны дружно заявились в партбюро, к Точкину, вернулись на стройку, пересказал содержание послания Южного пограничного округа, где опять же на первом плане был Точкин. И вообще, Яша не представлял, как на все это реагирует жена Бориса, ведь он почти ежедневно допоздна задерживается в партбюро, парткоме, партгруппах.

— Ты бываешь у него дома? — после долгой паузы спросила Мара.

— Нет…

Они шли молча. Встречные не могли бы решить, что произошло с этой удрученной парой: размолвка, непредвиденное расставание?.. А вокруг яркие краски, неповторимые запахи весны. Солнечные лучи властно раздвигали облака, обнажая сверкающее голубизной высокое небо. Земля покрывалась острой щетиной травы, клейкие листья трубочками высвобождались от лопнувшей кожуры почек, кроны молодых деревьев отливали бирюзовым цветом, в них чирикали, играли свадьбы воробьи, сновали хлопотливые синицы. Еще немножко влажный воздух был освежающе чист и прохладен.

— Яша, давай посидим, — устало предложила девушка. Она долго не могла подобрать слов теплых, ласковых и вместе с тем категоричных, не оставляющих надежд на какие-то перемены в их отношениях. — Яша… спасибо тебе за чуткость, доброту, сердечность, за все то, что ты сделал для меня. Мне так дороги те весточки, которыми я не перестаю жить и, наверно, никогда не перестану. Но это я все, Яша… Не приезжай больше.

И вновь затянувшаяся пауза. Наконец Сибиркин глухим, отрешенным голосом спросил:

— Мара, тебе Борис давал какой-то повод?

— Нет, Яша, у меня не было даже капли надежды. — Она уронила голову на руки, тихо произнесла: — Но я люблю его…

Наконец Мара распрямилась, взгляд робкий, печальный. Она повторила:

— Прошу тебя: не приезжай больше.

— Мара, я счастлив тем, что сижу рядом с тобой, дышу вместе с тобой одним воздухом. Не лишай меня этого…

3

Магидов понимал, что это последняя инстанция, и тщательно выверял каждую строку своего письма. Министерство, куда он обратился, молчит, наверно, переправило его послание в главк, но после направления первого заместителя Виноградского на учебу — дипломатический ход избавления от неугодного работника — этот главк стал для Магидова чужим, холодным домом с заколоченными окнами.

Ну что ж, это, может быть, даже к лучшему: если министерство не желает разобраться с положением дел в Алюминстрое, куда же и обращаться, как не в высший партийный орган? Ведь речь идет не только с должностных лицах, затрагиваются основы основ — повышение темпов строительства, досрочный ввод в строй пусковых объектов. Это государственная установка, генеральная линия для всех строительных трестов, главков, объединений, министерств. Он еще раз прочитал содержание письма и с облегчением вздохнул: оно было очищено даже от намеков личной неприязни к кому бы то ни было, только работа, только партийный подход к делу, только защита установок директивных органов.

Магидов опустил конверт с красной пометкой «авиа» в ближайший почтовый ящик, завернул в свою поликлинику, сослался на недомогание, получил бюллетень. Эта охранная грамота освобождала его от появления в тресте. По пути купил кое-что из еды и напитков, сложил в холодильник и вновь оказался в плену своих размышлений.

Допустим, что и в высший орган проникли сведения о ненормальных взаимоотношениях среди руководителей треста, о их личных недостатках. Ну что ж, Магидов и сам не отрицает: характер у него не золотой. Он требователен, иногда резок, не ищет спокойной жизни, ассоциирующейся у него со стоячим болотом; не все работники стройуправлений его жалуют — он не умеет и не хочет подлаживаться к ним ради завоевывания дешевенького авторитета. Допустим, что туда дошли слухи о семейной размолвке…

Магидов споткнулся о порог столовой, выругался. Пустая квартира угнетала его, шаги отзывались глухими ударами, словно он шагал по гулкому коридору. Купленная в свое время стереофоническая магнитола молчала, набор пластинок с классической музыкой пылился. Правда, эта музыка производила впечатление на гостей да на Марью, у него же не хватало терпения даже одной симфонии Бетховена дослушать до конца. И тех, кто часами просиживал в филармонии на концертах заезжего симфонического оркестра, считал бездельниками. Показуха. Вот какие мы интеллектуалы, обладаем исключительным слухом, необыкновенным чувством вместе с композитором и дирижером сопереживать, искать глубину лиризма или бунтарства, революционного пафоса или личной драмы, раскрываемых музыкой. Он тоже знал краткие аннотации отдельных произведений, мог щегольнуть перед гостями своей эрудицией, но вот в эти тяжелые дни, убивая время, он пробовал, не глядя на надписи, проиграть несколько пластинок, но так и не угадал ни одного автора музыкальных произведений.

Угнетало и другое: откуда в квартире столько пыли? Он старался не открывать даже форточек, тщательно очищал подошвы обуви у входной двери. И куда подевались все эти швабры, веники, тряпки, щетки, губки, которыми пользовалась жена, не забрала же она их с собой?! Пол при ней блестел как зеркало, он тоже однажды пустил в ход полотер, но паркет не блестел, а лишь покрылся темными кругами и напоминал кожу пятнистого оленя. И сама пыль стала какой-то въедливой, она садилась не только на кровати, столы, стулья, от нее темнели люстры, даже чашки, блюдца, тарелки, которыми он пользовался, стали менять свой цвет, хотя он добросовестно подставлял их под горячую воду.

А как очертели эти бутерброды, неизменная рисовая каша на обед, варить которую его научили еще у пионерского костра, батареи бутылок из-под кефира и молока, которые он приносил в портфеле. И почему он не может сварить такого вкусного кофе, какой варился в этом доме и заслуживал похвалу даже такого гурмана, как Виноградский? В другое время можно бы разрядиться, посидеть в ресторане, но сейчас бюллетень закрывал и эту возможность: кто-нибудь увидит — зазвонят во все колокола. Со злостью сорвал жестянку с бутылки «Старки», налил в стопку, достал бутерброды с полузасохшей колбасой.

И надо же, именно в этот момент принесло Колонну, секретаршу, привезла зарплату, осведомилась:

— Как самочувствие, Андрей Ефимович?

— Утром было тридцать семь и пять, — соврал Магидов, — а что будет к вечеру — одному богу известно.

— Может, подвезти обед, ужин?

«Вот ведьма, — выругался про себя Магидов. — Все-таки изловчилась, заглянула в столовую через его плечо, увидела содержимое на столе, но будто и глазом не повела, просто так, переступила с ноги на ногу. А может, и впрямь попросить ужин, какая-никакая, а все же баба», — подумал Магидов, но тут же и отмахнулся от этой мысли, поблагодарил за заботу, попросил:

— Скажите водителю, чтобы к семи вечера подъехал, один ученый медик узнал, что я прихворнул, настаивает на встрече.

Магидов стоя выпил налитую стопку, зашагал по уже проложенному за эти дни маршруту. Домашние дела и приход секретарши вновь навеяли мысль: примириться с Марьей. Она и сама, наверное, одумалась, испугалась своей бабьей прыти.

Магидов купил бутылку шампанского, торт, коробку конфет, рассчитал время прихода жены с работы и направился с визитом. Ему, как и прошлый раз, открыла дверь Гелена Ивановна Сахаркевич. Она выручила его, не заставила объяснять причину появления, приветливо попросила раздеться, указала на кресло, а сама удалилась в другую комнату, видимо, предупредить жену. Андрей Ефимович воспользовался паузой, поставил на стол бутылку шампанского, раскрыл торт, конфеты. Может, эта своеобразная визитная карточка избавит его от поиска бархатистых слов, ласкающих слух женщин.

Гелена Ивановна, наскоро переодевшись, вошла, удивилась щедрости гостя, поспешила сообщить:

— Марии Николаевны нет. Уехала в командировку по делам завода, — прибавила хозяйка.

Магидов внутренне усмехнулся: его жена, затворница, не умевшая написать толково заявления в ЖЭК, едет в командировку, представляет завод. Они сговорились, набивают цену супружнице. А ничего не поделаешь, придется с серьезным видом проглотить и это сообщение. Он попросил у хозяйки бокалы, тарелочки, но она воспротивилась:

— Зачем? Это не для меня.

— А может быть, даже лучше, что мы вдвоем. — Но, заметив вопросительный взгляд Гелены Ивановны, пояснил: — Никто не поверит, чтобы женщины, живущие вместе, не делились впечатлениями о делах семейных, а мне не безразлично, что думает обо мне Мария Николаевна, что следует предпринять, чтобы покончить наконец с этим нелепым положением.

Хозяйка поставила бокалы, разрезала торт, разложила по тарелкам. Магидов вместо тоста признался в искреннем намерении помириться с женой, хотя и не чувствует своей вины перед ней, высказал надежду, что и Гелена Ивановна поможет ему в этом. После третьего бокала он осмелел, начал приводить примеры глобальных семейных конфликтов, но чтобы вот так, из ничего, сделать трагедию, как поступила его жена, — не лезет ни в какие ворота. Это блажь, плоды безделья, наушничества соседей по квартире, какой-то психический заскок… Ну хорошо, он извинится, будет говорить с ней о служебных делах, в которых она ничего не понимает, приглашать в гости соседей, которых терпеть не может…

— Андрей Ефимович, — перебила его хозяйка, — позвольте со всей ответственностью заметить: вы не знаете свою жену.

— Так, — буркнул Магидов, поднялся, заходил по комнате, как делал у себя в кабинете, но, спохватившись, вновь уселся на свое место, впился глазами в хозяйку: — Так. Что же она наговорила на меня?

— Ничего. Она настолько деликатна, что ни разу не коснулась ваших личных взаимоотношений.

— Тогда откуда подобное заключение?

— Я педагог, Андрей Ефимович.

Это «я педагог» прозвучало в ушах Магидова, как «я философ» или «я прокурор».

«Да, эта женщина не страдает скромностью, как и ее дочь Мара, — подумал он. — Послушаем, что еще изречет новоявленный «философ». Хозяйка заметила недовольство гостя, стала пояснять:

— Педагогу должны быть непременно присущи качества психолога, без этого свойства ему трудно претендовать на роль воспитателя.

— Ну что ж, воспитывайте, — Магидов попытался придать иронический тон так круто повернувшемуся разговору. — Я вас слушаю.

— Вам было кого слушать, Андрей Ефимович. Мария Николаевна умная, эрудированная и удивительно чуткая женщина. Она покорила не только меня, но и дирекцию завода, возглавляет сейчас группу… — Она замялась. — Я не очень разбираюсь в структуре заводоуправления, но ей доверили какой-то большой участок работы и уже не в первый раз направляют в ответственную командировку.

Хозяйка не переставала нахваливать Марию Николаевну, но Магидов уже не слушал, он машинально подливал в бокал вино, медленно пил, блуждая взглядом по стенам простой, но уютно убранной комнаты, и этот уют делал ее жилой, а его богато обставленные хоромы казались ему пустынными. Но одна фраза хозяйки больно задела его: «Мария Николаевна уже другая, вы ее не узнаете, она почувствовала себя раскованным, самостоятельным человеком».

Магидов поднялся из-за стола, насмешливо поблагодарил:

— Спасибо за урок педагогики, только перед вами сидел не школьник, а главный инженер треста.

— И этот ответ я предчувствовала, Андрей Ефимович, но не могла кривить душой…

4

Неизвестно, кто и когда окрестил возвышенность рядом с территорией Алюминстроя холмом Юности, но название укоренилось. Возможно, потому, что зимой этот холм заполняли подростки, молодежь с лыжами и санками, он служил стартом массовых соревнований, сюда часто приводили экскурсантов — школьников, студентов, чтобы показать широкую панораму гигантского строительства. На холме Юности любил бывать и Семен Иулианович Скирдов. Здесь как-то ярче, объемнее оценивалось то, что уже сделано, что и как делается в настоящее время и что предстоит совершить в будущем. Но после приезда из-за границы Скирдову хотелось переименовать холм Юности в бугор Скорби.

И все же он не переставал посещать его и думать все о том же, о ходе строительства завода. Наступил май, а они так и не сумели выровнять прошлогодние ухабы. Дорого обошлись тресту неподготовленность к зимним и весенним работам, перебои в поставке стройматериалов и оборудования, разлад с субподрядными организациями, нарушение ритмичности в работе, потеря части квалифицированных кадров. Многое уже сделано, вероятно, в июне войдут наконец в график — наверстают упущенное. Но каких поистине нечеловеческих усилий потребовала эта борьба за выполнение плана от коллектива строителей!

Да если бы только это! Вот даже сегодня, в воскресенье, на холме Юности Семен Иулианович вспомнил недавние телефонные звонки…

— Долго вы будете конфликтовать со своими заместителями? — допрашивал кадровик главка, хотя следовало бы назвать конкретно: с Магидовым, который сам демонстративно отошел от дел, прикрылся справкой врача.

Спецкор местной газеты Анатолий Силыч без обиняков, будто закадычному другу, советовал Скирдову:

— Хватит вам, Иулианович, переливать из пустого в порожнее, что было, то мхом поросло. Заказали бы столик в «Енисее», посидели вечерок, отоспались, а наутро сообща, дружно взялись наверстывать упущенное. А междоусобица чревата большим ущербом для обоих: Магидов умеет постоять за себя, да и тылы у него крепкие.

Вслед за этим разговором — звонок Зины, секретаря городского комитета комсомола. Семену Иулиановичу почудилось, будто по телефонным проводам проникал и дым от ее папиросы.

— Товарищ Скирдов, вам не надоело склонять мое имя? — хрипловатым, прокуренным голосом спросила она.

— Боже вас упаси: не склонял, не склоняю и не собираюсь склонять. Ищите авторов по другим телефонам.

— Почему выгнали из треста Мару Сахаркевич? — продолжала допрашивать Зина.

— К сожалению, она сама ушла, вопреки нашему желанию.

— Что-то много талантливых людей ушло вопреки вашему желанию.

— Например?

— Вараксин, Захаревский, Сахаркевич… Перечислять дальше?

— Как вам угодно.

И почти сразу звонок представителя горкома партии:

— Как дела, Семен Иулианович?

— Движутся, но, к сожалению, медленнее, чем хотелось бы, — с той же неопределенностью ответил Скирдов.

— Ну а что нужно предпринять, чтобы двигались быстрее?

— Мы направили в главк наши предложения.

— Читал, — ответил представитель горкома, или «направленец», как его называли в тресте. — И спецкора, Анатолия Силыча, и секретаря горкома комсомола Зину заставил прочесть. Ваши выводы убедительны. Не нужна ли моя помощь? Кстати, как у вас отношения с директором железобетонного Снеговым?

— Прекрасные. Если бы все поставщики были так точны и надежны, мы бы зашагали размашистее.

— Надо добиваться и от других аккуратности. Вы теребите, теребите меня, ко всем местным поставщикам подберем ключи. Я на бюро горкома признался, что недоработка прошлогоднего плана Алюминстроя и на моей совести. Бывает, скользим по поверхности.

У Семена Иулиановича потеплело на душе после этой беседы, не рассчитывал он на такое признание работника горкома, в прошлом отстаивавшего планы Магидова.

Размышления на холме Юности, хорошая прогулка, крепкий сон взбодрили Скирдова, наутро он отпустил машину, пошел пешком на работу.

Секретарша в ответ на бодрое приветствие Скирдова не удержалась, спросила:

— Хорошие известия, Семен Иулианович?

— День прекрасный, солнечный, а какой сибиряк солнышку не улыбнется? — отшутился управляющий.

Он и по телефону ответил бодро, но, по мере того как усиливалось гудение дальних проводов, лицо Скирдова принимало будничное выражение. Опять повторение пройденного. Работник республиканского министерства доискивался, почему в тресте несправедливо относятся к главному инженеру, почему личная неприязнь отражается на решении крупных проблем, которые поднимает Магидов? Ведь именно эти проблемы помогли бы вывести трест из тупика. А когда управляющий пытался объяснить, что еще ни разу в своей жизни не прибегал к наветам, его бесцеремонно перебили: в министерстве известно имя Магидова, он выделяется эрудицией, научным подходом к планированию, прогнозированию, использованию вычислительной техники, к нему не грех прислушаться и тем, кто стоит на ступень выше…

Скирдов был обескуражен: ему не дали произнести ни одной фразы, а в наборе громких слов о планировании, использовании вычислительной техники прослушивался лексикон Магидова. Семен Иулианович не разобрал даже фамилии работника министерства, и переспросить не дали, положили трубку.

А на другой день его вызвал по ВЧ начальник управления кадров этого министерства и сразу с претензиями:

— Товарищ Скирдов, когда у вас прекратится тяжба среди руководящих работников треста?

— Я не начинал ее, — по-возможности спокойно ответил управляющий.

— Семен Иулианович, я считал вас хорошим хозяином, способным навести порядок в собственном доме, а вы план завалили, людей распустили, на вас пишут, жалуются, вы же отмалчиваетесь. Может, министерскую комиссию направить для наладки машины Алюминстроя? Ну что же вы молчите?

— Если считаете нужным, направляйте.

— Оставьте этот тон, к вам по-доброму, а вы… Я тут поручил кадровикам перепроверить некоторые вопросы, они позвонят.

— Уже звонили.

— Нет, от нас не звонили, может, из других управлений. В послании наворочено столько вопросов, хоть все министерство переключай на них.

Секретарь парткома застал конец разговора, поинтересовался:

— Откуда?

— Из республиканского министерства.

— Вот какую честь нам оказывают.

— Вы еще способны улыбаться, Павел Иванович?

— Выполняю советы врача. Когда перед партийной конференцией расклеились нервишки, пошел к невропатологу, он постукал молоточком где следует, попросил закрыть глаза и вытянуть руки с растопыренными пальцами, достать правым и левым указательными пальцами кончик носа и объявил: «Все». Я жду рецепта в аптеку за каким-нибудь снадобьем, а он говорит: «Все. Впрочем, нет, улыбнитесь. Разве это улыбка? По-настоящему улыбнитесь. Еще, еще. Подходяще. Вот так и дома, и на заседаниях, собраниях». Спрашиваю: «Даже когда тебя критикуют?» «Во всех случаях жизни».

Звякнул прямой телефон из крайкома. Скирдов назвался:

— Да, Отто Тенисович, у меня. Передаю. Секретарь крайкома, — зажав микрофон, предупредил управляющий.

— Я вас слушаю, Отто Тенисович.

— На днях вам, очевидно, придется слетать в Москву в строительный отдел ЦК партии.

— По какому вопросу?

— Там скажут…

Таранов растерянно смотрел то на телефон, то на хозяина телефона, как-то тяжеловато опустился на стул. Скирдов спросил:

— Чего же советы врача не выполняешь?

Вошел начальник двенадцатого стройуправления Носов, увидел, что управляющий занят, осведомился:

— Я не вовремя?

— В самый раз.

Юрий устроился за столом, как у себя в кабинете, раскрыл папку, рассортировал содержимое по отдельным стопкам, предупредил слушателей:

— Если вы определите, что гора родила мышь, я не обижусь, но не соглашусь. — И начал пояснять: — Вопреки запретам Главного, еще при Иванчишине и после него мы, то есть девятое и двенадцатое управления, создали несколько специализированных бригад, а сейчас работаем над тем, чтобы перевести их на хозяйственный расчет. Эти труды особенно продвинулись после отбытия в Ачин на собственной «Волге» Митрофана Вараксина — ни дна ему, ни покрышки! — и прихода на отдел планирования треста Барцевича. Инициативная группа вышла из подполья, приступила к созидательной работе.

Ни Скирдов, ни Таранов не обижались, что временами Юра переходил на шутливый тон. Он был верен себе, как бы ни высока и значительна была трибуна, как бы ни фиксировалось его выступление — протокольная запись, стенограмма, магнитофонная лента, — его не смущали ни техника записи, ни слушатели.

— Вот сравнительные данные обычных и специализированных бригад по выполнению объема работ, производительности труда, экономии материалов, качества работ — все в пользу последних. Они же помогли девятому управлению в апреле выполнить месячное задание, а сейчас готовится к этому рубежу и мое, двенадцатое.

Управляющий и секретарь парткома снова и снова всматривались, вдумывались, сопоставляли цифровые показатели, вчитывались в лаконичные пояснения, примеряли их ко всему тресту, увязывая с обязательствами, показателями субподрядных организаций, невольно сравнивали выводы Носова со скороспелыми, шитыми белыми нитками суперпланами Вараксина, с высокопарными речами Магидова и почувствовали, что они присутствуют при рождении нового, перспективного начинания.

Скирдов наконец выпрямился, спросил Юрия:

— Что еще?

— Бомба замедленного действия: объединить девятое и двенадцатое строительные управления. Высвободится почти половина управленческого, инженерно-технического персонала, почти одна треть рабочих, которых можно направить на строительство цеха капитального ремонта и в домостроительный комбинат. Мы только к концу года обещаем (заметьте — только обещаем!) закончить жилой дом, а за это время можно построить два. Вот вам экономия людских резервов, повышение производительности труда, стремительный рост экономических показателей, перевыполнение плана во втором полугодии.

— А почему замедленного действия? — нетерпеливо спросил Таранов.

— Надо еще и еще раз все взвесить, выверить на трестовском уровне.

— Юрий, бери Барцевича и других начальников отделов и служб, выверяйте, пересчитывайте, согласовывайте, — тоном приказа предложил Скирдов. — Только не задерживайте. Потом вынесем на обсуждение…

— Партийного актива, — подсказал Таранов. А когда Носов ушел, прибавил: — Вот и главный инженер, Семен Иулианович. Конец сомнениям.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Самолет гудел ровно, едва слышно, что действовало на Магидова успокаивающе. Сквозь иллюминатор было видно, как внизу плыли причудливые горы облаков, отбеленные лунным светом. И разноцветные звезды были крупнее и ярче тех, что наблюдались с земли, и Млечный Путь казался светлее и объемнее. Хотелось мечтать о Вселенной, о звездных мирах, в которых затерялась затвердевшая капля, именуемая Землей. Но все-таки именно к земным делам ему пришлось вернуться.

Вспомнился Крым, где он начинал карьеру строителя, крутые изломы Черноморья, Ливадия, царский дворец, сказочный парк, где на каждой аллее, чуть не под каждым деревом, кустом свой микроклимат, свой цветочный запах, целебный настой. Словом, рай земной. Там тоже идет строительство, воздвигаются новые санатории, бальнеологические корпуса, бассейны, подвесные дороги, расширяются набережные, растут курортные города, чего не скажешь о самих строителях, инженерно-технических работниках, их здесь в избытке, они продвигаются медленно.

Другое дело Сибирь, Дальний Восток, Заполярье. Там с каждым годом возрастает нужда в строителях, особенно в руководящих кадрах. Он это видел по своим сокурсникам, которые, не раздумывая, ринулись на восток, осваивать нетронутые кладовые Сибири, или, как они сами говорили, возвеличивать Россию. Магидов не верил ни в романтику, ни в романтиков, едут, потому что больше платят, быстрее продвигаются, выше котируются в главках, министерствах.

Но к сожалению, ему самому не повезло, на его пути встали бездарные люди, и он не только застрял в одной должности, но еще вынужден доказывать соответствие этой должности, защищать свое реноме. И он вновь и вновь перелопачивал собственные мысли, обосновывал правильность своих действий, выявлял грубейшие ошибки своих противников, восстанавливал всю историю войны с рутинерами.

Открыто она началась с приездом управляющего Скирдова из-за границы. Тут и широкое совещание, участники которого были подобраны тенденциозно. На нем практически заткнули рты вдохновителям и исполнителям встречного плана, начиная от главного инженера, плановиков и кончая Марой Сахаркевич. Тут и бедлам на строительных площадках, задержка и порча поступающего оборудования по вине самозваных комиссаров, уполномоченных. Тут и ломка структуры строительных управлений, создание так называемых комплексных бригад, и никто иной, как Скирдов, узаконил их репликой: «За ними будущее». Тут и сплетни о его семейных делах, которые наверняка распространял Таранов. Наконец, побоище на совещании в крайкоме партии…

Да, наступила пора действовать решительно. Остановись он на ведомственной иерархической лестнице, и его послание застряло бы в недрах канцелярских бумаг, а сейчас в один день две телеграммы с вызовом, причем в министерство на понедельник, в ЦК — на среду. Хороший знак, зашевелились на всех министерских этажах.

Догадки Магидова подтверждались. Знакомые работники отделов, управлений, главков были изысканно приветливы, расспрашивали Андрея Ефимовича о здоровье, о сибирской погоде, как он переносит длительные полеты и большую высоту, хорошо ли устроился в гостинице, приглашали обедать в министерскую столовую. Охотно рассказывали о положении дел на других крупных стройках, о новых главках, объединениях, о создании электронно-вычислительной техники специально для строительных комбинатов.

Но скоро любезность министерских работников стала настораживать Магидова: неужели они не знают, ради чего он оказался в Москве? Почему ни один из собеседников не попытался поддержать или хотя бы подбодрить его, посоветовать, с чего или с кого начать рассмотрение поставленных им вопросов? А когда Андрей Ефимович вызывал их на откровенный разговор, деликатно уклонялись от него, дескать, не могут вмешиваться в прерогативы руководителей.

На второй день Магидов вновь напомнил о себе в секретариате. Ему сообщили: в первой половине дня — коллегия, во второй — министр будет в Совете Министров. И посоветовали обратиться в управление кадров. Там его принял рядовой инструктор, и не за тем, чтобы объяснить, кто и когда его примет, а, по всему видно, высказать свое заключение. Андрей Ефимович, не скрывая недовольства, спросил:

— А где начальник управления кадров?

— На одной из крупных строек Подмосковья. Возникли срочные вопросы, — ответил инструктор. И прибавил: — Ваше письмо у меня, Андрей Ефимович.

— И что вы собираетесь с ним делать?

— Рассматривать…

— Послушайте… Как вас звать?

— Иван. Иван Иванов.

— Послушайте, Иван Иванов, в письме министру подняты проблемы государственного значения.

— А нам показалось, что в нем все-таки превалируют личные вопросы.

— Кому это нам? — перебил Магидов.

— Ну, мне.

— Когда будет начальник управления кадров?

— Не знаю. У вас в номере гостиницы есть телефон? Разрешите, я запишу. Появится — позвоню. А это мой. — Он протянул записку…

Магидов был взбешен. Чего угодно, но такого обращения с ним он не ожидал: допустили только до клерка министерства. Значит, и здесь, в верхах, идет закулисная работа, и здесь тот же метод решения его вопроса: в потемках, при спущенных шторах. Что ж, еще одно подтверждение бездушного отношения к руководящим кадрам сибирских строек. Сибирских, а не южнобережных, черноморских. Завтра у него будет возможность доложить в ЦК и об этом.

Ровно в девять утра Магидов был на площади Ногина у внушительного пятиэтажного здания. В бюро пропусков на Андрея Ефимовича уже была заявка, в которой предусмотрительно указаны подъезд, этаж, номер комнаты. Магидова удивила тишина и отсутствие посетителей в длинном коридоре, через который он проходил. Видимо, прилив посетителей начинался позже, а ему, приезжему, да еще сибиряку, сделано исключение. Вот и номер комнаты, табличка на двери с фамилией человека, который его ждет, странно лишь, что не указана должность этого человека. Кто он: инструктор, инспектор, заведующий сектором, отделом? Это, было очень важно для Магидова.

Он постучал в дверь, услышал голос: «Входите!»

— Андрей Ефимович Магидов? — спросил поднявшийся из-за стола молодой человек и протянул руку. — Присаживайтесь. — Потом раскрыл папку, достал из нее бумаги, среди них Магидов узнал и свое письмо. Да и хозяин стола не делал из этого секрета, он положил объемистый конверт перед собой. — У вас есть что-нибудь добавить к тому, что изложено здесь? — Он указал на письмо.

Магидов задумался. Его все еще обескураживало, что он не знает, с кем имеет дело, на каком уровне пойдет разговор, на дверной табличке лишь значилось «А. К. Семенов». И вместе с тем подкупала доверительная простота молодого человека, спокойная, деловая обстановка. Наверно, потому и нет движения в коридоре, что заранее обозначают день и час приема и посетителям нет необходимости толкаться у дверей. Да, в этом высоком учреждении можно говорить откровенно и обо всем. Он твердо ответил:

— Есть.

И признался, что обратился в ЦК после долгих и мучительных колебаний, когда убедился, что ни в тресте, ни в главке, ни в министерстве не хотят по-настоящему разобраться в истинных причинах провала плана текущего года Алюминстроем.

— Вы были в министерстве?

— Считайте, что нет. — Он рассказал о встрече с работником отдела кадров, представив это как новое доказательство безразличного отношения министерства к крупным стройкам Сибири или того хуже — нежелания выносить сор из избы.

— Вам важно не как рассматривают, а кто рассматривает, — заметил Семенов.

— Зачем вы упрощаете вопрос? Мной поставлены кардинальные проблемы строительства: внедрение автоматизированной системы управления, правильное использование материально-технических ресурсов, рабочей силы.

И Магидов со сноровкой опытного бойца вставлял обойму за обоймой в уже не раз испытанное им оружие, не переставая наблюдать, какое впечатление производят его доводы на слушателя. Если работник ЦК действительно внимательно вчитался, вдумался в строки письма, обстоятельно разобрался в поднятых вопросах — остановит, если пробежал наспех, рассчитывая на манускрипты, покоящиеся на его столе и наверняка опровергающие доводы Магидова, — выслушает и, возможно, заново переоценит эпистолярное «искусство» чужих холодных рук. Одно дело — бумага, другое — живой человек.

Семенов слушал. Слушал внимательно, изредка делая пометки в своем блокноте, и лишь однажды мелькай взглянул на наручные часы. Андрей Ефимович понял намек и завершил рассказ внушительной концовкой:

— Необъяснимо, как можно устраивать гонение на людей, которые проводят в жизнь перспективные планы, досрочно вводят в строй пусковые объекты, выполняют требования партийных и государственных органов?

— Андрей Ефимович, вы курите? — после продолжительной паузы спросил Семенов.

— Только при крайнем возбуждении.

— Надеюсь, вы спокойны?

— Я искренне благодарен за то внимание, с которым вы выслушали меня.

— Тогда устроим перерыв без сигаретного дыма. Вы завтракали? Наспех? Налево, в конце коридора, есть буфет, можете что-нибудь съесть, выпить чашечку кофе. Встретимся через полчаса…

После завтрака Андрей Ефимович зашел в знакомую комнату, и его рука невольно потянулась за сигаретой: у Семенова был Иванчишин. «Все, сражение проиграно!» — обреченно подумал Магидов. Но это была минута слабости, он вдруг почувствовал прилив новых сил, воинствующий азарт: да, боролся, борется и будет бороться за свои права, за справедливость, которая должна восторжествовать, будет отстаивать правильность взятого им курса в строительстве. Да и в Иванчишине после пристального взгляда он увидел что-то новое, непривычное. Нет той мальчишеской порывистости в движениях, в жестах, появилась какая-то степенность, солидность, что ли. Возможно, и в мышлении, в оценке событий стал умереннее, да и драться не за что: там он бился за кресло главного инженера, а сейчас оно ему ни к чему.

— Вы знакомы? — спросил Семенов.

Магидов нашел в себе силы приветливо улыбнуться и первым протянуть руку Леше, как его звали в тресте и за что его осуждал Магидов, считая это панибратством, заигрыванием с подчиненными.

— Андрей Ефимович, начнем с того, на чем вы закончили свои доводы. Вот передо мной сегодняшний номер центральной газеты, в ней подводятся первые итоги выполнения встречного плана крупным московским предприятием. Я прочту вам только одну фразу: «На заводе контуры встречного плана начали вырисовываться задолго до начала текущего года». Затем идут пояснения: как к намеченному плану были подключены партком, парторганизации, коллективы цехов, бригад, как подсчитывали свои резервы, а затем с помощью министерских органов, заводов-поставщиков изыскивали дополнительные ресурсы. И только после этого ринулись в бой… — Семенов сделал внушительную паузу. — А вы как поступили? На переломе года нарушили производственный план, а потом стали подсчитывать свои возможности, выбивать любыми средствами дополнительные материалы. Началась штурмовщина…

— Методы могут быть разными, важен конечный результат, — перебил Магидов.

— Да, конечный результат — расчеты за готовые объекты. А каковы ваши показатели?

— Я подробно изложил их в своей записке, доказывал вам сегодня.

— Андрей Ефимович, мне кажется, вы не доказываете, вы упорствуете вопреки здравому смыслу. Ваш так называемый встречный план принес государству крупные убытки, электролизный корпус до сих пор не введен в строй.

— Но почему все это приписываете только мне? Есть же генеральный заказчик! — возбуждался Магидов.

— Мы только что говорили об этом: расчеты за готовые объекты — основные показатели в работе строителей. Вы отбросили экономические обоснования и кинулись на штурм безоружными.

Семенову не хотелось разогревать полемику до опасного предела, когда спорящие стороны возбуждаются, начинают отклоняться от главного, и он, как бы не адресуясь ни к кому, начал вслух делиться своими мыслями:

— А ведь подсчитаны пока лишь видимые убытки — простой одного корпуса. А кто оценит ущерб, нанесенный неподготовленностью к зиме, невыполнением планов трестом Алюминстрой в первом и втором кварталах текущего года, утечкой кадров в весеннюю строительную распутицу, утерей веры рабочих в способность руководителей направлять энергию людей на главное — повышение эффективности и качества строительства? — И вновь обратился к Магидову: — Еще одно ваше обвинение — ломка структуры треста, создание комплексных, специализированных бригад, перемещение людей на второстепенные объекты в период завершающего этапа строительства, — Семенов обратился к Иванчишину: — Алексей Александрович, сообщите о последних переменах в Алюминстрое.

— В двух словах, — предупредил Иванчишин. — Специализированные бригады не только помогли повысить производительность труда, но почти на одну треть сократить количество рабочих, инженерно-технического состава. В тресте объединены два строительных управления в одно.

— Какие? — недоуменно спросил Магидов.

— Девятое и двенадцатое.

— Безумие! — выкрикнул Андрей Ефимович.

— Перестройка в тресте одобрена министерством, — подтвердил Иванчишин и обратился к Семенову: — Я больше не нужен вам?

— Нет. Спасибо.

Иванчишин поклонился Магидову и вышел.

И вновь Семенов говорил как бы с невидимым собеседником. Да, век бурного технического прогресса, крутого подъема экономики страны, активного использования накопленного передового опыта. Руководители, партийные работники, все труженики — каждый на своем посту — должны проявлять творческую смелость, постоянную неудовлетворенность достигнутым, видеть реальную перспективу роста каждой стройки. Именно так поступают люди идейно убежденные, мастерски владеющие прогрессивными, научно обоснованными методами планирования, внедрения передовых форм управления производством. Но к великому сожалению, до сих пор встречаются руководители, измеряющие свою, работу лишь сиюминутными успехами, не заботящиеся о завтрашнем дне. Отсюда авралы, штурмовщина, непомерное выпячивание собственных заслуг…

Семенов встал, подошел к Андрею Ефимовичу, спросил:

— Будем дальше продолжать нашу беседу?

Магидов отшатнулся от неожиданности, лицо его побагровело, на лысине собрались капельки пота. Он долго молчал, потом тяжело поднялся и, не глядя на Семенова, спросил:

— Что мне делать?

— Решайте сами. У вас есть трест, главк, партком.

— Может, вы подскажете что-нибудь парткому?

— Он решит сам. Скорее всего, привлечет вас к строгой партийной ответственности…

2

В тот же день Магидов вылетел в Красноенисейск. Из аэропорта на такси направился в управление треста. В приемной на прежнем месте восседала Колонна, на лице та же приветливая улыбка. Она, как все эти годы, встретила его неизменной фразой: «Доброе утро, Андрей Ефимович!», хотя было уже далеко за полдень. Дверь в его кабинет открыта, он был пуст. Тот же телефонный аппарат — комбайн на приставном столике, в том же порядке расставлены стулья, в том же углу пустая вешалка, то же мягкое, удобное кресло за столом. Он сообщил вошедшей секретарше, что прямо из аэропорта, голоден, и попросил кофе и парочку бутербродов по ее усмотрению. Потом, когда секретарша убирала посуду, непринужденно спросил:

— Ну, что тут произошло за мое отсутствие?

— Не знаю, Андрей Ефимович, мне ведь не докладывают. — И вышла, как всегда, спокойно, неторопливо, старательно прикрыв за собой дверь. Но что-то — в интонации ли голоса, во взгляде, в походке — показалось Магидову незнакомым, непривычным, интригующим. «Эх, нет Вараксина, тот бы все выложил! — пожалел Магидов. — Позвать Захаревского? Пожалуй, этот тоже падок на сенсации».

— Начальника диспетчерской службы ко мне, — распорядился Магидов.

— Захаревского?

— Кого же еще? — подивился Андрей Ефимович непонятливости секретарши.

— Он не работает. Уволился. А может быть, уволили.

«Вот как быстро расправляются с моими выдвиженцами», — подумал Магидов. На него навалилась опустошающая слабость, сказывались перешитые волнения в Москве, дальность перелета и этот образовавшийся вокруг него вакуум. Некому излить душу, не с кем посоветоваться, откровенно поговорить, просто посидеть, отдохнуть. И тут он вспомнил про спецкора Анатолия Силыча, немедля связался с ним по телефону. Тот обрадовался, спросил:

— Ну как вояж в министерство?

— По телефону не расскажешь, надо встретиться.

— Не могу, Андрей Ефимович, столько работы, столько работы…

— Ну вечерком, в «Енисее», — подсказал Магидов.

— В «Енисее»? — переспросил спецкор и замолчал, очевидно, эта перспектива устраивала его. Потом, словно чего-то испугавшись, заговорил торопливо: — Не получится. Завтра две колонки сдаю в номер. А с меня сейчас требуют сурово. — Опять пауза, опять скороговорка: — О себе-то могу сказать и по телефону: намылили мне холку за Алюминстрой на бюро горкома… Вот принесли уже гранки, до свидания, Андрей Ефимович.

«Так, и этот предал, — заключил Магидов. — И я хорош, нашел, в ком искать опору».

Андрей Ефимович все-таки заехал в «Енисей»: и есть хотелось — дома никто не накормит, и хоть немножко отвлечься от горьких раздумий. К нему быстро подошла знакомая официантка, спросила:

— Как всегда?..

Сегодня и рыбное ассорти, и цыпленок табака, и «Старка» показались невкусными, и оркестр нес какую-то дребедень, и компания за соседним столиком слишком шумливая. Он уже собирался расплатиться, когда к нему бесцеремонно подсел подвыпивший парень, лицо которого показалось Магидову знакомым.

— А я увидел, что скучаешь, Андрей Ефимович, вот и решил потешить. Моя фамилия Прыщов, бетонщик из бригады Колотова. Да ты должен помнить: как-то на совещании прорабатывал за выпивку на работе. — И неведомо чему рассмеялся: — Выгнали меня. Идиоты! Думали, что я пропаду, а я на третий же день устроился на строительство другого завода. И оклад на десятку больше, вот я и решил эту десятку оставить в ресторане, а вообще-то я автопоилки уважаю.

В другой раз Магидов пугнул бы от стола этого навязчивого субъекта, но за день так устал от одиночества, что решил терпеть пьяную болтовню Прыщова, даже сам вызвал на разговор:

— Колотова тоже убрали?

— Ха! Колотов кобенился, когда был его дружок Иванчишин, а сейчас выслуживается. Раньше со мной: «Митя… Митя!..» А теперь сам подвел меня под приказ об увольнении.

— Кто же подписал?

— Да ты что, не знаешь разве? Начальник девятою стройуправления Оленин. Тоже шишка на ровном месте, раньше все тихонько, молчком, а сейчас разошелся, что твой Иванчишин. Пусть сам и укладывает бетон. Еще поплачет, еще в ноги поклонится, как тем, что ушли из треста в начале весны.

— А еще какие перемены произошли за эти дни?

— Много. Двенадцатое управление похерили.

— А Носов где?

— Черт его знает! Говорят, главным подручным у Скирдова.

Магидов подозвал официантку. Митя уговаривал:

— Еще по рюмашке, еще по рюмашке, Андрей Ефимович, я заплачу…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Казалось, надо бы радоваться — расчищены прошлогодние завалы, трест вошел наконец в плановый график, вернулись на стройку многие рабочие, уволившиеся в «весеннюю распутицу», как теперь именовали первый квартал текущего года. С уходом на учебу Виноградского меньше дергает главк, более или менее регулярно поступают строительные материалы, хотя до идеала, если таковой вообще бывает, еще далеко. Установилась сносная погода, а Скирдов чувствовал себя скверно, очень скверно и даже не мог понять, чем вызвано, навеяно это почти паническое настроение: ответственностью за прошлое, усталостью или просто тем, что у него стало больше времени на осмысливание прошлого, настоящего и будущего. Думалось почему-то больше о недавнем прошлом, о конфронтации с главком, о волюнтаристских завихрениях Магидова, о катастрофической неподготовленности к зиме, о нелепой гибели каменщика Коли Муромцева, об отказе рабочих девятого строительного управления от премий, о злополучном новогоднем банкете, который Скирдов окрестил про себя пиром во время чумы…

За прошлое Семена Иулиановича не осуждали, если не считать сумбурных стычек с Виноградским, а лишь журили, и то слегка, уважительно. Ну а если говорить начистоту? А если еще и размышлять начистоту?.. Управляющих оценивают не по пятибалльной шкале. Их или награждают, или учат, или снимают, или… или терпят, жалеют. Последнее — самое страшное, во всяком случае, для Скирдова, но именно это-то он и заподозрил и поэтому изводил себя изнурительными раздумьями о мере личной ответственности за положение дел в тресте.

Мог ли он по приезде из-за границы решительно отвергнуть суперпланы Магидова и его сторонников из управления треста, главка? Мог. Почему же не отверг? Выбирал из двух зол меньшее, прикрылся крылатой русской пословицей, но хоть самому себе признайся: это было половинчатое решение. Давили сомнения: долго отсутствовал в тресте, трудновато с ходу ломать уже задействованный так называемый «встречный план», теплилась надежда — авось выдюжим. Уж очень загорелись комсомольцы перспективой внести миллионный куш в копилку государства: может, действительно и корпус сдадим досрочно, и с осенними заделами справимся. Но счетно-вычислительная машина вводными словами, междометиями, русскими пословицами и вообще словарем Даля не пользуется, она предпочитает технические данные, экономические расчеты, возможности исполнителей.

Чтобы хоть как-то выбраться из паутины тяжких раздумий, Скирдов решил сбросить с себя легкий домашний халат, перебраться в трестовский кабинет и без звонков, без прошеных и непрошеных посетителей, без секретарши засесть за свои наброски планов, мероприятий по изысканию дополнительных резервов, чтобы перешагнуть тот рубеж, на котором они остановились, и, что самое неприятное, — многие успокоились, чуть ли не поздравляют друг друга с победой, даже трестовская газета увенчала первую страницу крупным заголовком: «Победный май! Трест Алюминстрой выполнил пятимесячный план на сто и одну десятую процента!» Вот так, что для других строек норма, повседневное, закономерное, для алюминстроевцев праздник, торжество. Хоть бы одну десятую процента не упоминали — срам…

Воскресный день на все накладывал свой отпечаток: улицы были многолюднее, светлее, наряднее, люди шагали неторопливо, с проезжей части улиц почти исчез грузовой транспорт, горожане позволяли себе пересекать дорогу в неположенных местах, площади, скверы, словно на выставке, были заставлены разноцветными детскими колясками, малыши на нетвердых ножонках старались забраться в плотные стаи голубей, скопившиеся около людных мест, поймать, подержать в руках настоящую птицу. На вытоптанном пятачке пустыря мальчишки гоняли футбольный мяч, отчаянно спорили с судьей, ругали вратаря, пропустившего гол в ворота, обозначенные лежащими на земле двумя кепками.

Скирдов попросил водителя ехать медленнее. Он с завистью наблюдал за горожанами, отдыхающими от трудовой недели. Вот тяжело остановился на тротуаре не в меру раздобревший молодой мужчина, снял шляпу, отер пот со лба и вновь засеменил ногами, хотя ему самому, вероятно, казалось, что он не идет, а бежит, хотя бы трусцой, и наверняка думает только об одном: перекрыть прошлый воскресный рекорд, сбавить вес не на двести, а на все триста граммов. «Черта с два, набираются эти граммы легко, а вот сбрасываются… И если ты, братец, будешь шаркать ногами по тротуару только по воскресеньям, да еще останавливаться, вытирать пот со лба, гарантирую: через полгода сломается стрелка-указатель на твоих домашних напольных весах», — развенчивал Скирдов мечты оставшегося позади тяжеловеса. А вот двое мужчин примерно его возраста стоят и до неприличия громко смеются. Неужели у них нет никаких забот, не говоря уже о тревогах, что они могут целиком отдаться, возможно даже беспричинному, гомерическому хохоту, не замечая недоуменных взглядов прохожих?

Поодаль от тротуара резвится молодая парочка: девушка старается убежать, увернуться, ускользнуть от своего спутника, но парень сноровистей, ловит ее, как бы случайно отпускает и вновь ловит; у обоих рот до ушей, но их заразительный смех небеспричинен, на душе у них столько затаенных слов, но пока они могут выразить свои чувства лишь смехом да вот этой незатейливой детской игрой в кошки и мышки.

Семен Иулианович удивился: калейдоскоп праздничных улиц, площадей, все увиденное, услышанное, начинающее припекать, тоже казавшееся праздничным солнце потеснили его угрюмые мысли, ему даже захотелось, как и многим землякам, безмятежно шагать по весенним бульварам, радостно жмуриться от ослепляющих солнечных лучей, хотя всего полчаса тому назад он ужаснулся бы от мысли, что подумают сотрудники, знакомые, увидев его праздношатающимся, непременно вытаращат глаза, скажут: «Смотрите, смотрите, управляющий Скирдов слоняется по улицам…»

Длинный коридор управления треста обдал его сумрачной, холодноватой пустотой. Сюда не проникали солнечные блики, звуки оживленных улиц, но тишина — тоже благо, она так редка в переуплотненные рабочие дни. Скирдов своим ключом открыл дверь, бросил кепку на приставной столик, уселся поудобнее в кресло, наслаждаясь безмолвием и возможностью спокойно, без помех заняться делами…

В дверь постучали. Семей Иулианович вздрогнул от неожиданности. Появился Носов, будничной походкой подошел к столу. Скирдов недовольно бросил:

— Юрий, я человек или нет?

— А что, со стороны виднее? — Носов прищурил глаза, несколько секунд присматривался к управляющему и ответил весьма серьезно: — По-моему, человек.

— Так почему этому человеку даже в воскресенье не дают одному побыть в своем кабинете?

— Представьте, Семен Иулианович, я именно о том же подумал сегодня утром, когда ко мне в кабинет зашел Барцевич.

Запал раздражения не сработал. Скирдов указал вошедшему на стул и стал ждать продолжения разговора. По выражению лица Носова невозможно было понять, что привело его сюда: чрезвычайное происшествие в тресте, идея о техническом перевооружении строительства, одолевавшая его последние дни, или что-то личное, о чем не хотелось затевать разговор в рабочие дни.

— Ну? — подтолкнул его Скирдов.

— Завтра опять вызывают в главк…

Оба замолчали, и надолго, одной этой фразы было достаточно, чтобы привести их мысли к общему знаменателю. Наконец Скирдов поднялся, неожиданно спросил:

— Юрий, у тебя есть удочки?

— На какой предмет? — поинтересовался Носов.

— Ловить рыбу, на что же больше?

— На удочки попадается не только рыба, — с вернувшимся юмором ответил Юрий. — А на рыбу я предпочитаю спиннинг, у меня их штук пять с катушками разных конструкций.

— Махнем на рыбалку?

Носов взъерошил рыжие волосы — это, пожалуй, единственный признак, по которому можно было определить, что он не сразу раскусил загадочное для него предложение, но переспрашивать не стал, нахлобучил шляпу, молча направился к двери.

— Внизу стоит газик, используй его, попутно заверни ко мне на квартиру — я позвоню, чтобы приготовили что-нибудь из съестного, — попросил Скирдов.

Километрах в двадцати от города они выбрали залив на Енисее с пологими берегами, хорошими, незаболоченными подступами к воде; зимой здесь на льду чуть не сплошь, словно стаи грачей перед отлетом из своих гнездовий, колдовали над лунками рыбаки, но сейчас гладь воды и берега были пусты. Да и кто выходит на рыбалку в двенадцать часов дня?! Но Юрий терпеливо учил напарника, как пользоваться спиннингом, как подальше забрасывать блесну, как притормаживать катушку, наматывать леску. Ученик был способный, уже через несколько минут работал спиннингом не хуже учителя, и у Юрия закралось подозрение, что управляющий давным-давно овладел этой рыболовной снастью и лишь разыгрывал несмышленыша. Так и случилось, Скирдов первым вытянул щуку, затем трех крупных пузатых окуней, а когда оба рыбака изрядно намахались и уже подумывали об отдыхе, Семен Иулианович вновь зацепил что-то крупное, минут десять, а то и больше, изматывал разъяренную рыбину — отпускал леску, вновь накручивал, опять отпускал, опять накручивал, стараясь вывести речного хищника на отмель, где его легче будет взять, попутно обругал наблюдавшего эту сцену Носова:

— Чего рот разинул? Бери сачок, залезай на каменный выступ, скоро подведу к нему. Судак, узнаю по повадке.

Юра и сам убедился — судак, но такой огромный, длинный, каких он еще не видывал в водах Енисея. Наконец ему удалось накинуть сачок на хвост судака, но тот так резко метнулся от камня, что Носов не удержался, вместе с сачком плюхнулся в воду, перепугал рыбину, она сама выбросилась на отмель. Вдвоем они кое-как одолели ее. И опять проворное оказался Скирдов: он умудрился схватить ее за жабры и выволочь на берег.

— Вот это судак, всем судакам судак! — торжествовал Скирдов и подшучивал над Носовым: — Тоже мне рыбарь, паршивого ерша не мог заарканить, а вымок с ног до головы. Решил верхом на судаке прокатиться, а он необъезженный. Разводи костер, рыбарь, сушись. Да и перекусить не грех, вымотала чертова акула. — Он вновь насмешливо взглянул на Юрия: — Ты думаешь, мне просто повезло? Нет, брат, надо знать, где бросать, на кого бросать и как бросать. Ишь, пять спиннингов привез, не забудь обратно домой их доставить. И друзьям рассказать, как верхом на судаке катался. — Он подал ему свою нейлоновую куртку: — Накинь на себя, застынешь, в одних трусах.

Юра, кажется, ни разу не видел Семена Иулиановича таким веселым, радостным, да и сам Скирдов не помнил, когда у него было столь безмятежное состояние. Только сегодня осуждал двух сверстников, хохотавших на улице, а сам гогочет на всю тайгу, подтрунивает над заядлым рыбаком, каким Носов слыл среди строителей; подтрунивает, а украдкой бросает взгляд на Юрия: не пересолил ли, не обидел ли своего учителя? Нет, спокоен, добродушен, как всегда с улыбочкой в краешках губ, с хитринкой в чуточку прищуренных глазах, притащил охапку хвороста, положил в том месте, которое облюбовал бы и сам Скирдов, забил рогульки по сторонам для перекладинки, подвесил солдатский котелок с водой. Окуней обрабатывали вдвоем: Скирдов потрошил, мыл, Носов аккуратно разрезал на ровные дольки, разбирал головы — какая же уха без голов! — заправлял закипевший котелок. Семен Иулианович теперь уже не посмеивался, а удивлялся сноровистости, деловитости Юрия: что в мелких житейских хлопотах, что в решении крупных вопросов строительства — всюду ровен, надежен, спор. И когда он успел собрать такой увесистый рюкзак, где кроме походного топорика, котелка были глубокие эмалированные миски, деревянные ложки — правильно, не обожжешь губы, — вилки, даже салфетки, хлеб белый и черный, ветчина, сыр, масло — тоже правильно, видно, не раз оставался на рыбалке с привезенными харчами, — термос с чаем, еще что-то подозрительно звякнуло в рюкзаке. Юрий на секунду замешкался, но потом так же деловито достал бутылку сухого вина, водрузил на середине развернутой газеты, поставил рядом две стопки, как бы подчеркивая: приглашение на рыбалку расшифровано правильно. Скирдов недовольно поморщился, но Юрий и тут нашелся:

— Надо все предвидеть: вдруг человек искупается в холодной воде? Конечно, на рыбалке выше котируется бутылка со звездочками, но, когда не знаешь вкусов начальства, вот это сухое, «Балатон», самое подходящее: золотая середина.

И вновь Скирдов подумал: «Этого рыжего чертушку не сразу поймешь, когда он говорит серьезно, когда с юмором, когда с откровенной насмешкой, в одном всегда верен себе — не уступит в главном: в твердом проведении намеченной линии строительным управлением, трестом, если убежден в ее правильности. Он даже на совещании в крайкоме партии говорил с юмором, но кое-кого от этого юмора бросало в жар, поднимало с мест. «Именно такой человек должен быть главным инженером треста, с каждым найдет общий язык, будь тот представителем министерства, главка или разнорабочим; мы сделали правильный выбор», — в который раз взвешивал Скирдов совместное с секретарем парткома решение…

От кипевшего котелка, наверно, по всему заливу расстилался аромат репчатого лука, перца, лаврового листа, петрушки, еще каких-то специй. У Семена Иулиановича начинало, как говорят, сосать под ложечкой.

— Да хватит казнить, Юрий! — не выдержал Скирдов.

— Еще пару минуток, чтобы отстоялась, — успокаивал Носов, — а вы пока нарежьте хлеб, откупорьте вино, наполните стопки.

Теперь уже Семен Иулианович безропотно выполнял все поручения Носова, он понял: начальственной ухой здесь не пахло, во всем просматривалось дружеское начало, непринужденность, взаимная приязнь, доброжелательность.

— Семен Иулианович, держите свою миску…

Ушица была столь вкусна, что рыболовы уже не могли передохнуть, остановиться, пока не опустошили содержимое котелка до последней ложки, и только после этого блаженно развалились на лужайке рядом с костром. Трава была сухой, высокой и такой густой, что могла сойти за перину. Семен Иулианович даже глаза закрыл от удовольствия, с укоризной подумал, что вот этакое наслаждение, отключение от всех земных дел и забот можно испытывать каждое воскресенье. Почему он не следует советам медиков о зарядах физической бодрости, о поддержании постоянной высокой работоспособности? И что за олухи эти хозяйственники, всякие там управляющие, руководители строительных подразделений, высокопоставленные работники главка, которые, пренебрегая этими советами, наносят вред не только себе, но и государству! Да, да, государству, которому далеко не безразлично, с каким настроением после выходных дней выходят люди на работу.

Скирдов приподнял наконец веки и немало удивился, увидев перед собой незнакомый пейзаж: по отлогому берегу, чуть не к самой воде, подступали молодые сосенки, убранные желтоватыми свечками побегов настолько симметрично, что напоминали огромные люстры, светильники, могущие служить украшением любого зала, любого дворца, а елочки с островерхими макушками, как бы самой природой предназначенные для украшений, весной были скромнее, на запыленных ветках пробивались мелкие коготки зеленых побегов. Хвойная поросль с обидой косилась на бесцеремонно затесавшиеся в их владения молодые березки, отнимающие у них влагу. Скирдов не сразу сообразил, что это их обжитое место, только смотрится в другом ракурсе — лежа. Расчудесный день, расчудесные места для полнейшего отдыха; грудь вздымает густой хвойный настой, солнце щекочет веки, слепит глаза, чувствуется теплое влажное дыхание залива.

В такой же безмятежной позе, заложив руки за голову, лежал и Носов, с застывшей иронической улыбкой на губах. «Неужели и в этом живописном пейзаже он подметил какие-то диссонансы красок, не соответствующие его вкусам?» — подумал Скирдов, но спросил не об этом:

— Юрий, так зачем и кто вызывает тебя завтра в главк?

— Все за тем же и те же, — в привычном ключе ответил Носов.

— Значит, кадровики?

— Значит, они, — подтвердил Носов. — Ну сказали бы честно: не подходишь, не дорос до главного инженера, я бы тихонько прикрыл их скрипучую дверь и удалился, так нет, продолжают экзаменовать, и непременно вдвоем — то ли для показа коллегиальности, объективности, то ли боятся говорить со мной с глазу на глаз, без свидетелей. В прошлый раз перечислял все виды кранов, подъемников, транспортных средств, электромеханизмов, их технические данные. Надоело, посоветовал: «Если сидящих передо мной действительно интересуют эти технические выкладки, пусть возьмут справочник». Меня грубо оборвали: «Это не мы сидим перед тобой, а ты сидишь перед нами!» «Ну, если это две большие разницы, как говорят в Одессе, продолжайте».

Но когда перешли к автоматизированной системе управления, тут уж я решил прощупать экзаменаторов; рассказал о простейших видах планирования, вроде сетевых графиков выполнения работ в тресте, строительных управлениях; начал критиковать ЭВМ главка, в которую мы закладываем месячные, квартальные и годовые планы, чтобы заполучить из ее пасти перфораторные карты; что их электронно-вычислительная машина первого поколения морально устарела, на передовых стройках уже давным-давно задействованы ЭВМ пятого поколения. А таких пока нет. Думал, остановят, упрекнут в невежестве, обретут наконец желанный предлог несоответствия моей персоны должности главного инженера, но сидящие перед мной экзаменаторы были серьезны, сосредоточенны, всем своим видом показывали, что они и в сих делах знатоки. На этом и завершилась наша беседа.

— О чем же завтра будете говорить? — спросил Скирдов.

— Не знаю, возможно, с кем-нибудь проконсультировались о пятом поколении ЭВМ, будут уличать, или, как говорят, мылить холку. — Носов замолчал, потом попросил: — Семен Иулианович, снимите вы мою кандидатуру. И не потому, что я не выдержу «экзекуцию» кадровиков, — очевидно, все еще дают о себе знать тылы Магидова. Сам побаиваюсь, мне бы еще годика три посидеть на строительном управлении, дозреть. Да и будущая работа под эгидой главка не воодушевляет, как вспомню ваши отношения с Виноградским…

— Откуда вы знаете о них? — удивился Скирдов.

— Природа была благосклонна ко мне, наделила глазами, ушами, да еще каким-то въедливым внутренним чувством, которое буравит не только свою, но и чужие души… Так как, Семен Иулианович, насчет моей просьбы?

— Пустой разговор, Юрий, — негромко, но утвердительно сказал Семен Иулианович. — Не ходите завтра в главк. Я задерживаю. Да, да, так и скажите: я задерживаю. Хотя есть более уважительная причина — совещание руководителей строительных и монтажных подразделений по корректировке плана на второе полугодие…

Оба затихли. В их живописном уголке теперь уже действительно произошли заметные перемены: солнце глядело кособоко, молодые сосенки и елочки как-то сразу поблекли, перемешались друг с другом, затерялись в тени, лишь березки бодрились, листья на их макушках, прихваченные золотистыми лучами, трепыхались, сбрасывая с себя янтарные брызги. И трава под рыбаками примялась, чувствовалась еще холодная земля, и вода покрылась рябью, и ветерок угнал куда-то озон, притащив за собой влажные испарения реки.

— Семен Иулианович, может, покидаем еще немножко? Водитель газика не умрет, я ему полкилограмма колбасы и термос с чаем оставил, спиннингом снабдил, чего доброго, еще нас обставит.

Бросали около часа, надеялись, что с наступлением вечерней зорьки рыба станет брать активнее, но улов рассмешил обоих: Носов поймал все-таки своего ерша, Скирдов каким-то образом зацепил за брюшко маленького карася. Зато водитель отличился — на стремнине, около дороги, вытащил семь крупных окуней, один к одному, будто калиброванные.

По приезде в город Семен Иулианович настоял, чтобы Юрий оставил судака в своем рюкзаке, не напрасно же он объезжал его в заливе…

2

После обеда Скирдову позвонили из главка:

— Семен Иулианович, почему Носова задерживаете?

— Это Борис Федорович? Здравствуйте, Борис Федорович! Совещаемся.

— Совещание давно закончилось, — недовольно проговорил заместитель начальника отдела кадров.

— Положим, не давно, а двадцать минут тому назад, и застолбили только ключевые вопросы, вся работа впереди, — спокойно пояснил Скирдов.

— Вы что, не заинтересованы в ускорении решения вопроса о главном инженере?

— Не только заинтересованы — настаиваем на ускорении. А в чем задержка? — уже в лоб спросил управляющий.

На другом конце провода помолчали, видно, настраивали голос на другую тональность. Да, трубка зазвучала уже официальнее, басовитее:

— Товарищ Скирдов, второй фигурой в тресте является главный инженер, он должен быть эрудированным во всех отношениях, а ваш Носов на прошлой беседе порол такую чушь насчет ЭВМ — уши вянут. Короче говоря, у нас есть солиднее кандидатура.

— Зачем же вызываете Носова сегодня?

— Указать ему на ужасающую техническую безграмотность. В век научно-технической революции…

— Так вы бы и указали ему на это прошлый раз, — уже бесцеремонно перебил кадровика Скирдов. И прибавил: — Главным инженером треста Алюминстрой будет Юрий Носов. У вас есть еще вопросы ко мне? Нет. До свидания!

Семен Иулианович оперся локтями о стол, сдавил ладонями виски, словно пытался приостановить вновь начинавшуюся головную боль. Нет, он не раскаивался в бестактном и не к месту категоричном разговоре с кадровиком, напротив, упрекал себя в том, что как раз этой категоричности ему и недоставало в работе с людьми, в подборе кадров. И вновь начал листать прошлое. Замечал ли он раньше в поведении Магидова элементы честолюбия? Да, замечал. И в напыщенных речах, и в переоценке своей роли в организации автоматизированной системы управления, ростки которой им же и загублены в прошлом году, и в недооценке людей, проявлении грубости, стремлении подменять управляющего, командиров производства.

Против этого стиля работы Магидова открыто бунтовал бывший начальник девятого управления Иванчишин, стиль работы главного инженера украшал цветистыми гирляндами юмора другой начальник строительного управления Юрий Носов, жаловались на грубость Магидова начальники участков, бригадиры. «А что делали вы, товарищ управляющий? — угрюмо спрашивал сам себя Скирдов. — Придерживали, выравнивали, приглаживали, а нужна была хирургическая операция, пусть даже болезненная не только для Магидова, но и для Скирдова, Таранова. И сейчас еще никак не могут провести ее: Магидов не явился на заседание парткома, сославшись на болезнь».

Да если бы только одна эта операция! А освобождение треста от бездарных ставленников Магидова, наведение порядка в аппарате управления треста; люди задерганы скоропалительными решениями, непрестанными вводными, штурмовщиной, они превратились в слепых исполнителей, толкачей, чиновников на побегушках. Какой дорогой ценой обернулось все это для треста Алюминстрой! А генеральный заказчик — директор завода — до сих пор не может освоить сданный наспех в прошлом году электролизный корпус. Государству нанесен крупный ущерб, обескуражены рабочие…

Вошла секретарша, доложила, что старший бухгалтер треста просит разрешения обратиться по личному вопросу.

— Просите, — сказал Скирдов, поднялся навстречу вошедшему, протянул руку: — Здравствуйте, Исидор Петрович!

— Я на две минуты, — предупредил старший бухгалтер.

— Засекаю время, — улыбаясь, сказал Скирдов, даже посмотрел на часы. — И садитесь, пожалуйста, эти секунды не будут учитываться.

— Семен Иулианович, мне безапелляционно предложили: «Пора на пенсию, будешь подсчитывать очки при игре в карты или в «козла» на скамейках уличных бульваров».

— Кто?

— Магидов Андрей Ефимович.

— Когда?

— Сразу после того актива, на котором я по поручению парткома докладывал о разбазаривании служебного времени. Хочу услышать ваше решение.

Скирдов ждал, что Исидор Петрович что-то прибавит к сказанному, осердится, пожалуется или, наоборот, посмеется над очередным вывертом Магидова, уж кто-кто, а он хорошо изучил характер Главного. Но бухгалтер молчал, ни один мускул не дрогнул на его лице, серые усталые глаза спокойно деловиты, словно речь шла о внесении небольшого изменения в утвержденную финансовую смету или о выдаче аванса на служебную командировку. Прошло около месяца, как Исидору Петровичу нанесли незаживаемую моральную травму, а он работает в том же ритме, с тем же усердием, хладнокровием…

Вот так. Сорок лет безупречной работы, сотни благодарностей, похвальных грамот, подарков, премий; с момента организации треста Алюминстрой его фотография не сходит с витрины ударников коммунистического труда, именно ему, старейшине среди коммунистов и работников бухгалтерии, поручали вручение премий передовым рабочим, хотя он и не произносил подобающих в таких случаях речей, только слегка улыбался и прибавлял к улыбке по одному слову: «Поздравляю!» или «Заслуженно», «Справедливо», «До будущей».

Нет, переживал и переживает Исидор Петрович, но умеет владеть собой; придавленный глыбой человеческой несправедливости, месяц терпел и пришел не с жалобой, а за приказом на самого себя, возможно догадываясь или, по крайней мере, подозревая, что управляющий в курсе дела, только руки не доходят подмахнуть бумагу об увольнении или не могут найти подходящей замены. Вот у кого надо учиться выдержке, хладнокровию.

Скирдов поднялся из-за своего стола, сел рядом с бухгалтером, положил руку на его плечо, заговорил взволнованно:

— Исидор Петрович, очень сожалею, что вы не зашли раньше, я не причастен к этой затее, возмущен ею и могу ответственно доложить: кроме, пожалуй, одного человека, никто не обиделся на вас за дельные критические замечания, оценили их правильно, многие коммунисты на планерках, при докладах, на совещаниях стали строже, экономнее в выступлениях, в обоснованиях выдвигаемых предложений, оперативнее в решении служебных и общественных вопросов, поэтому не предлагаю, не настаиваю, а убедительно прошу: работайте, как прежде, а критикуйте еще решительнее, не взирая ни на какие персоны, будь они главные, сверхглавные.

Вновь замолчали, затем Исидор Петрович проворно поднялся, видно, спохватился, что просился всего на две минуты, а отнял бог знает сколько времени, и все-таки, перед тем как раскланяться, напомнил:

— Семен Иулианович, вы приехали к нам двадцать второго февраля, накануне Дня Советской Армии, в бездорожье, мы утопали в снегу, даже ваш газик не прошел, и вы с шофером около километра тащили свою поклажу во времянку управления треста… Тяжелое, но счастливое было время…

Скирдов, кажется, впервые заметил, как заискрились, молодо сверкнули серые глаза Исидора Петровича, как на его лице занялась едва заметная улыбка, как он твердо сжал протянутую руку Скирдова и бодро шагнул к двери. «И этого человека собирались выгнать!» — с горечью подумал Семен Иулианович, ему хотелось вернуть или крикнуть вдогонку ушедшему: «Вы честнейший, преданнейший коммунист, благороднейший человек, энтузиаст, романтик, Исидор Петрович, у вас никогда не наступит пенсионный возраст!» Вероятно, вы бы запротестовали: «Какая там романтика! Рядовые, самые что ни на есть будничные дела». Но именно в этих будничных делах и рождаются трудовые подвиги; романтика будней — это и высокий патриотизм, слияние своего, личного, с всенародным, общественным; романтика — это человеческая красота, мужество, неудержимая тяга к совершенствованию деятельности человека на земле и к обновлению этой земли…

Семен Иулианович, возбужденный, растроганный встречей, стремительно шагал по кабинету, лавировал между столами, стульями, невольно прикидывал: сколько еще травмированных, обиженных людей и среди тех, что покинули стройку, и среди оставшихся! Не каждый пойдет к управляющему, управляющий сам должен идти к ним. И тут, казалось ни с того ни с сего, Скирдов ощутил внезапную слабость, сел, устало откинулся на спинку кресла. От вчерашней рыбалки, радующих глаз пейзажей тайги, живописного залива реки, стойкого живительного воздуха, настоянного на хвое, не осталось и следа, все уже было призрачным, далеким, нереальным. Вновь, как неуправляемый безостановочный конвейер, потекли мысли о прошлом и настоящем, только с новыми тягостными подробностями. Чудилось, что и в оценке людей, событий, и в оценке своей собственной работы он не может ухватить чего-то главного, определяющего, что лежало и лежит в основе прошлогодних провалов, в преодолении трудностей первого полугодия, в поисках новых прогрессивных решений будущего строительства.

Скирдову очень хотелось быть объективным, беспристрастным в оценке своей роли и как представителя министерства за границей, и в роли управляющего трестом Алюминстрой. В министерстве, главке и у него на руках хорошие, нет, не просто хорошие, а восторженные отзывы о его работе за рубежом, настоятельная просьба вновь командировать его для оказания помощи в строительстве алюминиевого комплекса на завершающем этапе. До его поездки за границу трест шел ровно. Это счел нужным отметить на совещании по итогам проверки и секретарь крайкома Венчлава, припоминались его слова: «Шаги не саженьи, но твердые, надежные». После приезда…

Теперь уже мысли Скирдова, казалось, раскалялись докрасна: «Да, да, вошли в плановый график, во какой ценой? Сколько потеряно опытных строителей, времени, материальных ценностей! На сегодняшнем совещании внесено много дельных предложений о более правильном использовании собственных ресурсов, строительной техники, о повышении производительности труда, темпов строительства во втором полугодии текущего года. Больше того, руководители строительных подразделений, секретари парторганизаций считают, что производственный план текущего года занижен, главк, обжегшись на авантюристических прожектах Магидова, ударился в другую крайность — перестраховывается.

Ты, Семен Иулианович, поддержал выступающих.

Позади горькая ирония Юрия Носова, что они — понимай, передовые люди, разбирающиеся в экономике и политике, изобретатели, рационализаторы — вышли из подполья, создали специализированные, хозрасчетные бригады, организовали социалистическое соревнование со смежными подразделениями, с некоторыми поставщиками.

Ты, Семен Иулианович, поддержал их.

Приподнялся, расправил широкие плечи, развил бурную деятельность Барцевич, возглавляя практически два отдела: плановый и прежний, производственный. Юрий Носов внес предложение об объединении двух строительных управлений, обнаружив золотой клад неиспользованных внутренних резервов: повысилась ответственность за качество и ускорение сроков возводимых объектов; высвободившиеся рабочие, инженеры, техники переброшены на строительство жилых домов.

Ты, Семен Иулианович, поддержал их.

То, что руководитель поддерживает разумные предложения подчиненных, — весьма и весьма похвально, — с сарказмом одобрял Скирдов, — но почему этот руководитель только на подхвате, а не в заглавной роли?

Сейчас эти почему выстроились в воинственную шеренгу с грозным оружием вопросительных знаков. «Почему до последних дней витийствовал Магидов? Почему рядом с Носовым, Барцевичем барахтались вараксины, захаревские? Почему на крутых поворотах некоторые работники управления треста — вашего треста, Семен Иулианович, — не заняли принципиальной позиции? Кто комплектовал центральный аппарат — сердце Алюминстроя и почему это сердце трясла аритмия?

Вот, Семен Иулианович, ты, кажется, и нашел то, что в потемках искали щупальца твоих мыслей: кадры! — горько признался самому себе Скирдов. — Кадры решают все».

Какая простая истина, но как долог путь к ее постижению! Даже на совещании в крайкоме партии, где Отто Тенисович Венчлава начал и закончил свое выступление с подбора, расстановки и воспитания кадров, его слова не затронули Скирдова, и только сейчас эти рекомендации как бы материализовывались, облекались в конкретную форму. Юрий Носов смело замкнул на себя все обязанности главного инженера, трудится с предельной отдачей, но требовать такого же напряжения в работе от других не может, нет у него на это прав, а теперь и само утверждение его стоит под угрозой. Задыхается Барцевич, тянет два отдела, хотя вместо него на производственный отдел есть достойный кандидат — заместитель Барцевича, но кадровики главка укоряют: местничество, замкнулись в узком кругу своих людей.

А что делает управляющий? Мечет громы и молнии, поднимает бурю в стакане воды наедине с самим собой, со своими мыслями, — вновь распекал себя Скирдов. Ему невольно приходили на память дискуссионные статьи в печати: «Должность и авторитет», «От рабочего до министра», «Какого я хочу директора». В этих поисках львиная доля отводится исследованиям индивидуальных черт характера директора; одни хотят «демократа», другие — «автократа», третьи — «либерала». Разумеется, личные качества, норма поведения — врожденные или благоприобретенные — имеют большое значение. Неплохо, если бы директор обладал спокойствием бухгалтера Исидора Петровича, дисциплинированностью Барцевича, юмором Носова, но идеального, а если сказать погрубее, стандартного директора, управляющего создать невозможно. У каждого свой стиль, свой почерк, или, как говорят, своя хватка в работе, но всем, непременно всем должна быть присуща государственная мудрость, умение видеть перспективу дальнейшего развития строительства, совершенствование производственных процессов, внедрение в жизнь всего нового, передового. И постоянно чувствовать, понимать, кто непосредственно обеспечивает четкий ритм производства, кто отдает все свои духовные и физические силы наращиванию новых государственных этажей. Это — люди, кадры, и от того, насколько правильно подобраны, воспитаны эти кадры, будет зависеть работа каждого строителя, бригады, аппарата и всего треста, а управляющий этого треста должен быть не только хозяйственным руководителем, но и политиком, психологом.

Скирдов уже не обдумывал, а носил в себе как давно принятое категорическое решение: добиться укрепления решающих участков треста опытными, талантливыми работниками и проситься на учебу. Все закономерно, наука, в том числе и социологическая, идет быстро вперед, и, если человек, согнутый тяжестью повседневных будничных дел, не может распрямиться сам, ему должны помочь…

У Семена Иулиановича часто болела голова, но такого острого приступа, как сегодня, еще не случалось. Он достал обезболивающую таблетку, но запить не успел — секретарша доложила, что пришел представитель главка по какому-то срочному вопросу. Представитель не стал ожидать результата переговоров секретарши с управляющим, вошел в кабинет, будто делая одолжение, протянул руку Скирдову, сел за приставной столик и, дождавшись ухода секретарши, сообщил:

— Кадровики хотели позвонить вам о моем приходе, но я отговорил, вы меня хорошо знаете. — И чванливо напомнил: — Яков Харитонович Харитонов.

— Не припоминаю.

— Ну как же? На одном из совещаний главка рядом сидели, вы еще высказывали недовольство, что кто-то подсунул Виноградскому неверные данные о выполнении трестом плана. Пошел на учебу Евгений Георгиевич Виноградский, — проговорил Харитонов с подчеркнутым сарказмом, от которого даже Скирдова, не жаловавшего бывшего первого заместителя главка, покоробило. — Значит, успели забыть меня? — с упреком ввернул Харитонов.

— Чем обязан? — холодно опросил Семен Иулианович и поднес стакан с водой к губам.

— Сватают к вам начальником производственного отдела треста…

Скирдов поперхнулся, уставился глазами на посетителя; тот развалился на стуле, закинул ногу за ногу, небрежно бросил пачку сигарет на стол, закурил, начал бесцеремонно рассматривать мебель, стены, потолок кабинета, будто собирался занять его. Семен Иулианович не был избалован изысканностью манер некоторых работников главка, но этот, кажется, решил перещеголять всех, и управляющий, уже не скрывая своего раздражения, спросил:

— Вы знакомы с производственным процессом треста, с нашими техническими возможностями?

— Познакомлюсь, не боги горшки обжигают.

— У вас какое образование?

— Финансовый институт. А что?

— Финансисты нам не нужны — не тот профиль.

— Уж не собираетесь ли вы вновь засадить меня за парту?

— У нас парт нет, у нас мостовые, башенные, автомобильные краны, монолитные колонны, фундаменты, множество всевозможных видов железобетонных и металлических конструкций, механизмов, оборудования, подземные, надземные коммуникации. — И, передохнув, прибавил: — На экскурсию — пожалуйста, на работу — нет.

— Именно на работу, товарищ Скирдов, этот вопрос решен.

— Послушайте, товарищ Харитонов, вы бы хоть предварительно поговорили с Барцевичем, прежде чем замахиваться на производственный отдел.

— Кто такой Барцевич?

— Бывший офицер-пограничник, а ныне выдающийся строитель, будущий главный инженер, управляющий трестом, министр…

Скирдов резко поднялся, показывая, что разговор окончен, но Харитонов и не собирался покинуть кабинет, он демонстративно закурил третью сигарету, пуская кольца дыма к потолку. Семен Иулианович попросил секретаршу вызвать Барцевича. Тот, как всегда, подтянутый, собранный, четко отмерил несколько шагов до стола управляющего:

— Слушаю вас, Семен Иулианович.

— Удалось обобщить хотя бы основные предложения по увеличению плана строительства на второе полугодие?

— Обобщаем вместе с Носовым.

— Материал нужен мне завтра, к десяти утра.

— Есть, завтра к десяти утра! — повторил Барцевич и направился к выходу.

Харитонов наконец поднялся, многозначительно произнес:

— Ну что ж, товарищ Скирдов, что посеете, то и пожнете.

— Счастливы те, что сеют и жнут! — бросил вдогонку уходящему Семен Иулианович, вышел из-за стола, распахнул окно, чтобы проветрить кабинет от ядовитого табачного дыма, удивился: только сегодня заметил, что солнце уже не уплывало к горизонту, как делало совсем недавно в конце рабочего дня, а озорно заглядывало в окна, разрезало стол, ковровые дорожки четкими теневыми гранями, а за окнами окрашивало в золотистые тона стены, крыши электролизных корпусов, даже поднятая прошедшим автомобилем пыль казалась золотистой. Но и это царство весенних красок не могло унять головную боль Скирдова, он решил размяться, проделать несколько спортивных элементов из комплекса утренней зарядки, но на приседании не удержался, оказался на полу. Именно в этот момент его застала секретарша, испуганно замерла У двери.

— Не пугайтесь, физкультпауза с незапланированной посадкой, — утешил ее управляющий. — Страшно разболелась голова, хочется как-то утихомирить ее.

— Я принесу чашку крепкого кофе, говорят, помогает, — торопливо предложила она и, не дожидаясь ответа, скрылась за дверью…

Через несколько минут вновь вошла секретарша, забрала пустую чашку, но почему-то не спешила уходить из кабинета.

— Вы что-то хотите сказать? — выручил ее Скирдов.

— Семен Иулианович, этот Харитонов, что был у вас, до сих пор сидит в приемной, непрерывно названивает кому-то в главк и говорит так грубо…

Скирдов перебил ее:

— Пусть названивает хоть до утра, не мешайте ему. — Потом решительно снял телефонную трубку, набрал нужный номер, попросил: — Соедините меня, пожалуйста, с товарищем Венчлавой.

— Я вас слушаю, Семен Иулианович, — громко и приветливо прозвучала мембрана.

— Извините, Отто Тенисович, я не узнал вас.

— А меня даже ваш тревожный голос не обил с толку. Что случилось?

— Старые болячки. Нельзя ли завтра зайти к вам?

— Когда бы вы хотели?

— Когда назначите.

— Минутку. — В трубке было слышно, как шелестели страницы, очевидно, перекидного календаря. — У меня завтра есть окошечко в пятнадцать тридцать. Устраивает?

— Конечно…

Венчлава встретил Скирдова озабоченным взглядом.

— Вы нездоровы?

— Как вам сказать…

— Только не так, как мне сказал вчера один секретарь райкома: «Практически здоров». Оказывается, бывают еще и не практически здоровые. Семен Иулианович, может быть, вам сначала зайти в нашу поликлинику, а потом ко мне?

— Нет, сначала к вам…

— А потом в поликлинику?

— Ей-богу, кроме головной боли и бессонницы, ни на что не жалуюсь.

Венчлава приоткрыл дверь приемной, попросил:

— Аннушка, нельзя ли вызвать сюда врача? Какого? — Венчлава вновь оглядел Скирдова, решил: — Пожалуй, невропатолога.

Скирдова обескуражило начало приема. Хорошо, что секретарю кто-то позвонил, можно воспользоваться паузой, успокоиться, еще раз обдумать, с чего начать доклад, и говорить кратко и только о главном: плановые показатели первых пяти месяцев, перспективы на второе полугодие, кадры. Нет, начать надо с кадров, как делал сам Венчлава, и самокритично, непременно с теми выводами, которые затвердели в долгие бессонные ночи: «Командир никогда не отсутствует в части!» Более емкой, значительной меры ответственности руководителей производства не придумаешь.

Появился врач в больничном халате, с небольшим специальным чемоданчиком, вопросительно глянул на Венчлаву.

— Не на меня, на него смотрите, — указал секретарь на Скирдова.

— На что жалуетесь?

— Да ни на что, — растерянно пробормотал Семен Иулианович.

— На головные боли, бессонницу, — за Скирдова ответил Венчлава.

— Повернитесь к окну. Посмотрите на меня. В какой части головы боли: затылок, виски, лоб? — допрашивал невропатолог.

— Можно, я потом сам зайду к вам? — взмолился Семен Иулианович.

— Обязательно, а сейчас… — Врач сноровисто открыл чемоданчик, извлек из какой-то коробки две таблетки, подал Скирдову, сам налил в стакан воды, попросил: — Пожалуйста, при мне.

— Александр Эммануилович, что вы ходите по коридорам, кабинетам крайкома в больничном халате, пугаете людей? Секретарша уже третий раз со страхом заглядывает в дверь.

— Не могу иначе, у нас тоже есть свои правила.

— Нет правил без исключений. Зайдет, зайдет к вам Семен Иулианович, если потребуется — других специалистов подключите.

— Не беспокойтесь, отыграемся, — заверил Александр Эммануилович.

— Это как понимать — отыграемся?

— А так: числится в нашей поликлинике, а за шесть лет ни разу не появлялся.

— Ну, сейчас уже не вырветесь из железных рук эскулапов, разберут по частям, заглянут в каждую отдушнику, смажут все подшипники, составят перфораторную карту на уровне ЭВМ третьего поколения и доложат мне, — с улыбкой сказал Венчлава по уходе врача. — Слушаю вас, Семен Иулианович.

Вопреки обдуманному началу разговора, сработала вошедшая, наверно, в плоть и кровь железобетонная схема всех выступлений: сначала производственные вопросы — как преодолевались прошлогодние ухабы, с какими трудностями вползли в плановый график, предварительные наметки темпов строительства во втором полугодии, распределение сил и средств, затем будто обо что-то споткнулся, утерял главную мысль, вернулся к «старым знакомым»: перебои с поставкой строительных материалов, оборудования, задержка с транспортом и прочее, и прочее, хотя уже сотню раз доказывал себе, что не это главное, не там истоки бедственного положения, лихорадочных скачков треста. И Скирдов без видимой связи и даже неестественным — не то тревожным, не то обиженным — голосом заговорил:

— Отто Тенисович, план текущего года занижен. Кто его укорачивал — осталось тайной, для треста по крайней мере. Видно, главк счел, что не справимся с полновесным заданием, а значит, новая проверка на уровне крайкома партии, новый разбор, Один еще можно как-то выдержать, а второй… Но строители не приемлют искусственно заниженного плана — золотой народ!..

— Стоп, Семен Иулианович. Это я уже слышал, сам повторял, а кто управляет этим золотым народом?..

Таблетки врача подействовали, боли заметно утихали, Скирдов уже мог поворачивать голову, расправлять плечи, мыслить без напряжения, может быть, именно это привело его к заключению: если врач был невропатологом, то секретарь крайкома — психологом. Венчлава понял: с планом этого или будущего года управляющий подался бы сначала в главк, а если надо, и в министерство республики, а сегодняшний, незапланированный визит был вызван другим, и Отто Тенисович угадал это другое, а так как свободное окошечко у секретаря было невелико, он не стал ждать, пока Скирдов раскрутит свои тезисы, сам спросил: «Кто этим золотым народом управляет?» Намек прозрачен. Разумеется, он, Скирдов, на нем в первую очередь лежит ответственность за почти годичную аритмию треста, и никаких оправданий, никаких скидок на объективные причины.

— О чем задумались, Семен Иулианович? — прервал молчание Венчлава.

— Да все о том же, что занимало все эти дни и ночи после выполнения пятимесячного плана. Думалось, что можно уже спокойно вздохнуть, заглянуть в будущее, но, как говорится, покой нам только снится, а при бессоннице и это не доступно, воспаленные мысли, как в фокусе, собрались вот в этом полушарии.

Скирдов указательным пальцем провел по надбровью, как бы показывая, где образовался эпицентр воспаленных мыслей. Теперь по крайней мере не надо скрывать истинные причины головных болей, бессонницы, постоянных тревог. И он не скрывал. Эгоизм Магидова прорвался вдруг, а назревал исподволь. Это замечал не только Скирдов, но и работники строительных управлений открыто критиковали, осуждали, а результат? Полумеры, полурешения, терпеливые беседы, внушения, которые, фактически, служили поощрением действий главного инженера. Что это? Страх перед защитниками Магидова в главке, сохранение любой ценой авторитета руководящего работника треста, пресловутый выбор из двух зол меньшего? Вероятно, и то, и другое, и третье, и незачем сейчас искать точность формулировок. Рациональные прогрессивные предложения об изменении структуры строительных подразделений зародились давно, а внедрялись медленно; только последние месяцы занялись по-настоящему кадрами управленческого аппарата, стали поднимать роль инженерно-технического состава отделов и служб. Снизу и опять же не без сопротивления началось движение за принятие совместных планов социалистических обязательств со смежными организациями и некоторыми поставщиками…

— Я перебью вас, Семен Иулианович! Не перегнула ли городская газета в показе вашего опыта соревнования со смежными организациями, внедрения комплексных и хозрасчетных бригад, как в прошлом году со встречным планом Магидова?

— Нет, именно в этом движении мы видим дополнительные резервы повышения темпов строительства, улучшения производительности труда.

— Как ваш новый главный инженер…

— Носов, — подсказал управляющий. — Работает, но вполсилы.

— Ошиблись?

Скирдов отрицательно покачал головой, пояснил:

— До сих пор не утвержден. — И уже с нескрываемой обидой прибавил: — Подвешен. Попробуйте развернитесь…

На спокойном лице Венчлавы отразилось недоумение, белесые кустистые брови сблизились на переносице, он нажал кнопку селектора, кого-то спросил:

— Почему задерживается утверждение Носова главным инженером Алюминстроя?

— Магидова никак не сыщем, хотелось бы предварительно поговорить с ним, проявить гуманность…

— Гуманность проявит партком треста, когда Магидов соизволит прибыть туда. Подскажите, чтобы ускорили решение.

Семен Иулианович слышал разговор по селектору, но не знал, кто на другом конце провода, лишь подметил: не здоровались, не прощались, — значит, кто-то из своих, крайкомовских, кто-то специально следит за положением дел в тресте после выводов крайкомовской комиссии, — и радовался, радовался за Носова, наконец-то парень засучит рукава, это так ко времени — сбалансирование итогов прошлых месяцев, корректировка плана второго полугодия, наметки на будущий год; вздохнет аппарат управления треста, почувствует наконец твердую руку, спокойный голос с нотками юмора, от которого, оказывается, можно и краснеть, и бледнеть, и делать открытие, что вовсе не обязательно говорить с человеком на высоких нотах, достаточно капельки юмора, чтобы собеседник надолго запомнил разговор с главным инженером. «Дерзай, Юрий!» — чуть не вслух произнес Скирдов.

Но что вдруг произошло с Отто Тенисовичем? Его всегда спокойное с полуулыбкой лицо как бы потускнело, подернулось тенью недовольства. Какие мысли подняли его с места, остановили около широкого окна, выходящего во двор, где раскинулся микропарк, устланный цветами, которые нельзя увидеть на уличных клумбах, обрамленный необычными хвойными деревьями — полуелями, полусоснами — с длинными иглами и необыкновенно крупными шишками. Здесь же несколько видов кленов, жимолости, очевидно, завезенных из владивостокского или других заповедников на испытание: приживутся ли в наших сибирских краях? Прижились. Но по всему видно, Отто Тенисович не замечал этой экзотической флоры, его мысли были заняты другим. Они же привели его вновь за письменный стол, заставили раскрыть объемистый блокнот, неторопливо полистать его и спросить непривычным, каким-то шероховатым голосом:

— Кто из главка после отъезда Виноградского занимается трестом?

— Все помаленьку, и все вразнобой. Вообще-то взялся сам начальник, но у него сейчас почти все время отнимает строительство пансионатов, домов отдыха, которые должны были принимать отдыхающих еще в позапрошлом году. Помните нашумевшую речь Виноградского на краевом активе?..

Секретарь опять поднялся, вышел из-за стола. Лицо его казалось еще более сосредоточенным, складка на переносице обострилась, губы сжались. Нескончаемая пауза, тягостная, до звона в ушах тишина, беспомощность посетителя: может, ему давным-давно надо было встать, попрощаться, не ждать, когда подтолкнут в спину?..

— Семен Иулианович, что, если вас будут рекомендовать первым заместителем начальника главка? — послышался уже привычный, спокойный голос Венчлавы.

Скирдов от неожиданности невольно привстал, зачем-то начал дергать свой галстук, будто он сжал воротник рубашки, сдавил горло, мешал дышать, говорить…

— Мы не требуем немедленного ответа, подумайте денек-другой.

— Нет, Отто Тенисович, я отвечу сейчас: мне надо учиться или переучиваться, как вы советовали при подведении итогов проверки треста, третьего не дано…

Венчлава сел за приставной стол напротив Скирдова, прежним неторопливым, доверительным тоном начал убеждать:

— Учиться можно по-разному: сидеть в прекрасном лекционном зале, слушать светило науки и ничего не приобрести, а можно и вот так — наедине с собой и своей совестью осмысливать общественную и профессиональную деятельность, сверять каждый шаг с требованиями нашего времени. Если писатель, художник, композитор не может улучшать, совершенствовать свое произведение, выдает все написанное за шедевр, он перестает быть писателем, художником, композитором; если директор, управляющий, любой начальник не в силах самокритично оценить свои недостатки в работе, он перестает быть директором, ему надо подавать в отставку. Вам, слава богу, это не грозит. Не отвечайте сразу, Семен Иулианович, подумайте.

Венчлава проводил Скирдова до приемной, подсказал секретарше:

— Аннушка, проводите товарища до поликлиники и сдайте на хранение Александру Эммануиловичу. — И шутливо прибавил: — Под расписку…

3

«Колдун этот Александр Эммануилович — все болезни как рукой сняло», — с благодарной улыбкой подытоживал Скирдов, разумеется, относя к «колдунам» не только одного невропатолога. Семена Иулиановича два дня обследовали, брали анализы, снимали электрокардиограммы, измеряли кровяное давление, просвечивали сердце, легкие, все внутренние ходы и переходы, потом амбулаторные процедуры плюс внушение: «К сожалению, еще многие руководители бездумно, безрассудно экономят несколько минут на посещение врачей, а потом отнимают у этих же врачей не минуты, а дни, недели, месяцы, а у себя — годы жизни. Не странно ли, что человек ступает одной ногой во вторую половину своего века с медицинскими познаниями ученика первого класса».

Нет, Семен Иулианович, ваше имя не назвали, вас просто публично отшлепали, как того парнишку с медицинскими познаниями первоклассника. Скирдов вспомнил, что совсем недавно, лежа в густой траве на берегу залива, он внушал себе, не прочь был поучить и всех своих собратьев, как надо организовывать труд и отдых, но дальше высокопарных разглагольствований не пошел, потребовались шлепки. И шлепков мало, надо было сечь розгами. Ей-богу, трудно поверить, что за какую-то неделю ему вернули физическую бодрость, подвижность, аппетит, а главное — неутомимую работоспособность. Он уже отказался от автомашины по утрам, достал загнанные в дальний угол кладовки гантели; секретарша, сослуживцы смотрели на него с удивлением и, наверно, думали: «Откуда такая прыть у этого старого черта?!»

Только Александр Эммануилович не разделял оптимизма сослуживцев, был бдителен, появился даже в кабинете управляющего, около часа наблюдал за Скирдовым, как тот принимал людей, говорил по телефону, правил докладные записки в главк, втолковывал инженеру по технике безопасности, что тот является чуть ли не главной фигурой на стройке, может отменять любые распоряжения, в том числе и управляющего, если они идут вразрез с требованиями техники безопасности, что главная забота для всех — человек и здоровье этого человека! Чувствовалось, Александр Эммануилович вроде бы остался доволен своим пациентом, и все-таки перед уходом он с нажимом произнес:

— До свидания, Семен Иулианович, до свидания!..

Намек был не лишним, через пять дней Скирдову предстоит еще одно испытание — встреча с представительной делегацией южного пограничного округа во главе с генералом, начальником политического органа и новым отрядом уволенных солдат, сержантов с лаконичным адресом на комсомольских путевках: «Сибирь, Красноенисейск. Алюминстрой». Делегация намерена не только представить вновь прибывших, но и подвести итоги взаимных социалистических обязательств ратного и трудового соперничества кадровых солдат, сержантов, офицеров и бывших воинов.

В прошлом году округ получил победные рапорты Алюминстроя о досрочном вводе в строй электролизного корпуса, эти рапорты зачитывались личному составу частей и подразделений, дали толчок для пересмотра социалистических обязательств по освоению новой военной техники, повышению боевой и политической подготовки воинов, выращиванию отличников и классных специалистов, и теперь шефы желали не только отчитаться о достигнутых успехах личного состава войск, но и обстоятельно изучить, как их бывшие воспитанники проявляют себя уже на другом боевом участке — на стройке. Это придаст шефству еще большее политическое значение, укрепит дружбу армейской и рабочей молодежи, а передовой опыт строителей поможет командирам и политработникам в воспитании прибывающего в войска молодого пополнения.

А еще можно было прочесть между строк их официального письма, о чем хотят спросить шефы руководителей треста: «Мы вам направили истинных бойцов — дисциплинированных, идейно стойких, закаленных в ратном труде; они впитали в себя драгоценные качества: постоянно думать, творить, вносить что-то новое, ценное в решение боевых и хозяйственных задач. Они ценят свое солдатское достоинство, привыкли к тому, что с ними обращаются только на «вы». Как же их приняли? Открыли ли перед ними возможности проявить себя, свои таланты на новом поприще? Как весом их вклад во Всесоюзную комсомольско-молодежную стройку государственного значения?»

«Что ответить на эти прямые и подстрочные вопросы? Выданные под новый год победные реляции — это бумажные змеи, празднично раскрашенные детские шары, лопнувшие от первого дуновения январского ветра. Не сбросишь со счетов и недостатки в работе с посланцами армейских и пограничных частей: тут и проявление грубости, и недооценка деловых качеств, и сдерживание творческой инициативы, хотя бы с теми же специализированными и хозрасчетными бригадами. Но не будешь же сейчас представлять творцов этих победных реляций, пересказывать междоусобную войну с магидовыми, вараксиными, захаревскими и иже с ними, — грустно размышлял Скирдов и посоветовал самому себе: Подставляй свою широкую спину, товарищ управляющий, красней, белей, соси болеутоляющие таблетки, только не ищи соломинку, за которую можно ухватиться…»

Единственное, что утешало Семена Иулиановича: не было таких провалов, неудач за всю историю Алюминстроя. Да и бывшие воины умеют постоять за себя, защитить государственные интересы, как защищали границы этого государства. Вспомнились первые партии. Не было еще ни сносного жилья, ни рабочей одежды, ни дорог, ни необходимого строительного оборудования, но как стойко эти парни преодолевали бесконечные трудности, лишения на протяжении всего тернистого пути от установки первых палаток до выплавки слитков крылатого металла, показывали истинные бойцовские качества, личный пример того, как надо рачительно, по-хозяйски осваивать богатейшие кладовые Сибири! Именно они вели за собой, как шеренги в бой, каждое новое пополнение солдат, сержантов, офицеров запаса, именно они возглавляют ныне строительные управления, участки, бригады, заполняют Доски почета героев труда, учатся в заочных высших и средне-технических учебных заведениях. И новички зарекомендовали себя с самой лучшей стороны, не случайно в письме Военный совет округа счел нужным отметить молодых строителей Бориса Точкина, Геннадия Ветрова, Якова Сибиркина и других. Но на фоне этих выпестованных армией бойцов, которые сворачивали горы — не в переносном, а в буквальном смысле, — еще рельефнее обнажались просчеты руководителей стройки во второй половине прошлого года…

Чувствовалось, такие же думы одолевали секретаря парткома Таранова, председателя постройкома и даже никогда не унывающего секретаря комитета комсомола Генриха Юркина. Условились, что первая встреча с приезжими произойдет на холме Юности. Во что она выльется — в импровизированный митинг, дружеские беседы, братание нового пополнения со «старослужащими», кадровыми строителями, — подскажет обстановка.

Был воскресный день. На холме Юности собралось много народа. Хозяйничал Генрих Четвертый. На всякий случай он попросил подготовиться к выступлению с приветственными речами Бориса Точкина, Гену Ветрова, Юлю Галкину и Касану. Гена стеснялся, отказывался: мол, есть ребята достойнее его, но подвернувшаяся Юля Галкина заверила Генриха:

— Выступит! — И уже с претензиями к Ветрову: — Гена, ну что ты скромничаешь? Ведь прибывающие в официальном письме назвали тебя.

Затем Генриху пришла, как он сам считал, гениальная мысль: к приезду гостей встречающих расставить так, чтобы получилось нечто похожее на воинский строй. И пусть генерал и офицеры пройдут перед строем бывших воинов, потом остановятся на середине, поздороваются, а в ответ грянет дружное, на одном дыхании: «Здравия желаем!..» Приезжие должны знать: ни изменившийся характер работы, ни гражданская роба не выветрили у них уважения к воинским порядкам и своим воспитателям.

Генрих Четвертый мысленно уже проходил мимо стройных шеренг пограничников, саперов, танкистов и вдруг в самом тылу, на отлете, заметил одиноко стоящую Мару Сахаркевич, кинулся к ней, схватил за руку, повел к воображаемому строю. Мара упиралась.

— Хорошо, объяснимся на тыловых подступах. — Генрих отпустил руку девушки. — Ты знаешь, что тебя не вывели из состава комитета комсомола треста? Удивилась? Члены комитета потребовали твоего возвращения. Да, да, да! Потрудись завтра в семнадцать ноль-ноль явиться на заседание. Изберем тебя заместителем секретаря.

— Ты с ума сошел, Генрих!

— Пока еще нет, дохожу, к очередным выборам как раз созрею. А секретарем комитета комсомола будешь ты, Мара Сахаркевич. Пошли вперед!..

Почти одновременно сошли с поезда демобилизованные солдаты, сержанты и приземлились в аэропорту генерал, офицеры. Как и предполагал Генрих Юркин, никто и слушать не хотел о передышке, все просили сначала показать то детище Сибири, которое они считали своим, кровным и ради которого оказались здесь.

Легковые автомашины и автобусы остановились на холме Юности. Все, конечно, представляли размах стройки, да и название — «Всесоюзная, комсомольско-молодежная, государственного значения» — говорило само за себя, но открывшаяся с высоты панорама строительства поразила воображение приезжих, все застыли от изумления. Вот они, могучие корпуса, уходящие чуть ли не до самого горизонта. Трудно представить, что все увиденное — дело рук их предшественников, и неужели они, вчерашние пограничники, уже завтра или послезавтра встанут в ряды рабочей гвардии, будут участниками завершения этого грандиозного сооружения?..

Генерал нарушил молчание, обратился к управляющему трестом и секретарю парткома.

— До нас дошли сведения, что рассматривается проект монумента славы бывшим воинам, воздвигающим алюминиевый комплекс. Вот бы здесь, на этой возвышенности, и установить обелиск…

Никто не заметил, когда с отрогов Саянских гор сползла черная грозовая туча, ударил гром, и всем почудилось, будто произвели салют из тысячи орудий в честь открытия монумента героям ратной и трудовой доблести.

Content

После отбоя

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ЧАСТЬ 3

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ